Владимир Высоцкий

Четыре четверти пути

Он работал с нами в космосе

Жизнь на орбите, несмотря на необычность условий, все-таки в своей основе остается для экипажа земной. Именно земной, с ее привычным временным ритмом, каждодневной работой, общением с друзьями, родными, близкими. Но чем длительнее полет, тем острее ощущается отсутствие того, что отбирает невесомость, — земных звуков, запахов, родной природы.

Вот, может быть, поэтому на борту корабля, как своеобразная компенсация утраченных с невесомостью земных связей, часто звучит музыка, особенно песни любимых авторов.

На станции, конечно, записей много. Но слушаем мы чаще всего те, что сродни нашим вкусам, привычкам и характерам. Притом некоторые песни, мелодии, желанные для слуха каждодневно, настолько врезаются в память, что, прослушивая их на земле, мысленно возвращаешься в космический дом — станцию «Салют-6».

Для нас с Владимиром Коваленком, с которым мы выполняли программу 140-суточного полета, в числе таких желанных записей были многие из песен Владимира Высоцкого. Они не только служили источником хорошего настроения в минуты отдыха, но часто заключали в себе своеобразный настрой на работу, то есть реальную помощь. Задорные ритмы «Утренней гимнастики» помогали нам бороться с невесомостью на бегущей дорожке, велоэргометре. Песня «Лучше гор могут быть только горы» стала девизом в нашей работе по съемке ледников и горных массивов планеты. Неудержимая страстность песни «Мы вращаем Землю» настраивала на движение вперед, к нашему дню победы — полному выполнению намеченной программы полета.

Когда в наполненные праздничным настроением дни Московской олимпиады пришла горькая весть о безвременной кончине этого талантливого человека, в памяти всплыла мелодия наиболее полюбившейся нам песни «Он вчера не вернулся из боя». В словах этой песни с удивительной достоверностью передана грусть и какая-то душевная опустошенность, возникшая с утратой близкого человека, который был рядом, был привычен, неотделим и которого уже нет.

Александр ИВАНЧЕНКОВ,

дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР

От издательства

Книга избранной поэзии Владимира Семеновича Высоцкого и воспоминаний о нем предваряется словами летчика-космонавта СССР, дважды Героя Советского Союза Александра Сергеевича Иванченкова. Космонавт вспоминает, как поддерживали его в жизни и работе песни Высоцкого. Но, думается, в этом могли бы признаться еще многие и многие люди разных профессий, разного возраста, темперамента, различного жизненного опыта, для которых творчество поэта стало неотъемлемой частью духовной жизни. В чем секрет такой небывалой популярности?

Владимир Высоцкий был нашим современником. Его творческая позиция формировалась в 60— 70-е годы, время трудное и противоречивое. Были в нем успехи и радости, которыми мы вправе гордиться, были болезни, которым теперь поставлен точный диагноз и от которых мы всем миром стремимся поскорее излечиться.

Как бы ни были несхожи герои песен-монологов Владимира Высоцкого, их всегда объединяло нечто общечеловеческое, близкое любому, выражением чего была позиция самого автора — позиция человека, гражданина, патриота, творца. Позиция не надуманная, не показная, а уходящая корнями в реальную жизнь реальных людей. Каждый в его песнях узнавал себя, но себя другого, преображенного, вдруг нашедшего точные слова и выражения, чтобы выплеснуть то, что раньше лишь расплывчато и смутно ощущалось, но, не умея выразиться, мертвым грузом лежало на душе. Меткие, единственно верные слова, безошибочно передающие суть, били прямо в цель, душа просыпалась и обретала зоркость, позволявшую ей различать недоступные прежде черты, цвета, оттенки. Но, в буквальном смысле вживаясь в образы людей, от лица которых он исполнял свои песни-монологи, он всегда был самим собой, поэтому даже в тех песнях, от которых публика давилась смехом, проскальзывали нотки грусти, а после песен, полных тоски, оставалось светлое чувство. Высоцкий мог петь о самых обыденных, даже «низменных» с точки зрения «высокой поэзии» вещах, но и тогда мощь его таланта возвышала любую тему. Он вбирал, впитывал в себя тот самый мир, в котором мы живем и который уже примелькался нам с вами, и возвращал его обогащенным своей личностью.

Со временем появятся, конечно, серьезные исследования критиков и литературоведов, они со знанием дела разберут все стороны творчества Владимира Высоцкого. А пока что обратим внимание читателей лишь на одно немаловажное обстоятельство. Многие из его лучших, как теперь говорят, «программных» стихотворений написаны в середине 70-х годов, но и сегодня, десятилетие спустя, они звучат современно, будто созданы в наши дни.

Братские могилы

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают —

К ним кто-то приносит букеты цветов,

И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче— гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне — видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов —

Сюда ходят люди покрепче,

На братских могилах не ставят крестов…

Но разве от этого легче?!

Он был чистого слога слуга…

Юрий ВИЗБОР

Он не вернулся из боя[1]

Владимир Высоцкий был одинок. Более одинок, чем многие себе представляли. У него был один друг — от студенческой скамьи до последнего дня. О существовании этой верной дружбы не имели и понятия многочисленные «друзья», число которых сейчас, после смерти поэта, невероятно возросло.

Откуда взялся этот хриплый рык? Эта луженая глотка, которая была способна петь согласные? Откуда пришло ощущение трагизма в любой, даже пустяковой песне? Это пришло от силы. От московских дворов, где сначала почиталась сила, потом — все остальное. От детства, в котором были ордера на сандалии, хилые школьные винегреты, бублики «на шарап», драки за штабелями дров. Волна инфантилизма, захлестнувшая в свое время все песенное творчество, никак не коснулась его. Он был рожден от силы, страсти его были недвусмысленны, крик нескончаем. Он был отвратителен эстетам, выдававшим за правду милые картинки сочиненной ими жизни. Помните: «…А парень с милой девушкой на лавочке прощается»? Высоцкий — «Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою». Вспомните: «Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить…» Высоцкий — «…А мне плевать, мне очень хочется!» Он их шокировал и формой, и содержанием. А больше всего он был ненавистен эстетам за то, что пытался говорить правду, ту самую правду, мимо которой они проезжали в такси или торопливым шагом огибали ее на тротуарах. Это была не всеобщая картина жизни, но этот кусок был правдив. Это была правда его, Владимира Высоцкого, и он искрикивал ее в своих песнях, потому что правда эта была невесела.

Владимир Высоцкий страшно спешил. Будто предчувствуя свою короткую жизнь, он непрерывно сочинял, успев написать что-то около шестисот песен Его редко занимала конструкция, на его ногах скорохода не висели пудовые ядра формы, часто он только намечал тему и стремглав летел к следующей Много россказней ходит о его запоях Однако мало кто знает, что он был рабом поэтических «запоев» — по три-четыре дня, запершись в своей комнате, он писал как одержимый, почти не делая перерывов в сочинительстве. Он был во всем сторонником силы — и не только душевнопоэтической, но и обыкновенной, физической, которая не раз его выручала и в тонком деле поэзии. В век, когда песни пишутся «индустриальным» способом: текст — поэт, музыку — композитор, аранжировку — аранжировщик, пение — певец, Владимир Высоцкий создал совершенно неповторимый стиль личности, имя которому — он сам и где равно и неразрывно присутствовали голос, гитара и стихи. Каждый из компонентов имел свои недостатки, но, слившись вместе, как три кварка в атомном ядре, они делали этот стиль совершенно неразрываемым, уникальным, и многочисленные эпигоны Высоцкого постоянно терпели крах на этом пути. Их голоса выглядели просто голосами блатняг, их правда была всего лишь пасквилем.

Однажды случилось странное: искусство, предназначенное для отечественного уха, неожиданно приобрело валютное поблескивание. Однако здесь, как мне кажется, успех меньше сопутствовал артисту. Профессиональные французские ансамблики никак не смогли конкурировать с безграмотной гитарой мастера, которая то паузой, то одинокой семикопеечной струной, а чаще всего неистовым «боем» сообщала нечто такое, чего никак не могли выговорить лакированные зарубежные барабаны.

Владимир Высоцкий испытывал в своем творчестве немало колебаний, но колебаний своих собственных, рожденных внутри себя. Залетные ветры никак не гнули этот крепкий побег отечественного искусства. Ничьим влияниям со стороны, кроме влияния времени, он не подвергался и не уподоблялся иным бардам, распродававшим чужое горе и ходившим в ворованном терновом венце. У Высоцкого было много своих тем, море тем, он мучался скорее от «трудностей изобилия», а не от модного, как бессонница, бестемья.

Ему адски мешала невиданная популярность, которой он когда-то, на заре концертирования, страстно и ревниво добивался и от которой всю остальную жизнь страдал. Случилось удивительное: многие актеры, поэты, певцы, чуть ли не ежедневно совавшие свои лица в коробку телевизионного приемника — признанного распространителя моды, ни по каким статьям и близко не могли пододвинуться в популярности к артисту, не имевшему никаких званий, к певцу, издавшему скромную гибкую пластинку, к поэту, ни разу (насколько я знаю) не печатавшему свои стихи в журналах, к киноактеру, снявшемуся не в лучших лентах. Популярность его песен (да простят мне это мои выдающиеся коллеги) не знала равенства. Легенды, рассказывавшиеся о нем, были полны чудовищного вранья в духе «романов» пересыльных тюрем. В последние годы Высоцкий просто скрывался, репертуарный сборник Театра на Таганке, в котором печатаются телефоны всей труппы, не печатал его домашнего телефона. Он как-то жаловался мне, что во время концертов в Одессе он не мог жить в гостинице, а тайно прятался у знакомых артистов в задних комнатах временного цирка шапито. О нем любили говорить так, как любят говорить в нашем мире о предметах чрезвычайно далеких, выдавая их за легкодостижимые. Тысячи полузнакомых и незнакомых называли его Володей. В этом смысле он пал жертвой собственного успеха.

Владимир Высоцкий всю жизнь боролся с чиновниками, которым его творчество никак не представлялось творчеством и которые видели в нем все, что хотели видеть, — блатнягу, пьяницу, истерика, искателя дешевой популярности, кумира пивных и подворотен. Пошляки и бездарности издавали сборники и демонстрировали в многотысячных тиражах свою душевную пустоту, и каждый раз их лишь легко журили литературоведческие страницы, и дело шло дальше. В то же время все, что делал и писал Высоцкий, рассматривалось под сильнейшей лупой. Его неудачи в искусстве были почти заранее запрограммированы регулярной нечистой подтасовкой, но не относительно тонкостей той или иной роли, а по вопросу вообще участия Высоцкого в той или иной картине. В итоге на старт он выходил совершенно обессиленный.

В песнях у него не было ограничений — слава богу, магнитная пленка есть в свободной продаже. Он кричал свою спешную поэзию, и этот магнитофонный крик висел над всей страной — «от Москвы до самых до окраин». За его силу, за его правду ему прощалось все. Его песни были народными, и сам он был народным артистом, и для доказательства этого ему не нужно было предъявлять удостоверения.

Он предчувствовал свою смерть и много писал о ней. Она всегда представлялась ему насильственной. Случилось по-другому: его длинное сорокадвухлетнее самоубийство стало оборотной стороной медали — его яростного желания жить.

Р.S. Что же до того, что Владимир Высоцкий всячески отмежевывался от движения самодеятельной песни, то, как мне кажется, и говорить-то об этом не стоит. Он сам за себя расплачивался и сам свое получал. Просто это было его личное дело.

Аркадий ВЫСОЦКИЙ

СЕКРЕТ УСПЕХА

Высоцкий написал много прекрасных песен о спорте и спортсменах. Может создаться впечатление, что он всерьез занимался спортом, но это не так. По крайней мере в молодости спортсменом он не был, а в последующие годы, кроме ежедневной утренней гимнастики, спортом занимался в той мере, в какой это было необходимо для его основной работы: работы актера театра и кино.

Хилым он не был, но драться, например, не только не умел, но и не любил. Не то чтобы он прятался или убегал, когда вспыхивали какие-то драки, — старался не ввязаться. Но трусом он никогда не был: когда ситуация складывалась так, что опасность грозила не только ему одному, он защищался насмерть.

Реакция у него была превосходная. Вероятно, если бы он стал всерьез заниматься любым видом спорта, дела бы у него шли неплохо, но на серьезные занятия у него просто не было времени.

Он любил спорт, среди его друзей были превосходные спортсмены: Игорь Кохановский, по прозвищу Васечек (впрочем, в той компании все называли друг друга Васечками), был классным хоккеистом, Леон Кочарян занимался боксом и борьбой, Артур Макаров был отличным боксером. Был Высоцкий знаком и с настоящими известными хоккеистами и боксерами, они любили его, приглашали на выступления и в память об этих встречах дарили ему сувениры. Эти сувениры живы. Это клюшки, на которых расписалась вся наша хоккейная сборная. Берешь и читаешь: Рагулин, Старшинов, Харламов… Есть и футбольный мяч, тоже весь исписанный автографами.

Нашим спортсменам нравились его песни, и уж конечно, не только те песни, которые непосредственно посвящены спорту. Эти песни помогали им в трудных спортивных встречах и, наверное, помогали не раз перенести горечь поражения, не позволяли отчаяться, придавали сил и воли к победе.

Иногда жизнь требовала от Высоцкого по-настоящему заняться тем или иным видом спорта. Он очень серьезно относился к своей актерской работе и, если ему надо было играть спортсмена, старался по возможности освоить новое дело, чтобы не привлекать дублера. Так было при съемках фильма «Штрафной удар», где ему требовалось овладеть мастерством фигуриста, гимнаста и наездника.

Они с мамой жили тогда на Беговой, рядом с ипподромом и Дворцом спорта «Крылья Советов». В зале дворца он учился работать с гимнастическими снарядами. Получалось у него неплохо.

В том месте, где сейчас стоит Высшая партийная школа, раньше был манеж эстрадно-циркового училища. Здесь и на самом ипподроме Высоцкий учился верховой езде и джигитовке. Интересно, что на ипподроме его помнят до сих пор: он был очень общительным человеком, перезнакомился со всеми тренерами и жокеями. Несколько позже, когда мне было уже семь лет, он повел нас с братом на конюшню, нашел там старых знакомых и совершенно потряс наше воображение, лихо вскочив на лошадь и проскакав на ней как заправский джигит.

К своим тренировкам он относился с увлечением, любил рассказывать о них, делиться спортивными достижениями. Вот как он сам вспоминал в начале 70-х годов о работе над фильмом.

«Картину «Штрафной удар» я запомнил вот из-за чего.

Это была комедия студии Горького — довольно смешной фильм. Мы — Пушкарев, Трещалов, Яновский, я — играли спортсменов, которые из города за деньги едут выступать под чужими фамилиями на сельскую спартакиаду. Я играл роль гимнаста, его специальность — конь и перекладина. А наш руководитель, которого играл Пуговкин, так здорово разбирался в спорте, что перепутал все и говорит фотокорреспонденту: «А он, понимаете, так насобачился, что через перекладину на коне сигает». И в газете это напечатали.

И вот я вынужден был — по фильму — первый раз в жизни сесть на лошадь. Это был очень смешной эпизод — ноги болтаются, лошадь побежала в другую сторону, обегает препятствие… Но для того, чтобы сделать вид, что ты не умеешь ездить, нужно было очень долго тренироваться. Я тренировался полгода на лошадях и с удовольствием вспоминаю то время, потому что конный спорт стал моим любимым видом спорта: я очень люблю лошадей.

Ну а тогда я научился стоя скакать на лошадях, всякие делать номера, — и делал впервые сам довольно сложные трюки, а именно: когда лошадь шла на препятствие, я делал сальто назад и должен был попадать в седло другой лошади.

Но это, конечно, невозможно было сделать — это только в страшном сне может быть и в кинематографе, поэтому уж как-то там это монтировали. А вот выпрыгивание из седла — это я выполнял сам: я незаметно убирал ноги из стремян и, отталкиваясь от седла, делал сальто назад. Там уже, внизу, ловили.

Трюк очень опасный, потому что лошадь может ударить ногами. С тех пор мне не приходилось так особенно рисковать, за исключением фильма «Служили два товарища», где я должен был в марте падать с четырехметрового борта корабля в полной одежде в воду».

Высоцкий весело вспоминает работу над картиной, однако в жизни все было более драматично. Выполняя это самое сальто, он сильно повредил ногу и заработал на долгий срок перемежающуюся хромоту. Кстати, по этой причине он так и не прошел срочную службу на флоте, куда должен был отправиться по окончании съемок.

Когда съемочная группа уехала на Медео, где проходили съемки картины, он учился кататься на коньках, но здесь у него получалось хуже, и освоить это мастерство ему по-настоящему не удалось.

Со всеми новыми знакомыми он очень быстро находил общий язык, его искренняя доброжелательность и интерес к людям и их делу, его веселый характер и отсутствие хоть какого-нибудь апломба всех очень привлекали. Когда он занимался джигитовкой в манеже, он покорил цирковых артистов своим остроумием. Наверное, они до сих пор помнят его устные монологи про «Падеров и ловиторов» и про «Умнейфую фобаку Рекф».

Эта общительность и интерес ко всему на свете как раз объясняют такое разнообразие в его песенном творчестве, ведь интерес этот не был поверхностным: Высоцкий разговаривал с людьми совсем не из вежливости, не снисходя до их проблем, а целиком погружаясь в эту жизнь и в эти проблемы. Он по-настоящему переживал все это, представлял себя в роли рассказчиков, чувствовал себя бегуном на дистанции, боксером на ринге, так же как в работе над военным циклом он, заставший войну маленьким ребенком, словно на самом деле бросался на таран вражеского самолета, полз под пулями от траншеи к траншее, получал письмо от предавшей его любимой девушки и инвалидом возвращался к родному порогу. Эта глубина сопереживания и есть главная причина такого успеха его песен и ролей. Это и был его талант.

Многие его песни, в частности и песни, посвященные спортсменам и спорту, были написаны только под впечатлением рассказов других: сам он этими видами спорта вообще не занимался и зачастую даже не видел, как это делают другие.

У моей мамы есть брат, физик по профессии. Высоцкий, как и всем на свете, интересовался наукой, с увлечением читал фантастику. Да в то время вообще слово «физик» означало для людей гораздо больше, чем теперь. Казалось, что физика вот-вот откроет какие-то последние тайны, еще не раскрытые человечеством, — и тогда сразу космонавты полетят к планетам и звездам, вся Вселенная со своими сокровищами и иными цивилизациями раскроет перед человечеством таинственные дебри. Казалось — вот-вот. Слова «физик», «молодой ученый» были для Высоцкого синонимами слов «волшебник», «маг». Так вот, дядя-физик был еще и спортсменом. Он увлекался подводным плаванием, спортом в то время еще совсем молодым. Дома бывали его друзья спортсмены-подводники, они рассказывали о своих приключениях и работе. Впечатления от этих рассказов послужили для Высоцкого толчком к написанию песни «Нас тянет на дно, как балласты…» Таких историй было немало. Чем ярче и богаче были рассказы, тем глубже он проникал в тайны чужой профессии и увлечений и тем интереснее были его песни на эту тему.

Видимо, одним из самых сильных впечатлений в его жизни было впечатление от гор. И это опять были съемки. Так происходило всегда: Высоцкий не искал специально впечатлений, не гонялся за ними по стране — он ухитрялся замечать все и везде. Все новое, с чем он сталкивался, глубоко трогало его, он находил в каждом деле, в каждом человеке что-то интересное, ни на что не похожее и очень важное. Вот и на этот раз знакомство с горами, с альпинистами тронуло его настолько, что он сумел написать такие песни, как «Песня о друге» или «Вершина», хотя сам не бывал на серьезных восхождениях, не рисковал жизнью, не терял в горах лучших друзей. Он просто смог примерить на себя то, что слышал от других, и то, что не слышал, но мог себе представить. Песни из кинофильма «Вертикаль» знают почти все — эти песни выходили на пластинках, звучали с экрана, наполняя, на мой взгляд, не очень хорошую картину глубочайшим смыслом и болью.

Вот что еще интересно: поражает не только то, что он сумел рассказать в своих песнях о том, что сам в реальной жизни не испытал, а только представил себе, но еще важнее, что, слушая эти песни, мы сами до глубины души переживаем то же. Мы поднимаемся к вершине, вырубая ступени во льду, наши товарищи гибнут, срываясь со скал, нас вытаскивает из трещины веселая скалолазка. Высоцкий открывает нам огромный мир, посвящает нас в тайны разных профессий, помогает почувствовать то, что мы не испытывали и, может быть, никогда не испытаем. Его песни зовут к подвигам, делают людей мужественными, делают людей лучше. Вот это здорово!

То, чему он сопереживал, он смог передать. Он войну сделал понятной для циников, так что у тех слезы выступали на глазах. Он летчикам объяснил про спортсменов, а спортсменам — про моряков. Он интеллигентам рассказал о жуликах, а жуликам — про интеллигентов. Он принес такое взаимопонимание в нашу жизнь, которого не добиться никакому документальному кинематографу, никакими популярными лекциями не добиться. Он был общенародный поэт, и в этом его самая главная победа.

Здесь, конечно, есть секрет, и это секрет, который никогда не будет раскрыт, как бы хорошо искусствоведы ни изучили и ни разложили бы по буквам его творчество. Есть люди, которые от первой до последней минуты присутствовали при тех событиях, которые легли в основу той или иной его песни, слышали и видели то же, что и он. Это, конечно, тоже интересно, и об этом много еще будет написано исследований и комментариев. Но так же как бойкие исследователи интимной жизни А. С. Пушкина, как бы подробно они ни изучали биографии женщин, которыми увлекался поэт, никогда не раскроют тайны гениальности строчек «Я помню чудное мгновенье», так и биографам Высоцкого никогда не удастся объяснить, как удалось поэту покорять сердца стольких людей такими простыми и короткими песнями. Талант — это всегда тайна.

Высоцкий, не будучи спортсменом, тем не менее всегда находился в отличной физической форме. Это, конечно, было необходимо при той напряженности, с которой он работал всю свою жизнь. Человек хилый, немощный не вынес бы и дня такой жизни.

В работе над спектаклем «Жизнь Галилея» в Театре на Таганке он столкнулся с необходимостью заняться атлетической гимнастикой, и за короткий срок была накачана отличная рельефная мускулатура. Всю жизнь он поддерживал хорошую атлетическую форму, — это было важно не только при работе в театре — хотя мускулистый, хорошо сложенный актер отлично выглядел на сцене. Вообще он ценил людей сильных и мужественных, кем бы эти люди ни работали и в каких бы условиях ни жили, и сам старался быть таким. Он считал, что занятия физкультурой и спортом необходимы человеку для того, чтобы не опуститься, не стать ничтожеством, как бы трудно ни складывалась жизнь. Он очень ценил в людях организованность и самодисциплину.

Поразительно, как много он успевал. Жизнь его была очень насыщена: репетиции, съемки, трудные роли в спектаклях — роли, в которых он никогда себя не щадил, изматывался до предела. Выступления по всему Союзу — часто по два, а то и по четыре концерта в день, гастроли, поездки, встречи… И при этом он успевал писать песни, над которыми тоже работал до изнеможения. Часто — по ночам, даже — зачастую.

У него было очень много знакомых — близких и не близких, но он всем успевал уделить внимание, хотя иногда эти люди его внимания не заслуживали. Впрочем, он так не считал: если мог помочь кому-то, то всегда помогал, жертвовал своим временем. Сейчас многие любят хвастаться личным знакомством с ним и зачастую говорят правду: Высоцкий был знаком с очень многими, и всегда даже у случайного знакомого создавалось впечатление, что он стал близким другом Высоцкого, настолько открытыми и душевными были эти встречи. Знакомств Высоцкий не избегал, всем старался подарить хотя бы секунду своего времени и, кстати, сам получал от этих встреч многое. Всех старался узнать и понять.

Сейчас, когда он умер, с нами живут его песни, фильмы — немногие, к сожалению, в которых он успел плодотворно поработать. Живы люди, близко знавшие его, которые хранят в своей памяти образ этого человека. Он и после смерти продолжает дарить людям силу и надежду, мужество и волю к победе, поддерживает нас в трудную минуту, протягивает руку в беде, и в радости он тоже с нами, смеется и шутит, поздравляет нас с нашими победами и говорит: «Так держать!»

Игорь КОХАНОВСКИЙ

«Я раззудил плечо…»

Если когда-нибудь я все-таки напишу книгу воспоминаний о Владимире Высоцком, то, вероятно, одна из глав будет посвящена его взаимоотношениям со спортом, которые были и необычными, и довольно любопытными.

К тому времени, когда в восьмом классе мы с ним сели за одну парту, а вскоре и очень подружились, я уже увлекался двумя вещами — хоккеем и баней. И если мы друг в друге весьма скоро почувствовали родственные души почти во всем, то эти мои увлечения долгое время были для Володи абсолютно непонятны. Несколько раз, правда, мне удалось его вытащить на каток «Динамо» (что на Петровке), в начале пятидесятых очень популярный и даже модный у молодежи центра Москвы. Но катался Володя плохо, выглядел на коньках довольно смешным, хотя и сам, по-моему, от этого веселился больше всех. Вообще, в школе он был очень неспортивным: ни в футбол, ни в волейбол, ни в баскетбол не играл, подтягивался на турнике еле-еле два-три раза, если бегал, то быстро уставал. (По-моему, у него что-то было с сердцем или оно было просто слабым, нетренированным). В школьном спортзале на уроках физкультуры над ним часто подсмеивались: «Ну, Высота, — так иногда его называли, — дает!» Он добродушно улыбался, видимо понимая, что со стороны его упражнения на перекладине смотрятся действительно смешно.

Я жил в том доме на Неглинной улице, где некогда находились администрация и номера Сандуновских бань. Так что русскую парную я открыл для себя довольно рано, ну а к тому времени, о котором идет речь, уже вполне хорошо разбирался в «легком», «сухом» и в «тяжелом», «сыром» паре, да и все прочие премудрости парилки освоил в совершенстве.

Как-то говорю Володе:

— Пойдем попаримся?

— Да ты что! Там же жарко!

— Ну и что? — говорю. — После этого сразу в холодный душ. Знаешь, как здорово!

— Нет, нет, нет. Ни за что. Да я умру там.

— Не умрешь, а, наоборот, словно родишься заново.

— Нет, нет, нет. Ты уж это без меня…

Еще несколько моих попыток уговорить его пойти в парную окончились так же безуспешно.

И все-таки Володя полюбил баню. Произошло это случайно и при весьма забавных обстоятельствах. Было это, когда он уже работал в Театре им. А. С. Пушкина, году в 61-м или 62-м. Накануне у меня дома собралась вся наша компания. Нельзя сказать, что веселились мы до утра, но разошлись далеко за — полночь. Володя остался ночевать у меня. Проснулись поздно. Как мы говорили в таких случаях, «денежки тю-тю, головка бо-бо». Самочувствие было, прямо скажем, отвратительное. Мы молчали каждый о своем, хотя на «своем» надо было тоже все-таки сосредоточиться, что в нашем тогдашнем состоянии представлялось просто невозможным.

Вдруг ко мне заходит один институтский приятель и предлагает пойти попариться — мол, будний день, народу мало, сделаем отличный пар…

— Нет, — говорю, — плохо нам с Володей… Сил нет…

— Так тем более надо пойти, — говорит приятель, — это лучший способ «поправиться». Только нужно пересилить себя и пойти. А парилка сама все сделает в лучшем виде…

И тут я вспомнил, как однажды в Центральных банях (в Сандунах был выходной) оказался случайным свидетелем того, как «приводили в порядок» двух очень известных футболистов московского «Динамо», «нарушивших режим» накануне ответственного матча. Над каждым из «нарушителей» колдовали по двое молодцов в четыре веника. Сколько они сделали заходов в парную, я не знаю, но запомнилось, что часа через три, уже одевшись, они выглядели так, словно «ничего подобного» с ними не случилось.

С трудом, но уговорить Володю мне удалось. Народу в бане оказалось действительно мало, а в парной мы были фактически одни. Быстро сделали нужный пар, а Володю попросили просто посидеть и попривыкнуть. Когда он почувствовал, что пар не «жжет», положили на лавку и в четыре веника, постепенно «наращивая темп», стали парить. Он только охал, но держался стойко. Мы на первый раз не очень усердствовали и вскоре отпустили его в душ. Холодная вода в первый миг словно обожгла, но тут же дала возможность почувствовать удовольствие контраста.

Я спросил Володю:

— Ну, как?

— Ничего, ничего…

Второй заход был уже более основательным. Поддали парку с эликсиром эвкалипта. Володе сказали, чтоб дал знать, если будет невмоготу. Но он только постанывал и говорил: «Давай-давай!».

Когда он вышел из ледяного душа на этот раз, я понял, что он прочувствовал «вкус» парилки.

— Да, Васечек, я не думал, что такое может быть… Господи, как хорошо…

…Летом 68-го он позвонит мне с Казанского вокзала, только что вернувшись из Сибири, где снимался в фильме «Хозяин тайги». По загадочному тону я пойму, что ему не терпится сообщить о чем-то, но «разменивать» это по телефону тоже неохота, так как сразу пропадает вся интрига. Поэтому только сказал, что сейчас приедет и все расскажет.

Через полчаса он уже был у меня и подстраивал мою гитару. И вдруг я услышал: «Протопи ты мне баньку по-белому — я от белого света отвык. Угорю я, и мне, угорелому, пар горячий развяжет язык».

Он закончил песню и замолчал. Молчал и я. Потом у меня вырвалось:

— Считай, что все, написанное до этого, — детская игра…

— Пожалуй, ты прав, — был ответ.

Потом рассказал, какую действительно классную баньку ему «соорудили» местные мужички и как они к нему прониклись, потому как не предполагали, что столичный актер понимает в этом деле толк и всегда вовремя кричит: «Поддай еще»…

— Но воще, — так он говорил «вообще», — Васёчек, хоть пар у них там и вкусней, что ли, пахучее, но в Сандунах зато злее, забористей.

Кто бы мог подумать, что, приобщившись со мной к парилке, Володя набредет на столь горькую и глубокую тему, просто попарившись однажды в рубленой сибирской баньке (уверен, что многие делали то же самое, но ничего подобного не написали). Загадка, которая, как и вообще тайна любого творчества или таинственная отметина божьей искрой, видимо, никогда не будет объяснена.

Тогда невозможно было предположить, да и в голову такое прийти не могло, что наша последняя с ним в жизни встреча (последняя задушевная, откровенная, несуетная, потому что будут еще и позже, но другие, не такие запоминающиеся) произойдет… в сауне. Это будет 1 мая 1977 года в Красной Пахре, в доме отдыха «Известий», куда и он, и я совершенно случайно, каждый порознь, приедем на праздники, дико обрадуемся, что встретились, пойдем в сауну и просидим там, наверное, часов пять в компании очень симпатичных людей, но словно забудем о них и будем друг с другом говорить, говорить, говорить, а сидящие рядом с нами, видимо, поймут, что мы истосковались по «нашему трепу» (лучшего собеседника у меня никогда не было и не будет — в Магадане, куда он внезапно прилетел, мы с ним проговорили, кажется, все трое суток, что он там был), не будут нам мешать и даже наоборот — своим «отсутствием присутствия» создадут вполне удобную атмосферу для «задушевки».

Поступив в школу-студию МХАТ, Володя начнет «делать себя» и, если можно так сказать, в физическом плане. Он начнет «качаться», и очень скоро руки, плечи, да и вся фигура его приобретут тот спортивный абрис, которым он запомнится всем видевшим его, особенно на пляже. Кстати, единственный вид спорта, в котором он себя чувствовал как рыба в воде, — простите за каламбур — это плавание. Плавал он хорошо и даже «демонстрировал» баттерфляй, правда, на не очень длинные дистанции.

Помню, летом 57-го мы впервые вдвоем поехали на Черное море. Притом поехали как раз в то время (большие оригиналы!), когда в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи. Нас друзья уговаривали не ехать именно в эти числа, мол, когда еще подобное можно будет увидеть. Но мы на это отвечали, что, мол, в таком скопище людей, которое ожидается, все равно ничего толком не увидишь, что будут сплошная суета и столпотворение, а на юге зато в это время будет менее многолюдно и более спокойно.

Последнее, действительно, оправдалось. Мы сняли в Хосте маленький отдельный домик недалеко от моря и провели незабываемый месяц. (Впервые на море, вдвоем, еще не женатые…)

В первый же день по приезде, как только нашли себе жилье, тут же побежали на пляж. Но, увы, в этот день, как назло, был шторм 3–4 балла и купаться было запрещено. На пляже никого не было, так как волны заливали его почти полностью и даже иногда шумно разбивались о стену набережной, где фланировали отдыхающие или с ее парапета смотрели на разбушевавшуюся стихию. Правда, несколько смельчаков все же качались на волнах метрах в тридцати от берега. И мы решили к ним присоединиться…

Как известно, входить в море даже при таких волнах не очень сложно, как и «забираться» на них в море. Но вот выходить на берег…

Короче, «покачавшись», нанырявшись и прилично устав (вот уж действительно дорвались), решили, что на первый раз хватит. И тут началось… Мы еще не знали, что выбираться надо с малой волной, которая обычно идет вслед за двумя-тремя самыми большими волнами. Пару раз нас переворачивало и протаскивало по камням… Хорошо, что рядом были ребята, которые, поняв, что мы «новички», подсказали, как надо вылезать на берег, и следующая наша попытка оказалась удачной. Больше в такие волны мы уже не полезли.

На следующий день море стихло, и Володя показал мне, что он все-таки научился делать заднее сальто (прыгал он с волнореза) и «входить в воду» почти по всем правилам. Дело в том, что примерно за год до этого — после того, как мы поступили в МИСИ и, проучившись неделю, оказались в колхозе на уборке картошки, в деревне, стоявшей на берегу реки, — он пытался «крутить заднее», но всякий раз смешно и больно шлепался в воду спиной. Однажды даже не на шутку обиделся на меня, когда, вынырнув после очередного болезненного — в прямом смысле этого слова — прыжка, услышал мой дикий смех. А не смеяться было, действительно, невозможно — так неуклюже и по-клоунски он бултыхнулся с берега в реку. Но после каждого такого неудачного прыжка он снова повторял попытку за попыткой, хотя, честно говоря, прыжки лучше не становились. И вот теперь — пожалуйста…

— Васечек, где же это ты научился? — спросил я удивленно.

— А вот не скажу. Давай лучше и тебя научу.

— Нет, нет, нет. Я не по этой части…

Кстати, там же, «на картошке», в деревне, мы как-то увидели стреноженных и без седел коней, пасущихся на лугу. Никого из деревенского «начальства» поблизости не было. Володя расстреножил одну из лошадей, на которой была уздечка, мы помогли ему взобраться на лошадь, и он поехал. К счастью, кобыла оказалась довольно смирной и послушной и как бы нехотя, но все же побежала медленной рысцой. Володе этого показалось, видимо, мало, он ударил ее голыми пятками по бокам, дернул уздечку, лошадь резко рванулась, и… он кубарем слетел на землю. Кобыла, отбежав немного, остановилась. Я и еще кто-то из наших однокурсников поспешили к Володе. Он лежал, и я было подумал, что он сломал себе ногу или руку. Но, слава богу, все обошлось, хотя горбом он приложился очень прилично. Еле разогнувшись, сказал:

— Надо обязательно еще раз попробовать. Она уже меня начинала слушаться…

— Васечек, не надо. Ты же еле разогнулся…

— Ничего страшного. Вон, видишь, она не уходит, ждет меня.

Лошадь и вправду стояла метрах в десяти и, казалось, понимающе смотрела на нас, словно говоря своим видом, что, мол, он сам виноват, а она тут ни при чем. Мы опять помогли Володе взобраться, он сел и не резко дернул уздечку. Лошадь пошла шагом, потом медленно побежала, затем прибавила. Но Володя на этот раз, видимо, решил не испытывать судьбу и не «шпорил» ее пятками.

Доехал до леса, повернул, доскакал до нас и, спрыгнув на землю, сказал, что без седла все-таки очень неудобно ездить.

— А ты раньше разве ездил?

— Да нет, первый раз. Но я думаю, что в седле все-таки удобней…

«Когда муж такой шальной мужик, жена, конечно, должна его в руках держать», — вспомнилась с улыбкой сказанная Мариной Влади полушутливая-полусерьезная фраза в недавнем двухчастевом телефильме о Володе. Да, в его характере, неудержимом, а часто и шальном, было что-то от той молодецкой, истинно русской удали, которая самозабвенно осознает свою добрую и жизнерадостную силу, так точно переданную словами поэта: «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!» Эта переиначенная — как всегда, остроумно — строчка Кольцова в песне (одной из первых в спортивном цикле) о метателе молота, если продолжить ее как развернутую метафору, «раззудила плечо» искрометного и ошеломляющего юмора в его песнях, касающихся спорта (да и не только спорта, естественно), который всегда привлекал Володю темой борьбы с противником, с собой, с обстоятельствами. Конечно, вся эта борьба окрашена веселой иронией или даже откровенным ерничанием. Но это только потому, что (я уже об этом писал) все песни Володи во многом похожи на своего создателя, — хотя смешное и драматичное в спорте очень часто идут действительно рядом. И если условно положить на одну чашу весов все написанное В. Высоцким в «трагических тонах» (исключив военную тематику), а на другую — все смешное и остроумное (которым буквально искрятся его многочисленные циклы), то, безусловно, перетянет последнее, приближая нас к правильному пониманию и представлению его как человека. А это — главное, чему подчинены все мои воспоминания о Володе.

Михаил ТАЛЬ

Он охотно «играл черными»

Никогда не мог предположить, что мои встречи с Владимиром Высоцким, знакомство с этим удивительным человеком будут представлять интерес для читателя, иначе еще тогда, в дни знакомства, записал бы все поподробнее. Но кто же знал…

Добрые отношения наши сохранялись долгое время, и диким было узнать в летние дни 1980 года, когда наша шахматная команда готовилась к чему-то в Новогорске, к чему, уже и не помню, новость, которая потрясла многих.

А познакомились мы с ним при следующих обстоятельствах. Было это весной 1963 года. Незадолго до этого мне в Москве сделали операцию — я должен был задержаться в столице, и мне предложили участвовать в матче на первенство мира Ботвинник — Петросян в качестве шахматного обозревателя газеты «Советский спорт» — в роли комментатора матча. Решили предоставить мне возможность отыграться, поскольку предыдущий матч Ботвинник — Таль комментировал Петросян.

Тогда имя молодого артиста Владимира Высоцкого было уже достаточно известно. Естественно, с прибавлением уймы легенд, но имя было у всех на слуху.

Как выяснилось, комментатор матча имеет больше свободного времени, чем его участник, и, когда мне предложили пойти в какую-то компанию и сказали, что там будет Володя Высоцкий, я конечно же время нашел.

В доме старых большевиков, в квартире Левы Кочаряна, это происходило. Нас представили друг другу, и через две минуты у меня сложилось ощущение, что знакомы мы с ним тысячу лет. Не было абсолютно никакой назойливости. Просто человек входил к тебе на правах очень старого друга, и было это заразительно и предельно взаимно. Предельно взаимно.

Обстановка там была исключительно раскрепощенной. Под стать Высоцкому — полухозяину был сам хозяин — Кочарян, высокий, немного сутуловатый.

Там было очень много людей, всех я не запомнил. Хотел Володя этого или не хотел, но он всегда был в центре внимания. На протяжении буквально всего матча я почти каждый свободный вечер проводил там. Калейдоскоп людей. С настойчивостью провинциала практически каждый входящий на третьей, пятой, десятой минутах просил Володю что-то спеть. И Володя категорически никому не отказывал. Некоторые песни я просто полностью запомнил с той поры.

Иногда Володя «уходил». Он присутствовал, но «уходил» абсолютно. Взгляд исподлобья, скорее всего, устремленный в себя. Смотрит — не видит. Односложные ответы. Мне сказали: человек занят. Ну а ночью или наутро появлялась новая песня.

Первое впечатление о нем? Симпатичный парень. Пардон, не Бельмондо. Пройдет по улице — не обратишь внимания. Но, повторю, через пару минут — тысячу лет знакомы.

Он не подавлял, а приближал людей к себе. Подавления не было. Такое впечатление, будто бравада его иногда носила мимикрический характер. По виду (по идее) он был жутко застенчивый человек.

Думаю, что друзей у Володи было много. Но при всей его, если хотите, общедоступности дистанцию держал. К себе туда, внутрь, он пускал очень немногих. Я не думаю, что меня он туда пускал. Его доминанта — исключительная доброжелательность. Для него любой человек был хорош, очень хорош, — до тех пор, пока тому не удавалось доказать обратное.

О чем были наши разговоры… А о чем его песни? Обо всем буквально. Он в этих случаях, как говорят шахматисты, охотно играл черными. Любой разговор на любую тему поддерживал, подхватывал, развивал. Он обладал совершенно великолепным даром — красиво заводиться. Если его что-то увлекало, — а увлекало его очень многое, — то разговор шел на колоссальном нерве. Не на крике, а именно на нерве.

Во время выступлений мне часто задают вопрос: как я попал в его песню и правда ли, что сыграл с ним «десять партий — в преферанс, в очко и на бильярде». В песню я, вероятно, попал из-за рифмы, потому что «мы сыграли с Флором…», наверное, не звучало. Во все упомянутые в ней игры мы с Высоцким не играли. Но мало кто знает, что мы с ним сыграли две партии в шахматы. Я хорошо помню, что во второй я все время норовил предложить ничью…

Песню, по-моему, я услышал вскоре после ее написания. Фишер со Спасским еще не сели тогда за шахматный столик. Реакция — колоссально!

Во время того памятного матча, в ходе которого мы с Володей познакомились, он, насколько я помню, лишь один раз сопровождал меня в Театр эстрады, где матч проходил. Было это так. Мы сидели в той же квартире, дело было вечером, я знал, что запись партии получу, и был спокоен: для комментария утром время будет. И вдруг с ужасом вспомнил: я же обещал Вадиму Святославовичу Синявскому прокомментировать вместе «отрывок» из партии по радио! Мы с Володей подхватились и помчались в театр. Его я оставил в пресс-бюро, а сам пошел в комментаторскую кабину радио. Потом мы вернулись туда, откуда приехали.

Потом наши встречи стали значительно реже. И Володя был больше занят, и я нечасто приезжал в Москву. Несколько раз звонил ему. Бывал на спектаклях. Жалею, что так и не довелось посмотреть его Гамлета. Так и не удалось нам ни разу «совпасть» в Риге.

Когда я слушал его новые песни — а записи распространялись с огромной скоростью, — в них всегда находил теплоту и совершенно невероятную доверительность, которая так проявлялась в наших отношениях весной 1963 года.

Записи его у меня есть. Слушаем мы всей семьей. Мой сын просто обожает Высоцкого.

Все уже знают, что Гарри Каспаров перед каждой из партий с Анатолием Карповым слушал «Коней». Причем было это и при счете 0:4, а шахматисты — народ суеверный. Должен сказать — а я это хорошо знаю, — что, когда Карпов готовился к двум матчам с Корчным, самой популярной видеолентой на сборах, которые проводил Анатолий, была видеолента с записями Высоцкого.

Леонид ЕЛИСЕЕВ

История одной песни

Познакомились мы на съемках картины «Мы одержимые» — так поначалу назывался фильм «Вертикаль». В мае 1966-го мне позвонил Борис Романов — он в то время, кажется, был председателем Федерации альпинизма — и попросил срочно к нему приехать. «Леня, киношники собираются на Кавказе делать фильм об альпинизме, просят помочь им по нашей части. Мы намечали Виталия Абалакова, но у него неотложные дела. Я тебя очень прошу взяться за это дело».

Короче говоря, в этот же день подписал я с Одесской киностудией трудовой договор — фамилию Абалакова подтерли, вписали мою, — и уже в начале июня я выехал в Баксанское ущелье в качестве руководителя группы альпинистов, которая принимала участив в создании фильма, и инженера по технике безопасности при киногруппе. Дел оказалось много. Риска в горах хватает, и, может быть, техника безопасности не самое точное слово для обозначения новых моих обязанностей, но думать надо было на каждом шагу. Ведь в горы приехали люди, ранее, как правило, понятия не имевшие о горах и опасностях, с ними связанных. Тем более что азарта у Станислава Говорухина, одного из режиссеров фильма, было хоть отбавляй и он часто требовал того, что далеко выходило за пределы допустимого риска.

В начале июля директор Одесской киностудии Г. Ф. Збандут проводил в гостинице «Иткол», где была наша основная база, организационное собрание киногруппы. Случайно на этом собрании я сел рядом с Высоцким. Почти ничего о нем я в то время не знал, как, впрочем, и многие другие. И вдруг радист гостиницы врубил на всю катушку по радиотрансляции ранние песни Высоцкого (как вскоре я для себя уяснил). Между нами произошла такая беседа.

— Ну надо же! И здесь мои песни, — сказал он.

— Как так? — не понял я.

— Это мои песни. Я их написал.

— Во-первых, это не твои песни, а народные. А во-вторых, кто поет?

— Я пою, — говорит он.

— Да нет! Это Рыбников поет.

— Ничего подобного! Это не Рыбников, это я пою. И песни это мои.

— А ты что, сидел, что ли? — спрашиваю.

— Нет.

— Знаешь, Володя, я с блатными в детстве и юности много дела имел. Эти песни мог написать только тот, кто очень хорошо знает лагерную и тюремную жизнь.

— Ну а я не сидел.

В тот раз я ему все же как-то не до конца поверил. И только позже, когда сам увидел, как он писал альпинистские песни, всякие сомнения у меня отпали.

В «Итколе» Высоцкий жил в одном номере с Говорухиным, а мне достался одноместный двумя этажами выше. Общались много. И на съемках, и помимо них. Вечерами обычно собирались в номере Володи и Говорухина, человек пять-шесть. Разговаривали, шутили. Очень часто он пел, по два-три часа. И свои песни, и не свои. Не записывали, конечно, и мысль эта в голову не приходила, хотя всякой записывающей техники в киногруппе хватало.

Это была первая картина Говорухина. Вообще-то он снимал ее вдвоем с Борисом Дуровым, но первой скрипкой был Говорухин, потому что Дуров по своим физическим возможностям не всегда мог присутствовать на сьемках. А Говорухин очень спортивный парень, в свое время даже занимался альпинизмом, по скалам ходил блестяще, особенно в каминах [2]. Он был хорошо физически развит и по характеру заводной, и, благодаря этому его задору, мы смогли так заразить альпинизмом весь съемочный коллектив, что актеры с интересом занимались различными тренировками. Это было как бы соревновательной игрой.

О сценарии я не говорю — с альпинистской точки зрения в картине было много надуманных и даже невероятных ситуаций. Некоторые эпизоды дописывались и придумывались прямо по ходу съемок. Литконсультантом по сценарию был писатель Александр Кузнецов, известный и опытный альпинист. Но, не в обиду будь сказано Саше, он формировался и варился в среде несколько отдаленной от классического альпинизма, и это тоже отразилось в сценарии. Да и сами эти разговоры «ты боишься — ты не боишься» — это философия человека, который не должен ходить в горах. Человек, у которого есть боязнь, — это потенциальный убийца или самоубийца. И если в фильме что-то и объясняет идею и философию альпинизма, то только песни Высоцкого.

Но сами съемки проходили на натуре в реальных и довольно сложных условиях, на большой высоте. И это целиком заслуга Говорухина, он не соглашался на упрощения и дешевые варианты, всегда настаивал на своем.

И раз уж речь зашла о Говорухине, скажу, что Слава, как мне кажется, многое сделал для становления Высоцкого. Конечно, Володя и сам бы достиг больших высот, но Говорухин сократил период его формирования как автора песен, как личности. «Вертикаль» фактически была первой картиной, в которой песни Высоцкого прозвучали на всю страну в его собственном исполнении. И как прозвучали! Я помню, какое впечатление они произвели среди альпинистов. Как бомба! Точно, ясно, прямо сказано обо всем, названо своими именами — гениальные песни!

Так что Говорухин здесь Володе сильно помог.

Актеры приезжали на съемки неодновременно. Володя приехал где-то в середине июля и сразу включился в тренировки. Для каждого актера применялась индивидуальная программа тренировок в зависимости от его физических и волевых качеств. Отличия от методики обучения альпинистов первого этапа подготовки заключались в том, что мы все-таки «натаскивали» актеров на более сложных маршрутах, ведь по сценарию они должны были работать на уровне разрядников, а в отдельных эпизодах — и мастеров спорта.

Невозможно, скажете? Оказалось, возможно. Например, из Риты Кошелевой — она играла в фильме девушку-альпинистку — получилась такая скалолазка, что если бы она в том сезоне участвовала в чемпионате СССР по скалолазанию, то была бы в числе призеров. Это я говорю совершенно определенно, потому что много провел подобных соревнований. У нее были все необходимые для этого качества: высокий рост, минимальный вес, хорошая координация — до работы в кино она была балериной. Так что по скалам она ходила, как обычные люди ходят по земле. Не в обиду будь сказано нашим мужчинам — мастерам спорта — а на «Вертикали» работало больше десятка мастеров спорта СССР по альпинизму, — Кошелева на скалах выглядела сильнее многих мужчин и проходила такие участки, на которых они пасовали. И песня «Скалолазка», я убежден, написана Володей по следам этих ее успехов, которыми восхищалась вся киногруппа. А как он смотрел на нее, когда пел эту песню!

Володе Высоцкому по сюжету картины не надо было заниматься скальной техникой, от него этого не требовалось: у него там небольшая, но емкая роль с философским уклоном, но он наравне со всеми принимал участие в занятиях. Судя по его успехам в скалолазании, где особенно явно проявляется сила рук, он был очень крепок. Кроме того, он был заводной и всегда впоследствии добивался желаемого, если сразу не получалось. Поначалу он себя на скалах чувствовал слабовато, как и многие начинающие, но потом, через месяц, ходил по скалам на уровне хороших разрядников.

Кстати, когда Володя приехал на съемки, он физически очень отличался от того, каким он стал, скажем, года через два, когда мы встретились в Алуште: он приезжал к нам на съемки картины «Белый взрыв». Ездили купаться, я на него там посмотрел — фигуру было не узнать: у него стало атлетическое сложение — красивая грудь, накачанные плечи, походка стала более легкой и спортивной. А раньше у него в походке было что-то от Карандаша, знаменитого нашего клоуна.

Володя хорошо смотрелся в коллективе. Я сразу стал к нему приглядываться, и совсем не потому, что он пишет песни. Авторитет в горах могут принести только скромность и действие. По-моему, именно эти черты — одни из главных в его характере. Он не выпячивался, всегда был готов помочь любому, был активным участником в каждом деле, создавал веселую, открытую обстановку. Он вообще очень серьезно подходил к этой картине. Ему понравился альпинизм как вид спорта, в нем была эта потребность в риске, которая присуща каждому настоящему альпинисту. Потребность в риске как необходимой части жизни, как возможности проверить себя в экстремальных условиях. И если бы он попал в условия, где надо проявить героизм, он бы его проявил, я не сомневаюсь. Это совершенно точно: в горах человека видно хорошо, альпинисты это знают. Можно всю жизнь знать человека и не узнать его так, как за одно восхождение.

И вообще альпинисты — это особая категория людей, особенно в те, 60-е годы, когда цивилизация еще только-только начала проникать в горы. А если человек вообще впервые попадает в горы, то они на него оказывают колоссальное влияние и человек преображается: он проявляется в своих лучших качествах, а всякая муть оседает на самое дно. Бывают, правда, и исключения, но не слишком часто.

Когда я начал работать с киногруппой, подумал, что зря ввязался в это дело и даже было желание расторгнуть договор. Но разговор с Володей на собрании о его песнях и драка в корне изменили мои намерения. У нас как-то не принято о таких вещах говорить: драка, дескать, что-то недостойное нормального человека и что в ней может быть интересного? Я с этим категорически не согласен. Причины драк бывают разные, одни затевают её, не доделив бутылку водки или показывая свою дурость, а другие вступают в нее, когда приходится защищать свою честь, когда подлец оскорбляет и нападает на тебя или твоего друга, прохожего, а тем более на женщину. В таких ситуациях могут быть два выхода: один — трусливо поджать хвост и потерять честь, другой — вступить в драку, сохранив честь и человеческое достоинство. Драка тоже в какой-то мере экстремальная ситуация, и характер человека в ней проявляется довольно четко. Эта драка произошла так. Слава Говорухин играл в биллиард, который стоял в баре гостиницы «Иткол». Один из местных заводил всячески придирался к Славе, который, видимо, чем-то ему не понравился. Я думаю, что причиной была мастерская игра Славы. Говорухин долго делал вид, что оскорбления и дурацкие придирки не в его адрес. Живя в «Терсколе» три года, я много раз видел, как какой-нибудь местный подонок оскорблял приезжих туристов и даже спортсменов, но ни разу не видел, что подлец был наказан. И у меня стало создаваться мнение, что настоящие мужчины выродились. Но это мнение оказалось ошибочным. Когда оскорбления вышли за рамки допустимого, Слава бросил кий на стол и, резко повернувшись к хаму, сказал: «Ну раз ты так хочешь, давай выйдем!» Они вышли в холл перед баром. Слава встал спиной к стене, а перед ним было уже не менее четырех нападающих. Ловко увернувшись, Слава точно наносил мощные удары, от которых некоторые падали. Я оказался в сложном положении, среди нападающих были мои знакомые и соседи. Но во мне росло желание избить эту свору, ведь они напали на одного. С первой секунды драки я, как бы пытаясь разнять, оказывался там, откуда Славе могли нанести удар, перекрывал собой и задерживал наиболее агрессивных. В это время в баре находилась небольшая часть киногруппы, в том числе и Володя. Я предполагаю, что, увидев драку и в ней Славу, он мгновенно бросился на помощь другу. Я его увидел, когда он смело и умело дрался, стараясь пробиться к нам. Но один из приезжих, боксер, как мне потом сказали, подло, из-за колонны нанес удар, которого он не мог предвидеть. Володя пластом упал на паркет. Боксер тут же незаметно исчез. Я был в проходе и видел, как Володя быстро встал, ошеломленный ударом, схватил с ближайшего столика две бутылки и, держа их как две гранаты, пошатываясь, стоял, что-то угрожающе произнося сквозь зубы. Застывшее положение Володи мгновенно остановило драку, а нападающие на Славу разбежались. Так я увидел людей, для которых понятие «личная честь» — не пустой звук, которые не бросают товарища в трудную минуту и идут на риск, если этого требует обстановка. Я жил теми же нормами и представлениями, поэтому драка эта сильно сблизила меня с Володей и Славой. И появились желание и уверенность, что с такими, как они, в горах можно работать. А местные ребята, разобравшись в ситуации, прониклись к Говорухину и Высоцкому должным уважением. И больше подобных эксцессов не возникало.

Или вот такой эпизод. Выдали нам как-то зарплату, и поехали мы с Володей в Тырныауз, небольшой шахтерско-металлургический городок километрах в тридцати от «Итко-ла». Получали, надо сказать, актеры очень немного — я даже поразился, наслушавшись ранее всяких слухов об их огромных деньгах, даром достающихся. И что мне тоже очень понравилось, почти все деньги Володя перечислял жене, Люсе Абрамовой, — у них тогда уже было двое детей, совсем маленьких, а сам обходился одними суточными.

Я не собираюсь его идеализировать. И мне очень не нравится сейчас, что по многим материалам, опубликованным за последнее время, авторы наводят на Володю глянец и позолоту, делают его пай-мальчиком, которым он никогда не был. Но ведь все, о чем я сейчас говорю, я видел собственными глазами, и в моем понимании Володя очень близок к понятию «идеальный человек». Были у него, наверное, свои накладки и проколы, но речь сейчас не о них — я о главном в человеке говорю.

Режим жизни у киногруппы был близким к спортивному. Многие съемки производились на высотах свыше 3000 метров и требовали больших физических затрат. При этом подолгу жили в палатках: на морене под Ушбинским плато, на «Приюте немцев» — это в Шхельдинском ущелье, под пиком Щуровского. Красивейшие места! По ходу съемок Высоцкий, Кошелева, Саша Фадеев и, кажется, даже Лариса Лужина совершили восхождение на пик Кавказ, и им был вручен значок «Альпинист СССР». Удостоверения к этим значкам, кстати, я им сам выписывал и вручал. Так что альпинистскую жизнь они знали не только по рассказам, не издали. Хотя всяких рассказов наслушались тоже немало.

Про несчастный случай с Юрием Живлюком на пике Вольной Испании и о спасработах, в которых приняли участие Володя и актеры, жившие в то время в палатках под ледником Кашка-Таш, рассказал Говорухин. Сам я в этих спасработах не участвовал, хотя работе в спасательной службе отдал лет пятнадцать, но об активности Володи и его стремлении идти на помощь много слышал от Маши Готовцевой и Толи Сысоева, которые были тогда у актеров тренерами.

За три месяца съемок у нас случались и праздники и дни рождения, которые не совсем «насухую» проходили. Но все актеры понимали — а кто сразу не понял, то быстро убедился, — что наша картина не обычная, не студийная. И ходить по скалам после выпивки или таскать рюкзаки на высоте 3000 метров совсем не то, что пить, скажем, кофе в уютных барах «Мосфильма». Так что все актеры были достаточно выдержаны в этом плане. Но когда бывали такие случаи, я присматривался к Володе, он не пил совершенно. Потом кто-то сказал мне, что ему нельзя пить, но меня этот вопрос уже не волновал — что там у него было и как он насчет спиртного. Я видел, что он трезвенник и совершенно спокойно относится, когда вокруг выпивают. Но если, как говорят, он и был временами подвержен выпивке, то этот пример говорит только о его выдержке: когда надо — не пил.

Вообще, надо сказать, свободного времени на съемках было мало. Днем снимали, а вечерами собирались небольшой компанией. О том, каким непревзойденным рассказчиком был Володя и как он умел вести компанию, много написано и добавить здесь в целом нечего. Но вот, скажем, приехала однажды в «Иткол» группа иностранцев, были в ней две американки. Помню, Володя долго пел им что-то «по-английски» — какой-то набор звуков, языка он не знал. Американки делали удивленные глаза, очень старались и напрягались, но понять ничего не могли. Потом они сказали Говорухину: «Что-то знакомое, но непонятное».

Вот и подошел я к самому трудному для себя месту: к истории написания песни «Если друг оказался вдруг…» Действительно, произошло это почти на моих глазах и я, можно сказать, единственный тому свидетель. Было это в самом начале съемок. Мы несколько часов проговорили с Володей в автобусе на стадиончике у гостиницы «Иткол», ожидая вертолет, который по каким-то причинам задерживался. Говорили на разные темы, но большей частью, конечно, о горах, об альпинизме. Володя спросил:

— А тебя-то что именно привело в горы?

Трудный вопрос, непросто на него ответить — очень личное объяснение у каждого. Я ответил, что это и притягательность горных красот, которые невозможно, однажды увидев, покинуть навсегда. Что альпинизм дает переоценку всему, что нас окружает в обыденной жизни, чем мы пользуемся, принимая все прекрасное как должное. Ну а главное — это преодоление многих сложностей, связанных с риском, что требует от каждого восходителя силы, ловкости, мужества и больших волевых качеств. В альпинизме, как ни в каком другом виде спорта, проявляются личные качества человека; здесь можно увидеть, кто есть кто, и посмотреть на себя в сложных условиях. И чем трудней и трагичней ситуация, тем глубже проявление моральных и волевых качеств человека.

Как пример всему сказанному, я рассказал ему один случай, который произошел с группой, где я был руководителем. Я рассказывал, Володя внимательно слушал — он умел это делать как никто! Но сейчас, через 20 лет, передать словами все то, что я ему тогда рассказал, трудно.

Я давно заметил, что многие альпинистские рассказы и ситуации настолько известны и легко узнаваемы, что подробно описывать их для широкого читателя не имеет смысла. А если попытаться это сделать, то набор слов и понятий для этих ситуаций настолько нами же заштампован, что описание получается каким-то примитивно-банальным, хотя в каждом конкретном случае, для каждого участника этих событий подобная ситуация далеко не банальна.

Я много раз пытался записать, что же именно я рассказал тогда Володе, но, хотя сейчас я вижу все так же ясно, как и 30 лет назад, на бумагу лезут те же набившие оскомину альпинистские штампы, очень далекие от тех точных и емких слов, которые Володя выбрал для песни и расставил в строгом порядке.

И все-таки надо рассказать. Может быть, кому-то это покажется интересным и за протокольными строчками моего рассказа кто-то сумеет увидеть то, что запало в душу Володе и пригодилось для песни.

История простая. Летом 1955 года мы совершали обычное спортивно-тренировочное восхождение на вершину Доппах в Дигории. Я шел руководителем, в группе было шесть человек — три связки: Елисеев — Ласкин, Морозов — Иванова, Гутман — Кондратьев. Все шло нормально.

Поднимались с перемычки на гребень, откуда до вершины путь шел уже по нему. На этом пути надо было преодолеть сложный ледовый склон. Я в то время неплохо владел ледовой техникой и решил все три двойки связать в одну связку, чтобы только первый шел с нижней страховкой. Я до сих пор убежден, что действовал правильно, хотя есть и другие мнения. Но у гор «его величество случай» всегда в запасе, и события приняли непредвиденный оборот. Быстро прошли ледовый склон, вышли на скалы — 80-метровый бастион, за которым поблизости был выход на гребень. Метров через 40–50 я организовал надежную страховку за скальный выступ — точнее, за огромную скалу-монолит, заснеженную по бокам, — принял к себе идущего вторым Ласкина, своего старого напарника по связке. С ним мы ходили на вершины высшей категории трудности, попадали в разные переплеты, из которых он выходил, как говорится, с честью.

Ласкин быстро переналадил страховку и стал принимать к себе идущего третьим Славу Морозова — мы по-прежнему шли одной связкой, нижний все еще находился на середине ледового склона. Я продолжал подъем, Ласкин страховал меня снизу. Пройдя несколько метров, услышал душераздирающий крик. Я оглянулся и увидел, что верхняя часть скалы, на которой держалась вся наша страховка, медленно отходит от стены — видно, пришло ее время упасть. Кричал Ласкин: он совсем, похоже, потерял голову от происходящего и ничего не предпринимал, хотя стоял рядом, вполне мог сбросить с отходящей скалы наши веревки — и все было бы нормально.

Правда, скала при падении могла еще задеть идущих ниже, но мы поднимались не строго вертикально, а немного наискось, с уходом вправо, так что могло никого и не задеть, как впоследствии и оказалось.

Меня охватили гнев и досада: так нелепо, без драки, без ожесточенной борьбы, надо погибать. Сейчас скала сорвет Ласкина, он — меня, я — остальных, если не выдержит страховка. Подо мной было около 70 метров пройденной скальной стены. Шансов уцелеть никаких. Мысли мелькали быстро, подумал о близких, которым предстояло пережить еще одну трагедию, но голова работала ясно, и страха особого не испытывал, — было не до него.

Ласкина сорвало, веревка между нами натянулась. Но руки у меня были сильные, видно, так инстинктивно вцепился в гребень, что, когда меня все-таки сорвало, гора выстрелила мной, как катапульта, и я пролетел над пройденной скальной стеной, не задев ее. Это дало мне шанс на спасение. Пролетев в свободном падении более ста метров, я «приледнился» на только что пройденный ледовый склон, но падение продолжалось почти с той же скоростью, только сильные рывки от срыва Морозова и Ивановой несколько замедлили движение. Вот еще несколько рывков — это вылетали наши ледовые крючья, они все же делали свое дело, гасили скорость.

Все, кроме меня и Ласкина, были в кошках — они временами впивались зубьями в лед и опрокидывали, кувыркали, хлестали тела о склон. Особенно неудачно падал Слава Морозов. Мы с ним какое-то время летели параллельно, и, видя его падение, у меня не оставалось надежды, что он будет жив.

Сорвало пятерых. На шестом, Леше Кондратьеве, веревка оборвалась, и он остался один посередине ледового склона, без страховки. Но в тот момент никто из нас, конечно, этого не заметил.

Все мы удачно пролетели над огромным бергшрундом [3]— помог нависший над ним снежный карниз. За бергшрундом ледовый склон постепенно выполаживался и переходил в снежный, на нем мы вскоре и остановились — наша веревка опоясала серак (ледовую глыбу).

Последний рывок был настолько сильным, что в течение нескольких минут я не мог отдышаться. Когда я наконец приподнялся и осмотрелся, то увидел картину, на которую, как говорится, без слез и смеха было трудно смотреть: все стонали и охали, стараясь как-то высвободиться из веревок и снега, в который их с силой впечатало. Шевелились все, кроме Славы. Он лежал на спине, головой вниз по склону, стекла о очках были выбиты. С трудом освободившись от веревок — пальцы не работали, — я подошел к нему, приподнял за плечи, чтобы развернуть его головой вверх, и в этот момент он приоткрыл глаза и сказал: «Ну вот, и конец экспедиции». Правда, выразился-то он немного иначе, но для меня его слова прозвучали не как конец, а как победный сигнал к жизни. Слава жив, все живы! Положение не из лучших, но надо действовать!

Все живы? Нет, нас только пятеро. А где шестой? Не хватало Леши Кондратьева. И как же полегчало на душе, когда, посмотрев вверх, я увидел его на середине склона, целого и невредимого. Он стоял неподвижно и смотрел вниз, еще не осознавая, что произошло. Мне трудно представить, что чувствовал Леша, глядя на наше падение, но точно знаю, что его переживания были намного сильнее наших. Нема Гутман, после срыва которого веревка оборвалась, сказал позже: «Как здорово, что я перелетел этот крюк, — я бы не хотел безучастно видеть все, что с вами происходило».

Я окликнул Лешу, он отозвался. С трудом, но мы договорились, что он будет сам со всей возможной осторожностью спускаться на перемычку. У него еще остались три ледовых крюка, несколько карабинов и конец веревки.

У Гутмана были повреждены обе ноги; у Ивановой разбита голова и разодрана кисть руки, сильно побито все тело. Ласкин внешне выглядел нормально, но что-то у него случилось с головой, он заговаривался, речь была бессвязной. Сильнее всех пострадал Слава. Он не мог двигаться, надо было его транспортировать. Сделать это сами мы не могли.

Из меня и Гутмана получился один вполне работоспособный человек, мы поставили палатку, уложили в нее пострадавших. Гутман начал готовить чай, а я решил подняться на перемычку и сообщить по рации в лагерь о наших делах. Для этого мне нужно было преодолеть трещину и подняться метров на семьдесят по ледово-снежному склону. Взял в руки ледовый крюк и ледоруб. Держать их мог только большим пальцем каждой руки — связки остальных пальцев не работали: видно, крепко я держался за скалы, когда меня срывало…

Нижний край трещины отстоял от верхнего метров на пять, но метры эти были совершенно вертикальны. Не могу объяснить, как с поврежденными пальцами мне удалось пройти это место. Наверно, только из-за выдачи всех потенциальных возможностей, которые заложены в каждом из нас, вот только выдать их может не каждый и не всегда. Начал подниматься по склону дальше, но склон уже успел оттаять, и без кошек идти невозможно.

Пришлось вернуться. Надел кошки, снова прошел трещину, поднялся еще метров на десять и услышал крики Леши — он уже стоял на перемычке. Мы с ним оценили обстановку и решили, что он один спустится в лагерь и вернется со спасотрядом.

К вечеру пришли спасатели. Они навесили перильную веревку от перемычки до нашей палатки, двое спустились к нам, а рано утром начались транспортировочные работы. Когда я увидел, что спасатели, имея навешенные перила, потратили на преодоление той же трещины около часа, я понял, что вчера только непонятная внутренняя сила помогла мне дважды пройти этот путь туда и обратно.

О самой транспортировке, которая проходила в относительно несложных условиях и требовала только больших физических затрат, я Володе не рассказывал. Хотя люди вели себя там по-разному…

После продолжительной паузы Володя спросил: «А что было со Славой?» Я ответил, что у Славы серьезных повреждений не оказалось, он довольно быстро поправился и через месяц даже отработал одну смену инструктором в альплагере. Следующий сезон он отходил очень удачно, а в 1957 году Слава Морозов погиб на Ушбе.

Вот такую историю рассказал я Высоцкому. Конечно, разговор шел иначе: он уточнял детали, переспрашивал непонятное. Разговаривали несколько часов, никуда в этот день не спешили. Вертолет тогда так и не прилетел. Но ожидание не пропало даром.

На следующее утро, еще до зарядки ко мне в номер влетел радостно-возбужденный Володя:

— Ну, как спалось? — и, не дожидаясь ответа, добавил — Давай быстрей спускайся к нам.

Я быстро оделся и спустился. Володя был по-прежнему возбужден, но, как мне показалось, к этому добавилось и нетерпение. Его настроение передалось мне. Я сел в кресло, в котором сидел обычно, Володя на кровать. Нас разделял журнальный столик, на котором, ближе к Володе, лежал мелко исписанный листок со стихами. Он сидел и смотрел на меня, слегка пригнувшись к гитаре.

В этот момент мне показалось, что он внутренне подготавливает себя к прыжку. И наконец, ударив по струнам, он запел:

Если друг

оказался вдруг

И не друг, и не враг,

а так…

Володя пел, не глядя на листок с текстом. Я сидел как завороженный. Передо мною проходили образы моих лучших друзей, с которыми мы брали вершины и, что называется, делили хлеб и табак, — и тех, которые оказались случайными попутчиками. Я узнавал и не узнавал свой вчерашний рассказ. С одной стороны, это был сгусток, самая суть нашего вчерашнего разговора. С другой — все стало ярче, объемнее, стало новой песней Владимира Высоцкого. Песня меня ошеломила. Находил я в ней и глубоко личные моменты.

Володя допел, поднялся — я тоже. Он, конечно, видел, какое действие произвела на меня песня.

— Будешь соавтором, — сказал он мне. Я наотрез отказался, сказав, что и так бесконечно рад, что своим рассказом помог создать такую прекрасную песню об альпинизме, которую, я был в этом уверен, будут петь все, а не только альпинисты. (Так, кстати, и случилось. Уже тем же летом я слышал на стройке в Москве, как монтажник-сварщик пел во время работы «Если друг оказался вдруг…» И рассказал об этом случае Володе.)

Ведь хороших песен об альпинизме до Высоцкого было написано мало, хотя были среди альпинистов и профессиональные композиторы и поэты. Взять хотя бы Визбора. Он много написал неплохих горных песен, часто бывал в горах — он не альпинист, правда, а скорее турист и горнолыжник-любитель, — но настоящих больших альпинистских песен у него не получилось, я так считаю (хотя очень Юру люблю и уважаю как автора и человека). Они у него немного пижонские, что ли. А чтобы написать: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал…», мало десять лет прожить в. горах, надо быть еще и гениальным поэтом. А ведь Володя написал все песни к «Вертикали» за два месяца, никогда до этого в горах не бывая! За один сезон, как говорят альпинисты.

Многое еще можно вспомнить и рассказать, мы с Володей встречались в Москве, работали — хотя и немного — еще в одной картине на альпинистскую тему, в «Белом взрыве». Хорошая картина, по-моему, и совершенно непонятно, почему она прошла у нас так тихо и безо всякой рекламы. Володя сыграл там в небольшом эпизоде и написал к фильму две песни, но почему-то они в окончательный вариант не вошли.

Но это уже другие темы и другие истории.

Вениамин СМЕХОВ

Гастроли и скорости

Я пишу эти заметки в гостинице «Гинтарас» на гастролях театра «Современник». Июль 1986 года. Вот уже шесть лет, как ушел Владимир. Двенадцать лет назад Театр на Таганке гастролировал здесь, во Дворце профсоюзов, и проживал в той же гостинице. «Мне все здесь на память приводит былое…» Веселое, хлопотное и очень хорошее дело — гастроли. Не верю актерам, которые ворчат: мол, надо играть дома, не люблю никуда ездить. Актеры — кочевое племя, и гастроли оживляют кровь и работу. А как прекрасна бестолковая борьба «безбилетников»! Какая славная традиция — протаскивать «зайцев», вопреки запретам администраторов! В каждом театре есть свои рекордсмены, проводники-контрабандисты. На Таганке это была Зинаида Славина. В Киеве, Ростове, Софии, Париже, Таллине и вот здесь, в Вильнюсе, многие ныне солидные люди благодарно поминают тот веселый ужас, с которым они, тогдашние студенты, карабкались по тыльным стенам, по пожарным лестницам, просачивались бесшумно сквозь окно дамского, извините за подробность, туалета на третьем-четвертом этаже и длинной вереницей призраков перетекали из-за кулис в фойе вслед за Славиной, актрисой редкого трагедийного таланта.

Другим рекордсменом был Высоцкий. Каждый судит по себе, поэтому каждому из нас казалось, что и Высоцкий «протаскивает» только близких, дорогих, нужных или просто знакомых… Ничего подобного! В который раз я получил на днях доказательство его бескорыстия ввиду абсолютного незнания, кого он в данном случае осчастливил. «Знаете, у меня, — говорит мой собеседник, — может быть, физиономия светилась такой тоской, что Высоцкий пожалел и протащил на «Павших и живых». И еще двоих заодно!» И это, поверьте, типичное признание как для гастролей, так и для Москвы. Думаю, что Зинаидой Славиной владела страсть компенсировать бедность трагических сюжетов на сцене, она здесь для себя успешно играла роль спасителя-детектива. А Высоцкий — без особых, конечно, размышлений — просто восстанавливал справедливость. Продолжал свое дело поэта — сеял разумное, доброе… словом, человечное. В самом. деле: нельзя, чтобы в зале сидели только те, кому легко достаются билеты. Нельзя играть такого Гамлета, если, скажем, добрые Горацио остаются за порогом, а Розенкранцы по знакомству с Полониями получают места в партере. Они это делают «для престижа», а Горацио это необходимо для жизни. Поэтому Высоцкий проводит людей, угадывая по «тоске физиономий» истинность их духовной жажды.

Гастроли в Болгарии. Первый выезд за границу. Все незнакомое. После первого же спектакля Высоцкого осыпали цветами, а в гримерной я даже прорычал, что не дают переодеться: барышни и граждане стекались к Володиному столику за автографом. Вот это уже чрезвычайно знакомая картина. И машины Левчева и Кабакчиева, других видных деятелей литературы, театра, кино — возле театра в ожидании выхода Володи. И личная просьба Тодора Живкова на ужине в честь театра — и Володя поет, усталый, но довольный. Масса друзей, поездок, встреч, записи на радио, на телевидении, всегдашние волнения помрежа — и явление Высоцкого к самому началу… Тоже необычайная черта. Недальновидно возмущались: как можно опаздывать, не готовиться к таким ролям! А дело в том, что хранитель такого мощного запаса своих и чужих плодов творчества не может быть измерен обычной меркой. Конечно, он не хотел опаздывать. Разумеется, переживал, хотя из гордости никогда не показывал тем, кого держал за обывателей в театре… И дело в том, что его организм вообще не нуждался в подготовке, а нуждался только в отдыхе, да так, увы, и не дождался. Так что можно считать, что не формально, а истинно артист был готов гораздо прежде срока явки. Доказательство — каким он выходил на сцену. Тут уж ни один придира, актер или помреж, не в силах был углядеть слабины, небрежности или игры вполсилы.

Совершенно умилительную помню сцену в нашей гримерной в Софии. Мать и отец, смущаясь, знакомят Володю с сынишкой, и сей последний, пяти лет от роду, защищает право на персональный автограф от поэта: он исполняет с прелестным акцентом фрагменты из песен Высоцкого… Если хотите, предлагают родители, он будет петь очень долго — он знает почти все, что есть у нас в записи…

Мы были во многих городах Болгарии. Прием оглушительный, страна влюбила всех работников театра в своих людей, в свои красоты, в свой юмор, музыкальность и так далее. Любой приезд сопровождался единым ритуалом. Хлеб-соль и национальные одежды встречающих. Затем тут же, на центральной площади Стара-Загоры, Пловдива, Чирпана или Тырнова, мы дарили тысячам чудесных лиц композицию из поэтических спектаклей. Война и Победа, общие беды и дружба витали над этим ритуалом. И надо было видеть, каким особым подарком для города (и для нас тоже) было финальное исполнение песни «На братских могилах…» Владимир Высоцкий интонацией своих песен, выражением глаз, движением руки по гитаре исключал напрочь понятия формализма, отписки, «галочки», процедуры… А когда пел о войне… ну уж это всем давно известно.

После Болгарии — гастроли в Ростове-на-Дону. У Высоцкого никаких перемен в режиме дня. Его так же раздирают на части. Он так же откликается на приглашения коллег или начальства и так же таинственно исчезает с «неизвестными трудящимися»… Правда, в Ростове его опекал наш общий приятель — яхтсмен из Куйбышева Сева Ханчин. Поэтому «исчезновения» мне были ясны и трогательны, ибо Володя, очевидно, предпочитал отдыхать душой среди нормальных «нетитулованных» работяг, которым с особой щедростью присваивал звания «друзей Высоцкого». То есть опять восстанавливал справедливость и в вопросе титулов… От Севы и его друзей в часы отдыха он много ценного для себя узнавал и в области спорта, и в практике яхтовождения (не без риска для хозяев), и вообще по вопросам жизни людей. Володе, видимо, было очень спокойно с такими друзьями: он знал, что они его любят, но никогда не побеспокоят суетой, допросом, они всегда естественны и надежны.

Высокопоставленные друзья ценят в художнике… бескорыстие: лишь единицы из них добровольно приведут в действие свою высокопоставленность. А эти друзья — из числа пешеходов земли — будут помогать неустанно и некичливо, именно они способны спасти в страшные минуты…

Из Ростова летали в Волгодонск, давали концерты в Азове и Таганроге. Не удержусь от нескромной детали. Очень веселое было настроение в Таганроге. Попали в гости к зрителям, задирались, «мальчишничали» друг с другом (четверо нас было), потом ухаживали за девушками озорно, благородно и безрезультатно. На пороге дома А. Чехова шутили в пользу этих «чеховских барышень», искали глазами вишневые сады, Володя смачно цитировал только что сыгранного с блеском Лопахина, а вспомнив, что отсюда родом мой однокурсник, к которому мы с единодушной симпатией относились, сочинили на пару двустишие: «Где родились Высоковский и Чехов, нынче гуляют Высоцкий и Смехов». В Москве сообщил об этом Высоковскому, а он вернул мне воспоминание позже — тогда, когда в ответ уже не смех, а слезы.

По ассоциации с яхтами и интересом к новым «видам транспорта» хочется связать воспоминания о. страсти к движению.

Море и небо — особая тема в его песнях. Летчики — это люди, которым он множество раз доверялся, и они платили ему любовью и отвагой. Например, отвагой безбилетного провоза пассажира. Это исключение из правил делалось, конечно, для исключительного человека. Старенький самолет из Одессы в Измаил. Человек 15 жителей. Все сидят рядом, шум моторов невообразимый. Высоцкому мешает восторгаться… насморк. Он учит меня, мучая себя: вот что надо делать, если заложило уши… «Гляди и повторяй: я быстро жму двумя пальцами слева, двумя справа на уши и на ноздри и часто-часто сглатываю. Прошла закупорка — все равно дави быстро-быстро, часто-часто». Мне не надо, но он требует! И сам без передышки жмет, и на меня давит. Я тоже жму, раз ему надо, а он придирается, корректирует мое исполнение. Я думаю: мне-то не нужно, но ему, видимо, так легче, веселее? Может, учительство отвлекает его от противности процесса. А когда сели в Измаиле, он быстро пробежал к встречающим и сообщил, что самолет — ветеран, что летит смешно, но что у нас заложило уши, поэтому мы не заметили, как долетели. Нет, он не наивен до такой степени, наедине он мне скажет чуть позже: «Ты не смейся, чудачок, ты теперь уже научился растыкать закупорку — ты еще меня вспомнишь».

Вот я и вспоминаю…

Самолет Одесса — Москва. Рядом с нами — Андрей Тарковский, у которого 7 лет лежит фильм «на полке». Скоро он выйдет, и всё будет отлично, а пока Высоцкий обсуждает с режиссером идею «Гамлета» (это за 4 года до нашего спектакля). Тарковский говорит, что он с удовольствием поставил бы в Англии, тогда бы 2 месяца — на освоение языка и контакт с актерами, а еще 2 — собственно постановка. И что надо реализовать метафору о кровавом времени, должно быть много крови, в Англии это пройдет. Всё это обсуждается не без юмора. Вдруг оба напряглись: затих один мотор. Высоцкий комментирует выкладками о возможностях нашего самолета. Опять напряглись: ничего себе, второй заглох. Я отвлекаю вопросом: сколько осталось, мол, и успеем ли до оглушения тех приземлиться. Нелестно отзывается обо мне сосед, продолжает рассказ о двигателе, о шасси, еще о чем-то темном для меня. Через некоторое время оба заявили, что третий тоже заглох. Правду сказать, следов испуга я не заметил, но озабоченность и интерес к возможностям аэромащины явно повысились у моих соседей. Я перебиваю, нервно задираясь пародией на эрудицию Высоцкого: «Володя, чего волноваться! Ты же отлично знаешь аэрогидрофаллические потенции нашего лучшего в мире парапсихофюзеляжа, а также — какая прелесть, скажи, этот наш турбоэлектронный, ангелохранительный и вместе с тем совершенно шестикрылый аэро…» «Дурак!» — резюмировал Высоцкий. И сразу же оба успокоились: вновь загудели из трех «отдохнувших» целых два!

Потом я выяснил, что шутливо-бодро-озабоченное состояние духа прикрывало настоящее волнение, и уж я-то совсем зря острил, ибо не понимал, чем в самом деле грозил этот рейс.

Из наземных видов транспорта, любезных сердцу поэта, выделю автомобиль и лошадей. Причем, его бы воля, он бы второе повсюду вернул на первое место. На любых съемках, где полагались скачки, проскачки или просто езда на телеге, Высоцкий, по всеобщему воспоминанию, впадал в младенческий восторг, и останавливать его по дороге в седло было опасно для жизни. Когда в 1976 году театр, гастролируя по Венгрии, остановился на экскурсию под Дебреценом, нам неосмотрительно предложили быть зрителями объезда табуна… Помню: хрупкий охотничий домик, широчайшее поле, чернеющий в глазах дикий табун, одного обгонщика перед лицом скачущей братии, гудящую под ногами землю и Высоцкого, дрожащего от счастья. Натравил переводчицу на обгонщика, тот, как интеллигентный хозяин, разрешил и… Пока Володя дрожал от счастья, мы, конечно, дрожали от страха. Необъезженная лошадь плюс табун и минус знание венгерского языка. Мы хором отговариваем: завтра в Дебрецене «Гамлет»… Рядом с Володей водрузился на дикую лошадь Виктор Семенов… Ну, все-таки их двое — это почему-то слегка успокоило. Кончилось все благополучно, но безрассудство налицо. Гораздо приятней было наблюдать Высоцкого на лошади… в Ленинграде, возле Кировского театра. Во время наших гастролей к служебному входу дворца, откуда мы вышли после репетиции — кто к автобусу, кто к такси, кто пешком, — вдруг подъезжает (или подскакивает, подрысивает, словом, подцокивает) группа спортивных лошадей. Нечего и сомневаться, что Высоцкий здесь не нуждался в переводчике с венгерского. Наездник добровольно и влюбленно скатился с коня, и Володя гордо удалился в сторону Невского проспекта. Эффектная была компания.

Автомобиль… Это не роскошь, это для Высоцкого — средство самовыражения. Если в песнях светились мысли и душа, талант и заботы, то за рулем утолялось миропонимание мужского рода. Хозяин своей воли, независимый автор движения, укротитель могучего табуна (в лице единого двигателя), властелин прав на личную свободу — вот что можно прочесть в глазах своенравного водителя. Судьбе было угодно уберечь его от крайнего случая в автоседле, хотя ударов и столкновений, увы, немало. Тут виною и общее водительское бескультурье, и взаимная грубость на дорогах, и собственная Володина поспешность… и — боюсь обидеть его, — но и недоученность в начальной стадии тоже. Однако судьба хранила, и наездил Володя не одну сотню тысяч верст. Помню, как очень давно наши общие приятели на старой «Волге» забрали нас у театра и, завезя меня домой, поехали с ним на его концерт. Дальше, по их рассказу, случилось несусветное. Володя пересадил водителя в кресло рядом и повел… Без прав и без опыта… Говорят, пока шел концерт, они оправлялись от шока. А он после вечера, чтобы не позволить товарищам выступать с ультиматумами, первым их предупредил, что обратно ехать ему лень (устал немножко), так что пусть Женька сам ведет свою машину… И вечером он мне, по-своему искажая в рассказе действительность, все-таки честно похвалил седоков — за их смелость.

…Какая бессильная ярость, какая тоска в глазах у — не забыть, что с ним было, когда очередные подлецы прокалывали колеса его машины на стоянке возле театра… А однажды, после тяжкой усталости, выйдя к машине в день перелета и в вечер «Гамлета» с охапкой красивых цветов от благодарных зрителей, поэт был застигнут врасплох тем, как грубо перечеркнули благодарность бесноватые дряни: все четыре колеса жалко посадили машину на землю. И машину, и опечаленного хозяина своей воли…

Его разочарование, помноженное на болезнь, приводило на край самых горьких обобщений… Как же все похоже у больших поэтов… Растратить весь вулкан души, весь гений на добро и счастье любезных сердцу соотечественников — и не мочь поверить в единичность случаев подлости… Какая обостренная отзывчивость, какая потерянность от рядового хамства ничтожного плебея!

Июль 80-го, жара, Олимпиада. Строгий режим московского автодвижения оборачивался известными перегибами сотрудников ГАИ. И я приехал на «Доброго человека из Сезуана» в бешенстве от того, кто меня безнаказанно обидел, снял номера (руками собрата-водителя)… Я, конечно, кое-что гаишнику рассказал про него, и меня, конечно, внимательно выслушала вся Садовая-Черногрязская, лейтенант закусил удила… Короче: влетаю в гримерную, Высоцкий готовится к роли летчика Янг Суна (прекрасная работа, и я не могу не добавить: в последний раз готовился он к роли летчика). Я возбужденно рассказываю. Уверен в однозначной реакции Володи: уверен, что завтра он позвонит «кому следует», и подлец будет наказан, ибо зло должно быть нака… стоп. Другая реакция, совсем нежданная. «Вень, что ты хочешь от них? Не делай ничего, забудь». — «Как?! Это ты говоришь?!» — «Я! Это бес-по-лез-но. Мы их ни-ког-да не исправим. Их можно только не замечать…» И в доказательство предъявил свежую рану свою: он ехал на днях по спокойной трассе, остановился по свистку, и «тот»… (Володя показал, какое у «того» лицо: пакостный подтекст вседозволенности) инспектор сделал просечку в правах… А когда ошарашенный водитель назвался, тот осклабился радостно: «А я знаю! А я тебе и ставлю дырку, потому что ты — Высоцкий!» Здесь все ужасно: и лицо, и тон, и то, что «на ты», и то, что не было никакого нарушения, и бессилие мужского достоинства, и все слова держиморды. Для меня же еще страшнее услышать незнакомую интонацию обреченности. Мой грех в том, что я не поверил до конца, решил, что Володя не хочет тратить силы, обращаться с просьбами… Я сделал назавтра то, что ему обещал, и виновный был наказан. Однако неверно думать, что зло наказано здесь помимо Высоцкого… Я — один из многих его учеников и учился по его правилам, а не по исключениям. Зло должно быть наказано. Везде, где только можно. Это только кажется, что мракобесы страшны. Я много раз (конечно, не я один) убеждался в этой истине на личном опыте. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, знакомое и мною названное зло пусть не сразу, но уже терпит справедливое возмездие…

Увы, не расскажешь тому, кто порадовался бы, но обратный случай с инспектором не замедлил явиться. Поскольку не замедлила, не пощадила нас последняя минута Володиной жизни.

25 июля, узнав о случившемся, я сорвался в театр. Недалеко от места, где глумился «тот» (совпадение), я плохо выехал, нарушил правила, меня остановил жезл милиционера. Какой у меня был каменный вид, постовой не заметил. «Документы!» — справедливо потребовал он. И руки мои пробуют вынуть книжечку из кармана рубахи. Не выходит. Борюсь с карманом, вдруг бросил руки, взмолился: «Товарищ инспектор, не могу я… Пустите. Высоцкий умер…» — «Сам?!» Постовой резко склонился, взглянул на меня, подтолкнул рукой, мол, езжай, а другой рукой вцепился в свой транзистор и аж простонал всей трассе: «Слушайте! Высоцкий умер!» И тут рухнула на меня каменная гора и мир в глазах помрачился, будто только что я понял, что такое случилось на свете… Прошли годы, я пишу об этом и твердо верю, что мой случай с инспектором — общенароден, а «тот», что поразил Высоцкого, — гнусное исключение. Говорят, с тех пор многих из «тех» так-таки и исключили… Так говорят.

…Автомобили… Г. М. Гречко, знаменитый космонавт и ученый, обаятельнейший и артистичный, однажды, когда на показ вечера памяти Владимира были созваны важные люди, рассказал… замечательный пример для понимания характера поэта. Надеюсь, Георгий Михайлович и сам это опишет, я же обрисую сюжет — как запомнил. Высоцкий — в своем «мерседесе», Гречко — в своей «Волге». Оба едут на концерт. Дорогу знает только Володя. Увлекшись деталями городского ландшафта, забывши о «ведомом», он вдруг замечает, что Гречко не отстал ни на метр. Странно: вроде скорость для «Волги» нереальная. Володя разгоняется. Гречко не отстает. В конце пути, ужасно опасного по причине Володиной «заведенности» и совсем неразумного побега от «преследователя», оба встретились. Наверное, еле отдышались. Володя не знал, что космонавт — автоспортсмен и его машина оснащена мощным двигателем. Он был поражен — чем? Вероломством «Волги», он обвинял… гм, в чем? В том, что «мерседес» не мог оторваться… Володю, стало быть, мучили неосведомленность и жажда справедливости, потому он и гнал. А Георгия Михайловича мучило, что Володя гонит безо всякой предосторожности, оторваться от него нельзя, ибо нет адреса того концерта, вот почему и он гнал. Короче, заключил рассказ Г. Гречко, многое роднило Высоцкого с космонавтами, и более всего, как вы увидели, любовь к скорости… «Необузданный летающий субъект»…

Что до скоростей, тут и вправду никакой Эйнштейн не сможет дать научный ответ: как в такой маленький срок человек нормальных земных параметров столько успел сделать, обогнать, увидеть и обогатить соотечественников — на много-много времени вперед…

Еще о взглядах на скорость за рулем. Весной 1980-го машина у Володи была в ремонте, ехать нам в одну сторону, он садится после спектакля ко мне, и тут я решаюсь блеснуть. Водитель я не слишком давний, но успел уже поднатореть за рулем, этого Высоцкий еще не знает. Ну сейчас узнает. Лечу вниз от театра. Черт с ним, еду на желтый свет. Так, обхожу этого слева, этого справа — удача, они сзади встали, а я успел, — это у Политехнического. Нажимаю на газ. Сам себе страшен, тишину в салоне справедливо принимаю за восторг моего седока. Еще пара маневров — ну, на грани катастрофы, но я отчаянно решил его потрясти. Потрясаю — до самого дома. Выходим. Гляжу он сосредоточенно покусывает губу, ноль внимания. Сказал, конечно, «спасибо», позвал к себе. Я не был у него на этой квартире, поднимаемся. Настойчиво ожидаю заслуженных похвал. Дома он вдруг «отключил» сосредоточенность, ясным взором глянул мне в глаза, улыбнулся. «Молодец, что аккуратно ездишь, молодец. Осторожно, грамотно, молодец» — «Интересно! Я думал, у тебя душа в пятках, обзовешь лихачом» — «Серьезно? А по-моему, культурно. Смотри!» — И отвлекся, и развлек меня системой музыкальных инструментов и звукозаписи, и разговор ушел прочь от моего бесславного «лихачества».

Самолеты и летчики. Гастроли в Ташкенте, 1973 год. Играем «Доброго человека». На Высоцкого в роли летчика из первого ряда смотрят двое — Иван Кожедуб и Алексей Микоян. Два друга, два генерала, оба в летной форме, щегольски подтянутые, на удивление молодые. В антракте, за кулисами, не без зависти поглядываем, как дружно беседуют они с Высоцким. Господи, сам Кожедуб! Я же в детстве до дыр исчитал его книжку, я же в школе искал его телефон, я же язык проглотил, когда он согласился прийти к нам на вечер. Высоцкий — и Иван Никитович. Потрясающе. От их встреч и приятельства перепало всему коллективу театра. Легендарные летчики-командиры по просьбе Владимира дважды выбросили «таганский десант» в Самарканде, там «в засаде» ожидал нас экскурсовод, коллектив театра поводили, поизумляли архисказкой архитектуры Улугбека, Тимура, Шах-и-Зинды, Регистана, погрели на древнем солнышке и снова на волшебных крыльях перебросили «в тыл» гастролей, в город Ташкент. Кажется, Высоцкий тогда не услышал благодарности в свой адрес все удачи, как и следует, брала на себя дирекция. Вроде бы она сама нас «десантировала», при чем тут эти трое летчиков — Кожедуб, Микоян и Высоцкий?

Хорошее совпадение в жизни и в театре три летчика, то есть исполнители одной роли в первом, драгоценнейшем спектакле. Ужин в номере гостиницы «Ташкент». Наши В. Высоцкий, А. Васильев и временно узбекский «кинозвезда» Бимбулат Ватаев. Чудесный вечер. За столом в узком кругу — трое «сыновей» и одна «мать» (мать Суна в «Добром человеке из Сезуана») Алла Демидова. Меня Ватаев избрал тамадой, ибо я когда-то был их старшекурсником. Студенчество смешалось с нынешним днем, вчерашнее поминается добрым юмором, речи, шутки, гримасы, передразнивания… в наш детский сад вошла соседка, дама из ГДР. «Их вилль шляффен!» — повторила несколько раз гневно и жалобно. Мы извинились, но я объяснил, что тут историческая встреча, — кстати, не без участия вашего Брехта — присоединяйтесь, а шляффен, мол, будем дома, товарищ фрау, здесь надо шпацирен и веселиться… Высоцкий, как и мы, любовался на Бибо Ватаева — громадного, ладного, красивого, талантливого «летчика» — пионера таганской первой весны… Узбекскому артисту осетинских кровей среди прочего преподан Высоцким «урок» среднеазиатской филологии… Володя очень смешно пародировал восточную речь, прибавляя к нашим словам различные «мбарамбам»: «Бибом-ба-рам-бам! Мы, Таганбарам-бам-гастрольмбам Ташкентабам-барам-бам! Зрителбам-добрым-барам и вкусным-бам-гостеприимным-бам-барам-бам-вот…» Когда прощались с Ташкентом, после серьезных и благодарных слов я предложил шепотом Володе и он отлично исполнил: заявил коллегам, что, слава Аллаху, наш гастроль-бамбарам прошел с большим узбехом* И от себя, конечно, добавил, к дружному хохоту собравшихся: «Мерси-боку-Ташкент-бам-барам-вот!»

Гастрольные дороги… Любимый Ленинград… Ужин в «Астории»… Разговоры — о Есенине в «Англетере», то есть вот здесь же… о новых попытках Геннадия Полоки «пробить» фильм «Интервенция», где замечательно сыграли и Володя, и Золотухин, и Юрский, где так славно схвачен жанр режиссером и художником Мишей Щегловым, который тоже здесь, за столом… А вокруг танцует молодежь, и жена Высоцкого поражена: как долго эти девичьи головы берегут прическу «под Марину Влади»… Мы смеемся, что это она отстала от нашей моды… ведь как красиво лежат волосы у русских девушек… «Марина, ну отпусти волосы «под Марину Влади»… Володя очень любит сюрпризы: он может появиться в одном из номеров «Октябрьской», где живут таганцы, на чьем-то дне рождения, когда никто и не мечтает его увидеть… Он ведь сегодня где-то там, с теми-то и с такими-то… А он является средь шумного бала, дарит имениннику песню, а потом такое расскажет и так покажет — насмешит… Но только в том случае, если отсутствуют в атмосфере две крайности — грубое панибратство («Вовка, спой, как человек, не пижонь, что ты, зазнался, такой-сякой») или сладкая почтительность («Ах, вы необычайный, мы вас обожаем больше, чем таких-сяких»).

На гастролях в Париже он был собран, хмур и предельно ответствен — о работе. Почти ни с кем о театре не общался, никого французским бытом не угощал, это как-то обижало, настораживало…

И вдруг подговорил знаменитую сестру своей знаменитой жены — и мы попали в огромный дом о Латинском квартале… все чинно, просторно, великолепно… вот-вот почувствуем себя «месье и мадамами»… и тут объяснилось Володино нетерпение, его совершенно детское плутовство в глазах… мы ждали посреди великолепия, что приплывут на стол невиданные, непробованные яства… Ночью, после «Гамлета», на левом берегу Сены, на втором этаже старинного замка, в честь русских, то бишь иностранных, артистов торжественно внесли два гигантских блюда — горячую гречневую кашу и гору «московских» котлет… И вкусно, и весело, и экзотично… С теперешнего расстояния мне кажется, что Володя был счастлив за свою выдумку, что он обегал нас и узнавал про наше удовольствие с видом того чудесного арапа, которого сыграл на экране, или даже так, как сам автор бессмертной повести о петровском любимце…

В последний год он почти не бывал о театре. По серьезному счету его на Таганку тянули три «магнита»: Гамлет, Лопахин и Давид Боровский. Мало что знали о происходящем о душе у поэта даже очень близкие люди. Здесь опять повторяются мотивы биографии его великих предшественников… И Маяковский был лишен опоры о друзьях, и Есенина сковало одиночество, и Пушкина, как впоследствии сказано, «проглядели»… Я не способен и не оправе судить об этом времени; много загадок, признаюсь, загадано Володей. Как прекрасно, что знак разгадки им подан на главном рубеже жизни — в стихах из его архива…

Даже если сулят золотую парчу

Или порчу грозят напустить — не хочу!

На  ослабленном  нерве  я  не  зазвучу —

Я  уж  свой  подтяну,  подновлю,  подвинчу.

…………………………………………………………

Лучше голову песне своей откручу,

Чем скользить и вихлять, словно пыль по лучу!

И еще:

Немногого прошу взамен бессмертия:

Широкий тракт, да друга, да коня.

Прошу, покорно  голову  склоня:

В тот день, когда отпустите меня,

Не плачьте вслед,  во  имя  милосердия.

Всеволод ХАНЧИН

«Вы возьмите меня в море, моряки…»

В конце 60-х годов я, работая на «Станкозаводе», был еще и в правлении городского молодежного клуба (ГМК-62) города Куйбышева. Одной из форм его деятельности была организация встреч с интересными людьми науки и искусства и проведение музыкальных и литературных вечеров. По приглашению клуба к нам в город приезжали авторы самодеятельной (как теперь говорят — авторской) песни — москвичи А. Якушева, Ю. Визбор, ленинградцы Ю. Кукин, Е. Клячкин, А. Тальковский, А. Городницкий, через которых заочно мы и познакомились с Высоцким. По телефону договорились о его приезде в Куйбышев с концертами.

Это было в мае 1967 года. Двадцать четвертого числа мне на работу звонит президент клуба Слава Климов и говорит, что машина из обкома ВЛКСМ уже ждет, нужно поехать в аэропорт и встретить Высоцкого.

— Я же его в глаза не видел, — растерялся я.

— Увидишь человека с гитарой, — значит, он.

В аэропорту пробираюсь прямо к трапу самолета. Выходит молодой человек с гитарой, плотный, коренастый, со спортивной фигурой, в белой рубашке. Спрашиваю:

— Высоцкий?

— Да.

— Здравствуйте! Я вас встречаю. Сева Ханчин.

— Володя Высоцкий.

Протягивая руку, говорит:

— Ну, даешь! Аж к трапу пробрался.

От аэропорта до Куйбышева около часа езды. По дороге, присматриваясь друг к другу, разговорились. Когда проезжали по мосту через реку Сок, в месте ее впадения в Волгу, — там открывается широкая панорама великой русской реки, Жигулевских гор и города, — Высоцкий заметил:

— Смотри, как красиво! Для начала мне нравится.

Приехали в обком ВЛКСМ (там тогда работал Слава Климов), немного поговорили, и Володя попросил, чтобы до филармонии (там должен был состояться его первый концерт, это в двух кварталах от обкома) мы прошлись пешком — ему нужно было сосредоточиться. Шли мимо памятника Чапаеву, который Володе очень понравился. Осматривая работу Манизера, он забрался аж к коню, на котором в окружении своих боевых соратников скачет Чапаев.

Володя расспрашивал о приезжавших к нам ранее авторах-исполнителях:

— А кого лучше приняли?

— Знаешь, трудно сказать. Они уже по нескольку раз были, к ним привыкли, на них «ломятся».

— Да, им легче, а я-то первый раз к вам. Мне труднее. Как думаешь, найду контакт с самарскими?

Идем, разговариваем спокойно, никто на нас не оглядывается, никто Высоцкого не знает. Сейчас-то мне этот эпизод кажется даже неправдоподобным, ведь, будь это несколько лет спустя, не было бы у Володи того беспокойства, да и люди бы останавливались, оглядывались, не проходили мимо.

Концерт в филармонии. Высоцкий вышел на сцену в белой легкой рубашке, начал петь… Реакция зала теплая, но «того» восторга еще нет. Зрители прислушиваются к словам песен, привыкают к ним. Концерт вели мы со Славой Климовым. В зале было около тысячи человек.

Как конфету вез Володя в Куйбышев свою новую песню о конькобежце. Когда он объявил ее, зал зааплодировал. Высоцкий удивленно оглянулся. Спел. Но зал почему-то не очень восторженно принял ее. От нас он узнал, что эту песню в Куйбышеве уже исполнял Ю. Кукин, пел ее быстрее и зал, естественно, привык к тому исполнению. Промолчал. Выступая в апреле 1984 года в Куйбышеве, Ю. Кукин рассказывал, что в Ленинграде, в клубе «Восток», к нему подошел Высоцкий и сказал шутя, но сурово: «Юра, не пой раньше меня мои новые песни. Я считал, что в Куйбышеве песню про конькобежца никто не слышал, а ты опередил, да еще спел намного быстрее». Больше новых песен Высоцкого Кукин не пел.

Володя остался доволен приемом зрителей, был в приподнятом настроении. Без конца донимал вопросом: что нам не понравилось?

Поскольку до следующего концерта оставалось еще около четырех часов, наше знакомство мы продолжали на природе.

Мой постоянный шкотовый Вадим Толмачев, с которым уже не один год сначала на «эмке», а потом на «Летучем голландце» мы делили радости и огорчения различных регат, заранее уехал в яхт-клуб за Волгу и вооружил наш «Летучий голландец», построенный на Ленинградской экспериментальной судоверфи. За нами вернулся на катере.

В яхт-клубе Вадим сразу же стал надевать на себя пояс летучей трапеции. Высоцкий с нескрываемым интересом наблюдал за этим, так и эдак наклоняя голову, прикидывая, к чему же эта штуковина с торчащим крюком? Но не спрашивал, пытаясь, видимо, дойти до ответа своим умом.

Втроем мы легко спустили с кильблока швертбот, оттолкнулись от берега. Я вставил руль. Вадим опустил шверт, подобрали шкоты, пошли бакштагом. Посередине затона увалились до фордевинда, поставили спинакер. Высоцкий сосредоточенно, с огромным интересом наблюдал за каждым нашим движением. Мы меняли галсы, не забывая предупреждать его при переброске гика, Володя постепенно освоился со своей не такой уж простой ролью пассажира легкого гоночного швертбота, инстинктивно стал переносить свое тело на коктркрен. И посыпались вопросы: «Покажите, где у вас ванты? А штаг?..» Названия эти он откуда-то знал. В его лексиконе вскоре появились бегучий и стоячий такелаж, шверт, спинакер-гик, брамсы, бимсы, краспицы, румпель… Но он все так же пристально поглядывал на загадочный крюк у Вадима на поясе, видимо никак не находя ему применения. В конце концов не вытерпел:

— Ну а это-то зачем? Хоть убей — не представляю, к чему этот крючок!

Убрали спинакер, легли на обратный курс. На полном бейдевинде появился ощутимый крен. Я же еще специально сел на подветренный борт. Высоцкий остался наверху. Когда Толмачев вышел на трапецию и крен сразу уменьшился, он заулыбался:

— Вот теперь ясно, как сегодняшний день.

Пошли к берегу, Высоцкий с удовольствием помог нам разоружить лодку, стараясь, как мне показалось, все запомнить. А потом с большим юмором, жестикулируя и копируя руками наши действия, стал тут же рассказывать о походе ожидавшим нас ребятам. Встречей с Волгой, первым знакомством с миром яхт и парусов он остался (его слова) «неимоверно доволен».

В клуб имени Дзержинского на второй концерт шли по набережной Волги. Володя сказал, что примерно в это время в Куйбышев должен зайти следовавший рейсом Москва-Астрахань туристский теплоход «Н. В. Гоголь», на котором плывет его мама Нина Максимовна. Ему очень хотелось увидеть ее. Уточнили время прибытия теплохода.

Подходит «Н. В. Гоголь». Шум, голоса, приветствия. Высоцкий у трапа кричит; «Мама!» Та не слышит, стоит на верхней палубе, разговаривая с кем-то. Она ведь не знала, что сын в Куйбышеве. Он снова басит своим мощным голосом: «Мать! Ррдного сына не признаешь?» Наконец увидела Обнялись, расцеловались. Он тут же стал рассказывать о том, как мы ходили на яхте…

Поздним вечером, после окончания концерта, решено было совершить прогулку по Волге. Владимир Высоцкий и члены клуба сели на большой катер, Высоцкий, отдыхая, рассматривал ночной Куйбышев. Потом поднялся в рубку, долго разговаривал с капитаном. Похвастался и ему, что ходил днем на яхте, попросил «немного порулить». Капитан дал ему штурвал, поясняя по ходу, что значат огни фарватера и встречных судов. Ночью Высоцкий уже не пел. Только слушал в нашем исполнении «Самару-городок»…

Когда мы утром не спеша ходили по городу и я показывал достопримечательности, Володя вдруг начал подробно расспрашивать о моем заводе. Меня удивило это. Видимо, ему просто требовались живые знания обо всем. Он несколько раз возвращался к разговору о яхтах, парусах, парусном спорте, особенностях соревнований яхтсменов.

25 мая в 12 часов на той же машине обкома ВЛКСМ — в аэропорт, провожаем его в Москву. Чудесный майский день. Жарко по-летнему. Остановили машину у моста через реку Сок, и все четверо (Владимир Высоцкий, Слава Климов, Артур Щербак и я) спустились к реке искупаться. Вода холодная. Никого вокруг. Мы с Артуром все же решились, они — нет. Мы быстренько разделись догола и — в воду. И тут же через минуту из холодной воды назад… А Володя и Слава с нашими вещами уже вскарабкиваются на склон к машине. Мы назад в воду, да разве в такой холодине простоишь? А они уже у машины и кричат: «Давай, ребята, поехали!» А мы-то с Артуром безо всего.

Что делать? Ноги в руки и вперед, и вверх, а там у машины они со смеху покатываются. Мы тоже рассмеялись, не забывая при этом обругивать их всеми нам известными нехорошими словами. До аэропорта смеху хватило. Расставались друзьями.

Летом я пару раз был в Москве, впервые в Театре на Таганке, который полюбил навсегда, и пересмотрел там, благодаря Володе, за 13 лет знакомства все спектакли, узнал прекрасных актеров, друзей Высоцкого.

Наше знакомство переросло затем в дружбу. Высоцкий по своей натуре был максималистом — так мне всегда казалось. Если понравился человек, то на всю жизнь, если нет — тоже навсегда. Такая вот черно-белая позиция. Только могу сказать уверенно: друзей у него было несравненно больше.

К осени того же года пошли звонки в ГМК-62: дайте Высоцкого. Дело в том, что записи майских его концертов распространились в Куйбышеве с молниеносной быстротой. В июне на парусной регате уже в Тольятти всюду пели и «гоняли» на магнитофоне песни Владимира Высоцкого. Да тут еще вышел на экраны фильм «Вертикаль», и популярность Высоцкого неимоверно возросла.

Отвечаем по телефону, чтобы присылали заявки. И буквально за несколько дней нам принесли, привезли, прислали две тысячи заявок. Звоним Володе и просим вырваться на недельку к нам в Куйбышев. Он отвечает, что сможет опять на денек. Это было в начале ноября 1967 года. Через несколько дней снова звоним ему, а у нас уже четыре тысячи заявок. Высоцкий отвечает, что сможет приехать только на один день — 29 ноября.

До второго звонка мы в принципе договорились об аренде Дворца спорта. Отвечаем Володе, что на другой день перезвоним. Назавтра — связь с Дворцом спорта и уточнение аренды на 29 ноября на два концерта по пять тысяч зрителей. Снова звоним Высоцкому и радостно сообщаем, что все в порядке — 29 ноября будет два концерта во Дворце спорта. От Дворца спорта он резко отказывается. Уговариваем. Бесполезно. Говорю ему, что обсудим этот вопрос в правлении ГМК и снова свяжусь с ним.

А Куйбышев буквально кипит. Такого ажиотажа ни до Высоцкого, ни после у нас не видели. Мы решаемся провести 29 ноября концерты, «режем» подряд все заявки, печатаем билеты, афишу с большой фотографией Высоцкого, сделанной во врёмя майских концертов. Афиши по городу не расклеиваем. Оперативно решаем все вопросы, а Высоцкий и ведать не ведает о Дворце спорта. И тогда правление ГМК-62 решает послать меня в Москву и все урегулировать, весь удар принять на себя. Это было вечером 26 ноября. Тут же звоню Высоцкому в театр и говорю, что все нормально — послезавтра буду у него в Москве.

На следующий день выезжаю в Москву и утром 28 ноября звоню ему с Казанского вокзала, спрашиваю, во сколько сегодня закончится спектакль, чтобы мне тут же взять на вечер билеты на поезд в Куйбышев. Лететь самолетом мы в ГМК решили не рисковать — капризна ноябрьская погода. Он мне сообщил время окончания спектакля и назначил встречу в половине седьмого вечера у служебного входа Театра на Таганке. Распрощались до вечера.

Я взял 2 билета на поезд, отходящий через 20 минут после окончания спектакля, — «Южный Урал». На «Жигули» — наш фирменный поезд — мы не успевали. Сообщил об этом ребятам в Куйбышев.

Вечером встречаемся у театра. Он готов, с гитарой. Спрашивает у меня, как дела, отвечаю односложно: нормально. В этот день шла премьера есенинского «Пугачева». До начала спектакля сказал ему, что сразу же по окончании премьеры мы уезжаем на машине, сообщил время отхода поезда. Опять его: «Ну, даешь! Реактивные мы, что ли?» «Ничего, — говорю, — успеем!»

На спектакль я пошел с моим братом. — За 5–7 минут до окончания спектакля брат ушел ловить такси. Мои вещи — за кулисами у Высоцкого. Успеть или не успеть — теперь все зависит от него. Спектакль закончился. Зрители поднимаются с мест, рукоплещут. Актеры раз за разом выходят на сцену. Высоцкий вышел один раз. Я уже за кулисами. Он, как играл — голый, в одних холщовых штанах, накидывает на себя куртку, вставляет ноги в ботинки, мы хватаем вещи, гитару… И вот, когда зал неистовствует, скандирует: «Высоцкий, Высоцкий!», мы по служебному коридору бежим к выходу. Машина уже стоит. Чтобы забрать у поезда Володин театральный реквизит, нас провожает актриса Театра на Таганке Татьяна Иваненко. Вскакиваем в такси. На газы… Володя сзади лихорадочно переодевается. Шофер увидел, что в такси у него Высоцкий, и машина заюлила. Пришлось мне вцепиться в руль, — это в туннеле к Курскому вокзалу. За пару минут до отхода поезда мы уже у вагона.

Поехали. Расположились в купе, отдышались, поужинали. Ну, естественно, его вопросы ко мне, в каком зале завтра ему выступать. Как могу, темню, оттягиваю ответ, отвечаю опять односложно: «Все нормально. Дай о жизни спросить, месяца два не виделись ведь». А в правлении ГМК перед моим отъездом за Высоцким мы выработали такую тактику: до утра ему не говорить о Дворце спорта, а то он, чего доброго, сойдет с поезда и укатит обратно в Москву, а сказать утром за несколько часов до Куйбышева, чтобы успокоился до концерта. Но я и на это не решился, не хватило храбрости, и так, и эдак до самого Куйбышева увертывался от ответа, молчал, как партизан.

Скажу вам, что разговаривать с Высоцким — одно удовольствие. На всю жизнь осталось приятное воспоминание, что я побыл рядом с удивительным человеком, таким ненавязчиво интересным, таким огромно талантливым и открытым. У него был редкий дар слушать, понять, раскрепостить твою душевную скованность единственно верным словом.

Ну, что делать в поезде? Сели за карты. Тут уж больше я учил играть его во всякие игры. Учеником он оказался способным… Те сражения в карты отозвались в песне. Как-то, приехав в Москву, прихожу за кулисы, меня приветствует кто-то из актеров словами: «А, заводской друг!» Я поздоровался и удивился. И тут мне процитировали строчки из новой песни Высоцкого «Честь шахматной короны»:

Эх, спасибо заводскому другу —

Научил, как ходят, как сдают…

И там же:

Ход за мной — что делать?!

Надо, Сева, —

Наугад, как ночью по тайге…

А я-то эту песню в ту пору еще не слышал. (Уже позже я спросил Высоцкого о строчке «Ход за мной…» — при чем здесь шахматы и я? На это он ответил, что ему важна была рифма и одновременно возникла ассоциация в спортивной песне со мной, спортсменом.)

Куйбышев. Среда, 29 ноября 1967 года. Опоздали на час. На вокзале нас встречают ребята. Я сказал им, что он о Дворце спорта не знает. Что будет?

Подъезжаем к Дворцу спорта. Толпы желающих попасть туда… Володя почувствовал, что привезли его к Дворцу спорта, задергался, занервничал. Как можем успокаиваем его, говорим, что народ у нас тихий, спокойный, зал небольшой. Но чувствуем: он напряжен. С большим трудом пробираемся к служебному входу. Прошли. Он сразу же кинулся к занавесу, выглянул в щелку, а там не пять, а все шесть тысяч человек. Забиты все проходы, переходы. Зал гудит. На сцене уже стоят микрофоны, на столике — кофе в термосе. Столик — это мое рабочее место. Я должен собирать записки зрителей (а их были сотни), сортировать, отбирать те, которые по делу, и передавать их Володе.

Видим, он нервничает. Слышу от него «мать-перемать», обращенные ко мне, но не со злостью, а как-то умеренно. Этого у него не отнимешь — складно ругался.

Но все! Пора начинать!

И тут Володя придумал мне «месть» за то, что не сказал ему о Дворце спорта. Он подходит и говорит в те секунды, когда вот-вот пойдет занавес и он должен начать выступление: «Сева, начинать будешь ты». Я с испугом отпрянул:

— Чтобы я первым на сцену? Да у меня заранее коленки трясутся.

— Начинать будешь ты, и коротко обо мне расскажешь ты. Прочувствуй, что такое Дворец спорта!

Занавес пошел, и он подтолкнул меня к микрофонам. Дрожащим голосом я поприветствовал зал, извинился за опоздание и начал говорить о Высоцком. Но страх не убавлялся, и, не закончив, я сказал, что перед вами сейчас предстанет Владимир Высоцкий и остальное о себе расскажет сам.

Идем навстречу друг другу: он — к микрофонам, я — к столику. Остановился возле меня:

— Вот так вот, партизан, выступать во Дворце спорта!

В 1971 году я находился на парусной регате в Сочи. А Высоцкий с Мариной Влади совершал круиз по Черному морю с отдыхом в Пицунде на теплоходе.

Он знал, что у нас регата в Сочи, И вот как-то утром, примерно за час до нашего выхода в море, когда мы вооружали яхты, настраивали паруса к гонке, он появился на пирсе морвокзала, где мы базировались. Для меня, конечно, встреча была неожиданной. Попросил провести его вдоль парусного флота, хотел узнать названия классов, увидеть издали Т. Пинегина и В. Манкина — наших олимпийских чемпионов: ему было интересно взглянуть на этих асов морских парусных баталий. Яхтсмены, конечно, узнали его, но, занятые подготовкой к старту, не кидались к нам, да к тому же это люди тактичные. Вернулись к моему «Летучему голландцу», и он с явным удовольствием рассказал ребятам о том нашем походе на яхте в Куйбышеве, одновременно показывая и называя части такелажа и вооружения яхты. Вот это память!

Помог сбросить с высокого пирса «Голландец» на воду, пожелал финишировать первым и семь футов под килем.

Позже, уже в Москве, интересовался результатом той гонки.

В сентябре — начале октября 1975 года я снова был на регате в Сочи. Позвонил туда мой друг и соперник по парусу из Ростова Борис Шипшин. К ним, оказывается, приехал на гастроли Театр на Таганке. Я сразу же вылетел, и рано утром 4 октября Борис встретил меня.

Интересуемся у дежурного администратора гостиницы, где остановились актеры, в каком номере проживает Высоцкий?

— Мы номера комнат артистов не даем. Номер Хмельницкого? Так и быть, дадим.

Пока администратор выискивал в списке актеров, где проживает Хмельницкий, я увидел фамилию Высоцкого и номер его комнаты. Стучимся.

— Войдите! — звучит знакомый голос. Он не спал, с книжкой лежал в постели. — Вот уж не ожидал! Каким ветром, каким галсом?

Умываясь, Высоцкий спросил, где я остановился. Узнав, что в яхт-клубе, предложил: «Живи у меня, вдвоем веселее будет!» Так мы прожили неделю. Каждый вечер — спектакли, днем — купания на Дону, дополнительные концерты — на заводе «Ростсельмаш».

И была в Ростове еще одна встреча с парусами. Шипшин решил угостить Высоцкого настоящей донской ухой. Выкроили свободное время и отправились в путь. Пришли на гребную базу «Спартак» — там у Бориса швартовался его тренерский катер — мотолодка «Прогресс». С нами поехал и друг Высоцкого, актер Иван Бортник.

Сели. Высоцкий, конечно, просто пассажиром быть не хотел: попросил разрешить ему завести мотор. Со второго рывка «Нептун-23» заработал. Именно со второго, как у хороших мотористов. И это для него было очень важно. Заправски сел за руль: «Ну, указывайте дорогу». Шли вверх по Дону по оживленному фарватеру. Владимир уже довольно свободно ориентировался в управлении моторкой, вовремя сбрасывал и прибавлял газ. Отшвартовались в яхт-клубе «Ростсельмаша». На берегу встречали нас несколько друзей-яхтсменов. Уха была готова — красная донская уха с тузлуком, подаваемым отдельно.

Подняли шампанское за эту чудесную уху. Володя к стакану не притронулся. Только ел и нахваливал. Попросил дать рецепт.

— Теперь Марина сварит в Париже эту уху, — шутил он. — Мы пригласим друзей и удивим Францию. Каково?

Долго сидели, разговаривая о том о сем. У Высоцкого были забинтованы руки. Кто-то не удержался: в чем дело?

— Пустяки! Снимался в эпизоде фильма «Как царь Петр арапа женил», пришлось скакать на коне. Конь угодил копытом в ямку от старого телеграфного столба, ну и грохнулись оба…

Борис пошел вооружать яхту, а мы рассматривали стоящие на берегу. Помню, были там «Кадеты», «Финны», «Летучие голландцы» и очень удивившие Володю катамараны. Борис выбрал для похода «Темпест». Яхта мне была более чем хорошо знакома. Я тоже выступал в классе «Темпест», и только что — в финале Спартакиады народов РСФСР — мы все семь гонок боролись с гонявшимся именно на этой яхте Борисом за «бронзу», что также заинтересовало Высоцкого. Я рассказал, что переиграть Бориса мне помог Валентин Манкин — король «Темпеста». Он дал мне фирменную мачту «Проктор» и паруса «Раудашль», и мы стали «работать с ним в спарринге». Утром, днем и вечером. В любую погоду, даже тогда, когда ни одна другая яхта не покидала пирса. Манкин давал мне фору, и мы проходили отрезки дистанции разными курсами. Фора постепенно уменьшалась. Валентин помог мне настроить яхту — для этого мы менялись лодками, оставляя на них своих шкотовых. К началу финала я был подготовлен лучше Бориса.

Все эти скрытые от постороннего взгляда перипетии спортивной борьбы очень интересовали Высоцкого. Спорт и спортсменов он любил, был горячим болельщиком вообще, теперь стал интересоваться и парусом. Во время Олимпийской регаты 1976 года о Кингстоне (Канада) он уже со знанием дела мог смотреть гонки, болел за наших Манкина и Балашова, которые сумели вырвать тогда «серебро», посетил лагерь участников на берегу озера Онтарио. Стоит добавить, что точно так же, как парусом, интересовался он и другими водными видами спорта. Существует несколько снимков Высоцкого на водных лыжах, с веслом на каноэ, с аквалангом. Все эти новые острые впечатления были ему просто необходимы…

Уверен, что рано или поздно, но появилась бы в его спортивном цикле и песня о яхтсмене, построенная на материале, который он жадно впитывал, оказываясь в нашем кругу.

Впрочем, мы забежали вперед. Вернемся в начало октября 1975 года. Идем мы по Дону на «Темпесте». Ветер свежий, 3–4 балла от норд-оста. Курс где-то галфвинд — бакштаг. Я на руле. Борис работает со стакселем. Высоцкий подсаживается осе ближе и ближе ко мне.

— Дай я хоть шкоты грота подержу…

Проходит какое-то время:

— Сева, дай за руль сяду…

— Володя, это же не машина, не катер…

— Но ты ведь рядом. Подскажешь. Очень прошу.

Дал.

— Люди! Я сам, сам яхту веду! — закричал он своим громовым голосом.

В тот день мы подарили ему на память небольшую модель яхты. А он достал красивую чеканку с изображением парусника и написал: «Дорогому Севе Ханчину! Мы научились штопать паруса и затыкать пробоины телами. Высоцкий, г. Ростов-Дон. 11 окт. 75 г.».

Позднее он как-то рассказал мне, что ходил на большой яхте в Марселе, но порулить ему «черти-капиталисты», как он выразился, не дали… Он очень сожалел, что нехватка времени не позволяет ему по-настоящему заняться парусом.

* * *

Июль 1986 года. У Жигулевских гор, недалеко от Куйбышева, идет фестиваль самодеятельной песни памяти Валерия Грушина. Валерий, бард из Куйбышевского авиационного института, погиб в походе в Сибири на реке Уде, спасая детей, — их спас, а сам утонул. И вот уже идет 13-й фестиваль. Гости и участники — со всего Советского Союза. Фестиваль очень популярен у нас в стране. По разным причинам он не проводился с 1979 года. И когда объявили, что за этот промежуток времени мы понесли большую утрату, не стало среди нас Владимира Высоцкого, то, чтя его память, в едином порыве поднялась вся 40-тысячная гора-трибуна и стояла в скорбном молчании. Вот такой рывок произошел на наших глазах из неизвестности в бессмертие.

Александр МАССАРСКИЙ

«Не боялся ни слова, ни пули и в привычные рамки не лез…»

В сутолоке коридоров студии «Ленфильм» все передвигались по замкнутому кругу. Так были устроены узкие проходы, и только перед кафе, почему-то называвшимся «творческим», было небольшое расширение, «пятачок», где велись оживленные беседы.

В обоих направлениях сновали озабоченные директора картин, ушедшие в себя молодые режиссеры, актеры в гриме и костюмах самых немыслимых персонажей, многочисленные помрежи, ассистенты, гримеры, операторы, костюмеры. Здесь можно было встретить тех, с кем не виделся годы, и тех, на кого натыкаешься ежедневно.

Людской поток вынес меня на режиссера Геннадия Полоку. Он успел схватить меня за пуговицу и извлечь из стремительного течения.

— Хорошо, что встретил тебя. Снимаю «Интервенцию» по Славину. Есть для тебя работа. Почитай сценарий. Согласишься — буду рад, — успел он мне сказать, но кто-то уже тянул за пуговицу его самого.

Тогда я руководил на студии самодеятельным отрядом каскадеров, в основном состоящим из моих учеников-самбистов. Впрочем, тогда, в 1967 году, слово «каскадер» еще не вошло в обиход. Если в картине были какие-либо трюки и режиссеры обращались по поводу их реализации, то мне эти трюки и приходилось придумывать и режиссировать.

С Геннадием Полокой я работал на его предыдущей картине — «Республика ШКИД». Мне очень нравился этот режиссер со своей принципиальной, нетрадиционной, ярко выраженной позицией.

Прочитав сценарий, я встретился с Полокой.

Спрашиваю его:

— Кто у тебя играет Бродского? — ведь именно этому персонажу придется участвовать в драках и погонях.

— Володя Высоцкий, из Таганки, — говорит он и спешит развеять мои сомнения — Да ты не опасайся за него, дублеры не потребуются — он сделает все сам.

И вот летом 67-го в Одессе, где снималась натура картины, мы встретились с Высоцким. К этому времени его песни уже были очень популярны.

Невысокий, хорошо сложенный, выглядит старше и мужественнее своих неполных тридцати. Разговаривая, смотрит в глаза собеседнику. Уважительно выслушивает. Быстро и четко формулирует свою мысль.

До «Интервенции» у меня за плечами был опыт работы в тридцати картинах, и я привык к тому, что мое появление в съемочной группе в качестве режиссера трюковых эпизодов вызывает у актеров весьма сложные чувства.

Дело в том, что в сценариях о трюковых сценах сказаны самые общие фразы, по которым нельзя судить об их сложности и опасности. Сами же эпизоды придумываются и разрабатываются постановщиками трюков. Поэтому понятна некоторая настороженность актеров при первой встрече с ними — ведь благодаря фантазии этих «изобретателей ужасов» исполнителям, возможно, придется подвергаться риску.

Иногда при встрече с постановщиком трюков актеры спешат сообщить о своей слабой физической и спортивной подготовке, намекая на необходимость подобрать им дублера, хотя часто — в результате тренировок и помощи каскадеров — сами, к своему удивлению, выполняют такое, на что совершенно не считали себя способными. Другие, наоборот, рвутся к участию в трюках.

Постановщик трюков должен быть психологом, чтобы безошибочно определять психоэмоциональное состояние актера или каскадера перед съемкой, их готовность и решимость выполнить задуманное, а в непредвиденных ситуациях мгновенно принять правильное, часто единственное, решение.

Чтобы выяснить, на что способен Высоцкий, начинаю завуалированные расспросы, но Володя, сразу поняв, куда я клоню, стал меня успокаивать, утверждая, что все, написанное в сценарии, и все, что потребуется, он выполнит без дублеров. После первых же репетиций я убедился, что мои опасения были напрасными. Володя не только легко повторял предложенное, но настойчиво импровизировал и сам предлагал все новые усложнения действий.

Здесь, в Одессе, мы готовили сцену захвата контрразведкой интервентов Бродского и его товарищей в кабачке «Взятие Дарданелл», но этот эпизод снимался через несколько месяцев в павильоне «Ленфильма», где была выстроена декорация. Геннадий Полока задумал провести схватку на круглой танцевальной площадке, и мы начали репетировать. Но Высоцкий предложил использовать балюстраду балкона, с которого лестница спускалась прямо в зал. Он сказал:

— Пусть за мной гонятся солдаты, я взбегаю по лестнице, деремся наверху, я их разбрасываю, прыгаю через перила вниз, и здесь мы продолжаем сцену.

Я засомневался. Высота перил около пяти метров. Площадка — в кадре; маты не положишь, а прыгать на дощатый пол опасно — недолго подвернуть ногу, но Володя так настаивал, что пришлось уступить. Все это он выполнил. Снималось несколько дублей, и в каждом он прыгал вниз, но в одном кто-то, испугавшись, крикнул: «Стоп!», Володя попытался в полете ухватиться за перила, но полетел на пол. Этот дубль и вошел в картину.

Трудно переоценить важность и ответственность актерской роботы, выпавшей на долю Высоцкого в съемках «Интервенции». Ведь, с одной стороны, его герой почти один представлял большевистское подполье, а с другой — ему были противопоставлены бандитская и мещанская Одесса и интервенты. Его партнерами была «команда» блистательных актеров: Ефим Копелян, Юрий Толубеев, Руфина Нифонтова, Ольга Аросева, Владимир Таттатв, Сергей Юрский, Сергей Боярский, юный Валерий Золотухин.

Помню, Ефим Копелян сказал, что Высоцкий — «достойный партнер».

В одном из эпизодов руководитель подполья Бродский-Воронов танцует испанский танец. Это было сделано виртуозно. Геннадий Полока рассказывал, что балетмейстер, поставивший танец, очень высоко отозвался о Высоцком как о танцовщике.

Мне довелось сыграть в фильме роль Нестора — хранителя банкирского дома Ксидиас. Этот бородатый «вышибало» легко разбрасывает банду налетчиков, но в дело вступает мадам Токарчук и быстро расправляется с ним. В этой сцене мне во всем помогал Высоцкий — советовал, режиссировал, переживал…

Жаль, что в картину — даже в нынешний, реставрированный вариант — не вошло несколько эпизодов с участием Высоцкого. Ведь было снято две серии, о потом разрешили только одну, но и по ней тогда прошлись «каленым железом» и все-таки «положили на полку» но целых 19 лет.

Тогда, в Одессе, у нас было много времени для общения. Коллектив съемочной группы быстро, как это бывает на съемках, «сложился», но Володя держался как-то в стороне, трудно сходясь в дружбе.

Потом мы поняли, что он полностью поглощен работой, о избегает незнакомых людей потому, что болезненно переживает назойливые, иногда бестактные расспросы о личной жизни, навязчивые приглашения «в гости» с магнитофонами наготове.

Иногда в такие минуты, когда он по своей деликатности не знал, как избавиться от прилипчивых «почитателей», я под любым предлогом уводил его в каюту корабля, на котором шли съемки. Уединившись, мы много говорили, иногда — спорили. Причем, не соглашаясь с чем-то, Володя всегда убедительно аргументировал свою точку зрения. Удивляла его эрудиция, глубина знаний советской и зарубежной литературы, поэзии, древней истории, музыки, театрального искусства. Обладая великолепной памятью, он мог часами читать стихи многих поэтов. Но больше всего любил слушать, жадно впитывая все новое для него. Он расспрашивал меня о спорте, о том, что чувствует спортсмен перед стартом или как он переживает горечь поражений, что испытывает тренер, видя, что его ученик проигрывает, как справляется с чувством страха каскадер, каков «вкус страха»? Признался, что у него в минуты опасности холодеет «под ложечкой»… Позже я вспоминал о наших встречах, когда слышал в его песнях:

Под ложечкой сосет от близости развязки…

или:

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю»

Лет через десять после съемок «Интервенции» я сказал ему, что в спортивных песнях он очень точно передает переживания спортсменов. Володя рассмеялся и ответил:

— Зря, что ли, мы столько просидели с тобой «в одной каюте»?

Высоцкий живо интересовался всем, что видел вокруг. Помню, как он с любопытством наблюдал, как я нырял в воду с подводным фотоаппаратом или кинокамерой. Володя всячески помогал, расспрашивал обо всем, что связано с подводными съемками. Обрадовался, когда я подарил ему свою книгу «Объектив под водой», а прочитав в надписи ему: «…лучшему из менестрелей», задумавшись, сказал:

— «Менестрель»… Это, пожалуй, точное определение.

Вечером, после съемок, в импровизированном концерте на берегу моря он сказал, что споет песню для меня. Он спел «Спасите наши души!», только что написанную песню о гибели подводной лодки. Его могучий хриплый баритон перекрывал шум недалекого порта, гудки пароходов, плеск волны. На голос собралось много слушателей. Все как завороженные смотрели на певца. На его шее угрожающе вздулись вены, а голос все поднимался и ширился, заполняя пространство, и казалось, что не выдержат струны гитары, оборвется голос, взорвутся вены и сам певец, — который в этот миг был из тех, в лодке, — погибнет «от удушья». Но вот, затихая, прозвучала последняя мольба: «Спасите наши души…» Наступила тишина. Аплодисментов не было. Все сидели ошеломленные и подавленные. Наконец Володя, словно извиняясь, тихо произнес:

— Ну вот…

Песни Высоцкого… Мужественные и нежные, мудрые и назидательные, честные и лукавые, веселые и сатирические, с ярко окрашенным эмоциональным содержанием, всегда таящим второй, глубинный, смысл и — часто — неожиданный финал.

Его точно разящие слова создают четкие, рельефно зримые образы и ассоциации, близкие современному человеку, и поэтому песни Высоцкого глубоко социальны. У слушателя возникает ощущение того, что именно это и именно так он сам хотел сказать, выразить свои мысли и чувства, свое отношение к жизни, а ведь это и есть подлинная народность поэзии, творчества.

Теперь заговорили о «феномене Высоцкого», с удивлением исследуют корни воздействия его творчества на сознание слушателей и зрителей столь огромной аудитории. Но Володя меньше всего стремился попасть в «феномены». Просто он прямо и честно, часто в ущерб себе, пел о том, что его волнует и тревожит, — предостерегал, убеждал, надрывно взывал, стремясь прорваться к душам людей, и тогда наши сердца начинали биться в унисон с его большим, благородным, но таким больным сердцем. Удивительно ли, что оно не выдержало?..

В течение всей его творческой жизни было немало охотников безнаказанно «наступать на горло» его песне. Были такие и в кинематографе. Благодаря их неустанной «заботе» многое из сделанного Высоцким для кино не дошло до экрана.

Однажды на съемках картины «Дела давно минувших дней» режиссер-постановщик фильма Владимир Шредель попросил меня поговорить с Володей о нескольких песнях и романсе для фильма. В это время Володя снимался в Ленинграде у Иосифа Хейфица в чеховской «Дуэли» (картина «Плохой хороший человек»). Я зашел в съемочный павильон. Высоцкий в гриме фон Корена готовился к очередному кадру и о чем-то беседовал с красивой женщиной, лицо которой показалось мне очень знакомым, — так бывает, когда встречаешь артистов в обычной обстановке, без грима и в повседневной одежде. Я наблюдал, как она заботливо поправляет ему прическу, пытался вспомнить, где мы могли с ней встречаться, и понимал, что мы не знакомы. Она вела себя естественно, старалась не привлекать к себе внимание окружающих, никого не замечала вокруг и смотрела на Володю восторженным влюбленным взглядом. Они посмотрели в мою сторону, и я понял, что это Марина Влади. На ней было простое ситцевое платье, настолько скромное, что, когда по студии прошел слух о присутствии Марины во втором павильоне и студийные девушки под любым предлогом заглядывали в декорацию, ожидая увидеть размалеванное «чудо», они равнодушно скользили взглядом по лицу актрисы, на котором не было вызывающей косметики, и разочарованно уходили, не узнав ее.

Володя познакомил нас, и в это время его позвали к съемочной камере. Разговаривать с Мариной было легко, и вскоре мне стало казаться, что мы и впрямь с нею давно знакомы, но о чем бы мы ни говорили, она неизменно переводила разговор и все рассказывала или расспрашивала о Володе.

Вечером мы встретились, и я передал Володе просьбу режиссера Владимира Шределя, показав сценарий фильма. Он сказал, что не хотел бы отвлекаться от работы над своей ролью, но Марина напомнила ему несколько его последних песен, которые можно было бы обработать для этой картины.

Через несколько дней Володя нашел нашу съемочную группу на крыше пятиэтажного дома на набережной Фонтанки, где снималась сцена перестрелки бандитов с милиционерами, и спел песни для фильма. Шределю они понравились. Начались «согласования» с руководством студии. В результате с большим трудом удалось отстоять только один романс («Оплавляются свечи…»), да и то с условием не указывать в титрах фамилию автора. При этом приводились примерно такие «аргументы»:

— Как вы можете связываться с человеком, который кричит, что его не понимают, что не любит, когда ему в душу плюют? — Видимо имея в виду написанную для спектакля театра «Современник» «Свой остров» песню «Я не люблю», которую Высоцкий неизменно исполнял в своих выступлениях.

Не вошла в картину «Вторая попытка Виктора Крохина» предназначавшаяся туда «Баллада о детстве».

В то же время песни Высоцкого, если они присутствовали в фильме, становились его органической частью, способствуя успеху картины, как это было, к примеру, в «Вертикали».

Я был свидетелем того, какой невосполнимый урон потерпела картина «Стрелы Робин Гуда», когда исключили песни Высоцкого — шесть баллад, предназначенных для конкретных эпизодов. Володя и сам должен был сниматься в этой картине в роли шута, но не смог. Шута прекрасно сыграл безвременно ушедший из жизни Юрий Каморный. Эта картина Рижской студии снималась в Латвии и Польше. Баллады были аранжированы композитором Вениамином Баснером и записаны под оркестр в исполнении Высоцкого.

Эпизоды картины снимались и «укладывались» под фонограмму баллад, звучащих из громкоговорителей на съемочной площадке. Это создавало высокий эмоциональный настрой у участников съемки.

Под «Балладу о ненависти» снималось сражение рыцарей и воинов Робин Гуда. Мы входили в грязное, страшное, заросшее тиной болото. Сходилось сорок человек, и после жесточайшего, бессмысленного, кровавого сражения в живых оставалось лишь семь «победителей». Сидят эти семеро израненных, обездоленных, осиротевших людей, смотря с экрана прямо в душу зрителю: к чему, мол, это все и к чему вообще война? Жуткий, символический финал фильма. Посмотрели мы картину. Впечатление — мороз по коже.

А дальше было как уже случалось не раз. Посмотрели фильм в Госкино («душа у ловчих без затей — из жил воловьих свита»), и кто-то «повелел»: «Выбросьте Высоцкого!» Выбросили… Написали новую музыку, и на том же изобразительном материале без баллад получился фильм «для младших школьников».

Правда, после смерти Высоцкого, когда уже «можно было», режиссер Сергей Тарасов включил некоторые из этих баллад в «Балладу о доблестном рыцаре Айвенго», но там они «не прижились».

После съемок «Интервенции» мы с Володей виделись не часто — я в Ленинграде, а он в Москве или Париже, но встречи были всегда желанными, и мы успевали, как теперь говорят, обменяться «богатой информацией». Иногда он жаловался на травмы, полученные на съемках или в спектаклях, я старался ему помочь, и он уверял, что ему очень помогает мой массаж…

Я следил за его работами в кино и с удовлетворением отмечал все возрастающую его двигательную подготовку, прекрасно понимая, какое огромное время требуется для такого совершенствования, сколько усилий надо затратить, чтобы научиться так непринужденно скакать на лошади, фехтовать, водить машину. В том, как Володя уверенно сидит за рулем, я убедился в Москве, находясь в качестве пассажира в его «мерседесе».

Его фехтовальное искусство мы видели и в спектакле «Гамлет», и в «Маленьких трагедиях» в рани Дон Гуана, и особенно в картине «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Правда, сцена фехтования здесь снята в гротесковом плане, на экране движения в поединке умышленно ускорены, но у зрителя не остается сомнений в том, что его Ганнибал виртуозно владеет шпагой.

Его Хлопуша в «Пугачеве» до сих пор у меня перед глазами… На наклонном помосте, по которому этот бывший каторжник устремляется к Пугачеву, повстанцы удерживают его, оградив цепями (две цепи спереди, две сзади). Актер обнажен до пояса. И вот тяжелые цепи подбрасывают его вверх и с расстояния в два метра швыряют спиной на другие цепи, а затем грудью снова на цепи. И так снова и снова. На теле выступают кровавые рубцы… И все это время он произносит длинный надрывный монолог:

Проведите, проведите меня к нему.

Я хочу видеть этого человека!

Трудно забыть трогательную дружбу Брусенцова и его верного Абрека в картине «Служили два товарища». Лошадь буквально ходит за ним по пятам. А когда корабль, на котором белая армия бежит в эмиграцию, отходит от причала и брошенная своим хозяином лошадь мечется по опустевшей набережной, а затем вдруг бросается в море и плывет за пароходом, Брусенцов подносит пистолет к виску…

Каскадеры хорошо представляют себе, как трудно поставить такой эпизод. Ведь лошади избегают морской воды, а в этой обстановке животное хорошо понимало, что если прыгнуть с причала в воду, то обратно не выберешься. На причале никого не было, никто не заставлял лошадь прыгать в море, и если она это сделала, то только в результате дрессировки, а я бы сказал — из любви к человеку. А что это значит — приучить к себе лошадь? Это надо с ней общаться постоянно, кормить с ладони сахаром, проявлять заботу и ласку. А ведь артист не находился все время на съемках — он периодически улетал в Москву играть спектакли, — и конь отвыкал от него. И все же Абрек решился на этот «трюк». Те, кто близко общается с лошадьми, знают, что это умное, благородное, храброе и самоотверженное животное, которому можно доверить свою жизнь. Когда я думаю об этом случае, мне приходит на ум народная мудрость: «Если тебя любят животные — ты хороший человек»…

Однажды Высоцкий пришел ко мне домой в сопровождении симпатичного молодого человека. Было ему шестнадцать лет, столько же было моему сыну Косте. Юноши начали общаться, но обнаружилось, что Игорь говорит только по-французски. Это был сын Марины Влади, приехавший на лето в нашу страну. Бросалось в глаза, что Игорь души не чает в Володе, постоянно обращается к нему с вопросами и они что-то оживленно обсуждают.

Когда стали рассматривать мой фотоархив кинотрюков, у Игоря загорелись глаза. Костя комментировал фотографии, а Володя быстро переводил на французский.

За обедом Володя сказал:

— Игорь пробудет в Союзе все лето. У нас с Мар просьба к тебе: нельзя ли занять парня каким-нибудь мужским делом, а то, понимаешь, в его парижском пансионе чувствуется «тлетворное влияние Запада» — мальчишки начинают курить марихуану, и мы опасаемся, как бы он тоже не свихнулся.

В то время в Средней Азии предстояли съемки картины о басмачах, и я предложил взять Игоря с собой, если Володя устроит поездку. Так и решили, но потом возникли какие-то сложности и поездка не состоялась.

В помять об этой встрече остались фотографии Володи, сделочные Костей в тот день.

В начале 1980 года мы случайно встретились на «Мосфильме». Он сказал, что собирается пригласить меня на Одесскую киностудию, где в качестве режиссера-постановщика будет снимать новую версию картины «Зеленый фургон». На том и расстались…

25 июля 1980 года, приехав в Москву по делам Олимпиады, я узнал, что ночью умер Володя…

Похороны были назначены на 28 июля, но в этот день в Ленинграде должно было состояться важное мероприятие, и я вынужден был уехать, не простившись с Владимиром Высоцким. Приехав, узнал, что мероприятие отменили.

Этого я не прощу себе никогда.

Герман КЛИМОВ

Помню

С Высоцким я познакомился в начале 1970 года во время работы над фильмом «Спорт, спорт, спорт». Картина была уже снята, материала было море. Шел самый ответственный период — период монтажа, работы с композитором Шнитке, поиск неординарных, максимально выразительных ходов, которых требовал сам экспериментальный характер фильма. Кто смотрел его, помнит, что он построен по принципу мозаики, по принципу, как определил его режиссер фильма Элем Климов, «гармонической эклектики». Тут и хроника, и интервью, и документальный портрет, и съемки скрытой камерой, и репортаж, и реставрация под хронику, и разножанровые игровые эпизоды. Все это переплетено весьма причудливо, и все это должно скрепляться сложно выстроенной, но единой мыслью. Задуман был и отдельный эпизод — некий философско-поэтический диалог о спорте, столкновение двух взглядов, но не прямое, плоскостное, — а создающее в замысле объем. Один поэт, говоря о реалиях спорта, о его вышибающих искры парадоксах, ведет свою линию наступательно, жестко и зло, другой, не вступая с ним в полемику, отвечает возвышенно и косвенно, говорит о духовной подоплеке поражений и побед, о потаенной сути спорта, который в сконцентрированном виде и есть сама жизнь.

Кандидатуры поэтов мы определили почти сразу: Высоцкий и Ахмадулина. Оба так же сразу согласились.

Высоцкий к моменту знакомства был для меня, конечно, легендой.

В нашей спортивной среде не было тогда видео, которым развлекают сейчас не только чемпионов, но и мало-мальски стоящие команды, а был магнитофон. Обязательно у кого-нибудь да был.

Я помню долгие дождливые вечера на сборах, комнаты, в которые стягивались на хрипловатый низкий голос, пока не забивали их битком. Но громко не включали — ореол загадочности, запретности, странной, не в ладу с законом судьбы витал и здесь. К тому же песни его были так непохожи на то, что потоком лилось из репродуктора… Особенно нравились его сказки, «SOS», «На нейтральной полосе», песня про боксера… долго перечислять. Никто толком о нем не знал, слухи же ходили самые дикие. Когда мы, наконец, поверили, что он актер Таганки, было чуть ли не разочарование.

И вот знакомство. Встретились дома у Элема, с которым Володя был в самых добрых отношениях. Прошло несколько минут — и волнения моего как не бывало. Доброжелательный и веселый, мгновенно схватывающий суть дела, он быстро понял, чего от него ждут, и вскоре с азартом накинулся на меня — ему надо было знать про спорт все! Сначала разговор шел по моему сценарию — я выкладывал свои домашние заготовки, говорил о том, про что много думал, что было главным для меня. Прозы спорта почти не касался. А она-то его как раз и интересовала больше всего. Он очень подробно расспросил про прыжки в длину, что такое заступ и почему с заступом прыжки у меня, как назло, самые дальние. Страшно заинтересовался, что все прыгают с левой ноги в высоту, а левши только с правой. Какая психология у марафонцев и чем она отличается от психологии спринтера. И так далее. Цепкость его меня потрясла.

Мы с ним встречались еще пару раз, говорили подолгу. Потом он куда-то уехал, потом на несколько дней пропал. Сроки жали уже нещадно. Наконец звонок: все, завтра встречаемся с тобой и работаем всю ночь. И назавтра «ушел в пике», как он сам говорил. Ждать уже было нельзя, эпизод сделали без него. Потом он пришел, страшно переживал, винился. И удивительно — ни я, ни Элем, который необязательности в работе не прощает, на него не обиделись. На него почему-то невозможно было всерьез обижаться — он все делал искренне. Не хитрил, не ловчил, а если отдавался чему-то, работе ли, страстям, — то от души и с размахом. И естественно, что наше знакомство на этом не кончилось.

Я не буду говорить об актере Высоцком, хотя видел, наверное, все его роли и в театре и в кино. Об этом писали много и точно.

Чем был вызван такой острый интерес Высоцкого к спорту? Не только тем, я думаю, что он был любопытен и жаден до жизни во всех ее проявлениях. Спорт ему был близок, он чувствовал его нутром. Сам характер его дарования был спортивен: стих мускулист, сжат, действие его стремительно, мысль упруга.

Многие деятели искусства трактуют свое пренебрежение к спорту с неких высоколобых, чуть ли не с идейных позиций, как к занятию низкому. Это клише, которое стало будто бы хорошим тоном, скрывает чаще всего некую внутреннюю вялость. Если это писатель, то писания его рассудочны и скучны, если режиссер — то построения его претенциозны и надуманны, а актеры у него какие-то замороженные.

Высоцкий мне напоминал бомбу с заведенным часовым механизмом, которая должна взорваться, но когда — не знал никто, а подчас и он сам. Но вот взрыв — но это лишь сигнал, стартовый выстрел. Далее Володя — спринтер в беге на длинную дистанцию: вот, кажется, все уже, невозможно держать такой темп, но приходит и второе, и третье, и десятое дыхание…

Я слушал и других бардов, их концерты на дому. Обычно через час начинаешь томиться — все уже ясно, ты имеешь четкий портрет и певца, и поэта, и музыканта, и человека. Высоцкий не отпускал тебя порой и три, и четыре часа. Ни магнитные пленки, ни телевидение не дают полного представления о том «сеансе магии», в который ты волей-неволей бывал вовлечен. Буквально на второй-третьей песне начиналась морока — все твои внутренние барьеры ломались, ты погружался в какое-то мощное поле и без попыток сопротивления, почти не выныривая, жил совершенно особой жизнью. Он делал с тобой, потрясенным, все, что хотел: заставлял хохотать, сжимал сердце, бередил душу.

Ты откликался на каждое слово, жил почти в том же напряжении, что и он. Некоторым становилось физически не по себе.

Тогда я почувствовал, а теперь, спустя годы, понял, что ничто, никакие умные слова, никакие красивые мелодии не войдут в тебя, не потрясут, не наполнят кислородом душу и ум, если не будет этой мороки искусства, этой беспощадной, захватывающей тебя власти художника. Музыканта ли, режиссера, писателя или живописца. Чтобы увлечь человека, надо как минимум самому быть увлеченным, а лучше «больным» предметом разговора. Иначе состоится светская беседа, для нервов необременительная. Не более.

Высоцкий, впрочем, мог быть и светским, да еще каким: он точно чувствовал людей и настроение компании, много шутил, очень смешно показывал или пародировал кого-нибудь, никогда на моей памяти не ломался, когда его просили петь. Особенно мне запомнился один из мартовских вечеров 1970 года — день рождения Ии Савиной. Гост, ей было немного, сидели очень тепло и, что называется, душевно. Володя был в ударе, пел часа три, но не подряд, а с перерывами, с разговорами, то включая, то выключая свое высокое напряжение. И опять была эта магия и страх, что у него вот-вот порвутся жилы, порвется голос. Он был как-то особенно возбужден и вскоре выяснилось почему: он придумал свою концепцию «Гамлета» и в конце вечера начал очень увлеченно и подробно ее рассказывать, — это был моноспектакль. Краем глаза я отметил, что кто-то пишет на магнитофон, но кто — сейчас не помню. Рассказ был долгий, час поздний, стол начал разбиваться на фракции, а потом и редеть. Володя прощался, почти не прерывая рассказа, и продолжал свой монолог на той же высокой ноте озарения. Видно было, что этот будущий спектакль главное его дело. На вопрос «когда?» он усмехнулся: придумать-то придумал, но теперь предстоит самое сложное — убедить Юрия Петровича, что придумал это сам Юрий Петрович. Только тогда он увлечется постановкой.

Мы договорились работать этой ночью, куда-то ехать, однако сильно пересидели всех гостей и вышли на улицу в четвертом часу. Помню долгое ожидание такси и долгую поездку через всю ночную заснеженную Москву. Говорили о спорте, о сценарии, Володя сказал, что тоже пишет сценарий, — судя по его рассказу, это должен был быть весьма хитроумный психологический детектив, действие которого происходит в поезде, — он был увлечен им так же, как и песнями, которые тогда у него были в работе. Они еще не сложились в стихи, ясна была лишь их концепция, которую он и излагал сжатой прозой. Один такой замысел ему самому очень нравился, — на ту же тему, что и песня Ножкина «А на кладбище все спокойненько…», впрочем, и песня почти готова. Снова заговорили о Таганке, о знакомых актерах. Внезапно он погрустнел, замолчал и отвернулся к окну машины. Устал, решил я, мыслимое ли это дело быть в таком напряжении столько часов.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь по-настоящему друзей у меня нет…

Мы виделись еще не раз, но запомнился почему-то этот его голос, боль, с которой это было сказано, запомнился грустный его профиль на фоне темной, тихой, скользящей мимо Москвы.

Давид ТЫШЛЕР

Разведка боем

По приглашению кинорежиссера Александра Митты являюсь в съемочную группу «Арап Петра Великого», и меня ему представляют. Драки, под которыми подразумеваются фехтовальные и рукопашные бои, он сам ставить не умеет и посетовал на это другу, актеру театра «Современник» Игорю Кваше, а тот настоятельно рекомендовал обратиться именно ко мне.

Любимый мой Кваша, вспоминая совместную работу над «Балладой о дуэли» в спектакле «Сирано де Бержерак», видимо, аттестовал меня по полной программе. Выходит, получаю полную свободу, но хуже этого ничего не может быть. Ведь чтобы приступить к боям, нужно за что-нибудь ухватиться. Поэтому скромненько прошу главного режиссера хотя бы в общих чертах обрисовать территорию сражения, начальную и конечную диспозицию враждующих сторон, примерное количество действующих лиц, спортсменов или профессиональных актеров, ну и, конечно, чем бои для них должны кончиться.

При переходе к делу натянутость атмосферы знакомства исчезает, Митта подводит меня к столу и с легкостью профессионального художника набрасывает на листах план фойе дворянского особняка, расположение вооруженных лиц и т. д.

Нам, спортсменам — исполнителям ролей челяди графского особняка, поручается построить продвижение главного героя по лабиринтам дома под давлением наседающих вооруженных чем попало слуг, обозначить схватки с родственниками хозяина и завершить весь скандал поединком непрошеного гостя с самим графом, которого ему разрешается проткнуть. А куролесить по чужому дому со шпагой в руке предназначается Владимиру Высоцкому, который, по словам руководителей съемочной группы, уже не раз фехтовал в спектаклях.

Подбор спортсменов на амплуа слуг и сражающихся родственников, в том числе и женщин, отыскание опасных предметов для рукопашных поединков, обучение действующих лиц, включая двух актеров, поручается мне. Все это можно решать со вторым режиссером.

Я спешу уточнить, кто же скрестит шпагу в основном поединке с арапом. Оказывается, актер на роль графа еще не подобран, так как бывшие на кинопробе главному не показались. Спешу напомнить важность учета фехтовального опыта на этой процедуре и между прочим заявляю, что среди старых актеров «Современника» есть Юрий Комаров, игравший Вальвера в спектакле «Сирано де Бержерак». И буквально через несколько дней с радостью узнаю о его вызове на просмотр и утверждении в качестве второго дуэлянта.

С Юрием Комаровым нет проблем, восстанавливаем личную связь и договариваемся о репетициях. А с Владимиром Высоцким встреча пока не получается, он перегружен, да и ближайшие съемки у него на выезде. Поэтому начинаем пробовать общий план боя без него, сделав соответствующую по габаритам рабочую замену в лице одного из фехтовальщиков. Убиваем тем самым сразу двух зайцев. Экономим силы и время самого Высоцкого в предсъемочные дни, а кроме того, страхуемся. Вдруг герой фильма по какой-либо причине не захочет или из-за травмы не сможет полностью включиться в схватки. Тут подготовленный дублер и пригодится.

Выходим на съемочную площадку, пробуем варианты, осваиваем позиции. И вот уже общая схема боев уточнена, несколько раз прошлись по ней, отработали отдельные схватки и соединения между ними. Вроде бы получается все гладко. Противники арапа прекрасные спортсмены, часть из них даже мирового класса, и, естественно, всю эту черновую работу делают пока не в полную силу, сосредоточившись в основном на том, чтобы не перепутать последовательность действий. Однако общее руководство репетицией за помощником Митты, режиссером-стажером, а его не удовлетворяет исполнительская сторона дела.

— Ну что это за поединки? — восклицает вдруг он. — Где темп, темперамент? В бою человек двигается стремительно, бурно реагирует на каждое движение противника. С вас же этого не чувствуется. А мне говорили, что в съемочной группе есть даже чемпионы СССР!

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — объясняем ему, — когда начнется съемка, все сделаем как надо.

— До нет же, вы не сумеете проявить себя полностью, если заранее не прочувствуете остроту боя!

Участники поединков заполнили лестницу, фигурные перила которой были сделаны из папье-маше. В середине пролета стоял Александр Литов, рапирист, мастер спорта международного класса, изображающий слугу с допотопным копьем в руках. Режиссер отодвинул в сторону спортсмена, дублирующего Владимира Высоцкого, выхватил у него шпагу и, воскликнув: «Посмотрите, вот как надо!» — бросился наверх.

Ахнуть никто не успел, как Саша Литов парировал копьем удар шпаги бесстрашного режиссера и тот, круша перила лестницы, кувырком полетел вниз! Следом за ним по инерции упал и Саша.

Все видевшие эпизод буквально замерли. Но после внушительной паузы раздался громкий смех и немного отлегло от сердца. Хорошо, что ребята заранее позаботились постелить с наружной стороны лестницы толстые маты. К счастью, оба «шутника» упали прямо на них.

Режиссер поднялся несколько смущенный и, одергивая свитер, пробормотал:

— Ну, это было немного слишком… но, в общем, все понимают, чего я хотел?

Вызвали ремонтную бригаду, исправили повреждения, но больше в полную силу или, как говорят артисты балета, «в полную ногу» репетировать никто не просил. Весь темперамент был сохранен для съемочных дублей.

Остается теперь добиться рабочей встречи с Владимиром Высоцким, чтобы получить объективную информацию об уровне его фехтовальной подготовки, восстановить, если нужно, утраченные навыки, о затем разучить персонально подготовленные для него приемы ведения боя на рубяще-колющих шпагах.

вот однажды узнаю, что Высоцкий в гримерной, «пристреливается» к своей роли. Предстояло знакомство с сильной личностью. А это само по себе сродни предсоревновательным ощущениям.

Входим в тесное помещение, набитое народом. В нескольких креслах актеры, и вокруг каждого колдует человек в белом халате.

Вся процедура знакомства разыгралась в несколько секунд, но у меня ощущение человека, повисшего в воздухе. Поэтому, не видя повода промычать хотя бы слово, в качестве выхода из положения сажусь на соседний свободный стул и поворачиваюсь к Высоцкому.

Пауза затягивается, ибо я пришел не ради интереса к процедуре выбора грима для арапа Петра Великого. Тогда начинаю говорить о предстоящих для него боях и получаю односложный ответ:

— Слыхал.

Продолжая, вставляю, что дело это ему, видимо, знакомо, а Митта видел его дравшимся в спектаклях и, конечно, знает о его интересе к фехтованию на шпагах еще в театральной студии. А собеседник продолжает в том же ключе:

— Приходилось в руках держать.

Затем перехватывает инициативу в разговоре и начинает «доставать» вопросами.

— Давно этими постановками занимаетесь?

— Нет, — отвечаю. — По случаю, в театре «Современник» обучал актеров дракам в спектаклях. Ну а потом пробовал несколько раз и в кино.

— А самому, как, приходилось драться в соревнованиях?

— Конечно, не без этого. Участвовал в шести мировых первенствах, дважды в олимпийских играх.

В ответ оба раза ни слова, мимики ноль, только небольшой утвердительный кивок подбородком вниз: слышу, мол. Разговор же по делу, правда короткими репликами, в промежутках постоянно ведется между ним и гримером. Да и понятно, ведь они работают.

Собираюсь перейти к главному, говорю, что сейчас преподаю в институте физкультуры, а по профессии я тренер и долго работал с фехтовальщиками ЦСКА. И тут же вопрос:

— А ученики есть? Сильные бойцы?

— Да, тренировал фехтовальщиков на саблях Марка Ракиту, Виктора Сидяка, Виктора Кровопускова, а на рапирах Марка Мидлера, в общем, еще многих, только послабее этих.

А в ответ получаю:

— Слышал про них.

Тут он поворачивается ко мне, спрашивает, есть ли домашний телефон, записывает его и обещает найти сам через несколько дней, как только немного освободится. Без какой-либо дежурной улыбки протягивает руку, спрашивает, как зовут, предлагает общаться, если не возражаю, без церемоний.

Слово артист сдержал. Позвонил домой и пригласил на просмотр отснятых ранее кадров. И вот спешу на студию, а затем ищу его в просмотровом зале, где идет прогон законченных на выезде эпизодов фильма. Только вхожу в затемненное помещение, пытаюсь, стоя в дверях, осмотреться, замечаю в последнем ряду Высоцкого. Он встает и, как показалось, немного торжественно представляет меня сидящей рядом женщине:

— Знакомьтесь, моя жена Марина.

Обменялись обычными в таких случаях репликами и все внимание переключили на экран. Сев на место, стараюсь не вертеться, хоть жуть как хочется всмотреться в Марину Влади.

Когда зажгли свет, мы двинулись к выходу, Марину обступили, и я оказался в стороне. Но главное в другом. Проблема, ради которой мы встретились, как бы отошла на второй план. И тут она уже посматривает на часы и, похоже, предлагает мужу ехать домой. Тогда быстро, обращаясь только к Владимиру Высоцкому, говорю:

— Нам сегодня нужно обязательно походить по декорации парадной лестницы, где ступеньки «живут» под ногами, а искусственные перила картонные, чтобы чувствовать себя свободно во время съемки. Иначе возможны травмы.

Не говоря ни слова в ответ, Высоцкий отдает Марине ключи от машины, и мы долго прохаживаемся вдоль и поперек лестницы, имитируя будущие поединки. При этом я играю за каждого из противников, а актер пробует и, видимо, осмысливает свое место и действия на съемочной площадке, представляя их в кадре. Я посвящаю своего «ведомого» в рабочую схему боя, заготовку, сделанную фехтовальщиками. Когда Высоцкий освоился на лестнице, градом посыпались вопросы. Хочет знать, чем диктовался выбор последовательности всей серии эпизодов, используемых в схватках видов холодного оружия и бытовых предметов, учитывался ли внешний типаж спортсменов и так далее.

На «допросе» мне нелегко, так как многое не подвластно специалисту фехтования. Принципов развития сценического действия, тем более с учетом особенностей кинодраматургии, в институте физкультуры не проходили. Да еще, похоже, за мной с пристрастием наблюдают.

Выбирая самое лучшее, выдаю все как есть. И не вертясь заявляю, что скомпоновано сражение на уровне обычного здравого смысла, а приемы владения орудиями «убийства» основаны на опыте преподавания рукопашного боя в Советской Армии.

Обратной связи нет, просто информация принята к сведению. Затем Высоцкий замечает лежащие в стороне шпаги, по собственной инициативе скрещивает одну из них с моей, и еще час продолжаем «знакомиться». У меня, признаться, когда брал клинок, шевельнулась мысль вроде, посмотрим, каков ты с оружием в «злодейских» опытных руках, но тут же сосредоточился на поединке, ведь это сложно и ответственно — тренироваться без масок и других защитных средств.

После первых же упражнений замечаю, что ученик чрезвычайно собран. Несостоятельным быть не хочет, даже внешне это заметно. Глаза округлены, брови сдвинуты, лицо застыло. В репликах ершист. Ему нелегко, ситуация неординарная, почти, как говорится, форс-мажорная.

Быстро ищу главные недостатки. Видимо, с методом индивидуального урока не сталкивался, иначе говоря, персонально с педагогом фехтовать не приходилось. Когда учился в студии, действовал в парах, где как бы зеркально видел себя в противнике. А тут нужно делать атаки на «маэстро», снявшего пиджак, колоть и рубить, казалось бы, беспечного человека, применять защиты, названия которых он, естественно, забыл.

Виду не показываю, но меняю тактику. Упрощаю начальную фразу схваток, начинаю их с повторения хрестоматийного приема, известного каждому, кто изучал фехтование, даже сценическое, а затем, используя систему подготовки мастеров спортивного единоборства, делаю небыстрые, но односложные нападения, а избранная методика позволяет ему точно парировать атаку и совершать попытку ответного укола. Таким образом, экспромтно, отдельные схватки начинают походить на многоактные боевые эпизоды, не хуже, чем во франко-итальянских кинобоевиках.

Срочно также начинаю создавать ученику ощущение безопасности — мол, не попадем друг в друга, если будем соблюдать дистанцию и действовать на основе зрительных реакций, отбрасывая при этом крамольные мысли «дай-ка сделаю еще это», которые противник предугадать не в силах. Фехтовальный педагог — профессионал, и если все идет «по закону», в партнера, естественно, не попадет и от его клинка отобьется. Делаю все возможное, чтобы к подобному выводу он пришел сам и чтобы с этим пришло ощущение собственной обучаемости.

Здесь же рассуждаю о возможных вариантах действий противников, как бы для того, чтобы время даром не пропадало, раскрываю сущность поведения человека в поединке на холодном оружии, которое во многом одинаково как на войне, так и в спортивном единоборстве.

Минут через пятнадцать-двадцать, когда он освоился и понял, что провала не будет, начинаю подбрасывать безобидные шуточки, в том числе и по отношению к себе. Атмосфера разряжается, и устанавливается фон дружеского общения. Оба охотно принимаем его и в дальнейшем, даже в, казалось бы, серьезных высказываниях нередко присутствовал юмористический подтекст.

Нужно признаться, эта пара часов и мне далась нелегко. Поддавшись накалу хоть и учебного, но единоборства оружием, видимо, под влиянием нешуточного отношения противника к схваткам, увиденной его готовности постоять за свою мужскую честь весь урок не мог отделаться от звучащего во мне голоса поэта:

Вот 6:00 — и вот сейчас обстрел, —

Ну, бог войны, давай без передышки

Всего лишь час до самых главных дел —

Кому до ордена, а большинству — до вышки.

Моментами отвлекаюсь, обмениваюсь с учеником репликами, а тут вновь и не раз как наваждение:

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны

После тренировки вывод однозначен и он обоюдный, но не говорим об этом. Оснований для беспокойства нет, актер справится с подготовленной для него программой.

Сидим потные, усталые и рассуждаем, а я использую созданные предпосылки и начинаю психологическую подготовку ученика к предстоящим трудным поединкам. Незаметно, с пристрастием наблюдаю за собеседником и вижу, что он не только доволен, но и удивлен, что столь удачно действовал шпагой, хотя и не показывает этого. Ведь знает — много лет не фехтовал. Я же с серьезным видом рассуждаю о прочности спортивных двигательных навыков, так как человек, умеющий плавать, кататься на коньках или велосипеде, даже после двадцатилетнего перерыва сумеет это сделать.

Правда, с фехтованием, тем более выученным на актерском уровне, несколько сложнее, но это уже не для него. Объективно я честен, и заподозрить в умышленном завышении оценки меня сегодня нелегко. Он действительно показал себя не только двигательно подготовленным, имеющим развитую мускулатуру, но и обладающим хорошей зрительномоторной реакцией, а главное — смелостью и отсутствием суетливости, что нередко бывает с человеком, взявшим в руки оружие, особенно после большого перерыва.

Уходя из павильона, заговорили о театре. Я признаюсь, что видел его только в кино и, к сожалению, ни разу в спектакле. Тут же принимаю приглашение на «Пугачева». Договариваемся — билеты будут у него, и мы с женой получим их при встрече перед представлением.

И вот спустя несколько дней входим в Театр на Таганке через служебную дверь и дежурная вызывает к нам Владимира Высоцкого. При встрече я первый говорю:

— Здравствуй, Володя. Знакомьтесь. Это моя жена Марина.

Он слегка поклонился, повернулся к жене, на мгновение задержал взгляд на ее лице, затем озорно заулыбался, поднял руку на уровень лица со сжатым кулаком и с шуточной угрозой в мою сторону произнес:

— Ну, Тышлер, и оторвал же ты себе Марину.

Высоцкий рассказал немного о предстоящем спектакле, о роли Хлопуши, которую он исполнял. А уходя к себе, пригласил зайти после спектакля за кулисы.

И вот интересный вечер подходит к концу. Мы с женой в служебном фойе театра. Идет обмен впечатлениями. Высоцкий разговаривает несколько живее обычного, подвижен, жестикулирует. Мы говорим, что не могли заранее представить, как получится спектакль, созданный на основе известных стихов.

Нам очень понравились частушки-припевки, они оживляли спектакль, поднимали разрозненные сцены до уровня обобщений.

Для нас с женой, когда представление окончилось, стало очевидным, что писал эти припевки не автор текста, на основе которого была сделана пьеса, а Высоцкий. Уж очень их идея по смыслу была созвучна его песенному творчеству и бунтарской сущности самого Хлопуши. Как только было сказано о припевках, Высоцкий аж взорвался возгласом:

— Да, вы поняли. Это я их писал.

Следующие встречи состоялись на студии уже при подготовке самих поединков. И вот после того, как битва на лестнице была окончательно отрепетирована нашей массовкой, назначили съемочный день. С утра все собрались на площадке, спортсмены подыгрывают Высоцкому, а он темпераментно вписывается в многочисленные схемы частных поединков и раз от разу ускоряет продвижение по боевому маршруту.

Здесь замечаю его стремление к самостоятельности. Поэтому при освоении эпизодов показываю их, а затем только наблюдаю. Артист хочет сам приспосабливаться к партнерам, ищет почти каждый раз свой заход. Я помалкиваю и передаю инициативу, только делаю издали отдельные подсказки по технике действий шпагой. А прогоны общего плана даже сопровождаю репликами, напоминая предстоящее главное действие, а в этом деле уж все дерущиеся на равных.

Александр Митта не раз все видел и непосредственно в работу спортсменов не вмешивается. Тихо решает какие-то дела с оператором и собственной свитой и иногда перебрасывается отдельными, им обоим понятными фразами с Владимиром Высоцким.

Наконец и главный герой разучил все, что должен делать, встречая своих противников. Дают несколько общих прогонов, а спортсмены, уже повторившие одни и те же действия по меньшей мере несколько десятков раз, к тому времени приостыли. Выполняют свои партии четко, но механически, думая больше о синхронности взаимодействия с героем. Кое-кто начал поглядывать по сторонам, потихоньку перешептываться с соседом. Дело стало привычным, обыденным.

К съемкам готовы, а команды «мотор» нет. Непонятна причина задержки, тем более что замечаний не слышно. Видимо, не все нравится главному режиссеру. Однако от репетиционных забот приходится отвлечься совершенно по неожиданному поводу, обострившему атмосферу на площадке. Смысл же последовавших поступков Александра Митты стал понятен только после выключения камеры.

Дело в том, что среди спортсменов были две девушки. Внешне совершенно разные, но по-своему обе красивые, ладно сложенные, прекрасные фехтовальщицы, мастера спорта из московского «Динамо». Одетые горничными, они тоже защищали от арапа графское достоинство. Со шваброй в руках действовала Ира Крутцева. Вдруг, без видимых оснований, Александр Митта, обычно мягкий, деликатный человек, резко повернулся и крикнул:

— Вы что это так развеселились? Через минуту — в кадр, там тоже будете хихикать?

У бедной Иры от неожиданности и обиды задрожали губы, на глаза навернулись слезы, и, заикаясь, она попыталась возразить:

— Я д-даже не улыбалась…

— Нет, я видел! — продолжал наступать Митта. — Вы именно у-лы-ба-лись!

Наши ребята поспешили на помощь Ире, оттерли ее от разгневанного режиссера, а он… сделал вид, что дальнейшим уже не интересуется.

— По местам!

Начался новый прогон, и Митта нашел другую «жертву». Ею стала Таня Калчанова — горничная с тазом в руках, фехтовальщица по призванию и спортивный журналист по образованию.

— Стойте! Вы что делаете? — закричал он ей через всю площадку. — Как вы бежите?

Однако Таня уже была готова к отпору:

— И что же вам не нравится?

— Не понимаете? Человек, который держит в руках полный таз, не побежит так, как вы!

— Ах, вам нужно, чтобы была вода? Хорошо, сделаем воду.

Митта дает команду:

— Еще прогон!

Снова пробежала Таня, и опять режиссер недовольно остановил сцену.

— А это что за трусца?

— Но у меня же в тазу вода!

Митта отвернулся и с негодованием обвел глазами своих помощников:

— Кто это додумался налить ей в таз воды?

И тут Таня, медленно уходя с центра площадки, демонстративно опускает таз. Воды там, конечно, не было.

Раздался общий хохот. Митта серьезно смотрит на торжествующую Таню… Не выдерживает и смеется вместе со всеми.

Цель достигнута, все участники получили нужную разрядку. Теперь они готовы по-настоящему жить в кадре. Режиссер делает минутную паузу, подходит к камере и ровным голосом произносит:

— Сцена готова, можно снимать!

Резко звучит хлопушка — первый дубль!

После общего плана срочно доснимаются укрупненные кадры, перебивки. Но предстоит еще много работы. Александру Митте хочется снять короткие схватки с чиновными родственниками хозяина дома, для чего приходится по его выбору переодевать людей. И тут, из-за ограниченности состава присутствующих, доходит очередь и до меня самого. Выхода другого нет, поэтому прилаживаю парик, допотопную одежду дворянина и, вооружившись шпагой, скрещиваю ее против арапа в попытке преградить ему отступление из дома.

Наконец предстоит отрепетировать и снять поединок возмутителя семейного уюта с графом. Готовить их к поединку мне пришлось раздельно, так как администрации фильма никак не удавалось соединить на репетиции действующих лиц. Делать это начинаю прямо на съемочной площадке. Юрий Комаров уже повторил свою партию и ждет партнера, а я сначала должен все «проиграть» с героем.

Когда мы с Высоцким стали в позицию, он перехватил свою шпагу поудобнее и, как на тренировке, раз-два! — в атаку на меня.

Я чуть попятился:

— Что вы, что вы! Здесь неудобно, давайте отойдем в сторону. Лучше быть подальше от посторонних глаз… Пока все не отшлифуем.

А он уединяться не хочет, вероятнее всего потому, что просто устал и намерен ускорить всю процедуру, сделав с графом импровизированный короткий бой.

Увожу его в уголок и думаю: «Что-то надо срочно предпринять! Ведь нет смысла отходить от уже созданного для него и Комарова рисунка съемочного эпизода, главное — добиться, чтобы актеры от рабочей схемы действий не отступали. Вольного боя допускать нельзя — они могут искалечить друг друга».

Мы встали за бутафорской стеной и все-таки начали проигрывать заготовку. Ученик повторил одну связку, другую, потом опять стал предлагать свою редакцию боя, возникшую прямо сейчас… Если бы ему предстояло драться со мной или с другим фехтовальщиком — уж как-нибудь смогли бы и защититься и подыграть. А как быть с Комаровым, выучившим свою партию, но не готовым противостоять неожиданным действиям!

Остается одно. Пустить в ход секретное профессиональное «оружие». Незаметно сделать так, чтобы актер начал ошибаться и засомневался в своей фехтовальной непогрешимости.

Он атакует, бросается вперед… и несколько раз подряд получается так, что попасть по моему клинку никак не может. Что такое?

— Видите ли, — говорю ему, — у нас с вами некоторое несовпадение… разница в быстроте реакции. Но у вас с Юрием Комаровым тоже ничего не получится, если предварительно не сработаетесь. Давайте-ка я вам покажу на примере, почему так происходит. Для этого встанем друг против друга и скрестим на одном уровне наши клинки, чтобы слегка ощущалось их соприкосновение. А теперь посоревнуемся: я попробую стукнуть по клинку, а вы только должны не допустить этого и вовремя убрать свое оружие.

Начали — он шпагу отдернуть не успевает. Стали делать наоборот — по моей попасть ни разу не может.

— Не огорчайтесь, — говорю, — исход был мне известен заранее. Даже мастер спорта моего клинка не заденет и своего отвести не успеет.

— А какое преимущество, собственно, эти фокусы дают в бою?

— Ну как же! Вот смотрите. — Я вытянул руку со шпагой и, направив острие прямо в лицо, пошел на него. Мой противник инстинктивно резко взмахнул вооруженной рукой. Конечно, я сторожил этот момент и так же, как в нашем предыдущем соревновании, обогнал его клинок своим и направил ему в грудь. — Видите? Можете считать, что вас уже прокололи насквозь.

Мы повторили аналогичные приемы в обороне, и он убедился, что и атакующий реально может наткнуться на выставленное вперед оружие.

В конфликтной ситуации мы оба на какое-то время отключились от внешнего мира. Но ведь остальные каскадеры были довольно близко и за нашим поединком, хоть каждый и занимался своим делом, внимательно наблюдали. Суть происходящего даже по отрывочным словам для опытных фехтовальщиков не могла быть тайной.

В этот, казалось бы, самый неподходящий момент со шпагами в руках вместо швабры и кухонного таза с невинными лицами подходят к нам обе фехтовальные «примадонны». Их появление — как снег на голову, но быстро соображаю, что получил серьезное подкрепление, хоть подобной смелости от девиц никак не ожидал, потому что, когда знаешь людей с детства, нередко с опозданием замечаешь их повзросление, несмотря на подтверждающие это институтские дипломы.

Первая реакция нашего героя на вторжение посторонних явно негативная. Лицо нахмуривает, принимает каменное выражение, плечи приподнимаются. В настороженном облике прочитывается — «этого еще не хватало».

Но Татьяна под аккомпанемент личного обаяния подруги Иры, как говорится, бровью не повела, хочет посоревноваться на скорость владения клинком и, не оставляя герою времени на размышление, скрещивает с ним шпаги. Она-то в себе уверена. Ведь все при ней. И большие серо-зеленые глаза, белозубая улыбка, непокорные светлые кудряшки, «естественно» упавшие на лоб во время репетиции, да плюс еще певучий приятный голос.

Артист внимательно всматривается в незваного «бретера», мгновенно освобождается от оцепенения, и понеслась схватка «кто кого?». Был тут и девичий визг, и грозные выкрики, и общий смех, так как сразу же собралась вся компания. Спортсмены завелись, и отдельные пары тоже стали выяснять отношения в фехтовальных играх.

Когда все вкусили немножко истинной борьбы, Владимир Высоцкий, сощурившись, взглянул на меня и спрашивает:

— А если бой равного с равным? Чем же побеждает один другого?

— Сейчас мы с Петром Ренским, трехкратным чемпионом Советского Союза, покажем бой. Правда, это будет лишь имитация соревновательного поединка. Ведь мы без масок, без нагрудников, да и стоять друг от друга нам придется чуть дальше обычного. Спортивный бой идет на несколько ударов (уколов), значит, победитель должен выиграть не одну микродуэль. Это заставляет искать все время новые, неожиданные решения, предугадывать действия противника на много ходов вперед.

Подошел Петр, и мы пофехтовали с ним немного. Владимир Высоцкий не сводил с нас изучающего взгляда.

— Хорошо, — сказал он наконец деловым тоном, — будем тренироваться. — А потом арап прекрасно фехтовал с графом и «поразил» его, как того и требовал сценарий.

На съемках мы не могли не обратить внимание на то, как самозабвенно трудятся актеры и режиссеры, как они строго относятся к себе. Видимо, поэтому они умеют и отметить мастерство других, открыто проявляя свое уважение и нередко подчеркивая его. Нам, фехтовальщикам, быстро представился случай убедиться в этом.

Еще до начала съемок каскадеры одолевали меня просьбами: «Попросите у Высоцкого билеты на Таганку!»

Сначала задача казалась для всех простой и легко выполнимой. Владимир Высоцкий доброжелательно и по-товарищески общался со своими «противниками», многих уже помнил по именам и не раз подчеркивал свое понимание значительности проделанной ими работы для подыгрывания главному герою. Но я сдерживал ребят от преждевременных просьб по поводу театрального визита на Таганку.

Когда работа была закончена, спортсмены! и актеры разошлись по раздевалкам, а я присел в ожидании их и Высоцкого, думая, конечно, и о том, как удовлетворить страстное желание ребят. Само собой разумеется, напрашивались уже и первые выводы. Ловлю себя на крамольной мысли. Ведь по привычке постоянно наблюдать за учениками, оценивать мотивацию их слов и поступков, совершенно непроизвольно держал под постоянным тренерским контролем и Владимира Высоцкого. Становилось очевидным, что его «напрягают» залпы взглядов окружающих, рождают ощущения находящегося как бы под «огнем», ибо нелегкая его судьба известна большинству людей, с которыми сталкивается. Поэтому и борется постоянно за инициативу, не плывет по течению, в вынужденных контактах постоянно атакует, избегая только входа в «ближний бой». Но в резких вопросах стремится соблюдать грани дозволенного и не доводит словесную перепалку до истинного «кровопролития».

Главное же, видимо, все-таки не в этом. Поэт своего времени, певец, актер добывает в словесных конфликтах достоверную информацию о людях. И если решаешь задачи познания жизни — в «окопах» не отсидишься, так как именно в экстремальных ситуациях человек себя раскрывает. Иначе говоря, при его песнях, стихах, отношении к драматургии строить свое поведение по принципу «божьей коровки» не годится. Да и в морально-психологическом плане тогда просто не выжить.

Наконец собрались все члены каскадерской группы. Ждем только Высоцкого. И тут выясняется, что он уже ушел.

— Не надо огорчаться, — утешаю я ребят. — Он очень устал, уже поздно. Мы еще увидимся на просмотрах, и, конечно, он нам не откажет и пригласит в театр.

— Да-а, — недоверчиво протянул кто-то, — плакали наши билетики…

Мы вышли на улицу. В двух шагах от ворот «Мосфильма», приткнувшись к бровке, вздрагивал заведенный «мерседес». Дверь распахнулась, оттуда выглянул Высоцкий и, приглашающе взмахнув рукой, воскликнул:

— Маэстро! Ну сколько же вас ждать!

За моей спиной раздался взрыв веселых возгласов. Для моих молодых коллег в этом «кличе» подтверждение их желания видеть в любимом поэте и артисте хорошего человека, которого популярность не лишила способности быть внимательным к «младшим» собратьям по труду. Он не видит и тем более не воздвигает барьера между ними и собой. Раз отношения стали товарищескими, не отвернется при встрече даже на улице.

Через минуту наша компания заполнила вместительную машину. По дороге шумно обсуждали события прошедшего дня, еще раз переживая недавний бой, мечтали о будущих фильмах с дуэлями и рыцарскими турнирами… Владимир Высоцкий был немногословен. Окунувшись в атмосферу фехтовального поединка, подержав в руках оружие, он складывал о пережитом стихотворные строки, время от времени говорил пару из них, затем обращался к нам:

— Как, ребята, получается? Ничего? Похоже?

В мчащейся по ночной Москве битком набитой машине обсуждали, соглашались и спорили счастливые люди, увлеченные самым интересным на свете — любимым делом.

Олег БЛОХИН

Вечер в Монреале

Олимпийский Монреаль. 1976 год. Мы проиграли тогда все, что можно было проиграть. И не только на Олимпиаде, а вообще в первой половине сезона. Настроение — хуже некуда.

Вышли из гостиницы — подальше от гнетущих четырех стен. От гнетущих дум никуда не денешься. Побрели с Леней Буряком по монреальским улицам, заглянули в магазин — купить домашним сувениры. Народ в магазине, вдруг слышим: «Смотри, такое впечатление, будто это живые Блохин с Буряком, а?» Оглянулись злые — не до шуток нам было. Высоцкий с Мариной Влади. Они Володе кожаный пиджак подбирали. От одной его улыбки — широкой, доброй — легче на душе стало.

Мы познакомились с ним годом раньше, когда под флагом сборной СССР выступало все киевское «Динамо». Готовились в подмосковном Новогорске к товарищеской игре с итальянцами (к слову, победили в ней —1:0), и он приехал к нам выступать и, как он сам говорил, «познакомиться с теми, кто навел шороху в Европе»: мы весной 75-го выиграли Кубок кубков. Часа на четыре он заставил нас забыть обо всем на свете, полностью владел нами, пел, лишь изредка беря паузу, чтобы отдышаться. Он не веселил нас и не забавлял, что иногда делают приезжающие к спортсменам артисты. Мы жили каждым его словом, переживали вместе с ним, негодовали, смеялись и грустили. И сейчас, как поет Булат Окуджава, «пусть кружит над Москвою охрипший его баритон, ну, а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем». Не только над Москвою, над всей страной.

По прошествии многих лет трудно вспомнить, что он пел тогда, я вспоминаю только, когда слушаю его дома «один на один», но — удивительное дело — сохранился в памяти цельный образ исполненных им в новогорский вечер песен. Образ исключительной доброты к людям любящим, рискующим, страдающим и беспощадности — к трусам, равнодушным, амебным.

Я не знаю, за какую футбольную команду он болел, в анкете, датированной 1970 годом, на вопрос «Любимая футбольная команда» он ответил «Нет», но к футболу относился с уважением. «С хоккеистами, — говорил, — все в порядке, можно не беспокоиться, а футболисты — до лучших дней». Не случайно, наверное, в спортивном цикле Высоцкого довольно много песен о футболе, в том числе и посвященная Льву Яшину. Писал он о футболе с уважением к игре, к людям, выходящим на поле, с юмором — тонким и запоминающимся.

Высоцкого, да и не только его, коробил «ореол примитивности», создаваемый вокруг спортсменов незадачливыми репортерами, чему, впрочем, некоторые спортсмены сами в немалой степени содействовали. Набежит такой репортер, с пылу, с жару вопрос, только задумаешься и выговоришь первую фразу, а он: «Понятно», и что-то черкнет в блокноте и следующий вопрос задает. А потом читаешь такое, что волосы дыбом встают, и задумаешься не раз, разговаривать с прессой или нет. Не об этом ли у Высоцкого:

Сейчас кругом корреспонденты бесятся.

«Мне помогли, — им отвечаю я, — Подняться по крутой спортивной лестнице. Мой коллектив, мой тренер и — семья».

…Тогда в Монреале мы вышли все вместе из магазина, посидели немного в близлежащем кафе, вспомнили общих московских знакомых. Высоцкий спросил, можно ли нас украсть на несколько часов. Спустя полчаса мы приехали в симпатичный двухэтажный дом, ключи от которого оставили Марине и Володе, совершавшим поездку по Канаде и США, уехавшие в Париж друзья.

У Лени накануне был день рождения, и мы, смущаясь конечно, попросили записать кассету на память. Высоцкий с большим удовольствием откликнулся на нашу просьбу. Под рукой кассеты не оказалось, он пошел по дому, нашел чистую, вставил ее в магнитофон и стал петь.

У него было прекрасное настроение, он смеялся, шутил. Все, что было им сказано в наш адрес, говорилось от чистого сердца.

Впервые столкнувшись с ним близко в непринужденной обстановке, я понял, что в нем есть какое-то внутреннее обаяние, душевность огромная. В такого человека нельзя не влюбиться.

Мы обменялись адресами и телефонами. И, честно говоря, когда приезжали в Москву играть, стеснялись звонить. Почему? Трудно объяснить. Однажды, когда были в Париже, я позвонил Влади. По-русски мне объяснили, что она улетела на съемки.

Часа два мы провели вместе в Монреале, нам нужно было в 22.30 вернуться, Володя и Марина вышли и посадили нас на такси. Через день мы улетали из Канады — с кассетой на память.

Вячеслав СТАРШИНОВ

Забыть его невозможно

Честно говоря, факта знакомства с Высоцким, самого события, так сказать, не помню. Было ли это в театре, на хоккее ли, на сборах… По-моему, на сборах хоккеистов, куда он приезжал вместе с друзьями из театра.

Тогда мы все были молоды и набирали силу — хоккей, игра двадцатого века, и театр, в котором работал Высоцкий. Мы не могли, наверное, не встретиться, испытывая огромный интерес друг к другу, взаимный интерес личностей, творческих индивидуальностей.

Владимир, как любой нормальный молодой человек, не мог отрицательно относиться к спорту. Он был заводилой в наших отношениях. Насколько помню, больше к ЦСКА тяготел. Но болельщиком как таковым, с корпением над таблицами и обсуждением шансов, Владимир никогда не был.

Приезжая на сборы, он нам пел. И новые песни, и спрашивал, чего бы мы хотели услышать из старого. Бросали свои дела и собирались все, кто был в это время на базе. Обстановка была самая что ни на есть домашняя. Держался он просто, без рисовки, с уважением относился к нашему делу. В нем не было ни капли навязчивости. Многие артисты, приезжавшие к нам, старались себя как-то выставить в выгодном свете, это было заметно. Он же вел себя так, чтобы другим прежде всего было удобно.

А разговоры с ним… Говорили, о чем угодно. Это я сейчас понимаю, что через детальные беседы с нами, как, впрочем, и со многими другими людьми, он старался вникать во все, что происходит. Тогда же это были просто разговоры, с юмором и в то же время предельно серьезные. Его прежде всего интересовали новаторские идеи в хоккее и, о чем он больше всего спрашивал, психологические проявления — человеческие взаимоотношения в спорте, реализация личностных качеств, люди в экстремальных ситуациях на льду. Спрашивал вплоть до малейших деталей. Форма вопросов — самая доброжелательная.

Надо сказать, песни его я услышал раньше, чем познакомился. И когда впервые увидел этого человека, не поверилось, что именно он их сочиняет и поет, настолько не соответствовали голос с бобин и невысокий, невзрачный на первый взгляд парень. Он был похож на боксера легкого веса, был по-спортивному подтянут, всегда, как помню, держал себя в отменном физическом состоянии. И одевался всегда по-спортивному: брюки, рубашка с распахнутым воротом, пуловер, куртка.

Поближе познакомившись, мы приглашали Высоцкого и его друзей на хоккей, они нас — в театр. Я счастлив, что видел все спектакли с его участием по нескольку раз. Особенно поражал его Гамлет. Он задолго до начала «Гамлета» выходил на сцену, сосредоточенный и молчаливый, садился и настраивался. Он всегда играл через не могу, изо всех сил, не делил спектакли на главные и второстепенные. Поверьте, он заражал нас, хоккеистов, своим отношением к делу, полной самоотдачей. Соприкосновение с его Искусством нас делало лучше. Ведь мы тоже играли, и у нас — драматургия.

На хоккее он бывал довольно редко: вечерами, когда матчи, — спектакли, выступления. Вообще, наши встречи были редкими, люди все занятые. Но когда мы бывали на спектаклях, то после них собирались обычно в театральном буфете. В новом помещении Таганки для воспоминаний мало места, в старом было уютно, Володя пел, Вениамин Смехов читал стихи — свои и Маяковского, Борис Хмельницкий пародировал Высоцкого. Володя радовался таким вечерам, интересовался нашим житьем-бытьем, детально расспрашивал о том, что происходит в хоккее, нашем и мировом.

Большинство, если не все, песен Высоцкого о спорте — шуточные на первый взгляд. Но в них — тонкость наблюдений художника, блестящие находки пародиста, результат плодотворного общения со спортсменами, образы, которые запоминаются.

В один из «буфетных вечеров» — было это, кажется, после возвращения сборной с венского чемпионата мира 1967 года — мы услышали песню о профессионалах-хоккеистах. Хохотали от души. Ну сколько сочных деталей, ярких фактов, сразу же запомнившихся фраз, которые мы потом, перебивая друг друга, вспоминали! Сразу-то всю песню не запомнишь, но фразы отложились. Вообще, разными его фразами, к месту конечно, мы пользовались и на тренировках, беззлобно подначивая партнеров.

Как-то, помню, подарили мы ему клюшку. Если не ошибаюсь, было это перед одним из первых турниров на приз «Известий». Клюшку с автографами хоккеистов. Он страшно обрадовался такому знаку внимания, хотя, казалось бы, ну что там, клюшка какая-то. Нет, он с уважением относился к нашему делу, понимал, что оно трудное, поэтому и реакция такая была на клюшку, которую он забрал с собой и хранил все эти годы, перевозя с квартиры на квартиру. Она и сейчас хранится в его последней квартире на Малой Грузинской.

Меня всегда поражали его трудолюбие, работоспособность и исключительно широкий кругозор. Играли мы однажды в Челябинске, не помню уже, в каком году это было. Высоцкий там выступал. Пришел на матч. В Москву летели вместе. Сидели рядом, и было несколько часов для разговоров. Я спросил его тогда о том, что меня больше всего интересовало: когда же он успевает писать, ведь столько дел в театре, кино? Он ответил: «Ночами — самая плодотворная пора».

Он, как настоящий, хороший спортсмен, не гнался за славой, известностью. Они сами его нашли. Работал, все время работал. При жизни его не печатали. Не помню, чтобы хотя бы раз в разговоре он посетовал на это, виду не подавал, но все равно чувствовалось, страдал от того, что в лучшем случае только замалчивали. Эмоции держал внутри себя.

Говорить с ним о том, чтобы поберег свое здоровье, было бесполезно. Всегда отвечал шуткой и добавлял: «Потом разберемся», и жил для других — высшее благо, данное далеко не каждому, жил весело, с удалью, творчески увлеченно, и — оставил память.

Высоцкий, каким я его знал и какой он остался в памяти, настоящий гражданин, незаурядная личность, горевший в деле (а горящий быстрее сгорает), выплескивал сконцентрированную энергию в короткий отрезок времени, ходил «по лезвию ножа», как все истинные поэты, которые «режут в кровь свои босые души». Он в полный голос кричал о том, о чем другие молчали или же говорили шепотом, о чем сейчас говорят открыто.

Он не подавлял своим присутствием в компании, но от него что-то такое исходило, сила какая-то, мощь, и это позволяло ему самым естественным образом всегда быть в центре внимания, душой компании. Актеры и все, кто его знал, относились к Высоцкому, насколько я понимаю теперь, как к неформальному лидеру — такого не назначишь. Он цементировал коллектив, который после его ухода стал рассыпаться как карточный домик.

Я довольно редко слушаю его, только самые любимые песни. Мне не по душе фанатизм вокруг его имени, он бы не принял этого.

О чем жалею, так это о том, что не записывал подробно эпизоды встреч с ним.

Станислав ГОВОРУХИН

Такую жизнь нельзя считать короткой

Он начал робко с ноты «до»,

Но не допел ее, не до…

Трудно передать, как много значил для меня Высоцкий. День 25 июля 1980 года черной чертой разделил жизнь на две неравные части: «до» и «после». Та, что «до», освещена — и освящена! — светлым образом Высоцкого.

Кляну себя за легкомыслие — одно не записал, другое не потрудился запомнить. И не оттого, что не понимал, кто со мной рядом. Но разве можно было предположить, что Он, моложе на два года, наделенный природным здоровьем, уйдет из жизни раньше. Наверно, поэты не могут жить долго. Они проживают более эмоциональную, более страдальческую жизнь. Боль других — их боль. С израненным сердцем долго не выдержишь.

Небольшой архив все-таки сохранился. Письма, задумки неосуществленных сценариев, черновики песен, пластинки с дарственными надписями, театральный билет на последний, уже не состоявшийся спектакль «Гамлета», траурная повязка, с которой стоял у гроба…

Иной раз листаешь старую записную книжку и среди пустых незначительных записей натыкаешься на такие строки: «Приезжал Володя. Субботу и воскресенье — на даче. Написал новую песню». Помню, встретил его в аэропорту, в руках у него был свежий «Экран» — чистые поля журнала исписаны мелкими строчками. Заготовки к новой песне. Значит, работал и в самолете. Отдыхать он совершенно не умел.

Помню, на даче, когда все купались в море, загорали, он лежал на земле во дворе дома и работал. Помню, готовили плов на костре. Кричали, смеялись, чуть ли не перешагивали через него, а он работал. Вечером спел новую песню. Она называлась «Баллада о детстве».

Он ворвался в нашу жизнь в начале шестидесятых. Вспомним это время — время расцвета новой поэзии, новой литературы, почву для которой подготовил XX съезд партии. Время ренессанса искусств.

Не так давно отшумел фестиваль молодежи и студентов. Будто распахнули окно в большой мир — и оттуда ворвался свежий воздух. Студент-первокурсник Высоцкий проводит дни и ночи на улицах Москвы. Дышит этим воздухом.

Только что образовался «Современник» — Высоцкий среди первых его зрителей и почитателей.

Молодые поэты читают стихи у памятника Маяковскому. Высоцкий еще не набрался смелости подняться на ступеньки гранитного постамента — он в толпе вокруг памятника, ловит каждое слово.

В это время Марлен Хуциев снимал знаменитую «Заставу Ильича». Фильм вышел в оскопленном виде и под другим названием, из него вырезали, в частности, изумительный эпизод — вечер поэтов. Он снимался документально. На сцене молодые поэты: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Вот, словно сама богиня поэзии — Белла Ахмадулина. Голова запрокинута назад, видна белая лебединая шея. Волшебным завораживающим голосом она бросает в зал слова: «Дантес иль Пушкин?..» В зале вместо массовки — истинные любители поэзии. Молодежь шестидесятых годов. Высоцкий среди них. Его нет на экране, но он там, в зале. Его не могло там не быть.

Вот вышел на сцену Булат Окуджава со своей гитарой. Кумир тогдашней молодежи. Высоцкий был влюблен в него. Окуджава поднял уличную песню до вершин поэзии. А вернее, свои намеренно простые и глубокие стихи облек в форму уличной песни. Он сделал то, что продолжит потом Высоцкий.

Конечно, Высоцкий все равно бы запел. Бог наградил его удивительным голосом, музыкальным даром. У него было ранимое сердце Поэта. Он все равно бы запел.

Но Окуджава указал путь.

И вот на смену задумчивой доброте песен Булата Окуджавы — охрипший голос солдата. Даже не голос — крик. Несмолкаемый крик, как предвестник беды.

Сначала я услышал запись. Кто он? Откуда? Судя по песням — воевал, много видел, прожил трудную жизнь. Могучий голос, могучий темперамент. Представлялся большой, сильный, поживший…

И вот первое знакомство. Мимолетное разочарование. Стройный, спортивный улыбчивый московский мальчик. Неужели это тот, тот самый?! Вероятно, так были разочарованы крестьянские ходоки к Ленину. Воображение рисовало огромного сильного человека — еще бы, всю Россию поднял на дыбы! И вдруг — маленький живой, абсолютно лишенный сановной важности. Еще и картавит…

Живой Высоцкий оказался много интереснее воображаемого идола. Запись сохраняет голос, интонацию, смысл песни. Но как много добавляют к этому живая мимика талантливого актера, его выразительные глаза, вздувшиеся от напряжения жилы на шее. Высоцкий никогда не исполнял свои песни вполсилы. Всегда, везде — на концерте ли, дома ли перед друзьями, в палатке на леднике, переполненному ли залу или одному-единственному слушателю — он пел и играл, выкладываясь полностью, до конца, до пота.

Какое необыкновенное счастье было дружить с ним! Уметь дружить — тоже талант. Высоцкий, от природы наделенный многими талантами, обладал еще и этим — умением дружить.

Мне повезло, как немногим. Счастливая звезда свела меня с ним на первой же картине. Было еще несколько фильмов, еще больше — замыслов. И между ними — это самое незабываемое — тесное общение так, без повода…

Ему никто не говорил: Владимир Семенович. Все называли Володей. Его не просто любили. Каждый ощущал себя с ним как бы в родственных отношениях.

Будем называть его Володей и мы.

Летом 66-го мы снимали «Вертикаль» на Кавказе.

Основная база была у нас в гостинице «Иткол», где мы с Володей жили в одном номере. Каждый день он пел. В номер набивались альпинисты, съемочная группа, и каждый день он устраивал там двухчасовой концерт.

Актерам довелось пожить недельку в палатке в альплагере «Джан-Туган» под ледником Кашка-Таш. Надо было набраться альпинистского опыта, вообще почувствовать горы. Особенно Володе. Мы очень рассчитывали на песни, которые он напишет. Без них картина не могла состояться.

Ребята-альпинисты пели ему старые альпинистские, военные песни, много рассказывали, показывали. Актеры тренировались и даже ходили на восхождение на пик Кавказ. Уже потом инструкторы рассказали, что они их не довели до самого верха. Но тогда всем им, и Володе в том числе, вручили значки «Альпинист СССР».

В это время на пике Вольная Испания случилось несчастье. Погиб альпинист, товарищи безуспешно пытались снять его со стены. На помощь двинулись спасательные отряды. Шли дожди, гора осыпалась камнепадами. Ледник под вершиной стал напоминать поле боя — то и дело вниз по леднику спускались альпинисты, вели под руки раненого товарища, кого-то несли на носилках. Палатка наших актеров превратилась в перевязочный пункт. Здесь восходителей ждал горячий чай, посильная помощь.

Происходило нечто значительное и драматическое. Можно же было подождать неделю, пока утихнет непогода, в конце концов тот, ради кого рисковали жизнью эти люди, все равно уже был мертв. Но нет, альпинисты упрямо штурмовали вершину. Это уже был вызов. Кому? Володя жадно вслушивался в разговоры, пытался схватить суть, понять, ради чего все это… Так родилась песня:

…И можно свернуть, обрыв обогнуть,—

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Последней из этого цикла была написана «Военная песня». С ней связана такая история.

Я прихожу в «Иткол» с ледника, грязный, уставший, — там часов шесть нужно было идти пешком, — Володи нет. На столе лежит черновик. Смотрю — новая песня.

Взвод лезет вверх, а у реки —

Тот, с кем ходил ты раньше в паре.

Мы ждем атаки до тоски…

Я тут же опять надеваю рюкзак и спускаюсь в бар. Там сидят американские туристы и с ними — Володя. Он увидел меня, подбегает и говорит: «Слава, я такую песню написал! Пойдем в номер, я тебе ее спою». Я отвечаю: «Не могу, я шесть часов бежал, дай хоть попью». Хотя на такой высоте и происходит полное обезвоживание организма, пить я не очень хотел — я хотел его разыграть. Мы подходим к стойке, я выпиваю бутылку воды, беру еще одну. А он прямо приплясывает, — так ему хочется спеть новую песню.

— Хочешь, — говорит, — я ее тебе прямо здесь спою, даже без гитары? — И начинает:

Мерцал закат, как сталь клинка,

Свою добычу смерть считала…

Я говорю:

— Постой, ты уже совсем как Остап Бендер, который всю ночь сочинял «Я помню чудное мгновенье» и только утром понял, что это кто-то уже сочинил до него.

— Что ты мелешь?!

— Как — что я мелю, — отвечаю, — это старая баксанская альпинистская песня, еще военных лет.

— Что ты выдумываешь?! — закипает Володя. — Я написал ее сегодня!

— Ничего я не выдумываю, — говорю, — там еще есть припев… Хочешь, спою? Я сейчас точно не вспомню, но там есть такие слова:

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там.

Ведь это наши горы,

Они помогут нам.

Он говорит:

— Не может этого быть! — А сам даже побледнел. — Да что же это со мной происходит! Я думал, я сам написал эти строки, — они мне особенно нравились…

— Да ладно, Володя, — не выдержал я, — я тебя разыграл.

Как он глянул на меня! Потом он очень долго вспоминал этот розыгрыш.

Там же, в горах, летом 66-го, он написал шуточную песню — «Она была в Париже». Повод написания этой песни обычно ошибочно приписывается знакомству с Мариной Влади, с которой в то время Володя еще знаком не был. На самом деле повод дала Лариса Лужина, работавшая с нами в картине. Перед «Вертикалью» она снялась в фильме «На семи ветрах» и еще в нескольких фильмах совместного производства и в связи с этим объездила весь мир. Володя в то время еще не ездил за границу, и рассказы Ларисы произвели на него большое впечатление.

Альпинисты считали его своим. Верили, что он опытный восходитель. А он увидел горы впервые за два месяца до того, как написал ставшие такими популярными песни о горах.

Люди воевавшие были уверены, что он их боевой товарищ. Такая правда, такая ободранная до крови правда лезла из его военных песен. А ему, когда началась война, исполнилось три года.

Он был мужчина, если хотите. По природе своей, героическому нутру он должен был, вероятно, пойти в моряки, в летчики, в солдаты. Но для этого надо было иметь несколько жизней. Поэтому он в песнях проживал то, что хотел бы прожить в жизни. Он, будучи артистической натурой, как бы становился на мгновение тем, кем хотел быть. Свою несостоявшуюся ипостась находил он в этих песнях.

Но мало хотеть, надо знать. Судя по его песням, он всегда знал предмет досконально. Откуда? У него была изумительная память, а слушать он умел, как никто. Это редкий дар. Мне кажется, неумеющий слушать, слушающий самого себя (таких мы часто встречаем в компании), как художник слова — конченый человек. Ему уже не узнать ничего нового, поскольку ничего не услышать.

Для Володи общение с интересными людьми значило очень много. Он, как поэт, питался тем, что видел и слышал. Для него интересные люди были окном в мир, куда он, перегруженный заботами и обязанностями, не имел легкого доступа. Он искал таких встреч. Однажды пришел к нему человек удивительной судьбы, золотоискатель из Сибири. Я видел, как Володя слушал его. Весь напряженное внимание, боязнь упустить слово из рассказа. Живая реакция на смешное, искренняя боль в глазах, когда речь заходит о несправедливости. И опять добрая улыбка, раскрепощающая собеседника, робевшего поначалу перед любимым поэтом, популярным артистом. Человек этот рассказывал всю ночь.

Володя несколько раз брал гитару, начинал песню, но обрывал ее, откладывал гитару в сторону. Выстраданное другими всегда казалось ему более значительным, чем свое собственное.

Снова обращаюсь к записной книжке. «Август 68-го. Лечу в Красноярск. Оттуда — поездом до станции Мана. Потом — пешком. Глубокой ночью вхожу в село. Оно расположено на берегу саянской речки и называется очень красиво — Выезжий Лог. Бужу всех собак, с трудом нахожу нужный мне дом. Стучу…»

Открыл мне Валерий Золотухин. Они с Володей снимались тут в «Хозяине тайги». В доме темно — ни керосиновой лампы, ни свечки, электричество отключили в одиннадцать часов вечера. Мы обнялись в темноте, Володя первым делом сказал…

Что может сказать разбуженный среди ночи человек, которому в шесть утра вставать на работу? Каждый, наверное, свое. Но я точно знаю теперь, что скажет истинный поэт.

— Какую я песню написал! — сказал Высоцкий.

Валерий протянул ему гитару, я еще рюкзака не снял, а они уже сели рядышком на лавку и запели на два голоса «Баньку». Никогда больше не доводилось мне слышать такого проникновенного исполнения.

Близкий его друг сказал мне однажды. Слова поразили детской искренностью, в таком ведь не часто сознаются.

Он сказал:

— Знаешь, о чем я мечтаю? Чтобы на Володю напали хулиганы, а я оказался рядом…

Если бы Высоцкого спросили, сколько у него друзей, он бы сбился со счета. Но он не подозревал, как много обнаружится их после его смерти. В этом нет ничего удивительного. Он так легко сходился с людьми, так был контактен, как принято нынче говорить, так улыбчив, так расположен к собеседнику, так умел его разговорить, заставить выдать сокровенное, с таким неподдельным интересом слушал его и, расставаясь, так искренне просил не забывать, звонить, навещать, что человек, только что с ним познакомившийся, уходил от него в убеждении, что именно его отметил, выделил из толпы Володя, и навеки записывал Высоцкого в свои близкие друзья.

По-настоящему мы подружились с ним после одного случая. Было это в 66-м, в Баксанском ущелье, в гостинице «Иткол». Слава Высоцкого, магнитофонного певца, тогда еще не перевалила через Кавказский хребет, никто из местных жителей о нем не слышал.

Как-то осенним вечером я играл в баре гостиницы на бильярде. Ввалилась шумная компания подвыпивших местных парней. Атаман этих пьяных придурков, тоже молодой, но совсем седой, вел себя особенно нагло и оскорбительно. Так уж получилось, что мне пришлось ввязаться в драку. Численное превосходство противника особенно не смущало, я был тоже молод, драться в детстве и юности приходилось много, к тому же в баре, как я заметил краем глаза, был кое-кто из съемочной группы — убить не дадут, решил я.

Но прошла минута, вторая, мне уже приходится плохо, а никто из группы и не думает спешить на помощь. И тут появился Володя. Это уж потом, от друзей его детства я узнал, что он всегда был таким — чувство товарищества развито было в нем в крайней степени. В подобных обстоятельствах о последствиях он не думал. Как маленькая упругая торпеда влетел он в кучу малу — я, прижатый в угол, сразу почувствовал, как ослаб натиск, и у меня уже появилась свобода действовать. Вот так, спина к спине, мы кое-как продержались до прихода милиции.

В комнате милиции мы оказались втроем — я, Володя и седой парень, затеявший драку. Под глазом у него светился фингал. Как мы ни доказывали милиционерам, тоже местным, что защищались против нескольких человек, что драку затеяли они, все было бесполезно. Седой парень, показывая пальцем на фингал, твердил одно:

— Посмотри, начальник, кто кого бил!

Получалось, что мы с Володей напали на него и зверски избили.

Володя потом долго вспоминал этого мерзавца. Недели полторы у него болела челюсть, он не только есть, но и петь не мог, что было особенно обидно.

И вот спустя семнадцать лет я снова приехал в этот район выбирать натуру для нового фильма. Многое изменилось за это время. Слава Высоцкого не только перевалила через хребет, но, кажется, навеки поселилась в ущельях. Утро в этом альпинистском районе начинается с громкой трансляции песни Высоцкого, и вечер кончается тем же — перед отбоем радио голосом Высоцкого поет что-нибудь из «Вертикали». Днем лезешь в горы, язык на плече, выберешься на пупырь, осмотришься — какая дикая красота кругом, кажется, нога человеческая не ступала. Вдруг видишь — в скалу вцементирована стальная табличка, на ней выбито:

«Лучше гор могут быть только горы». Высоцкого многие помнят по съемкам «Вертикали», у него тут много истинных и преданных друзей, он, Высоцкий, тут как пароль, любишь его — значит, хороший человек. Ну а «друг Высоцкого» — это уже высокое звание. Как награда.

Наша партнерша по теннису, официантка из шашлычной, пригласила нас на шашлык.

— Обязательно приходите. Наш директор — старинный друг Высоцкого, он для вас постарается.

— Он альпинист? — спросил я.

— Нет.

Смутное подозрение кольнуло меня:

— А как зовут вашего директора?

— Имя у него Рашид, но все его в Баксане зовут Седой. Я засмеялся:

— Нет уж, дорогая, лучше мы завтра поголодаем.

И все-таки назавтра мы с Тимуром, моим оператором, не поленились — дошли до шашлычной. Взглянуть на Седого. Официантка показала нам его издалека.

Да, это был он…

В 69-м мы снимали «Белый взрыв» — о войне с немцами на Кавказе. Война и горы. И то и другое близко Володе. Решили, что он напишет песни для фильма. Хотя сюжет у фильма сжатый, упругий — вроде бы не до песен. Но договорились так: появятся песни — и если они будут хорошими, сами найдут себе место в ткани фильма.

Володя в это время вовсю крутил роман с французской артисткой, голова у него была забита множеством дел, не имеющих отношения и даже мешающих творчеству. Но время ддя серьезной работы он нашел.

В августе 69-го — я как раз валялся в постели после вертолетной аварии — от него пришло звуковое письмо. На магнитофонной ленте были записаны две песни. Первая показалась мне несколько иллюстративной.

И когда шел бой за перевал, —

Чтобы не был ты врагом замечен, —

Каждый камень грудью прикрывал,

Скалы сами подставляли плечи.

Вторая же понравилась безусловно. И простотой мысли, и простотой формы, и запоминающейся мелодией.

И пусть пройдет немалый срок —

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

Удач — всегда!

А день… какой был день тогда?

Ах да — среда!

Почему-то ни одну из этих песен я в картину не вставил. Сейчас жалею. Но тогда мне показалось, что песни не могут органично войти в фильм и вообще снижают драматизм происходящего на экране.

Володя крепко обиделся. До этого обычно его песни выкидывало из фильмов кинематографическое начальство. А тут — режиссер, товарищ… Помню наш разговор:

— Я знаю, почему ты не вставил мои песни.

— Почему?

— Хотел посмотреть, получится ли у тебя без меня…

Не уверен, имел бы фильм успех, будь там песни Высоцкого. Но без них он прошел по экранам незаметно, никто его не помнит, кроме альпинистов.

В 1976 году мы попытались реанимировать вторую песню, заменив «снега» и «льды» на «моря» и «штормы» — фильм был о паруснике и назывался «Ветер надежды». Картина получилась неудачной, и песня в ней опять не прозвучала.

Однажды мы жили с ним в Болшеве, в Доме творчества кинематографистов. Пытались сочинить детектив. Сюжет шел плохо и вскоре застрял окончательно. Запутались мы на «кранцах» — сюжет был морским. Я, считавший себя знатоком морского дела, уверял насчет «кранцев» одно, Володя — другое. Мы поссорились.

Год примерно спустя в случайном разговоре с моряками я с удивлением обнаружил, что Высоцкий был прав. Потом мне не раз приходилось изумляться его удивительной осведомленности о предмете или области, весьма отдаленной от рода его занятий. В 68-м году физики Сибирского филиала Академии наук показывали нам строящийся ускоритель. Объяснял — что к чему — молодой бородатый ученый. Вскоре я отвлекся от объяснений, так как перестал что-либо понимать. Смотрю, Володя кивает, поддакивает. Ну, думаю, играет. А на самом деле ничего не понимает, как и я. Вдруг он стал задавать вопросы бородатому физику. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Словно мячики кидают друг другу. Вскоре я понял, что мой друг свободно разбирается в предмете разговора. А ведь он был чистым гуманитарием! Вот еще один штришок, который не грех добавить к портрету Высоцкого.

Но вернемся к нашим баранам. То есть к «кранцам», которые нас рассорили. Плюнули мы на сценарий — каждый занялся своим делом: я катался на лыжах, о он с утро садился за бумагу. Но столе — пачка «Винстона», его любимых сигарет, — и писал. В этом заключался весь его отдых. Причем он не разрешал мне доже открывать форточку — очень боялся простудить голос. Спустя некоторое время Володя буркнул:

— Расскажи мне про шахматы.

«Ага, — подумал я, — скоро появится песня про мои любимые шахматы». Он кок раз находился в «спортивной полосе» своего творчество.

Я стал объяснять: игра начинается с дебюта… начало бывают розные… например, королевский гамбит, староиндийская защита… Володя в шахматы не играл. Чтобы предостеречь его от ошибок в будущей песне, я рассказал, что любители в отличие от профессионалов называют ладью турой, слона — офицером…

— Хватит! — сказал Володя. — Этого достаточно.

Я обиделся — с таким шахматным багажом приступать к песне о шахматах?

Он замолк на полтора дня, что-то писал мелкими круглыми буквами, брал гитару, пощипывая струны. Именно так — не подбирал мелодию, а как бы просто пощипывал струны, глядя куда-то в одну точку. Но второй день к вечеру перня была готово. Она называлось «Честь шахматной короны». Она меня поначалу разочаровало. Нт знаю уж чего я ожидал, помню, доже обиделся за шахматы. Ну что это за ерунда, в самом деле:

Мы сыграли с Талем десять партий —

В преферанс, в очко и на бильярде,—

Таль сказал: «Такой не подведет!»

Через неделю мы сели с Володей в поезд. Я ехал в Одессу, он — в Киев. У него там были два концерта. Конечно же я задержался в Киеве и пошел с ним на концерт. На нем он впервые решил попробовать на публике «Шахматную корону». Что творилось с публикой! Люди корчились от смеха — и я вместе с ними, — сползали со стульев на пол…

Смешное нельзя показывать одному человеку, смешное надо проверять на большой и дружелюбно настроенной аудитории. После истории с «Шахматной короной» я это хорошо понял.

И конечно, не надо ему было ничего знать о шахматах. Потому что это песня не о шахматах, а о жизни. Нет у Высоцкого песен о море, о небе, о земле. Все они — о ношей жизни, о нас.

И спорт для него — модель жизни. Неудивительно, что главные действующие лица его спортивных миниатюр — отнюдь не герои. Но это может обидеть только тех, кто воспитан на банальных песнопениях во славу советского спорта. Панегирики же никогда не были амплуа Высоцкого. Ведь что отличает поэзию Высоцкого? Высокая гражданственность. Активная позиция автора. Все, что мешает, все, что оскорбляет и порочит наше общество, — безжалостно высмеять! А высмеять — значит раздеть, обнажить гнилую сущность. Поэтому так велика очистительная сила его стихов и песен. Поэтому так много в них смешных, нелепых, глупых, попросту отвратительных персонажей. Только слепой, глухой или абсолютный дурак может отождествлять их с личностью автора.

Вот и спорт. В нем, как и в жизни, есть плохое и хорошее. Есть те, кто рвется на пьедестал только потому, что знает: «первым — лучшие куски». И есть те, для кого спорт — это борьба с самим собой, с собственными слабостями, победа — победа над самим собой.

И пусть пройдет немалый срок —

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

Песня о горах, об альпинистах — значит, о спорте. Но она о жизни.

В жизни трагическое и смешное — рядом. У Высоцкого юмор присутствует даже в стихах высокого трагического накала. Что уж говорить об остальных стихах и песнях, — там просто золотые россыпи юмора.

Этим даром — подметить смешное и с юмором рассказать о нем — Высоцкий обладал в совершенстве. Но он и в жизни, особенно в кругу близких людей, был чрезвычайно смешливым человеком и остроумным рассказчиком. Качество не столь уж распространенное у юмористов высокого порядка. Зощенко, по свидетельству современников, был мрачен и молчалив. С Михал Михалычем Жванецким тоже не обхохочешься, пока он не достанет потертый бухгалтерский портфель и не начнет извлекать из него замусоленные листки с текстами своих миниатюр.

Совершенно иным был в жизни Владимир Высоцкий.

Сидели мы как-то у него на кухне, пили чай. Зашел на огонек Никита Михалков, сосед по дому. Заглянул на минутку, а просидел час-полтора. Рассказывал об Иране — он только что вернулся с Тегеранского фестиваля. Не могу вспомнить, о чем конкретно он говорил, помню только, что слушать было безумно интересно. К тому же весь рассказ был окрашен добрым юмором. Мы с Володей сидели раскрыв рты. Наконец Никита попрощался и ушел. Володя сказал:

— До чего же талантлив — все наврал, а как интересно!

Вспоминаю это для того, чтобы сказать: Володя и сам был таким. Во всем, что касалось устного художественного рассказа. Художник всегда побеждал в нем объективного наблюдателя. Если он и вспоминал что-то — чаще всего это были рассказы о людях, галерея характеров, — то и речи не могло быть о протокольной точности. Наверняка что-то досочинял, усиливал, добавлял штришок-другой. Зато персонаж становился зримым, живым, надолго запоминающимся. Он еще и показывал его — не играл, а показывал, выделяя Какую-нибудь одну характерную черту.

Запомнился рассказ о грузчике.

«Был у нас в театре грузчик. Вечно пьяный. У него уж так вестибулярный аппарат наладился — если трезвым понесет ящик с бутылками, обязательно разобьет. Буфетчица знала за ним этот грех и сама наливала ему, не дожидаясь, когда он попросит. Однажды он по пьянке отрубил себе палец. Отвезли его в больницу, зашили. Прошло месяца два-три. Как-то стоит он около буфета, смотрит на руку — а пальца нет.

— Клава, — спрашивает он буфетчицу. — Где у меня палец-то?

— Да ты что, Вань! — рассердилась буфетчица. — Неужто забыл, как отрубил его? Мы еще в больницу тебя возили, переживали за тебя…

— Да… — он недоуменно смотрит на руку, подносит ее к лицу, морщит лоб, что-то вспоминая. Наконец поднимает на буфетчицу выцветшие от алкоголя глаза:

— Может, это у меня с войны? А?»

Интересно бы спросить у артистов с Таганки — был такой грузчик в театре? Или Володя его целиком выдумал? Так и стоит перед глазами этот тип, допившийся до чертиков, до того, что забыл, кто он, где живет, какой год на дворе.

Однажды Володя приехал из Баку, много рассказывал о поездке, показывал разных типов, хорошо «делая» азербайджанский акцент. Уверял, что был свидетелем такой сценки:

«Старик азербайджанец спустился с гор, целый день бродил, вечером попал в театр. Покупает билет. А кассирша сидит за таким малюсеньким полукруглым окошечком. Слово за слово, поругались они с ней. Кассирша ему:

— У-у, старый черт!

— Сама черт, — старик хитро прищурился. — А если не черт, скажи, как в такой маленький дырка попал?!»

Он и раньше жил очень быстро. Быстро работал, быстро ел, быстро передвигался, на сумасшедшей скорости водил машину, не выносил поезда — летал самолетом В последнее время его жизненный темп достиг предела Четыре-пять часов — сон, остальное — работа. Рабочий день его мог сложиться, скажем, таким образом Утром — репетиция в театре. Днем — съемка, или озвучение, или запись на «Мелодии». Потом — концерт где-нибудь в Дубне Вечером — «Гамлет». Спектакль немыслимого напряжения — свитер в антракте хоть выжимай. Ночью — друзья, разговоры. После спектакля у него, на Малой Грузинской, всегда полно народа. Тут Ложно встретить кого угодно: писателя, актера, музыканта, таксиста, режиссера, врача, художника, бывшего вора «в законе», академика, маркера, знаменитого иностранного артиста и слесаря со станции, где чинят «мерседесы», — в последние годы он ездил на «мерседесе».

К нему тянулись люди, и он не мог без них — он должен был знать обо всем, что происходит в жизни.

Надо бы сказать еще вот о чем. Он, чей рабочий день был загружен до предела, вынужден был отнимать у себя время — отнимать у поэзии! — на решение разных бытовых вопросов своих друзей. Помогал всем, кто просил помочь. Одному пробивал машину, другому — квартиру, третьему — сценарий Больно говорить об этом, но многие его знакомые нещадно эксплуатировали его популярность и возможность войти в любые двери — к любому начальнику.

Володя любил ночные разговоры. Сам заваривал чай, обожал церемонию приготовления этого напитка. Полки на кухне были заставлены до потолка банками с чаем, привезенным отовсюду.

И только глубокой ночью, почти на рассвете, когда все расходились и дом затихал, он садился к столу и сочинял стихи Квартира своя квартира — появилась у него за пять лет до смерти. Он с любовью обставил ее, купил стол, за которым работал когда-то Таиров, страшно гордился этим. А вообще-то был очень непритязателен в работе. Писал всюду, в любых условиях Писал быстро. Долго проходил только процесс обдумывания Бывало, сядет напротив телевизора и смотрит все передачи подряд. Час, два… Скучное интервью, прогноз погоды, программу на завтра. В полной «отключке», спрашивать о чем-нибудь бесполезно. Обдумывает новую песню.

Вот так он жил ежедневно, из года в год. Такой нагрузки не мог выдержать ни один нормальный Человек. Где-то в это время в его сознании возникло ощущение близости конца. Вылилось хватающее за сердце: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» И мне, в разговоре:

«Знаешь, я все чаще стал задумываться — как мало осталось!»

Оказалось, он был прав. Осталось мало. А сделать надо еще много. Хотелось попробовать себя в прозе, сочинить сценарий, пьесу, заняться режиссурой. Виды творчества многообразны, а он был разносторонне одаренным человеком.

И темп жизни взвинтился до немыслимого предела.

Ему говорили: «Володя, остановись!» Улыбался трогательной улыбкой. Все знал. Понимал, что долго этого не выдержать. Хотел и не мог остановить себя. Только иногда, отчаянно: «Чуть помедленнее, кони!»

Нашел в записной книжке такую запись.

«Володя: «У меня все наоборот — если утону, ищите вверх по течению».

Откуда это? Так не похоже на Высоцкого. Он был человеком, который твердо знал — куда, ради чего и на что он идет. Хотя…

Так хотел сниматься в «Месте встречи», можно сказать, был зачинателем идеи — сделать фильм по роману Вайнеров, так волновался — утвердят, не утвердят на роль Жеглова, и вдруг…

10 мая 1978 года — первый день съемок. И день рождения Марины Влади. Мы с Одессе, на даче нашего друга. И вот — неожиданность. Марина уводит меня в другую комнату запирает дверь, со слезами просит: «Отпусти Володю, снимай другого артиста». И Володя: «Пойми, мне так мало осталось, я не могу тратить год жизни на эту роль!» Как много потеряли бы зрители, если бы я сдался с тот вечер!

Однажды, когда я рассказал этот случай ни встрече со зрителями, из зала пришла записки: «А стоит ли год жизни Высоцкого этой роли?»

Вопрос коварный. Если бы год, который заняли съемки. он потратил на сочинение стихов, тогда ответ был бы однозначным: не стоит! Быть поэтом — таково было его главное предназначение в этой жизни! Но у Володи были другие планы, я знал их, и мы построили для него щадящий режим съемок, чтобы он мог осуществить все задуманное: побывать на Таити, совершить гастрольное турне по городим Америки…

Марина вошла в его жизнь в 1967 году. Она уже не та шестнадцатилетняя «колдунья», которая десять лет назад явилась на наши экраны. Зрелая, расцветшая красота.

Русская, но говорит с акцентом. Отец ее, авиатор Владимир Поляков, уехал во Францию получать самолеты для русской армии. Началась война с Германией. Он воевал с немцами на стороне Франции; Революция, гражданская война, противоречивые слухи о России. Привык к чужой стране, родились дочери. Для них Париж — родина.

На родину родителей Марина Владимировна — отсюда на французский манер и Марина Влади — попала во время первого Московского кинофестиваля. После этого ей часто приходилось бывать в нашей стране — член ФКП, один из президентов Общества «Франция — СССР», она интересовалась всем русским — не пропускала интересных спектаклей, фильмов.

В тот приезд, в 67-м году, корреспондент «Юманите» Макс Леон сказал ей: «В Москве сегодня один театр — «На Таганке», и в нем — Высоцкий».

В тот вечер Марина смотрела «Пугачева». После спектакля Володя пел ей.

Недавно я спросил ее:

— Скажи, что он тебе говорил в первый вечер?

Марина засмеялась:

— Ты что, не знаешь своего друга? Он же такой наглец был. Сразу сказал: «Будешь моей женой!» Я только посмеялась тогда…

Эта встреча должна была произойти, и она произошла.

Любовь. Вспыхнувшая не сразу, но крепнущая день ото дня, обогатившая обоих. Когда Марины нет в Москве — телефонный роман с Парижем. «Стала телефонистка мадонной…» Спустя несколько лет они поженились. Теперь он уже не мог петь: «Париж открыт, но мне туда не надо!» Теперь — надо.

Это была красивая, длившаяся много лет духовная связь двух бесконечно талантливых людей. Марина пыталась замедлить его бешеный темп — вдвоем трудно так быстро нестись по жизни. Отчасти ей это удалось. Во всяком случае, она продлила ему жизнь. За два дня до смерти он написал в открытке, которую не успел послать: «Я жив 12 лет тобой…»

Он ушел от нас 25 июля 1980 года. А за год до этого у него перестало биться сердце и остановилось дыхание. Медики это называют клинической смертью.

Было это в жару, в Средней Азии. Рядом, к счастью, оказался врач. Он стал дышать за него, делать масса: «сердца. Укол в сердечную мышцу — и сердце задвигалось.

А за несколько лет до этого он умер в первый раз. И тогда врачи спасли его. Случай этот дал повод А. Вознесенскому написать стихотворение «Реквием по Владимиру Семенову». Помните эти стихи?

Резинкой врезались трусы,

Разит аптекой.

Спи, шансонье Всея Руси

Отпетый.

Как он поступил после того, как во второй раз побывал Там? Лег на полгода в больницу, затих, перестал выкладываться на концертах и выжимать свитер в антрактах?

Ничего подобного! На следующий день он улетел в Москву, а еще через день поехал в аэропорт встречать самолет, на котором летел спасший его врач. Самолет из-за непогоды сел не в Домодедово, а во Внуково. Он помчался туда.

Врач был потрясен, когда открылась дверь в самолете (Володю любили и многое ему позволяли) и в нее вошел Высоцкий.

Зачем я вспоминаю все это? Из этих крупиц характера может сложиться образ Поэта, не жалевшего себя, целиком отдававшего себя друзьям, искусству, своим песням. Людям! Он жил для них, работал для них, и они платили ему огромной любовью.

Один конферансье пошутил как-то: «Самым бешеным успехом на эстраде пользуюсь я. Выхожу на сцену, произношу всего три слова: «Выступает Владимир Высоцкий!» — и — буря аплодисментов!»

Лучшая его роль — Гамлет. Жеглова он «сыграл», а Гамлета «прожил». Для меия Гамлет — это и есть сам Высоцкий. Для него всегда существовал вопрос: быть или не быть? Как жить? Доживать ли после второй клинической смерти свой век тихо, спокойно, прислушиваясь к стукам в сердце, или остаться таким, каким ему предназначено быть? Вести ли эмоциональную беспокойную жизнь Поэта или оттягивать, отодвигать неотвратимое, отвоевывать у смерти месяцы и годы? Пройти ли мимо страдания или остановиться и принять в себя чужую боль?

Быть или не быть?

За несколько дней до смерти он попросил у мамы свою детскую фотографию. Ему на ней лет восемь-девять. В военном кителе' и галифе, перешитых из отцовских, в сапогах…

— Зачем тебе, сыночка?

— Так. Повешу на стену и буду смотреть…

Под утро 25 июля в квартире Вадима Ивановича Туманова, человека, с которым Володя крепко дружил последние годы, раздался звонок. Трубку взял сын.

«Умер Высоцкий!»

— Папа, — сказал сын, — ты только возьми себя в руки…

Вадим Иванович прожил трудную жизнь. Как только не мытарила его судьба! И смертей он насмотрелся вдоволь — лучшие из его товарищей погибали на его глазах.

Но в эту ночь он ничего не соображал. Сидел на кровати раздетый, смотрел в одну точку.

— Что делать, Вадик? — спросил он наконец у сына.

— Что делать, что делать! — прикрикнул на него сын. — Носки надевай!

Как малого ребенка сын одел его, вывел на улицу. Они поехали на Малую Грузинскую.

27 июля должен был играться «Гамлет». Спектакль, понятно, отменили. Можно было сдать билет и получить за него деньги.

Никто этого не сделал.

28-го мы привезли его в театр в четыре утра. Уже выстраивалась очередь для прощания, уже — один за другим — прибывали автобусы с милицией. Автобусов было очень много, в здании Таганского метро образовался милицейский штаб, был еще штаб передвижной — на колесах. Распоряжался всем взволнованный и чуть испуганный непривычностью происходящего генерал. «Зачем так много милиции?» — подумал я.

Но потом — когда началось! — голубые рубашки совершенно потерялись в толпе людей. Счастье, что народу в Москве было мало — разгар лета, время отпусков. Школьники и студенты находились в отъезде, не приехали почитатели поэта из других городов. В газетах не было сообщения — иначе в Москву устремились бы многие. Он был поэтом окраин.

Если бы ни то, ни другое, ни третье — могла случиться Ходынка. Такого Москва не видела никогда. Казалось, она вся собралась здесь, на Таганке, на прилегающих к ней улицах, на крышах домов, стоящих по периметру площади.

У меня на стене висит фотография. Люди из очереди к гробу. Молодые, красивые, одухотворенные лица. В руках букеты гладиолусов. На земле, на асфальте, лежит магнитофон.

Многие взяли с собой магнитофоны. Из разных мест длинной, начинавшейся у гостиницы «Россия» очереди слышались обрывки его песен. Он был магнитофонным поэтом.

Многие из тех, кто склонился над магнитофоном, откуда доносились совсем не грустные слова его песен, плакали. Сколько радости доставил он нам, живя среди нас, и какую боль нанес, уйдя из жизни! Но было во всем этом и ощущение торжественности и гордости за Высоцкого.

Я шел вдоль очереди, всматривался в лица, вслушивался в разговоры. Одна пожилая деревенская женщина, окруженная толпой молодых людей, сказала:

— У нас в деревне все Володю поют!..

Он умер рано.

Впрочем, кок посмотреть… Он жил в током темпе, ток полно проживал отпущенное ему время, оставил такой заметный след в театре, ток ярко вспыхивал на экране и, главное, оставил столько стихов, которые навсегда «останутся в строю», — нет, такую жизнь нельзя считать короткой!

Бег иноходца

Владимир ВЫСОЦКИЙ

О песнях, о себе[4]

В принципе я предпочитаю не рассказывать свою биографию, и не потому, что в ней есть нечто такое, что я хочу скрыть, нет, а просто потому, что это малоинтересно. Интересней говорить про то, что я успел сделать за это время, а не про то, что успел прожить.

Я знаю, что про меня ходит много всяких слухов, что мне приписывают массу песен, к которым я не имею никакого отношения, — ну и бог с ними! Не хочу опровергать. Помните, как Александр Сергеевич сказал: «От плохих стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаться, и сил нет отказаться». Так что…

Ну, в общем, так. У меня в семье не было никого из актеров и режиссеров, короче говоря, никого из людей искусства. Но мама моя очень любила театр и с самых-самых малых лет каждую субботу — лет до тринадцати-четырнадцати — водила меня в театр. И это, наверное, осталось. Видно, в душе каждого человека остается маленький уголок от детства, который открывается навстречу искусству.

Родители хотели, чтобы я стал нормальным советским инженером, и я поступил в Московский строительный институт имени Куйбышева на механический факультет. Но потом почувствовал, что мне это… словом, невмоготу, и однажды залил тушью чертеж, в шестой раз переделанный, и сказал своему другу, что с завтрашнего дня больше в институт не хожу. То есть формально я ходил, чтобы получать стипендию, потому что тогда это были большие деньги — двадцать четыре рубля, но учиться перестал. А в это время я уже несколько лет занимался в самодеятельности, но это была не такая самодеятельность, к которой мы уже привыкли — она сразу оскомину вызывает, и по ней уже прошлись у нас и в фильмах и в прессе (Ливанов однажды спросил нашего министра культуры: «А вы пошли бы к самодеятельному гинекологу?»), просто люди кроме своей работы занимались еще другим делом, любимым более, чем работа. Это было хобби, которое тогда еще не оплачивалось.

Руководителем там был Богомолов, артист Художественного театра. Он на нас пробовал многие спектакли и работал с нами режиссерски, как с профессионалами. И я начал у него набирать — очень сильно, по его словам. Конечно, это меня увлекало больше, чем мое студенчество, и я просто ушел из института и стал поступать в студию МХАТ. Поступил туда с большим трудом — считалось, что мой голос не приспособлен для сцены. Меня даже пытались отчислить из студии за профнепригодность из-за голоса, но руководитель курса Павел Владимирович Массальский не позволил.

Закончил студию в числе нескольких лучших учеников, стал выбирать себе театр. Тут у меня была масса неудач, но мне не хочется сейчас об этом говорить. Меня приглашали туда-сюда, а я выбран Московский театр Пушкина — худший вариант, как оказалось, из всего, что мне предлагали. Тогда режиссер Равенских начинал там новый театр (а я все в новые дела куда-то суюсь), наобещал мне «сорок бочек арестантов» и ничего не выполнил. Он говорил: «Я всех уберу, Володя» — и так далее, но, в общем, он никого не убрал, предпринял половинчатые меры, хотя ему был дан полный карт-бланш на первые полтора-два года: делай, что хочешь, а потом будем смотреть результаты твоей работы. Но он так и остановился на половине и ничего интересного из этого театра не сделал — поставил несколько любопытных спектаклей, и все. Я понимаю, что это жестоко — менять труппу, увольнять людей, но без этого невозможно создать новое дело. Нужно приходить со своими и еще как можно больше брать своих. Надо работать кланом, а иначе ничего не получится. Я оттуда ушел, начал бродить по разным театрам: работал два месяца в Театре миниатюр — меня оттуда прогнали; поступал в «Современник», мне даже дали там дебют — я играл Глухаря в «Двух цветах», но чего-то там не случилось. Снимался в кино в маленьких ролях, снова вернулся в Театр Пушкина, а потом, когда организовался Театр на Таганке, я стал в нем работать, порекомендовал меня туда Слава Любшин. Вот и все, творческая биография у меня довольно короткая.

Пишу я очень давно. С восьми лет писал я всякие вирши, датские стихи про салют. А потом, когда стал немножко постарше, писал всевозможные пародии. Все балуются в юности стихами и собираются это делать и в будущем. Почт все могут писать — это не так сложно — и знают, как зарифмовать «кровать» с «убивать» или «мать» и так далее, но это ничего не стоит, это дело четвертое или пятое — рифмовка. Можно взять историю русской рифмы, словарь для рифмовки — и пошел шпарить! И так можно графоманствовать всю жизнь, а вот некоторые почему-то со временем превращаются в Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулину и Окуджаву.

Большинство бросают писать очень рано, а если продолжают, то как-то по инерции, а потом все-таки все равно бросают, уходят. Некоторых заедает суета, некоторые понимают цену настоящей поэзии или понимают, что их поэзия — подражательство: это было прекрасно поначалу, когда казалось, что все умеешь… И только очень немногие продолжают заниматься этим дальше, если видят в этом смысл.

Мне повезло в этом отношении. Мне казадось, что я пишу для очень маленького круга — человек пять-шесть — своих близких друзей и так оно и будет всю жизнь. Это было люди весьма достойные, компания была прекрасная. Мы жили в одной квартире в Большом Каретном переулке — теперь он называется улица Ермоловой — у Левы Кочаряна» жили прямо-таки коммуной. И как говорят, «иных уж нет, а те далече». Я потом об этом доме даже песню написал «Где твои семнадцать лет?». Тогда мы только начинали, а теперь, как выяснилось, это все были интересные люди, достаточно высокого уровня, кто бы чем ни занимался. Там бывали люди, которые уже больше не живут: Вася Шукшин прожил с нами полтора года, он только начинал тогда снимать «Живет такой парень» и хотел, чтобы я пробовался у него. Но он еще раньше обещал эту роль Куравлеву, и я очень рад, что Леня ее сыграл. Так и не пришлось мне поработать с Шукшиным, хотя он хотел, чтобы я играл у него Разина, если бы он стал его снимать. Нет больше Васи.

И еще нету хозяина этой квартиры» Левы Кочаряна. Он успел снять только одну картину как режиссер: «Один шанс из тысячи» — он его поймал и быстро умер. Он успел немного. Он жил жарко: вспыхнул и погас — мгновенно.

А из ныне живущих и работающих — это Андрей Тарковский, он тогда только думал про «Рублева»; это писателе Артур Макаров; актер Миша обманов, позже он работал в режиссуре на «Мосфильме»; сценарист Володя Акимов… Толя Утевский и еще несколько человек, не имеющих никакого отношения к таким публичным профессиям. Вот эти люди были моими первыми слушателями и судьями.

Мы собирались вечерами, каждый божий день, и жили так полтора года. Только время от времени кто-то уезжал на заработки. Я тогда только что закончил студию МХАТ и наминал работать. И тоже уезжал где-то подрабатывать. Мы как-то питались и, самое главное, — духовной пищей. Помню, я все время привозил для них свои новые песни и им первым показывал: я для них писал и никого не стеснялся, это вошло у меня в плоть и кровь. Песни свои я пел им дома, за столом, с напитками или без — неважно. Мы говорили о — будущем, еще о чем-то, была масса проектов. Я знал, что они меня будут слушать с интересом, потому что их интересует то же, что-и меня, что им так же скребет по нервам все то, что и меня беспокоит.

Это было самое запомнившееся время моей жизни. Позже мы все разбрелись, растерялись и редко-редко видимся. Я узнаю от людей про Андрея Тарковского, про Артура, Который бросил Москву и живет в деревне, занимается рыбнадзором. Но все равно я убежден, что каждый из нас ого время отметил, помнит его и из него черпает. Многое-многое, что я вижу в картинах Андрея, из тех наших времен, я это знаю.

Можно было сказать только полфразы, и мы друг друга понимали в одну секунду, где бы мы ни были; понимали по жесту, по движению глаз — вот такая была притирка друг к другу. И была атмосфера такой преданности и раскованности — друг другу мы были преданы по-настоящему, — что я никогда и не думал, что за эти песни будут мне аплодировать. Сейчас уж нету таких компаний: или из-за того, что все засуетились, или больше дел стало, может быть.

Я никогда не рассчитывал на большие аудитории — ни на залы, ни на дворцы, ни на стадионы, — а только на эту небольшую компанию самых близких мне людей. Я думал, что это так и останется. Может быть, эти песни и стали известны из-за того, что в них есть вот этот дружеский настрой. Я помню, какая у нас была тогда атмосфера: доверие, раскованность, полная свобода, непринужденность и, самое главное, дружественная атмосфера. Я видел, что моим товарищам нужно, чтобы я им пел, и они хотят услышать, про что я им расскажу в песне. То есть это была манера что-то сообщать, как-то разговаривать с близкими друзьями. И несмотря на то что прошло так много времени, я мм равно через все зги времена, через все эти залы стараюсь протащить тот настрой, который был у меня тогда.

Никогда не работал я с внутренним редактором, который сидит в каждом из нас и говорит: «А это я лучше не буду». По молодости лет я писал тогда дворовые песни. Была какая-то тоска по нормальной человеческой интонации — у меня так навязла в ушах эта липкая интонация песен, которые исполняли со сцены под оркестр. Такое, может, было в то время междувластие, и никто ничего не понимал: что будет? куда песня пойдет? Оно и до сих пор непонятно, — куда идет эстрадная песня: большой оркестр, все поют — и все одинаково…

Гитара у меня появилась не сразу. Сначала я играл на рояле, потом — на аккордеоне. Я тогда еще не слышал, что можно петь стихи под гитару, и просто стучал ритм песни по гитаре и пел свои и чужие стихи на ритмы. Недавно мне принесли старую запись — я был еще студентом первого курса студии МХАТ. Представляете, тогда почти совсем не было магнитофонов, и все-таки эту запись кто-то сделал. Там я стучал:

Алешка жарил на баяне,

Гремел посудою шалман,

А в дыму табачном, как в тумане,

Плясал одесский шарлатан.

Это какие-то припевки одесские, но слышу — действительно я! Значит, я давно тосковал по ритмизации стиха.

Вообще, я песни пишу, сколько себя помню. Но раньше я писал пародии на чужие мелодии, всякие куплеты. В театральном училище я писал громадные «капустники», на полтора-два часа. Например, «а втором курсе у меня был «капустник» из одиннадцати или двенадцати пародий на все виды искусств: там была и оперетта, и опера «вампука», в плохом смысле слова, естественно. Мы делали свои тексты и на студийные темы, и на темы дня, то есть я давно писал комедийные вещи, и всегда с серьезной подоплекой. А потом я не стал этого делать, потому что вскоре после окончания студии Художественного театра — молодым еще человеком — услышал пение Окуджавы, по-моему, это было в Ленинграде, во время съемок. Его песни произвели на меня удивительное впечатление не только своим содержанием, которое прекрасно, но и тем, что, оказывается, можно в такой вот манере излагать стихи. Меня поразило, насколько сильнее воздействие его стихов на слушателей, когда он читает их под гитару, и я стал пытаться делать это сам. Стал делать, конечно, совсем по-другому, потому что я не могу, как Булат, — это совсем другое дело. Но все-таки я стал писать в этой манере именно потому, что это не песни — аге стихи под гитару. Это делается для того, чтобы еще лучше воспринимался текст.

Вот только в этом смысле был у меня элемент подражания, а в других смыслах — нет. Никогда не подражал я ни Булату, ни другим ребятам, которое в то время писали. Мы с Булатом работаем в одном жанре, и обычно в этом случае возникает какое-то соревнование. У нас с ним никаких соревнований нет. Я пишу очень разные песни, почти все они написаны от первого лица. Булат это делает реже, но я и не хочу сравнивать, скажу только, что отношусь к нему с большим уважением, просто я его люблю — и стихи его, и как он это делает, и вообще как личность, — это само собой. Он мой духовный отец и в этом смысле остается для меня самым светлым…

Мне, в общем-то, страшно повезло, что я не бросил писать стихи. Нё бросил потому, что поступил работать в Театр на Таганке. Я пришел туда через два месяца после того, как он организовался, и увидел, какое в их спектакле[5] было обилие брехтовских песен и зонгов, которые исполнялись под гитару и аккордеон. И так исполнялись, как я бы мечтал, чтобы мои песни были исполнены: не как вставные номера, чтобы люди в это время откинулись и отдыхали, а как необходимая часть спектакля.

Меня взяли на Таганку. Правда, несколько моих песен еще до этого звучало в некоторых спектаклях старого таганского Театра драмы и комедии. И Юрий Петрович Любимов, наш главный режиссер, отнесся с уважением к этим песням и предложил мне работать во многих спектаклях как автору текстов и музыки. Я думаю, он предложил мне работать из-за того, что эти мои песни не были ни на кого похожи. Он очень сильно меня в этом поддерживал, всегда приглашал по вечерам к себе, когда у него бывали близкие друзья — писатели, поэты, художники, — и хотел, чтобы я им пел, пел, пел.

Я не знаю, но думаю, что именно из-за этого я продолжал писать: мне было как-то неудобно, что я все время пою одно и то же. Тем более что я стеснялся петь свои дворовые песни в этих компаниях, а их у меня тогда было больше, чем не дворовых. Я хотел, чтобы всякий раз, когда я приходил в такие компании или когда мне предлагали написать песню для спектакля, мне не приходилось искать песни среди своего старого репертуара. И видимо, больше всего на меня подействовало, что люди, работавшие рядом со мной, не оказались безразличными к этому делу.

Разные люди бывали в Театре на Таганке, и они всерьез отнеслись к моим стихам. Кроме Любимова их заметили члены худсовета нашего театра. Это потрясающий народ! С одной стороны, поэты: Евтушенко, Вознесенский, Самойлов, Слуцкий, Окуджава, Белла Ахмадулина, Левитанский; писатели: Абрамов, Можаев — в общем, «новомировцы», которые начинали печататься в «Новом мире». С другой стороны, ученые: Капица, Блохинцев, Флеров… Капица-старший — самый-самый! — основоположник, удивительный человек… Бывали в театре и музыканты, Шостакович часто приходил…

А может быть, я ошибаюсь, может быть, я все равно продолжал бы писать, и не оказавшись на Таганке. Потому что раньше — это я только сейчас обратил внимание, — если я начинал работать и приходила какая-то строка, я всегда садился и записывал ее. А теперь она меня мучает и все равно заставит прийти к письменному столу. Так что, возможно, я и сам все равно продолжал бы писать, но не так, как при поддержке театра.

Человека всегда нужно вовремя, в какой-то определенный момент подхватить, поддержать. Я знаю, что очень много талантов погибло из-за того, что не представилось подходящего случая. Правда, иногда надо «подставиться» под случай, как мишень под пулю, но сам случай должен быть. Кто-то должен проявиться, кто-то должен обязательно поддержать, чтобы ты почувствовал: то, что делаешь ты, нужно!

Написав первый раз музыку к некоторым стихам Андрея Вознесенского, я стал кое-что делать для нашего театра. Пожалуй, первой моей песней, профессионально исполненной в спектакле, была песня белых офицеров «В куски разлетелася корона» [6], но это песня для персонажа, со сцены я ее не пою. А потом мне стали предлагать мои друзья из других театров, чтобы я приходил и писал песни для их спектаклей. Но я к тому времени был уже тертый калач и стреляный воробей: я знал, как обычно используется песня: во-первых, там оставляют только то, что им нужно, а во-вторых, дают их петь тем, кто делать этого не умеет.

То же самое было в кино. Всякий раз, когда я там появлялся, меня просили: «Может быть, ты чего-нибудь споешь?» — и я всегда брал гитару и чего-нибудь пел. Потом стал писать песни специально для своего героя, для персонажа, которого играю. Но я уже тогда старался петь так, чтобы они имели еще какую-то другую нагрузку, чтобы они не были вставным номером — песней, которая украшает роль. Но потом я это дело бросил — ну спел ты ее с экрана, но если песня не звучит как самостоятельная единица, то так ли уж она нужна.

Теперь я стараюсь писать песни в картину так, чтобы сам потом мог спеть ее и для вас в любом выступлении, чтобы она имела самостоятельную ценность. Чтобы у нее был свой сюжет или какая-то своя идея, даже оторванная от сюжета; чтобы она шла в параллель с кинематографическим действием или даже за экраном, а не принадлежала только тому зрелищу, в которое она вставлена. Я не очень-то даю обижать мои песни. Меня — пожалуйста, песни — нет. Иногда работаешь, грызешь ногти, в поте лица, как говорится подманиваешь оттуда это, так называемое пресловутое вдохновение — иногда оно опустится, а иногда и нет — и сидишь до утра. А потом смотришь — песня идет на титрах, и ты в это время читаешь: «Директор фильма — Тютькин», а в это время идет самый главный текст, который ты написал.

Ну и, конечно, досадно, и я всегда ругаюсь с режиссерами, с авторами сценария, что я тоже, дескать, хочу, чтобы было слышно то, что я написал. Иногда это удается, а иногда — не особенно. В общем, из пяти моих песен для кино только одна доходит до зрителя.

В этот же период я встретил Славу Говорухина, и ужасно рад, что он с таким доверием ко мне отнесся и предложил написать песни для своей первой картины. Потом это вошло в привычку, я стал писать для него много, почти во все его работы.

Первую свою песню я написал в Ленинграде где-то в 1961 году. Дело было летом, ехал я в автобусе и увидел впереди себя человека, у которого была распахнута рубаха и на груди была видна татуировка — нарисована была очень красивая женщина, а внизу написано: «Люба, я тебя не забуду!» И мне почему-то захотелось про это написать. Я сделал песню «Татуировка», только вместо «Любы» поставил для рифмы «Валю».

Вот так получилась первая песня. И поскольку в то время я только учился играть на гитаре, а чужие песни всегда труднее разучивать, — я стал писать свои. И вот так потихоньку дошел до такой жизни.

Первые мои песни — это дань времени. Это были так называемые «дворовые», городские песни, еще их почему-то называли блатными. Это такая дань городскому романсу, который к тому времени был забыт. Эти песни были бесхитростные, была, вероятно, в то время потребность в простом общении с людьми, в нормальном, не упрощенном разговоре со слушателями. На них обязательно были следы торопливости, это мои мысли, которые я привозил из своих поездок, а рифмовал их для простоты, чтобы не забыть. В каждой из первых песен была одна, как говорится, но пламенная страсть: в них было извечное стремление человека к свободе, к любимой женщине, к друзьям, к близким людям, была надежда на то, что его будут ждать. Помните эту песню: «За меня невеста отрыдает честно, за меня ребята отдадут долги…»? Это — о друзьях, это очень мне близко: я и сам в то время точно так же к дружбе относился, да и сейчас стараюсь. Так оно, в общем, и осталось: я жил, живу и продолжаю жить для своих друзей и стараюсь писать для них, даже для ушедших и погибших.

Когда говорят, что мои ранние песни были на злобу дня, а теперь будто бы я пишу песни-обобщения, по-моему, это неправда: это невозможно определить, есть обобщение или его нет, — пусть критики разбираются. Потом, со временем, все это видоизменилось, обросло, как снежный ком, приняло другие формы и очертания. И песни немножечко усложнились, круг тем стал шире, хотя я все равно пытаюсь их писать в упрощенной форме, в нарочно примитивизированных ритмах.

Я не считаю, что мои первые песни были блатными, хотя там я много писал о тюрьмах и заключенных. Мы, дети военных лет, выросли все во дворах в основном. И, конечно, эта тема мимо нас пройти не могла: просто для меня в тот период это был, вероятно, наиболее понятный вид страдания — человек, лишенный свободы, своих близких и друзей. Возможно, из-за этого я так много об этом писал, а вовсе не только о тюрьмах. А что, вы считаете, что совсем не стоит об этом писать?

Эти песни принесли мне большую пользу в смысле поиска формы, поиска простого языка в песенном изложении, в поисках удачного слова, строчки. Но поскольку я писал их все-таки как пародии на блатные темы, то до сих пор это дело расхлебываю. Я от них никогда не отмежевывался — это ведь я писал, а не кто-нибудь другой! И я, кстати, всегда пишу, что хочу, а не по заказу. А в общем, это юность, все мы что-то делали в юности; некоторые считают, что это предосудительно, — я так не считаю. И простоту этих песен я постарался протащить через все времена и оставить ее в песнях, на которых лежит более сильная, серьезная нагрузка.

Много я слышал претензий и к моей «вульгарной манере исполнения» и так далее. Да ерунда все это! Неважно, кто и как исполняет, в какой форме. Важно — что! И интересно это людям или нет.

Я слышал много подделок под мои песни. Сейчас их делать стало труднее, потому что появилась хорошая аппаратура и сразу можно отличить мой голос от того, что подделано. А раньше подделок было очень много, и слушатели считали, что, если кто-то хрипит, — это Высоцкий. Хочу сказать, что если вам когда-нибудь попадутся записи, где, во-первых, неприличные слова, во-вторых, такая дешевая жизненная проза, то сразу можете считать, что это песни не мои. Подделывать в то время было очень легко, так как эти записи десятикратно, стократно переписываются и хриплый голос сделать очень просто, а если еще и записать где-нибудь на улице, то и будет, как многие считают, полное впечатление, что поет Высоцкий. Я однажды услышал такую запись и сам перепутал — отличил только потому, что сам пою и знаю свои тексты.

Однажды в Одессе, на «толчке», я видел человека, который стоял за громадными стопами пленок — его из-за них почти не было видно — и торговал «моими» песнями. Так в этой пленке из тридцати пяти песен было примерно пять вещей, которые пел я, а остальные тридцать пел какой-то другой человек, которого звать Жорж Окуджава. Он, значит, взял себе фамилию Булата и поет, стервец, моим голосом, при этом старается петь и мои, и булатовские песни. Поет настолько похоже, что поразительно.

Эти песни мне очень вредят, меня часто по этому поводу вызывают, разговаривают со Мной, дескать, как вам не стыдно, что вы делаете?! А несколько лет назад был специальный приказ по управлению культуры, мне запретили год выступать, и в приказе было названо несколько песен, которые мне вообще не принадлежат. Даже была целая статья в газете «Советская Россия» — «О чем поет Высоцкий?», где основные обвинения в мой адрес были построены на не моих песнях. А я никогда не пел с «чужого голоса» и никому ое подражал и вообще это занятие считаю праздным и довольно глупым. Я даже жаловался по поводу этой статьи, мне ответили, что «меры приняты», но я считаю, что приняты недостаточно. Потому что должен был кто-то написать такую же статью в такой же газете, которая так же широко читается, и сказать там, что «песни эти — не его и обвинения в адрес Высоцкого сделаны ошибочно». Но, к сожалению, этого сделано так и не было.

У меня есть надежда, что песни мои могут доставлять радость людям. Я убежден, что разговоры, которые идут обо мне, что мои песни якобы вредны, несостоятельны. А что касается «блатных» песен, которые я писал в молодости, — их можно воспринимать как пародии или не пародии, но я считаю, что в них тоже ничего плохого нет, потому что они с юмором, о действительных отношениях людей, а то, что кто-то в них «сидит» или «не сидит», — не имеет значения.

Песни у меня совсем разные, в разным жанрах: сказки, бурлески, шутки, просто какие-то выкрики на маршевые ритмы. Но все это — про наши дела, про нашу жизнь, про мысли свои, про то, что я думаю.

Есть ли у меня какое кредо? Про это лучше не говорить — нужно слушать песни самому и как-то делать выводы. Ведь если бы я мог коротко сформулировать, чего я хочу и о чем я думаю, я бы тогда их не писал, о просто написал бы на бумажке несколько строк, что «вот, я считаю ток, ток и ток», и на этом бы закончил. А если я все же их пишу, эти самые песни и тексты, то их, наверное, нужно столько рассказывать, сколько они будут звучать.

Я получаю много писем, в которых люди благодарят меня за песни — за шуточные, военные, сказки, а вовсе не за те, о которых писала газета, что их «в пьяных компаниях заводят».

Главное, что я хочу делать в своих песнях, — я хотел бы, чтобы в них ощущалось наше время. Время нервное, бешеное, его ритм, темп. Я не знаю, как это у меня получается, но я пишу о нашем времени, чтобы получалась вот такая общая картина: в этом времени есть много юмора, и много смешного, и много еще недостатков, о которых тоже стоит писать.

Я занимаюсь авторской песней — сам пишу тексты, мелодии, сам исполняю. Это неумирающее искусство, оно началось очень давно, много-много веков назад. У нас — среди акынов, а у них — среди всяких Гомеров. У нас тоже с гуслями ходили и пели песни. Короче говоря, у авторской песни есть и история, и традиция, поэтому я и предпочитаю заниматься именно ею, хотя мне в последнее время часто предлагали выступать со всевозможными ансамблями и оркестрами.

Но сейчас, я считаю, у нас несправедливо обращаются с авторской песней. С ней произошло много неприятностей: сначала ее сделали самодеятельной, потом — туристской и как-то отпугнули от нее слушателей. Во всем мире авторская песня процветает: во Франции многие сами пишут себе либо музыку, либо тексты, либо и то и другое и сами исполняют: и Брасселс — великий, изумительный Брассаис, и Брель, и Азнавур, а из молодых — Максим ле Форестье. Это как-то у них считается само собой разумеющимся, и ни у кого не возникает сомнений, что авторская песня имеет право быть на сцене. Наоборот, она более интересна: она дает колоссальные возможности человеку, который ею занимается, и позволяет людям, которые сидят в зале, испытывать совсем другие эмоции.

У нас — нет. У нас считается, что у песни должно быть несколько авторов: отдельно композитор, отдельно автор текста и отдельно исполнитель, — так что песню должны делать совсем разные люди. И обязательно отдельно должен звучать оркестр. Да еще несколько человек мы поставим с боков и так далее — вот тогда будет «та песня, что нам нужна!». Но я надеюсь, что такой подход к песне скоро пропадет, исчезнет. Авторская песня так же отличается от эстрадной, как, скажем, классический балет от присядки.

Для меня авторская песня — это возможность беседовать, разговаривать с людьми на темы, которые меня волнуют и беспокоят; рассказывать им о том, что меня скребет по нервам, рвет душу и так далее, — в надежде, что их беспокоит то же самое. И если у меня есть собеседник и возможность об этом рассказать, особенно такому большому количеству людей, — это самая большая для меня награда. Авторская песня предполагает непринужденную атмосферу, атмосферу раскованности, дружественности, свободы. В ней нет показухи, приподнятости, зрелищности, отстранения от зрительного зала — нет рампы. Она требует зрителей, требует собеседника. Мне кажется, что причина ее популярности вот в таком дружественном настрое, в возможности разговаривать с людьми нормальным человеческим языком, рассчитывая в ответ на доверие.

Самое главное в авторской песне — текст, информация, поэзия. Это вообще не песня — это стихи, которые исполняются под гитару и положены на ритмическую основу, гитарную или аккордеонную — это неважно, это только для того, чтобы усилить воздействие на слушателей, а больше ничего.

Над песней работать надо больше, чем над крупным поэтическим произведением. Ее надо еще больше очищать, чтобы она влезала в уши и в души одновременно. Не отдельно — сначала услышал, потом осознал, а сразу. Потом ее можно взять домой, найти второй план, третий, четвертый — кто как хочет, но в душу она должна сразу входить.

Из-за этого кто-то даже сказал, что песня должна быть немножко глуповата. Это не совсем так. Просто форма должна соответствовать содержанию, все должно быть единым, ничто не должно мешать друг другу.

Авторская песня проста, но всегда пишется непросто. Она делается на конкретном материале, помогает переносить какие-то невзгоды, проникает в душу, отвечает настроению. Она, очевидно, оттого легко запоминается и нравится людям, что не диктует; она про то, что люди сами чувствуют, — просто их чувства выражены словами песни.

Теперь — самое главное. Если на две чаши весов бросить мою работу: на одну — театр, кино, телевидение, мои выступления, а на другую — только работу над песнями, то, я вас уверяю, песня перевесит! Несмотря на кажущуюся простоту этих вещей — можете мне поверить на слово, я занимаюсь этим давно, — песни требуют колоссальной отделки и шлифовки, чтобы добиться в них вот такого, будто бы разговорного тона. Я вам должен сказать, что песня для меня — никакое не хобби, нет! У меня хобби — театр. (И вообще самая лучшая профессия — это хорошо оплачиваемое хобби.)

Когда пишешь, песня все время живет с тобой, вертится в голове, никогда тебя не покидает. Ты отбираешь и вылизываешь каждое слово. Я не говорю, что все авторские песни равноценны и обязательно поэтичны, но колоссальная работа затрачивается именно на слова, на тексты, на то, чтобы она легко входила к вам в уши и в умы. Но потом, когда вы возьмете к себе домой записанное на магнитофон и снова начнете слушать, вдруг увидите, что одновременно со смехом вас иногда прихватывает за горло, потому что все это сделано на довольно печальном материале, хотя и в шутливой форме, — я уж не говорю о серьезных вещах, маршевых с самого начала.

У авторской песни есть, конечно, масса недостатков: бедность сопровождения, упрощенный ритм. Но в зависимости от аудитории, от настроения, которое каждый раз у нас с вами образуется, все эти песни будут звучать по-другому, чем в прошлый раз. Вы увидите, что они почти не похожи на прежнее исполнение: я никогда не могу повториться из-за того, что каждый раз — разные люди, видишь другие глаза, витает иной настрой, и потому всегда поешь по-другому. Иногда мне кажется, что я на выступлении «попал в десятку», выше не прыгнешь — так точно в этот раз я спел. И я всегда думаю: в следующий раз повторю — будет точно так же. И никогда не получается! Потому что другие люди, иная устанавливается здесь, в помещении, атмосфера, и повторить ты не можешь. Ты чувствуешь — поешь совсем по-другому. Ты эту обстановку воспринимаешь какими-то локаторами и ты поешь — хуже или лучше, неизвестно, — но обязательно по-другому.

Что еще очень важно, я сам это перед вами исполняю, мои слова — что хочу, то и делаю: какое-нибудь выкину, другое вставлю — все это зависит от меня, это все мое. Значит, я могу в зависимости от аудитории, от того, какое сегодня настроение, и поменять ритм, и придать песне другую окраску. И вдруг шуточная песня будет выглядеть серьезной. Короче говоря, авторская песня допускает импровизацию, она более подвижна.

Еще раз хочу повторить: авторская песня — это совершенно самостоятельный вид искусства. Пусть я не профессиональный композитор хотя имею какое-то музыкальное образование — и не профессиональный поэт, но песни я пишу уже много лет и отношусь к ним очень серьезно. Поэтому у меня есть какой-то элемент досады по поводу того, что это направление — авторская песня — не получает пока у нас должного признания. Надеюсь, что это явление временное, и я сейчас занимаюсь тем, чтобы каким-то образом пробить брешь в этом затишье. У меня много песен звучит с экрана: я писал песни для фильмов и во многие спектакли московских театров. И не только московских — по всему Союзу идут эти спектакли.

Авторской песне не нужно никаких сцен, никаких рамп, никаких фонарей. Я пел в ангарах, в подводных лодках, на летном поле, среди черных, как. жуки, механиков, в то время, как снижались боевые машины, и мы только немного отходили, чтобы было слышно слова; пел на полях гигантских стадионов, в комнатах, в подвалах, на чердаках, — где угодно, это не имеет значения.

На пароме однажды пел «привязанным морякам» — так называют тех, которые работают на паромах. У меня было три часа для отдыха, а они, оказывается, устроили там какой-то банкет, очень долго ждали. Я пел им всю ночь, а они мне рассказывали разные истории. Для авторской песни не нужна обстановка — для нее нужна атмосфера. У меня есть гитара, ваши глаза — и больше ничего. Есть еще мое желание рассказать вам о том, что меня волнует, и ваше, надеюсь, меня услышать. Но это Очень много, и если вот это создается — то, что не ухватишь ни ухом, ни глазом, а каким-то, я не знаю, шестым чувством, — как хотите называйте: контакт, атмосфера, что угодно! — это для меня самое ценное.

Меня часто спрашивают, какая разница между авторской песней и песней, которую вы повсеместно и повседневно слышите и видите по радио и телевидению. Есть громадная разница. В общем, на мой взгляд, это два совершенно разных песенных жанра. Если говорить очень коротко, то эстрадной песне не важно — что, ей важно — как. Эстрадная песня не интересуется ни вторым планом в тексте, ни другим дном — все есть как есть. Лишь бы зарифмовать, лишь бы звучали голос и оркестр.

Я иногда слушал эти песни и никак не мог понять: а почему, что там такое? Вот, например, такая песня: «На тебе сошелся клином белый свет, на тебе сошелся клином белый свет, на тебе сошелся клином белый свет, и мелькнул за поворотом санный след…» И так далее. И я всегда задумывался, а что же тут такое?! И главное, два автора текста наверху. Значит, один не справился: сложный очень текст, с большим подтекстом, второй прибавился к нему.

Или вот эта песня, что «провожают самолеты совсем не так, как поезда». Я думал, что, может быть, за этим что-то скрыто. Нет, оказывается, просто действительно провожают пароходы не так, как самолеты, и, в общем, ничего больше за этим нет.

Эстрадная песня — это зрелище прежде всего. Это всегда смена номеров, меняющийся свет, рампа эта пресловутая, как граница между зрительным залом и сценой. Там и акробаты кувыркаются, фокусники фокусничают, буфет работает — одним словом, это такое зрелище, такое праздничное состояние. И если зрелище из нее убрать, она очень многое потеряет.

Вы обратите внимание: даже если вам полюбилась какая-то эстрадная песня — ну не полюбилась, а запомнилась, навязла в ушах, будем так говорить — и вы ее хотите услышать на концерте живьем, вы будете очень разочарованы. Потому что она будет точно такой, какой вы ее уже раньше слышали. И никогда вас не будут подстерегать никакие неожиданности. Эта песня, к сожалению, лишена импровизационности. Это песня — более казенная, что ли. Певец репетирует и добивается, на его взгляд, оптимального варианта и потом уже шпарит, как говорится, одно и то же раз за разом. Никогда он не может что-то в песне поменять; никогда он не зависит от аудитории…

Певцы подчас обладают замечательными голосами, по нескольку лет учатся петь, у них голоса звучат всегда одинаково и ровно. Больше всего они увлекаются музыкальным оформлением, оркестровкой, оркестром, чтобы это все было слито воедино. Поэтому это всегда звучит четко, твердо, очень крепко и безошибочно обычно. Никаких перемен вы не услышите.

Редко «полюбляются» песни, которые много и часто исполняются даже по телевидению. В передаче «Алло, мы ищем таланты» — все ищут и находят их — каждый талант выходит и шпарит под кого-то, кого он себе выбрал в образец. Это тоже отрицательная сторона эстрадной песни, потому что всегда хочется видеть на сцене личность, индивидуальность, человека, имеющего о чем-то свое мнение.

Конечно, и на эстраде бывают хорошие тексты. Вот Бернес, например, он никогда не позволял себе петь плохую поэзию. Ведь сколько лет он уже не живет, а услышите его голос по радио — и вам захочется прильнуть, услышать, про что он поет. Он был удивительным человеком, и то, что он делал на сцене, приближается к идеалу, о котором я мечтаю как об идеале исполнительском. Такому человеку я мог бы отдать все, что он захотел бы спеть из моего. Кстати, он пел мою песню «Братские могилы» в фильме «Я родом из детства», я начал с ним работать, но, к сожалению, поздно.

И сравните: «Яблони в цвету — како-о-е чудо!..» Это, кстати, совсем глупо, потому что и тополи в пуху — како-о-е чудо!.: Давайте еще покричим про тысячи вещей чудесных весной — про все, что в цвету. А если рядом с этим просто вспомнить стихи Есенина:

…Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

и сразу становится ясно: тут — поэзия, а там — не пойми что!

Обычно в эстрадной песне, которую мы с вами каждый день смотрим по телевизору, хлебаем полными пригоршнями, очень мало внимания уделяется тексту. Я знал одного поэта, который говорил, что он в основном делает это поутру, когда чистит зубы. В это можно поверить, когда слышишь текст: «На тебе сошелся клином белый свет…»

Я, конечно, не хочу огульно охаивать все, что поется с эстрады, кое-что я там люблю и с удовольствием сам слушаю. В основном когда тексты песен делают поэты. Сейчас стали писать для певцов и Белла Ахмадулина, и Андрей Вознесенский, и Женя Евтушенко, — и тогда это бывает удачно.

Я с большим уважением отношусь к Кобзону, который давно держится на определенном, довольно высоком уровне. Последнее время он особенно много стал работать с хорошими текстами. И он крепок, мне кажется, на сцене как мужчина. Слышал в фильме, как работает Градский. Мне кажется, что он музыкален и у него есть прессинг. Очень хорошо я отношусь к Муслиму Магомаеву, считаю, что он прекрасный певец и очень хороший человек, — я знаю его лично. Алла Пугачева, на мой взгляд, очень интересная актриса на сцене и интересная певица.

Я очень не люблю, когда мои песни поют эстрадные певцы. Они, наверное, споют лучше меня, но — не так. Не так, как я написал. Я сам написал и текст, и музыку, и сам спел песню под гитару — как захотел. А у этих ребят прекрасные голоса, они работают с оркестром, но делают это всё по-другому. Когда песня выходит на пластинке, я ничего поделать не могу: они все равно берут. Ну а когда есть возможность запретить, я им своих песен не даю. И если вы где-нибудь услышите, что кто-то поет мои песни «не с пластинок», можете смело подойти и спросить: «А почему вы поете Высоцкого? Он же вам не разрешил!»

И мало того, что берут без разрешения, — поют с искажениями и даже переделывают слова. Они почему-то считают, что только то, что «написано пером — не вырубишь топором», — вот это верно! А что написано на магнитофоне, то можно вырубать топором. И даже бывают случаи, когда я свою песню не узнаю, услышав ее в чужом исполнении.

Хороший эстрадный певец поет достойно, но не живо. И песня потихоньку жухнет. Так мне кажется, хотя у эстрадной песни есть масса своих достоинств.

Но когда меня просят свои люди — драматические актеры, я с удовольствием пытаюсь писать для них песни в зависимости от того, что они за люди. Пишу с учетом их индивидуальности, чтобы они могли их петь как свои, как будто они их сами сочинили.

Часто спрашивают, где я беру темы для своих песен? Темы — повсюду; те новые впечатления, которые я получаю, являются основой, а вообще это все придумано, обрастает материалом. Я же имею право на авторскую фантазию, на какие-то допуски. Песни мои — сюрреальные: в них иногда происходят такие вещи, которых мы в нормальной жизни, может быть, никогда и не видим. 10 процентов я беру из чьих-нибудь рассказов и собственных впечатлений, а на 90 процентов все придумано. Иначе нет тайны, ее даже песней не назовешь, какая же это поэзия?!

Очень часто из тех мест, где я бываю в поездках или на гастролях, я привожу различные зарисовки и свои впечатления. Потом делаю из них либо песню, либо так и оставляю это просто зарисовкой, то есть тем, на что упал взгляд в данный момент. Эти вещи не тянут на песню, в них нет второго дна. В некоторые песни я совсем не стараюсь вложить точный смысл и эдакую целенаправленность. Песни против пьянства и пьяниц — это тоже типа зарисовок.

Я знаком со многими ребятами-геологами, они мне рассказывали всякие истории, поэтому я в свое время тоже отдал дань туристской и геологической песне. Ну а теперь я стараюсь писать на общечеловеческие темы.

Как-то в Грузии в одном из тостов один товарищ мне сказал, что он присутствовал при многих разговорах, когда я с интересом слушал, как делаются швеллерные балки, как делается мост из опор. И я, говорит, всегда удивлялся, почему ему это интересно, какой ему смысл это слушать? И вдруг вижу, что некоторые из этих сведений через несколько лет каким-то боком появляются у него в песнях.

У меня много друзей среди моряков, это одна из самых уважаемых профессий. Я часто встречаю своих друзей в портах, «с приходом», и пока танкер или сухогруз разгружается, мы где-нибудь у друзей в каюте сидим несколько дней напролет; я внесен в судовую роль. А потом они снова уходят, снова без берега несколько месяцев. И неудивительно, что некоторые песни написаны в их честь, для них, про них. И даже — на борту кораблей.

Героев я не ищу — в каждом из нас похоронено по крайней мере тысяча персонажей. Вот вы выбрали эту профессию, а могли бы выбрать другую и иметь другой характер. А потом, наверное, есть глаз, есть ухо, слышишь и видишь все вокруг, если можешь. Я не знаю, это трудно объяснить, где я беру героев для песен — вот они здесь, вы все здесь передо мной сидите.

Мне пишут в письмах, был ли я тем, от имени кого пишу: не был ли шофером, не воевал ли, не «трудился» ли на Севере, не был ли шахтером и так далее. Это все происходит оттого, что почти все мои песни написаны от первого лица: я всегда говорю «я», и это вводит некоторых людей в заблуждение. Они думают, что если я пою от имени шофера, то я им был; если это лагерная песня, то я обязательно сидел, и так далее. Просто некоторые привыкли отождествлять актера на сцене или экране с тем, кого он изображает. Нет, конечно, понадобилось бы очень много жизней для этого. Кое-что на своей шкуре я все-таки испытал и знаю, о чем пишу, но в основном, конечно, в моих песнях процентов 80–90 домысла и авторской фантазии. Я никогда не гнался за точностью в песне. Она получается как-то сама собой, не знаю отчего.

Я думаю, что вовсе не обязательно подолгу бывать в тех местах, о которых пишешь, или заниматься той профессией, о которой идет речь в песне. Просто нужно почувствовать дух, плюс немножечко фантазии, плюс хоть немножечко иметь какие-то способности, плюс чуть-чуть желания, чтобы зрителю было интересно. Поэтому я рискую говорить «я» вовсе не в надежде, что вы подумаете, что я через все это прошел.

Почему я это делаю? Не от «ячества» — это известный поэтический прием. Например, у Вознесенского одно стихотворение начинается словами: «Я — Гойя…» — и дальше он уже шпарит от имени Гойи. Однажды был такой случай. Один маститый, известный писатель и наш артист Золотухин были на поэтории. Происходило это в консерватории, все было очень шикарно: два хора, два оркестра, в общем, интересное зрелище. Но они опоздали (задержались в верхнем буфете), а когда вошли… Зыкина поет, два хора сопровождают. А Вознесенский говорит: «Я — Гойя!..» Писатель спрашивает: «Кто он?» «Он говорит, что он — Гойя», — отвечает Золотухин. «Ну нахал!» — и писатель ушел.

Так чтобы вы не обижались за тех людей, от имени которых я пою, хочу вам сказать, что это просто очень удобная форма, писать «от себя», — тогда все получается лирика. Под лирикой не надо понимать только любовную лирику, есть и другая: это все, что — из себя. И еще: в отличие от моих друзей-поэтов, которые занимаются только поэзией и чистым стихосложением, я — актер, я играл много ролей и в театре, и в кино и очень часто бывал в шкуре других людей. И мне, возможно, проще так работать — писать «из другого человека». Я даже, когда пишу, уже предполагаю и проигрываю будущую песню от имени этого человека, героя песни, — еще и потому почти все мои песни написаны от первого лица. Сначала прикидываешь, что за характер у персонажа, и идешь от характера. Если вы обратили внимание, исполняя эти вещи, я, в общем-то, даже стараюсь показать вам персонаж, от имени которого поется песня. Поэтому и получаю я, наверное, письма: «Я помню, как по Чуйскому тракту мы с вами гоняли «МАЗы», — этого не было ничего. Повторяю, я не пишу чистую правду — я почти все придумываю, иначе это не было бы искусством. Но, я думаю, это настолько придумано, что становится правдой для этих людей.

Есть, конечно, и исключения. Так, одна из моих альпинистских песен — «Здесь вам не равнина…» — наверное, единственная, которая написана о конкретном случае. Случай этот меня поразил, и то это в большой мере придумано. Если человек действительно пишет, он, конечно, должен очень много выдумывать, придумывать по ассоциациям, обобщать… И если даже по песне кажется, что это действительно натуральная история, которая случилась со мной либо с кем-нибудь, — нет, почти все это вымысел.

А иначе этим песням не было бы никакой цены. Какая ценность зарифмовать то, что знаешь или что тебе рассказали? Это рифмованные фельетоны, ерунда! Песню надо придумать, да еще так, чтобы каждый увидел в ней то, что ему хочется и что ему важно. Вот в этом, мне кажется, есть заслуга автора, а рифмовка — нет.

Потом, если пишешь от чьего-то имени, вовсе не обязательно, что все, о чем идет речь, могло случиться только с человеком этой профессии. Просто я взял и выбрал такого героя, а в общем-то, все равно речь идет о проблемах общечеловеческих, которые могут волновать, я думаю, всех людей, — это проблемы зла, предательства, честности, надежности, дружбы.

Правда, бывают моменты, когда я очень быстро откликаюсь на то, что сейчас носится в воздухе, о чем говорят в печати и по радио. Мне вдруг хочется сразу же об этом написать: например, когда у нас особенно сильно проводилась борьба с пьянством, я тоже написал несколько песен на эту животрепещущую тему.

Я пишу песню, никогда не рассчитывая, буду я ее петь со сцены или не буду. Пишу только тогда, когда вот так уж необходимо! Сажусь и делаю. Иногда я выношу песню на зрителей, иногда оставляю у себя в столе. И всегда особенно, когда я вижу, что мои серьезные вещи зрители сразу принимают, — это мне, знаете, как медом на душу.

Некоторые мои песни доходят до обобщений, некоторые нет, но я всегда, в общем, прочерчиваю твердый сюжет, как будто сам являюсь участником событий. Из-за того, что почти все мои песни написаны от первого лица, их кто-то назвал «песни-монологи», я не стал возражать, хотя это и не совсем точно: у меня есть песни-диалоги и песни других жанров. Но так как я часто говорю «я», меня упрекают в нескромности. Это не от нескромности и не из-за того, что я все прошел и испытал на собственной шкуре, — самое главное! — там есть мое отношение, мое рассуждение, мое мнение о том предмете, о котором я говорю с людьми. Это я не где-то вычитал, а сам так об этом думаю. Вот поэтому, мне кажется, я имею право говорить «я».

Меня часто отождествляют с героями моих песен, но никто и никогда не догадался еще спросить, не был ли я волком, лошадью или истребителем, от имени которых я тоже пою: ведь можно писать от имени любых предметов, в них во все можно вложить душу — и все? Например, у меня есть песня, которую я пою от имени микрофона, обыкновенного микрофона, как и вот этот, что стоит передо мной. Он много видел, этот микрофон, о многом может рассказать.

Мне часто присылают письма, в которых спрашивают: «Что вы имели в виду в той или иной песне?» Ну, кстати говоря, что я имел в виду, то и написал. А как меня люди поняли, зависит, конечно, от многих вещей: от меры образованности, от опыта жизненного и так далее. Некоторые иногда попадают в точку, иногда — рядом, и я как раз больше всего люблю, когда рядом: значит, в песне было что-то, на что даже я не обратил особого внимания. Может, не имел этого в виду точно и конкретно, но что-то подобное где-то там в подсознании было.

И ведь было бы ужасно, если б мы всё имели в виду, когда пишем, — тогда бы мы просто ничего вообще не написали. Вы представляете?! А что уж говорить про Достоевского, у которого одновременно идут десять или пятнадцать планов? Он что, их все время высчитывал, выписывал, а потом соединял? Нет, это просто оттого выходило, что он был такой одаренности человек, что об этом не думал. Гений!

И мы, актеры, когда начинаем репетировать, вдруг задыхаемся от восторга, когда обнаруживаем в пьесе что-то еще и еще, чего не заметили на первых репетициях. Вот почему, когда люди, стоящие рядом, видят в моих песнях что-то другое, но близкое той проблеме, которую я трогаю, я очень счастлив.

Это необъяснимые вещи, и они получаются сами собой. Это есть признак какой-то тайны в поэзии, когда каждый человек видит в песне что-то для себя. Я даже пытался на все подобные письма ответить одной всеобъемлющей песней, в которой был припев с такими строчками: «Спасибо вам, мои корреспонденты, что вы неверно поняли меня». Но потом я бросил эту затею.

Однажды меня спросили, как я пишу песни, что идет впереди: музыка, слова, мелодия? Не слова и не мелодия — я сначала просто подбираю ритм для стихов, ритм на гитаре. И когда есть точный ритм, как-то появляются слова. Очень трудно сказать, как они получаются. Иногда получается, что серьезная строчка, которая у тебя появилась, ложится на фривольную, шуточную мелодию и ты вдруг пишешь, как выясняется, шуточную песню, хоть она и не совсем шуточная, но получается в шутливой форме. Одним словом, музыка помогает тексту, текст — музыке. Песня рождается странно, пишется трудно, и чем дальше, тем труднее, потому что трудно постоянно держаться, так сказать, на этом уровне. Это очень сложно, времена меняются: если раньше песни писались довольно быстро, они вдруг начинали «выливаться» из тебя из-за того, что никогда раньше ты об этом не писал, то чем больше пишешь, тем сложнее.

У каждого человека бывает болдинская осень — приливы и отливы, как в любви, так и в поэзии. Иногда вдруг пишется, а иногда по нескольку месяцев — просто невозможно — ни одной строчки, ни одной мелодии интересной не приходит.

Иногда ходишь и просто болеешь песней, неделю, две, а потом сел и записал ее минут за десять. Зарифмовал и все. А некоторые песни очень подолгу пишутся, вынашиваются внутри, а иногда появляется какая-то удачная строка и ты понимаешь, что она годится к тому, про что ты думал.

А так как это песня, а не стихи, то совершенно естественно, что нужно делать ее с гитарой, с ритмом, потому что в песне музыка не должна мешать словам, должна только помогать. И несмотря на кажущуюся простоту и легкость этих мелодий, для каждого текста должна быть какая-то своя, своеобразная мелодия. И в моих песнях вы не найдете похожих мелодий.

Я слышу много упреков от композиторов-профессионалов, что это, мол, несерьезно — эти три-четыре-пять аккордов. Я-то знаю и больше аккордов, но я пытаюсь писать простые мелодии.

Кстати, другие композиторы, например Щедрин, Слонимский, с которым я работал в картине «Интервенция», считают, что эти простые мелодии имеют право бытовать на сцене и на экране.

На чей первый суд я выношу свои песни? Это, конечно, происходит очень по-разному. Иногда, если песня мне нравится, я не могу дотерпеть и ночью звоню кому-нибудь из друзей или даже жене, говорю: «Ну-ка, послушай» — и пою в трубку. А чаще всего я проверяю их на аудиториях.

Когда пишу, всегда это дело живое, — я даже не знаю, какая будет песня: будет ли она смешная или просто ироничная, печальная или трагичная и грустная. И даже мелодия часто еще не установлена до конца. Поэтому, когда я сделаю песню, я Начинаю проверять ее на аудитории: выхожу на сцену и только ритм оставляю, и только через 15–20 раз получается, выкристаллизовывается, так сказать, окончательная мелодия.

Когда я рассказал об этом композиторам, они были безумно удивлены: «Как же так? Как это может быть?! У тебя есть очень странные ходы, которые профессиональный музыкант никогда не сделает». Я говорю: «Вот, возможно, от этого».

Работаю я по ночам с маленьким магнитофончиком. Если пришла какая-то строка, я тут же моментально пытаюсь найти для нее музыкальную основу, а вам на первый взгляд кажется, что это страшно просто. И так оно и есть: для этого и работаешь, чтобы очищать, вылизывать каждую букву, чтобы это входило в каждого, совсем не заставляя людей напрягаться, вслушиваться: «А что он там? Что он сказал?!»

Чтобы этого не было, и делаются вот такие бесхитростные ритмы, которые, как ни странно, многие профессиональные композиторы не могут повторить. Они тоже хотят писать так, как пишутся авторские песни: чтобы песня запоминалась моментально, чтобы музыка не мешала словам, а слова — музыке.

Я часто слышу от них упреки, что в моих песнях есть нарочная примитивизация. В одном они правы: это нарочная, но только не примитивизация, а упрощение. Написать сложную мелодию не так сложно, особенно для профессионала, но у меня есть свои ритмы, которыми никто не пользуется. Они очень простые, но, если я даю музыканту-профессионалу гитару и говорю: «Сделай этот ритм», он его повторить не может. Дело в том, что эти ритмы, как вам сказать, не расплывчаты, я, наоборот, могу их очень спрессовать — в зависимости от той аудитории, в которой работаю.

Вот я сажусь за письменный стол с магнитофончиком и гитарой и ищу строчку. Сидишь ночью, работаешь, подманиваешь вдохновение. Кто-то спускается… пошепчет тебе чего-то такое на ухо или напрямую в мозги — записал строчку, вымучиваешь дальше. Творчество — это такая таинственная вещь, что-то вертится где-то там, в подсознании, может быть, это и вызывает разные ассоциации. И если получается удачно, тогда песня попадает к вам сразу в душу и западает в нее.

Потом песня все время живет с тобой, не дает тебе покоя, вымучивает тебя, выжимает, как белье, — иногда она мучает тебя месяца по два. Когда я писал «Охоту на волков», мне ночью снился этот припев. Я не знал еще, что я буду писать, была только строчка «Идет охота на волков, идет охота…» Через два месяца — это было в Сибири, в селе Выезжий Лог, мы снимали там картину «Хозяин тайги» — я сидел в пустом доме под гигантской лампочкой, свечей на пятьсот, у какого-то фотографа мы ее достали. Золотухин спал выпимши, потому что был праздник. Я сел за белый лист и думаю: что я буду писать? В это время встал. Золотухин и сказал мне: «Не сиди под светом, тебя застрелют!» Я спрашиваю: «С чего ты взял, Валерий?» «Мне Паустовский сказал, что в Лермонтова стрелял пьяный прапорщик», — и уснул.

Я все понял и потом, на следующий день, спрашиваю: «А почему это вдруг тебе сказал Паустовский?» Он говорит: «Ну, я имел в виду, что «как нам говорил Паустовский…» На самом-то деле, я тебе честно признаюсь, мне ребятишки вчера принесли из дворов медовухи, а я им за это разрешил залечь в кювете и на тебя живого смотреть».

Вот так, значит, под дулами глаз я и написал эту песню, которая называется «Охота на волков». Вот так проходит работа над песней, и авторской она называется именно потому, что ты все делаешь сам — от «а» до «зет».

Раньше я пел без гитары, стуча ритм по столу. Правда, в детстве родители силком заставляли меня играть на рояле, а потом, когда я учился в театральном училище, Борис Ильич Вершилов, друг Станиславского и учитель очень многих людей, сказал мне: «Вам очень пригодится этот инструмент», — и заставил меня овладеть гитарой. (Он прочил мне такую же популярность, как у Жарова, и поэтому, дескать, необходимо уметь играть на гитаре, но до жаровской популярности мне далеко.) И когда я стал писать песни сам — это все стало происходить только вот с этим бесхитростным инструментом, которым очень многие могут довольно быстро овладеть. Виртуозно выучиться играть на гитаре, конечно, сложно, но аккомпанировать себе несложно.

А ночью я пишу не только оттого, что у меня нет времени днем — это естественно, потому что днем мы и снимаемся и репетируем, а еще и потому, чтобы просто никто не мешал. Происходит какое-то таинство, что-то такое оттуда спускается, получаются какие-то строчки. Иногда она выльется сразу, моментально ляжет на лист, а иногда все время тебя гложет, не дает возможности спокойно отдыхать, откинувшись, так сказать. Пока ты ее не напишешь, она все время тебя гложет.

Меня иногда просят спеть любимую песню. Вы знаете, они все любимые, особенно в тот момент, когда писались. Я не могу выделить ни одну песню и никогда не отдаю предпочтения моим комедийным песням или серьезным. Все они потребовали от меня определенной работы, пота, крови, ночных бессонниц и так далее.

Я вам должен сказать, что я никогда не принимал участия в движении так называемых бардов и менестрелей и не понимаю, что это вообще за «движение», да и какие это барды и менестрели?! Это просто люди, которые плохо ли, хорошо ли пишут стихи и плохо ли, хорошо ли исполняют их, в основном под гитару, потому что это очень доступный инструмент. Сейчас такое количество этих бардов и менестрелей, что я к ним не хочу никакого отношения иметь. У меня есть несколько любимых мною людей, которые занимаются авторской песней, но некоторые люди с гитарами принесли очень много вреда авторской песне. Их очень много, в каждом учреждении существуют люди, которые играют на гитарах и сочиняют песни. Я прекрасно понимаю тягу людей к тому, чтобы самим писать стихи и петь это под гитару, но, к сожалению, очень многие люди хотят выходить с этим на широкую аудиторию, чем и вредят…

Я получаю дикое количество писем, в которых масса стихов и песен, и меня часто просят: «Пожалуйста, исполните — это очень срочный материал! Исполните по радио и напишите когда!» А в этой «песне» написано, как он подошел к станку, а тот сломался; я заменил резец, а он там еще чего-то…

И все-таки как ни ослаб интерес к авторской песне, но продолжает работать Булат, который уже больше двадцати лет работает с авторской песней. С большим уважением отношусь к Юлику Киму. Юра Кукин, который сначала занимался этим так, левой ногой, потом увидел, что к этим песням есть большой интерес, и даже стал с ними выступать. И Визбор, я слышал, возобновил свои выступления, понемножечку стал работать. Я отношусь к нему с симпатией, мне нравилась его песня про Серегу Санина. И песни Анчарова всплывают вдруг в каком-то другом исполнении, — значит, это все не забывается, это дело живучее.

С авторской песней невозможно ничего сделать, если даже кто-нибудь и хочет ей помешать. Она более нежная и хрупкая, чем эстрадная песня, но более живучая, как выяснилось.

Одно время эстрадные певцы — это, наверное, всем известно обращались к Юре Кукину и Жене Клячкину с просьбой написать для них песню. Они тоже хотят петь песни-новеллы, чтобы там что-то происходило. И за границей русская аудитория слушателей авторской песни с каждым годом растет, есть интерес к ней у французов, у американцев, которые все больше ее узнают и хотят слушать.

На Западе авторские песни (в нашем понимании) называют «песнями протеста». Когда однажды мне перевели несколько таких песен, я увидел, что в них и близко нет ничего похожего на то, что, предположим, делаю я или Булат Окуджава. Мне совершенно непонятно, почему они называются «песнями протеста», меня всегда поражало, против чего они протестуют? Ну против войны, но ведь все протестуют против войны, и, в общем, это не то что банально, но знакомо и знамо. Я тоже пишу песни о войне и, где бы я ни пел их со сцены — им или дома, я всегда пою, как будто в последний раз. Война нас всех коснулась, так что это вопрос понятный — почему я так могу против нее возражать.

У них же этого нет, и, может, поэтому их моя манера исполнения так поражает и удивляет — я всегда пою на очень высокой ноте. Иногда меня спрашивают за границей: почему вы их так прокрикиваете, даже дома? Что вас так беспокоит? Но мне им это очень сложно объяснить. Поэтому мне кажется, что у моих песен очень русские корни и по-настоящему они могут быть понятны только русскому человеку. Особенно последние вещи: «Купола», «Правда и Ложь», «Кривая и Нелегкая». А за границей в моих песнях их волнует только темперамент, но все равно они недоумевают: зачем надо так выкладываться?

Еще вот что. Их «песни протеста» направлены против войны, нищеты, инфляции, короче говоря, против таких конкретных проблем. Мне кажется, что наши авторские песни более абстрактны, даже если это касается военных песен: все-таки нужно понять, почему человек, который не прошел войну и никогда не воевал, — почему он все время возвращается туда?!

Иногда меня упрекают, что в своих песнях, записанных на пластинки, я изменил гитаре. Дело в том, что, когда мы начинали записывать первые песни на «Мелодии», даже вопроса не возникало, что я буду петь их с гитарой, под собственный аккомпанемент. А мне, в общем, хотелось, чтобы хоть что-то появилось, чтобы хотя бы тексты звучали. Я хотел издания стихов, текстов, хотя сопровождение иногда меня самого коробило. Но я пошел на это, думая, что смогу превозмочь его своим напором — тем, что, собственно, и отличало мои первые песни.

И несколько лет назад я записал на «Мелодии» два больших диска: один — свой, а у второго диска на одной стороне мои песни, а на второй — моя жена, Марина, поет по-русски мои же песни, написанные специально для нее. Эти диски не вышли — вернее, появилось кое-что в маленьких пластиночках, где не поймешь, по какому принципу их надергали. Причем вышли некоторые песни, которые вызывали наибольшие возражения у редактуры: «Москва — Одесса» и «Кони привередливые».

Но это не от меня зависело, а от кого — я даже не знаю. Иногда я на очень высоком уровне получаю согласие, а потом оно вдруг, как в вату, уплывает. Прямо и не знаешь, кого надо брать за горло, кого конкретно надо душить. Потом я смотрю, «Мелодия» вместе с болгарами издает пластинку, в которой есть еще несколько вещей из этих дисков, а у нас они так и не случились. Когда спрашиваешь отвечающего за это человека о причине, он говорит: «Ну, вы знаете, там не все песни бесспорны. Я говорю: «Давайте спорить!», но…

А в общем, вы знаете, иногда мне просто не хочется портить себе нервы. Я думаю: «Да бог с ним — все равно они появятся на магнитофонах, кто захочет, тот их услышит, а кому до этого интереса нет, не стоит для них стараться». Вот потому я особенно сильно и не настаиваю. Нужно, чтобы за выход дисков отвечал какой-то другой человек, а не редактура в том смысле слова, как она у нас понимается. Особенно на «Мелодии». Этот человек должен быть от начала до конца заинтересован в том, чтобы они вышли. Потому что вдруг это упирается в кого-то, кто говорит: «Да зачем сейчас это делать? Мало ли — обсуждать! Да и времени нету. Да и скандалы потом, наверное будут — лучше не надо» Вы это все знаете, у нас так часто бывает: человек хочет, чтобы все не двигалось, чтобы оставалось на том же уровне, как и раньше.

Правда, должен сказать, что теперь некоторые записи я не представляю без оркестра. Удачно аранжированы, например, «Кони привередливые» — я не могу сейчас петь ее в концертах. Есть очень разноречивые мнения — сколько людей, столько и мнений об этом. Что я могу сказать? Я очень рад аккомпанементу «Баньки» и «Большого Каретного», которые есть в одном из дисков, — там простые, безгитарные аккомпанементы, я рад, что мы их не усложняли. А есть вещи, которые не нравятся, хотя записывали мы их с оркестром Гараняна, с прекраснейшими музыкантами. Но мне не давали тогда права выбора, чтобы сделать оркестровку, как я хочу. И я предпочел, чтобы хоть мои тексты увидели Свет, а в музыкальную часть в те времена не влезал. Но ведь уже десять лет прошло после и тех записей! Десять, десять!

Если теперь у меня будет такая возможность, я настою, чтобы некоторые песни были сделаны со старым аккомпанементом, а некоторые — только под одну гитару.

Записи с ансамблем Гараняна — это команда «Мелодии» — я делал, когда он был в самом пике формы, что ли. И сейчас, в общем-то, эти ребята достойно играют, но тогда, мне кажется, они играли просто замечательно. Сейчас они немножечко распались, разбрелись, но играют все равно очень хорошо. Мы с ними довольно долго работали вместе и сделали оркестровки двадцати с лишним моих вещей. Это оркестровки Игоря Кантюкова и Леши Зубова.

Записи во Франции я делал не с оркестром Поля Мориа, как принято говорить, просто у меня там были очень хорошие оркестранты. Первую свою пластинку там я записывал в сопровождении двух гитар. У меня было два лучших гитариста Франции. Один из них, Клод Пави, приехал в своем фургоне, там у него было семнадцать гитар. Он заставил меня полностью перевести ему все песни, которые предстояло записать. Трое суток на это ушло.

Иногда он не понимал смысла: почему я так, собственно, волнуюсь по поводу того, что «идет охота на волков»? Мы ему объясняли, он говорил: «А-а-а» — и записывал каждую строчку: он был совершенно обескуражен, как это можно в песне говорить о таких вещах, и сидел совершенно пришибленный. Эти записи тоже как-то просочились сюда, но я их крайне редко у нас слышу. Там подучилась самая, на мой взгляд, удачная обработка — чисто гитарная, с наложениями. Он прекрасно играл, мне редко приходилось что-либо подобное слышать. Мы с ним несколько дней провели вместе.

Но эта пластинка, к сожалению, не вышла, вышла немножечко другая — не по моей и его вине, а так случилось. Это диск, где я с бородой. Но если бы вы услышали этот диск, который мы сделали с ним вдвоем, вы бы увидели, что он проникся этими песнями по-настоящему и что никакого языкового барьера нет.

Так что это такие парни, с которыми можно работать так же, как и здесь, если с уважением друг к другу относиться, несмотря на то, что они не понимают, о чем ты так кричишь. Они не понимают, как можно с таким напором и с такой отдачей петь некоторые вещи, почему это нас так волнует? У них этих проблем нет, и они их никогда не исследуют — в песнях у них, не принято об этом разговаривать. Маккартни, правда, пытался — кстати, он тоже пел балладу о брошенном корабле, я не знаю, может быть, они у нас немножко и совпадают, но у них этот жанр считается несколько облегченным, за исключением Брассенса и еще некоторых.

И кстати, почему это только мы интересуемся «Бони М» и всякими французами? Мы тоже можем их заинтересовать, только нужно дать им „идентичные образы и чтобы они поняли, о чем в песне поется. Французы считают, что песня не должна заниматься проблемами — это развлекательный жанр, и в нем они добились больших успехов, хотя сами больше всего и здесь любят настоящих поэтов: Брассенса, Лео Ферре, Максима ле Форестье. А для проблем есть Аполлинер — это классика.

Россия — единственная страна, где поэзия находится на таком уровне. Поэзия у нас всегда была во главе литературы. И не только из-за того, что наши поэты были большими стихотворцами и писали прекрасные стихи, а из-за того, что они себя достойно вели в жизни: и по отношению к властям, и по отношению к друзьям, и по отношению друг к другу, и, конечно, к своему творчеству. Возьмите маленький листочек, вырванный из тетради, и напишите четыре фамилии: Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава — да даже одну из них! — и повесьте где-нибудь в стороне: через два дня будет заполнен стадион, не достанете билета. Люди тянутся не только к стихам, но и к поэтам. Вот у нас семь тысяч членов Союза писателей СССР, сейчас я любого спрошу — быстро назовет не более тридцати, кто-то назовет пятьдесят, но уж никак не сто. А ведь все печатались, у всех есть книги. Я говорю о поэзии в большом смысле слова, о поэтах с большой буквы.

Часто спрашивают, почему я все время возвращаюсь к военной теме. В письмах, например, спрашивают: «Не тот ли вы самый Владимир Высоцкий, с которым мы под Оршей выходили из окружения?» Или: «Были ли вы на 3-м Украинском фронте, деревня такая-то и в такое-то время?» И довольно много таких писем. Значит, люди предполагают, что эти песни может писать только человек, который прошел через войну. Это мне вдвойне приятно, потому что я так и хочу работать и писать песни от имени тех людей, которые прошли, как говорится, огонь и воду во время войны.

Почему много военных песен? Почему я так часто обращаюсь к военной теме, как будто бы все писать перестали, а я все, значит, долблю в одно место? Это не совсем так. Во-первых, нельзя об этом забывать. Война всегда будет нас волновать — это такая великая беда, которая на четыре года покрыла нашу землю, и это никогда не будет забываться, и всегда к этому будут возвращаться все, кто в какой-то степени владеет пером.

Во-вторых, у меня военная семья. Я не воевал, это, конечно, невозможно по возрасту, и не мог я под Оршей выходить из окружения: я был еще маленький тогда, меня могли только выносить. У меня в семье есть и погибшие, и большие потери, и те, кого догнали старые раны, кто погиб от них. Отец у меня — военный связист, прошел всю войну. Он воевал в танковой армии Лелюшенко и в конце войны командовал связью армии. Мой дядя (в 78-м году его не стало) всю войну был в непосредственном соприкосновении с врагом, у него к 1943 году было три боевых Красных Знамени, то есть он очень достойно вел себя во время войны. У нашей семьи было много друзей-военных, я в детстве часами слушал их рассказы и разговоры, многое из этого я в своих песнях использовал.

В-третьих, мы дети военных лет — для нас это вообще никогда не забудется. Один человек метко заметил, что мы «довоевываем» в своих песнях. У всех у нас совесть болит из-за того, что мы не приняли в этом участия. Я вот отдаю дань этому времени своими песнями. Это почетная задача — писать о людях, которые воевали.

И самое главное, я считаю, что во время войны просто есть больше возможности, больше пространства для раскрытия человека — ярче он раскрывается. Тут уж не соврешь, люди на войне, всегда на грани, за секунду или за полшага от смерти. Люди чисты, и поэтому про них всегда интересно писать. Я вообще стараюсь для своих песен выбирать людей, которые находятся в самой крайней ситуации, в момент риска, которые каждую следующую минуту могут заглянуть в лицо смерти, у которых что-то сломалось, произошло — в общем, короче говоря, людей, которые «вдоль обрыва, понад пропастью» или кричат «Спасите наши души!», но выкрикивают это как бы на последнем выдохе. И я их часто нахожу в тех временах. Мне кажется, просто их тогда было больше, ситуации были крайние. Тогда была возможность чаще проявлять эти качества: надежность, дружбу в прямом смысле слова, когда тебе друг прикрывает спину. Меня совсем не интересует, когда люди сидят, едят или отдыхают — я про них не пишу, только разве комедийные песни.

Это не песни-ретроспекции: они написаны человеком, который войну не прошел. Это песни-ассоциации. Если вы в них вдумаетесь и вслушаетесь, вы увидите, что их можно петь и теперь: просто взяты персонажи и ситуации из тех времен, но все это могло произойти и здесь, сегодня. И написаны эти песни для людей, большинство из которых тоже не участвовали в этих событиях. Так я к ним отношусь — это современные песни, которые написал человек, живущий сейчас. Они написаны на военном материале с прикидкой на прошлое, но вовсе не обязательно, что разговор в них идет только чисто о войне.

Самые первые мои военные вещи были написаны для картины «Я родом из детства». С тех пор я написал для кино несколько десятков песен о войне, вышло несколько пластинок с песнями из этих картин — у них была длинная судьба и тернистый путь.

Мой дядя очень много рассказывал мне о войне. Вот одна из историй. Однажды батальон держал оборону в плавнях, и у него были открыты фланги. Из-за паники они об этом сообщили открытым текстом, немцы перехватили и начали их давить. Командир батальона дал команду на отход, а кончилась эта история печально. Несмотря на то что командир батальона был человек заслуженный, награжденный и так далее, было принято решение его расстрелять: очень острая была ситуация.

Но приказ не был приведен в исполнение, потому что начался сильный обстрел, они отошли, потеряли много людей. Этот человек сейчас жив, он в высоких чинах, он друг моего дяди. И когда я сделал песню по этому поводу, то, ничего ему не говоря, однажды ему ее спел. И он сказал: «Да, это было. Точно. Было, было, было…» И эту песню «Тот, который не стрелял» я посвятил этому другу нашей семьи.

Я еще раз хочу повторить, что мои военные песни все равно имеют современную подоплеку. Те же самые проблемы, которые были тогда, существуют и сейчас: проблемы надежности, дружбы, чувства локтя, преданности. Просто мне казалось, что на том материале это можно сделать намного ярче.

Вообще во всех моих песнях речь идет о том, что может случиться с любым человеком в зрительном зале — и с кем угодно. Просто иногда бывает момент, когда надо решать, — и в этот момент ясно, как человек себя ведет.

Я очень надеюсь, когда сочиняю свои песни, что они дойдут до моего слушателя. Я же ведь не для себя пишу, не только для «стола» и «корзины» — туда я тоже пишу, — но обязательно ищу аудиторию, и, когда она у меня есть, больше мне ничего не надо. Больше всего я ценю прямой контакт со слушателями.

* * *

Обычно свои выступления-встречи я начинаю словами: «Дорогие товарищи». Это не формальное обращение, это на самом деле так, потому что я очень дорожу вами, своей аудиторией. Если вам скажут, что человек выходит на сцену только самовыражаться, — не верьте, это неправда. Все мы, кто занимается авторской песней, очень рассчитываем на ответ из зрительного зала. Я не кривлю душой и не заискиваю перед вами, не подхалимничаю, потому что — зачем?! Глупо! Мне публика — люди, а не публика; люди, которые меня слушают, нужны мне больше, чем я вам, потому что есть счастливая возможность высказать то, что меня беспокоит и волнует, такому большому количеству людей, — это не каждому дано. Мне просто очень повезло в этом смысле. Я ценю эти встречи, люблю их, стараюсь как можно больше успеть рассказать о чем-то необходимом. Мне хочется, чтобы вы мне доверяли.

У меня единственная задача, когда я выхожу к вам, — хоть немножечко вернуть атмосферу нашей компании, когда я только начинал писать свои песни. Я вообще, когда пишу песни, рассчитываю на своих близких друзей, с которыми начинал. У меня это вошло в привычку. И никогда не делаю разграничения, что у меня будет такая аудитория или сякая, я не делаю различия между физическим и умственным трудом и всегда предполагаю, что это та аудитория, которая будет мне доверять. Если атмосфера доверия устанавливается в зале — больше мне ничего не надо.

И возможно, из-за этой атмосферы' к этим песням тянутся люди, собираются в больших количествах, чтобы их слушать, — из-за этой доверительной интонации, из-за этой раскованности, свободы, непринужденности. В общем-то, я уже около пятнадцати лет стараюсь не слезать с пика. Уже много раз обо мне говорили: «Ушел. Все. Кончился». И так далее, и так далее. Однако, если я пробую выступать на стадионах — пять раз в день, по пять тысяч человек, — они полны и невозможно попасть. То есть все это неправда — люди тянутся и хотят слушать эти песни.

Я вообще должен вам сказать, что, когда выхожу на эту площадку, стараюсь не кривить душой и говорить все, что думаю. Мне нет смысла отвечать неискренне. Я пришел сюда не для того, чтобы кому-то нравиться. Зрителям всегда интересно знать: что там у тебя за рубахой, под кожей? Что ты из себя представляешь? Мне нет смысла сейчас ни лгать, ни притворяться. Хотите верьте, хотите нет, но я во всех своих встречах стараюсь разговаривать искренне — иначе нету смысла выходить… Поэтому все, что я буду вам сегодня говорить и петь, — это есть истина для меня на сегодняшний день.

Я так думаю, это мое собственное, сугубо мое мнение. С ним можно соглашаться или нет — это дело каждого сидящего в зале, но я говорю только то, что я теперь на самом деле думаю.

Иногда мне присылают письма и спрашивают на выступлениях: «Что у вас идет после такого-то слова?» Я тоже прихожу в недоумение, потому что и сам забыл. Я начинаю, значит, где-то искать, достаю с нижней полки, смотрю, восстанавливаю — и. вдруг вижу, что эту песню еще можно петь: хоть она и старая, прежняя, а тема не ушла. Отряхнешь пыль, переменишь какие-то слова, переменишь немножечко музыку, чего-то допишешь, потому что хозяин — барин, и снова поешь. Так что песне, в отличие от человека, можно продлить жизнь. У песен счастливее судьба, чем у людей, потому что хороший, достойный человек очень много волнуется, нервничает, беспокоится за своих близких и помирает раньше, чем плохой. Так уж случилось: всегда «смерть самых лучших намечает и дергает по одному…» А вот плохой человек дольше живет, потому что он мало тратится.

А с песней наоборот — песня, если она того стоит, может жить долго. Вот, например, песня «Братские могилы» была на пластинке, в кино, в театре, и, казалось бы, все уже отыграно, отработано, а я ею всегда начинаю концерты, почти каждое выступление. Так что песня живет.

А бывает, что песня новая и должна звучать в каком-либо фильме, но ее там нет: по разным причинам она не вмонтировалась в киноматериал. Мне-то, в общем, везет: я имею возможность продлить ей жизнь — возьму спою, кто-то запишет на магнитофон и песня разойдется. А ведь есть люди, которые рассчитывают только на этот фильм — это их единственный шанс, чтобы потом о них узнали и имя их как-то зазвучало. Очень талантливые ребята…

Вы, пожалуйста, извините, что я все время поднимаю руку и прерываю ваши аплодисменты. Это по привычке, мне всегда не хватает времени, и я всегда хочу как можно больше успеть спеть. Это не от неуважения. А вообще-то, в этих выступлениях аплодисменты не самое главное — в этом тоже есть отличие авторской песни от эстрадной. Ваше отношение все равно передается через какое-то общее дыхание, через атмосферу. В общем, будет невмоготу — тогда раз! а потом я руку подыму — хватит. Я больше спеть успею. Я сегодня хочу вам побольше спеть: такое настроение. Так что поберегите ладони — лучше будете потом дома детей по головам гладить!

Среди многочисленных легенд, которые обо мне ходят, одна заключается в том, что я якобы не люблю, когда аплодируют. Это неправда: я нормальный человек и с уважением отношусь ко всему, что делают зрители. В принципе это есть ваша возможность как-то меня поощрить, поблагодарить; поэтому, ради бога, если нравится, делайте, как хотите. Давайте мы с вами так договоримся: если очень невмоготу, тогда аплодируйте; если можете — то сидите. В общем, аплодисменты — это дело четвертое и пятое, как в стихотворении рифмовка. Это неважно. Я вижу ваши глаза, я все понимаю без аплодисментов. Еще и поэтому я прошу зажигать свет в зале.

Хотя иногда, когда прихожу в солдатские аудитории или в какие-нибудь однородные — знаете, где все в форме: ремесленные или еще какие другие, — я вдруг замечаю новую для себя вещь: обычно люди хохочут, а эти давятся! и никак! — никаких аплодисментов, ничего. Потом оказывается, им перед началом сказали: «Учтите, Владимир Семенович не любит, когда хлопают. Если кто хлопнет!.. Понятно?!» Ну а я, значит, подумал было, что люди не поняли ничего, не понравилось им. Потом я понял в чем дело и поэтому в таких случаях перед началом всех предупреждаю (особенно солдат-первогодков): «Ребята, вот вам перед началом сказали, что я, дескать… Но вы ведите себя, как хотите: смейтесь, кричите — как угодно».

Вообще всегда я призываю, чтобы на моих выступлениях люди чувствовали себя непринужденно, свободно, раскованно и дружественно. Я не против такой вольной атмосферы в зрительном зале. Наоборот — пожалуйста, как хотите! Откиньтесь на спинку кресла, отдыхайте.

Я не раз слышал, как «под меня» поют. Некоторые думают, что надо, мол, подышать в форточку холодным воздухом, выпить холодного пива, голос сорвать: «А-а-а!» — и будет «под Высоцкого». Во-первых, это неправда, потому что у меня всегда был такой голос, я с ним ничего не делал и особенно пива холодного старался не пить, и выдерживаю по пять выступлений перед такой же аудиторией по два часа — и ничего! Я, правда, подорвал его куревом, литьем, криком, но даже когда я был вот таким пацаном и читал свои стихи взрослым людям, они часто говорили: «Надо же, какой маленький, а как пьет!» Голос всегда был такой низкий — это просто строение горла такое, я уж не знаю, — от папы с мамой. Сейчас он чуть-чуть видоизменился в связи с годами и многочисленными выступлениями… на сцене и в театре. Раньше говорили «пропитой», а теперь из уважения говорят «с трещиной». Так что шутки и упреки по этому поводу я слышал давно.

Мне говорят, что с моим голосом я обязательно должен был бы петь рок-н-ролл. Но это вы слышали тысячу раз, таких ансамблей миллионы, поэтому рок-н-ролл я петь не буду, а буду заниматься своим делом, которое люблю.

У меня все время идет борьба с магнитофонщиками. Это не оттого: что я стесняюсь чего-то в своих песнях и опасаюсь, что вы их запишете и чего-то там «такое» обнаружите. В общем, это современный вид литературы своего рода: ведь если бы 150 лет назад были магнитофоны, — возможно, какие-нибудь стихи Александра Сергеевича тоже были бы записаны только на магнитофоны. Так что будем считать, что по теперешним временам это своего рода литература. Просто раньше ее не было, а теперь она есть. Потом появится что-нибудь другое. Может быть, будем телепатически песни друг другу передавать: кому хочу — тому и прочитал стихотворение или спел, а он сидит и ловит кайф. А другие все вокруг скучают. Кстати, это идея, надо будет про это написать. Это очень хорошо.

Я не возражаю против записи. Ради бога, почему нет?! Пишите. Наоборот даже. Я против из-за того, что вот эта атмосфера в зале непросто делается: она делается нами обоюдно — вами и мной. И эти ваши щелчки меня всегда жутко расстраивают, выбивают из ритма, — этого я просто не выношу. Ведь люди приходят сюда по двум причинам: одна из них — чтобы записать, и их не интересует, что здесь происходит в данный момент. А ведь самое главное — это контакт, о котором я говорил.

Иногда бывает, что весь первый ряд сплошь в каких-то проводах. У каждого по-разному кончается пленка: у одних — на 20 минут, у других — на 30, магнитофоны-то разные. И тогда они друг с другом начинают торговаться, дескать, ты мне, потом я тебе. Тут же меняются адресами, как сумасшедшие. Для них неважно, что там происходит на сцене, для них главное, что они сюда попали. Точно так же наши туристы за границей снимают впрок все, что им показывают, ничего не видя. Потом дома выясняется, что они ничего не видели.

Сейчас все-таки немного полегче стало, потому что появилась хорошая техника — привозят все отовсюду, — а раньше был кошмар! Сделают плохую запись, потом ее перепишут — есть же люди, которые с этого живут: они продают эти записи. Я как-то слышал одну пленку на два часа, в ней было 90 песен, из них семь моих.

Так что вот из-за чего я возражаю. Делайте хорошие записи, мне это только поможет.

А среди многочисленных легенд и баек, которые ходят вокруг моего имени, одна как раз и заключается в том, что я не люблю, когда меня записывают на магнитофоны, потому что я пою нечто «такое», что и нельзя записывать. Ничего подобного! Зачем же мне писать песни и приходить на такие вот встречи, чтобы скрывать что-то «такое»? Что для друзей петь можно, а для вас — нет? Никакого смысла. Я, правда, не рассчитывал на такие большие аудитории, когда начинал писать, но все равно я потенциально отношусь к этим аудиториям, как к своим друзьям. Даже и не потенциально, а просто как к друзьям: я с таким же доверием рассказываю вам обо всем, о чем написал, как и им, поэтому мне скрывать действительно нечего.

В разных городах обращаются ко мне: «Володя, помогите нам бороться с радиохулиганами, они все время ваши песни крутят в эфир». Однажды в Усть-Каменогорске ко мне власти обратились с этим: «Они засоряют эфир вашими песнями!..»

Я говорю: как же я могу помочь?! Что же, я выйду в зрительный зал и скажу: «Дорогие товарищи радиохулиганы… И вообще, — я говорю, — я сейчас обижусь и уйду: может быть, они не моими песнями засоряют?!» И они дали мне список песен, которые больше всего этими радиохулиганами пропагандируются. Там было несколько песен из «Вертикали» и несколько песен, которых я не знал: они мне не принадлежали. Пелись они какими-то хриплыми голосами, с большим количеством помех — так что разобрать, о чем там идет речь, было совершенно невозможно.

Все мы в какой-то период нашей жизни страдаем от слухов. Я до сих пор отмахиваюсь руками и ногами от всевозможных сплетен, которые вокруг меня распространяются, как облака пыли, и постоянно нахожусь под огнем всех этих разговоров. Несколько раз я уже похоронен, несколько раз «уехал», несколько раз отсидел, причем такие сроки, что еще лет сто надо прожить, Какие-то страшные казни мне придумывали. Мне говорят: «Но ведь бывают и хорошие слухи!» Я думаю: «Нет. Если хорошие — это сведения, сообщения или сюрпризы. Слухи и сплетни бывают только плохие, только чтобы гадость сказать».

Раньше меня часто спрашивали в письмах: «Сколько лет вы сидели?» Наверное, многие люди, услышав мои уличные песни и разные под них подделки, считали, что родился я в лагере и долго там жил, что здесь вот у меня — нож, вот тут — струйка крови, гитара сбоку растет и вообще — это «громадный, рыжего цвета человек». Сейчас вроде этот слух прошел: поняли, что не сидел, или, во всяком случае, немного. Многие сплетни и разговоры кончились, когда я начал работать в Театре на Таганке, но иногда я такого про себя наслушаюсь, что уши вянут. Одна девочка из Новосибирска меня спросила: «Правда, что вы умерли?» Я говорю: «Не знаю».

Однажды я был на концерте, где мне принесли стакан воды, а потом кто-то взял и сообщил в определенные инстанции, что я пил водку на сцене. Это часто бывает: всегда находятся люди в зале, которые приходят с какими-то странными целями, провокационными или еще какими-то, — в семье не без урода.

Вот я работаю весь вечер на полной отдаче: сейчас за кулисами я выжму свитер и вы увидите, что это значит, когда работаешь, а не халтуришь. Идет разговор, который требует полной сосредоточенности. А кто-то один — либо с похмелья, либо еще с какими-то соображениями: кто с самого начала пришел, чтобы что-нибудь «этакое» сделать, — обязательно куда-нибудь напишет. И эту писанину где-то там будут разбирать, она найдет ход, будет двигаться и так далее. Это часто так бывает, такая происходит несправедливость: один написал, а полторы тысячи, которым понравилось и они просто ушли домой, все оценив, с благодарностью в душе, никуда не напишут. Вот в чем дело-то.

Я знаю, что аудитории теперь искушенные, подготовленные, с большим количеством полученной информации, которая на них льется отовсюду: из уст профессоров, телевидения, радио, газет, так что, если вас что-то заинтересует, пожалуйста, спрашивайте, ради бога: или записками, или кричите — как хотите. Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Лучше о творчестве, чем о личной жизни: я не буду отвечать, сколько раз я разведен, женат и так далее, я и сам это забыл, уже не помню.

Спрашивают, почему я такой грустный. Я думаю, это вопрос не из сентиментальности и заботы о моем здоровье, а просто люди думают, что мне кажется, будто вы не все понимаете. Это совсем не так. Я абсолютно уверен, что семена падают в благоприятную почву.

А грустный? А чего особенно веселиться?!

Часто пишут записки: «Расскажите кратко о себе». Вот это вопрос! Это мне напоминает, как однажды во время экзаменов в школе-студии Художественного театра я, стоя в коридоре, получил записку от своего товарища с просьбой прислать шпаргалку. Буквально в этой записке было написано: «Напиши краткое содержание «Дон-Кихота». Это правда.

Просят рассказать о личной жизни. Это очень странно — я никогда ни к кому не подхожу и об этом не спрашиваю. К нам в театр приезжают разные люди, физики читают лекции. И не подойду же я к Флерову и не скажу: «Расскажите, пожалуйста…» О личной жизни я не рассказываю.

Что я написал в последнее время за границей из песен и стихов? Пожалуй, ничего. И не из-за того, что мне приходилось там много ходить и болтаться. У меня было достаточно свободного времени, чтобы работать, — мне там не писалось. Наверное, просто нужно было, чтобы что-то отложилось. А самое главное — даже не поэтому. Я ничего не написал про Париж, например, — и особенно не хотелось. Я не знаю, как это поэты ездят в творческую командировку. Приедут — бах! — и цикл стихов. Мне вообще не хочется писать стихи про то, что я там увидел, потому что не очень сильно это понимаю.

Надо пожить в стране, чтобы кое-что понять и иметь право про это писать.

А у нас, значит, поэты возвращаются и отчитываются стихами о поездке. Андрей пишет. И Женя, когда поедет, обязательно опишет американские впечатления в стихах. Или вот наши сценаристы пишут про Латинскую Америку, которую не могут понять даже серьезные умы, живущие там. А наши побудут там полгода на каких-нибудь своих киносъемках, а потом — бах! — снимают кино про чилийцев, и наши литовские артисты их играют и так далее. Я, честно говоря, этого не понимаю. Может быть, кто-то и может так, но мне подобное в голову никогда не приходило и не хотелось этим заниматься.

Почему-то все люди, выступая по телевидению, стараются казаться умнее, чем они есть на самом деле. Всегда есть котурны во время этих передач. И даже самые уважаемые мною поэты, писатели или актеры, которых я жутко люблю, когда они играют на экране, в таких передачах почему-то не умнее, но чуть-чуть другие, чем они есть. А ведь самое интересное узнать, какие они на самом деле.

Я очень надеюсь, что из-за того, что у меня есть такой частый контакт со зрительным залом и с моими друзьями дома, я смогу избегнуть этого недостатка и сойти с этих котурнов, чтобы у каждого из зрителей осталось обо мне истинное, естественное, сиюминутное впечатление.

По поводу картины «Место встречи изменить нельзя» я не буду давать интервью. И не потому, что мне нечего сказать, — не выманите, не выудите, я ушлый человек. Если вы обратили внимание, я вообще никаких интервью не даю. Поначалу они не хотели, теперь уже я не хочу — потому что журналисты всегда натягивают, перевирают. Они почему-то всем одинаково дают выражаться — все у них получаются такие умные. Они почему-то думают, что их язык — это язык интеллигентов, поэтому в их интервью, обратите внимание, все одинаково говорят. Поэтому, обещаю вам, что вы не прочтете ни одной строчки о моем отношении к Жеглову. Все видно по тому, как я его сыграл. Я свое сделал, а оценивать дело не мое, а ваше и критиков.

Этот фильм мы делали с друзьями, кланом. Мы работали с режиссером — это мой давнишний, ближайший друг, с которым я начинал: мы «Вертикаль» с ним делали. Я получил удовольствие от работы, не то чтобы удовольствие, а купался в некоторых моментах роли. И больше ничего не скажу'.

Я написал много песен о летчиках и моряках. Мне пока не удалось написать о космонавтах, хотя меня и очень просили. Хотя бы немного приблизиться к такому подвигу — это же высокая задача. Все понятно — люди знали, на что шли, и надо, чтобы близко было к этому. Я сейчас слышу: «Он полетел… сказал: «Поехали!» — это все понятно, он так действительно сказал, но зачем же рифмовать то, что было. Нужно найти какой-то философский смысл у этих вещей, и когда это придет, я напишу. А так — на заказ — не получается. И дело не в том, что все они были в прошлом летчиками…

Еще вопрос: о личной жизни, семье, счастье, карьере и долге. Семья — это очень хорошо, счастье — еще лучше, карьера тоже не мешает, долг — безусловно.

О чем я мечтаю? Ни о чем. Это я после школы мечтал — сыграть. А сейчас — о чем мечтал, то и сыграл. Современника сыграть не мечтаю — чем Чехов хуже? Меня не роль волнует. Я хочу самовыразиться в роли, прожить, как в последний раз.

Спрашивают, каких недостатков я не прощаю. Их много, не хочу перечислять. Но жадность… и отсутствие твердой позиции у человека, что ведет за собой очень много других пороков, когда он сам не знает не только того, чего он хочет от жизни, а когда он не имеет своего мнения или не может самостоятельно рассудить о предмете, о людях, о, смысле жизни; когда он повторяет то, что ему когда-то понравилось, чему его научили, либо когда он просто неспособен к самостоятельному мышлению.

Я больше ценю в человеке творца, чем исполнителя, и поэтому не люблю актерскую профессию в чистом виде, потому что это профессия исполнительская и дамская — не в обиду будь сказано женщинам, ибо для женщин это профессия замечательная: всегда хорошо, красиво одеты, хорошо выглядят, поклонники и так далее. Но хорошо быть хорошей актрисой. А для мужчины все-таки в ней много отрицательных черт. Во-первых, это самая низшая ступень театрального искусства: всегда над тобой режиссер, потом автор, потом директор, потом начальство в министерстве, потом… господь бог. А актер — где-то там, внизу. Ему говорят: «Подите принесите…» Но у нас в Театре на Таганке дело обстоит немножечко по-другому, потому что в нашем театре больше демократизма и мы можем давать советы генералу во время боя, и он, если ему что нравится, берет. Так что актер принимает участие в постановке.

Многие из наших актеров — музыкально-образованные люди, играют на разных инструментах, пишут музыку, стихи, прозу и инсценировки; есть среди нас и профессиональные композиторы. И из-за того, что так много вложено в это дело авторства актеров, то есть использовано их творческое хобби, — от этого дело становится дороже. Это всегда так: чем больше вкладываешь в дело, в человека, в ребенка, в любимую девушку — всегда становится дороже и ближе и это дело, и человек. Так в этом мире случилось: больше отдаешь — ценнее становится. Нормальному человеку свойственно больше отдавать, чем брать. Делать подарки приятней, чем получать, — правда, если есть возможность.

Поэтому у нас интересно работать, и правда эта летит через рампу, и когда вы придете в театр, вы убедитесь, что у нас никто не халтурит и не позволяет себе играть спустя рукава — только на технике. Всегда это — с потом, с кровью. Вы видите святой актерский пот и видите, что вам отдают все, что возможно, с полной отдачей, с напряжением всех физических и духовных сил. И из-за этого тоже так трудно лопасть в наш театр, потому что так в нем играют.

В мужчине ценю сочетание доброты, силы и ума. Когда я надписываю фотографии пацанам, подросткам и даже детям — хоть это к делу не относится, — обязательно пишу ему: «Вырасти сильным, умным и добрым». А женщине я написал бы: «Будь умной, красивой и доброй».

Спрашивают, кем я себя преимущественно считаю: поэтом, актером или композитором.

Мне трудно ответить на этот вопрос. Я думаю, что сочетание тех жанров и элементов искусства, которыми я занимаюсь и пытаюсь сделать из них синтез, — может быть, это какой-нибудь новый вид искусства. Ведь каждое время дает новые виды. Не было же магнитофонов в XIX веке, была только бумага. А сейчас появилось телевидение. Так что я не могу вам впрямую ответить на этот вопрос. Может быть, все это будет называться в будущем каким-то одним словом. И тогда я вам скажу: «Я себя считаю этим-то». Но сейчас пока этого слова нет.

Я больше всего ценю аудиторию студенческую, морскую или летчицкую, потому что одни каждый раз рискуют, уходя туда; а другие очень долго без берега, без дома, это тоже накладывает отпечаток на их души, они более подвижны, а почему люблю студенческую аудиторию, объяснять даже не надо.

Люблю выступать перед физиками и моряками; не знаю почему, но так вот получилось: физики и моряки. Выступать в Черноголовке, в Дубне, в Серпухове, в Обнинске мне было очень интересно, потому что одновременно мне кое-что показывали. Я много бывал у моряков — пел на военных и гражданских кораблях, во всяких морских клубах, — и как ни странно, несмотря на такие расстояния и разницу в профессиях, реакции на песню в этих аудиториях весьма сходны — хоть в Москве, хоть во Владивостоке. Это происходит не оттого, что они одинаково воспринимают ту или иную песню, а просто эти люди с одинаковым интересом относятся к авторской песне.

Мне так мало надо, чтобы было хорошее настроение. Например, мне надо, чтобы во время моих выступлений была нормальная реакция на юмор. Есть места, где люди хотят только зубоскалить. Начинаешь показывать юмор, за которым обязательно есть что-то серьезное (иначе бы я об этом не писал), а люди его не хотят — хотят обязательно что-нибудь «эдакое».

Каковы мои литературные вкусы? Привязанности мои немногочисленны, а вкусы — определенные. Из теперешних, из «деревенщиков», что ли, я очень люблю Можаева, Абрамова, Белова; люблю Астафьева, Распутина, Трифонова. Люблю Булата за прозу. Поэзию люблю почти всю…

Любимое место в любимом городе? Самотека в Москве. Я долго прожил в Большом Каретном переулке, и там, неподалеку, было самое мое любимое место: около нового здания Театра кукол — тогда оно было просто кирпичной коробкой — и серого дома рядом. Весной, в первый день, когда чуть-чуть подтаивало и девочки уже начинали играть в классики, но еще не было слякоти, я сюда приходил и просто стоял, смотрел на проходящих мимо людей. Еще эстакады не было…

Я не пою со сцены песен из спектаклей. Они написаны для театра и смотрятся в контексте. Например, выйти и начать ни с того, ни с сего петь белогвардейскую песню — это просто даже как-то смешно. А в спектакле «Десять дней…» она вставлена в картину «Логово контрреволюции» — сидят задавленные люди и поют про то, что вот как все плохо, что вся Россия для них погибла и что лучше застрелиться. Там это смотрится нормально.

Я продолжаю писать песни не только для театра и кино, но и для компании; и песни, которые можно исполнять в зрительном зале; и, конечно, песни, которые не имеет смысла исполнять перед зрителями, а можно спеть только дома: у всех есть такое сокровенное, что хочется сказать только дома: жене, и что никогда не скажешь в большой компании, — это совершенно естественно, абсолютно нормально.

Я никогда не пою на «бис» — это же, опять повторяю, не концерт. Я свою норму сегодня перевыполнил (спел примерно на 102 процента). Напрасно вы говорите, что мало, — просто я сегодня взял темп побыстрее, чем обычно. Можно было бы несколько песен назад уйти со сцены, покобениться там минуты три, снова выйти — дескать, вот какой я демократичный: «Высоцкий устал, его просили — он спел». Получается, что все знают, сколько они будут работать, только я один не знаю.

Спасибо за ваше долгое терпение, что вы после камерных голосов все-таки выдержали нашествие этого татаро-монгольского ига в лице моего голоса. Я хочу вам сказать еще об одном: у меня много песен. Я их, правда, никогда не считал, думаю, около тысячи. У меня много песен и стихов, которые никогда не исполнялись с эстрады, и мне пока есть, что показывать. Но я все равно это перепеть не смогу за один раз, — чтобы все перепеть, нам с вами нужно где-нибудь запереться недели на две и сидеть там до упора. Это дело невозможное. Сегодня я постарался, чтобы каждому, независимо от возраста, профессии, вероисповедания, зарплаты, настроения и так далее, досталось по куску.

Я вас благодарю еще раз и с удовольствием буду к вам приезжать. У вас хорошие лица. Вы смеетесь, когда надо, серьезны тоже, когда надо, — в общем, вы сегодня делали все хорошо. Надеюсь, что и я тоже.

Я надеюсь, что, пока живу и пока могу двигать рукой, я буду продолжать писать песни. Если мои друзья будут того желать, я буду писать эти песни для их картин, для спектаклей, ну и, естественно, для своих друзей и знакомых. В общем, сколько буду жить — столько буду писать, потому что это одно из самых моих любимых занятий, авторская песня.

До новых встреч. Всего доброго. А я поехал сниматься.

Из дорожного дневника

Ожидание длилось,

а проводы были недолги —

Пожелали друзья —

«В добрый путь! Чтобы — все без помех!»

И четыре страны

предо мной расстелили дороги,

И четыре границы

шлагбаумы подняли вверх.

Тени голых берез

добровольно легли под колеса,

Залоснилось шоссе

и штыком заострилось вдали.

Вечный смертник — комар

разбивался у самого носа,

Превращая стекло лобовое

в картину Дали.

Сколько смелых мазков

на причудливом мертвом покрове,

Сколько серых мозгов

и комарьих раздавленных плевр!

Вот взорвался один,

до отвала напившийся крови,

Ярко-красным пятном

завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,

лениво стучавшие в темя,

Устремились в пробой —

ну, попробуй-ка останови!

И в машину ко мне

постучало просительно время —

Я впустил это время,

замешенное на крови.

И сейчас же в кабину

глаза из бинтов заглянули

И спросили: «Куда ты?

На Запад? Вертайся назад!..»

Я ответить не смог —

по обшивке царапнули пули,

Я услышал: «Ложись!

Берегись! Проскочили! Бомбят!»

Этот первый налет

оказался не так чтобы очень:

Схоронили кого-то,

прикрыв его кипой газет,

Вышли чьи-то фигуры —

назад, на шоссе — из обочин,

Как лет тридцать спустя,

на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —

мой единственно верный фарватер,

Только — елей стволы

без обрубленных минами крон.

Бестелесный поток

обтекал не спеша радиатор.

Я за сутки пути

не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулем —

я давно разомлел до зевоты,—

Ущипнуть себя за ухо

или глаза протереть?!

В кресле рядом с собой

я увидел сержанта пехоты:

«Ишь, трофейная пакость, — сказал он, —

удобно сидеть…»

Мы поели с сержантом

домашних котлет и редиски,

Он опять удивился:

откуда такое в войну?!

«Я, браток, — говорит, —

восемь дней как позавтракал в Минске.

Ну, спасибо! Езжай!

Будет время — опять загляну…»

Он ушел на восток

со своим поредевшим отрядом,

Снова мирное время

в кабину вошло сквозь броню.

Это время глядело

единственной женщиной рядом,

И она мне сказала:

«Устал! Отдохни — я сменю!»

Все в порядке, на месте,

мы едем к границе, нас двое.

Тридцать лет отделяет

от только что виденных встреч.

Вот забегали щетки,

отмыли стекло лобовое —

Мы увидели знаки,

что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,

ничто на войну не похоже,—

Только лес — молодой,

да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

полоснули морозом по коже,

Остриями — по-мирному —

кверху, а не накренясь

Здесь, на трассе прямой,

мне, не знавшему пуль,

показалось,

Что и я где-то здесь

довоевывал невдалеке,—

Потому для меня

и шоссе, словно штык, заострялось,

И лохмотия свастик

болтались на этом штыке

1973

Натянутый канат

Он не вышел ни званьем, ни ростом,

Не за славу, не за плату —

На свой, необычный манер

Он по жизни шагал над помостом —

По канату, по канату,

Натянутому, как нерв

Посмотрите — вот он

без страховки идет

Чуть правее наклон —

упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

все равно не спасти

Но, должно быть, ему очень нужно пройти

четыре четверти пути

И лучи его с шага сбивали,

И кололи словно лавры

Труба надрывалась — как две

Крики «Браво» его оглушали,

А литавры, а литавры —

Как обухом по голове!

Посмотрите — вот он

без страховки идет

Чуть правее наклон —

упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

все равно не спасти

Но теперь ему меньше осталось пройти—

уже три четверти пути.

«Ах как жутко, как смело, как мило!

Бой со смертью — три минуты!» —

Раскрыв в ожидании рты,

Из партера глядели уныло —

Лилипуты, лилипуты —

Казалось ему с высоты.

Посмотрите — вот он

без страховки идет.

Чуть правее наклон —

упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

все равно не спасти…

Но спокойно, — ему остается пройти

всего две четверти пути.

Он смеялся над славою бренной,

Но хотел быть только первым —

Такого попробуй угробь!

Не по проволоке над ареной,—

Он по нервам — нам по нервам —

Шел под барабанную дробь!

Посмотрите — вот он

без страховки идет.

Чуть правее наклон —

упадет, пропадет!

Чуть левее наклон —

все равно не спасти…

Но замрите, — ему остается пройти

не больше четверти пути.

Закричал дрессировщик — и звери

Клали лапы на носилки…

Но прост приговор и суров:

Был растерян он или уверен —

Но в опилки, но в опилки

Он пролил досаду и кровь!

И сегодня другой

без страховки идет.

Тонкий шнур под ногой —

упадет, пропадет!

Вправо, влево наклон —

и его не спасти…

Но зачем-то ему тоже нужно пройти

четыре четверти пути.

О фатальных датах и цифрах

Моим друзьям — поэтам

Кто кончил жизнь трагически, тот — истинный поэт,

А если в точный срок, так — в полной мере:

На цифре 26 один шагнул под пистолет,

Другой же — в петлю слазил в «Англетере».

А в 33 Христу — он был поэт, он говорил:

«Да не убий!» Убьешь — везде найду, мол.

Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,

Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель.

Вот и сейчас — как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль

И Маяковский лег виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен бог —

Ребром вопрос поставил: или — или!

На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо,

А нынешние — как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или — перенесена,

А в 33 распяли, но — не сильно,

А в 37 не кровь, — да что там кровь! — и седина

Испачкала виски не так обильно.

«Слабо стреляться?!» В пятки, мол, давно ушла душа! —

Терпенье, психопаты и кликуши!

Поэты ходят пятками по лезвию ножа —

И режут в кровь свои босые души!

На слово «длиниошеее» в конце пришлось три «е», —

Укоротить поэта! — вывод ясен,

И нож в него — но счастлив он висеть на острие,

Зарезанный за то, что был опасен!

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, —

Томитесь, как наложницы в гареме!

Срок жизни увеличился — и, может быть, концы

Поэтов отодвинулись на время!

Да, правда, шея длинная — приманка для петли,

А грудь — мишень для стрел, — но не спешите:

Ушедшие не датами бессмертье обрели —

Так что живых не слишком торопите!

I. Певец у микрофона

Я весь в свету, доступен всем глазам,—

Я приступил к привычной процедуре:

Я к микрофону встал, как к образам…

Нет, нет! Сегодня точно — к амбразуре.

И микрофону я не по нутру —

Да, голос мой любому опостылит.

Уверен, если где-то я совру,—

Он ложь мою безжалостно усилит.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепит с боков прожектора,

И — жара!.. Жара!.. Жара!

Сегодня я особенно хриплю,

Но изменить тональность не рискую,—

Ведь если я душою покривлю,—

Он ни за что не выпрямит кривую.

Он, бестия, потоньше острия —

Слух безотказен, слышит фальшь до ноты.

Ему плевать, что не в ударе я,—

Но пусть я верно выпеваю коты!

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепят с боков прожектора,

И — жара!.. Жара!.. Жара!

На шее гибкой этот микрофон

Своей змеиной головою вертит.

Лишь только замолчу — ужалит он,—

Я должен петь — до одури, до смерти.

Не шевелись, не двигайся, не смей!

Я видел жало — ты змея, я знаю!

И я как будто заклинатель змей:

Я не пою — я кобру заклинаю.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепят с боков прожектора,

И — жара!.. Жара!.. Жара!

Прожорлив он, и с жадностью птенца

Он изо рта выхватывает звуки.

Он в лоб мне влепит девять грамм свинца,

Рук не поднять — гитара вяжет руки!

Опять!.. Не будет этому конца!

Что есть мой микрофон — кто мне ответит?

Теперь он — как лампада у лица,

Но я не свят, и микрофон не светит.

Мелодии мои попроще гамм,

Но лишь сбиваюсь с искреннего тона —

Мне сразу больно хлещет по щекам

Недвижимая тень от микрофона.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепят с боков прожектора,

И — жара!.. Жара!

1971

II. Песня микрофона

Я оглох от ударов ладоней,

Я ослеп от улыбок певиц —

Сколько лет я страдал от симфоний,

Потакал подражателям птиц!

Сквозь меня, многократно просеясь,

Чистый звук в ваши души летел.

Стоп! Вот — тот, на кого я надеюсь,

Для кого я все муки стерпел.

Сколько раз в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл — шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

На «низах» его голос утробен,

На «верхах» он подобен ножу,—

Он покажет, на что он способен,—

Но и я кое-что покажу!

Он поет, задыхаясь, с натугой —

Он устал, как солдат на плацу,—

Я тянусь своей шеей упругой

К золотому от пота лицу.

Сколько лет в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл — шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

Только вдруг: «Человече, опомнись,—

Что поешь?! Отдохни — ты устал.

Это — патока, сладкая помесь!

Зал, скажи, чтобы он перестал!»

Все напрасно — чудес не бывает —

Я качаюсь, я еле стою,—

Он бальзамом мне горечь вливает

В микрофонную глотку мою.

Сколько лет в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл — шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

В чем угодно меня обвините —

Только против себя не пойдешь:

По профессии я — усилитель,—

Я страдал, — но усиливал ложь.

Застонал я — динамики взвыли,—

Он сдавил мое горло рукой…

Отвернули меня, умертвили —

Заменили меня на другой.

Тот, другой, — он все стерпит и примет, —

Он навинчен на шею мою.

Часто нас заменяют другими,

Чтобы мы не мешали вранью.

…Мы в чехле очень тесно лежали —

Я, штатив и другой микрофон,—

И они мне, смеясь, рассказали,

Как Он рад был, что я заменен.

1971

Дурацкий сон, как кистенем…

Дурацкий сон, как кистенем,

Избил нещадно:

Невнятно выглядел я в нем

И неприглядно.

Во сне — и лгал, и предавал,

И льстил легко я…

А я и не подозревал

В себе такое!

…Еще — сжимал я кулаки

И бил с натугой, —

Но мягкой кистию руки,

А не упругой…

Тускнело сновиденье, но

Опять являлось:

Смыкал я веки — и оно

Возобновлялось!

…Я не шагал, а семенил

На ровном брусе,—

Ни разу ногу не сменил —

Трусил и трусил.

Я перед сильным — лебезил,

Пред злобным — гнулся…

И сам себе я мерзок был —

Но не проснулся.

Да это бред — я свой же стон

Слыхал сквозь дрему!

Но — это мне приснился он,

А не другому.

Очнулся я — и разобрал

Обрывок стона,

И с болью веки разодрал —

Но облегченно.

И сон повис на потолке —

И распластался…

Сон — в руку ли? И вот в руке

Вопрос остался.

Я вымыл руки — он в спине

Холодной дрожью!

…Что было правдою во сне,

Что было ложью?

Коль этот сон — виденье мне, —

Еще везенье!

Но — если было мне во сне

Ясновиденье?!

Сон — отраженье мыслей дня?

Нет, быть не может!

Но вспомню — и всего меня

Перекорежит.

А после скажут: «Он вполне

Все знал и ведал!..» —

Мне будет мерзко, как во сне,

В котором предал.

Или — в костер! Вдруг нет во мне

Шагнуть к костру сил,—

Мне будет стыдно, как во сне,

В котором струсил.

Но скажут мне: «Пой в унисон —

Жми что есть духу!..» —

И я пойму: вот это сон,

Который в руку!

До 1978

Я не люблю

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою.

Я не Люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и еще —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда — наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или — когда все время против шерсти,

Или — когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой —

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, что слово «честь» забыто

И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье,—

Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены:

На них мильон меняют по рублю, —

Пусть впереди большие перемены —

Я это никогда не полюблю!

1969

Я все вопросы освещу…

Я все вопросы освещу сполна —

Дам любопытству удовлетворенье!

Да, у меня француженка жена,

Но русского она происхожденья.

Нет, у меня сейчас любовниц нет.

А будут ли? Пока что не намерен.

Не пью примерно около двух лет.

Запью ли вновь? Не знаю, не уверен.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник…

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Я все вопросы освещу сполна —

Как на духу попу в исповедальне!

В блокноты ваши капает слюна —

Вопросы будут, видимо, о спальне…

Да, так и есть! — Вот густо покраснел

Интервьюер: «Вы изменяли женам?» —

Как будто за портьеру подсмотрел

Иль под кровать залег с магнитофоном.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник…

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Теперь я к основному перейду —

Один, стоявший скромно в уголочке,

Спросил: «А что имели вы в виду

В такой-то песне и в такой-то строчке?»

Ответ: «Во мне Эзоп не воскресал,

В кармане фиги нет — не суетитесь,—

А что имел в виду — то написал, —

Вот — вывернул карманы — убедитесь!»

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник…

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

1971

Нет меня — я покинул Расею

Нет меня — я покинул Расею,—

Мои девочки ходят в соплях!

Я теперь свои семечки сею

На чужих Елисейских полях.

Кто-то вякнул в трамвае на Пресне:

«Нет его — умотал наконец!

Вот и пусть свои чуждые песни

Пишет там про Версальский дворец».

Слышу сзади — обмен новостями:

«Да не тот! Тот уехал — спроси!..» —

«Ах, не тот?!..» — и толкают локтями,

И сидят на коленях в такси.

А с которым сидел в Магадане,

Мой дружок по гражданской войне —

Говорит, что пишу ему: «Ваня!

Скушно, Ваня, — давай, брат, ко мне!»

Я уже попросился обратно —

Унижался, юлил, умолял…

Ерунда! Не вернусь, вероятно, —

Потому что я не уезжал!

Кто поверил — тому по подарку, —

Чтоб хороший конец, как в кино:

Забирай Триумфальную арку,

Налетай на заводы Рено!

Я смеюсь, умираю от смеха

Как поверили этому бреду?! —

Не волнуйтесь — я не уехал,

И не надейтесь — я не уеду!

1970

Я к вам пишу

Спасибо вам, мои корреспонденты —

Все те, кому ответить я не смог, —

Рабочие, узбеки и студенты —

Все, кто писал мне письма, — дай вам бог!

Дай бог вам жизни две

И друга одного,

И света в голове,

И доброго всего.

Найдя стократно вытертые ленты,

Вы хрип мой разбирали по слогам.

Так дай же бог, мои корреспонденты,

И сил в руках, да и удачи вам.

Вот пишут — голос мой не одинаков:

То хриплый, то надрывный, то глухой.

И просит население бараков:

«Володя, ты не пой за упокой!»

Но что поделать, если я не звонок, —

Звенят другие — я хриплю слова.

Обилие некачественных пленок

Вредит мне даже больше, чем молва.

Вот спрашивают: «Попадал ли в плен ты?

Нет, не бывал — не воевал ни дня!

Спасибо вам, мои корреспонденты,

Что вы неверно поняли меня.

Друзья мои, — жаль что не боевые,—

От моря, от станка и от сохи,

Спасибо вам за присланные — злые

И даже неудачные стихи.

Вот я читаю: «Вышел ты из моды.

Сгинь, сатана, изыди, хриплый бес.

Как глупо, что не месяцы, а годы

Тебя превозносили до небес!»

Еще письмо: «Вы умерли от водки!»

Да, правда, умер, — но потом воскрес.

«А каковы доходы ваши все-таки?

За песню трешник — вы же просто крез!»

За письма высочайшего пошиба:

Идите, мол, на Темзу и на Нил, —

Спасибо, люди добрые, спасибо,—

Что не жалели ночи и чернил.

Но только я уже бывал на Темзе,

Собакою на Сене восседал.

Я не грублю, но отвечаю тем же,—

А писем до конца не дочитал.

И ваши похвалы и комплименты,

Авансы мне — не отфутболю я:

От ваших строк, мои корреспонденты,

Прямеет путь и сохнет колея.

Сержанты, моряки, интеллигенты, —

Простите, что не каждому ответ:

Я вам пишу, мои корреспонденты.

Ночами песни — вот уж десять лет!

1973

Случай

Мне в ресторане вечером вчера

Сказали с юморком и с этикетом,

Что киснет водка, выдохлась икра —

И что у них ученый по ракетам.

И многих помня с водкой пополам,

Не разобрав, что плещется в бокале,

Я, улыбаясь, подходил к столам

И отзывался, если окликали.

Вот он — надменный, словно Ришелье,

Как благородный папа в старом скетче,

Но это был — директор ателье,

И не был засекреченный ракетчик.

Со мной гитара, струны к ней в запас,

И я гордился тем, что тоже в моде:

К науке тяга сильная сейчас, —

Но и к гитаре тяга есть в народе.

Я ахнул залпом и разбил бокал —

Мгновенно мне гитару дали в руки, —

Я три своих аккорда перебрал,

Запел — и запил — от любви к науке.

Я пел и думал: вот икра стоит,—

А говорят, кеты не стало в реках;

А мой ракетчик где-нибудь сидит

И мыслит в миллионах и в парсеках…

И, обнимая женщину в колье

И сделав вид, что хочет в песни вжиться,

Задумался директор ателье —

О том, что завтра скажет сослуживцам.

Он предложил мне позже на дому,

Успев включить магнитофон в портфеле:

«Давай дружить домами» — я ему

Сказал: «Давай, — мой дом — твой дом моделей»

И я нарочно разорвал струну

И, утаив, что есть запас в кармане,

Сказал «Привет! Зайти не премину,

В другой раз, — если будет марсианин».

Я шел домой — под утро, как старик,—

Мне под ноги катились дети с горки,

И аккуратный первый ученик

Шел в школу получать свои пятерки.

Ну что ж, мне поделом и по делам —

Лишь первые пятерки получают…

Не надо подходить к чужим столам

И отзываться, если окликают.

Зима 1971/72

Горизонт

Чтоб не было следов, повсюду подмели…

Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:

Мой финиш — горизонт, а лента — край земли, —

Я должен первым быть на горизонте!

Условия пари одобрили не все —

И руки разбивали неохотно.

Условье таково: чтоб ехать — по шоссе,

И только по шоссе — бесповоротно.

Наматываю мили на кардан

И еду параллельно проводам.

Но то и дело тень перед мотором —

То черный кот, то кто-то в чем-то черном.

Я знаю — мне не раз в колеса палки ткнут.

Догадываюсь, в чем и как меня обманут.

Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут

И где через дорогу трос натянут.

Но стрелки я топлю — на этих скоростях

Песчинка обретает силу пули, —

И я сжимаю руль до судорог в кистях —

Успеть, пока болты не затянули!

Наматываю мили на кардан

И еду вертикально к проводам.

Завинчивают гайки, — побыстрее! —

Не то поднимут трос как раз, где шея.

И плавится асфальт, протекторы кипят,

Под ложечкой сосет от близости развязки.

Я голой грудью рву натянутый канат,—

Я жив — снимите черные повязки!

Кто вынудил меня на жесткое пари —

Нечистоплотны в споре и расчетах.

Азарт меня пьянит, но, как ни говори,

Я торможу на скользких поворотах.

Наматываю мили на кардан —

Назло канатам, тросам, проводам,—

Вы только проигравших урезоньте,

Когда я появлюсь на горизонте!

Мой финиш — горизонт — по-прежнему далек,

Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, —

Канат не пересек мой шейный позвонок,

Но из кустов стреляют по колесам.

Меня ведь не рубли на гонку завели,—

Меня просили: «Миг не проворонь ты —

Узнай, а есть предел — там, на краю земли,

И — можно ли раздвинуть горизонты?!»

Наматываю мили на кардан

И пулю в скат влепить себе не дам.

Но тормоза отказывают, — кода! —

Я горизонт промахиваю с хода!

1971

Чужая колея

Сам виноват — и слезы лью

и охаю:

Попал в чужую колею

глубокую.

Я цели намечал свои

на выбор сам —

А вот теперь из колеи

не выбраться.

Крутые скользкие края

Имеет эта колея.

Я кляну проложивших ее —

Скоро лопнет терпенье мое —

И склоняю, как школьник плохой:

Колею, в колее, с колеей…

Но почему неймется мне —

нахальный я,—

Условья, в общем, в колее

нормальные:

Никто не стукнет, не притрет —

не жалуйся!

Желаешь двигаться вперед —

пожалуйста!

Отказа нет в еде-питье

В уютной этой колее.

И я живо себя убедил:

Не один я в нее угодил,

Так держать — колесо в колесе! —

И доеду туда, куда все.

Вот кто-то крикнул сам не свой:

«А ну, пусти!

И начал спорить с колеей

по глупости.

Он в споре сжег запас до дна

тепла души —

И полетели клапана

и вкладыши.

Но покорежил он края —

И шире стала колея.

Вдруг его обрывается след…

Чудака оттащили в кювет,

Чтоб не мог он нам, задним, мешать

По чужой колее проезжать.

Вот и ко мне пришла беда —

стартер заел, —

Теперь уж это не езда,

а ерзанье.

И надо б выйти, подтолкнуть —

но прыти нет,

Авось подъедет кто-нибудь

и вытянет.

Напрасно жду подмоги я —

Чужая эта колея.

Расплеваться бы глиной и ржой

С колеей этой самой чужой —

Тем, что я ее сам углубил,

Я у задних надежду убил.

Прошиб меня холодный пот

до косточки,

И я прошелся чуть вперед

по досточке.

Гляжу — размыли край ручьи

весенние,

Там выезд есть из колеи —

спасение!

Я грязью из-под шин плюю

В чужую эту колею.

Эй вы, задние, делай как я!

Это значит — не надо за мной,

Колея эта — только моя,

Выбирайтесь своей колеей!

1973

Песня про первые ряды

Была пора — я рвался в первый ряд,

И это все от недопониманья.

Но с некоторых пор сажусь назад:

Там, впереди, как в спину автомат, —

Тяжелый взгляд, недоброе дыханье.

Может, сзади и не так красиво,

Но — намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще — надежность и обзор.

Стволы глазищ — числом до десяти —

Как дула на мишень, но на живую.

Затылок мой от взглядов не спасти,

И сзади так удобно нанести

Обиду или рану ножевую.

Может, сзади и не так красиво,

Но — намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива.

И еще — надежность и обзор.

Мне вреден первый ряд, и говорят —

От мыслей этих я в ненастье ною.

Уж лучше — где темней — в последний ряд:

Отсюда больше нет пути назад,

И за спиной стоит стена стеною.

Может, сзади и не так красиво,

Но — намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще — надежность и обзор.

И пусть хоть реки утекут воды,

Пусть будут в пух засалены перины —

До лысин, до седин, до бороды

Не выходите в первые ряды

И не стремитесь в примы-балерины.

Может, сзади и не так красиво,

Но — намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще — надежность и обзор.

Надежно сзади, но бывают дни —

Я говорю себе, что выйду червой:

Не стоит вечно пребывать в тени —

С последним рядом долго не тяни,

А постепенно пробирайся в первый.

Может, сзади и не так красиво,

Но — намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще — надежность и обзор.

1972

Баллада о короткой шее

Полководец с шеею короткой

Должен быть в любые времена:

Чтобы грудь — почти от подбородка,

От затылка — сразу чтоб спина.

На короткой незаметной шее

Голове удобнее сидеть,—

И душить значительно труднее,

И арканом не за что задеть.

А они вытягивают шеи

И встают на кончики носков:

Чтобы видеть дальше и вернее —

Нужно посмотреть поверх голов.

Все, теперь ты темная лошадка,

Даже если видел свет вдали,—

Поза — неустойчива и шатка,

И открыта шея для петли.

И любая подлая ехидна

Сосчитает позвонки на ней,—

Дальше видно, но — недальновидно

Жить с открытой шеей меж людей.

А они вытягивают шеи

И встают на кончики носков:

Чтобы видеть дальше и вернее —

Нужно посмотреть поверх голов.

Голову задрав — плюешь в колодец,

Сам себя готовишь на убой.

Кстати, настоящий полководец —

Землю топчет полною стопой.

В Азии приучены к засаде —

Допустить не должен полубог,

Чтоб его подкравшиеся сзади

С первого удара сбили с ног.

А они вытягивают шеи

И встают на кончики носков:

Чтобы видеть дальше и вернее —

Нужно посмотреть поверх голов.

Чуть отпустят нервы, как уздечка,

Больше не держа и не храня, —

Под ноги пойдет тебе подсечка

И на шею ляжет пятерня.

Можно, правда, голову тоскливо

Спрятать в плечи — и не рисковать, —

Только это очень некрасиво —

Втянутою голову держать.

Вот какую притчу о Востоке

Рассказал мне старый аксакал.

Даже сказки здесь, и те жестоки,

Думал я — и шею измерял.

1973

Проложите, проложите

Проложите, проложите

Хоть туннель по дну реки,

И без страха приходите

На вино и шашлыки.

И гитару приносите,

Подтянув на ней колки,—

Но не забудьте — затупите

Ваши острые клыки.

А когда сообразите —

Все пути приводят в Рим,—

Вот тогда и приходите,

Вот тогда поговорим.

Нож забросьте, камень выньте

Из-за пазухи своей,

И перебросьте, перекиньте

Вы хоть жердь через ручей.

За посев ли, за покос ли —

Надо взяться, поспешать,—

А прохлопав, сами после

Локти будете кусать.

Сами будете не рады,

Утром вставши, — вот те раз! —

Все мосты через преграды

Переброшены без нас.

Так проложите, проложите

Хоть туннель по дну реки!

Но не забудьте — затупите

Ваши острые клыки!

1972

Баллада о борьбе

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от детских своих катастроф.

Детям вечно досаден

Их возраст и быт —

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид.

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,

И сосало под ложечкой сладко от фраз,

И кружил наши головы запах борьбы,

Со страниц пожелтевших слетая на нас.

И пытались постичь —

Мы, не знавшие войн,

За воинственный клич

Принимавшие вой,—

Тайну слова «приказ»,

Назначенье границ,

Смысл атаки и лязг

Боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних боен и смут

Столько пищи для маленьких наших мозгов!

Мы на роли предателей, трусов, иуд

В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам

Не давали остыть,

И прекраснейших дам

Обещали любить;

И друзей успокоив,

И ближних любя,

Мы на роли героев

Вводили себя.

Только в грезы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав — столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мертвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев

Еще теплым мечом

И доспехи надев,—

Что почем, что почем!

Разберись, кто ты — трус

Иль избранник судьбы,

И попробуй на вкус

Настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг,

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

Оттого, что убили его — не тебя,—

Ты поймешь, что узнал,

Отличил, отыскал

По оскалу забрал —

Это смерти оскал! —

Ложь и зло, — погляди,

Как их лица грубы,

И всегда позади —

Воронье и гробы!

Если путь прорубая отцовским мечом

Ты соленые слезы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почем, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Если мяса с ножа

Ты не ел ни куска,

Если руки сложа

Наблюдал свысока

И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом —

Значит, в жизни ты был

Ни при чем, ни при чем!

1975

Притча о Правде и Лжи

Булату Окуджаве

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,

Принарядившись для сирых, блаженных калек, —

Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:

Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

И легковерная Правда спокойно уснула,

Слюни пустила и разулыбалась во сне,—

Грубая Ложь на себя одеяло стянула,

В Правду впилась — и осталась довольна вполне.

И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:

«Баба как баба, и что ее ради радеть?!» —

Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, —

Если, конечно, и ту и другую раздеть.

Выплела ловко из кос золотистые ленты

И прихватила одежды, примерив на глаз;

Деньги взяла, и часы, и еще документы, —

Сплюнула, грязно ругнулась — и вон подалась.

Только к утру обнаружила Правда пропажу —

И подивилась, себя оглядев делово:

Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу,

Вымазал чистую Правду, а так — ничего.

Правда смеялась, когда в нее камни бросали:

«Ложь это. все, и на Лжи одеянье мое…»

Двое блаженных калек протокол составляли

И обзывали дурными словами ее.

Стервой ругали ее, и похуже чем стервой,

Мазали глиной, спустили дворового пса…

«Духу чтоб не было, — на километр сто первый

Выселить, выслать за двадцать четыре часа!»

Тот протокол заключался обидной тирадой

(Кстати, навесили Правде чужие дела):

Дескать, какая-то мразь называется Правдой,

Ну а сама — пропилась, проспалась догола.

Чистая Правда божилась, клялась и рыдала,

Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, —

Грязная Ложь чистокровную лошадь украла —

И ускакала на длинных и тонких ногах.

Некий чудак и поныне за Правду воюет,—

Правда, в речах его правды — на ломаный грош:

«Чистая Правда со временем восторжествует, —

Если проделает то же, что явная Ложь!»

Часто, разлив по сто семьдесят граммов на брата,

Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь.

Могут раздеть, — это чистая правда, ребята, —

Глядь — а штаны твои носит коварная Ложь.

Глядь — на часы твои смотрит коварная Ложь.

Глядь — а конем твоим правит коварная Ложь!

1977

Мы все живем как будто…

Мы все живем как будто, но

Не будоражат нас давно

Ни паровозные свистки,

Ни пароходные гудки.

Иные — те, кому дано,—

Стремятся вглубь — и видят дно, —

Но — как навозные жуки

И мелководные мальки…

А рядом случаи летают, словно пули, —

Шальные, запоздалые, слепые, на излете, —

Одни под них подставиться рискнули —

И сразу: кто — в могиле, кто — в почете.

А мы — так не заметили,

И просто увернулись,—

Нарочно, по примете ли —

На правую споткнулись.

Средь суеты и кутерьмы —

Ах, как давно мы не прямы —

То гнемся бить поклоны впрок,

А то — завязывать шнурок.

Стремимся вдаль проникнуть мы,—

Но даже светлые умы

Все размещают между строк —

У них расчет на долгий срок…

А рядом случаи летают, словно пули, —

Шальные, запоздалые, слепые, на излете, —

Одни под них подставиться рискнули —

И сразу: кто — в могиле, кто — в почете.

А мы — так не заметили,

И просто увернулись,—

Нарочно, по примете ли —

На правую споткнулись.

Стремимся мы подняться ввысь —

Ведь думы наши поднялись,—

И там царят они, легки,

Свободны, вечны, высоки.

И так нам захотелось ввысь,

Что мы вчера перепились —

И горьким думам вопреки

Мы ели сладкие куски…

Открытым взломом, без ключа,

Навзрыд об ужасах крича,

Мы вскрыть хотим подвал чумной —

Рискуя даже головой.

И трезво, а не сгоряча

Мы рубим прошлое с плеча,—

Но бьем расслабленной рукой,

Холодной, дряблой — никакой.

Приятно сбросить гору с плеч —

И все на божий суд извлечь,

И руку выпростать, дрожа,

И показать — в ней нет ножа,—

Не опасаясь, что картечь

И безоружных будет сечь.

Но нас, железных, точит ржа —

И психология ужа…

А рядом случаи летают, словно пули, —

Шальные, запоздалые, слепые, на излете, —

Одни под них подставиться рискнули —

И сразу: кто — в могиле, кто — в почете.

А мы — так не заметили,

И просто увернулись,—

Нарочно, по примете ли —

На правую споткнулись.

1974

Я не успел

(Тоска по романтике)

Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе,

И силюсь разорваться на куски,

Придав своей тоске значенье скорби,

Но сохранив загадочность тоски…

Свет Новый не единожды открыт,

А Старый весь разбили на квадраты,

К ногам упали тайны пирамид,

К чертям пошли гусары и пираты.

Пришла пора всезнающих невежд,

Всё выстроено в стройные шеренги,

За новые идеи платят деньги —

И больше нет на «эврику» надежд.

Все мои скалы ветры гладко выбрили —

Я опоздал ломать себя на них;

Всё золото мое в Клондайке выбрали,

Мой черный флаг в безветрии поник.

Под илом сгнили сказочные струги,

И могикан последних замели,

Мои контрабандистские фелюги

Худые ребра сушат на мели.

Висят кинжалы добрые в углу

Так плотно в ножнах, что не втиснусь между

Смоленый плот — последнюю надежду —

Волна в щепы разбила об скалу.

Вон из рядов мои партнеры выбыли —

У них сбылись гаданья и мечты:

Все крупные очки они повыбили —

И за собою подожгли мосты.

Азартных игр теперь наперечет,

Авантюристов всех мастей и рангов…

По прериям пасут домашний скот —

Там кони пародируют мустангов.

И состоялись все мои дуэли,

Где б я почел участие за честь.

Там вызвать и явиться — всё успели,

Всё предпочли, что можно предпочесть.

Спокойно обошлись без нашей помощи

Все те, кто дело сделали мое,—

И по щекам отхлестанные сволочи

Бессовестно ушли в небытиё.

Я не успел произнести «к барьеру!» —

А я за залп в Дантеса все отдам.

Что мне осталось — разве красть химеру

С туманного собора Нотр-Дам?!

В других веках, годах и месяцах

Все женщины мои отжить успели, —

Позанимали все мои постели,

Где б я хотел любить — и так, и в снах.

Захвачены все мои одра смертные —

Будь это снег, трава иль простыня, —

Заплаканные сестры милосердия

В госпиталях обмыли не меня.

Мои друзья ушли сквозь решето —

Им всем досталась Лета или Прана, —

Естественною смертию — никто,

Все — противоестественно и рано.

Иные жизнь закончили свою —

Не осознав вины, не скинув платья,—

И выкрикнув хвалу, а не проклятья,

Беззлобно чашу выпили сию.

Другие — знали, ведали и прочее,—

Но все они на взлете, в нужный год —

Отплавали, отпели, отпророчили…

Я не успел — я прозевал свой взлет!

1973

Штормит весь вечер…

Штормит весь вечер, и пока

Заплаты пенные латают

Разорванные швы песка —

Я наблюдаю свысока,

Как волны головы ломают.

И я сочувствую слегка

Погибшим — но издалека.

Я слышу хрип, и смертный стон,

И ярость, что не уцелели,—

Еще бы — взять такой разгон,

Набраться сил, пробить заслон —

И голову сломать у цели…

И я сочувствую слегка

Погибшим — но издалека.

Ах, гривы белые судьбы! —

Пред смертью словно хорошея,

По зову боевой трубы

Взлетают волны на дыбы, —

Ломают выгнутые шеи.

И я сочувствую слегка

Погибшим им, — издалека.

А ветер снова в гребни бьет

И гривы пенные ерошит.

Волна барьера не возьмет,—

Ей кто-то ноги подсечет —

И рухнет взмыленная лошадь.

И посочувствуют слегка

Погибшей ей, — из, далека.

Придет и мой черед вослед:

Мне дуют в спину, гонят к краю.

В душе — предчувствие, как бред,

Что надломлю себе хребет —

И тоже голову сломаю.

Мне посочувствуют слегка —

Погибшему, — издалека.

Так многие сидят в веках

На берегах — и наблюдают

Внимательно и зорко, как

Другие рядом на камнях

Хребты и головы ломают

Они сочувствуют слегка

Погибшим — но издалека.

Но в сумерках морского дна —

В глубинах тайных, кашалотьих —

Родится и взойдет одна

Неимоверная волна, —

На берег ринется она —

И наблюдающих поглотит

Я посочувствую слегка

Погибшим им, — издалека.

1973

Человек за бортом

Анатолию Гарагуле

Был шторм — канаты рвали кожу с рук,

И якорная цепь визжала чертом,

Пел песню ветер грубую — и вдруг

Раздался голос: «Человек за бортом!»

И сразу — «Полный назад! Стоп машина!

На воду шлюпки, помочь —

Вытащить сукина сына

Или, там, сукину дочь!»

Я пожалел, что обречен шагать

По суше, — значит, мне не ждать подмоги —

Никто меня не бросится спасать,

И не объявят шлюпочной тревоги.

А скажут: «Полный вперед! Ветер в спину!

Будем в порту по часам.

Так ему, сукину сыну,

Пусть выбирается сам!»

И мой корабль от меня уйдет —

На нем, должно быть, люди выше сортом.

Впередсмотрящий смотрит лишь вперед —

Не видит он, что человек за бортом.

Я вижу — мимо суда проплывают,

Ждет их приветливый порт, —

Мало ли кто выпадает

С главной дороги за борт!

Пусть в море меня вынесет, а там —

Шторм девять баллов новыми деньгами, —

За мною спустит шлюпку капитан —

И обрету я почву под ногами.

Они зацепят меня за одежду, —

Значит, падать одетому — плюс.

В шлюпочный борт, как в надежду,

Мертвою хваткой вцеплюсь.

Я на борту — курс прежний, прежний путь

Мне тянут руки, души, папиросы, —

И я уверен, если что-нибудь —

Мне бросят круг спасательный матросы.

Правда, с качкой у них перебор там,

В штормы от вахт не вздохнуть —

Но человеку за бортом

Здесь не дадут утонуть!

1969

Баллада о брошенном корабле

Капитана в тот день называли на ты,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов

Посрывало с петель

В миражи берегов,

В покрывала земель,

Этих обетованных, желанных —

И колумбовых, и магелланных.

Только мне берегов

Не видать и земель —

С хода в девять узлов

Сел по горло на мель,—

А у всех молодцов —

Благородная цель…

И в конце-то концов —

Я ведь сам сел на мель.

И ушли корабли — мои братья, мой флот, —

Кто чувствительней — брызги сглотнули.

Без меня продолжался великий поход,

На меня ж парусами махнули.

И погоду и случай

Безбожно кляня,

Мои пасынки кучей

Бросали меня.

Вот со шлюпок два залпа — и ладно! —

От Колумба и от Магеллана.

Я пью пену — волна

Не доходит до рта,

И от палуб до дна

Обнажились борта,

А бока мои грязны —

Таи не таи, —

Так любуйтесь на язвы

И раны мои.

Вот дыра у ребра — это след от ядра,

Вот рубцы от тарана, и даже

Видно шрамы от крючьев — какой-то пират

Мне хребет перебил в абордаже.

Киль — как старый неровный

Гитаровый гриф:

Это брюхо вспорол мне

Коралловый риф.

Задыхаюсь, гнию — так бывает:

И просоленное загнивает.

Ветры кровь мою пьют

И сквозь цели снуют

Прямо с бака на ют, —

Меня ветры добьют.

Я под ними стою

От утра до утра, —

Гвозди в душу мою

Забивают ветра.

И гулякой шальным все швыряют вверх дном

Эти ветры — незваные гости.

Захлебнуться бы им в моих трюмах вином

Или — с мели сорвать меня в злости!

Я уверовал в это,

Как загнанный зверь,

Но не злобные ветры

Нужны мне теперь.

Мои мачты — как дряблые руки,

Паруса — словно груди старухи.

Будет чудо восьмое —

И добрый прибой

Мое тело омоет

Живою водой,

Моря божья роса

С меня снимет табу,—

Вздует мне паруса,

Будто жилы на лбу.

Догоню я своих, догоню и прощу

Позабывшую помнить армаду.

И команду свою я обратно пущу:

Я ведь зла не держу на команду.

Только, кажется, нет

Больше места в строю.

Плохо шутишь, корвет,

Потеснись, — раскрою!

Как же так — я ваш брат,

Я ушел от беды…

Полевее, фрегат,

Всем нам хватит воды!

До чего ж вы дошли:

Значит, что — мне уйти?!

Если был на мели —

Дальше нету пути?!

Разомкните ряды,

Всё же мы — корабли,—

Всем нам хватит воды,

Всем нам хватит земли,

Этой обетованной, желанной —

И колумбовой, и магелланной.

1971

I. Охота на волков

Рвусь из сил — и из всех сухожилий,

Но сегодня — опять как вчера:

Обложили меня, обложили —

Гонят весело на номера!

Из-за елей хлопочут двустволки —

Там охотники прячутся в тень,—

На снегу кувыркаются — волки,

Превратившись в живую мишень.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков.

Не на равных играют с волками

Егеря — но не дрогнет рука, —

Оградив нам свободу флажками,

Бьют уверенно, наверняка.

Волк не может нарушить традиций, —

Видно, в детстве — слепые щенки —

Мы, волчата, сосали волчицу

И всосали: нельзя за флажки!

И вот — охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры, —

Почему же, вожак, — дай ответ —

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем — через запрет?!

Волк не может, не должен иначе.

Вот кончается время мое:

Тот, которому я предназначен,

Улыбнулся — и поднял ружье.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков.

Я из повиновения вышел —

За флажки — жажда жизни сильней!

Только сзади я радостно слышал

Удивленные крики людей.

Рвусь из сил — и из всех сухожилий,

Но сегодня не так, как вчера:

Обложили меня, обложили —

Но остались ни с чем егеря!

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков.

1968

II. Конец «Охоты на волков», или Охота с вертолетов

Михаилу Шемякину

Словно бритва, рассвет полоснул по глазам,

Отворились курки, как волшебный сезам,

Появились стрелки, на помине легки, —

И взлетели стрекозы с протухшей реки,

И потеха пошла в две руки, в две руки.

Вы легли на живот и убрали клыки.

Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,

Чуял волчие ямы подушками лап;

Тот, рого даже пуля догнать не могла б, —

Тоже в страхе взопрел и прилег — и ослаб.

Чтобы жизнь улыбалась волкам — не слыхал, —

Зря мы любим ее, однолюбы.

Вот у смерти — красивый широкий оскал

И здоровые, крепкие зубы.

Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу —

Псам еще не намылены холки!

Но — на татуированном кровью снегу

Наша роспись: мы больше не волки!

Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав,

К небесам удивленные морды задрав:

Либо с неба возмездье на нас пролилось,

Либо света конец — и в мозгах перекос…

Только били нас в рост га железных стрекоз.

Кровью вымокли мы под свинцовым дождем —

И смирились, решив: все равно не уйдем!

Животами горячими плавили снег.

Эту бойню затеял не бог — человек:

Улетающим — влет, убегающим — в бег…

Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,

В равной сваре — за нами удача.

Волки мы — хороша наша волчая жизнь,

Вы собаки — и смерть вам собачья!

Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу,

Чтобы в корне пресечь кривотолки.

Но — на татуированном кровью снегу

Наша роспись: мы больше не волки!

К лесу — там хоть немногих из вас сберегу!

К лесу, волки, — труднее убить на бегу!

Уносите же ноги, спасайте щенков!

Я мечусь на глазах полупьяных стрелков

И скликаю заблудшие души волков.

Те, кто жив, затаились на том берегу.

Что могу я один? Ничего не могу!

Отказали глаза, притупилось чутье…

Где вы, волки, былое лесное зверье,

Где же ты, желтоглазое племя мое?!

Я живу, но теперь окружают меня

Звери, волчьих не знавшие кличей.

Это — псы, отдаленная наша родня,

Мы их раньше считали добычей.

Улыбаюсь я волчьей ухмылкой врагу,

Обнажаю гнилые осколки.

Но — на татуированном кровью снегу

Тает роспись: мы больше не волки!

1978

Прошла пора вступлений и прелюдий…

Прошла пора вступлений и прелюдий, —

Все хорошо — не вру, без дураков:

Меня к себе зовут большие люди —

Чтоб я им пел «Охоту на волков»…

Быть может, запись слышал из окон,

А может быть, с детьми ухи не сваришь —

Как знать, — но приобрел магнитофон

Какой-нибудь ответственный товарищ.

И предаваясь будничной беседе

В кругу семьи, где свет торшера тускл, —

Тихонько, чтоб не слышали соседи,

Он взял да и нажал на кнопку «пуск».

И там не разобрав последних слов, —

Прескверный дубль достали на работе, —

Услышал он «Охоту на волков»

И кое-что еще на обороте.

И все прослушав до последней ноты,

И разозлясь, что слов последних нет,

Он поднял трубку: «Автора «Охоты»

Ко мне пришлите завтра в кабинет!»

Я не хлебнул для храбрости винца, —

И, подавляя частую икоту,

С порога — от начала до конца —

Я проорал ту самую «Охоту».

Его просили дети, безусловно,

Чтобы была улыбка на лице.

Но он меня прослушал благосклонно

И даже аплодировал в конце.

И об стакан бутылкою звеня,

Которую извлек из книжной полки,

Он выпалил: «Да это ж — про меня!

Прее нас про всех — какие, к черту, волки!

Ну все, теперь, конечно, что-то будет —

Уже три года в день по пять звонков:

Меня к себе зовут большие люди —

Чтоб я им пел «Охоту на волков».

1972

Бег иноходца

Я скачу, но я скачу иначе —

По камням, по лужам, по росе.

Бег мой назван иноходью — значит:

По-другому, то есть — не как все.

Но наездник мой всегда на мне,

Стременами лупит мне под дых,

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Если не свободен нож от ножен —

Он опасен меньше, чем игла, —

Вот и я подседлан и стреножен,

Рот мой разрывают удила.

Мне набили раны на спине,

Я дрожу боками у воды.

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, —

Скачки! — я сегодня фаворит.

Знаю, ставят все на иноходца, —

Но не я — жокей на мне хрипит!

Он вонзает шпоры в ребра мне,

Зубоскалят первые ряды…

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Пляшут, пляшут скакуны на старте,

Друг на друга злобу затая, —

В исступленье, в бешенстве, в азарте —

И роняют пену, как и я.

Мой наездник у трибун в цене —

Крупный мастер верховой езды.

Ох, как я бы бегал в табуне, —

Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы —

Я последним цель пересеку:

Я ему припомню эти шпоры —

Засбою, отстану на скаку!..

Колокол! Жокей мой на коне —

Он смеется в предвкушенье мзды.

Ох, как я бы бегал в табуне, —

Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею —

Потакаю своему врагу!

Я собою просто не владею —

Я прийти не первым не могу!

Что же делать остается мне?

Вышвырнуть жокея моего —

И бежать, как будто в табуне, —

Под седлом, в узде, но — без него!

Я пришел, а он в хвосте плетется —

По камням, по лужам, по росе…

Я впервые не был иноходцем —

Я стремился выиграть, как все!

1970

Очи черные

I. Погоня

Во хмелю слегка лесом правил я.

Не устал пока, — пел за здравие.

А умел я петь песни вздорные:

«Как любил я вас, очи черные…»

То плелись, то неслись, то трусили рысцой,

И болотную слизь конь швырял мне в лицо.

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу — и опять затяну:

«Очи черные! Как любил я вас…»

Но — прикончил я то, что впрок припас.

Головой тряхнул, чтоб слетела блажь,

И вокруг взглянул — и присвистнул аж:

Лес стеной впереди — не пускает стена, —

Кони прядут ушами, назад подают.

Где просвет, где прогал — не видать ни рожна.

Колют иглы меня, до костей достают.

Коренной ты мой, выручай же, брат!

Ты куда, родной, — почему назад?!

Дождь — как яд с ветвей — недобром пропах.

Пристяжной моей волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза!

Ведь погибель пришла, а бежать — не суметь.

Из колоды моей утащили туза,

Да такого туза, без которого — смерть.

Я ору волкам: «Побери вас прах!..» —

А коней пока подгоняет страх.

Шевелю кнутом — бью крученые

И ору притом: «Очи черные!..»

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс —

Бубенцы плясовую играют с дуги.

Ах вы кони мои, погублю же я вас,

Выносите, друзья, выносите, враги!

От погони той даже хмель иссяк.

Мы на кряж крутой — на одних осях,

В хлопьях пены мы — струи в кряж лились —

Отдышались, отхрипели да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,

Поклонился в копыта, до самой земли,

Сбросил с воза манатки, повел в поводу…

Спаси бог вас, лошадки, что целым иду.

II. Старый дом

Что за дом притих, погружен во мрак,

На семи лихих продувных ветрах,

Всеми окнами обратясь в овраг,

А воротами — на проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, — а лошадок распряг.

Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!

Никого, — только тень промелькнула в сенях,

Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь как все равно в кабак,

А народишко — кажный третий — враг.

Своротят скулу, гость непрошеный.

Образа в углу — и те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,

Кто-то песню стонал и гитару терзал,

И припадочный малый — придурок и вор —

Мне тайком из-под скатерти нож показал.

«Кто ответит мне — что за дом такой,

Почему во тьме — как барак чумной?

Свет лампад погас, воздух вылился…

Али жить у вас разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.

Кто хозяином здесь? — напоил бы вином».

А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути —

И людей позабыл, — мы всегда так живем!

Траву кушаем, век — на щавеле,

Скисли душами, опрыщавели,

Да еще вином много тешились, —

Разоряли дом, дрались, вешались».

«Я коней заморил, — от волков ускакал.

Укажите мне край, где светло от лампад,

Укажите мне место, какое искал, —

Где поют, а не стонут, где пол не покат».

«О таких домах не слыхали мы,

Долго жить впотьмах привыкали мы.

Испокону мы в зле да шепоте

Под иконами в черной копоти».

И из смрада, где косо висят образа,

Я башку очертя гнал, забросивши кнут,

Куда кони несли да глядели глаза,

И где люди живут, и — как люди живут.

…Сколько кануло, сколько схлынуло!

Жизнь кидала меня — не докинула.

Может, спел про вас неумело я,

Очи черные, скатерть белая?!

1974

Кони привередливые

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю, —

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

Сгину я — меня пушинкой ураган сметет с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, —

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть.

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

Мы успели: в гости к богу не бывает опозданий, —

Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые…

Коль дожить не успел, так хотя бы — допеть!

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

1972

Я из дела ушел

Я из дела ушел, из такого хорошего дела,

Ничего не унес — отвалился в чем мать родила, —

Не затем, что приспичило мне, — просто время приспело,

Из-за синей горы понагнало другие дела.

Мы многое из книжек узнаем,

А истины передают изустно:

«Пророков нет в отечестве своем», —

Но и в других отечествах — не густо.

Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю

Получили лишь те, кому я 6 ее отдал и так.

Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю,

Подымаюсь по лестнице и прохожу на чердак.

Пророков нет — не сыщешь днем с огнем, —

Ушли и Магомет, и Заратустра.

Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах — не густо.

А внизу говорят — от добра ли, от зла ли, не знаю:

«Хорошо, что ушел — без него стало дело верней!»

Паутину в углу с образов я ногтями сдираю,

Тороплюсь — потому что за домом седлают коней.

Открылся лик — я встал к нему лицом,

И он поведал мне светло и грустно:

«Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах — не густо».

Я влетаю в седло, я врастаю в коня — тело в тело, —

Конь падет подо мной, я, уже закусил удила.

Я из дела ушел, из такого хорошего дела:

Из-за синей горы понагнало другие дела.

Скачу — хрустят колосья под конем,

Но ясно различаю из-за хруста:

«Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах — не густо».

1973

Памятник

Я при жизни был рослым и стройным,

Не боялся ни слова, ни пули

И в привычные рамки не лез, —

Но с тех пор, как считаюсь покойным,

Охромили меня и согнули,

К пьедесталу прибив ахиллес.

Не стряхнуть мне гранитного мяса

И не вытащить из постамента

Ахиллесову эту пяту.

И железные ребра каркаса

Мертво схвачены слоем цемента, —

Только судороги по хребту.

Я хвалился косою саженью —

Нате смерьте!

Я не знал, что подвергнусь суженью

После смерти, —

Но в привычные рамки я всажен —

На спор вбили,

А косую неровную сажень —

Распрямили.

И с меня, когда взял я да умер,

Живо маску посмертную сняли

Расторопные члены семьи.

И не знаю, кто их надоумил, —

Только с гипса вчистую стесали

Азиатские скулы мои

Мне такое не мнилось, не снилось,

И считал я, что мне не грозило

Оказаться всех мертвых мертвей, —

Но поверхность на слепке лоснилась,

И могильною скукой сквозило

Из беззубой улыбки моей.

Я при жизни не клал тем, кто хищный,

В пасти палец,

Подходившие с меркой обычной —

Отступались, —

Но по снятии маски посмертной —

Тут же в ванной —

Гробовщик подошел ко мне с меркой

Деревянной.

А потом, по прошествии года —

Как венец моего поправленья —

Крепко сбитый литой монумент

При огромном скопленье народа

Открывали под бодрое пенье,—

Под мое — с намагниченных лент.

Тишина надо мной раскололась —

Из динамиков хлынули звуки,

С крыш ударил направленный свет, —

Мой отчаяньем сорванный голос

Современные средства науки

Превратили в приятный фальцет.

Я немел, в покрывало упрятан, —

Все там будем!

Я орал в то же время кастратом

В уши людям.

Саван сдернули — как я обужен, —

Нате, смерьте! —

Неужели такой я вам нужен

После смерти?!

Командора шаги злы и гулки.

Я решил: как во времени оном —

Не пройтись ли, по плитам звеня?—

И шарахнулись толпы в проулки,

Когда вырвал я ногу со стоном

И осыпались камни с меня.

Накренился я — гол, безобразен —

Но и падая вылез из кожи,

Дотянулся железной клюкой,—

И когда уже грохнулся наземь,

Из разодранных рупоров все же

Прохрипел я похоже: «Живой!»

И паденье меня и согнуло,

И сломало, —

Но торчат мои острые скулы

Из металла.

Не сумел я, как было угодно, —

Шито-крыто, —

Я, напротив, ушел всенародно —

Из гранита!

Из писем маме:

«Скоро буду сдавать экзамены и целый месяц усиленно готовиться к ним. Если сдам их на «отлично» и «хорошо», то папа купит мне велосипед», г. Эберсвальде (Восточная Германия), 1948 год

«Я уже две недели в Гайсине у дяди Леши. У него есть прекрасная собака. Она на меня сначала лаяла, а теперь привыкла».

г. Гайсин (Украинская ССР),

9 июля 1950 года

В зимнем пионерском лагере «Машиностроитель» под г. Покровом, 4-й класс

1 мая 1956 года. Высоцкий уже не студент МИСИ, куда он поступил вместе со своим одноклассником Игорем Кохановским, но еще не студент Школы-студии МХАТ

Апрель 1962 года. Возле киностудии им. Горького молодые актеры В. Высоцкий, В. Трещапов и А. Стрельников

На съемках кинофильма "Штрафной удар"

Чимбулак, 1963 год

С участниками съемочной группы фильма «Вертикаль». Кавказ, лето 1966 года

Владимир Высоцкий и Всеволод Бобров

Ему все нужно было попробовать самому. Знания и впечатления никогда не пропадали даром…

Знаменитые Канадские озера, 1976 год

Водные лыжи — тоже не для фотографии. г. Шахты, 1971 год

Владимир Высоцкий и Марина Влади во время путешествия по Америке. На берегу Атлантического океана, 1976 год

Во время круиза по Черному морю на теплоходе «Шота Руставели». Новороссийск, 1971 год

Первые публичные выступления Высоцкого относятся к 1965 году

География его концертных выступлений очень обширна. На выступлении перед строителями КАМАЗа, июнь 1974 года

Медео, 1963 год. Съемки «Штрафного удара». Вторая справа — заслуженный мастер спорта Инга Артамонова

Открытие чемпионата СССР по каратэ. На трибуне В. Высоцкий. Москва, 14 апреля 1980 года

Апрель 1979 года.

На 15-летии Театра на Таганке

Хлопуша в спектакле по поэме С. Есенина «Пугачев»

Лопахин в спектакле «Вишневый сад» по пьесе А. П. Чехова

Исполняется песня «Охота на волков» в спектакле «Берегите ваши лица»

Сцена из спектакля «Послушайте!» по стихам В. Маяковского

Гамлет

Кинофильм «Карьера Димы Горина». «Там я приобрел побочную профессию — научился водить МАЗы. Так что кусок хлеба под старость есть»

В фильме «Увольнение на берег»

Кадр из кинофильма «713-й просит посадку;

В кинофильме «Штрафной удар:

В фильме «Стряпуха» герой Высоцкого впервые пел, но — чужую песню и чужим голосом

Кадр из фильма «На завтрашней улице»

Всесоюзную известность принесли Высоцкому песни из кинофильма «Вертикаль»

На широкий экран фильм «Короткие встречи» вышел только в 1987 году

Фильм «Служили два товарища» Высоцкий называл среди своих любимых работ в кино

В кинофильме «Хозяин тайги» Высоцкий снимался вместе со своим партнером по театру Валерием Золотухиным

Кадр из фильма «Белый взрыв»

Высоцкий в кинофильме «Четвертый»

Фильм «Плохой хороший человек»

В кинофильме «Бегство мистера

Во время съемок фильма «Сказ Мак-Кинли» про то, как царь Петр арапа женил»

Фильм «Интервенция» вышел на экран уже после смерти В. Высоцкого, пролежав на полке 19 лет

Телефильм «Маленькие трагедии»— последняя экранная работа В. Высоцкого

В. Высоцкий в телефильме «Место встречи изменить нельзя»

28 июля 1980 года Москва прощалась со своим поэтом. Вид с крыши Театра на Таганке

Группа красноярских туристов на перевале, названном ими в честь В. Высоцкого. Уже три горных перевала названы его именем

Слова из его песен можно встретить в горах, на могилах погибших туристов и альпинистов, на местах тяжелых боев Великой Отечественной…

25 января 1988 года Владимиру Высоцкому исполнилось бы 50 лет

Служение стихиям не терпит суеты…

«Вертикаль», по-моему, один из самых удачных опытов моей работы в кино. Эта картина, на мой взгляд, не может существовать без песен, которые я туда написал. Там песня работает, мне кажется, идеально. Она-иногда сокращает продолжительность действия, и вам не скучно смотреть фильм, не надо показывать длинное восхождение, например. Вот я начинаю «Песню о друге», и альпинисты выходят, а когда я ее заканчиваю, они уже на вершине, прошло около десяти часов времени, а песня заняла всего две минуты. Потом вдруг показываются прекрасные виды гор, сходящие лавины, и это не мешает песне, просто красиво и звучит «Здесь вам не равнина». А если песня звучит, например, на титрах — ты сидишь, до семи часов утра работаешь, в поту, как говорится, и в муках творчества это дело сочиняешь, а ее пускают на титрах, да еще тихо — и зритель читает, что режиссер такой-то, директор картины такой-то… Это тоже важно, но при чем здесь песня? Ты так уж подбирал слова, работал для того, чтобы была какая-то внятная, четкая мысль, какие-то острые проблемы, а этого ничего не слышно. Против этого я всегда возражаю, не хочу свои песни портить или вообще их не даю. Но в «Вертикали» все сделано аккуратно, очень тактично, и я за это благодарен режиссеру Славе Говорухину. Я хочу, чтобы песня жила, чтобы она имела свою самостоятельную ценность. А может быть, наоборот, делать в кино иллюстрации к песням, почему бы и нет? Я думаю, что в "Вертикали» нельзя разобраться, что было иллюстрацией к чему: песни к кино или кино к песням. Тот, кто видел этот фильм и помнит, вероятно, так же к этому относится.

Так вот, я хочу сказать несколько слов о фильме — не об альпинизме. Об альпинизме пишут очень много и пишут почти всегда неудачно — рассказать об альпинизме почти невозможно. Мы весь фильм пытались это сделать. Когда мы начинали работу над картиной, у нас был сценарий о том, что поднимаются пять, человек к вершине, и вот как лавина — так одного нет, как вторая — так другого, как камнепад — так третьего нет, и все погибли, один остался жив случайно. В общем, был очень страшный сценарий, все запротестовали, актеры в том числе: никому не хочется в середине фильма погибнуть. Ну и потом федерация альпинизма тоже стала возражать, бывают в горах такие трагедии, но, во всяком случае, не так часто, чтобы обобщать в фильме. Одним словом, мы этот сценарий переписывали и все время задавались вопросом: зачем люди ходят в горы, что же им там делать? И пословицу вспоминали, что умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, — все ее знают. И вот выяснилось, когда мы приехали в горы, что это неправда, — в горах очень много умных людей, людей всех профессий, всех возрастов — горам все возрасты покорны" я бы даже сказал. Я с ними разговаривал — прекрасные люди, вообще, в горах прекрасно, очень красиво, там риск, — знаете, доля риска всегда хорошо, — и там грандиозные люди. Всех их тянет в горы. Человек, который там побывал, обязательно вернется обратно. Это точно. И не из-за того, что там чистый воздух, красивая природа, а из-за того, что там есть какой-то такой другой сорт освобождения, когда у тебя только одна ясная цель: туда, наверх, и где легко проверить, можно с тобой потом в разведку идти или нет. Бывает такой период на трудных восхождениях, который называется «горная болезнь». Самый сильный, любой человек — это может с любым человеком случиться, — когда вот так сядет, голову в руки, и все: можно бить, поливать водой, толкать ногами, затаскивать, как рюкзак, — никак из шока человека вывести невозможно. Сидит как сомнамбула. И если потом он сможет превозмочь вот этот самый страх, панический страх перед громадной горой, тогда он может быть уверен, что и в других условиях он не подведет.

Песня о друге

Мне рассказали такую историю: кого-то из певцов спрашивают: «Что вы будете петь?» Он отвечает: «Вот, «Песню о друге» Высоцкого». «А, — говорят, — где он пьяный на вершине стоял, что ли?» Ну что же тут делать?! Так ведь может кому-нибудь бог его знает что показаться…

Люди в горах ведут себя совершенно иначе, чем на равнине. Они раскрываются совершенно по-другому. Дело в том, что обстановка на восхождении приближена к военной, и поэтому люди ведут себя, правда, как в бою, — это очень редко увидишь. Такая взаимовыручка возникает! Вот есть слово «дружба», мы его затрепали как-то, этим словом называют и кафе, и газеты, и журналы, а в горах оно существует в чистом уаком, очищенном виде. В альпинизме это просто манера поведения, иначе там люди себя не ведут. Меня пригласили как-то выступать альпинисты, я к ним приехал, они давно хотели меня послушать, но тут внезапно выяснилось, что потерпела аварию какая-то группа. И всех, как одного, сдуло ветром, они все ушли ночью, в непогоду, ушли на маршрут спасать людей. Зачем люди ходят вверх? Наверное, чтобы проверить, как сказал мне наш инструктор, мастер спорта Елисеев, чтобы посмотреть, что ты есть за человек, понять лучше людей, которые с тобой. Потому что в горах нет милиции, нет «скорой помощи», которые могли бы тебя спасти или выручить. Человек там может надеяться только на себя, на свои руки и на своих друзей.

Эти самые любимые мои песни я вовсе не собирался писать для фильма. Я написал их просто так, они появились сами собой, причем появлялись страшно быстро. Например, «Песня о друге» была написана буквально через несколько дней после того, как мы полазили по горам, походили по льду. Она посвящена ребятам, которые помогали нам делать эту картину, и я им очень благодарен за то, что узнал их.

Если друг

оказался вдруг

И не друг, и не враг,

а так…

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в торы тяни —

рискни! —

Не бросай одного

его:

Пусть он в связке в одной

с тобой —

Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах —

не ах,

Если сразу раскис —

и вниз,

Шаг ступил на ледник —

и сник,

Оступился — и в крик, —

Значит, рядом с тобой —

чужой,

Ты его не брани —

гони:

Вверх таких не берут

и тут

Про таких не поют.

Если ж он не скулил,

не ныл,

Пусть он хмур был и зол,

но шел,

А когда ты упал

со скал,

Он стонал,

но держал;

Если шел он с тобой

как в бой,

На вершине стоял — хмельной, —

Значит, как на себя самого,

Положись на него.

1966

Особая известность этих песен началась в основном после фильма. Вы знаете, когда поехал сниматься в этой картине, я совсем не предполагал, что я буду лазить куда-то, думал, что так, отживу в гостинице, отпишу свое, и все. Но это оказалось невозможно, и теперь я стал, как все люди, которые там побывали, действительно поклонником гор, и если есть какая-то малейшая возможность, пытаюсь туда поехать, чтобы снова подышать тем воздухом, который помог мне написать эти песни.

Мне показалось, что я почувствовал дух: зачем люди ходят в горы, чего им не хватает, почему, зачем искусственно создавать препятствия и так далее. И я все это попытался рассказать в своих песнях.

Я думаю, что на равнине тоже есть возможности создавать препятствия. Ну, например, одни споры с начальством… Сколько нужно иметь мужества и терпения! Я к чему этот пример привел, насчет начальства — это такая глупая история была. В Краснодаре в одной газете, довольно солидной, один человек разбирал «Песню о друге», которая к тому времени еще не была широко известна. Он назвал статью так: «Самая вредная песня». Но он не знал, что ее запоют, и написал: почему это, интересно, нужно от трудностей идти в горы, что, их мало у нас на производстве, в цеху например (такая была фраза); и потом, что это за сверхчеловек, который говорит: «Если шел он с тобой…», почему он с тобой, а не ты с ним? что это такое, мол, за хвастовство такое? и так далее… Вот такие вот тоже бывают разборы.

Здесь вам не равнина

Очень часто спрашивают, а как вы пишете, о чем, почему? На этот вопрос сложно ответить, я знаю только, что какие-то случаи оказывают воздействие, производят большое впечатление. Например, гибель альпиниста майора Живлюка, который в пятерке ЦСКА шел на штурм пика Вольная Испания. Причем они хотели сделать ого раньше, чем другие группы, как соревнование у них было, — не надо этого было делать, не такой это спорт, чтобы устраивать соревнования, и вот они вышли в три часа дня, когда снежок подтаял и начали идти камни. Сошла каменная лавина, и их сильно побило: одного насмерть, остальных ранило, и вот двое остались на маленьком карнизике в тридцать сантиметров шириной стоять у скалы для того, чтобы помочь затем спустить погибшего своего друга, а двое остальных пошли вниз за помощью. А мы в это время занимались на леднике, нам прививали навыки, как ходить по льду, вылезать из трещин, пользоваться ледорубом, потому что все же в кино должно быть натуральным, иначе никто не поверит, хоть что-то мы должны уметь делать на экране из профессии тех людей, которых играем. Ну вот, когда мы занимались, спускаются какие-то два человека, и мы помогали им идти по морене, этим двум ребятам раненым. Они, когда узнали, что мы новички, то только так немного рпирались на нас, хотя, как оказалось, у одного был поврежден позвоночник, а у другого была трещина бедра. Представляете, как им было больно, и они терпели на спуске. А двое оставшихся на карнизе простояли там двое суток, пока не кончилась непогода и не прилетел вертолет, но друга своего погибшего не бросили. Я разговаривал с этими ребятами и потом написал песню «Здесь вам не равнина». Ну, не напрямую по этому поводу, но все считают, что она посвящена этому погибшему парню. Это жестокое, трудное дело — альпинизм, мне хотелось написать очень твердую маршевую песню. И альпинисты попросили вставить ее в картину.

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад,—

И можно свернуть, обрыв обогнуть,—

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз — и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил.

Как вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом —

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят, да, пусть говорят,

Но — нет, никто не гибнет зря!

Так лучше — чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, —

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены… А ну — не зевай!

Ты здесь на везение не уповай —

В горах не надежны ни камень, ни лед, ни скала, —

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк —

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени… Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони — ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим — у которых вершина еще впереди.

1966

Эти песни имеют теперь продолжение, как ни странно, жизнь свою дальнейшую в смерти, потому что на могилах погибших альпинистов, на камнях пишутся или вырезаются слова вот из этой песни: «…Тот камень, что покой тебе подарил» или «Нет алых роз и траурных лент». И мне присылают фотографии таких камней с этими надписями. Недаром работаешь, если твои слова ставятся на камень, для меня это стоит довольно много.

«Мерцал закат, как сталь клинка…»

На Кавказе была очень странная война. Дело в том, что там воевала немецкая дивизия «Эдельвейс», которая состояла из альпинистов. Эти альпийские стрелки перед войной прошли прекрасную практику в горах и у себя, и на Кавказе. Был там даже такой капитан Грот, который обнаглел и в сороковом году поставил немецкий флаг на Эльбрусе. Однажды во время съемок «Вертикали» мы в Итколе в гостинице встретили группу немцев. И был там очень спортивный такой человек, лет так примерно пятидесяти с лишним, загорелый такой, в шортах. Я взял и спросил его: «Кто вы?» Он, оказывается, сына привез, а раньше воевал в дивизии «Эдельвейс» и даже ходил вместе с этим капитаном Гротом. Немцы хорошо знали Кавказ, у них были свои подробные карты, — наши инструкторы перед войной ходили вместе с ними на восхождения. И вот они встречались здесь уже как противники. Раньше их жизнь зависела друг от друга, и теперь тоже, но уже иначе.

И вот меня поразил случай, который мне рассказали. Один наш инструктор в сороковом году спас немецкого альпиниста, когда они вместе ходили, а в сорок третьем был бой, после которого крикнули с немецкой стороны: «А у вас такой — фамилия его Васильев — есть? Вчера ефрейтора у нас убили, он с ним вместе на Эльбрус ходил — привет ему передавал». И у нас в фильме, когда главный герой спускается вниз — самый трудный участок ему осталось пройти, потому что надо быстрее, начинается Непогода, он падает и не может встать, ему вспоминается вот этот бой — там идет хроника настоящего боя с дивизией «Эдельвейс» — и звучит такая песня.

Мерцал закат, как сталь клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

Они помогут нам.

Они помогут нам!

А до войны — вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою,

Он падал вниз, но был спасен,—

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там

Ведь это наши горы,

Они помогут нам

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь, —

Ты ждешь заветного сигнала

И парень тот — он тоже здесь,

Среди стрелков из «Эдельвейс», —

Их надо сбросить с перевала

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там

Ведь это наши горы,

Они помогут нам

Они помогут нам!

Взвод лезет вверх, а у реки —

Тот, с кем ходил ты раньше в паре

Мы ждем атаки до тоски,

А вот альпийские стрелки

Сегодня что-то не в ударе

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там

Ведь это наши горы,

Они помогут нам

Они помогут нам!

1966

Скалолазка

В фильме у нас вместе с альпинистами в горы приезжает врач — писать диссертацию о перегрузке спортсменов на больших высотах Она тоже не понимает, зачем идти в горы, куда-то лезть и что-то покорять. Ее играет актриса Лужина. Когда все ушли на восхождение, мы остались вдвоем, природа, романтика, горы, и я по сценарию должен был к ней приставать — я никогда себе этого не позволяю по отношению к женщинам, — а тут очень настаивал режиссер, и вот была у нас сцена приставания Было очень даже приятно, в общем, но в фильме этого ничего не осталось совсем, все это вырезано, мы там только ходим по камушкам, я очень скромно себя веду, и текста почти никакого нет. Я только говорю: «Посмотри, как красиво», и звучит музыка, а в конце этой сцены я предлагаю: «Ну, тогда я тебе спою песню», она отвечает: «Ну спой», — но все равно это не помогало ничему, и песня в фильм тоже не вошла. Песня называется «Скалолазка» и посвящена она альпинистке одной. Скалолазка — это женщина, которая лазает по скалам.

Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. —

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…» —

Рассмеялась ты и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалолазка моя!

А потом за эти проклятые трещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две короткие затрещины —

Но не обиделся, а приговаривав:

Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя!

А потом на каждом нашем восхождении —

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —

Страховала ты меня с наслаждением,

Альпинистка моя гуттаперчевая.

Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя!

За тобой тянулся из последней силы я —

До тебя уже мне рукой подать, —

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!» —

Тут сорвался вниз, но успел сказать:

Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя скалолазковая, —

Мы теперь с тобой одной веревкой связаны —

Стали оба мы скалолазами.

1966

Прощание с горами

Мы снимали под Ушбой два с половиной месяца и совершали восхождения довольно сложные, многочасовые. В некоторых местах меня ребята просто как рюкзак поднимали, но до конца мы ее так и не прошли. Так что на вершинах я ни на каких не был, к сожалению, кроме, быть может, некоторых творческих, о которых знаю только я сам.

И самый финал картины был печальным, потому что после таких романтических приключений, которые были в горах, все спустились с горных вершин на землю — и в прямом и в переносном смысле, — и все расходятся по своим делам, прощаются без всяких сентиментальностей, прощаются до следующего лета, и звучит песня. Я ее больше всего люблю из всех, написанных для «Вертикали».

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся. мы — просто некуда деться! —

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах,

оставляя в горах свое сердце.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Кто захочет в беде оставаться один,

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?!

Но спускаемся мы с покоренных вершин,—

Что же делать — и боги спускались на землю.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Сколько слов и надежд, сколько песен и тем

Горы будят у нас — и зовут нас остаться!

Но спускаемся мы — кто на год, кто совсем, —

Потому что всегда,

потому что всегда мы должны возвращаться.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых никто не бывал!

1966

К вершине

Эту песню я написал тоже под обаянием гор — для фильма, который называется «Белый взрыв». К сожалению, она туда не вошла. Я посвятил ее погибшему недавно в Альпах прекрасному нашему скалолазу Михаилу Хергиани. Это был лучший в мире — великий, я могу сказать, — альпинист, известный на всем земном шаре, кумир всех альпинистов; человек, который был самым надежным во всех группах и во всех связках, которого даже английская королева в свое время, когда он был в Англии, назвала «Тигром скал». Он — правда — всегда вел себя в горах как в бою. И все-таки он был какой-то лихой и веселый, добродушный человек и настоящий мужчина. Я с ним встречался — он затаскивал меня на вершины, на которых мы должны были снимать. Это человек, который с песней шел на самые трудные участки.

Вот вы знаете, эта веревка, которая связывает альпинистов в связке, — это не простая веревка, которая выдерживает на растяжение семьсот килограммов, а это ведь — нитка жизни, в общем, — потому что все зависит только от тебя, от твоих друзей, и никто тебе не поможет больше: ни милиция, ни врач… Природа, горы — и ты. Он это очень хорошо понимал всегда и очень гуманно относился к новичкам — помогал. Это был общий траур — когда он погиб. Прекрасный парень! Вот его светлой памяти я хочу посвятить эту песню.

Ты идешь по кромке ледника,

Взгляд не отрывая от вершины.

Горы спят, вдыхая облака,

Выдыхая снежные лавины.

Но они с тебя не сводят глаз —

Будто бы тебе покой обещан,

Предостерегая всякий раз

Камнепадом и оскалом трещин.

Горы знают — к ним пришла беда, —

Дымом затянуло перевалы.

Ты не отличал еще тогда

От разрывов горные обвалы.

Если ты о помощи просил —

Громким эхо отзывались скалы,

Ветер по ущельям разносил

Эхо гор, как радиосигналы.

И когда шел бой за перевал,—

Чтобы не был ты врагом замечен, —

Каждый камень грудью прикрывал,

Скалы сами подставляли плечи.

Ложь, что умный в горы не пойдет!

Ты пошел — ты не поверил слухам,—

И мягчал гранит, и таял лед,

И туман у ног стелился пухом…

Если в вечный снег навеки ты

Ляжешь — над тобою, как над близким,

Наклонятся горные хребты

Самым прочным в мире обелиском.

1969

Ну вот, исчезла дрожь в руках…

Ну вот, исчезла дрожь в руках,

Теперь — наверх!

Ну вот, сорвался в пропасть страх

Навек, навек.

Для остановки нет причин —

Иду скользя…

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя.

Среди нехоженых путей

Один путь — мой,

Среди невзятых рубежей

Один — за мной!

А имена тех, кто здесь лег,

Снега таят…

Среди непройденных дорог

Одна — моя!

Здесь голубым сияньем льдов

Весь склон облит,

И тайну чьих-нибудь следов

Гранит хранит…

И я гляжу в свою мечту

Поверх голов

И свято верю в чистоту

Снегов и слов!

И пусть пройдет немалый срок —

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

Удач — всегда!.

А день… какой был день тогда?

Ах да — среда!.

1969

Расстрел горного эха

В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха, помеха,

На кручах таких, на какие никто не проник,

Жило-поживало веселое горное,

горное эхо, —

Оно отзывалось на крик — человеческий крик.

Когда одиночество комом подкатит под горло, под горло

И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет,

Крик этот о помощи эхо подхватит,

подхватит проворно,

Усилит — и бережно в руки своих донесет.

Должно быть не люди, напившись дурмана и зелья, и зелья,

Чтоб не был успышан никем громкий топот и храп,

Пришли умертвить, обеззвучить живое,

живое ущелье —

И эхо связали, и в рот ему всунули кляп.

Всю ночь продолжалась кровавая злая потеха, потеха, —

И эхо топтали — но звука никто не слыхал.

К утру расстреляли притихшее горное,

горное эхо —

И брызнули слезы, как камни, из раненых скал!

И брызнули слезы, как камни, из раненых скал.

И брызнули камни, как слезы, из раненых скал…

1974

Я еще не в угаре…

Я еще не в угаре,

не втиснулся в роль.

Как узнаешь в ангаре,

кто — раб, кто — король,

Кто сильней, кто слабей, кто плохой, кто хороший,

Кто кого допечет,

допытает, дожмет:

Летуна самолет

или наоборот? —

На земле притворилась машина святошей.

Завтра я испытаю судьбу, а пока —

Я машине ласкаю крутые бока.

На земле мы равны, но равны ли в полете?

Под рукою, не скрою,

ко мне холодок,

Я иллюзий не строю —

я старый ездок:

Самолет — необъезженный дьявол во плоти.

Знаю, силы мне утро утроит,

Ну а конь мой — хорош и сейчас.

Вот решает он: стоит — не стоит

Из-под палки работать на нас.

Ты же мне с чертежей, кате с пеленок, знаком,

Ты не знал виражей — шел и шел прямиком,

Плыл под грифом «Секретно» по вблнам науки.

Генеральный конструктор

тебе потакал, —

И отбился от рук ты —

в КБ, в ОТК,

Но сегодня попал к испытателю в руки.

Здесь возьмутся покруче, — придется теперь

Расплатиться, и лучше — без лишних потерь:

В нашем деле потери не очень приятны.

Ты свое отгулял

до последней черты,

Но и я попетлял

на таких вот, как ты, —

Так что грех нам обоим идти на попятный.

Иногда недоверие точит:

Вдруг не все мне машина отдаст,

Вдруг она засбоит, не захочет

Из-под палки работать на нас!

… Мы взлетали как утки с раскисших полей:

Двадцать вылетов в сути и — куда веселей!

Мы смеялись, с парилкой туман перепутав.

И в простор набивались

мы до тесноты, —

Облака надрывались,

рвались в лоскуты,

Пули шили из них купала парашютов.

Возвращались тайком — без приборов, впотьмах,

И с радистом-стрелком, что повис на ремнях.

В фюзеляже пробоины, в плоскости — дырки.

И по коже — озноб,

и заклинен штурвал, —

И дрожал он, и дробь

по рукам отбивал —

Как во время опасного номера в цирке.

До сих пор это нервы щекочет, —

Но садились мы, набок кренясь.

Нам казалось — машина не хочет

И не может работать на нас.

Завтра мне и машине в одну дуть дуду

В аварийном режиме у всех на виду

Ты мне нож напоследок не всаживай в шею!

Будет взлет — будет пища:

придется вдвоем Нам садиться, дружище,

на аэродром —

Потому что я бросить тебя не посмею.

Правда, шит я не лыком и чую чутьем

В однокрылом двуликом партнере моем

Игрока, что пока все намеренья прячет.

Но плевать я хотел

на обузу примет:

У него есть предел —

у меня его нет, —

Поглядим, кто из нас запоет, кто заплачет.

Если будет полет этот прожит —

Нас обоих не спишут в запас.

Кто сказал, что машина не может

И не хочет работать на нас!

1975

Затяжной прыжок

Хорошо, что за ревом не слышалось звука,

Что с позором своим был один на один…

Я замешкался возле открытого люка —

И забыл пристегнуть карабин.

Мне инструктор помог — и коленом пинок —

Перейти этой слабости грань.

За обычное наше «Смелее, сынок!»

Принял я его сонную брань.

И оборвали крик мой,

И обожгли мне щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки

И звук обратно в печень мне

Вогнали вновь на вдохе

Веселые, беспечные

Воздушные потоки.

Я попал к ним в умелые, цепкие руки:

Мнут, швыряют меня — что хотят, то творят!

И с готовностью я сумасшедшие трюки

Выполняю шутя — все подряд.

Есть ли в этом паденье какой-то резон,

Я узнаю потом, а пока —

То валился в лицо мне земной горизонт,

То шарахались вниз облака.

И обрывали крик мой,

И выбривали щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И кровь вгоняли в печень мне,

Упруги и жестоки,

Невидимые встречные

Воздушные потоки.

Но рванул я кольцо на одном вдохновенье,

Как рубаху от ворота или чеку.

Это было в случайном свободном паденье —

Восемнадцать недолгих секунд.

А теперь — некрасив я, горбат с двух сторон,

В каждом горбе — спасительный шелк.

Я на цель устремлен и влюблен, и влюблен

В затяжной, неслучайный прыжок.

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И проникают в печень мне

На выдохе и вдохе

Бездушные и вечные

Воздушные потоки.

Беспримерный прыжок из глубин стратосферы —

По сигналу «Пошел!» я шагнул в никуда, —

За невидимой тенью безликой химеры,

За свободным паденьем — айда!

Я пробьюсь сквозь воздушную ватную тьму,

Хоть условья паденья не те.

Но и падать свободно нельзя — потому,

Что мы падаем не в пустоте.

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

На мне мешки заплечные,

Встречаю — руки в боки —

Прямые, безупречные

Воздушные потоки.

Ветер в уши сочится и шепчет скабрезно:

«Не тяни за кольцо — скоро легкость придет…»

До земли триста метров — сейчас будет поздно!

Ветер врет, обязательно врет»

Стропы рвут меня вверх, выстрел купола — стоп!

И — как не было этих минут.

Нет свободных падений с высот, но зато —

Есть свобода раскрыть парашют.

Мне охлаждают щеки

И открывают веки —

Исполнены потоки

Забот о человеке!

Глазею ввысь печально я —

Там звезды одиноки —

И пью горизонтальные

Воздушные потоки.

1974

Песня о двух красивых автомобилях

Без запретов и следов,

Об асфальт сжигая шины,

Из кошмара городов Рвутся за город машины, —

И громоздкие, как танки,

«Форды», «линкольны», «селены»,

Элегантные «мустанги»,

«Мерседесы», «ситроены».

Будто знают — игра стоит свеч.

Это будет — как кровная месть городам!

Поскорей — только б свечи не сжечь,

Карбюратор — и что у них есть еще там…

И не видно полотна —

Лимузины, лимузины…

Среди них, как два пятна,

Две красивые машины, —

Будто связанные тросом

(А где тонко, там и рвется).

Аксельраторам, подсосам

Больше дела не найдется.

Будто знают — игра стоит свеч.

Только б вырваться — выплатят все по счетам.

Ну а, может, он скажет ей речь

На клаксоне… и что у них есть еще там…

Это скопище машин

На тебя таит обиду, —

Светло-серый лимузин,

Не теряй ее из виду!

Впереди, гляди, разъезд, —

Больше риска, больше веры!

Опоздаешь! Так и есть —

Ты промедлил, светло-серый!

Они знали — игра стоит свеч.

А теперь — что ж сигналить рекламным щитам?!

Ну а может, гора ему с плеч, —

Иль с капота — и что у них есть еще там…

Нет, развилка — как беда.

Стрелки врозь — и вот не здесь ты!

Неужели никогда

Не сближают нас разъезды?

Этот сходится, один,—

И, врубив седьмую скорость,

Светло-серый лимузин

Позабыл нажать на тормоз.

Что ж съезжаться — пустые мечты?

Или это есть кровная месть городам?..

Покатились колеса, мосты,—

И сердца — или что у них есть еще там…

1968

Баллада о бане

Благодать или благословенье

Ниспошли на подручных твоих —

Дай нам, бог, совершить омовенье,

Окунаясь в святая святых!

Исцеленьем от язв и уродства

Будет душ из живительных вод, —

Это — словно возврат первородства,

Или нет — осушенье болот.

Все пороки, грехи и печали,

Равнодушье, согласье и спор —

Пар, который вот только наддали,

Вышибает, как пули, из пор.

Все, что мучит тебя, — испарится

И поднимется вверх, к небесам.

Ты ж, очистившись, должен спуститься —

Пар с грехами расправится сам."

Не стремись прежде времени к душу,

Не равняй с очищеньем мытье,—

Нужно выпороть веником душу,

Нужно выпарить смрад из нее.

Здесь нет голых — стесняться не надо,

Что кривая рука да нога.

Здесь — подобие райского сада,—

Пропуск тем, кто раздет донага.

И в предбаннике сбросивши вещи,

Всю одетость свою позабудь —

Одинаково веничек хлещет,

Так что зря не выпячивай грудь!

Все равны здесь единым богатством,

Все легко переносят жару,—

Здесь свободу и равенство с братством

Ощущаешь в кромешном пару

Загоняй поколенья в парную

И крещенье принять убеди,—

Лей на нас свою воду святую —

И от варварства освободи!

1971

В холода, в холода…

В холода, в холода

От насиженных мест

Нас другие зовут города,—

Будь то Минск, будь то Брест,—

В холода, в холода

Неспроста, неспроста

От родных тополей

Нас суровые манят места —

Будто там веселей,—

Неспроста, неспроста

Как нас дома ни грей —

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей, —

Будто с нами беда,

Будто с ними теплей

Как бы ни было нам

Хорошо иногда —

Возвращаемся мы по домам

Где же наша звезда?

Может — здесь, может — там

1965

Белое безмолвие

Все года, и века, и эпохи подряд —

Все стремится к теплу от морозов и вьюг

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено только на юг!

Слава им не нужна — и величие,

Вот под крыльями кончится лед —

И найдут они счастие птичее

Как награду за дерзкий полет

Что же нам не жилось, что же нам не спалось?

Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пришлось,—

Это редко бывает — сиянья в цене!

Тишина Только чайки как мопнии

Пустотой мы их кормим из рук

Но — наградою нам за безмолвие

Обязательно будет звук

Как давно снятся нам только белые сны —

Все иные оттенки снега занесли,—

Мы ослепли давно от такой белизны,—

Но прозреем от черной полоски земли

Наше горло отпустит молчание,

Наша слабость растает как тень,—

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день

Север, воля, надежда, страна без границ,

Снег без грязи — как долгая жизнь без вранья

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц —

Потому что не водится здесь воронья

Кто не верил в дурные пророчества,

В снег не лег ни на миг отдохнуть —

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь!

1972

Сколько чудес за туманами кроется…

Сколько чудес за туманами кроется —

Не подойти, не увидеть, не взять, —

Дважды пытались, но бог любит троицу —

Глупо опять поворачивать вспять

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Было когда-то — тревожили беды нас, —

Многих туман укрывал от врагов.

Нынче, туман, не нужна твоя преданность —

Хватит тайгу запирать на засов!

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да не потеряй!»

Тайной покрыто, молчанием сколото —

Заколдовала природа-шаман.

Черное золото, белое золото

Сторож седой охраняет — туман.

Только ты выучи, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Что же выходит — и пробовать нечего,

Перед туманом ничто человек?

Но от тепла, от тепла человечьего

Даже туман поднимается вверх!

Выучи, вызубри, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

1968

Долго же шел ты, в конверте листок…

Долго же шел ты, в конверте листок, —

Вышли последние сроки.

Но потому он и Дальний Восток,

Что — далеко на востоке.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Здесь до утра пароходы ревут

Средь океанской шумихи —

Не потому его Тихим зовут,

Что он действительно тихий.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Ты не пугайся рассказов о том,

Будто здесь самый край света, —

Сзади еще Сахалин, а потом —

Круглая наша планета.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Что говорить — здесь, конечно, не рай.

Но невмоготу — переписка.

Знаешь что, милая, ты приезжай:

Дальний Восток — это близко.

Скоро получишь ответ ты —

Весточку в несколько слов!

Вместе бы встретить рассветы

Раньше на восемь часов!

1969

Цунами

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом,

Не возвращайся — где был рай когда-то,

И брось дурить — иди туда, где не был.

Там что творит одна природа с нами!

Туда добраться трудно и молве.

Там каждый встречный — что ему цунами! —

Со штормами в душе и в голове.

Покой здесь, правда, ни за что не купишь —

Но ты вернешься, говорят ребята,

Наперекор пословице поступишь —

Придешь туда, где встретил их когда-то.

Здесь что творит одна природа с нами!

Сюда добраться трудно и молве.

Здесь иногда рождаются цунами

И рушат все в душе и в голове.

На море штиль, но в мире нет покоя —

Локатор ищет цель за облаками.

Тревога — если что-нибудь такое —

Или сигнал: внимание — цунами!

Я нынче поднимаю тост с друзьями!

Цунами — равнодушная волна.

Бывают беды пострашней цунами

И — радости сильнее, чем она.

1969

Свой остров

Отплываем в теплый край

навсегда.

Наше плаванье, считай,—

на года.

Ставь фортуны колесо

поперек,

Мы про штормы знаем все

наперед.

Поскорей на мачту лезь, старик? —

Встал вопрос с землей остро, —

Может быть, увидишь материк,

Ну а может быть, — остров.

У кого-нибудь расчет

под рукой,

Этот кто-нибудь плывет

на покой.

Ну а прочие, в чем мать

родила,—

Не на отдых, а опять —

на дела.

Ты судьбу в монахини постриг,

Смейся ей в лицо просто.

У кого — свой личный материк,

Ну а у кого — остров.

Мне накаркали беду

с дамой пик,

Нагадали, что найду

материк.

Нет, гадалка, ты опять

не права —

Мне понравилось искать

острова.

Вот и берег призрачно возник, —

Не спеши — считай до ста.

Что это, тот самый материк

Или это мой остров?..

Зима 1970/71

Этот день будет первым всегда и везде…

Этот день будет первым всегда и везде —

Пробил час, долгожданный серебряный час:

Мы ушли по весенней высокой воде,

Обещанием помнить и ждать заручась.

По горячим следам мореходов живых и экранных,

Что пробили нам курс через рифы, туманы и льды,

Мы под парусом белым идем с океаном на равных

Лишь в упряжке ветров — не терзая винтами воды.

Впереди чудеса неземные,

А земле, чтобы ждать веселей,

Будем честно мы слать позывные —

Эту вечную дань кораблей.

Говорят, будто парусу реквием спет,

Черный бриг за пиратство в музей заточен,

Бросил якорь в историю стройный корвет,

Многотрубные увальни вышли в почет.

Но весь род моряков — сколько есть — до седьмого колена

Будет помнить о тех, кто ходил на накале страстей.

И текла за кормой добела раскаленная пена,

И щадила судьба непутевых своих сыновей.

Впереди чудеса неземные,

А земле, чтобы ждать веселей,

Будем честно мы слать позывные —

Эту вечную дань кораблей.

Материк безымянный не встретим вдали,

Островам не присвоим названий своих —

Все открытые земли давно нарекли

Именами великих людей и святых.

Расхватали открытья — мы ложных иллюзий не строим, —

Но стекает вода с якорей, как живая вода.

Повезет — и тогда, мы в себе эти земли откроем, —

И на берег сойдем — и останемся там навсегда.

Не смыкайте же век, рулевые, —

Вдруг расщедрится серая мгла —

На Летучем Голландце впервые

Запалят ради нас факела!

Впереди чудеса неземные,

А земле, чтобы ждать веселей,

Будем честно мы слать позывные —

Эту вечную дань кораблей

1976

Гимн морю и горам

Заказана погода нам Удачею самой,

Довольно футов нам под киль обещано,

И небо поделилось с океаном синевой —

Две синевы у горизонта скрещены.

Не правда ли, морской хмельной невиданный простор

Сродни горам в безумье, буйстве, кротости?!

Седые гривы волн чисты, как снег на пиках гор,

И впадины меж ними — словно пропасти.

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

Нам сам Великий случай — брат, Везение — сестра,

Хотя — на всякий случай — мы встревожены.

На суше пожелали нам «ни пуха ни пера»,

Созвездья к нам прекрасно расположены.

Мы все — впередсмотрящие, все начали с азов,

И если у кого-то невезение —

Меняем курс, идем на SOS, как там, в горах, — на зов,

На помощь, прерывая восхождение.

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

Потери подсчитаем мы, когда пройдет гроза, —

Не сединой, а солью убеленные, —

Скупая океанская огромная слеза

Умоет наши лица просветленные.

Взята вершина, клотики вонзились в небеса.

С небес на землю — только на мгновение:

Едва закончив рейс, мы поднимаем паруса —

И снова начинаем восхождение.

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

1976

Шторм

Мы говорим не «штормы», а «шторма» —

Слова выходят коротки и смачны:

«Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума,

Из палуб выкорчевывая мачты.

Мы на приметы наложили вето,

Мы чтим чутье компасов и носов.

Упругие тугие мышцы ветра

Натягивают кожу парусов.

На чаше звездных — подлинных — весов

Седой Нептун судьбу решает нашу,

И стая псов, голодных Гончих Псов,

Надсадно воя, гонит нас на Чашу.

Мы — призрак легендарного корвета,

Качаемся в созвездии Весов.

И словно заострились струи ветра —

И вспарывают кожу парусов.

По курсу — тень другого корабля,

Он шел — и в штормы хода не снижая.

Глядите — вон болтается петля

На рее, по повешенным скучая!

С ним Провиденье поступило круто:

Лишь вечный штиль — и прерван ход часов.

Попутный ветер словно бес попутал —

Он больше не находит парусов.

Нам кажется, мы слышим чей-то зов —

Таинственные четкие сигналы…

Не жажда славы, гонок и призов

Бросает нас на гребни и на скалы.

Изведать то, чего не ведал сроду, —

Глазами, ртом и кожей пить простор!..

Кто в океане видит только воду —

Тот на земле не замечает гор.

Пой, ураган, нам злые песни в уши,

Под череп проникай и в мысли лезь,

Лей звездный дождь, вселяя в наши души

Землей и морем вечную болезнь!

1976

Вы в огне да и в море вовеки не сыщете брода…

Вы в огне да и в море вовеки не сыщете брода, —

Мы не ждали его — не за легкой добычей пошли.

Провожая закат, мы живем ожиданьем восхода

И, влюбленные в море, живем ожиданьем земли.

Помнишь детские сны о походах Великой Армады,

Абордажи, бои, паруса — и под ложечкой ком?..

Все сбылось: «Становись! Становись!» — раздаются команды, —

Это требует море — скорей становись моряком!

Наверху, впереди — злее ветры, багровее зори, —

Правда, сверху видней, впереди же — исход и земля.

Вы матросские робы, кровавые ваши мозоли

Не забудьте, ребята, когда-то надев кителя!

По сигналу «Пошел!» оживают продрогшие реи,

Горизонт опрокинулся, мачты упали ничком.

Становись, становись, становись человеком скорее, —

Это значит на море — скорей становись моряком!

Поднимаемся к небу по вантам, как будто по вехам, —

Там и ветер живой — он кричит, а не шепчет тайком:

«Становись, становись, становись, становись человеком!» —

Это значит на море — скорей становись моряком!

Чтоб отсутствием долгим вас близкие не попрекали,

Не грубейте душой и не будьте покорны судьбе.

Оставайтесь, ребята, людьми, становясь моряками,

Становясь капитаном — храните матроса в себе!

1976

Марш аквалангистов

Нас тянет на дно, как балласты.

Мы цепки, легки, как фаланги,

А ноги закованы в ласты,

А наши тела — в акваланги.

В пучину не просто полезли,

Сжимаем до судорог скулы,

Боимся кессонной болезни

И, может, немного — акулы.

Замучила жажда — воды бы!

Красиво здесь — все это сказки, —

Здесь лишь пучеглазые рыбы

Глядят удивленно нам в маски.

Понять ли лежащим в постели,

Изведать ли ищущим брода,—

Нам нужно добраться до цели,

Где третий наш без кислорода.

Мы плачем — пускай мы мужчины, —

Застрял он в пещере кораллов, —

Как истинный рыцарь пучины,

Он умер с открытым забралом.

Пусть рок оказался живучей,—

Он сделал, что мог и что должен.

Победу отпраздновал случай,—

Ну что же, мы завтра продолжим!

1968

Упрямо я стремлюсь ко дну…

Упрямо я стремлюсь ко дну:

Дыханье рвется, давит уши…

Зачем иду на глубину —

Чем плохо было мне на суше?

Там, на земле, — и стол и дом.

Там — я и пел и надрывался;

Я плавал все же — хоть с трудом,

Но на поверхности держался.

Линяют страсти под луной

В обыденной воздушной жиже,—

А я вплываю в мир иной:

Тем невозвратнее, чем ниже.

Дышу я непривычно — ртом.

Среда бурлит — плевать на среду!

Я погружаюсь, и притом —

Быстрее, в пику Архимеду.

Я потерял ориентир,—

Но вспомнил сказки, сны и мифы:

Я открываю новый мир,

Пройдя коралловые рифы.

Коралловые города…

В них многорыбно, но — не шумно:

Нема подводная среда,

И многоцветна, и разумна.

Где ты, чудовищная мгла,

Которой матери стращают?!

Светло — хотя ни факела,

Ни солнца

мглу не освещают!

Всё гениальное и не —

допонятое — всплеск и шалость.

Спаслось и скрылось в глубине

Все, что гналось и запрещалось.

Дай бог, я все же дотону,

Не дам им долго залежаться! —

И я вгребаюсь в глубину,

И — все труднее погружаться.

Под черепом — могильный звон,

Давленье мне хребет ломает,

Вода выталкивает вон,

И глубина не принимает.

Я снял с острогой карабин,

Но камень взял — не обессудьте! —

Чтобы добраться до глубин,

До тех пластов — до самой сути.

Я бросил нож — не нужен он:

Там нет врагов, там все мы — люди,

Там каждый, кто вооружен,—

Нелеп и глуп, как вошь на блюде.

Сравнюсь с тобой, подводный гриб,

Забудем и чины и ранги,—

Мы снова превратились в рыб,

И наши жабры — акваланги.

Нептун — ныряльщик с бородой,

Ответь и облегчи мне душу:

Зачем простились мы с водой,

Предпочитая влаге — сушу?

Меня сомненья — черт возьми! —

Давно буравами сверлили:

Зачем мы сделались людьми?

Зачем потом заговорили?

Зачем, живя на четырех,

Мы встали, распрямивши спины?

Затем — и это видит бог, —

Чтоб взять каменья и дубины!

Мы умудрились много знать,

Повсюду мест наделать лобных,

И предавать, и распинать,

И брать на крюк себе подобных!

И я намеренно тону,

Зову: «Спасите наши души!»

И если я не дотяну —

Друзья мои, бегите с суши!

Назад — не к горю и беде,

Назад и вглубь — но не ко гробу,

Назад — к прибежищу, к воде,

Назад — в извечную утробу!

Похлопал по плечу трепанг,

Признав во мне свою породу, —

И я — выплевываю шланг

И в легкие пускаю воду!..

Сомкните стройные ряды,

Покрепче закупорьте уши:

Ушел один — в том нет беды, —

Но я приду по ваши души!

1977

Спасите наши души!

Уходим под воду —

В нейтральной воде —

Мы можем по году

Плевать на погоду,—

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше.

И ужас режет души

Напополам…

И рвутся аорты,

Но наверх — не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу —

Мешает проходу

Рогатая смерть.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше.

И ужас режет души

Напополам…

Но здесь мы на воле —

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, —

Всплывать в минном поле?!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», —

Сказал командир.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше.

И ужас режет души

Напополам…

Всплывем на рассвете —

Приказ есть приказ,—

Погибнуть во цвете

Уж лучше при свете.

Наш путь не отмечен.

Нам нечем…

Нам нечем!..

Но помните нас!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше.

И ужас режет души

Напополам…

Вот вышли наверх мы.

Но выхода нет!

Вот — полный на верфи!

Натянуты нервы.

Конец всем печалям,

Концам и началам —

Мы рвемся к причалам

Заместо торпед!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше.

И ужас режет души

Напополам…

Спасите наши души!

Спасите наши души…

1967

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты…

Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели»

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты —

И хрипят табуны, стервенея, внизу.

На глазах от натуги худеют канаты,

Из себя на причал выжимая слезу.

И команды короткие, злые

Быстрый ветер уносит во тьму:

«Кранцы за борт!», «Отдать носовые!»

И «Буксир, подработать корму!».

Капитан, чуть улыбаясь,—

Все, мол, верно, молодцы,—

От земли освобождаясь,

Приказал рубить концы.

Только снова назад обращаются взоры —

Цепко держит земля, все и так, и не так:

Почему слишком долго не сходятся створы,

Почему слишком часто моргает маяк?!

Все в порядке, конец всем вопросам.

Кроме вахтенных, все — отдыхать.

Но пустуют каюты — матросам

К той свободе еще привыкать.

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!»

От земли освобождаясь,

Нелегко рубить концы.

Переход — двадцать дней, — рассыхаются шлюпки,

Нынче утром последний отстал альбатрос…

Хоть бы шторм! Или лучше, чтоб в радиорубке

Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS.

Так и есть: трое — месяц в корыте,

Яхту вдребезги кит разобрал…

Да за что вы нас благодарите?!

Вам спасибо за этот аврал!

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!» —

Тем, кто, с жизнью расставаясь,

Не хотел рубить концы.

И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао,

И еще чёрта в ступе, и бог знает что,

И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун —

Все, куда я ногой не ступал, но зато —

Пришвартуетесь вы на Таити

И прокрутите запись мою,—

Через самый большой усилитель

Я про вас на Таити спою.

Скажет мастер, улыбаясь

Мне и песне: «Молодцы!»

Так, на суше оставаясь,

Я везде креплю концы.

И опять продвигается, словно на ринге,

По воде осторожная тень корабля.

В напряженье матросы, ослаблены шпринги…

Руль полборта налево — и в прошлом земля.

1971

Корабли постоят — и ложатся на курс…

Корабли постоят — и ложатся на курс, —

Но они возвращаются сквозь непогоды…

Не пройдет и полгода — и я появлюсь, —

Чтобы снова уйти,

Чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все — кроме лучших друзей,

Кроме самых любимых и преданных женщин.

Возвращаются все — кроме тех, кто нужней, —

Я не верю судьбе,

Я не верю судьбе, а себе — еще меньше.

Но мне хочется верить, что это не так,

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь — весь в друзьях и в делах, —

Я, конечно, спою,

Я, конечно, спою — не пройдет и полгода.

Я, конечно, вернусь — весь в друзьях и в мечтах,

Я, конечно,  — спою,

Я, конечно, спою — не пройдет и полгода.

1967

Прыжки и гримасы судьбы

Я очень много занимался спортом, когда был помоложе, — занимался просто так, — боксом, акробатикой, — да многими всякими видами спорта… Потом, уже когда стал актером, я стал заниматься спортом для сцены — потому что у нас в театре приходится делать всякие акробатические номера: у нас театр синтетический.

И еще я стал заниматься спортом в связи с песнями. Очень серьезно отношусь к спортивным проблемам и пою песни о спорте. Чаще всего это песни шуточные. Но, по-моему, все мои спортивные песни имеют отношение и к спорту, и не к спорту: в каждой спортивной песне существует своя драматургия. Потому что сам спорт дает большие возможности для нее: один хочет выиграть — и другой хочет выиграть. Боксеры, например, они друг друга бьют просто — тут все ясно; команды играют — каждая хочет победить и не хочет проиграть. А это уже парадокс — потому что выиграть может только один. Значит, у них существует настоящее столкновение — это и есть самая натуральная драматургия. Потому что драматургия это же ведь и есть — столкновение.

Я задумал написать такую большую серию спортивных песен — целый цикл. Чтобы это была; скажем, программа из двух отделений: ну, к примеру, первое отделение — легкая атлетика, а второе — предположим, спортивные игры. У меня несколько есть идей таких, которые я должен выполнить: например, написать песни обо всех профессиях… Но это я никогда не напишу, потому что они все время появляются новые и новые, а виды спорта не так быстро новые появляются. Судя по «Спортлото», их — 49. Ну, и значит, примерно должно быть 49 песен — чтобы охватить все виды спорта. Поэтому задача большая — на две программы хватит. Дела в этом направлении продвигаются, конечно, но — туго. Если я к концу жизни выполню эту задачу — можно умирать спокойно. Но кое-что у меня уже есть…

Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную

А он очень не хотел

Десять тысяч — и всего один забег остался.

В это время наш Бескудников Олег зазнался:

Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил — и сгинул.

Вот наш тренер мне тогда и предложил: беги, мол.

Я ж на длинной на дистанции помру — не охну,—

Пробегу, быть может, только первый круг — и сдохну!

Но сурово эдак тренер мне: мол, надо, Федя,

Главно дело — чтобы воля, говорит, была к победе.

Воля волей, если сил невпроворот, — а я увлекся:

Я на десять тыщ рванул, как на пятьсот, — и спекся!

Подвела меня — ведь я предупреждал! — дыхалка:

Пробежал всего два круга — и упал.

А жалко!

И наш тренер, экс- и вице-чемпион ОРУДа,

Не пускать меня велел на стадион — иуда!

Ведь вчера мы только брали с ним с тоски по банке —

А сегодня он кричит: «Меняй коньки на санки!»

Жалко тренера — он тренер неплохой, — ну бог с ним!

Я ведь нынче занимаюся борьбой и боксом,—

Не имею больше я на счет на свой сомнений:

Все вдруг стали очень вежливы со мной, и — тренер.

1966

Песня о сентиментальном боксере

Вторая серия предыдущей песни — про того же человека, когда он стал боксером. Это самая быстрая моя песня — я иногда сам даже не очень соображаю, в чем там дело.

Удар, удар… Еще удар…

Опять удар — и вот

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот.

Вот он прижал меня в углу,

Вот я едва ушел…

Вот апперкот — я на полу,

И мне нехорошо!

И думал Буткеев, мне челюсть кроша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

При счете семь я все лежу —

Рыдают землячки.

Встаю, ныряю, ухожу —

И мне идут очки.

Неправда, будто бы к концу

Я силы берегу, —

Бить человека по лицу

Я с детства не могу.

Но думал Буткеев, мне ребра круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

В трибунах свист, в трибунах вой:

— Ату его, он трус! —

Буткеев лезет в ближний бой —

А я к канатам жмусь.

Но он пролез — он сибиряк,—

Настырные они —

И я сказал ему: «Чудак!

Устал ведь — отдохни!»

Но он не услышал — он думал, дыша,

Что жить хорошо и жизнь хороша!

А он все бьет — здоровый, черт,—

Я вижу — быть беде.

Ведь бокс не драка — это спорт

Отважных и т. д.

Вот он ударил — раз, два, три —

И… сам лишился сил,—

Мне руку поднял рефери,

Которой я не бил.

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому хороша, а кому — ни шиша.

1966

Профессионалы

Эту песню я написал после игры СССР — Канада в хоккей, когда наши в пятый раз стали чемпионами мира. А за основу взята только одна — самая ответственная игра. Счет был 2:1 в нашу пользу, все волновались, переживали… Дело в том, что все беспокоились перед началом игры: как это выдержат наши — в канадской команде несколько профессиональных игроков, и все они здорово владеют силовыми приемами, и они обязательно наших всех побьют. Ну, как выяснилось, наши игроки тоже умеют это делать, и не хуже. В общем, там помимо хорошего хоккея была и драка настоящая. И один из профессионалов, Бревер его фамилия, ходил весь третий период заклеенный двумя пластырями. Мне рассказывали хоккеисты, что там был один такой случай, когда какого-то игрока кто-то так принял на силовой прием, что он упал и потерял сознание. Его подняли и прижали к бортику, пока он очухался. А канадцев перед этим пастор водил молиться, — но они все равно проиграли. В общем, такая игра была — серьезная и трагическая.

Я нервничал около телевизора, — телевизор был чужой — нельзя было разбить. В общем, много было расстройств, и вся эта энергия вылилась вот в такую песню, которая посвящена нашим ребятам, выигравшим первенство мира.

Эта песня — она сейчас любимая песня у наших хоккеистов. Я встречался с ними перед их выездами на ответственные соревнования, они всегда просят петь эту песню и даже возят с собой пленку — для того, чтобы поднять боевой дух. И если хотя бы один процент или полпроцента есть моей заслуги в их победе — я просто счастлив.

А «пять» можно поменять на «семь», потому что они и в седьмой раз выиграли первенство мира — и тогда песня становится как будто бы новая. (1967–1972)

Профессионалам —

зарплата навалом, —

Плевать, что на лед они зубы плюют.

Им платят деньжищи —

огромные тыщи, —

И даже за проигрыш, и за ничью.

Игрок хитер — пусть

берет на корпус,

Бьет в зуб ногой и — ни в зуб ногой.

А сам в итоге

калечит ноги —

И вместо клюшки идет с клюкой.

Профессионалам,

отчаянным малым,

Игра — лотерея, — кому повезет.

Играют с партнером —

как бык с матадором, —

Хоть, кажется, принято наоборот.

Как будто мертвый

лежит партнер твой, —

И ладно, черт с ним — пускай лежит.

Не оплошай, бык, —

бог хочет шайбы,

Бог на трибуне — он не простит!

Профессионалам

судья криминалом

Ни бокс не считает, ни злой мордобой, —

И с ними лет двадцать

кто мог потягаться —

Как школьнику драться с отборной шпаной?!

Но вот недавно

их козырь главный —

Уже не козырь, а так — пустяк.

И их оружьем

теперь не хуже

Их бьют, к тому же — на скоростях.

Профессионалы

в своем Монреале

Пускай разбивают друг другу носы, —

Но их представитель

(хотите — спросите!)

Недавно заклеен был в две полосы.

Сперва распластан,

а после — Пластырь…

А ихний пастор — ну как назло! —

Он перед боем

знал, что слабо им, —

Молились строем — не помогло.

Профессионалам

по всяким каналам!

То много, то мало — на банковский счет, —

А наши ребята

за ту же зарплату

Уже пятикратно уходят вперед.

Пусть в высшей лиге

плетут интриги

И пусть канадским зовут хоккей —

За нами слово —

до встречи снова!

А футболисты — до лучших дней

1967

Песня про правого инсайда

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире.

Они играют по системе «дубль-ве»,—

А нам плевать, у нас — «четыре — два — четыре»

Ох инсайд! Для него — что футбол, что балет, —

И всегда он играет по правому краю.

Справедливости в мире и на поле нет —

Потому я всегда только слева играю.

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире.

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас — четыре — два — четыре»

Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге, —

Не могу: меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги.

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас — «четыре — два — четыре»

Ничего! Я немножечко повременю,

И пускай не дают от команды квартиру —

Догоню, я сегодня его догоню,—

Пусть меня не заявят на первенство миру.

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве»,—

А нам плевать, у нас — «четыре — два — четыре».

Ничего! После матча его подожду —

И тогда побеседуем с ним без судьи мы,—

Пропаду, чует сердце мое — попаду

Со скамьи запасных на скамью подсудимых.

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве»,—

А нам плевать, у нас — «четыре — два — четыре».

1968

Утренняя гимнастика

Однажды я сотрудничал с драматургом Штейном. Главный режиссер Московского театра сатиры Плучек ставил спектакль «Последний парад». Спектакль прозаический — нормальная драматургия. Но такова у нас тяга к поэзии и к музыке, и так они влияют на целостность спектакля и привлекают людей, что мне еще во время написания пьесы были заказаны песни для персонажей спектакля. Ну, тема там моя любимая была — моряки, а у меня много друзей моряков, и я часто встречал их в порту, когда они возвращались из плаванья. И поэтому я согласился — и написал несколько песен.

Это — комедия, главную роль там играет Анатолий Папанов, которого я очень люблю и с которым много снимался. Он сначала все пытался мне подражать, все время звал меня в театр — чтобы я его учил, как петь. Я два дня ходил учить, Папанов нарочно срывал голос, пытался Хрипеть, как я, делать такие же интонации — почему-то хотел добиться такого же эффекта. Но потом смотрю, из этого ничего не выйдет, — и мы бросили эту затею. И, по-моему, это смешно — учить Папанова, как сделать, чтобы песня была смешная. Он сам кого хочешь научит. Я ему сказал: «Знаете что, Толя, я писал это для вас, так что вы пойте так, как вы хотите, а я — давайте договоримся так — присутствую условно». Что он и сделал — и это было достойно и интересно.

Но они хотели, чтобы все-таки мой голос там тоже прозвучал. Мы долго ломали голову — думали, как сохранить мое присутствие, каким образом вставить песню, чтобы я имел возможность ее спеть, но чтобы она не была вставным номером: ну, если я сам не могу играть, то хотя бы — голос. И мы нашли такой способ: когда моряки во главе с Папановым пришли из плаванья, — несколько месяцев без захода в порты, — их встретили друзья, они крепко выпивали, утром встали — у всех головы болят. Они думают: похмеляться или нет? Ну, и только ринулись к столу, где стояли напитки, а в это время кто-то включил радио, и оттуда — голос: «Передаем утреннюю гимнастику!» Театр искусство условное — и вместо упражнений я своим голосом пою песню, музыку и текст которой написал специально для этого спектакля.

Ну, им стало стыдно — и они решили не опохмеляться, а заниматься гимнастикой, чтобы взбодриться, — и как три полосатых черта (Папанов, Державин и Ткачук) в тельняшках бегают по сцене и делают под эту песню всякие движения. Что я и рекомендую всем мужчинам.

Это такая антиалкогольная песня-шутка, вроде пародии на некоторые упражнения утренней гимнастики, что ли, — со всевозможными поворотами…

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите — три, четыре! —

Бодрость духа, грация и пластика!

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока еще,—

гимнастика!

Если вы в своей квартире, —

Лягте на пол — три, четыре!

Выполняйте правильно движения!

Прочь влияние извне —

Привыкайте к новизне,—

Вдох глубокий до изне —

можения!

Очень вырос в целом мире

Гриппа вирус — три, четыре! —

Ширится, растет заболевание.

Если хилый — сразу гроб!

Сохранить здоровье чтоб —

Применяйте, люди, об —

тирания!

Если вы уже устали —

Сели-встали, сели-встали, —

Не страшны вам Арктика с Антарктикой!

Главный академик Иоффе

Доказал: коньяк и кофе

Вам заменит спорта профи —

лактика.

Разговаривать не надо —

Приседайте до упада,

Да не будьте мрачными и хмурыми!

Если очень вам неймется —

Обтирайтесь, чем придется,

Водными займитесь проце —

дурами!

Не страшны дурные вести —

Мы в ответ бежим на месте, —

В выигрыше даже начинающий.

Красота — среди бегущих

Первых нет и отстающих, —

Бег на месте общеприми —

ряющий!

1968

Потом эта песня была записана на пластинке — теперь ее исполняют в санаториях, домах отдыха, здравницах. В этой песне, правда, есть один куплет, которого не было на пластинке. Я боролся с редактором… Это как раз было время, когда шла повсеместная борьба с пьянством. Но велась она — каким образом? Как только на экране пьют — так это вырезать, как только разговор об этом идет — значит, это вышвырнуть… Они вели борьбу тем, что просто отовсюду это выбрасывали. И куплета «Главный академик Иоффе…» в пластинке нет. А я им очень дорожу.

Песенка про метателя молота

Я раззудил плечо — трибуны замерли,

Молчанье в ожидании храня.

Эх, что мне мой соперник — Джонс ли, Крамер ли, —

Рекорд уже в кармане у меня!

Заметано, заказано, заколото, —

Мне кажется, я следом полечу.

Но мне нельзя, ведь я — метатель молота:

Приказано метать — и я мечу.

Эх, жаль, что я мечу его в Италии, —

Я б дома кинул молот без труда —

Ужасно далеко, куда подалее,

И лучше — если б враз и навсегда.

Я был кузнец, ковал на наковальне я,

Сжимал свой молот и всегда мечтал:

Закинуть бы его куда подалее,

Чтобы никто его не разыскал.

Я против восхищения повального,

Но я надеюсь: года не пройдет —

Я все же зашвырну в такую даль его,

Что и судья с ищейкой не найдет.

А вот сейчас, как все и ожидали, я

Опять его метнул себе во вред —

Ужасно далеко, куда подалее.

Так в чем успеха моего секрет?

Сейчас кругом корреспонденты бесятся.

«Мне помогли, — им отвечаю я, —

Подняться по крутой спортивной лестнице

Мой коллектив, мой тренер и — семья».

1968

Комментатор из своей кабины

Песня-зарисовка, которая называется «После чемпионата мира по футболу. Разговор с женой».

Комментатор из своей кабины

Кроет нас для красного словца, —

Но недаром клуб «Фиорентины»

Предлагал мильон за Бышевца.

Что ж, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаирзинио.

Муром занялась прокуратура, —

Что ему — реклама! — он и рад.

Здесь бы Мур не выбрался из МУРа —

Если б был у нас чемпионат.

Я сижу на нуле, —

Дрянь купил жене — и рад.

А у Пеле — «шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Может, не считает и до ста он, —

Но могу сказать без лишних слов:

Был бы глаз второй бы у Тостао —

Он вдвое больше б забивал голов.

Что ж, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаирзинио.

Я сижу на нуле, —

Дрянь купил жене — и рад.

А у Пеле — «шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

1970

Песенка про прыгуна в высоту

Это песенка прежних лет, но я ее достал, пыль отряхнул, кое-что дописал, кое-что изменил — и снова ее выпустил в свет. Потому что — ведь это мои слова, чего хочу, то делаю. Теперь она стала как новенькая. (1979)

Однажды к нам в театр пришел Брумель, и он почему-то решил, что эта песня ему посвящена. Но я его, правда, не стал разубеждать — говорю: «Ну, если тебе так хочется, то я даже могу в концертах объявлять, что эта песня посвящена Брумелю», — потому что он однажды себе сильно повредил ногу.

Разбег, толчок… И стыдно подыматься:

Во рту опилки, слезы из-под век, —

На рубеже проклятом два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам, как на духу:

Такова вся спортивная жизнь, —

Лишь мгновение ты наверху —

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подергаю славу я.

У кого толчковая — левая,

А у меня толчковая — правая.

Разбег, толчок… Свидетели паденья

Свистят и тянут за ноги ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаленья:

«Да ты же, парень, прыгаешь в длину!

У тебя — растяженье в паху;

Прыгать с правой — дурацкий каприз, —

Не удержишься ты наверху —

Ты стремительно падаешь вниз».

Но, задыхаясь словно от гнева я,

Объяснил толково я: главное,

Что у них толчковая — левая,

А у меня толчковая — правая!

Разбег, толчок… Мне не догнать канадца —

Он мне в лицо смеется на лету.

Я снова планку сбил на два двенадцать —

И тренер мне сказал напрямоту,

Что — начальство в десятом ряду,

И что мне прополощут мозги,

Если враз, в сей же час не сойду

Я с неправильной правой ноги.

Но лучше выпью зелье с отравою,

Я над собою что-нибудь сделаю —

Но свою неправую правую

Я не сменю на правую левую!

Трибуны дружно начали смеяться —

Но пыл мой от насмешек не ослаб:

Разбег, толчок, полет… И два двенадцать —

Теперь уже мой пройденный этап.

И пусть болит моя травма в паху,

Пусть допрыгался до хромоты, —

Но я все-таки был наверху —

И меня не спихнуть с высоты.

Я им всем показал «ху из ху», —

Жаль, жена подложила сюрприз:

Пока я был на самом верху —

Она с кем-то спустилася вниз.

Но съел плоды запретные с древа я,

И за хвост подергал все же славу я.

Пусть у них толчковая левая,

Но моя толчковая — правая.

Здесь необходимо сделать маленькое послесловие. Во-первых, неблагозвучное сочетание английских слов «ху из ху» означает «кто есть кто» — и ничего более, ничего обидного для англичан в этом не заключается. Так что, если они сейчас будут бойкотировать или там что-то еще — то пусть не ссылаются на то, что я их оскорблял. А во-вторых, правая и левая стороны здесь употребляются в прямом смысле, а не в переносном — как обычно говорят: «Он левых взглядов» или «Он правого уклона» и так далее. Тут этого нет.

Песенка про прыгуна в длину

У меня есть такой приятель — он написал сценарий фильма «Спорт, спорт, спорт», это брат Элема Климова — Герман Климов. Он замечательный спортсмен, знаменитый наш прыгун в длину. Но у него несчастье (и у Тер-Ованесяна был этот грех): он все время переступает за доску, от которой отталкиваются, — и у него рекорды не засчитываются. А у него, если посчитать, были колоссальные результаты. Вот я написал песню, посвященную ему.

Что случилось, почему кричат?

Почему мой тренер завопил?

Просто — восемь сорок результат, —

Правда, за черту переступил.

Ой, приходится до дна ее испить —

Чашу с ядом вместо кубка я беру.

Стоит только за черту переступить —

Превращаюсь в человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Почему соперник завопил?

Просто — ровно восемь шестьдесят, —

Правда, за черту переступил.

Что же делать мне, как быть, кого винить —

Если мне черта совсем не по нутру?

Видно, негру мне придется уступить

Этот титул человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Стадион в единстве завопил…

Восемь девяносто, говорят, —

Правда, за черту переступил.

Посоветуйте, вы все, ну как мне быть?

Так и есть, что негр титул мой забрал.

Если б ту черту да к черту отменить,

Я б Америку догнал и перегнал.

Что случилось, почему молчат?

Комментатор даже приуныл.

Восемь пять — который раз подряд, —

Значит — за черту не заступил.

1971

Марафон

Сейчас все бегают, вы знаете, — бегом от инфаркта. Вот я написал такую песню — «Марафон, или Бег на длинную дистанцию». Правда — про соревнования. Это не песня даже — просто такая картинка на стадионе, зарисовка, эссе…

Но написана она вовсе не по поводу бега, а по поводу некоторых комментариев к различным спортивным состязаниям, которые часто слышишь по телевидению, — в основном к хоккейным матчам, — когда комментаторы не задумываются о словосочетаниях, которые они употребляют. Вот, например, так радостно, бравым голосом вдруг вам объявят: «Вот еще одну шайбу забили наши чехословацкие друзья!» — или, предположим: «Грубо, грубо играют наши чехословацкие друзья!» И думаешь: почему же они — друзья, если грубо играют, шайбу забили?.. Они на поле — соперники и противники. И это верно, потому что нужно за кого-то болеть, один должен победить другого — в этом смысл спорта. А друзья они — где-то в другом месте, в другой обстановке, за столом где-нибудь… Ну почему нужно обязательно всегда что-то мешать иное, чем спортивный азарт и чисто спортивное восприятие?!

Я тогда еще задумывался вообще о многих словах, первоначальный смысл которых мы забыли, затерли. Например, «дорогие товарищи». Разве мы употребляем это теперь так, как положено употреблять? Мы говорим: «Вы у меня, дорогой товарищ, дождетесь!..» — забывая, что «дорогой» — это то, что мы ценим, чем дорожим; а «товарищи» — это самые близкие нам люди. А мы совсем забыли, что это значит, — не в смысле «товарищ, дайте закурить», а — товарищи — слово, которое употреблял Симонов:

На наших глазах умирают товарищи,

По-русски рубаху рванув…

Поэтому когда так формально произносят это слово, то это меня всегда приводит в недоумение. Я стараюсь избегать этого.

Или вот, например, недавно наши играли со сборной НХЛ в США, вел репортаж Озеров, и он все время говорил: «канадские профессионалы», «канадские профессионалы»… Надо было про наших тогда говорить: «советские любители»! Ведь он, наверное, намекает, что профессионалы — потому что они деньги якобы получают за игры, а наши — нет. Ну, это, во-первых, не совсем так, а во-вторых, для меня профессионализм — это просто умение хорошо делать свое дело. Да я считаю, что, в общем, в этих играх как раз наши-то оказались большими профессионалами, чем канадцы, — потому что выиграли.

Это вообще похоже на такой вот случай. На «Узбекфильме» работала цыганская группа, и режиссер все время говорил: «Товарищи цыгане, встаньте сюда! Товарищи цыгане, встаньте сюда!..» И ему кто-то ответил: «Сейчас, товарищ узбек!»

Значит, «товарищ узбек» — смешно, а «товарищи цыгане» — нет? Неважно, какие национальности я употребляю, важен сам факт. Надо просто думать про сочетания слов.

А песня — такая:

Я бегу, топчу, скользя

По гаревой дорожке, —

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

Мне спать нельзя — ни крошки.

А может, я гулять хочу

У Гурьева Тимошки, —

Так нет: бегу, бегу, топчу

По гаревой дорожке.

А гвинеец Сэм Брук

Обошел меня на круг, —

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм — друг!

Сэм — наш гвинейский друг!»

Друг гвинеец так и прет —

Все больше отставанье, —

Ну, я надеюсь, что придет

Второе мне дыханье.

Третье за ним ищу,

Четвертое дыханье, —

Ну, я на пятом сокращу

С гвинейцем расстоянье.

Тоже мне — хорош друг, —

Обошел меня на круг!

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм — друг!

Сэм — наш гвинейский друг!»

Гвоздь программы — марафон,

А градусов — все тридцать, —

Но К жаре привыкший он —

Вот он и мастерится.

Я поглядел бы на него,

Когда бы — минус тридцать»

Ну, а теперь — достань его,

Осталось — материться!

Тоже мне — хорош друг, —

Обошел на третий круг!

Нужен мне такой друг, —

Как его — забыл Сэм Брук!

Сэм — наш гвинейский Брут!

1971

Вратарь

Льву Яшину

Да, сегодня я в ударе, не иначе —

Надрываются в восторге москвичи, —

Я спокойно прерываю передачи

И вытаскиваю мертвые мячи.

Вот судья противнику пенальти назначает —

Репортеры тучею кишат у тех ворот

Лишь один упрямо за моей спиной скучает —

Он сегодня славно отдохнет!

Извиняюсь,

вот мне бьют головой…

Я касаюсь —

подают угловой.

Бьет десятый — дело в том,

Что своим «сухим листом»

Размочить он может счет нулевой.

Мяч в моих руках — с ума трибуны сходят, —

Хоть десятый его ловко завернул.

У меня давно такие не проходят!..

Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул.

Обернулся — голос слышу из-за фотокамер:

«Извини, но ты мне, парень, снимок запорол.

Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками, —

Ну а я бы снял красивый гол».

Я хотел его послать —

не пришлось:

Еле-еле мяч достать

удалось.

Но едва успел привстать,

Слышу снова: «Вот опять!

Все б ловить тебе, хватать — не дал снять!»

«Я, товарищ дорогой, все понимаю,

Но культурно вас прошу: подите прочь!

Да, вам лучше, если хуже я играю,

Но поверьте — я не в силах вам помочь».

Вот летит девятый номер с пушечным ударом —

Репортер бормочет: «Слушай, дай ему забить!

Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…»

Чуть не плачет парень. Как мне быть?!

«Это все-таки футбол, —

говорю, —

Нож по сердцу — каждый гол

вратарю». —

«Да я ж тебе как вратарю —

Лучший снимок подарю,

Пропусти — а я отблагодарю!»

Гнусь как ветка от напора репортера,

Неуверенно иду наперехват…

Попрошу-ка потихонечку партнеров,

Чтоб они ему разбили аппарат.

Ну а он все ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно —

Ты, конечно, можешь взять, но только извини:

Это лишь момент, а фотография — навечно.

А ну не шевелись, потяни!»

Пятый номер в двадцать два —

знаменит.

Не бежит он, а едва

семенит.

В правый угол мяч, звеня, —

Значит, в левый от меня —

Залетает и нахально лежит.

В этом тайме мы играли против ветра,

Так что я не мог поделать ничего…

Снимок дома у меня — два на три метра —

Как свидетельство позора моего.

Проклинаю миг, когда фотографу потрафил,

Ведь теперь я думаю, когда беру мячи:

Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! —

Стыд меня терзает, хоть кричи.

Искуситель змей, палач!

Как мне жить?!

Так и тянет каждый мяч

пропустить.

Я весь матч борюсь с собой —

Видно, жребий мой такой…

Так, спокойно — подают угловой…

1971

Не заманишь меня на эстрадный концерт

(В ответ на записку.) За какую футбольную и хоккейную команду я болею? За хорошую — за ту, которая лучше. Вы знаете, я очень ценю труд спортсменов, я с ними много встречался, ездил к ним на всякие сборы. И поэтому мне даже иногда жаль… Ну, это ведь, в общем, детская болезнь такая — болеть. Нет, я не болею — я здоров абсолютно психически. И знаете, у меня была такая песня: «…Я болею давно, а сегодня — помру на Центральной спортивной арене». Поэтому — так как я все делаю до конца — я думаю, что если бы я болел по-настоящему, то помер бы на каком-нибудь матче.

Я тоже раньше болел за разные команды; потом, когда пообщался со спортсменами разных команд, я перестал выделять какую-либо одну. Поэтому я предпочитаю болеть, когда наши играют с кем-нибудь из заграничных команд, — вот тогда я болею.

Не заманишь меня на эстрадный концерт,

Ни на западный фильм о ковбоях:

Матч финальный на первенство СССР —

Мне сегодня болеть за обоих!

Так прошу: не будите меня поутру —

Не проснусь по гудку и сирене, —

Я болею давно, а сегодня — помру

На Центральной спортивной арене.

Буду я помирать — вы снесите меня

До агонии и до конвульсий

Через западный сектор, потом на коня —

И несите до паузы в пульсе.

Но прошу: не будите меня на ветру —

Не проснусь, как Джульетта на сцене, —

Все равно я сегодня возьму и умру

На Центральной спортивной арене.

Пронесите меня, чтоб никто ни гугу!

Кто-то умер — ну что ж, все в порядке, —

Закопайте меня вы в центральном кругу,

Или нет — во вратарской площадке!

…Да, лежу я в центральном кругу на лугу,

Шлю проклятья Виленеву Пашке,

Но зато — по мне все футболисты бегут,

Словно раньше по телу мурашки.

Вижу я все развитие быстрых атак,

Уличаю голкипера в фальши, —

Вижу все — и теперь не кричу как дурак,

Мол, на мыло судью или дальше…

Так прошу: не будите меня поутру,

Глубже чем на полметра, не ройте,

А не то я вторичною смертью помру,

Будто дважды погибший на фронте.

1971

Песня о штангисте

Это не шуточная песня — такая «лирико-комедийная». Посвящена она Василию Алексееву, самому сильному человеку в мире.

Я сначала было хотел написать комедийную песню — даже придумал куплет для нее. Там было так:

Пытаются противники

Рекорды повторить,

Но я такой спортивненький,

Что — страшно говорить.

Но это будет пускай как эпиграф, а песня на самом деле такая.

Как спорт — поднятье тяжестей не ново

В истории народов и держав:

Вы помните, как некий грек

другого

Поднял и бросил, чуть попридержав?

Как шею жертвы, круглый гриф сжимаю —

Чего мне ждать: оваций или — свист?

Я от земли Антея отрываю,

Как первый древнегреческий штангист.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Такую неподъемную громаду

Врагу не пожелаю своему —

Я подхожу к тяжелому снаряду

С тяжелым чувством: вдруг не подниму?!

Мы оба с ним как будто из металла, —

Но только он — действительно металл.

А я так долго шел до пьедестала,

Что вмятины в помосте протоптал.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Повержен враг на землю — как красиво! —

Но крик «Вес взят!» у многих на слуху.

«Вес взят!» — прекрасно, но — несправедливо:

Ведь я внизу, а штанга наверху.

Такой триумф подобен пораженью,

А смысл победы до смешного прост:

Все дело в том, чтоб, завершив движенье,

С размаху штангу бросить на помост.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор.

Штанга, перегруженная штанга —

Вечный мой соперник и партнер.

Он вверх ползет, — чем дальше, тем безвольней, —

Мне напоследок мышцы рвет по швам.

И со своей высокой колокольни

Мне зритель крикнул: «Брось его к чертям!»

Еще одно последнее мгновенье —

И брошен наземь мой железный бог.

…Я выполнял обычное движенье

С коротким злым названием «рывок».

1971

Честь шахматной короны

Сейчас в моде многосерийные картины — телевизионные и кинофильмы — двухсерийные, трех-, четырех-, пяти-… А англичане сделали «Сагу о Форсайтах» — там 60 с чем-то серий. Песенное творчество в этом смысле отстает от кинематографа и телевидения и даже — от радиопередач. А теперь, чтобы идти в ногу со временем, нужно писать многосерийные песни — с продолжением, надо наверстывать упущенное, пробелы заполнять. Вот я начал такой опыт, такое новое течение — многосерийных песен, и буду его продолжать. Раньше это бышо — циклами, а теперь будет — по сериям. Это хорошее поветрие такое, удобное: не успел сказать в одной, не вложил мысль в одну песню — можно продолжить.

Все мы сейчас ожидаем исхода поединка Спасского с Фишером, — если он состоится, конечно. Все мы нервничаем — будет эта встреча или не будет. У всех нас есть мысли по этому поводу. Все думают: «Ах, если бы я!..» Некоторые люди даже видят сны. Один человек мне рассказал, как ему приснился сон, как он играл с Фишером. Это меня натолкнуло на мысль написать песню.

Почему-то все решили, что это — про Спасского и Фишера. Это вовсе не про Спасского, а совсем про другого человека. Так что прошу не путать.

Она, конечно, полуфантастическая песня и — шуточная. Я пока написал две серии. Остальные — за мной.

I. Подготовка

Я кричал: «Вы что ж там, обалдели? —

Уронили шахматный престиж!» —

Мне сказали в нашем спортотделе:

«Ага, прекрасно — ты и защитишь!

Но учти, что Фишер очень ярок, —

Даже спит с доскою — сила в ём.

Он играет чисто, без помарок…»

Ничего, я тоже не подарок, —

У меня в запасе — ход конем.

Ох вы, мускулы стальные,

Пальцы цепкие мои!

Эх, резные, расписные

Деревянные ладьи!

Друг мой, футболист, учил: «Не бойся, —

Он к таким партнерам не привык.

За тылы и центр не беспокойся,

А играй по краю — напрямик!..»

Я налег на бег, на стометровки,

В бане вес согнал, отлично сплю,

Были "по хоккею тренировки…

В общем, после этой подготовки —

Я его без мата задавлю.

Ох вы, сильные ладони,

Мышцы крепкие спины!

Эх вы, кони мои, кони,

Ох вы, милые слоны!

«Не спеши и, главное, не горбись, —

Так боксер беседовал со мной, —

В ближний бой не лезь, работай в корпус,

Помни, что коронный твой — прямой».

Честь короны шахматной — на карте, —

Он от пораженья не уйдет:

Мы сыграли о Талем десять партий —

В преферанс, в очко и на бильярде, —

Таль сказал: «Такой не подведет!»

Ох, рельеф мускулатуры!

Дельтовидные — сильны!

Что мне легкие фигуры,

Эти кони да слоны!

И в буфете, для других закрытом,

Повар успокоил: «Не робей!

Ты с таким прекрасным аппетитом

Враз проглотишь всех его коней!

Ты присядь перед дорогой дальней —

И бери с питанием рюкзак,

На двоих готовь пирог пасхальный:

Этот Шифер — хоть и гениальный, —

А небось, покушать не дурак!»

Ох мы — крепкие орешки!

Мы корону — привезем!

Спать ложусь я — вроде пешки,

Просыпаюся — ферзем!

Не скажу, чтоб было без задорин:

Были анонимки и звонки, —

Я всем этим только раззадорен,

Только зачесались кулаки.

Напугали даже спозаранка:

«Фишер мог бы левою ногой —

С шахматной машиной Капабланка,

Сам он вроде заводного танка…»

Ничего, я тоже заводной!

Будет тихо все и глухо.

А на всякий там цейтнот

Существует сила духа

И — красивый апперкот.

II. Игра

Только прилетели — сразу сели.

Фишки все заранее стоят.

Фоторепортеры налетели —

И слепят, и с толку сбить хотят.

Но меня и дома — кто положит?

Репортерам с ног меня не сбить!..

Мне же неумение поможет:

Этот Шифер ни за что не сможет

Угадать, чем буду я ходить.

Выпало ходить ему, задире, —

Говорят, он белыми мастак! —

Сделал ход с е-2 на е-4…

Чтой-то мне знакомое… Так-так!

Ход за мной — что делать?! Надо, Сева, —

Наугад, как ночью по тайге…

Помню — всех главнее королева:

Ходит взад-вперед и вправо-влево, —

Ну а кони вроде — буквой «Г».

Эх, спасибо заводскому другу —

Научил, как ходят, как сдают…

Выяснилось позже — я с испугу

Разыграл классический дебют!

Все следил, чтоб не было промашки,

Вспоминал все повара в тоске.

Эх, сменить бы пешки на рюмашки —

Живо б прояснилось на доске!

Вижу, он нацеливает вилку —

Хочет есть. И я бы съел ферзя…

Под такой бы закусь — да бутылку!

Но во время матча бить нельзя.

Я голодный, посудите сами:

Здесь у них лишь кофе да омлет, —

Клетки — как круги перед глазами,

Королей я путаю с тузами

И с дебютом путаю дуплет.

Есть примата — вот я и рискую:

В первый раз должно мне повезти.

Я его замучу, зашахую —

Мне дай только дамку провести!

Не мычу, не телюсь, весь — как вата.

Надо что-то бить — уже пора!

Чем же бить? Ладьею — страшновато,

Справа в челюсть — вроде рановато,

Неудобно — первая игра.

…Он мою защиту разрушает —

Старую индийскую — в момент.

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Только зря он шутит с нашим братом —

У меня есть мера, даже две:

Если он меня прикончит матом,

Я его — через бедро с захватом,

Или — ход конем — по голове!

Я еще чуток добавил прыти —

Все не так уж сумрачно вблизи:

В мире шахмат пешка может выйти —

Если тренируется — в ферзи!

Шифер стал на хитрости пускаться:

Встанет, пробежится и — назад,

Предложил турами поменяться, —

Ну еще б ему меня не опасаться —

Когда я лежа жму сто пятьдесят!

Я его фигурку смерил оком,

И когда он объявил мне шах —

Обнажил я бицепс ненароком,

Даже снял для верности пиджак.

И мгновенно в зале стало тише,

Он заметил, что я привстаю…

Видно, ему стало не до фишек —

И хваленый пресловутый Фишер

Тут же согласился на ничью.

1972

Все так быстро меняется, что не поспеваешь с песнями. Они не пишутся каждый день, а события меняются каждый день. И надо как-то попытаться, чтобы они не были сиюминутными вещами, а чтобы какая-то доля обобщения во всем этом была. И поэтому я всегда выжидаю, — или стараюсь, наоборот, написать, когда еще ничего не случилось, — как было, например, с матчем Фишер — Спасский. Я написал эту песню за много-много времени до того, как начинался матч. Ну, и случилось почти точно так же, как я написал…

Я не предвосхищаю события — я пишу про то, что, как мне кажется, будет. Ну, в общем-то, это же ведь не про события. События — это только повод для того, чтобы по этому поводу, самое главное, не позубоскалить, а, может быть, даже скорее — попечалиться. Даже если в смешной форме. События — только повод для того, чтобы про это поговорить, про настроения свои. Я надеюсь, что и ваши тоже. А иначе я бы не приезжал петь к вам. (1979)

Кто за чем бежит

На дистанции четверка первачей —

Каждый думает, что он-то побойчей,

Каждый думает, что меньше всех устал,

Каждый хочет на высокий пьедестал.

Кто-то кровью холодней, кто горячей, —

Все наслушались напутственных речей,

Каждый съел примерно поровну харчей, —

Но судья не зафиксирует ничьей.

А борьба на всем пути —

В общем, равная почти.

— Расскажите как идут,

бога ради, а? —

Телевиденье тут

вместе с радио.

— Нет особых новостей —

все равнехонько,

Но зато накал страстей —

о-хо-хо какой!

Номер первый — рвет подметки как герой,

Как под гору катит, хочет под горой

Он в победном ореоле и в пылу

Твердой поступью приблизиться к котлу.

Почему высоких мыслей не имел? —

Потому что в детстве мало каши ел.

Голодал он в этом детстве, не дерзал, —

Успевал переодеться — и в спортзал.

Что ж, идеи нам близки —

Первым лучшие куски,

А вторым — чего уж тут,

он все выверил —

В утешение дадут

кости с ливером.

Номер два — далек от плотских тех утех, —

Он из сытых, он из этих, он из тех.

Он надеется на славу, на успех —

И уж ноги задирает выше всех.

Ох, наклон на вираже! — бетон у щек,

Краше некуда уже — а он еще.

Он стратег, он даже тактик, словом — спец, —

Сила, воля плюс характер — молодец!

Четок, собран, напряжен

И не лезет на рожон, —

Этот будет выступать

на Салониках

И детишек поучать

в кинохрониках,

И соперничать с Пеле

в закаленности,

И являть-пример

целеустремленности.

Номер третий — убелен и умудрен,

Он всегда второй надежный эшелон.

Вероятно, кто-то в первом заболел,

Ну, а может, его тренер пожалел.

И назойливо в ушах звенит струна:

У тебя последний шанс, эх, старина!

Он в азарте, — как мальчишка, как шпана,

Нужен спурт — иначе крышка и хана!

Переходит сразу он

В задний старенький вагон,

Где былые имена —

предынфарктные,

Где местам одна цена —

все плацкартные.

А четвертый, тот, что крайний, боковой, —

Так бежит — ни для чего, ни для кого:

То приблизится — мол, пятки оттопчу,

То отстанет, постоит — мол, так хочу.

Не проглотит первый лакомый кусок,

Не надеть второму лавровый венок.

Ну а третьему — ползти

На запасные пути.

Сколько все-таки систем

в беге нынешнем! —

Он вдруг взял да сбавил темп

перед финишем,

Майку сбросил — вот те на! —

не противно ли?

Поведенье бегуна —

неспортивное.

На дистанции четверка первачей,

Злых и добрых, бескорыстных и рвачей.

Кто из них что исповедует, кто чей?…

Отделяются лопатки от плечей —

И летит уже четверка первачей!

1974

Варианты и наброски

Прыжки и гримасы (начальный вариант «Песенки про прыгуна в высоту»)

Разбег, толчок… И стыдно подыматься,

Во рту опилки, слезы из-под век:

На рубеже заветном два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам, как на духу:

Этот спорт — мой последний каприз.

Что мне в нем? — только миг наверху —

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подергаю славу я,

Ведь у меня толчковая — левая,

А у всех толчковая — правая.

Спешите же, свидетели паденья,

Верней топить идущего ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаленья:

«Да ты же, парень, прыгаешь в длину!

У тебя — растяженье в паху,

На трибунах устойчивый свист,—

Не удержишься ты наверху —

Ты стремительно катишься вниз».

Но сказал Тучкову я, плавая,

Объяснил Тучкову я: первое —

У меня толчковая — правая,

А у них толчковая — левая.

Два двадцать у плюгавого канадца,

Канадец этот прыгает спиной.

Да, мне не взять сегодня два двенадцать, —

Допрыгаюсь до ручки — и домой.

Дома — в шубке на рыбьем меху —

Мне жена приготовит сюрприз:

Когда я был на самом верху —

Она с кем-то спустилася вниз.

Ох, ты змея очковая, главная,

Ведь съем плоды запретные с древа я,

Ведь у них толчковая — правая,

А у меня толчковая — левая.

1970

Начальный вариант «Песенки про прыгуна в длину»

Что случилось, почему кричат?

И судья зачем-то завопил…

Просто восемь сорок результат, —

Только за черту я заступил.

Ох, приходится до дна ее испить —

Чашу с ядом вместо кубка я беру.

Стоит только мне черту переступить —

Превращаюсь в человека-кенгуру.

Я стараюсь, как и все, на доску наступать,

Стою наказания любого:

На спартакиаде федерации опять

Прыгнул я как школьник из Тамбова.

Что случилось, почему кричат?

Почему мой тренер завопил?

Просто ровно восемь шестьдесят, —

Только за черту я заступил.

Что же делать мне, как быть, кого винить,

Если мне черта совсем не по нутру?

Видно, негру мне придется уступить

Этот титул человека-кенгуру.

Мне давали даже черный кофе на десерт,

Но хоть был я собран и взволнован,

На Спартакиаде всех народов СССР

За черту я заступаю снова.

Что случилось, почему кричат?

Странно комментатор завопил…

Восемь девяносто, говорят, —

Только за черту я заступил.

Порвалась у тренеров терпенья нить:

Так и есть, что негр титул мой забрал.

Если б ту черту да к черту отменить, —

Я б Америку догнал и перегнал.

Верю, мне наденут все же лавровый венец —

Я великий миг готовлю тайно, —

Знаю я, настанет он, наступит наконец —

Я толкнусь с доски, хотя б случайно.

Что случилось, почему кричат?

Отчего соперник завопил?

Девять семь — который раз подряд, —

Только за черту я заступил.

Хоть летаю как пушинка на ветру,

Я все время поражение терплю.

Нет, не быть мне человеком-кенгуру:

Знаю точно — я опять переступлю.

Я такой напасти не желаю и врагу —

Ухожу из спорта я без позы:

Прыгать как положено я, видно, не могу,

А как не положено — без пользы.

1971

В жизни у меня прорехи…

В жизни у меня прорехи

И от пота — во! — прыщи,

Но огромные успехи

На спортивном поприще.

………………………….

На любовном фронте — нуль,

На спортивном — тысяча.

Он представлен к ордену —

И в печати высечен.

……………………………..

Как тесто на дрожжах, растут рекорды…

Как тесто на дрожжах, растут рекорды

……………………………….

……………………………….

И в перспективе близкой, может быть.

……………………………….

……………………………….

И может, будут десять тысяч метров —

Дистанцией для спринтеров считать.

Тогда король блистательного блица

В секунду сможет маты объявить,

Боксеры разобьют друг другу лица —

И скоро будет не по чему бить.

Прыгун в длину упрыгнет за границу,

А тот, кто будет прыгать в высоту, —

Взлетит — и никогда не приземлится,

Попав в «ТУ-104» на лету.

Возможности спортсмена безграничны,

И футболисты — даже на жаре —

Так станут гармоничны и тактичны,

Что все голы забьют в одной игре.

Сейчас за положенье вне игры — жмут.

А будет: тот, кто вне, тот — молодец.

Штангисты вырвут, вытолкнут и выжмут

Всю сталь, чугун, железо и свинец.

Сольются вместе финиши и старты,

Болельщикам — задышится легко.

Любители азарта — сядут в карты,

Стремясь набрать заветное очко.

И — враз и навсегда поставят маты

Друг другу все гроссмейстеры в момент,

А судьи — подадутся в адвокаты,

Любой экс-чемпион для них клиент.

1968

Боксы и хоккей мне — на какого черта…

Боксы и хоккей мне — на какого черта:

В перспективе — челюсти или костыли

……………………………….

Бокс, хоккей, футбол, трамплин — перспектив до черта

……………………………….

Есть мениски, вывихи и — шалит аорта,

Есть вставные челюсти, есть и костыли.

А легкая атлетика — королева спорта,

От нее рождаются — только короли.

……………………………….

Мне не страшен серый волк и — противник грубый:

Я теперь на тренерской в клубе «Пищевик»,—

Не теряю в весе я, но теряю зубы —

И вставною челюстью лихо ем шашлык.

……………………………….

К слову о пророчестве —

Обещают прелести,—

Только нет их, почестей —

Есть вставные челюсти»

Да о чем — ответьте-ка! — разгорелся спор-то?

Все равно ведь в сумме-то — всё одни нули…

Легкая атлетика — королева спорта,—

Но у ней рождаются не только короли.

1970

В голове моей тучи безумных идей…

В голове моей тучи безумных идей —

Нет на-свете преград для талантов! —

Я под брюхом привыкших теснить лошадей

Миновал верховых лейтенантов.

…Разъярялась толпа, напрягалась толпа,

Нарывалась толпа на заслоны —

И тогда становилась толпа на попа,

Извергая проклятья и стоны.

Дома я раздражителен, резок и груб.

Домочадцы б мои поразились,

Увидав, как я плакал, взобравшись на круп, —

Контролеры — и те прослезились.

Столько было в тот миг в моем взгляде на мир

Безотчетной отчаянной прыти,

Что, гарцуя на сером коне, командир

Удивленно сказал: «Пропустите!»

Он, растрогавшись, поднял коня на дыбы —

Аж нога ускользнула из стремя.

Я пожал ему ногу, как руку судьбы, —

Ах, живем мы в прекрасное время!

Серый конь мне прощально хвостом помахал.

Я пошел — предо мной расступились;

Ну а мой командир — на концерт поскакал

Музыканта с фамилией Гилельс.

Я свободное место легко разыскал

После вялой незлой перебранки, —

Всё не сгонят — не то что, когда посещал

Пресловутый театр на Таганке.

Тесно здесь, но тепло — вряд ли я простужусь.

Здесь единство рядов — в полной мере!

Вот уже я за термосом чьим-то тянусь —

В нем напиток «кровавая Мэри».

Вот сплоченность-то где, вот уж где коллектив,

Вот отдача где и напряженье!

Все болеют за нас — никого супротив, —

Монолит — без симптомов броженья!

Меня можно спокойно от дел отстранить —

Робок я перед сильными, каюсь, —

Но нельзя меня силою остановить,

Если я на футбол прорываюсь!

1971

На Филиппинах — бархатный сезон…

На Филиппинах — бархатный сезон,

Поклонники ушли на джонках в море.

Очухался маленько чемпион,

Про все, что надо, высказался он —

И укатил с почетом в санаторий.

1979

Владимир НОВИКОВ

Тренировка духа

Что такое жизнь? Что такое человек? Правильно ли мы все живем, а если неправильно, то как надо жить?

Этими вечными и злободневными, простыми и сложными вопросами рождены песни Владимира Высоцкого. И, взятые вместе, его песни могут дать каждому, кто им внимает, ясный и убедительный ответ. Он никогда не лежит на поверхности, не формулируется декларативно. Высоцкий заставляет нас нырять в смысловую глубину своих сюжетов, многократно проходить песенную дистанцию с весьма неожиданными изгибами и поворотами, вступать со своими персонажами в напряженное взаимодействие, в борьбу. Многие песни Высоцкого на первый взгляд кажутся легковесными, а на самом деле таят большую смысловую тяжесть. Противниками и ниспровергателями поэта — и при жизни его, и после смерти — становились главным образом те, кто не захотел или не смог этот смысловой вес взять. Они сердились и сердятся на песни, на их автора, хотя, быть может, им стоило в первую очередь рассердиться на самих себя, и не без пользы. Но и тем из нас, кто прочно привязан к песенному миру Высоцкого, не надо обольщаться и считать, что мы все уже поняли. Духовным единомышленником поэта нельзя сделаться раз и навсегда. Давайте честно себе признаемся: для каждого из нас в наследии Высоцкого есть предельно близкие, предельно понятные песни, а есть как бы закрытые, к которым не знаешь как и подступиться.

И это закономерно и правильно. Не затем творил Высоцкий, чтобы в его отношениях с собеседниками воцарились «именины сердца». Его целью было, как сам он говорил, «царапать душу», а это касалось и единомышленников поэта, и его оппонентов. Подлинный смысл песни открывается не без труда, причем труд умов и душ читателей и слушателей, быть может, и есть самое главное в контакте Высоцкого с многомиллионной аудиторией. Это своего рода коллективная тренировка духа.

Почему так часто обращался Высоцкий к теме спорта? Да потому прежде всего, что спорт — неотъемлемая часть нашей жизни, потому, что каждый человек во многом раскрывается через свое отношение к футболу и хоккею, боксу и шахматам. И пылкая увлеченность спортом, и равнодушие к нему, и даже открытая неприязнь к спортсменам и болельщикам — это все определенные жизненные позиции. Наша повседневная речь насквозь пропитана спортивными метафорами: о преуспевающем честолюбце мы говорим «набирает очки»; о неравной борьбе — «игра в одни ворота»; если же один собеседник срезал другого остроумным словцом, то можно услышать от кого-нибудь из присутствующих «один — ноль», — и всем будет понятен этот, казалось бы, сугубо спортивный оборот речи. Спорт стал, помимо прочего, демократическим языком человеческого общения — не мудрено, что Высоцкий, столь жадный до жизни и до людей, этим языком активно пользовался и владел им свободно и творчески.

Спортивные мотивы то и дело врываются в его песни, сюжетно далекие от стадионов и соревнований. Вот бедолага, тайно и безответно влюбленный в женщину, живущую по соседству, с трепетом сообщает, что у нее «брат — футболист «Спартака». Вот фанатик телевидения, прикованный к своему «ящику», чувствует себя «на короткой ноге» с легендарным Мюллером. А у другого телевизора сидят всенародно известные Ваня и Зина, и баня не без вызова нахваливает выступающую «гимнасточку». Про таинственную «личность в штатском» мы узнаем, что она «раньше боксом занималась», и даже фантастический джин, вызволенный из бутылки поклонником зеленого змия и необычайно способный по части «мордобития», может быть, тоже «теперь боксом занимается»… Спорт у Высоцкого не отгорожен от остальных сфер деятельности человека — как и в реальной жизни.

При этом Высоцкий целеустремленно осваивал спортивную тему как таковую. Недаром он так часто говорил на своих концертах, что собирается довести общее число спортивных песен до сорока девяти — как в «Спортлото». В этой шутке большая доля Правды и серьезности. Ведь совокупность существующих видов спорта — это своеобразная модель всей многогранной жизненной действительности, всего спектра человеческих возможностей, подлежащих выявлению и развитию. Таблица «Спортлото» — это краткая энциклопедия спорта, и Высоцкий сверял с нею ту энциклопедию российской жизни 60 — 70-х годов, которую он творил на наших глазах и которую мы не устаем сегодня вновь и вновь перечитывать.

Девиз спорта «Быстрее, выше, сильнее!» в применении к марафонскому песенному пути Высоцкого можно было бы перевести так: «Глубже, добрее, точнее!» Ибо именно такие задачи ставил он перед собою, стремясь как можно глубже понять людей самых разных профессий, возрастов и социальных положений, как можно добрее и великодушнее истолковать сложность искалеченных нелегкой судьбой натур, как можно точнее передать мысли, речь, житейский опыт своих современников. Потому принимали Высоцкого за своего летчики и моряки, космонавты и шоферы. И конечно, спортсмены. Высоцкому в равной мере чуждо преклонение перед звездами большого спорта и пренебрежительное тре-тирование спортсменов как якобы односторонне развитых людей (такие есть, конечно, но куда больше личностей, далеких от спорта и при этом не развитых ни в каком отношении). Верный своему главному творческому принципу, Высоцкий истово «влезал в шкуру» легкоатлета и футбольного вратаря, конькобежца и штангиста.

Такую неподъемную громаду

Врагу не пожелаю своему —

Я подхожу к тяжелому снаряду

С тяжелым чувством: вдруг не подниму?!

Мы оба с ним как будто из металла, —

Но только он — действительно металл.

А я так долго шел до пьедестала,

Что вмятины в помосте протоптал.

Чтобы так понять внутренний мир атлета, недостаточно видеть его со стороны. Для этого нужно безоглядное, мучительное перевоплощение, нужно «нутром» почувствовать, как штанга «мышцы рвет по швам». Высоцкий не скупился на такого рода творческие усилия.

Участь и труд спортсмена во многом сходны с работой и судьбой поэта и артиста. То же постоянное самопреодоление, напряжение всех сил, тот же постоянный риск и опасность срыва. Потому, наверное, Высоцкий, уважая и понимая истинных спортсменов, так не жаловал всякого ррда околоспортивных дельцов, очень похожих на дельцов окололитературных и околотеатральных. Таких, как тренер — «экс- и вице-чемпион ОРУДа», выжимающий из подопечных успехи любой ценой. Суетливых комментаторов, готовых «вопить» по поводу и без повода и склонных к псевдоидеологическим трактовкам спортивных событий. Фанатичных болельщиков («фанатов», как их теперь называют): они, конечно, напоминали Высоцкому пылких, но бестолковых поклонников театра, и это о них сказано: «В восторженность не верю». Высоких «начальников», готовых отправить сражаться за шахматную корону игрока, едва усвоившего ходы, но зато анкетно безупречного и настолько «политически грамотного», что староиндийская защита ему «напоминает индо-пакистанский инцидент». Тут Высоцкий привлек наше внимание к острым социальным проблемам, связанным не только со спортом. Пристально всматриваясь в жизнь и труд спортсменов, поэт шел от фактов к обобщениям. Спорт стал для него щедрым источником экспериментальных ситуаций, в которых особенно отчетливо видны социальные конфликты, закономерности общественной психологии.

Возьмем, к примеру, песню о прыгуне в длину. В соревнованиях по этому виду спорта действует условное и беспощадное правило: если прыгун заступил черту, его результат не засчитывается — каким бы высоким он ни был. И вот герой песни Высоцкого досадно страдает от этого правила: заступив черту, он превращается в «человека-кенгуру» и готов улететь на девять метров, а прыгая по правилам, показывает результаты весьма жалкие. Что же, Высоцкий призывает здесь изменить правила и фиксировать результаты по-другому?

Да нет, конечно. Спорт есть спорт, и действующие в нем условности, наверное, по-своему разумны. Во всяком случае, вопрос о спортивных правилах и возможных изменениях в них находится всецело в компетенции специалистов. Высоцкий говорит здесь о другом — о необходимости изменить некоторые правила нашей социальной жизни: «Если б ту черту да к черту отменить — я б Америку догнал и перегнал!» Речь идет о черте бюрократизма, безгласности, мелочной регламентации. О совершенно бессмысленных ограничениях творческой инициативы людей. Минуло несколько лет после смерти Высоцкого — и страна заговорила об этом открытым текстом. Переступает черту экономика, пришли к читателям и зрителям дерзко нарушающие «правила игры» книги и фильмы. Неуютно почувствовали себя те, кому пресловутая черта помогала скрывать свою бездарность и гражданскую беспринципность. Они не прочь воскресить былые правила, и в беспощадном споре с ними нам помогает сегодня голос Высоцкого.

Казалось бы, не такое уж сложное дело — проводить такие вот параллели между спортом и жизнью. Но это только так кажется. Чтобы подобные аналогии и сравнения были действенными, проникали в умы и души, требуются большое искусство, зоркость и цепкость взгляда, внутренняя свобода мышления и чувствования. Высоцкий всем этим обладал, он сумел найти тот единственный угол зрения, тот ракурс, при котором «спортивный» план песни и план «жизненный», накладываясь друг на друга, создают ощущение стереоскопической глубины и объемности изображения.

Подлинное познание начинается с сомнения. Высоцкий позволил себе усомниться в правилах самых разных игр, не только спортивных. Он взял и посмотрел на спорт как бы глазами человека, этих правил не знающего. И получилось множество парадоксальных, нестандартных ситуаций. На ринг выходит сентиментальный боксер, не способный бить человека, — и вдруг выигрывает поединок, не нанеся ни одного удара. Марафонец сетует, что на дистанции нельзя ни пить, ни есть, ни спать. А метатель молота устанавливает рекорд потому, что ему просто хочется свой снаряд зашвырнуть подальше и навсегда от него избавиться.

Все это в шутку — и все это всерьез. Остроумие Высоцкого не просто развлекает нас — оно уводит наше сознание с привычной колеи, заставляет по-новому взглянуть на знакомое и примелькавшееся. Во всех этих случаях поэт прибегает к старинному литературному приему, который литературоведы вслед за Виктором Шкловским называют остранением. Суть приема в том, чтобы показать странность и нарочитость всякого рода правил и привычных норм, противоречащих здравому смыслу и человеческой природе. Так, Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» выставил все людские обычаи нелепыми, проистекающими от недоумия. Так Гулливер, предельно нормальный человек, дивится глупости лилипутов, в которых Свифт вывел своих современников. Так воевал против фальши и притворства Лев Толстой. Вспомните, как Наташа Ростова, такая живая и естественная, не принимает условности театрального зрелища. А описывая народную партизанскую войну и противопоставляя ее захватническим войнам, ведущимся «по правилам», Толстой прибегает к остраняющему сравнению, вторгаясь, что называется, в спортивную тему:

«Представим себе двух людей, вышедших на поединок с шпагами по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым — поняв, что дело не шутка, а касается его жизни, бросил свою шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею…

Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить все по правилам фехтования, — историки, которые писали об этом событии».

Право же, фехтовальщик с дубиной вместо рапиры вполне мог появиться в песне Высоцкого. И по законам литературной преемственности, и по законам русского национального сознания, в чем-то единым для разных эпох. Кстати, В. Шкловский, открывший прием остранения как раз' на материале «Войны и мира», весьма одобрительно отзывался о Высоцком, видя в его песнях продолжение традиций русской литературы и «высокие упреки» современникам.

«Остраненный» взгляд Высоцкого на спорт вовсе не стоит понимать как издевку над спортом. Ведь и Толстой от читателей «Войны и мира» меньше всего хотел, чтобы они перестали ходить в театр и заниматься фехтованием. Речь идет о нетерпимости к фальши, к дешевой игре, ко всякой имитации серьезного дела. Вот, скажем, «Утренняя гимнастика» — песня, которую все мы помним наизусть. Что это — гимн гимнастике или сатира на нее? Да ни то и ни другое. Простенькая с виду, эта песня метит в тех деятелей, которые умеют только «делать вид», в тех, кто всюду ощущает «бодрость духа» и «грацию». Что греха таить, все мы в той или иной степени повинны в склонности к сглаживанию острых углов и конфликтов. И семидесятые годы, когда особенно ярко развернулся талант Высоцкого-сатирика, во многих отношениях оказались периодом «обще-примиряющего» бега на месте. Сегодня мы вынуждены мужественно и открыто в этом признаться.

Застой и инерция были глубоко чужды порывистой и динамичной натуре Высоцкого. Он воевал с рутиной, выводя против нее все свое «войско песен» (известное это хлебниковское выражение очень подходит для характеристики созданного Высоцким). Против отсталости и мертвечины сражались все отряды этого войска: песни военные и морские, спортивные и альпинистские, сказочные и мифологические, аллегорическая фауна поэта (вспомните хотя бы беспощадно припечатанную им формулу приспособленчества: «Жираф большой — ему видней») и его любовная лирика, сохраняющая накал социального темперамента автора. В чем же видел Высоцкий выход, какова положительная программа его поисков?

Стремясь к единой цели, мы должны оставаться каждый самим собой. Личность реализует себя социально только тогда, когда она свободно и полно раскрывает свою индивидуальную природу, не стыдится собственной неповторимости и нестандартности. Не надо кроить всех на один аршин — это пригибает людей, делает их духовно стреноженными, общественно пассивными. Мы просто обязаны быть разными — в интересах каждого и в интересах всех.

Четко обнажена эта мысль, например, в песне про прыгуна в высоту. Когда от всех требуют, чтобы они прыгали одинаково, — ничего путного не выходит. Личность сопротивляется обезличке и стандартизации: «У них толчковая — левая, а у меня толчковая — правая». Кстати, Высоцкий в устном комментарии к этой песне предупреждал слушателей, что не надо здесь слова «левая» и «правая» воспринимать в традиционном значении (левый — радикальный, правый — консервативный). А в самом раннем, еще рукописном варианте эта песня называлась «Прыжки и гримасы судьбы», и там все было наоборот: главный герой имел «толчковую левую», а все остальные — «толчковую правую» (по материалам архива Московского КСП). В чем же тут дело?

Да в том, что каждый из нас должен верить себе, прислушиваться к голосу собственной совести и отстаивать свою правоту в честном споре с другими. Только тогда мы вместе можем прийти к правильному решению. Ведь кто был в социальном конфликте «левым», кто «правым», кто прогрессистом, а кто реакционером — это нередко выясняется только впоследствии, так сказать, задним числом. Общественная жизнь не обходится без споров, без ошибок. Но никогда не бывает прав тот, кто равнодушен к серьезным вопросам, кто свою «толчковую» выбирает не по внутреннему побуждению, а исключительно по указке вышестоящих лиц.

Такова диалектика личного и общего в художественном мире Высоцкого. Она с парадоксальной афористичностью сформулирована им в «Чужой колее»:

…делай как я!

Это значит — не надо за мной.

Нелегко следовать на жизненном пути «своей колеей», но иного выхода нет. И, требуя от читателя и слушателя быть личностью, Высоцкий протягивает руку помощи всякому, кто отважно пробует искать собственную дорогу. Поэт открыто говорит о сложности жизни, анализирует разные, порой взаимоисключающие точки зрения на нее, прислушиваясь к суждениям и опыту каждого человека. И нас он учит той же широте взгляда, умению посмотреть на предмет с разных сторон. Чем свободнее мыслит человек, тем легче ему принять правильное решение в сложной ситуации.

Посмотрим пристально на «Песню про первые ряды», песню глубоко философичную, затрагивающую один из самых страстных вопросов человеческого бытия. Стоит ли в жизни стремиться к успеху, выбиваться в лидеры — или же лучше оставаться в тени, но зато сохранять независимость? На эту тему написаны тысячи стихотворений: еще Гораций советовал своему другу Лицинию Мурене не рваться в первые ряды и держаться «золотой середины». Поэтами всех времен и народов предложено множество индивидуальных ответов на этот острейший вопрос, но он все еще не исчерпан и, по-видимому, останется вечным и постоянно обсуждаемым. Ведь нет человека, перед которым он не стоял бы. Одни, стиснув зубы, стремятся к успеху во что бы то ни стало. Другие отказываются от борьбы и именно благодаря этому добиваются исполнения заветных желаний. Третьи, потерпев неудачу в карьере, делают вид, что равнодушны к успеху. Четвертые гордятся своей независимостью, заявляя: «Я в эти игры не играю», — но такая позиция нередко оборачивается позой, скрывающей равнодушие или бездарность. В общем, здесь множество вариантов. Как же отвечает на сложнейший вопрос Высоцкий?

Очень непростым образом отвечает. В его песне звучит как бы целый хор точек зрения, спорящих друг с другом, отражающих опыт разных людей. Многоголосое искусство Высоцкого — в страстном авторском переживании взаимоисключающих точек зрения как равноправных.

Начинается песня с отрицания успеха, с отказа от честолюбивых устремлений:

Была пора — я рвался в первый ряд,

И это все от недопониманья.

Но с некоторых пор сажусь назад:

Там, впереди, как в спину автомат, —

Тяжелый взгляд, недоброе дыханье.

Следует целый ряд аргументов в пользу последнего ряда, надежного, удобного, дающего «перспективу» и «обзор». Но какой-то иронический подвох ощущается в авторском монологе, а дальше о прелестях последнего ряда говорится с болезненным оттенком обреченности:

Мне вреден первый ряд, и говорят —

От мыслей этих я в ненастье ною.

Уж лучше — где темней — в последний ряд:

Отсюда больше нет пути назад,

И за спиной стоит стена стеною.

Нет, что-то тут не то. Не от хорошей жизни эта любовь к последнему ряду. Однако наш собеседник стоит на своем и доводит свой исходный тезис до надрывной кульминации:

И пусть хоть реки утекут воды,

Пусть будут в пух засалены перины —

До лысин, до седин, до бороды

Не выходите в первые ряды

И не стремитесь в примы-балерины.

Мы вроде бы уже приняли эту точку зрения, согласились с тем, что не надо бороться за лидерство. 'Но… последний куплет ставит все с ног на голову:

Надежно сзади, но бывают дни —

Я говорю себе, что выйду червой:

Не стоит вечно пребывать в тени —

С последним рядом долго не тяни,

А постепенно пробирайся в первый.

Вот те раз! Что же получается? Сначала говорилось одно, а к концу — нечто диаметрально противоположное. Как же понимать автора?

А так, что жизнь — сложное и гибкое искусство, не терпящее готовых и стандартных рецептов. Что в одних случаях надо мужественно уйти в тень, отказаться от скорых успехов, не гнаться за славой и признанием. А в других случаях надо не пасовать, не малодушничать, не скромничать, а смело выходить навстречу жизни и людям, брать на себя бремя ответственности, а, если пошлет судьба, — то и бремя успеха, славы. Ведь вечные законы жизни нельзя понять одним умом, приняв раз и навсегда ту или иную рассудочную догму. Тайна жизни открывается только тому, кто постигает ее и разумом и душой вместе. Вот таким сложным и цельным сплавом мысли и чувства продиктована «Песня про первые ряды»; единством разума и души отмечено и все творчество Высоцкого.

Сам он умел достойно держать себя и в последнем ряду, и в первом. Ради успеха не поступался своими художественными принципами, не гримировал живых и нескладных своих персонажей, не редактировал своих песен в угоду боязливым чиновникам от искусства. Терпел все тяготы последнего ряда: почти не печатался при жизни, нечасто слышал свои песни с экрана (хотя сочинял для кино немало), сыграл в кино и в театре отнюдь не все, что мог и хотел. Но, слыша зов чудьбы, чувствуя, как жаждет народ песенного слова, без страха выходил в первый ряд и вел со своими современниками страстный разговор о самом главном и трудном.

Мы и по сей день ведем диалог с Высоцким, и его песни отвечают на многие наши сегодняшние вопросы. Отвечают всем и каждому. Это очень здорово, что у нас есть такой духовный тренер, который в одной ситуации предостережет нас от ненужной прыти:

Не выходите в первые ряды

И не стремитесь в примы-балерины, —

а в другую минуту подбодрит и поможет преодолеть слабость, сказав:

С последним рядом долго не тяни,

А постепенно пробирайся в первый.

Жизнь продолжается — и продолжается тренировка духа.

Примечания

Известно, что существует множество текстовых вариантов песен Высоцкого, зафиксированных магнитной лентой, и бытует мнение, что автор на своих выступлениях или в кругу друзей в зависимости от настроения или еще каких-либо причин пел то один, то другой, но так на единственном варианте и не останавливался. Это понятие о творчестве поэта представляется нам в корне неверным.

Многолетняя работа над текстами песен Высоцкого убедила в том, что у автора непосредственно за написанием рукописи следовал длившийся иногда до нескольких месяцев период шлифовки и уточнения текстов — при исполнении им своих произведений на публике. Следствием этой работы являлся единственный — окончательный — вариант, исполнявшийся впоследствии из концерта в концерт практически бее изменений. Причем внесенные в текст изменения, как правило, на бумаге не фиксировались. Существуют, конечно, и равноправные варианты отдельных строк, но мы говорим об основной тенденции.

Вследствие огромной популярности песен Высоцкого почти все его выступления записывались любителями на магнитофонную пленку. А автор, бывало, прийдя к устойчивому варианту, переставал исполнять песню, и в итоге на небольшое количество записей окончательного варианта приходится иногда вдвое больше фонограмм, зафиксировавших процесс поиска оптимального текста[7]. Кроме того, записи его песен распространялись с магнитофона на магнитофон хаотично — в основном без привязки ко времени исполнения и отнюдь не в хронологическом порядке[8]. Поэтому часто первоначальный и промежуточные варианты песни распространены и известны наравне с окончательным, а иногда даже и шире, чем окончательный.

Распространенность того или иного варианта зависит от многих причин, и в том числе, как ни странно, от технического качества исходной фонограммы: технически чистая запись расходится быстрее и шире, чем запись той же песни (пусть — другого варианта ее), но произведенная на более низком техническом уровне. (Есть даже случаи, когда уничтожение не скопированных ни разу оригиналов фонограмм хозяева объясняли плохим качеством записи.)

Все это и породило бытующее представление о якобы существующих параллельно нескольких текстовых вариантах песен Высоцкого.

Следует отметить, что в некоторых случаях песня имеет не один, а два и более устойчивых варианта, но относящихся к разным периодам. (Например, последний устойчивый вариант «Песенки про прыгуна в высоту», написанной в 1970 году, исполнялся с 1978 по 1980 год).

Аналогов такого метода работы автора над текстом — даже в жанре авторской песни — мы не обнаружили[9]. И задачей публикатора здесь, на наш взгляд, является определение последней авторской воли, зафиксированной в последнем устойчивом варианте.

Наши выводы о методе работы Высоцкого подтверждаются и высказываниями отдельных мемуаристов, наблюдавших процесс формирования его текстов довольно близко и в течение определенного срока (например, А. Митта). По воспоминаниям Н. М. Высоцкой, матери поэта, на ее вопрос, почему он не ставит под рукописями даты, Высоцкий ответил: «А зачем’ Я пишу, чтобы запомнить текст…»

Все вышеизложенное относится и к вариантам мелодии. (Высоцкий на выступлении в Коломне 29.6.76: «…Я даже не знаю [когда пишу], какая будет песня — будет ли она смешная или просто ироничная, или — будет ли она печальная, или будет трагичная… И поэтому, когда я ее сделаю, я начинаю ее проверять на аудитории. И даже мелодия не установлена до конца, и только через 15–20 раз получается, выкристаллизовывается… мелодия».)

В рукописном архиве Высоцкого встречаются и беловики, содержащие поздние, отшлифованные варианты текста. Но они относятся исключительно к тем случаям и к тому времени, когда поэт готовил тексты своих старых песен для записи на пластинку (в частности, в 1974 и 1977 годах) либо для других подобных целей, — что также подтверждает наши выводы о том, что основой публикаций дошедших до нас в магнитофонной записи стихотворений Высоцкого должны служить фонограммы его исполнений, а не его рукописи.

В то же время источником публикации не может служить не только произвольно взятая, но и последняя по времени исполнения фонограмма, взятая отдельно от предыдущих, — в силу хотя бы того, что песни напевались автором за редким исключением по памяти, а в случае оговорки в процессе исполнения невозможно вернуться к предыдущей строке, чтобы исправить ошибку.

Публикуемые в книге тексты в своей основе являются окончательными, устойчивыми авторскими вариантами, определенными по найденным на 1 июля 1987 года фонограммам авторских исполнений 1965–1980 годов. В случаях, когда определение окончательного варианта текста затруднено, в примечаниях дается ссылка на источник публикации.

В настоящем сборнике приведены также строфы стихотворений, не попавшие в окончательный вариант, но сохранившиеся в фонограммах. Если это не требует перестановки строф окончательного варианта, они даны в основном тексте другим шрифтом. Если же порядок строф начального варианта отличается от их порядка в окончательном тексте, то исключенные строфы даются в примечаниях. Во всех случаях они приводятся в своем последнем варианте. Строфы, выпавшие из текста еще на стадии создания рукописи, а также исполнявшиеся варианты отдельных строк не приводятся.

В заголовки стихотворений вынесены в основном только устойчивые — не случайные — названия. Некоторые варианты авторских названий даны в комментариях и примечаниях.

Раздел спортивных стихов содержит подраздел «Варианты и наброски», который включает в себя начальные варианты текстов двух песен, при сравнении которых с окончательными вариантами наглядно видна работа автора над текстом. В этот подраздел включены также наброски всех известных нам незаконченных автором стихотворений, связанных с темой спорта.

Публикуемые авторские комментарии и рассказы являются сводкой расшифровок фонограмм интервью и публичных выступлений Высоцкого. При необходимости комментарии снабжены датами.

Основой для сводки, а также для датировки песен и установления окончательных вариантов названий и текстов стихотворений послужило собрание фонограмм выступлений, любительских и профессиональных записей Высоцкого 1963–1980 годов из фонотеки Московского городского клуба самодеятельной песни (КСП), насчитывающее около пятисот часов звучания. Копии рукописей Высоцкого, а также другие неопубликованные материалы, на которые даны ссылки, хранятся в архиве Московского КСП (если иное не указано особо). Кроме основного фонда[10] копий рукописей Высоцкого, архив содержит оригиналы и копии авторской правки текстов, подготовленных исследователями, работавшими в разное время над рукописными сборниками Высоцкого и пользовавшимися помощью автора (Г. Дроздецкая —1967[11], А. Репников —1973–1974, Б. Акимов и др. — 1978–1980), а также копии рукописей Высоцкого из личных архивов.

В примечаниях также приведена информация, не получившая отражения в авторских комментариях, и — последними — данные о первой публикации в центральных изданиях (без оценки правильности и полноты опубликованного текста).

Подготовка текстов стихотворений к публикации — А. Крылова и Б. Акимова. В работе над материалами сборника принимали участие И. Роговой, Л. Ушаков, А. Горбунов, Ю. Тырин. Фотографии из архива Московского КСП и личного архива Н. М. Высоцкой.

Мы благодарим авторов сборника, откликнувшихся на нашу просьбу поделиться воспоминаниями о В. С. Высоцком, отца поэта — С. В. Высоцкого, а также всех, кто помогал в подготовке этого издания.

Список условных сокращений

авг. — август

авт. — авторский, авторское

вар. — вариант

ВСГ — Всесоюзная студия грамзаписи

к/ф — кинофильм

лит. — литературная

назв. — название

окт. — октябрь

печ. — печатается

сов. — советский, советская

сп. — спектакль

ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства СССР

Нумерация страниц авторского сборника «Нерв» (М.: Современник, 1981) дается по второму — исправленному и дополненному — изданию 1982 г.

ИЗ ДОРОЖНОГО ДНЕВНИКА (с. 150). Печ. по беловому автографу. Стихотворение является заглавным стихотворением цикла, написанного во время первой автомобильной поездки с женой во Францию. Впервые опубликовано с купюрами в кн.: День поэзии. М.: Сов. писатель, 1975. Это была единственная прижизненная публикация стихов В. Высоцкого в подобном издании.

НАТЯНУТЫЙ КАНАТ (с. 152). Печ. по авт. фонограмме из одноименной пластинки, «Полидор», запись 1977 г. Вар. назв.: «Канатоходец», «Песня канатоходца». В раннем вар. после строфы 2 следовало:

«Он дойдет, он дойдет!» — уверяли

Трех медведей из Малайи

Морские ученые львы, —

Но упрямо и зло повторяли

Попугаи, попугаи:

«Ему не сносить головы!»

Посмотрите — ведь он

без страховки идет.

Чуть левее наклон —

упадет, пропадет!

Чуть правее наклон —

все равно не спасти…

Каждый вечер зачем-то он должен пройти

четыре четверти пути.

Далее строфы располагались в следующем порядке: 3, 4, 7, 6, 5, 8. Строфы 9, 10—отсутствовали. Нерв, с. 165.

О ФАТАЛЬНЫХ ДАТАХ И ЦИФРАХ (с. 154). Вар. назв.: «О цифрах и поэтах», «О поэтах и кликушах», «О поэтах». Дружба народов, 1986, № 10.

ПЕВЕЦ У МИКРОФОНА (с. 155). Печ. по авт. фонограмме пластинки «Прерванный полет», «Шан дю монд», запись 1976 г. Вар. назв.: «Песня певца у микрофона». В одном из ранних вар. строфа 4 располагалась после строфы 5, а строфа 12 — после строфы 13. Далее следовала финальная строфа:

Я освещен, доступен всем глазам, —

Чего мне ждать — затишья или бури?

Я к микрофону встал, как к образам…

Нет, нет! Сегодня точно — к амбразуре!

Дружба народов, 1981, № 5.

ПЕСНЯ МИКРОФОНА (с. 156). В мире книг, 1986, № 11.

«ДУРАЦКИЙ СОН, КАК КИСТЕНЕМ…» (с. 157). Печ. по черновому автографу. Фонограммы исполнения не найдено. Нерв, с. 216.

Я НЕ ЛЮБЛЮ (с. 159). Использована в сп. Московского театра «Современник» «Свой остров», 1971. Нерв, с. 226.

«Я ВСЕ ВОПРОСЫ ОСВЕЩУ СПОЛНА…» (с. 160). Печ. по беловому автографу. Известна единственная фонограмма песни, во время исполнения которой автор сбивался и путал слова. Нерв, с. 110.

«НЕТ МЕНЯ — Я ПОКИНУЛ РАСЕЮ…» (с. 161). Имела случайные назв.: «Песня о сплетнях», «О слухах», «Слух». Дружба народов, 1986, № 10.

Я К ВАМ ПИШУ (с. 162). Печ. по черновому автографу. Фонограммы исполнения не найдено. Сов. спорт, 1987, 25 янв.

СЛУЧАЙ (с. 163). Вар. назв.: «Приключение», «Путешествие в прошлое». Нерв, с. 223.

ГОРИЗОНТ (с. 164). Аврора, 1986, № 9.

ЧУЖАЯ КОЛЕЯ (с. 165). Часто исполнялась автором в студенческих аудиториях. Дружба народов, 1986, № 10.

ПЕСНЯ ПРО ПЕРВЫЕ РЯДЫ (с. 167). Печ. по одной из двух известных фонограмм авт. исполнений.

БАЛЛАДА О КОРОТКОЙ ШЕЕ (с. 168). Вар. назв.: «Восточная притча».

БАЛЛАДА О БОРЬБЕ (с. 170). Написана для к/ф «Стрелы Робин Гуда». После смерти автора использована в к/ф «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго». На публичных выступлениях исполнялась обычно без последних двух строф. Нерв, с. 205.

ПРИТЧА О ПРАВДЕ И ЛЖИ (с. 172). Вар. назв.: «В подражание Окуджаве». Иногда на публичных выступлениях исполнялась без строфы 7. На одной из фонограмм присутствует еще одна строфа, спетая автором отдельно, но в рукописи следующая за строфой 9:

Впрочем, легко уживаться с заведомой Ложью.

Правда колола глаза — и намаялись с ней,—

Бродит теперь, неподкупная, по бездорожью,

Из-за своей наготы избегая людей.

«МЫ ВСЕ ЖИВЕМ КАК БУДТО, НО…» (с. 173). На одной из фонограмм названа «Песня про случаи».

Я НЕ УСПЕЛ (с. 175). Печ. по беловому автографу. Фонограммы исполнения не найдено. Нерв, с. 213.

«ШТОРМИТ ВЕСЬ ВЕЧЕР, И ПОКА…» (с. 177). На одном из публичных выступлений названа «Шторм». Аврора, 1986, N9 9.

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ (с. 178) Гарагуля Анатолий Григорьевич — капитан дальнего плавания Песня написана после пребывания на борту теплохода «Грузия» (Одесса) и знакомства с его капитаном. Одно из сохранившихся в фонограммах посвящений звучит так: «А. Гарагуле, моему другу, которого я бесконечно люблю». Использована в сп. Московского театра «Современник» «Свой остров», 1971. В начальном вар. после строфы 8 следовала строфа:

Здесь с бака можно плюнуть на корму,

Узлов немного — месяц на Гавану, —

Но я хочу на палубу к нему —

К вернувшему мне землю капитану.

Далее: строфы 10, 9 — и финальная строфа:

Давайте ж полный вперед — что нам льдина!

Я теперь ваш, моряки,—

Режь меня, сукина сына,

И разрывай на куски!

БАЛЛАДА О БРОШЕННОМ КОРАБЛЕ (с. 179). Аврора, 1986, № 9.

ОХОТА НА ВОЛКОВ (с. 181). Использована в сп. Московского театра драмы и комедии на Таганке «Берегите ваши лица», 1970 г. Написанию песни предшествовала серйя статей в центральных газетах, злобно и бездоказательно критикующих песенное творчество автора (В. Потапенко, А. Черняев. «Если друг оказался вдруг…» // Сов. Россия, 31 мая; Г. Мушта, А. Бондарюк. О чем поет Высоцкий // Сов. Россия, 9 июня; Р. Лынев. Что за песней? // Комсомольская правда, 16 июня). Подобные статьи были напечатаны также в «Тюменской правде» (Г. Безруков. С чужого голоса // 7 июля; С. Владимиров. Да, с чужого голоса! // 30 авг.). Аврора, 1986, № 9.

КОНЕЦ «ОХОТЫ НА ВОЛКОВ», или ОХОТА С ВЕРТОЛЕТОВ (с. 183). Шемякин Михаил Михайлович — русский художник, живет и работает в США. Вар. назв.: «Где вы, волки!». Нерв, с. 192.

«ПРОШЛА ПОРА ВСТУПЛЕНИЙ И ПРЕЛЮДИЙ…» (с. 184). Печ. по одной из двух известных фонограмм авт. исполнений.

БЕГ ИНОХОДЦА (с. 185). Вар. назв.: «Песня иноходца». Нерв, с. 188.

ПОГОНЯ (с. 186). Песня из к/ф «Единственная». В фильме звучит в авторском исполнении, но в сильно отредактированном и сокращенном (без строф 2, 3, 6,— но с финальной строфой из II части) виде. Вар. назв.: «Дорога». Нерв, с. 184.

СТАРЫЙ ДОМ (с. 187). В 1976 г. предназначалась автором в к/ф «Емельян Пугачев», куда В. Высоцкий пробовался на главную роль. Вар. назв.: «Песня про дом», «Дом», «В доме, или Странное место», «Баллада о старом доме». Театр, 1987, № 5.

КОНИ ПРИВЕРЕДЛИВЫЕ (с. 189). Вар. назв.: «Чуть помедленнее!», «Кони». Нерв, с. 229.

Я ИЗ ДЕЛА УШЕЛ (с. 190). В начальном вар. после строфы 2 следовало:

Я не предал друзей, без меня даже выиграл кто-то,

Я подвел одного — ненадолго, — сочтемся потом.

Я из дела исчез, не оставил ни крови, ни пота, —

А оно без меня покатилось своим чередом.

Далее шли строфы 4, 3, а затем строфа:

Незаменимых нет — и пропоем

За упокой ушедшим, будь им пусто.

Пророков нет в отечестве своем, —

Но и в других отечествах — не густо.

В мире книг, 1986, № 11.

ПАМЯТНИК (с. 191). Аврора, 1986, № 9.

ПЕСНЯ О ДРУГЕ (с. 195). Елисеев Леонид Филиппович — см. справку об авторах этого сборника. Новые фильмы, 1967, июль.

ЗДЕСЬ ВАМ НЕ РАВНИНА (с. 198). Живлюк Георгий Георгиевич (1926–1966) — мастер спорта по альпинизму, чемпион СССР 1962 г. в техническом классе, неоднократный призер чемпионатов СССР по альпинизму в техническом и высотном классах. Погиб при восхождении на пик Вольной Испании (Кавказ). Вар. назв.: «Вершина». Впервые текст опубликован на конверте пластинки «Песни из кинофильма «Вертикаль», 1968.

«МЕРЦАЛ ЗАКАТ, КАК СТАЛЬ КЛИНКА…» (с. 200). На пластинке «Песни из кинофильма «Вертикаль» имеет назв. «Военная песня». Турист, 1968, № 2.

СКАЛОЛАЗКА (с. 201). Печ. по авт. фонограмме ВСГ 1974 г. Турист, 1987, № 1.

ПРОЩАНИЕ С ГОРАМИ (с. 203). Вар. назв.: «Финальная песня». Часто исполнялась без последних двух строф. Сов. экран, 1967, № 15.

К ВЕРШИНЕ (с. 204). Хергиани Михаил Виссарионович (1935–1969) — заслуженный мастер спорта по альпинизму, многократный чемпион и призер чемпионатов СССР по альпинизму и скалолазанию. В неофициальной классификации альпинистов СССР единодушно признан «альпинистом № 1». Совершал рекордные восхождения за рубежом. Погиб при восхождении на пик Суапьто (Доломитовые Альпы, Италия), Лит. газета, 1980, 8 окт.

«НУ ВОТ, ИСЧЕЗЛА ДРОЖЬ В РУКАХ…» (с. 205). Имела случайные назв.; «Горная лирическая», «Какой был день», «Ах да, среда», «В среду», «К вершине». Написана для к/ф «Белый взрыв». В переработанном (морском) варианте использована в к/ф «Ветер надежды». Нерв, с. 53 (морской вариант — Сов. экран, 1979, № 1).

РАССТРЕЛ ГОРНОГО ЭХА (с. 206). Написана для к/ф «Единственная дорога». В кн.: День поэзии. М.: Сов. писатель, 1981.

«Я ЕЩЕ НЕ В УГАРЕ…» (с. 206). Песня летчика-испытателя из сп. Московского театра им. Ермоловой «Звезды для лейтенанта», где она звучала с авторской фонограммы частями в двух различных сценах. Эт$ же фонограмма была использована в сп. Ленинградского театра им. Ленинского комсомола по той же пьесе. В таком же виде — как две самостоятельные песни — была записана в 1986 г. на пластинку «Сыновья уходят в бой». Печ. по указанной — единственно известной — фонограмме. Театр, 1987, № 5.

ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК (с. 209). Печ. по авт. фонограмме ВСГ 1974 г. В раннем вар. после строфы 9 следовало:

Я лечу — треугольники, ромбы, квадраты

Проявляются в реки, озера, луга.

Только воздух густеет, твердеет, проклятый,

Он мне враг — парашютный слуга.

А машина уже на посадку идет,

В землю сплюнув в отчаянье мной.

Буду я на земле раньше, чем самолет,

Потому что прыжок — затяжной.

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки—

Тупой холодной бритвой

Снуют по мне потоки.

На мне мешки заплечные,

Встречаю — руки в боки —

Шальные, быстротечные

Воздушные потоки.

А строки 5, 6 строфы 12 при этом имели вид:

Но жгут костры, как свечи, мне —

Я приземлюсь и в шоке,[…]

Нерв, с. 160.

БАЛЛАДА О БАНЕ (с. 212). Написана для сп. Московского театра драмы и комедии на Таганке «Живой». Нерв, с. 130.

«В ХОЛОДА, В ХОЛОДА…» (с. 213). Песня из к/ф «Я родом и$ детства». Печ. по авт. фонограмме ВСГ 1972 г. Нерв, с. 163.

БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕ (с. 213). Печ. по авт. фонограмме ВСГ 1974 г. Написана для к/ф «Земля Санникова», куда автор пробовался на одну из главных ролей. Указанная фонограмма использована в к/ф «72 градуса ниже нуля». Дружба народов, 1981, № 5.

«ДОЛГО ЖЕ ШЕЛ ТЫ, В КОНВЕРТЕ ЛИСТОК…» (с. 215.. Песня из к/ф «Внимание, цунами!» Лит. газета, 1980, 8 окт.

ЦУНАМИ (с. 216). Печ. по единственной известной фонограмме, подтвержденной беловым автографом. Написана для к/ф «Внимание, цунами!»

СВОЙ ОСТРОВ (с. 217). Песня из сп. Московского театра «Современник» «Свой остров». Театр, 1987, № 5.

«ЭТОТ ДЕНЬ БУДЕТ ПЕРВЫМ ВСЕГДА И ВЕЗДЕ…» (с. 218). «Начальная песня» из к/ф «Ветер надежды».

ГИМН МОРЮ И ГОРАМ (с. 219). Песня из к/ф «Ветер надежды». Нерв, с. 58.

ШТОРМ (с. 220). Песня из к/ф «Ветер надежды». Нерв, с. 59.

«ВЫ В ОГНЕ ДА И В МОРЕ ВОВЕКИ НЕ СЫЩЕТЕ БРОДА…» (с. 221). Песня из к/ф «Ветер надежды».

МАРШ АКВАЛАНГИСТОВ (с. 222). Написана по просьбе членов клуба аквалангистов «Сарган», Москва. Лесная промышленность, 1987, 13 июня.

«УПРЯМО Я СТРЕМЛЮСЬ КО ДНУ…» (с. 222). Печ. по правленому беловому автографу. Фонограммы исполнения не найдено. Нерв, с. 62.

СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ! (с. 225). Написана для к/ф «Особое мнение». В мире книг, 1986, № 11.

«ЛОШАДЕЙ ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ В МАШИНЫ ЗАЖАТЫ…» (с. 227). Назаренко Александр Николаевич — капитан дальнего плавания. Песня написана на борту теплохода «Шота Руставели» (Одесса), капитаном которого в то время был А. Назаренко. На выступлении в Минморфлоте в 1972 г. песне предпослано автором двойное посвящение: «Моим друзьям… А. Назаренко и А. Гарагуле» (см. примем. к песне «Человек за бортом»). Песня имела случайные назв.: «На отход и приход», «Морякам», «Морякам дальнего плавания». Нерв, с. 158.

«КОРАБЛИ ПОСТОЯТ — И ЛОЖАТСЯ НА КУРС…» (с. 228). Имела случайные назв.: «Песня о кораблях», «Песня моряков». Использована в сп. Московского театра сатиры «Последний парад», 1968 г. В кн.: А. Штейн. Последний парад // М.: Искусство, 1969, с. 49.

ПЕСНЯ О КОНЬКОБЕЖЦЕ НА КОРОТКИЕ ДИСТАНЦИИ, КОТОРОГО ЗАСТАВИЛИ БЕЖАТЬ НА ДЛИННУЮ (с. 231). Нерв, с. 118.

ПЕСНЯ ПРО ПРАВОГО ИНСАЙДА (с. 235). Исполнялась автором редко и большей частью — фрагментарно. Вар. назв.: «Ох, инсайд».

УТРЕННЯЯ ГИМНАСТИКА (с. 236). В кн.: А. Штейн. Последний парад // М.: Искусство, 1969, с. 24.

«КОММЕНТАТОР ИЗ СВОЕЙ КАБИНЫ…» (с. 239). Исполнялась автором редко и большей частью — фрагментарно.

ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ВЫСОТУ (с. 240). Начальный вар. песни под заголовком «Прыжки и гримасы» см. на с. 257.

ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ДЛИНУ (с. 242). Климов Г. Г. — см. справку об авторах этого сборника. Начальный вар. песни см. на с. 258.,

ВРАТАРЬ (с. 245). Яшин Лев Иванович — сов. футболист, заслуженный мастер спорта, пятикратный чемпион СССР, чемпион Европы и олимпийских игр. Один из лучших вратарей мирового футбола. С В. Высоцким знаком не был. Песня написана по случаю последнего матча с участием Яшина в мае 1971 г. В первоначальном вар. в тексте песни было прямое обращение «Лёва» (вместо «парень», строфа 5) и финальная строка песни была иной: «…потому и ухожу на покой!» Печ. по более поздней из двух известных фонограмм авт. исполнений. Нерв, с. 119.

«НЕ ЗАМАНИШЬ МЕНЯ НА ЭСТРАДНЫЙ КОНЦЕРТ…» (с. 247). Печ. по беловому автографу. Известна единственная фонограмма авт. исполнения, во время которого автор забывал отдельные слова.

ПЕСНЯ О ШТАНГИСТЕ (с. 248). Алексеев Василий Иванович — сов. тяжелоатлет, заслужеппыB мастер спорта, неоднократный чемпион СССР, Европы и мира, двукратный чемпион олимпийских игр. Вар. назв.: «Вес взят!», «Штангисту». Нерв, с. 127.

ПОДГОТОВКА (с. 251). Вар. назв.: «Как это все случилось». В раннем вар. после строфы 6 — строфы имели следующий порядок: 13, 14, 12, 7—10, 11, 15. При этом строфа 14 имела следующий вид:

Так что вот: бери с собой шампуры, —

Главное — питание, старик! —

Но не ешь тяжелы «фигуры:

Для желудка те фигуры — дуры, —

Вот слоны — годятся на шашлык!»

Нерв, с. 122.

ИГРА (с. 252). В раннем вар. вместо строфы 6 была строфа:

У него ферзи, ладьи — фигуры! —

И слоны опасны и сильны.

У меня же все фигуры! — дуры:

Королевы! у меня и туры,

Офицеры — это ж не слоны!

Нерв, с. 124.

КТО ЗА ЧЕМ БЕЖИТ (с. 254). Сов. спорт, 1987, 25 янв.

ПРЫЖКИ И ГРИМАСЫ (с. 257). Печ. по ранней из известный фонограмм авт. исполнений. Окончательный вар. см. на с. 240.

Начальный вариант «ПЕСЕНКИ ПРО ПРЫГУНА В ДЛИНУ» (с. 258). Печ. по ранней из известных фонограмм авт. исполнений. Окончательный вар. см. на с. 242.

«В ЖИЗНИ У МЕНЯ ПРОРЕХИ…» (с. 259). Фрагмент наброска. Печ. по черновому автографу (ЦГАЛИ, ф. 3004, оп. I, д. 54, л. 3).

«КАК ТЕСТО НА ДРОЖЖАХ, РАСТУТ РЕКОРДЫ…» (с. 260). Печ. по черновому автографу.

«БОКСЫ И ХОККЕЙ МНЕ — НА КАКОГО ЧЕРТА…» (с. 261). Печ. по черновому автографу.

«В ГОЛОВЕ МОЕЙ ТУЧИ БЕЗУМНЫХ ИДЕЙ…» (с. 261). Печ. по черновому автографу.

«НА ФИЛИППИНАХ — БАРХАТНЫЙ СЕЗОН…» (с. 262). Печ. по черновому автографу (ЦГАЛИ, ф. 3004, оп. I, д. 49, л. 3). На фонограммах авт. выступлений известно два упоминания этой песни как незаконченной — в мае 1979 г. и в феврале 1980 г. Набросок датируется по раннему упоминанию.

О наших авторах

БЛОХИН Олег Владимирович — заслуженный мастер спорта СССР по футболу, неоднократный чемпион СССР (Киев)

ВИЗБОР Юрий Иосифович (1934–1984) — журналист, драматург, киноактер, автор и исполнитель песен.

ВЫСОЦКИЙ Аркадий Владимирович — студент IV курса сценарного факультета ВГИКа.

ГОВОРУХИН Станислав Сергеевич — кинорежиссер и драматург, член Союза кинематографистов СССР (Одесса).

ЕЛИСЕЕВ Леонид Филиппович — строитель Метростроя, мастер спорта по альпинизму, судья республиканской категории по скалолазанию и горным лыжам. С 1956 г. — на профессиональной альпинистской работе.

КЛИМОВ Герман Германович — кинодраматург, член Союза кинематографистов СССР, мастер спорта по легкой атлетике, неоднократный призер первенств СССР по десятиборью и прыжкам в длину. _

КОХАНОВСКИЙ Игорь Васильевич — поэт, член Союза писателей СССР.

МАССАРСКИЙ Александр Самойлович — кандидат педагогических наук, каскадер, кинорежиссер, член Союза кинематографистов СССР, заслуженный тренер РСФСР по самбо и дзюдо (Ленинград).

НОВИКОВ Владимир Иванович — кандидат филологических наук, литературовед, критик, автор книг и статей о советской литературе.

СМЕХОВ Вениамин Борисович — актер театра и кино, режиссер, драматург, автор рассказов и статей о театре.

СТАРШИНОВ Вячеслав Иванович — кандидат педагогических наук, заслуженный мастер спорта СССР по хоккею, двукратный олимпийский чемпион, многократный чемпион мира и Европы.

ТАЛЬ Михаил Нехемьевич — экс-чемпион мира по шахматам, международный гроссмейстер, журналист (Рига).

ТЫШЛЕР Давид Абрамович — доктор педагогических наук, профессор, заслуженный мастер спорта по фехтованию, заслуженный тренер СССР, призер олимпийских игр и чемпионатов мира.

ХАНЧИН Всеволод Аронович — инженер, мастер спорта по парусному спорту (Куйбышев).

Примечания

1

Написано в 1980 году для стенной газеты Московского клуба самодеятельной песни «Менестрель».

2

Камин — разновидность скального рельефа.

3

Бергшрунд— подгорная трещина на границе ледово-снежных склонов и отрывающейся от них массы льда.

4

Текст составлен по расшифровкам фонограмм интервью и публичных выступлений 1966–1980 годов.

5

«Добрый человек из Сезуана».

6

Спектакль «10 дней, которые потрясли мир» (1965 г.).

7

Здесь и далее речь идет о текстах тех стихотворений и песен, которые сохранились на фонограммах в авторском исполнении и известны исследователям.

8

Об этом еще в 1980 году писал Ю. Карякин («Менестрель», 1980, авг. — сент., а позднее — «Лит. обозрение», 1981, № 7, с. 98.).

9

Единственные похожий случай— творчество М. Жванецкого, но здесь автор фиксирует изменения текста в рукописи, а на выступлениях читает текст с листа.

10

В 1978 году В. С. Высоцкий передал нам для работы над рукописным сборником его стихов большую часть своего рукописного архива. В 1978–1979 годах с рукописей были сделаны копии. В 1980 году, после смерти Высоцкого, хранившиеся у нас оригиналы рукописей были переданы его родным — М. Влади и С. В. Высоцкому. В настоящее время они хранятся в ЦГАЛИ СССР.

11

После смерти Г. Дроздецкой оригиналы авторской правки хранятся у Ю. Андреева.

Content

Владимир Высоцкий
Четыре четверти пути

Он работал с нами в космосе

От издательства

Братские могилы

Он был чистого слога слуга…

Юрий ВИЗБОР Он не вернулся из боя

Аркадий ВЫСОЦКИЙ СЕКРЕТ УСПЕХА

Игорь КОХАНОВСКИЙ «Я раззудил плечо…»

Михаил ТАЛЬ Он охотно «играл черными»

Леонид ЕЛИСЕЕВ История одной песни

Вениамин СМЕХОВ Гастроли и скорости

Всеволод ХАНЧИН «Вы возьмите меня в море, моряки…»

Александр МАССАРСКИЙ «Не боялся ни слова, ни пули и в привычные рамки не лез…»

Герман КЛИМОВ Помню

Давид ТЫШЛЕР Разведка боем

Олег БЛОХИН Вечер в Монреале

Вячеслав СТАРШИНОВ Забыть его невозможно

Станислав ГОВОРУХИН Такую жизнь нельзя считать короткой

Бег иноходца

Владимир ВЫСОЦКИЙ О песнях, о себе

Из дорожного дневника

Натянутый канат

О фатальных датах и цифрах

I. Певец у микрофона

II. Песня микрофона

Дурацкий сон, как кистенем…

Я не люблю

Я все вопросы освещу…

Нет меня — я покинул Расею

Я к вам пишу

Случай

Горизонт

Чужая колея

Песня про первые ряды

Баллада о короткой шее

Проложите, проложите

Баллада о борьбе

Притча о Правде и Лжи

Мы все живем как будто…

Я не успел (Тоска по романтике)

Штормит весь вечер…

Человек за бортом

Баллада о брошенном корабле

I. Охота на волков

II. Конец «Охоты на волков», или Охота с вертолетов

Прошла пора вступлений и прелюдий…

Бег иноходца

Очи черные

I. Погоня

II. Старый дом

Кони привередливые

Я из дела ушел

Памятник

Служение стихиям не терпит суеты…

Песня о друге

Здесь вам не равнина

«Мерцал закат, как сталь клинка…»

Скалолазка

Прощание с горами

К вершине

Ну вот, исчезла дрожь в руках…

Расстрел горного эха

Я еще не в угаре…

Затяжной прыжок

Песня о двух красивых автомобилях

Баллада о бане

В холода, в холода…

Белое безмолвие

Сколько чудес за туманами кроется…

Долго же шел ты, в конверте листок…

Цунами

Свой остров

Этот день будет первым всегда и везде…

Гимн морю и горам

Шторм

Вы в огне да и в море вовеки не сыщете брода…

Марш аквалангистов

Упрямо я стремлюсь ко дну…

Спасите наши души!

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты…

Корабли постоят — и ложатся на курс…

Прыжки и гримасы судьбы

Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную А он очень не хотел

Песня о сентиментальном боксере

Профессионалы

Песня про правого инсайда

Утренняя гимнастика

Песенка про метателя молота

Комментатор из своей кабины

Песенка про прыгуна в высоту

Песенка про прыгуна в длину

Марафон

Вратарь

Не заманишь меня на эстрадный концерт

Песня о штангисте

Честь шахматной короны

Кто за чем бежит

Варианты и наброски

Прыжки и гримасы (начальный вариант «Песенки про прыгуна в высоту»)

Начальный вариант «Песенки про прыгуна в длину»

В жизни у меня прорехи…

Как тесто на дрожжах, растут рекорды…

Боксы и хоккей мне — на какого черта…

В голове моей тучи безумных идей…

На Филиппинах — бархатный сезон…

Владимир НОВИКОВ Тренировка духа

Примечания

О наших авторах

Примечания