Современная словацкая повесть

«КАЖДОЙ КНИГЕ ДО́ЛЖНО БЫТЬ ПОЛЕМИЧНОЙ…»

В соединении разных авторов под общей обложкой, как правило, есть нечто искусственное, момент произвольного отбора. Художественное произведение, созданное писателем, органически тяготеет прежде всего к контексту его творчества, раскрываясь в нем значительно полнее и глубже. Но и фрагментарный, избирательный принцип сборника все же имеет свои практические достоинства, позволяя читателю на относительно небольшом пространстве перебрать сразу несколько вариантов диалога литературы со временем, в прямом контрастном сопоставлении нагляднее ощутить наиболее характерные, индивидуальные особенности творческого почерка каждого из авторов, В данном случае речь идет о четырех писателях, представляющих различные поколения в современной словацкой литературе. Альфонз Беднар (род. в 1914 г.) и Иван Габай (род. в 1943 г.) уже переводились раньше на русский язык. С Иваном Гудецем (род. в 1947 г.) и Андреем Ферко (род. в 1955 г.) наш читатель встречается впервые.

Книга открывается повестью А. Беднара «Часы и минуты» (1956, окончательный текст — 1980). В свое время, по выходе из печати, эта повесть наряду с другими произведениями Беднара (роман «Стеклянная гора», 1954, рассказы «Недостроенный дом», «Соседи», «Колыбель» — все 1956 г.) вызвала не только бурную реакцию в критике, но и стала предметом горячего общественного обсуждения. Перечитывая сегодня «Часы и минуты», трудно поверить, что тридцать лет назад автора этой скромной повести резко упрекали в искажении картины Словацкого национального восстания 1944 г., что ему предъявлялись всевозможные обвинения в «дегероизации» антифашистской борьбы, аполитичности, в смаковании мелких, несущественных, натуралистических подробностей и т. п. Впрочем, с такого рода упреками встретилась примерно тогда же в советской литературе так называемая «лейтенантская» проза — «Батальоны просят огня» Ю. Бондарева, «Пядь земли» Г. Бакланова и др. Эти книги, открывавшие принципиально новую страницу в художественном отображении Великой Отечественной войны, тоже поначалу столкнулись с обидным недоверием; определенная часть критики даже пыталась дискредитировать их как проявление частной, неполноценной, «окопной» правды, противопоставляя им некую целостную, «высшую» правду о войне. Все последующее общественно-литературное развитие подтвердило правоту писателей, отказавшихся следовать ложным стереотипам времени.

Альфонз Беднар не был участником партизанских сражений. Может быть, поэтому в его произведениях, посвященных событиям восстания, не часто встречаются развернутые описания боевых эпизодов. Заслуга писателя в другом. Он не столько расширил, сколько углубил представления о воздействии восстания на судьбы нации. Историческое событие есть не что иное, как сложный результат коллективной и разнонаправленной деятельности людей. Между тем приобщение конкретного человека к истории всегда окрашено субъективными моментами, отмечено чертами его социальной принадлежности, индивидуальной специфики личности. Беднар и переносит центр тяжести своего художественного исследования исторических событий непосредственно на их участников. С оружием в руках в восстании сражалось несколько тысяч человек. Но они пользовались широчайшей, можно сказать — всенародной, моральной поддержкой, и эти сотни тысяч людей тоже внесли свой, пусть даже скромный вклад в драматическую и сложную эпопею антифашистской борьбы. Кроме того, были ведь и многие другие — коллаборационисты, прихвостни режима, колеблющиеся, трусы, маловеры…

«Я не знаю ни одного великого исторического события, — разъяснял в 1957 г. свою позицию писатель, — которое не сопровождалось бы кровью, грязью и ужасом, человек вырывается из всего этого лишь с отчаянными усилиями, постепенно пробиваясь с неимоверным трудом к тому, чтобы стать достойным звания человека».

Повесть «Часы и минуты» дает яркое представление о трагическом накале борьбы с немецкими оккупантами, о смертельной проверке личности на прочность нравственных устоев, об извечном конфликте совести, гражданского чувства и темного эгоистического начала, толкающего на пагубные компромиссы, на преступление. Действие разворачивается в конкретной словацкой деревне на протяжении суток, в самый канун прихода Советской Армии. В эти последние часы и минуты перед освобождением достигает драматической кульминации борьба противоречивых сил и устремлений среди жителей деревни: последний удар по отступающим фашистам наносит группа местных партизан, саботируют выполнение немецких приказов крестьяне, психологически сложный поединок ведут между собой начальник последнего немецкого гарнизона в деревне обер-лейтенант Шримм и инженер Митух — бывший офицер словацкой армии, скрывающийся у своей родни от ареста, панически мечется в попытках спасти награбленное при марионеточном профашистском режиме Гизела Габорова, новоиспеченная владелица богатой усадьбы… Часы, а потом уже только минуты решали: жить или умереть. И если выжить, то какой ценой: остаться человеком, сохранить человеческое достоинство или — предательством, доносом, трусливым эгоизмом — «противопоставить себя обществу людей».

Закономерность у Беднара не существует вне случайности, способной трагически распоряжаться даже судьбами людей. Нелепо, например, погибает рядовой солдат вермахта, коновод Калкбреннер, отправившийся сдаваться в плен к партизанам. Кстати говоря, впервые в словацкой прозе здесь дана попытка отказаться от сплошной черной краски в изображении немецкой армии. И на противоположной стороне сражались не роботы и не одни только отъявленные садисты и патологические убийцы. Там тоже были люди, одетые в военные шинели, задавленные фашистской муштрой, но сохранившие в глубине души проблески совести и здравого смысла. К концу войны к ним приходило прозрение, и они тоже по-своему стремились стать достойными звания человека. Глубоко прав был известный словацкий критик Александр Матушка, в свое время активно выступивший в защиту Беднара и точно определивший главную направленность его творчества:

«Больше, чем сражение на поле боя, Беднар стремится изобразить борьбу в самих людях, — борьбу, которую они ведут с собой и за себя в обезумевшем мире».

С этим общим поворотом к человеку, активному или пассивному участнику событий, связана еще одна немаловажная особенность, характерная для позиции писателя. В цикле произведений середины 50-х гг. Беднар не ставил перед собой задачи создания целостной картины восстания. И хотя событийный узел вынесен им в прошлое, его самого волнует прежде всего настоящее, точнее, связь времен, которая только и может облегчить постижение настоящего. Писатель чувствует деформацию этой связи, места́ обрывов, его настораживают тенденции приспособленчества, приживальческой психологии, уже дающей себя знать в послевоенной действительности. В «Часах и минутах» сам рассказ об освобождении деревни Молчаны советскими войсками стилизован под воспоминания инженера Митуха, разбуженные случайной встречей с Гизелой Габоровой много лет спустя после войны. Такие, как Гизела, оказывается, продолжают жить дальше, как-то приспосабливаются к новым условиям, обустраиваются в мире социализма, исподволь отравляя этот мир своим тлетворным, эгоистическим дыханием. И, следовательно, обществу нельзя самоуспокаиваться, почивать на лаврах, предаваться прекраснодушным иллюзиям. Борьба продолжается — в иных формах, иными средствами, но суть ее остается прежней: борьба за то лучшее в человеке, что только и способно вывести его за пределы узких, эгоистических расчетов навстречу людям, навстречу будущему. Мотив заветов восстания, высокого, морально обязывающего смысла принесенных народом жертв — это главное художественное открытие Беднара будет вскоре подхвачено и мощно развито словацкой прозой 1960—1970-х гг., по-своему отозвавшись в творчестве Владимира Минача, Рудольфа Яшика, Винцента Шикулы и других.

Сам Беднар больше не будет возвращаться к теме восстания. В своих последующих книгах — «Балкон оказался высоковато» (1968), «Горсть мелочи» (1974), «Дом 4, корпус Б» (1977) и других — он все пристальней всматривается в лицо современника; его заботят отнюдь не исчезающие со временем и даже в чем-то усиливающиеся тенденции к атомизации общества, эгоистическое отчуждение людей друг от друга, суетная погоня за материальными благами, в жертву которой нередко приносятся лучшие человеческие качества. Писатель, впрочем, далек от брюзгливого морализаторства. Основным оружием борьбы с нравственными изъянами современного общежития «поздний» Беднар избрал насмешливую иронию, гротеск, сатиру.

«Каждой книге до́лжно быть полемичной, — убежденно сформулировал еще в 60-е гг. писатель, — она обязана полемизировать с непорядками в мире, в человеческих отношениях, в искусстве, литературе и так далее. Зачем нужна книга? Помимо всего прочего, и для этого… Срывать маски не только с общественной лжи и аномалий, но прежде всего с аномалий и дисгармонии в человеке».

Это высказывание хотелось привести не только потому, что оно красноречиво «объясняет» самого Беднара, но и потому, что по своей воинствующе гуманистической сути оно отвечает духу творчества целого отряда молодых писателей, вступивших в словацкую литературу в 70-е и особенно в 80-е гг.

Для Ивана Габая, в частности, исключительно характерна эта деятельная озабоченность состоянием общественного самосознания, негативными чертами и черточками, проступившими или проступающими в облике современного человека. Уже первые его рассказы, объединенные в сборниках «Люди с юга» (1972), «В тени шелковицы» (1973), «Мария» (1976) и других, обратили на себя внимание общей атмосферой достоверного изображения жизни, внутренней серьезностью, «выстраданностью» авторской интонации. Юрист по образованию, давно уже житель столичной Братиславы, Габай в большинстве своих произведений, подобно иным своим сверстникам в Словакии — П. Ярошу, Л. Баллеку, В. Шикуле (как, впрочем, и многим современным художникам из других социалистических стран, вспомним хотя бы мастеров советской «деревенской» прозы), — удивительно постоянен в своей привязанности к родным местам, к миру деревенского детства.

Родившись накануне грандиозных революционных событий, представители этого поколения словацких писателей стали свидетелями и затем участниками могучих процессов социалистического переустройства жизни, за короткое время буквально преобразивших некогда отсталую, патриархально-крестьянскую Словакию. В бурной стремительности этого революционного переворота в материальном благосостоянии, в образе жизни миллионов людей таились, однако, свои психологические опасности слишком резкого разрыва с прошлым. В этом прошлом, наряду со всеми реалиями социально забитой и косной старой деревни, содержалось и то драгоценное духовное наследие, которое на протяжении веков формировало лучшие черты национального характера простого человека-труженика — истовое, ответственное отношение к труду, к земле-кормилице, к матери-природе, к проверенным временем нравственным нормам человеческого общежития. Исследование и бережная селекция этого опыта, сознательная оглядка на отцов и дедов, пристальный интерес к людям старших, уходящих поколений, тревожное беспокойство о будущем — вся эта проблематика составляет центральный нервный узел творчества Габая и близких ему по мироощущению прозаиков.

Сталкиваясь в повседневной действительности с проявлениями социальной апатии, нравственной глухоты, явного душевного оскудения, писатель не довольствуется раздраженной регистрацией, стремясь всякий раз к социально-историческому объяснению фактов. Вот почему сегодняшний день в его произведениях, как правило, связан с вчерашним и позавчерашним, а его внимание как художника сосредоточено прежде всего на таких болезненных современных проблемах, которые ведут свое происхождение из прошлого и не могут быть правильно поняты, тем более решены без трезвого учета этого прошлого.

Не является исключением из правила и повесть «Послание из детства» (1982), вся пронизанная светлыми воспоминаниями главного героя об утраченной гармонии отрочества. Франтишек — квалифицированный рабочий, из той породы умельцев, которых с уважением называют «мастер на все руки». Он вырос в трудовой семье, во всем непроизвольно подражая отцу, кадровому пролетарию-коммунисту, никогда не гнавшемуся ни за почестями, ни за богатством. Рядом подрастала Зузана, родная сестра Франтишека, и вечно хлопотала по дому ласковая, заботливая мать. Так было когда-то. И вот теперь, спустя пятнадцать-двадцать лет, все рухнуло. Давно умер отец, обзавелись своими семьями взрослые дети, в одиночестве коротает свои дни старушка мать в скромном домике на окраинной Сиреневой улице. К тому же и улицу собираются пустить под бульдозер, расчищая место для строительства современного городского квартала. Старое уступает место новому. Но что-то не радостно на сердце у Франтишека: вместе с общим благоустройством, облегчающим жизнь, в отношения даже самых близких людей все сильнее почему-то проникает холодок отчуждения, утрачивается взаимопонимание, накапливается раздражение, злость…

В повести Габай стремится проанализировать причины, приводящие к подобному разладу. Нельзя сказать, что это писателю полностью удается. Местами ему не хватает эпической выдержки, когда, может быть сам не замечая того, он явно окарикатуривает, оглупляет не слишком симпатичных ему героев, прежде всего мужа Зузаны, Тибора, оборотистого, пронырливого дельца, но не щадит и саму Зузану, превратившуюся из скромной, покладистой девочки в «самоуверенную, ненасытную женщину с искаженным злобой лицом, полным презрения и ненависти». Такой видит Зузану Франтишек во время очередной размолвки с сестрой, когда ему удалось разгадать ее нечистоплотную финансовую операцию с предназначенным под снос домом матери. Слишком, пожалуй, прямолинейной выглядит и моральная кара, постигающая чету накопителей: их единственный сын Лацо сбегает из дома — полной чаши — к девушке-бесприданнице из цыганской семьи.

Известные художественные просчеты повести в первую очередь объясняются крайней сложностью самой проблематики, заведомо не поддающейся однозначному истолкованию. «Тень на чистом деле — вот что самое скверное», — с тревогой размышляет Франтишек в конце книги. Светлые заветы детства многим уже не дороги. Как же вернуть людям утрачиваемую в суете «взрослых» будней такую естественную, казалось бы, тягу к благородству, чистой совести, гордости за честно и хорошо выполненную работу? Все оказывается далеко не просто. Диагноз болезни поставлен, но универсального лекарства пока не найдено…

Еще две повести сборника — «Просо» (1984) Андрея Ферко и «Черные дыры» (1985) Ивана Гудеца, несмотря на разительные отличия в тематике, в художественном исполнении, по существу продолжают исследование морально-нравственной сферы современного человеческого общежития.

Андрей Ферко — математик по образованию и основному профессиональному занятию. «Просо» — его вторая книга «для взрослых» (есть еще две для детей). Уже жанровый подзаголовок повести — «острая юмореска» — сигнализирует о не совсем обычной трактовке комического, об особом качестве юмора, окрашивающего довольно невеселое по теме повествование. Ферко рассказывает о житье-бытье в доме для престарелых, расположенном в бывшей деревенской помещичьей усадьбе. Здесь под одной крышей на старости лет оказались люди из разных социальных слоев, самых разных — в прошлом — профессий, различного образовательного и культурного уровня. Объединила же всех общая беда — эгоизм ближайших родственников, пожелавших избавиться от своих стариков и всеми правдами и неправдами постаравшихся «сплавить» их под опеку государства.

Эта деликатная и болезненная тема не случайно, разумеется, все чаще привлекает внимание литературы и искусства в социалистических странах. Ведь забота о старых и малых — это самый чуткий барометр качества человеческих отношений. Повесть молодого словацкого писателя пронизана искренней, заразительной тревогой за настоящее и будущее социалистического общежития. Эта исходная гуманистическая позиция позволяет Ферко трезво, без привкуса мелодрамы и сентиментальности показать реальную обстановку в доме для престарелых, постоянный дефицит человеческого тепла, который субъективно испытывают все его обитатели, малоприятную деформацию характеров, происходящую у многих на почве обиды, ощущения заброшенности, бесцельности своего существования.

Повесть не оставляет, однако, чувства тягостной безысходности. Все дело в тоне авторского повествования, в теплом лукавом юморе, в котором прежде всего и реализуется идея авторского понимания, сочувствия и уважения к своим героям, не впадающим в беспросветное отчаяние, зачастую оказывающимся способными находить удовлетворение в посильном труде, искренне предаваться маленьким радостям, с житейской умудренностью и терпимостью строить отношения с ближними. Юмор переходит в едкий, отнюдь не снисходительный, подчас убийственно язвительный сарказм, когда Ферко рисует фигуру управляющего домом для престарелых, всецело занятого накопительством, или таких пустопорожних обитателей деревни, как молодой механизатор Феро Такач, осатаневший от пьянства и моральной расхристанности…

Общая гуманистическая тональность, присущая этой повести молодого словацкого автора, не подлежит, таким образом, сомнению. И все-таки, думается, далеко не всеми читателями она будет воспринята с безоговорочным одобрением. Некоторые житейские подробности из быта пожилых людей, с откровенной прямотой выписанные Ферко, ситуации, связанные, например, с «обыгрыванием» физиологических слабостей стареющего, немощного организма, могут и впрямь показаться чересчур хлесткими и даже грубоватыми вкраплениями, словно бы заведомо рассчитанными на эпатирование общепринятых «правил хорошего тона». Повести, пожалуй, действительно присущи подобного рода художественные издержки. Можно предположить, что они обязаны своим происхождением острополемической позиции писателя, стремящегося всеми, в том числе и самыми «сильными» средствами «разбудить» читателя, вывести его из летаргии безучастия, заставить активно задуматься над коренными причинами неблагополучия в данной конкретной сфере человеческого общежития, стыдливо оттесняемой, как правило, на периферию общественного сознания.

Жесткая, коробящая нелицеприятность тех или иных деталей, дразнящая непричесанность речи персонажей, всяческие «соленые» словечки — все это, однако, идет от жизни, сознательно заострено автором против сентиментально-мелодраматических опусов, до сих пор зачастую лишь беззастенчиво эксплуатировавших и профанировавших деликатную тему старости в современной литературе. Отголоски гоголевского смеха сквозь невидимые миру слезы можно уловить на многих страницах повести. Писатель не делит своих пожилых героев на отрицательных — положительных. Кто-то из них на старости лет лишился домашнего очага и покоя отчасти и по собственной оплошности: по недомыслию, по неумению или нежеланию вовремя подумать о будущем. Сейчас они все для него — потерпевшие крушение люди, в глубине души мечтающие лишь о последней предзакатной душевной гармонии. Каждый представляет ее по-своему и по-своему тянется к ней. Старый Яро, к примеру, безмерно утомившийся от городской суеты и бесконечных интеллектуалистских ристалищ, мечтает о психофизическом согласии с самим собой. А простодушному отцу семнадцати детей, очень трудолюбивому Димко Фигушу, во сне и наяву мнится поле золотистого проса как живое олицетворение достатка и покойного счастья. Он умер, так и не успев отведать на прощание пшенной каши из злака, выращенного собственными руками:

«Вы видите это просо? Налитые метелки склоняются к земле, полные желтых зерен…»

Иван Гудец относительно недавно вошел в литературу, но без его рассказов, повестей и романов было бы уже трудно представить себе сегодня облик современной словацкой прозы. «Грешные похождения одиноких мужчин» (1979), «Каков на вкус запретный плод» (1981), «Черные дыры» (1985) — это произведения, в которых дается особый, ранее не представленный срез действительности. Словацкая литература в соответствии с условиями национального бытия всегда была традиционно сильнее в изображении жизни деревни. Лишь в последние десятилетия, в связи с бурным процессом индустриализации и повсеместного приобщения к плодам научно-технического прогресса, проблематика города стала все заметнее проникать на страницы художественных произведений. В этом смысле И. Гудеца можно считать одним из типичных представителей новой волны в словацкой прозе. Это уже насквозь «городской» житель и писатель — по тематике творчества, мироощущению, по иронической и самоиронической дистанции, неизменно окрашивающей повествование, по полному отсутствию, наконец, смутных ностальгических воспоминаний об утраченной естественной простоте и стабильности деревенского образа жизни. Резко возросшая сложность человеческих взаимоотношений является для него реальным объективным фактом, не заслуживающим специального обсуждения. Вечерняя Братислава с ее улицами, заполненными толпами людей, с огнями витрин, с бесчисленными винарнями и кафе, где можно посидеть с приятелем или приятельницей и потолковать о всякой всячине, — это естественная среда обитания героев Гудеца. Они объясняются на городском арго, и не надо искать глубинного смысла во взаимообмене очередными модными словечками. Человек, натянув на себя защитную оболочку расхожих банальностей, тщательно укрыл от посторонних глаз свое внутреннее «я». Люди могут часто и подолгу общаться друг с другом, могут даже жить одной семьей и тем не менее субъективно чувствовать себя бесконечно одинокими, лишенными радости взаимного узнавания и душевного тепла.

В повести «Черные дыры» эта тема заявлена в самом названии. Загадочные, непроглядные ямы в космическом пространстве, образно названные черными дырами, — это и пропасти между людьми, утратившими способность к взаимопониманию, способность открываться навстречу друг другу. Человек же, обреченный на одиночество, не может быть полноценной личностью. Жизнь для себя и на себя ведет к тотальному опустошению души, к ее безвременному отмиранию. Это и произошло с героем повести — человеком внешне активным, предприимчивым, сколотившим удачливыми маклерскими операциями на черном рынке недвижимостей целое состояние. Мы знакомимся с героем в тот момент его жизни, когда он узнает о том, что неизлечимо болен раком. Эта кризисная ситуация ожидания смерти не раз использовалась в мировой литературе; в качестве одного из примеров можно назвать хорошо известный у нас роман польского писателя Е. Ставиньского «Час пик». Но если герой Ставиньского испытывает перед ликом надвигающейся смерти глубокое душевное прозрение, то в повести Гудеца ничего подобного не происходит. Герой «Черных дыр» практически ни в чем не меняет своих привычек, и учащающиеся приступы болезни не могут всерьез поколебать автоматизма его поведения. Он уже не в состоянии задуматься о смысле своей ускользающей жизни, а мысль о памяти, которая останется после него на земле, не простирается дальше заботы о распределении между своими бывшими женами сбережений, хранящихся на сберкнижках. Его непривычные, робкие попытки поделиться с кем-нибудь своими тревогами кончаются неудачей. Никто не склонен вникать в его личные переживания. Деньги, ради обладания которыми он пожертвовал всем прочим, составлявшие до сих пор единственное содержание и цель его жизни, бессильны вернуть то, что он давно и безнадежно растратил.

Повесть написана от лица героя. Врач по профессии, Иван Гудец сдержанно передает картину постепенного обострения болезни — она служит лишь фоном для внутреннего самораскрытия личности. «Потерпевший крушение по собственной прихоти», — однажды иронически отозвался о герое его приятель. В контексте повести эта фраза обретает значение горькой, обобщающей эпитафии.

Усиливающееся внимание современной словацкой прозы к проблемам нравственности, к духовному содержанию жизни, к анализу подвижного и многообразного соотношения человека и общества всецело отвечает потребностям времени. Аналогичные проблемы волнуют и нас, особенно в последние годы, когда концепцией перестройки была подчеркнута неповторимая значимость каждой человеческой личности, призванной внести посильный вклад в общее дело совершенствования социалистического общежития. Думается, что однотомник повестей словацких писатели найдет в нашей стране заинтересованного читателя.

Ю. Богданов

Альфонз Беднар

ЧАСЫ И МИНУТЫ

Alfonz BEDNÁR, 1956, 1980

Hodiny a minúty

© Alfonz Bednár, 1956, 1980

Перевод И. Богдановой

С кошицкого аэродрома поднялся в воздух самолет, двое в нем осмотрелись, увидели друг друга и оба сделали для себя ужасное открытие — что он жив, что она здесь.

Инженера Митуха бросило в дрожь от страха, какого он никогда не испытывал, не то чтобы очень сильного, но непонятного, и, увидев в иллюминатор, как земля накренилась и уходит вглубь, он нашел в этом некую аналогию с недавним прошлым, на которое уже неохота оглядываться и в котором теперь не все видится отчетливо… Глядя на удалявшуюся землю, он без конца спрашивал себя: значит, она здесь? Не в Германии, не в Америке? Ведь собиралась уехать. Козыряла этим. Что она здесь делает?.. Страх, пусть и не сильный, но какой-то странный и неизъяснимый, имеющий связь не с ним одним, а со многими людьми, заставлял его время от времени поглядывать на эту женщину.

Земля перестала удаляться и выровнялась. Самолет гудел и рокотал звонким мерным голосом, иногда чуть-чуть покачивая крыльями. Белые облачка убегали назад, мелкие и реденькие.

Митух смотрел на Гизелу Габорову.

Она сидела на другой стороне, тремя рядами впереди, отвернувшись лицом к окну. Гизела поразилась, увидев инженера Митуха, но подавила удивление и страх, призвав на помощь самообладание, которое всегда служило ей надежным щитом и от себя, и от других. Прекрасный вид с самолета на землю порой немного отвлекал ее от стучавших в голове вопросов: значит, он здесь? Немцы не поймали его? Он от них ускользнул? И не умер тогда от раны и заражения? А был такой бледный, даже говорить не мог. Это он… Взгляд ее был прикован к бегущему внизу крохотному поезду.

Пассажиры занялись кто чем — одни взялись за газеты, другие закурили, кто-то задремал, там и сям разговаривали, а четверо молодых парней пустили по кругу початую бутылку вина.

Митух и Габорова почти все время смотрели на землю далеко внизу. Митух изредка бросал взгляд на пышный рыжий мех Гизелиной лисьей шубы. Он с нетерпением ждал минуты, когда покинет самолет и отправится на свое совещание геологов. Он жаждал избавиться от Гизелы Габоровой, век бы ее не видеть и не встречать. Гизела Габорова спиной ощущала гнетущее присутствие Митуха, соображала, как бы заговорить с ним в Братиславе или в Праге, — интересно, что он ей скажет, надеялась по первым его словам угадать, что он о ней думает. Ей и самой еще было не ясно почему, но именно его первые слова возбуждали ее любопытство. Она думала, что они помогут ей, как помогает тонущему течение, выталкивая на берег…

В самолете слышалось приглушенное, но неприятное дребезжание.

Прочь от нее! — решил Митух, чувствуя в Гизеле Габоровой какую-то опасность для себя, для своей интересной работы, жены, детей и всего, что составляло его жизнь. Не видеть ее, не слышать!

Мне необходимо поговорить с ним! Гизела решила подойти к Митуху и завести разговор. Мне надо. Он летит то ли в Братиславу, то ли в Прагу, лучше бы в Прагу. Вот он, вот она — с тех пор прошло целых семь лет…

Первая среда апреля сорок пятого года прошла в Молчанах тихо и спокойно, хотя с юга, со стороны Рачан, Адамовцев, Боровцев и Млынской, доносилась непрерывная канонада, громче обычного. Тихо и мирно простирались вокруг Молчан поля, изрезанные круглыми, дугообразными и прямоугольными окопами, светящимися водой и жижей на дне и безмолвно смотрящими в предвечернее небо; поля, изрытые солдатскими ботинками, конскими копытами и колесами еще со времени осенних тактических учений двух первых в Молчанах немецких частей (первой командовал капитан Борек, второй — майор Дитберт); безлюдно было у прямого глубокого противотанкового рва меж Молчанами и расположенными в семи километрах к югу Рачанами, на дне рва блестела вода, а по краям бурой каймой лежала мертвая глина, тонким слоем разбросанная подальше вокруг, чтобы не громоздить насыпь или холм. Тихо и мирно ров пересекала дорога на Рачаны. По обе ее стороны грозно высились надолбы, ощерив на дорогу торчащие из бетона острые железные зубья. Земля у бетонных глыб была завалена грудами щебня, мешками цемента в дощатой обшивке и огромными шарами из бетона, похожими на пузатые бутыли. Вокруг остроконечных пик, торчащих из надолб над дорогой, порхали и чирикали сорокопуты. Тихо и мирно шла дорога в Черманскую Леготу, расположенную в пяти километрах западнее Молчан; по дороге, в трех километрах от Молчан, белел новый бетонный мост через довольно широкую запрудную речку. В канаве близ моста валялись обломки кузова и деталей сгоревшего «мерседеса». С обоих концов моста расхаживали до середины и обратно два немецких солдата, угрюмо глядя перед собой из-под надвинутых на глаза касок. В Молчанах тихо и мирно стояли одиннадцать спаленных домов. Черный дворовый пес Митухов, Цезарь, через оконные и дверные проемы гонялся за серым котом. Около одиннадцатого, бывшего дома вдовы Платенички, кот устроился на закопченном заборе и принялся умываться, поглядывая на Цезаря. Пес сидел на земле и лаял. Неподалеку от пепелища на школьном дворе громко и безысходно ревела скотина, голов двадцать голодных и худеющих на глазах бычков и телок, которых немцы пригнали из пригорных партизанских деревень, из Больших и Малых Гамров и Липника. Они стояли на привязи у железной ограды, уставясь в землю. Слюна струей текла у них на солому, истоптанную и перемешанную с песком, глиной и навозом.

Немецкий солдат Курт Калкбреннер остановился, с жалостью посмотрел на скотину, выругался и вошел в школу, где размещалась комендатура.

С юга, со стороны Рачан, Адамовцев, Боровцев и Млынской, надвигался вечер под несмолкающий грохот канонады.

В тихом сумеречном бункере, вырытом на склоне посреди молодого, непрореженного букового леса на Кручах — вытянутой плосковерхой горе, — в двух часах ходьбы от Молчан, делил краюху хлеба партизан Порубский, сын молчанского общинного служителя. Хлеб лежал на буковой колоде, Порубский резал его на ровные доли для шестерых товарищей и для себя. Сглатывая набегавшую слюну, он обвел взглядом мужиков, одетых кто в гражданское, кто в солдатские шинели, — остатки партизанского отряда; мужики качались у него перед глазами, как тени. Он перевел взгляд с их горящих глаз на тусклый блеск воды, сочившейся меж тонких буковых жердей (ими были выложены внутренние стены бункера), затем на хлеб и отрезал еще кусок. Отрезал второй.

— Теперь отец вряд ли придет, — сказал он хриплым, словно застревающим в больном горле голосом, — потому как… — Изо рта у него брызнула слюна и струйкой потекла по грязному, в глине, сапогу. — Остатки, — продолжал он, — остатки хлеба — мы тоже остатки, хороший был отряд, да разбили нас у кирпичного завода Шталя солдаты Дитберта, тот майор, говорят, звался Дитберт…

— Зачем ты об этом!

— В самом деле, хватит уж!

Мужики сглотнули слюну.

— Отец вряд ли придет, — повторил Порубский. — Немчура налаживается удирать, отец забоится, пушки-то так и палят…

Партизаны заговорили все разом.

— Эх, пресвятая дева, день и ночь буду отмываться, с головы до пят!

— Еды бы побольше — супу наесться!

— Да молока напиться, хоть какого, пресного или кислого! Апельсинов бы поесть!

— Апельсинов?

— Ну да — кило, а то и два! Господи, я уж забыл, как они и выглядят. Раз на пасху я их целую кучу уплел — ел, ел, вот бы теперь! По весне-то они в охотку!

— Отец вряд ли придет, — перебил партизан Порубский, — забоится, потому как немец, когда удирает, палит без разбору, чуть что шелохнется…

— Давай хлеб!

— А давненько той вони не слышно.

— Теперь не почуешь, только когда ветер с той стороны.

Смеркалось.

Через Молчаны проехала серая машина, остановилась у комендатуры, потом с шестью эсэсовцами под командованием ротенфюрера Колпинга отправилась в Большие и Малые Гамры и в Липник. Люди Колпинга должны были взорвать три моста перед Липником и Большими Гамрами, заблокировать дорогу в Молчаны и вернуться в молчанскую комендатуру.

Стемнело, в эту ночь истекали последние часы и минуты истекших лет, месяцев, недель и дней.

Молчаны, довольно длинная, вытянутая вдоль дороги деревня, в эту ночь томилась страхом, тешилась надеждой, ибо ход времени приближал людей к минуте, когда они должны были вступить в новую жизнь. Когда все это кончится? И как? Близилась минута, ненавистная и долгожданная, и люди ложились спать одетые и обутые или сидели на кроватях.

— Я приняла решение, — сказала Гизела Габорова, двадцатисемилетняя вдова Мартина Габора, и вспомнила мужа. Какова ставка, таков и выигрыш… Не следовало доходить до крайности, ему не следовало здесь, в Молчанах, ариизировать[1] поместье и кирпичный завод Шталя, а в октябре прошлого года партизанам не следовало убивать его. Наверняка его убили те двое, Порубский и Зубак. — Так вот, я приняла решение, еду с тобой.

— Ну конечно, — привычно согласился обер-лейтенант Вальтер Шримм. Он сидел напротив Гизелы в гостиной шталевской виллы на зеленом диване, на голове у него была новенькая пилотка. Голос его чуть дрогнул от нетерпения. — Гизела! Сладкое имя! Безмерно сладостное, прекрасное, милое имя.

Гизела откинулась на спинку глубокого зеленого кресла, потерла ногой о ногу, при этом ее халат из блестящего черного шелка в мелких пестрых попугайчиках соскользнул с округлых коленей; немного помедлив, она нагнулась и прикрыла колени полой.

— Ну конечно, — повторил Шримм, вспомнив надпись на фарфоровой вазе. «Geld ist Geld, Welt ist Welt, ein schöner Nam’ alles behält». Ваза стоит у них дома, в Штарграде, а может, ее уже нет… — Ну конечно, Гизела. Деньги есть деньги, мир есть мир, но в твоем прекрасном имени заключено все. Гизела — газель!»

— Побудешь еще немного? — Пестрые попугайчики соскользнули с ее груди. — Хочешь?

Обер-лейтенант Шримм, начальник немецкого гарнизона в Молчанах, в нерешительности поднял руку к голове, опустил, снова поднял и снял свою новенькую пилотку.

Стекла больших окон в шталевской гостиной подрагивали от канонады.

Время близилось к двенадцати.

— Давай остановим время, Гизела! — сказал Шримм, взглянув на бронзовые часы с четырьмя неумолимо вращающимися блестящими колесиками. Он выключил лампу под абажуром, на котором в голубых волнах качались старинные парусники, барки, бриги и шхуны. — Давай не будем смотреть на часы!

— Ладно, Вальтер, — ответила она. — Так мы уезжаем?

— Ну конечно.

— Еще есть время?

— О, есть! Ведь мы его остановили, газель!

— Вальтер, Вальтер, дорогой… а-а-а!.. — Гизела Габорова всем телом прильнула к Вальтеру Шримму, оконное стекло дрожало от грохота далекой канонады, обоим не удавалось забыть о времени, они не могли остановить его ни на минуту, ведь каждая минута вела счет всему, что прошло до сих пор через виллу Шталя. Вальтер, Вальтер… а-а… Начальник пятого, теперь уже последнего гарнизона, последние немцы… Уедем, Вальтер… Уедем, Гизела… Первой воинской частью, которая стояла в Молчанах в начале сентября всего неделю, командовал капитан Борек, второй, состоявшей из немецких солдат, власовцев и отряда эсэсовцев, командовал майор Дитберт. Вторая часть напала в Молчанах на партизан, сожгла одиннадцать домов и атаковала партизанские деревни в пригорье — Большие и Малые Гамры и Липник. Третье, четвертое и пятое подразделения останавливались в Молчанах передохнуть после боев с партизанами, и командовали ими соответственно обер-лейтенанты Фогель, Бюрстер и Шримм. Майор Дитберт накликал смерть на ариизатора шталевского поместья и кирпичного завода, заведя с ним дружбу. Ариизатор Мартин Габор выдал ему скрывавшихся Шталей и сам вывел людей Дитберта через лес на дорогу к шталевскому кирпичному заводу. Он знал, что вблизи завода базируются партизаны и что там можно напасть на них врасплох со стороны леса. Габор был зол на партизан за многое, в частности и за то, что они увели у него из поместья лошадей. У шталевского завода солдаты Дитберта напали на партизан, многих уложили на месте, а пленных, кое-кого вместе с родственниками, увели за Молчаны в лес и расстреляли в получасе ходьбы от Круч на крутобокой лужайке, которая звалась Глухой Залежью. Через два дня Габор поплатился жизнью за свою услугу. Сгорел в шталевском «мерседесе», который партизаны Порубский и Зубак забросали гранатами у моста между Молчанами и Черманской Леготой.

Кроме Борека, все офицеры — Дитберт, Фогель, Бюрстер и Шримм — жили на шталевской вилле. Молодая вдова Габора, Гизела, привечала их и подчиненных им офицеров и, если не случалось вечерних пирушек и пьяных застолий, проводила ночи с командиром. Она на все махнула рукой, даже на себя, потому что после отчаянного откровения Гитлера: «Если меня не станет, всему конец!» — осознала весь ужас своего положения, преследовавший ее с тех пор, как муж, бывший управляющий имением в Рачанах, стал ариизатором шталевской виллы, кирпичного завода и поместья. Начальник последнего молчанского гарнизона, обер-лейтенант Вальтер Шримм, уже устал от войны, отступления, бегства и в Молчанах, куда его с солдатами послали на отдых и для острастки пригорным партизанским деревням — Липнику, Большим и Малым Гамрам, — вскоре влюбился в Гизелу Габорову и утвердился в своей давнишней мысли, что война — это безумие, так как, стреляя в людей, можно добиться многого, кроме одного — нельзя поручиться за свою жизнь.

— Нельзя, — говорил он Гизеле Габоровой, — ни в том случае, если уверуешь в расу, в идею и в весь этот придуманный нашей эпохой вздор, ни если в страхе перед разящим мечом Гитлера станешь профессиональным убийцей и преступником!

Вальтер Шримм уже чуял конец войны и хотел только одного — уйти от войны вместе с Гизелой Габоровой и ее капиталами и жить. Уйти от войны, отдаться жизни и больше никогда, никогда не веровать в «идею», потому что, как только человек уверует в нее, убийство станет для него повседневной рутиной, которую придется чем-то разнообразить. Гизела — газель!.. Вальтер, Вальтер, дорогой мой!.. Хорошо, хорошо, хорошо с тобой, хорошо будет уйти с тобой… Возьми все ценное!.. Возьму…

Оконные стекла в шталевской гостиной дребезжали от далекой канонады.

— Газель!

— Что, Вальтер?

— Тебе не страшно уходить с нами? Отступать?

— Не сказала бы, что не страшно, но мне нельзя оставаться.

— Не бойся, со мной тебе ничего не грозит! Мы уйдем вместе, и нам удастся уйти от войны.

— Как хорошо ты говоришь это, Вальтер!

В половине первого позвонили из комендатуры.

Шримм оделся.

— До свиданья, Гизела, мое сладостное имя! — сказал он Гизеле Габоровой на прощанье. — Я вернусь, как только смогу! Или пошлю за тобой машину. Тебя отвезут в Ракитовцы. Подождешь меня в штабе полка! Там обо всем позаботились.

Гизела Габорова потерла ногой о ногу, легла на левый бок и устремила взгляд в пространство. Оконные стекла дрожали от взрывов, но ей было все равно. Она вытянулась на диване, в тепле, которое исходило от большой кафельной печи в углу, обогревающей еще две комнаты. Гизела засмотрелась на замысловатый узор из пестрых нитей на шталевском ковре. Обрадовался ли инженер Митух, подумалось ей, когда во вторник утром она передала ему с прислугой: «Немцы вот-вот уйдут». Может быть… Она усмехнулась. Возможно, этому известию он рад больше, чем если бы ему сказали, что у нее не было Дитберта, Фогеля, Бюрстера и Шримма. Митух — осел! Давай остановим время! Уйдем от войны! Может, Шримм и добрая душа, но тоже осел. Сентиментальный бугай! Дитберт был лучше всех. Красивый, статный, изысканный мужчина. Аристократ! Уйти от войны со Шриммом, но — за Дитбертом! «Мы возьмем тебя с собой, мое сладостное имя, — вспомнились ей слова Шримма, — уедем в Штарград, по дороге с тобой ничего не случится. Здесь тебе нельзя оставаться, здесь ты погибнешь, не сможешь жить по-человечески! Штарград — маленький тихий городок, у моих родителей там заводик, ликерный, и — жить, жить! Уйти от войны!» Без четверти час Гизела встала и начала тепло одеваться.

Ночь пришла тихая и темная под затянутым тучами небом, в деревне тьма казалась еще непроглядней из-за постоянно затемненных окон, и уж совсем кромешной она была на Кручах, в чаще молодого букового леса, где находился партизанский бункер.

— Ну что, — спросил партизан Порубский хриплым, словно застревающим в больном горле голосом, — пошли?

Партизаны не шелохнулись.

— Нам ведь удалось убрать Габора, — продолжал он, — а под рождество пустить под откос три состава, неужто не взорвем мост?

— Идем, Штево, — ответил ему Зубак. — Пошли!

— Вот какой ценой приходится свою жизнь спасать, — сказал Мезей. — Пресвятая дева! Только и жизнь после войны должна стоить того!

— Черт возьми! — отозвался Гришка. — Нипочем не стану батрачить ни у Шталя, ни у Габора!

— У этих-то не будешь! — Порубский хрипло рассмеялся. — Их уж нету, балда!

— Ни у кого не стану батрачить!

— А может, зря мы это затеяли? — спросил Микулаш. — Я уж и сам не знаю.

— А если и зря, — хриплым голосом прикрикнул на него Порубский, — все равно надо сделать! Надо идти! Зачем мы тут? Немчуру надо крушить, где только можно. Чем меньше их останется, тем лучше. Мы должны помочь Советам!

— Идем! — сказал Станко. — Только я тоже не знаю, поможем ли мы этим!

— Поможем! — ответил Порубский. — И Молчанам поможем. Пойдем, что ли!

— Идите вы трое! — тихо сказал Зубаку, Мезею и сыну общинный служитель Порубский, который принес на Кручи буханку хлеба, кусок сала, две грудки творогу, пять пачек немецкого табаку и взрывчатку. — Идите вы трое! Вы тоже втроем! — Это относилось уже к Гришке, Станко и Микулашу. — Ты, Ондриш, оставайся здесь! Выспись! Сам говорил, что всю ночь не спал. Я домой не пойду. Дай мне пушку! Я до утра посижу. Идите, раз решили идти, хотя я бы вам не советовал, потому как швабы теперь точно с цепи сорвались!..

— Откуда у вас взрывчатка? — спросил Порубского его сын Мишо. — Кто вам дал?

— Колкар.

— А у него откуда?

— Не знаю. Чего ты пристал ко мне? Колкар мне никогда ничего не говорит, я и не спрашиваю. Только бы у вас прошло гладко! А то бросили бы вы это дело! Колкар велел сказать, чтобы вы перерезали железнодорожный путь. Ондриш, давай пушку!

Павела (он отморозил ноги, ходить мог, но отбегался) отдал старшему Порубскому винтовку и отправился спать в сырой бункер.

— Дяденька, — спросил старика Порубского Микулаш, — а почему вы апельсинов не принесли?

— Ах, чтоб тебя!..

— Ну, пошли!

— Дяденька, сидите смирно, смотрите не спугните нашего желтого дрозда! Нынче он так заливался, заслушаешься!

— Шагай уж, ты!.. — Общинный служитель Порубский сел у густого кустарника, положил винтовку на колени и стал всматриваться в темноту, в которую неслышным шагом ушел его сын Мишо, а вместе с ним Зубак, Мезей, Гришка, Станко и Микулаш. Ночь шумела ветерком в чаще молодого букового леса. Ветерок доносил запах пробуждающейся весенней земли и влажных, клейких светло-зеленых почек, которыми начал покрываться оживающий лес. Аромат набухших почек и табачный дым, струящийся из короткой гнутой трубки, уносил мысли старика Порубского в те далекие дни первой мировой войны, когда он вот так же сиживал, отдыхая; тогда здесь, на Кручах, рубили буковый лес, и от Круч и Глухой Залежи через Молчаны и дальше ходил по горной узкоколейке маленький составчик. Порубскому было тогда шестнадцать лет. Мужики постарше сидели, курили и пытались с грехом пополам вести беседу с румынами, которые понаехали в Молчаны, на Глухой Залежи понастроили лачуг, вместе с многими молчанскими мужиками рубили на Кручах лес, сколачивали лесоспуски и сталкивали по ним вниз буковые бревна. Потом его забрали в армию. После войны ему не раз случалось вот так же просидеть без сна, без трубки целую ночь, подстерегая оленя. В памяти мелькнул образ молодой румынки из тех, что вместе с пришельцами поселились в бревенчатых лачугах на Глухой Залежи. «Белая, как сметана, — он частенько вспоминал ее и после того, как румыны уехали, — черноголовая, как галка, и по всему платью от ворота до подола вышивка! Но ею можно было только издали любоваться, потому что при ней неотлучно был парень, а тот ни днем, ни ночью не выпускал из рук топора». Старик Порубский улыбался, глядя в темноту.

С юга доносился гул канонады.

Справа Порубский услышал отдаленный треск твердой древесины и стон паровоза. Ага! За шпалы взялись! Прав был Мишо, до железной дороги с взрывчаткой не добраться. Порубский прикрыл пальцами дымящуюся носогрейку. Мерзавцы! Сматывают удочки. Вымогают у деревни подводы с лошадьми — добро прихватить, и вообще гребут, что под руки подвернется. Ну и болван же этот староста Шимко! Нет чтоб отсидеться в укромном месте. Знай вьется вокруг них. Немцам теперь и на подводах далеко не уйти… Порубский ощупал нагрудный карман своего старого зимнего пальто. Там спрятан приказ со списком хозяев сорока конных подвод. Они уже не будут предоставлены «в распоряжение», как значится в приказе! Зря старался староста, вручая ему приказ. Здесь оно, ихнее распоряжение! И некому ходить с ним по дворам, сгонять хозяев с подводами… Порубского начало знобить.

И хватило же у них ума, у Мишо и его товарищей, ввязаться в это дело. Мост взорвать, дорогу преградить! Ведь Колкар совсем не для того посылал взрывчатку, или как это называется. Им надо было вывести из строя железную дорогу, чтобы не дать швабам ее перепахать[2]. Может, лучше было спрятать эту взрывчатку да пройти по дворам с приказом, чтобы дали подводы? Ну да ладно, лишь бы у ребят все обошлось! Немцам придется удирать на своих двоих. Не будет им ни лошадей, ни возчиков. Коней жалко — все равно бы их где-нибудь пристрелили… Старика Порубского снова разобрала жалость и злость, потому что издали опять послышался треск задубелых шпал.

Шпалы на железнодорожном пути все трещали и трещали.

Порубский начал дрожать от холода и от страха за сына. Особой нежности к сыну он не питал, но, когда стало известно, что сын в бункере на Кручах, Порубский стал ходить сюда. Доставлял сыну и его товарищам продукты и всегда шел на Кручи дальним окольным путем, по речке, чтобы не оставлять следов на снегу. Когда снег стаял, Порубский все равно по привычке ходил тем же дальним путем, по речке. Теперь он сидел, спокойно дышал напоенным весенними запахами воздухом, в котором уже не чувствовалось, как в прошлый приход к сыну на Кручи, доносимой ветром издалека вони. Старуху немцы не тронут, вспомнил он о жене. На что она им сдалась?.. Он примял пальцем табак в дымящейся трубке.

Темная ночь под застланным тучами небом тянулась донельзя медленно, дышала влажным весенним холодом, на который накатывали волны теплого ветра, волочилась еле-еле, как волочится шлейф черного дыма в безветренную погоду.

Темным буковым лесом шли к молчанским полям шестеро партизан — взрывать мост на дороге в Черманскую Леготу и блокировать дорогу в Рачаны, чтобы помешать немцам удрать на подводах и машинах, хотя Порубский вместе с взрывчаткой принес и наказ от Колкара, работника старосты Шимко, взорвать, если еще не поздно, железнодорожный путь где-нибудь за Ракитовцами. Шли буковым лесом под гору шестеро из тех сорока пяти, на которых напали солдаты Дитберта у шталевского кирпичного завода. Их вела решимость отплатить за все людям Габоровой породы, рассчитаться за все с немецкими вояками, их вело желание проверить себя перед самими собой и перед лицом своих товарищей — остались ли они теми же, какими были, после долгой зимы в бункере на Кручах, пережив испытание страхом, стужей, голодом, изнурительным бездействием, отчаянием, дрязгами и озлоблением; пережив дни позора (они презирали сами себя), они хотели знать, такие ли они еще, какими были в августе и сентябре, когда с энтузиазмом, с песней взялись за оружие, не ведая страха перед превосходящими силами немцев. Они обрадовались, когда старик Порубский принес взрывчатку. И вот они шли, тихо и осторожно. Их вело, как и в августе и сентябре, желание помочь советским солдатам — «Советам», — ибо они верили: только советские солдаты не допустят, чтобы немцы обращались с людьми как со скотом. Вело их и кое-что еще. В октябре сорок четвертого, когда солдаты Дитберта напали на партизан у шталевского кирпичного завода, среди других были убиты два советских партизана, а троих солдаты Дитберта захватили в плен. Бойцов Порубского вело желание отомстить за них кому угодно, лишь бы на нем была немецкая форма. Тихо, в полном молчании шли они буковым лесом.

Горная дорога (по ней обычно спускались вниз к молчанским землям) была еще мокрая, грязная и скользкая. В глубокой колее, оставленной колесами тяжелых повозок, кое-где еще стояла вода. В воздухе веяло влажным запахом распускающегося леса. Издалека, с юга, слышался гул канонады и треск железнодорожных шпал, уничтожаемых немцами.

Мишо Порубский, сын молчанского общинного служителя, шагал впереди, и его захлестывала огромная радость. Может статься, совсем скоро все будет кончено!.. Эта счастливая мысль не давала думать ни о чем другом. Его переполняла радость от сознания, что лишь ему удалось удержать в бункере своих шестерых товарищей, не допустить, чтобы они разошлись. Как хорошо шагать сейчас под гору и думать, что, возможно, он идет на свою последнюю операцию, а сколько еще мужества сохранилось у него и у его товарищей от того великого воодушевления августовских и сентябрьских дней, которое у многих других борцов и целых отрядов сошло на нет. Исчезло, как утренний туман… Он шагал молча, бесшумно и осторожно.

В Молчанах ночь проходила для одних медленно, а для других быстро.

Около трех начальник молчанского гарнизона обер-лейтенант Вальтер Шримм вне себя вбежал в шталевскую виллу и с горечью и гневом вскричал:

— Гизела, кажется, я не смогу дать тебе машину… Теперь уже опасно… уходить вместе с войском… а у нас исчезла взрывчатка… взорвать мост, заблокировать дорогу… должен был Колпинг, но он еще не вернулся, а ведь он мог бы часть вещей взять к себе в машину, у него большая машина…

Гизела Габорова ничего не понимала.

— Колпинга послали с особым заданием в партизанские деревни… а взрывчатка, исчезла взрывчатка… где она?

Шримм умолк, тяжело дыша, и думал о том, что ротенфюрер Колпинг должен был заблокировать дорогу из Больших Гамров и вернуться в Молчаны, но все еще не вернулся. Шримма снедал страх, он не мог понять, что случилось с Колпингом и его отрядом, и не решался отправить солдат на их розыски.

Гизела озадаченно смотрела на Шримма.

— Теперь уже опасно… Почему, Вальтер? — спросила она. — Почему же опасно? Что произошло?

— Нет, Гизела, ничего не произошло, но я боюсь за тебя.

— Боишься? Чего же? Машина вернется, солдаты тоже, если для тебя это так важно. — Гизела Габорова страшно испугалась, что ей не удастся уехать на машине, но постаралась принять самый невозмутимый вид, на какой только была способна.

— Ладно, Гизела, однако…

Гизела Габорова ответила Шримму недоуменным и обиженным взглядом и села на зеленый диван.

— Ты, случайно, не знаешь ли?.. Не слыхала?.. — Шримм испытующе уставился своими черными глазами на Гизелу. — Есть здесь, в Молчанах или в округе, партизаны?

— Ничего я не знаю! Подумай сам! Откуда мне знать? Какое мне дело до этого? Может, есть, а может, и нет. У меня партизаны убили мужа…

— Знаю, Гизела, но ты тоже виновата!

— В чем я виновата? — Гизела рассмеялась, показав два ряда великолепных белых зубов. — В чем, Вальтер?

Шримм вдруг понял, что способен бестрепетно смотреть в голубые глаза и овальное личико Гизелы, и только потому, что говорит ей неприятные вещи.

— Ты виновата уже в том, — сказал он, — что из-за тебя я пренебрег своими прямыми обязанностями. Я не приказал проверить население Молчан.

— Так прикажи проверить! — заявила она. — Начни с Митухов! — Она тут же запнулась. — Впрочем, в этом вряд ли есть смысл, ведь инженера Митуха взяли солдаты Дитберта, которые были тут в сентябре и октябре. Наверняка его где-нибудь пристрелили.

Гизелу Габорову охватил ужас оттого, что она так необдуманно ляпнула об инженере Митухе, даже ложь насчет солдат Дитберта едва ли спасет дело. Ее овальное личико зарделось, а голубые глаза потупились. Она старалась отогнать от себя мысли об инженере Митухе с его ужасной тайной. Митух, бывший поручик, связан с партизанами. Он сам ей проговорился. Если его выдать, то на всем белом свете не останется никого, кто знает о ней столько, сколько он. Что, если Митух вздумает отомстить ей?.. Она взяла себя в руки.

— Ничего опасного тут нет, Вальтер, — сказала она, вставая. — Раз не опасно для меня, то для твоего солдата с машиной и подавно. А если ты что-то упустил, вини в этом одного себя. Я тут ни при чем. От немецкого офицера требуется многое, — вспомнила она слова Шримма и повторила их: — От немецкого офицера требуется больше, чем в состоянии вынести человек.

— Ну конечно, Гизела. — Вальтер Шримм недоверчиво сощурил глаза. Помолчав, добавил: — Ну ладно, Гизела! Я пришлю за тобой машину. Жди меня в Ракитовцах в штабе полка! Оденься потеплее, возьми с собой ценности! — Шримм на минуту задумался. — Шофера можешь не опасаться. Я подберу надежного человека.

— Спасибо, Вальтер. — Она закинула руки ему на плечи, погладила щеки и шею. Поправила у него на голове новенькую пилотку из грубого серо-зеленого сукна. — Спасибо тебе за все…

— Моя Гизела…

Она опять погладила его по щеке.

— …ты полагаешь, что этот инженер?..

— Вряд ли, — отмахнулась Гизела Габорова, — ведь его еще осенью забрали солдаты Дитберта. Он не вернулся, конечно. Никто из арестованных не возвращался.

— Итак — увидимся в Ракитовцах.

— Хорошо, Вальтер!

На темных молчанских землях, на Монаховой Пустоши, на перекрестке двух проселочных дорог, проложенных в глубокой выемке, партизаны Порубского остановились. Здесь им предстояло разделиться: одним идти к мосту по дороге в Черманскую Леготу, а другим — к противотанковому рву и бетонным надолбам на пути в Рачаны. Разделились на две группы. В одной были четверо — Порубский, Зубак, Мезей и Станко, в другой двое — Гришка и Микулаш.

— Ну вот, — сказал Порубский хриплым, застревающим в больном горле шепотом, — мы вчетвером взорвем мост, а вы заблокируете дорогу! Отсюда расходимся, давайте прощаться… Может, и не свидимся больше… Не стрелять — не то выдадим себя! — Порубский слегка дрожал от страха, но старался говорить уверенно и неторопливо.

Они стали пожимать друг другу руки. Это гасило страх.

— Медленно сосчитайте до двух тысяч, — напутствовал Порубский, — потом подожгите фитиль! Ну, прощайте! Обязательно считайте!

Они разошлись.

Порубский, Зубак, Мезей и Станко, снедаемые страхом, бесшумно, молча и осторожно шли к мосту, а Гришка с Микулашем — к бетонным надолбам.

Ночь стояла темная, в воздухе пахло весной.

В три часа к шталевской вилле подал машину солдат Шримма, Карл Гемерт.

— Милостивая госпожа, — спросил он в гостиной, — вы готовы?

Гизела Габорова, в тяжелых ботинках, в теплых брюках и длинной лисьей шубе, взглянула на тощего солдата. Ишь как сияет, подумала она, наверняка от радости, что подвернулся случай убраться из Молчан, да еще с комфортом. Она подняла добротный кожаный чемодан.

— Можно ехать!

Виллу Шталя, бывшего владельца молчанского поместья и кирпичного завода, Гизела покидала с полнейшим безразличием, хотя это была большая вилла. Пятью двустворчатыми окнами она выходила на большой цветник, где с весны, начиная с форзиций, до глубокой осени цвели цветы, и тянулась во весь двор, вымощенный каменными плитами. За виллой и двором раскинулся фруктовый сад с низкорослыми и карликовыми яблонями и грушами. В вилле было девять просторных комнат. В глубине двора стоял гараж. Муж Гизелы, Габор, получил после Шталя все — участок, сад, виллу, гараж, «мерседес» и сверх того поместье, ферму, управляющего, служащих канцелярии, батраков и работников, машины, лошадей и скот, — и все это ему не принадлежало. Он никогда не чувствовал себя хорошо в шталевской вилле, а его жена Гизела чувствовала себя здесь и вовсе плохо. «Тут живет злой дух! — частенько говаривала она. — Он везде, в каждом углу». Поэтому она искала спасенья от него в вине, развлечениях и шумных застольях, поэтому же покинула виллу без малейшего сожаления. Ничего не сказала прислуге, ничего не заперла, свет оставила включенным, даже в гостиной горела лампа под абажуром, на котором качались коричневые парусники. И когда она уже сидела в машине с Карлом Гемертом, единственное, что вызывало в ней досаду, — это мысль о последнем разговоре с обер-лейтенантом Шриммом, когда она неосторожно обмолвилась об инженере Митухе. «Вальтер едва ли успеет схватить и допросить Митуха, — успокаивала она себя. — Митух не так глуп, чтобы дожидаться, когда его схватят. Он уйдет, вся их семья уйдет и где-нибудь спрячется».

Автомобиль с притемненными фарами миновал Молчаны, остановился перед новым бетонным мостом и, когда угрюмые часовые Фоллен и Виллих пропустили его, помчался по дороге в Черманскую Леготу, Дубовник, Большие и Малые Томковцы и Ракитовцы.

Гизела Габорова, придерживая чемодан, свободной рукой то и дело проверяла, на месте ли пять пар часов, кольца, серьги, цепочки и браслеты…

— Милостивая госпожа, — в прекрасном расположении духа заговорил шофер Карл Гемерт, — хорошо бы уехать вместе с вами… Я не прочь ехать с вами до самого своего дома!

— А где ваш дом? — спросила Гизела, чтобы перевести разговор в безопасное русло. — Далеко?

— Я из Россвейна. Книготорговец. Если суждено вернуться домой… Мне понадобятся деньги. Я мечтаю после войны переехать. Дрезден, Лейпциг, Галле!

Гизела встревожилась. Доведись ему вернуться в Россвейн с тем, что она увозит с собой — пять пар золотых часов, дюжина золотых и пятнадцать платиновых колец с бриллиантами, золотые серьги, цепочки, браслеты, жемчужные ожерелья, — этого вполне хватило бы на Галле, Лейпциг или Дрезден. Она ощупала шубу в том месте, где был зашит кожаный мешочек с тремя алмазами.

— Дрезден, Лейпциг, Галле, — повторил Гемерт, а когда проехали Черманскую Леготу, задумчиво прибавил: — У нас в Германии врут уже больше десяти лет. Славяне — низшая раса, евреи… вроде как сырье, чтобы делать матрацы, мыло, искусственные удобрения… или сжечь да в трубу. Представляете, милостивая госпожа, сколько книг продано на эту тему? И после войны продадут не меньше, вранье ведь не прекратится. Опять одни будут внизу, другие — наверху. Тот, кто окажется наверху, опять придумает про тех, внизу, что они годятся только на матрацы, мыло и удобрения. Врать будут по-прежнему. И не десять лет, а больше. Знаете сказку про ложь?

— Нет, — растерянно ответила Гизела. — Не приходилось слышать.

Стремительно убегала дорога, освещаемая притемненными фарами. Пылающее лицо Гизелы обдавало весенней ночной свежестью.

— Как-то раз отправилась госпожа Ложь по свету, — начал Гемерт, — ходила-ходила, странствовала-странствовала, обошла весь мир, и захотелось ей вернуться домой — ан некуда.

Гизела ждала продолжения.

— И это все? — прервала она затянувшуюся паузу.

— Все. Тут и сказке конец. — Гемерт при свете спидометра взглянул на часы. Четверть четвертого.

— Короткая сказка.

— Короткая. Но ее еще долго будут рассказывать.

— Россвейн — красивый городок? — Гизеле хотелось увести разговор подальше от ценных вещей, которые достались ей от Шталей — в награду за укрывательство — и которые она везла теперь под подкладкой шубы. — Я и не слыхивала о таком городе.

— На свете много городов, о которых люди не слыхали, но родной город милей всех. Книги там не очень-то раскупались. А потому — Галле, Дрезден, Лейпциг! Еще мой отец, бывало, мечтал об этом.

Гизела Габорова с опаской подумала, надежный ли человек этот книготорговец и не ограбит ли он ее по дороге. Впрочем, успокаивала она себя, Вальтер такой осел, что, наверное, и в самом деле подыскал ей надежного провожатого. Она смотрела в темноту перед собой.

Карл Гемерт, шофер Гизелы, согласно приказу должен был к четырем вернуться в Молчаны, но уже предвидел, что не вернется, и радовался этому. В случае чего скажу, думал он, что пришлось спасать даму от… От кого? А, сказал он себе, по дороге придумаю что-нибудь в оправдание…

Речка, текущая по молчанским угодьям, шумела и рокотала, с юга до Молчан доносился гул канонады, вдали, на железнодорожных путях, раздавался треск дубовых шпал.

— Отсюда расходимся, — шепотом заговорил Порубский, — я и Мезей — на тот берег, а вы двое идите по этому. На мосту, по слухам, двое солдат. Все делать тихо, не стрелять! Снять без шума!

Партизаны молча начали считать, пожав друг другу руки.

Разошлись.

Порубский и Мезей спустились к речке и вошли в бурлящий и рокочущий поток; в ледяной воде выше колен, увязая в иле, стали переходить на другой берег. Они дрожали от страха и холода.

В Молчанах на школьном дворе истошно ревела голодная скотина.

— Герр инженер! — громким шепотом позвал немецкий солдат Курт Калкбреннер, вбегая в заднюю комнатушку Митухов, где спали инженер Йозеф Митух и его восьмидесятипятилетняя мать. — Герр инженер!

Инженер Митух, еще не совсем очнувшись от сна, включил лампу у кровати, увидел перекошенное от ужаса, с выпученными глазами лицо солдата Калкбреннера, заметил, что того так и колотит дрожь под серо-зеленой холщовой рубахой. Оторопело глядя на Калкбреннера, он сел на постели.

Старуха Митухова, его мать, заворочалась и застонала.

— Герр инженер, — губы Калкбреннера тряслись и голос прерывался, — в сорока километрах отсюда русские танки!.. Герр инженер!..

Инженер остолбенело смотрел в лихорадочно блестевшие глаза и на дрожащие губы Калкбреннера, потом вскочил с постели. Накинул коричневую куртку, висевшую на спинке кровати, — он спал в лыжных брюках — и бросился через кухню в комнату, где спали его брат Адам с женой Бетой и четырьмя детьми.

— Адам, вставай! — Когда Адам открыл глаза, удивленно жмурясь на свет, инженер Митух заговорил торопливо, громким шепотом: — Адам! Русские танки в сорока километрах от нас!.. Немцы уходят… заберут лошадей и подводы… наш немец советует тебе запрячь лучшую повозку и уходить куда-нибудь в поле… в рощу… или в лес…

Адам Митух, брат инженера, поворочался в кровати, приподнялся и снова улегся поудобнее на спину. Спокойно провел рукой по лицу, стирая ночную испарину.

— Где, говоришь, они? — спросил он. — В сорока километрах?

— В сорока километрах… Это, должно быть, где-то…

Адам Митух вскочил с постели.

Его жена Бета поднялась, обвела комнату полными тревоги глазами, на миг задержав ненавидящий взгляд на инженере Митухе.

Зашевелились и дети.

Инженер Митух вышел из комнаты, в кухне надел носки и тяжелые рабочие ботинки, тихонько переговариваясь с Куртом Калкбреннером.

Тем временем Калкбреннер снимал и бросал в кучу оружие и обмундирование.

— Пойдем в конюшню! — сказал Митух и спросил Курта: — Значит, остаетесь? Решились?

— Да.

Да, конечно, повторил он уже про себя. Он решился… Выйдя следом за инженером во двор, он направился в конюшню. Да-да, так он и сделает!..

Курту Калкбреннеру было сорок пять лет. Дома, близ Гартана под Катцен-Гебирге, у него имелось хозяйство — двадцать моргов земли, отец, мать, жена и шестеро детей. Почти всю войну он состоял при лошадях и уже больше двух лет, от Котельникова, с самыми разными лошадьми все отступал и отступал домой. «В этой войне мне, кажется, посчастливилось никого не убить, — однажды сказал он инженеру Митуху, — и, думаю, уже никого не убью. Другие убивали — страсть!» В сорок пятом, в конце февраля, вместе с ротой под командованием обер-лейтенанта Шримма он добрался до Молчан. Его определили на постой к Митухам. Митухи были люди простые и считали Калкбреннера горемыкой, несчастным человеком. В кухне они поставили для него старую, выброшенную кровать, положили на нее соломы. Калкбреннер был конюхом при шестерке облезлых и отощавших коней штирийской породы, которых он держал на привязи у Митухов в сарае, и заодно ротным кладовщиком. С помощью инженера Митуха (который поначалу очень плохо понимал его речь) он сумел растолковать Митухам, где находится Гартан, как выглядит Катцен-Гебирге и что гитлеровская война, по сути дела, кончилась. «Все это не назовешь иначе, как свинством, одним большим свинством, всему миру и моей стране оно причинило и еще причинит много зла, — говорил он, улыбаясь своими светло-зелеными глазами. — Человек есть человек. Верьте мне! Он не может без конца заниматься подлым делом, даже если при этом ему неплохо живется. Поверьте — ведь это кошмар!» У Митухов такие речи встречались одобрительным смехом и располагали к Калкбреннеру. Его стали приглашать к столу, сперва он не осмеливался, но потом привык обедать и ужинать у Митухов, свой обед с солдатской кухни выливал в корыто Митуховым свиньям, а хлебный паек скармливал своим отощалым клячам. «Может, все равно все прахом пойдет, — нередко говаривала Адамова жена, Бета, — по крайней мере наедимся!» — и резала курицу. У Митухов не переводилось мясо — копченая свинина и свежая курятина, — и от такой пищи Курт Калкбреннер впервые за долгие годы воспрял духом. Он поправился, его круглое лицо посвежело, настроение поднялось, и однажды он поймал себя на том, что его искушают странные мысли. Он питал к Митухам благодарность — давно забытое чувство, от которого он за эти годы отвык, не имея оснований быть кому-либо благодарным. Калкбреннер предлагал инженеру Митуху деньги, а когда тот отказался их брать, стал носить его брату Адаму вещи, которым по тем временам не было цены: ременные оглавники для лошадей, новые уздечки, вожжи и другую упряжь, кожу на подметки, пачки солдатского табаку, — и чем больше носил, тем большую благодарность испытывал к Митухам: ему казалось, что он дает слишком мало и своими подарками обижает их. Он проникся таким доверием к Митухам, что показал им фотографии своих родителей, жены и детей, и у него затеплилась надежда, что окончание войны он встретит в Молчанах, может быть, именно у Митухов. У них было небольшое, но содержавшееся в образцовом порядке хозяйство, хороший фруктовый сад, приличный скот и пара добрых коней, и Калкбреннер все сильнее ненавидел войну, которая вырвала его из такой же жизни, какую вели Митухи, отняла у него несколько лет. Он нередко давал Митухам советы, помогал и учил более рациональному ведению хозяйства. А в марте и апреле все чаще заводил с инженером Митухом разговоры о том, чтобы дожить до конца войны в Молчанах.

— Я бы вам не советовал, — сказал ему однажды инженер. — Это небезопасно. Вам тогда не удастся вернуться под Катцен-Гебирге.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, герр инженер. — При этом на круглое лицо Калкбреннера всегда набегала тень. — Чья вина, тому и заботы. У нас, немцев, и вины, и забот — ужас! Но для меня меньше всего забот было бы здесь. Я останусь. Не у вас, нет. Но конца войны дождусь тут. Послушайте, герр инженер! Я такое сделаю, что даже русские меня не тронут. И в плен не возьмут. Да еще сами в Гартан привезут!

— Дело ваше.

— Вы мне поможете?

— Я — вам?

— Да, — сказал Калкбреннер с добродушной улыбкой. — Вы должны мне помочь. Я ведь знаю — вы куда-то отправляете продукты. По-моему, партизанам. Помогите мне. Я прошу вас только дать мне гражданскую одежду. Больше ничего. Но и я вам кое в чем помогу, потому что мне хочется дожить до конца войны здесь.

Калкбреннер уже все продумал и приготовился действовать по своему плану. От инженера Митуха он получил старые белые суконные порты, не первой свежести белую полотняную рубаху, потрепанный парусиновый пиджак и дырявую шляпу, и все это висело на гвозде в конюшне Митухов. Взамен в первую среду апреля он передал инженеру Митуху украденную взрывчатку. «Ага, вот она, одежда, — приговаривал он в темной конюшне, — все будет хорошо».

— Спасибо вам, герр инженер!

— Не за что.

Калкбреннер ликовал.

Но война закончилась в Молчанах совсем не так, как рисовалось Калкбреннеру.

Адам Митух, брат инженера Митуха, поспешно натянув темно-синие брюки, темно-синюю рубашку, старый коричневый пиджак и шапку, схватил старое зимнее пальто и попоны, выбежал из дома и бросился в конюшню, а в доме началось движение. Адам запряг лошадей в повозку, прошел садом, подрубил топором новую ограду и повалил ее, потом дорогой в глубокой выемке вдоль Петровой Залежи бесшумно, потихоньку выехал за околицу.

Дорога, местами подсохшая, но кое-где раскисшая после недавних дождей, скрадывала грохотанье повозки. Лишь по звяканью петель и звеньев на бороне можно было догадаться, что по полю движется телега.

Время от времени Адам то ногой, то рукой, то кнутовищем проверял, все ли взял. Все было на месте. Борона — ее можно пустить в ход и по невспаханному, если лихо придется, в суме полкаравая хлеба и кусок сала, для коней в телегу брошено клеверного сена, сечки и овса, жестяное ведро для воды и попоны. Под левой ногой топор.

В это раннее апрельское утро молчанцев мучил холод и страх. Люди украдкой бегали из дома в дом, шептались, и не успел Адам выехать, как вся деревня была в курсе последних слухов.

— Русские вот-вот будут здесь!

— Их танки уже в Млынской, Боровцах, Адамовцах!

— Господи боже!

— Пушки бьют по нашим землям! Немцы собираются удирать!

— Надо коней и телеги уводить в поле, там спрятать, а то немцы все заберут! Ни одной подводы не оставят. Далеко ли они уйдут на своих облезлых клячах да на трех легковушках?

— Конечно, и мужиков, и скотину заберут! Немцам деваться некуда, они все порушат, мужиков и коней постреляют. Чтоб русским ничего не досталось!

— Боже мой, боже мой!

— Закопать бы что из добра…

— Ох, господи, да ведь некогда!..

Кто мог, тайком уходил из Молчан в поле.

Недалеко от опустевшей шталевской виллы, где по-прежнему горел оставленный Гизелой Габоровой свет, в новом здании школы размещалась немецкая комендатура.

Обер-лейтенант Шримм стоял за учительским столом на возвышении, когда-то натертом до блеска, а теперь затоптанном сапогами и солдатскими ботинками. Высокого роста, он очень прямо держал свою большую голову с черными густыми, гладко зачесанными волосами под новенькой пилоткой. На столе перед ним лежала военная карта молчанских окрестностей, разные бумаги и списки владельцев упряжек.

— Старосту ко мне! — рявкнул он двум дежурным солдатам. — Немедленно!

Погасло электричество.

Солдаты зажгли свечи.

Шримм взглянул на часы на левом запястье. Время близилось к четырем.

Солдаты привели старосту Штефана Шимко, но из того, что кричал ему Шримм, насмерть перепуганный Шимко не понял ни слова. Шримм сел и стукнул кулаком по столу, так что гул передался от стола половицам, а когда оборвался отчаянный крик Шримма, заговорил низкорослый, тощий и сутулый солдатик (веки у него были намазаны белой мазью); по его словам, Калкбреннер знает в Молчанах какого-то инженера, владеющего немецким языком.

— Что? — оторопел Шримм. — Что за инженер? Что он здесь делает?

— Не знаю, герр обер-лейтенант, — ответил солдатик, — только Калкбреннер говорил…

— Где он живет? — перебил Шримм. Им овладела злость на Гизелу Габорову. Она с самого начала отказалась быть переводчицей в его сношениях со старостой и местным населением, отчего и контакты между гарнизоном и Молчанами свелись только к добыванию соломы да сена для лошадей. Стерва! Сколько дел он проморгал из-за нее! Из-за нее же не удастся уничтожить мост, заблокировать дорогу из Рачан. — Где живет этот инженер?

— Это инженер Митух, — угодливо подсказал сам не свой от страха староста Шимко, желавший быть полезным Шримму. — Он живет там…

— Was? — тихо переспросил обер-лейтенант Шримм. — Ingenieur Midach?[3]

— Гут, — ответил Шимко, — Митух, гут. Он самый!

— Привести его! — приказал Шримм солдатам. — Инженера Митуха ко мне!

У Митухов с той минуты, как Адам с лошадьми и подводой ушел через сад в поля, воцарилась напряженная тишина. Адамова жена Бета молча обходила деверя, но, когда он вернулся из конюшни после разговора с Калкбреннером и принялся шнуровать ботинки, она остановилась у него за спиной. Стояла и смотрела на его широкую спину.

— Зачем ты послал Адама в поле? — тихо спросила она. — С ума сошел?

— Чтобы его немцы не забрали и не оставили вас без подводы и лошадей.

— А если его убьют? Поля уже под обстрелом.

— Не бойся, Бетка, ничего не бойся! Пушки туда не достают. Ничего с Адамом не случится. Я помогу тебе с детьми. Для того и остался. И мать нельзя тут бросить.

— Много ты знаешь… — сказала она презрительно и тряхнула головой, так что концы теплого голубого платка затрепыхались под подбородком. — Много ты знаешь, случится с ним что или не случится! Из-за тебя весь дом в страхе! Зачем ты дал этому немцу старую одежду? Шел бы сам подыхать вместе с партизанами. Дом ради них разоряешь.

— Тихо! — обернувшись, прикрикнул он на Бету. — Замолчи!

Вошли двое солдат.

— Здесь живет инженер Митух? — спросил один из них.

— Это я.

— Пойдете с нами! Начальнику нужен переводчик!

Бета с ужасом смотрела вслед солдатам, уводившим деверя. Ишь вышагивают…

Что им надо? Митух шел между ними и мысленно перебирал подробности своей жизни в последнее время. Откуда они о нем узнали? А тут еще Бета кричала, чтобы он шел подыхать с партизанами… Столько-то и они поймут, а может, и поняли… Он думал о брате Адаме, о невестке, об их детях, вспомнил про мать и испугался, как бы в последнюю минуту не случилось беды. Он не партизан, но попробуй докажи это немцам! У них каждый — партизан, дома его тоже считают партизаном, да и по деревне про него говорят уже «Митухов партизан», а не Митухов инженер или Митухов Йожо… Дома он слыл партизаном, потому что для них все, кто участвовал в восстании против немцев, были одного поля ягода. Во время восстания немцы разбили его роту в Восточной Словакии, и все потому, что их командир, сотник Михал Байзик, в тамошней, непостижимой тогда неразберихе перебежал к немцам и сдал им свой полк. Потом Митух выпросил в Стакове у одной перепуганной хозяйки одежду — белые суконные порты, белую полотняную рубаху и потрепанный парусиновый пиджак, — нахлобучил на голову дырявую шляпу, снял с яблони чью-то косу и так, с косой, сумел пройти почти через всю Словакию до самых Молчан. Завидев немцев, принимался косить что попало — картофельную ботву, коноплю. В Молчанах его считали человеком с головой, ведь он не попался немцам в лапы и вовремя дал деру из армии. К тому времени в армии царили измена и хаос, она развалилась сама собой… Никто не пенял ему, что он отсиживается в Молчанах, никому до него не было дела, многие о нем вообще не знали, потому что днем он не выходил со двора. Восстание он расценивал как бессмысленную и вредную затею, отрекся от него и жил своими интересами. Мало кто знал о нем. Пожалуй, только Гизела Габорова (с января он начал похаживать к ней), староста Шимко да его работник Колкар[4], сын вдовы Платенички. Его прозвали так потому, что он мальчишкой ставил кегли в молчанском кегельбане. С конца января Колкар ходил к инженеру Митуху за провиантом для партизан на Кручах. Кто же его выдал? Колкар? Староста? Гизела? Кого-нибудь из них схватили?.. В школе он первым делом огляделся вокруг, ища Колкара. А что с Калкбреннером…

— Н-ну-с! — с ходу закричал на него обер-лейтенант Шримм. — Чем вы тут занимаетесь? Давно вы здесь?

— Давно. Я сюда эвакуировался.

— Вот как? Откуда?

— Из Восточной Словакии, из Михаловцев.

— Ага! Михаловцы! — Кто из них лжет? Гизела или этот негодяй? Скорей всего, соврала Гизела, чтобы поскорее удрать на машине. Этого мерзавца надо было давно расстрелять!

— Итак, прошу вас…

— Михаловцы уже…

— Ну конечно! Прошу вас… — Шримм указал грязным пальцем на старосту Шимко, — спросите его, почему…

Инженер Митух, кляня в душе Гизелу Габорову (с которой вынужден был расстаться, когда на шталевской вилле обосновался Шримм) и ненавидя Шримма, с непроницаемым видом выслушал и, повернувшись к дрожащему старосте, стоявшему перед учительским столом в сапогах, новых коричневых брюках и пальто, со шляпой в руке, перевел вопрос, почему тот не оповестил хозяев, чтобы к четырем часам были поданы все конные подводы.

— Не было приказа, господин комендант. — Староста Шимко пришел в ужас от собственной лжи — ведь приказ он получил и самолично передал общинному служителю Порубскому. Задрожав всем телом, он чуть поднял руку со шляпой. — Если б отдали приказ…

— Что он говорит? — торопил Шримм инженера. — Что сказал староста?

— Он не получил вашего приказа.

— Что-о? — Обер-лейтенант Шримм побледнел. — Что? Не получил?

Наступило молчание. На свечах колебались язычки пламени. По стенам и в углах скользили огромные тени солдат. Слышался только истошный рев голодной скотины.

Оконные стекла раз и другой продребезжали, а двери затряслись от взрывов.

Как же это? Потом Шримм снова обрел способность рассуждать хладнокровно. Значит, Калкбреннер не доставил старосте приказ оповестить владельцев упряжек, чтобы до четырех утра все конные подводы были поданы к комендатуре? Калкбреннер — и инженер Митух? Может, Гизела все же сказала долю правды? Хотя и соврала про инженера Митуха? Шримм тупо смотрел перед собой. Приказ черным по белому был отпечатан на машинке. Перепечатывала Гизела. Почему же Калкбреннер его не доставил? Все было сделано вовремя — приказ он отдал после распоряжения из штаба полка: собрать в Молчанах все конные подводы, погрузить оружие и снаряжение и к одиннадцати прибыть в Ракитовцы! Отряд Колпинга уничтожит мост на дороге в Большие Гамры, Липник и Черманскую Леготу, заблокирует дорогу из Рачан! Остатки его подразделения будут отступать на машинах, по возможности и на машине Колпинга! Оба приказа были яснее ясного, как же получилось, что?..

Действительно, в приказах все было ясно, но для Шримма война завершалась в Молчанах совсем не так, как он себе представлял.

— Калкбреннера сюда! — заорал Шримм унтер-офицеру. — Срочно доставить!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

Калкбреннера!.. Нахлынувший страх придавил инженера Митуха, колени у него подломились, но он устоял и выпрямился. Кровь стучала в висках. Его мучили угрызения совести. Что он наделал! Он дал Калкбреннеру, взамен за украденную взрывчатку, старую одежду, в которой после разгрома своей роты добрался из Стакова до самых Молчан. Взрывчатку через Колкара переслал партизанам с наказом взорвать железнодорожный путь. Немцы не смогут уничтожить железнодорожное полотно, не смогут отступить организованно, в панике побегут. Но солдаты застигнут Калкбреннера, пока он переодевается. Или уже переодетым. Куда Калкбреннер спрячет винтовку, униформу и все прочее? Где спрячется сам? В конюшне под настилом, как намеревался? Но там не спрячешься, яма полна навозной жижи. Что, если солдаты схватят его, найдут вещи?.. Бедная мама, Бета, дети, Адам в поле… Мозг, сердце, кровь у Митуха запульсировали в такт той величественной минуте, когда одно уходит, другое приходит не только в Молчанах, но и в нем самом. Вероятно, так и должно быть! Видимо, иначе и быть не может! У Митуха перехватило горло. Без всяких усилий избавиться от немцев и от всего, с ними связанного, избавиться от страха — без труда, без жертв, вот было бы… Вот был бы ужас… Жить с дарованной, ниспосланной свободой, без уважения к самому себе… Нет, надо искупить месяцы бездействия и лени, проведенные в Молчанах, с Гизелой!.. Величие минуты — грядущий перелом — наполняло его душу тревогой, и он с трудом, словно сквозь шум прибоя, слышал обер-лейтенанта Шримма.

Шримм старался за резкостью тона скрыть страх.

— Пусть староста без лишнего шума и не привлекая внимания немедленно даст знать хозяевам упряжек, чтобы они подали подводы к комендатуре! Возчики потом смогут вернуться домой! — кричал он.

Митух мобилизовал все свои силы, чтобы стряхнуть оцепенение, грозившее перейти в апатию, и повернулся к старосте Шимко; он видел его лоснящийся лоб, дряблую кожу в сетке морщин на шее, причем кожа дергалась, словно вместо артерий под ней жирные, насосавшиеся пиявки. Запутать все — и тем спасти дело, только путаница способна погубить Шримма, а заодно и Гизелу! — подумал он, глядя на пульсирующие вздутые жилы Шимко и встретив его укоризненный взгляд.

— Пан староста, — сказал он резким и грубым тоном, подражая Шримму, — распорядитесь немедля довести до всеобщего сведения, чтобы владельцы лошадей снарядили повозки и выехали с ними в поле или в лес!

Староста Шимко выпучил глаза и поднял к уху правую руку со шляпой.

— Das ist mein Befehl![5] — закричал на него Шримм, а инженеру Митуху сказал: — Благодарю вас, герр инженер. Будьте любезны немного задержаться. Вы мне понадобитесь.

— Гут! — ответил староста Шимко и повернулся к выходу. — Гут!

Митуха прошиб холодный пот. По ироническому тону Шримма он догадался, что из школы его уже не выпустят. Нет-нет, домой ему уже не вернуться…

Староста Шимко послал своего работника Колкара за Порубским, но тот остался на Кручах вместе с партизаном Павелой и нес вахту у входа в бункер, поэтому с барабаном явилась его жена. Порубская не впервой оповещала с барабаном деревню. Это случалось всякий раз, когда мужа не было в Молчанах. Невероятно! — все ломал себе голову староста Шимко, когда Порубская уже стояла перед ним. Она казалась ему живым воплощением катастрофы. Немцам нужна каждая упряжка, каждая пара коней, чтобы выбраться из Молчан. Ведь на своих облезлых клячах им не уйти. Далеко ли они уйдут на них? А ведь чем скорей они уберутся к чертям собачьим, тем лучше. Но что скажут люди? Ну и скотина этот инженер! Только и умеет, что к Габоровой ходить любезничать. Суется в дела, в которых ничего не смыслит. Вот уйдут немцы, надо будет сказать ему пару ласковых!

Немного погодя Порубская, злая на мужа и на сына, заодно и на Шимко, уже била в барабан на нижнем конце деревни, но к ней никто не вышел, никто ее не слушал.

— Доводится до сведения всех жителей! Владельцы упряжек должны добровольно явиться с ними к школе! Там взять военный груз! Возчики пойдут при подводах с немецким войском, чтобы не подвергать себя опасности здесь, в Молчанах. — Ударила в барабан и направилась к корчме.

— Wo ist Kalkbrenner? — спросил в доме Митухов у Адамовой жены Беты низкорослый тощий солдат с белой мазью на веках, в обтрепанной серо-зеленой шинели. — Kalkbrenner ist hier?[6]

— Что?

— Wo ist Kalkbrenner? Kurt Kalkbrenner! Der ist mein Kamerad. Wir beide sind von Hartan… Kurt Kalkbrenner![7]

— Не понимаю, что вы говорите, — покачала головой Бета — она не знала, как зовут квартирующего у них немца. — Я не понимаю! Ни слова. — Она увидела кайму белой мази на глазах солдата. — Господи, что это с вами?

— Курт Калкбреннер!

Бета опять покачала головой:

— Не знаю, не пойму, о чем вы.

Солдат пожал плечами и вышел.

Бета повернулась к детям, которые с криком ворвались из горницы в кухню и повалились на пустую кровать Калкбреннера.

— Тихо, вы!

Четверо их, боже!.. И зачем у нее столько? Два мальчика и две девочки подпрыгивали на кровати. Она стала торопливо обувать их в самые лучшие ботинки, одевать во все самое теплое. Они с удивлением таращили на нее глаза, не понимая, почему она так наряжает их, чем так озабочена и почему вдобавок все делается так поспешно и впотьмах. Электричество не горит, только свечка. А где этот немец? Этот шваб? Боже! Она бросилась в комнату и тотчас выскочила оттуда с двумя шерстяными шалями — темно-синей и светло-зеленой. Бросила их на Калкбреннерову постель. Ходят солдаты, чего-то просят, ищут… господи!

— Мама, — спросила младшая, Амалька, — а шали зачем?

— Тихо, малышня, — прикрикнул на нее старший, Янко, коренастый, тугощекий, румяный мальчик. — Тише, криг капут! Мама, а шваб где?

— Ушел, — ответила Бета и заплакала. — Сидите тихо!

— Что с вами, мама? — спросил Янко. — Это уже и есть фронт?

— А папа где? Куда он ушел?

— В конюшню, — сказала Бета. — Подождите здесь, мне надо напомнить ему… — Она выбежала из кухни, быстро пересекла темный двор и вошла в темный хлев. Господи! Солдаты повадились к ним ходить, может, ищут того немца. А всему виной он один, инженер. Кабы немцы забрали его совсем! Сволочь! За Габоровой ухлестывал, на партизан добро переводил.

В хлеву тихо стояли коровы, смотрели на сереющий дверной проем и ждали утреннего корма.

Обернувшись на пороге, Бета оглядела двор. Уши и щеки обдавало теплым навозным духом из хлева. Со двора в лицо веяло утренней прохладой. Немец в конюшне околачивался! Боже мой, если бы солдаты… хоть бы они не нашли его. Успел он переодеться? Она хотела позвать его, но не знала как. Вдруг что-то насторожило ее. Она поворотилась к хлеву, вгляделась в темноту.

— Герр инженер? — раздался оттуда пронзительный шепот. — Герр инженер?

— Гут, гут, — отозвалась Бета. — Где вы?

— Фрау Мидах? — послышалось из ларя с сечкой.

Бета подошла ближе.

Ларь раскачивался, пока Калкбреннер вылезал оттуда. В темноте чуть белели его штаны и рубаха — одежда, в которой инженер Митух пришел в Молчаны из Стакова. Калкбреннер стряхнул с себя сечку и вытащил из ларя портфель, в котором спрятал свою униформу.

— Ja, ja… — сказал он. — Ich gehe schon[8].

Он говорил еще что-то, показывая на портфель и на настил под коровами.

Бета не понимала ни слова. Не знала, что в портфеле обмундирование.

Униформа еще может понадобиться, толковал он ей, ведь фронт — дело ненадежное. Сегодня тут, завтра — там. Его оружие лежит под настилом. Он все побросал туда. Солдаты ничего не найдут.

Бета слушала и ничего не понимала. Ей запало только, что он все показывает куда-то вниз, на доски под коровами.

— Wo ist Herr Ingenieur?..[9]

— Инженер? Этот пес паршивый?

— Ja, ja. Das ist ein sehr guter Mensch!..[10]

— Солдаты отвели его в комендатуру.

— Ja? Zur Ortskommandantur?[11]

— Гут, — ответила Бета, — гут!

Калкбреннер, томимый страхом за себя и за инженера Митуха, нашел в темноте ее руку, пожал около запястья, сказал еще что-то, выбежал из конюшни, и Бета смогла лишь различить в темноте, как белые штаны метнулись к сараю и оттуда в сад. Она облегченно вздохнула и поспешила на кухню к детям.

На молчанских полях темень. Бархатистая темень, гулкая от далекой канонады.

Партизаны — Порубский и Мезей на одном берегу, Зубак и Станко — на другом — лежали на земле у моста и прислушивались к тяжелым шагам немецких часовых, Фоллена и Виллиха, расхаживавших по мосту.

Фоллен и Виллих сходились на середине моста, поворачивали назад, в конце моста каждый некоторое время стоял, потом маршрут повторялся.

Партизаны молча считали до двух тысяч.

У дороги в Рачаны лежали на земле Гришка и Микулаш, тоже считали, слушали, смотрели на высокие бетонные надолбы, чернеющие на фоне серого неба.

Порубский лежал на мокрой, раскисшей пашне, его бил озноб от холода и страха, руки на холодной земле тряслись.

Фоллен и Виллих сошлись на середине моста, остановились.

Речка шумела и бурлила.

— Не-ет, — услышал Порубский голос одного из часовых. — Не-ет!

Фоллен и Виллих вели беседу.

— В четыре смена.

— Кто придет?

— Муттек и Пауэр.

Порубский и Мезей поползли к обгоревшему остову шталевского «мерседеса».

Фоллен и Виллих разошлись и зашагали к противоположным концам моста.

У Порубского до боли пересохло в горле. Перепачканной в глине рукой он коснулся Мезея.

Часовые остановились на концах моста, развернулись. Фоллен, сделав шаг, остановился.

— Wer da? Halt![12]

И больше уже никто не подал голоса, слышался только шум борьбы и судорожное дыхание шестерых людей. В речке рокотала и бурлила вода, вдали, на железнодорожных путях, трещали шпалы, в воздухе стоял гул отдаленной канонады.

Адам Митух ехал проселком в глубокой выемке, глядя прямо перед собой на лошадей. Красавцы, вороной масти, спины лоснятся даже в такую темень, не спеша переступают копытами, покачивая крупом. Адам очень любил их. Тот немец, вспомнил он Калкбреннера, знает толк в лошадях. Так и слышишь: «Ach, schöne Pferde! Herrlich!»[13] Хороший немец, такого обидеть грех. Буду кружить по полям, думал он, в случае чего примусь для виду боронить, хоть бы и по невспаханному, или схоронюсь в Пустой Роще. Только бы немцы убрались восвояси! Как там дома?.. Потом вспомнилось, что брат-инженер, провожая его, обещал позаботиться обо всех — о матери, о жене и детях… Адам немного успокоился. Широкой полосой по всему южному горизонту грохотал, гремел фронт. Так говаривал Калкбреннер у Митухов, вслушиваясь в далекий орудийный гул и разрывы бомб. «Грохочет, гремит фронт!» — скажет, бывало. Или: «Бомбы, массированный налет, там уж бьют сплошняком, неизвестно, где кого накроет». Однажды он сказал старой глухой Митуховой, матери Адама: «Ja, ja, das ist Bombenteppich!»[14] «Погоди, ужо придет рус!» — ответила ему на это Митухова. «Да, да, рус!» — подтвердил Калкбреннер и засмеялся. Бомбентеппих, ковровая бомбежка, подумал Адам, того гляди будет вам и бомбеншлайер[15]… Адам Митух, медленно продвигаясь по полевой дороге, вдруг услышал со стороны Боровцев и Адамовцев, как трещат затверделые шпалы, надсадно стонет паровоз; с ужасом вслушивался он в раскатистые взрывы с той стороны, где мост и железнодорожные стрелки. Рушат все подчистую. Сволочи!.. Но сквозь ужас пробивалась и робкая радость, что скоро всему этому придет конец. По сараям, хлевам и амбарам уже не будут шнырять чужаки, не знающие, как и пшеница-то растет. Прогонят немцев, а вместе с ними канет и всяческая скверна, врунов и прохвостов вышвырнут на свалку, человеку станет легче дышать. Никто не будет за тобой шпионить — что сказал да что подумал, — ох, и тяжкое было времечко!.. Он повеселел. Повозка двигалась себе потихоньку, только борона позвякивала петлями да звеньями. Немец боится русских, боится фронта…

Внезапно земля содрогнулась от близкого взрыва. У Адама даже уши заложило, лошади рванули, встали на дыбы, правая выбила копытом искру из камня. Один за другим снова раздались два взрыва.

У Адама стучало в висках. Гранаты? Нет, нет, это не гранаты. Он проглотил слюну.

Со свистом пролетел снаряд.

Адам с трудом удерживал коней.

Снаряд разорвался где-то за Молчанами.

Немного погодя Адам с облегчением перевел дух, а успокоившись сам и успокоив коней, решил выждать на месте. Слышался только треск шпал, взрывы на железнодорожных путях и гул отдаленной канонады.

Пробил четвертый час ночи.

Тьма кругом. Холодно.

Солдаты Шримма ходили по дворам, выполняя различные указания командира. Жена Порубского тоже все еще бродила по деревне с барабаном. Одни солдаты искали Калкбреннера, другие — упряжки, возчиков, третьи — подводы, а кто-то рыскал в поисках съестного. Из сорока конных подвод, числившихся у обер-лейтенанта Шримма в списке на нескольких листках, заполненных карандашом, чернилами и на машинке, к школе прибыли четыре пары тощих кляч и четыре худые повозки. Только староста Шимко подал хорошую телегу и пару отличных гнедых. Молчанских мужиков при лошадях не было, все ушли кто в поля, кто в лес. Многие успели разобрать телеги на части, поснимали и спрятали колеса, из легких повозок повытаскивали дышла и, как сумели, перевернули все вверх дном в амбарах, сараях, во дворах.

— Wo ist Ihr Mann, wo sind Ihre Pferde?[16] — кричал на Бету Митухову обер-ефрейтор, ввалившийся с четырьмя солдатами в кухню.

Жена Адама, завязывавшая Амальке шнурки на ботинках, выпрямилась.

— Wo ist er?[17]

— Что? — спросила она, сообразив наконец, что, скорей всего, ищут Адама. — Что вам надо?

— Wo ist Ihr Mann? — еще громче рявкнул обер-ефрейтор. — Er muß zur Ortskommandantur![18]

— Комендатур?

— Ja, ja, — сказал обер-ефрейтор. — Zur Ortskommandantur![19]

— Она там, в школе, — объяснила Бета Митухова, — в школе, в деревне, — и она показала чуть дрожащей рукой, — там она, там комендатура, давно уж, с тех пор как вы сюда пришли.

— Ja? — переспросил обер-ефрейтор у Беты, которая опять наклонилась над Амалькой. — Ja?

— Ja, ja, — ответила Бета, — в школе она, как же это вы не знаете? — Видать, и у них голова идет кругом, боже мой! — Гут, гут.

Ушел обер-ефрейтор с солдатами, явился ефрейтор с тремя другими. Эти ни о чем не спрашивали, прошли двором к сараю и вывели шесть крупных коней штирийской породы, исхудалых и облезлых, в белесых пятнах от пыли, которой их обсы́пал Калкбреннер еще в среду под вечер.

В школу явились двое солдат в касках. Печатая шаг, прошли к учительскому столу и встали по стойке смирно.

— Что случилось? — Шримм стоял у телефонного аппарата. — Что стряслось?

— Мост по дороге на Черманскую Леготу взорван, — доложил один из солдат. — Фоллен и Виллих убиты, их оружие исчезло!

Инженер Митух остолбенел — не для этого он посылал партизанам взрывчатку. Остолбенел и обер-лейтенант Шримм — ничего подобного он и предположить не мог. В наступившем гнетущем молчании было слышно, как дребезжат стекла от гула отдаленных взрывов и безысходно ревет голодная скотина.

— Дорога в Рачаны блокирована!

Прошло минуты две.

— Хорошо же, герр инженер, — сказал Шримм; от ярости и отчаяния он понизил голос и перешел на саркастический тон. — Вы останетесь тут! Муттек и Пауэр! — повернулся он к солдатам в касках и показал в угол. — Сюда его — и не спускать глаз! Полагаю, придется применить к нему особые меры.

Спина у Шримма взмокла от пота. Он склонился над картой. Молчаны, Черманская Легота, Дубовник, Большие Томковцы, Малые Томковцы, Ракитовцы. Двадцать пять километров… Он знал и без того. Смотрел на белую кривую линию. От Молчан до Ракитовцев полями и лесами — километров десять! Он оторвался от карты и выпрямился.

— Отставить подводы! Взять гражданских!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант! — Невысокий лейтенант вытянулся. В стеклах его очков плясали огоньки свечей. — Женщин тоже?

— Нет!

В школе началось движение.

— Нашли Калкбреннера? — вдруг закричал Шримм лейтенанту, который собрался было уйти. — Доставьте его, даже если он… вы должны!.. Он мне нужен… — Шримма трясло от злости. — Вы должны разыскать его!.. Живого или мертвого, все равно!..

Он повернулся к телефону на школьной доске, испещренной цифрами, прямыми и кривыми палочками, размазанными пятнами белого и голубого мела. В хаосе цифр, палочек, каракулей и пятен он даже при тусклом свете свечей разглядел пять параллельных линеек, скрипичный ключ и нотные знаки.

— …За каждого убитого, — Шримм говорил по телефону со штабом полка в Ракитовцах, — не меньше… — Он слушал, глядя на нотную запись «Horst-Wessel-Lied»[20], давнишней, полузабытой им песни. — Двое убиты, один пропал без вести! Колпинг не вернулся… Очевидно, партизанские отряды. — Шримм слушал, уставясь на ноты «Horst-Wessel-Lied». Старая партийная песня борьбы и свободы. Хорст Вессель, болван! Позволил коммунистам убить себя. Где борьба, там нет свободы… — Тридцать заложников за каждого? Фоллен, Виллих, Калкбреннер… Есть… Слушаюсь, герр майор!

На молчанских полях темно.

Калкбреннер стоял неподвижно, еще оглушенный взрывами (рухнул мост, и опрокинулись две бетонные надолбы, вонзив свои остроконечные пики в дорогу), он стоял недалеко от шталевского кирпичного завода, в противотанковом рву, увязнув обеими ногами в глинистой луже, поблескивающей на дне. Он дрожал от страха перед враждебностью молчанских полей и от закипающего гнева. Кто это сделал, зачем они опрокинули надолбы на дорогу?.. От страха он уверял себя, что всего безопаснее идти туда, куда не пойдут немецкие солдаты. Он знал, что они нипочем не пойдут через эти пузатые бетонные бутыли — армия бросила их и не собиралась использовать для защиты от советских танков и пехоты. Со страхом и досадой он подумал, что совершил роковую ошибку. В униформе он был чужаком, а теперь?.. Выбросить униформу? Или не выбрасывать? Вернуться в Молчаны? Бежать куда-нибудь? Но куда?.. Ах, как он одинок, ужасно одинок. Он стоял в противотанковом рву, боясь тронуться с места, казалось, каждый шаг грозит бедой.

Гришка и Станко (от чьих взрывов перевернулись надолбы) осторожно, молча и медленно пробирались к Кручам по длинному противотанковому рву — он доходил до шталевского кирпичного завода, а оттуда шла дорога в лес. Иногда они останавливались, прислушиваясь к малейшему шуму. Кругом было темно и тихо, только с юга доносился гул канонады.

Калкбреннер не слышал ничего, кроме отдаленных и близких взрывов и треска раздираемых шпал, от страха у него стучало в висках. И болели ноги, дрожали от напряжения. Он попытался выбраться из рва на дорогу, чтобы спрятаться в одном из бетонных шаров. Рыхлая земля обвалилась, и Калкбреннер медленно съехал снова на дно.

Партизаны остановились.

— Что это? — тихо спросил Гришка. — Вон там!

Они услышали приближающиеся чавкающие шаги. Оба, и Гришка, и Станко, увидели, как во рву забелела фигура человека. Похоже, он пытался вылезти из рва.

— Кто там? — громким шепотом окликнул Гришка. — Стой!

Калкбреннер замер. Портфель с его армейской формой выскользнул из-под мышки. В тот момент, когда к нему подошли Гришка и Станко с винтовками в руках, мужество окончательно покинуло его, опять навалилась беспросветная апатия. Темные молчанские поля снова казались страшно чужими — чуждый край, чуждые люди.

— Ты кто? — спросил Станко и дулом винтовки уперся ему в живот у самого паха. — Что ты тут делаешь?

У Калкбреннера по правой ноге и животу побежали мурашки.

Подошел Гришка. Споткнулся о портфель. Поднял его.

— Что это? — спросил он Калкбреннера и толкнул его левой рукой. — Как ты сюда попал? Что это на тебе надето?

— Да, да, ja, партизан, — заговорил Калкбреннер, — ich hab’ dem Ingenieur Midach den Sprengstoff gegeben…[21]

— Иди!

Калкбреннер споткнулся, ступил в лужу и повернулся к ним.

— Ich bin Kurt Kalkbrenner… — сказал он Гришке и Станко, — ich hab’ dem Ingenieur Midach gegeben…[22]

— Что? — спросил Станко у человека в белом. — Инженер, говоришь? Свинья ты! Ишь, немецкий партизан! Пошел! — и он подтолкнул Калкбреннера.

У Калкбреннера под ногами захлюпала вода и жидкая грязь. Он шагал впереди, партизаны за ним. Винтовки нацелены в белое.

Было четыре часа десять минут.

Истекали последние часы и минуты истекших лет, месяцев, недель и дней.

В молчанской школе, превращенной в комендатуру, инженер Митух стоял в углу, лицом к стене. Сзади двое солдат в касках, Муттек и Пауэр, думали о блокированной дороге, о взорванном мосте и об убитых Фоллене и Виллихе. У Митуха от усталости уже болели ноги и руки, деревенело все тело.

Коричневый лыжный костюм и голубой носовой платок, торчавший из брючного кармана, выдавали его внутреннюю дрожь.

Шримм, размышлявший о ротенфюрере Колпинге, о его людях и машине, о Гизеле Габоровой и шофере Гемерте, посмотрел на часы, на заостренные стрелки — часовую и минутную, на бегущую по кругу секундную стрелку, — уже предчувствуя, чем все это кончится — Колпинг не вернется, его то ли взяли в плен, то ли убили, но кто?.. Гемерта с машиной тоже нечего ждать… Он все больше злился на Гизелу Габорову и беспокоился — удастся ли благополучно вывести свое подразделение из Молчан, сумеют ли солдаты захватить заложников, чтобы обеспечить себе прикрытие. А если Гизела еще вернется?.. Шримм сел, закурил сигарету. У Гизелы с собой ценности — надежен ли Гемерт?.. В комендатуре люди тихо занимались своим делом. Шримм смотрел на них, выслушивал, следил за подготовкой к отступлению.

— Герр обер-лейтенант!

Шримм обернулся к телефонисту у школьной доски.

— Штаб полка не отвечает!..

— Больше не вызывай! — Шримм взглянул на часы. Четыре часа одиннадцать минут, истекла двенадцатая минута… Перевел взгляд на широкую спину Митуха. В голове шумит, руки дрожат. Дыхание учащенное. Он перестал воспринимать окружающее — суету в школе, где писаря, врач, телефонист, взвод охраны паковали свое хозяйство, возню на школьном дворе, где под рев скотины солдаты запрягали кляч в повозки (на больших колесах с тонким ободом) и грузили снаряжение, — и сосредоточился на одном: дождаться Гемерта и Гизелу! В штабе полка вряд ли станут тратить на них время. Он ее дождется. Гизела не может, не должна остаться здесь! Обороняться надо с юга, со стороны Рачан, и уйти с Гизелой и остатками подразделения!.. Он нервно провел рукой по лицу.

— Итак, — обратился он к Митуху, — у вас жил солдат Калкбреннер?

— Жил солдат, — произнес Митух в стену, — но я не знаю, как его зовут.

— Он дал вам взрывчатку?

— Нет.

— Вы были знакомы с Гизелой Габоровой?

— Нет, — ответил Митух. — Ни разу не видел ее.

— Значит, сюда, в Молчаны, вы, герр инженер, эвакуировались — у вас такая широкая спина, как вам посчастливилось избежать пули? С кем вы здесь общались?

— С родственниками.

— Вот как! — сказал Шримм. — С кем именно?

— С братом…

— Унтер-офицер Войковиц!

— Я, герр обер-лейтенант!

— Приведите Мидаха! — распорядился Шримм и, не сводя глаз с широкой спины инженера, спросил: — Как зовут вашего брата?

— Адам Митух.

— Да-да, Адама Мидаха!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

Кровь стучала в висках Митуха в эти последние минуты войны, последние минуты тьмы, страха и всепоглощающего отчаяния. Оно накатывало, когда он смятенно думал о матери, о Бете, жене Адама, о ее детях и о брате Адаме. Был ли смысл во всем том, что они делали? Зачем партизаны взорвали мост и заблокировали дорогу? Ведь он передал им взрывчатку, чтобы они, если удастся, вывели из строя железнодорожное полотно за Ракитовцами. Это бы еще имело смысл. Могло принести пользу Молчанам. А теперь что? За Гизелу и партизан его корили дома — Бета постоянно ругала, иногда и Адам упрекал, — а теперь из-за действий партизан его осудит вся деревня. Из-за Гизелы и шриммовского солдата Курта Калкбреннера он не смог уйти к партизанам. Бета и Гизела. Сверстницы. В эти последние минуты тьмы и страха Митух думал о них обеих.

У Митухов распахнулись настежь двери в кухню.

Бета ахнула. Ввалились четверо солдат и унтер-офицер Войковиц. Молча оглядели кухню, потом горницу, пооткрывали шкафы, разбросали одежду и белье, заглянули под кровати, вошли в заднюю комнатушку — и остолбенели.

Глухая старуха Митушка, уже одетая, сидела на стуле у кровати, на комоде горела свеча, старуха держала в руках молитвенник и на память бормотала молитву:

— …Всемилостивейший боже, владыка небесный, взгляни на стоны и плач людей в этой юдоли слез, чтобы они устремились к тебе, внуши страждущим просветление и силу, отврати их помыслы и дела от войны, а буде на то твоя святая воля, просвети разум их через опустошение великое…

Унтер-офицер Войковиц наконец очнулся, велел и тут все открыть и разбросать, а сам уставился на рослую старуху.

Митухова подняла старчески желтую руку в голубых прожилках.

— Погоди, ужо придет рус! — сказала она. — Погоди!

— Was?

Митухова продолжала шептать слова молитвы о ниспослании мира.

Солдаты вышли из ее комнаты.

— Осмотреть двор и все строения! — приказал унтер-офицер Войковиц и осклабился Бете своей вставной челюстью, показав желто-белые зубы, длинные и острые, мокрые от слюны; губы у него непрестанно двигались.

Бета смотрела на Войковица своими голубыми глазами в каком-то отупении, чувствовала только, как к ней жмутся дети. Она как раз готовила корм свиньям, чтобы их голодный визг не привлек внимания немцев, и теперь с ее повисших рук стекали капли и стучали по грязному ведру.

— Wo ist Ihr Mann Midach?.. — спросил Войковиц, положив правую руку на кобуру с пистолетом. — Du weißt, wo er ist! Wo ist Kalkbrenner?[23]

Бета не понимала, чего он хочет, сперва не могла выдавить ни слова и лишь немного погодя пробормотала:

— Ваш солдат ушел… мужиков нет дома… а партизаны в горах… там… в деревне их нет… — С глубоким вздохом она махнула дрожащей мокрой рукой за спину, в сторону букового леса на Кручах.

— Partisanen?

— Я, гут, я!

— Partisanen? Hier? In Molschany?[24]

— Я, гут!

Унтер-офицер расстегнул блестящую черную кнопку на кобуре.

— Ничего нет, герр унтер-офицер! — доложил один из солдат, стоявших перед входом в кухню. — Совсем ничего.

Войковиц, опять повернувшись к Бете, плюнул на ее младшую дочку, Амальку.

И вышел из кухни.

Бета Митухова стояла над помойными ведрами, оглохшая и ослепшая, ничего не слыша и не видя, оцепенев и чувствуя только холодный озноб по всему телу.

— Мама, мама… — донесся наконец до нее, словно издалека, детский голос. — Мама, мама-а-а… — послышался детский плач. — Мама-а-а!

Мокрыми ладонями она погладила детей по головке.

— Пойдем!

Бета схватила с кровати Калкбреннера большие шали, темно-синюю и светло-зеленую, выбежала с детьми во двор и бросилась к амбару.

— Не надо в амбар! — закричала шестилетняя Бетка. — Не надо в амбар, мама! Нет, нет, мама! Побежали на Петрову Залежь. Там окопы!

Бета Митухова побежала с детьми через сад, через поваленную ограду, на дорогу в глубокой выемке, с дороги по мягкой тропке, сквозь терновые и шиповниковые заросли на Петрову Залежь. Там она спрыгнула в окоп. За ней мальчики, потом она приняла на руки обеих девочек. Укутала детей шалями.

В школе Шримм посмотрел на часы и поднялся:

— Лейтенант! Занять дома по южной стороне и дорогу на Рачаны. И заложников! Заложников! — Он опять взглянул на часы.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

Время шло.

Митух смотрел в угол. Кровь стучала в висках, и этот шум заглушал крики, беготню в школе и мучительный рев голодной скотины. Он страстно ждал минуты… которая будет последней для Шримма и Гизелы. «Все это — мрак и ужас», — бывало, говорил он Гизеле Габоровой. В первую неделю января убрался из Молчан Бюрстер с солдатами, на смену им никто не приходил, и Гизелу в большой шталевской вилле обуял страх перед партизанами. Убили мужа и ее убьют, думала она. Гизела послала прислугу к инженеру Митуху, рассчитывая, что он, в случае чего, заступится за нее перед партизанами и заодно поможет скоротать томительно долгие ночи в шталевской вилле. Митух начал навещать ее, она потчевала его вином и вкусной едой, и постепенно ему стало здесь лучше, чем дома. Он поймал себя на том, что здесь он меньше боится немцев (могли нагрянуть в любую минуту), а когда Гизела отдалась ему, его привязало к ней и чувство иного рода. «Все это мрак и ужас, — сказал он ей однажды вечером. — Наша нынешняя обстановка, Гизела, фашизм — это огромная тюрьма. Да ты и сама прекрасно это понимаешь. Затравленные души, понурые головы, сгорбленные спины, лживые или оскорбительные для человеческого слуха тупые и пустые речи, разодранный в клочки мир, усиленная охрана границ, попрание человеческого достоинства и чести, люди, загнанные в тюрьмы, концлагеря, обесчещенные, униженные, много замученных и еще больше убитых. На каждом шагу фискалы. Это и есть фашизм и тюрьма. Ложь на языке, в печати, суды без правосудия, любого могут лишить имущества, переписка под цензурой, телефонные разговоры прослушиваются, людей гоняют на работы, как скотину, мучают, истязают…» Гизела Габорова боялась потерять Митуха, улыбалась, демонстрируя прекрасные, ровные, один к одному, зубы, смотрела на Митуха, на его худощавое лицо с беспокойными черными глазами, потирала ногу о ногу. «Йожо, Йожо!» — «Что, Гизела?» — «Не смеши меня». — «Я — смешу? — Инженер Митух ужаснулся. — Все это кажется тебе смешным?» — «Ну конечно!» — «Ты мне не веришь?» — «Не то чтобы не верю, нет, просто теперь единственное спасение — не верить ни во что». — «А Дитберту… Ты то и дело поминаешь какого-то Дитберта… Ему ты верила?» В словах Митуха она почувствовала укор и издевку. «Вот еще! Глупо с твоей стороны говорить так, Йожо. Ты прав, потому-то мне и смешно, что ты прав. Правда губит людей. Все, что ты говоришь, правда. И она имеет ко мне самое прямое отношение. Йожо, глупенький! Но я знаю, у меня только одна жизнь, и потому я такая, какая есть. Потому я сделала то, что сделала». Гизела Габорова уловила выражение ужаса на лице Митуха. «По моему наущению муж взял виллу, кирпичный завод и поместье Шталей, по моему наущению выдал майору Дитберту старого Шталя с женой и молодого Шталя с женой и двумя детьми — они скрывались тут на чердаке, солдаты расстреляли их в лесу; по моему наущению муж показал дорогу к кирпичному заводу. Немцы там поубивали, забрали в плен и разогнали много партизан. Штали были противные евреи! А уж эти партизаны! Просто разбойники! Убили мужа и увели с фермы коней. Фашизм! Глупенький ты! Ты еще не все сказал о фашизме. Фашизм — это еще и эксперимент, как порабощать людей. Эксперимент на уровне современности. Он не мог увенчаться успехом. Не в человеческих силах поработить людей. И потому сейчас каждый живет, повинуясь только инстинкту. Старается избежать опасности. И я старалась, стараюсь и буду стараться ее избежать. Йожо, Йожо! Не знаешь ты жизни. Говоришь со мной, как с ребенком. Спасибо и на том, что не стал толковать мне про тюрьму, угнетение и рабство словами из школьных учебников. Нам остается одно из двух — либо тебя кто-то выдаст, либо ты кого-то выдашь. И тогда тебя на время оставят в покое. Не знаешь ты жизни, Йожо». Инженер Митух, сидя на зеленом диване, с ужасом смотрел на свою бывшую одноклассницу Гизелу. Она сидела рядом в узкой коричневой юбке и желтом свитере с красной поперечной полосой на груди. В гимназии он редко осмеливался заговорить с Гизелой, хрупкой девочкой, дочкой судьи. После окончания гимназии пути их разошлись. Годы студенчества, служба в армии, война стерли память о ней. «И поэтому, — спросил он, — у тебя был Дитберт?» — «Да, поэтому». Блеснули красивые влажные зубы. «Поэтому был он, были и другие, Фогель, Бюрстер, мало ли. Поэтому теперь у меня ты. Радуйся, Йожо! Радуйся, что ты здесь и не попал в руки немцев. Ведь только благодаря мне ты здесь». Они молча смотрели друг на друга. Митух, пораженный в самую сердцевину того, что до сих пор составляло его жизнь, мысленно спрашивал, неужто Гизеле удалось убить в себе совесть; а Гизела — длинная белая шея, белое овальное лицо, губы сердечком, голубые глаза, — от страха цепляясь за Митуха, торжествовала победу над своим и его здравым смыслом. Она горделиво вздернула голову. «Гизела, неужели ты способна на такое?» — спросил он. «Не твое дело, Йожо! Не сердись на меня. Я такая. И другой мне не быть». Она потерла ногой о ногу. «Ты влюблен в меня и потому сердишься? Жаль. Не надо от меня ничего требовать! Теперь человек не может требовать даже с себя самого, где уж предъявлять требования к другим. Мы не знаем, что будет с нами через минуту». Она сбросила с ноги туфельку, оперлась о Митуха и выключила ногой лампу, небольшую лампу под бумажным абажуром, на котором в голубых волнах качались коричневые старинные парусники, барки, бриги и шхуны. Немного погодя тем же способом включила свет. Она лежала на диване, Митух пристально смотрел ей в глаза, которые, как всегда, скорее манили, чем отталкивали. «Я тебе не верю, Гизела». Гизела Габорова ничего не сказала, только улыбнулась, и в этой улыбке Митух прочел, что он на краю пропасти, что овальное личико Гизелы, плавные линии ее тела, зачесанные на маленькие уши волосы скорее манят, чем отталкивают, и больше всего Гизела влечет его к себе тем ужасом, который возбуждает в нем, — извергнутая ею огненная лава ужаса не испепелила, не сожгла. Обнаженной ногой, бархатисто-белой, прекрасной формы, она, лежа на диване, дотянулась до выключателя, и на абажуре уже не раскачивались в голубых волнах коричневые старинные парусники, она потопила их в океане тьмы, а Митух постепенно отдавался неистовому блаженству, вытеснившему опасения, страх, голос совести и здравого смысла. Митух ликовал оттого, что ему покоряется олицетворенный в образе Гизелы ужас, а Гизела наслаждалась минутным избавлением от страха перед партизанами. В эту ночь Митух не ушел от Гизелы домой, застрял у нее на два дня и две ночи, и с той поры бывал у нее каждый вечер, пока в Молчанах не появился обер-лейтенант Вальтер Шримм со своим подразделением. Ради себя она забыла о других, переживал Митух, полностью отключившись от происходящего за спиной в бывшем школьном классе, где обосновался Шримм. Мысленно он видел зеленый диван, на нем белый бархат тела — ужас в облике Гизелы, смотрел в одну точку в сером углу и был уверен только в одном — что сумятица, которую вызвали он и партизаны, погубит и обер-лейтенанта Шримма, и Гизелу. Ради себя она забыла о других, ни с кем, кроме себя, не считается, словно она одна существует на свете, сотворила себе кумира из собственной персоны…

— Итак, герр инженер! — Шримм уставился на широкую спину Митуха. При первом же удобном случае он расстреляет его, подумалось ему, он велит расстрелять и всех заложников, как только отпадет необходимость прикрывать ими отступающее подразделение от партизан и от русских! Давно надо было так сделать! Надо было бросить на них отряд СД!.. Но… В этот миг Шримму ясно представилось его ужасное будущее. Пока война не кончится, пока он не окажется в Штарграде, ему суждено убивать, подвергая и себя опасности быть убитым, убивать, как и прочие гитлеровские палачи, исповедующие безумную идею фюрера, а кто в нее уверовал, тот в страхе за свою жизнь подобен эсэсовцу, подобен ему, Шримму. Шлюха Гизела!.. Он отвернулся от широкой спины Митуха, и новое зрелище опять вызвало его гнев: солдаты пригнали в школу первых заложников, всего пятерых мужчин и трех подростков, среди которых очутился и работник Шимко — Колкар.

Колкар, невысокий чернявый паренек в грязных брюках гольф, в тяжелых ботинках, в клетчатой, порванной на спине рубашке, войдя в школу, злорадно ухмыльнулся про себя при виде Митуха в углу, под надзором двух солдат. Вот и хорошо! Так тебе и надо! Он проклинал его, себя и тот миг, когда заговорил с ним. Чтоб он сдох, а еще лучше, чтоб сдохли они оба в тот январский день, когда он зашел к Митухам поточить ножи от соломорезки и встретил его!.. Он тогда хотел попросить у Митухов электрический точильник и в шутку сказал: «Шталевское поместье переходит к новому хозяину. К пану инженеру вот. Правда ведь?» Инженер Митух промолчал. «И то, — ответила Бета, — вся деревня над нами смеется». Инженера Митуха это раздосадовало, и через несколько дней он послал с Адамовым сынишкой, Янко, сигареты Колкару, чтобы тот поменьше болтал. «Если бы вы только знали, пан инженер, кто эту сотню «лип» выкурил…» — вскоре похвастался Колкар. «Кто?» — «Партизаны», — сообщил он Митуху. «Где?» — «На Кручах!» Тогда же они обо всем условились — хотя Бета Митухова частенько поднимала крик, но Адам Митух разрешил, — и Колкар стал регулярно ходить к Митухам за хлебом, салом, маслом и сигаретами, которые инженер доставал через Гизелу Габорову, и относить все это общинному служителю Порубскому. Теперь вот стоишь мордой к стенке! Поделом тебе! И зачем только он связался с ним! Он думал о Митухе, о том, как бы удрать от немцев. Тебе-то не выкарабкаться, пропади ты пропадом!..

— Приведите заложников!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

— Мне нужно девяносто заложников! — в ярости заорал Шримм, обуреваемый жаждой мщения — за Гизелу, упряжки, взорванный мост, опрокинутые надолбы, за Фоллена, Виллиха и Калкбреннера, за ротенфюрера Колпинга и его отряд. — Заложников… побольше… девяносто, — кричал он на унтер-офицеров и солдат, — много, понятно?

— Слушаюсь!

— Подводы и лошадей отставить! Искать Калкбреннера! Заложников… не эту горстку, тут не наберется даже… даже на одну обойму.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

В школе воцарилось тягостное молчание, на свечках плясали языки пламени, со двора доносился душераздирающий рев голодной скотины. Обер-лейтенант Шримм повернулся к Митуху, уперся взглядом в его широкую спину. Повесить!.. В поле зрения попал Колкар в порванной рубахе. Всех перевешать!..

Ревела скотина — поодиночке, по двое, всеми глотками сразу.

Шримму вдруг стало стыдно, что он намеревается использовать как прикрытие этих жалких людишек. Ждать до пяти часов, решил он, а потом уходить с теми солдатами, которые окажутся под рукой. Он уйдет с Гизелой, с ее ценностями — или не уйдет вовсе. А ее убить мало, ограбить!..

Шло время. Минутная стрелка на его часах стремительно перескакивала с деления на деление. Без семи минут пять… без шести минут… без пяти! Колпинг не вернулся, сгинул, Колпинг, ротенфюрер, дорога от партизанских деревень открыта и партизанам, и русским, дорога на Рачаны и Черманскую Леготу закрыта для его солдат и для него, Гизела не возвращается, не исключено, что Гемерт по дороге убил ее и ограбил… Шримм почувствовал дрожь в ногах.

— Ефрейтор!

Маленький ефрейтор встал навытяжку.

— Созвать… — закричал Шримм, — созвать всех лейтенантов, всех младших офицеров вплоть до фельдфебелей!

Ефрейтор развернулся на каблуках и выбежал из школы.

Без одной минуты пять.

Пробило пять часов, Гизела не вернулась, на школьном дворе отчаянно ревела голодная скотина, оконные стекла в школе дребезжали от далекой канонады. Митух одеревенел в своем углу, Шримм замер за столом, Колкар у стенки клял Митуха; Шримм, весь в испарине, вытащил из кобуры пистолет, осмотрел его, сунул обратно в кобуру и вытер о стол потные руки.

Молчаны томились в страхе, время неслось над ними ураганом.

Пробило пять.

Шримм, сидя за столом, смотрел перед собой и ничего не видел. Он страдал — оттого, что все потеряно, потеряна Гизела, он раскаивался, что подозревал и проклинал ее. Она уже не вернется… Колпинг не вернулся… Гемерт не вернулся… Ограбил ее, а может, и убил… Шримм устал сопротивляться тому, что сильнее его. Это — сила, обреченно думал он, она уничтожила его часовых Фоллена и Виллиха, Калкбреннера, Гемерта и Гизелу, ротенфюрера Колпинга с его отрядом, она теснит со всех сторон. Нет смысла что-либо предпринимать, ведь такое, как сегодня, повторяется через каждые сто, пятьдесят, двадцать километров. Эта сила выбила штаб полка из Ракитовцев и теперь надвигалась на Шримма, словно горячая, вязкая смола. Он встал.

Солдаты пригнали в школу еще троих заложников.

Вошли два лейтенанта, входили другие младшие офицеры. Шримм смотрел на них. «Будем защищаться, — собирался сказать он им, — долг немецкого солдата…» Он смотрел на своих офицеров, стоящих навытяжку с побелевшими лицами.

— Оставайтесь здесь!

Время ускорило свой ход.

Шримм сказал: «Оставайтесь здесь!», ничего не делал, все еще ждал Гизелу.

Тучи на небе разошлись, в Молчаны пришло великолепное утро. Небо чистое, воздух прохладный, на деревьях и полях нежная, светлая зелень. Высоко в небе, почти в зените, распустились легкие, перистые лепестки облаков, расчесанные гигантским гребнем. Снизу лепестки окрасились огненным светом восходящего солнца. Воздух свеж и душист.

Адам Митух потихоньку доехал до Пустой Рощи — длинной полосы дубравы вдоль границы молчанских угодий.

По одну сторону Пустой Рощи раскинулись молчанские земли, по другую — двух соседних деревень, рачанские и чермансколеготские.

Адам остановил повозку у ручья, бросил лошадям охапку клевера, себе взял кусок хлеба с салом и пошел взглянуть, что делается на рачанской и чермансколеготской стороне.

Шпалы на железнодорожных путях уже не трещали.

Он смотрел на дорогу между Рачанами и Черманской Леготой, на дорогу в Ракитовцы. Обе пустынны и безлюдны, на обеих никаких признаков жизни. Издали то там, то сям слышались пулеметные и автоматные очереди, винтовочные выстрелы. Вдруг на дороге в Ракитовцы показалось пять танков.

— Эге, швабам уже не уйти из Молчан, — вслух сказал Адам, — сдадутся как пить дать. — В этот момент прямо над его головой просвистела пуля и отсекла ветку с дуба. Он пошел обратно к лошадям. И тут же, не выпуская из рук хлеб, сало и ножик, непроизвольно поднял руки вверх, потому что около его подводы стояли, любуясь красавцами вороными, шестеро мужиков в облепленных глиной и пыльных сапогах, в выцветших стеганых армейских телогрейках, в коротких накидках и разномастных — зеленых, коричневых, серых — меховых шапках. Адам медленно опустил руки и улыбнулся.

— Давай, давай! — слышалось ему. — Давай!

Адам Митух сунул в рот остатки хлеба с салом и подошел ближе.

— Здравствуй, хозяин!

Он не сразу нашелся что ответить, переложил нож в левую руку, а правую, большую, натруженную руку протянул близстоящему бойцу:

— Здравствуйте, товарищи!

И остальным пожал руки. Потом подошел к телеге, вытащил хлеб и сало и вместе с ножом протянул бойцам.

Они принялись резать хлеб, сало и есть. Быстро говорили о чем-то, но Адам — вопреки уверениям мужиков, вернувшихся с первой мировой, что русскую речь понять нетрудно, — сейчас не понимал ни слова.

Наконец один показал на лошадей.

— Какие лошади? — спросил он. — Под верх, под верх?[25]

Митух жевал хлеб. Соображал. Так и не догадался, что бойцы спрашивали его не про горы, а верховые ли это лошади.

— Под верх?

— Туда, под верхи, под верхи, в Ракитовцы? — переспросил Митух. — Ракитовцы — там.

— Да-да, — вмешался второй. — Ракитовцы? — Он вытащил карту, повертел ее, изучая. — Давай, хозяин, в Ракитовцы!

Митух понял.

Бойцы подождали, пока он стащит с телеги борону, уселись, Митух сунул недоеденный хлеб и сало в карман, тронулись.

— Давай, давай! Погоняй, погоняй! — кричали бойцы. — Гони, погоняй!

В Молчанах дом Митухов опустел. В хлеву мычали голодные коровы, визжали свиньи, а в задней комнатушке на стуле у кровати сидела глухая старуха Митухова. Слезящимися глазами на морщинистом, скривившемся в плаче лице она смотрела в книжку, на строчки крупных, жирных букв: «…а буде на то твоя святая воля, просвети их через опустошение великое…» Оторвала взгляд от текста и глянула на ввалившихся к ней в комнату немецких солдат. В ее запавших глазах читалась печальная повесть о беспощадной пучине лет и старости, о сковавшей ее неподвижности, о злобе на Адама и Йозефа, на невестку и ее детей за то, что все они бросили ее одну.

— Haben Sie was zu essen? — закричал на нее фельдфебель. — Speck?[26]

Старуха не расслышала.

— Погоди! — Она остановила на нем суровый неумолимый взгляд. — Погоди, ужо придет рус!

— Was, du altes Luder?[27]

— Рус придет!

Холодный воздух задрожал от гула самолетов.

Фельдфебель пинком выбил из рук Митуховой книгу и вышел с солдатами во двор. Сердито посмотрел на них, гурьбой ринувшихся к сараю.

В воздухе внезапно раздалось оглушительное гудение, подобно смерчу обрушилось оно на двор Митухов и заставило фельдфебеля метнуться вслед за солдатами в сарай.

Гул самолетов обрушился на двор и сад Митухов, на Петрову Залежь за садом, у дороги в глубокой выемке.

Бета, Адамова жена, затаившись с детьми в окопе, совсем распласталась в воде и грязи. Детей она укрыла темно-синей и светло-зеленой шалями.

Воздух прострочило пулеметной очередью, грохот и гул двух взрывов потрясли землю, и не успела Бета опомниться, как в наступившую было тишину снова ворвалось гудение самолетов и треск пулеметов — град пуль посыпался на рухнувший сарай и амбар Митухов. Пули прошили обломки сарая и амбара, прошили хлев, а в хлеву — тушу уже убитой коровы.

Гудение самолетов то смолкало, то вновь усиливалось, со стороны деревни послышались два взрыва и стрекот пулемета, наступила тишина, и до слуха Беты донесся рев голодной и переполошенной скотины.

Молчаны опустели, их словно вымело. Люди попрятались в домах, в чуланах и погребах. Перед школой, где уже не было ни комендатуры Шримма, ни инженера Митуха, ни молчанских заложников — мужиков и подростков, которых набралось всего одиннадцать вместо девяноста, — лежали груды обломков от четырех худых повозок и четыре пары убитых лошадей. Убило и великолепных гнедых старосты. Ревела привязанная скотина, и больше никаких признаков жизни, только постепенно уходили минуты истекших лет, месяцев, недель, дней и часов.

Время близилось к половине шестого.

Куранты на башне костела присоединились к хору ревущей скотины и старческим, хриплым голосом пробили один раз. Это был их последний звук, через одну-две минуты раздался свист снаряда, минуту спустя — второго, и верхушка башни вместе с курантами рухнула, подняв столб пыли, и рассыпалась по зеленеющей весенней лужайке у костела, по крыше дома священника и в саду, среди сливовых деревьев, запущенных, обросших седым лишайником. Детали часового механизма повисли на сливе вместе с циферблатом, который показывал тридцать две минуты шестого.

На дворе Митухов все двери настежь, окна без стекол, выбитых, когда летучая смерть настигла фельдфебеля и его солдат.

Старая Митухова сидела на стуле у кровати, сложив на коленях старчески желтые руки в голубых прожилках. Запавшие глаза старухи, недобрые, неумолимые, неподвижные и ненавидящие, опустошенные старостью, были устремлены к дверям — там мелькнула чья-то тень.

В дверях появилась фигура мужчины, такого высокого, что казалось, будто он, пригнувшись, подпирает головой дверную притолоку. В фуражке, в длинной, по голенища, маскировочной плащ-палатке в зелено-коричневых разводах, в руках длинноствольный ручной пулемет с большим круглым диском.

— Ты русский?

— Да, бабушка.

В провалах глаз древней, глухой Митуховой, которая не услышала ни звука, блеснула слабая усмешка.

— Погоди, ужо придет германец!

— А-а, ничего, не бойся, бабушка! — Ему пришлось поднять ствол пулемета, чтобы пройти в комнату. Он вошел, и, когда старуха Митухова увидела, что он смеется и все что-то говорит и говорит, улыбнулась и она, не чувствуя, что из глаз текут слезы. Он нагнулся, поднял ее книжку, вложил ей в руки, улыбнулся во все лицо, пышущее здоровьем, и вышел во двор.

Двор Митухов и соседние дворы постепенно заполнялись советскими солдатами, они шли из пригородных деревень — из Липника, Малых и Больших Гамров.

Немцы (их оставалось еще порядочно) уже не пытались убежать, а только прятались за домами и, если удавалось найти спасительное укрытие, отстреливались.

Волнами прокатывалась пушечная пальба, автоматные и пулеметные очереди, всплески пуль, взрывы гранат, чередуясь с паузами бездонной тишины и одиночных выстрелов и взрывов.

Начальник молчанского гарнизона, обер-лейтенант Вальтер Шримм, отступал с офицерами, унтер-офицерами и солдатами. Он был уже за Молчанами, на Монаховой Пустоши, в дорожной выемке, которая пролегла через молчанские земли мимо сосновых боров и буковых лесов в Ракитовцы. Высокие склоны дороги были укреплены дерниной и засажены терновником, шиповником и боярышником. По дороге быстро шагали четверо немецких солдат, за ними — инженер Митух, за Митухом — обер-лейтенант Шримм. Позади Шримма еще двое солдат, потом молчанские мужики и подростки, среди них и Колкар, и замыкали процессию пятьдесят солдат, с ними два лейтенанта и унтер-офицеры. Такое построение получилось само собой — так выходили со школьного двора. Шримм уже отрешился от тревог и жалости и беспокоился только о собственной судьбе: удастся ли продолжить бегство от войны и поможет ли оружие добраться до вожделенного мира целым и невредимым? Об организованном отступлении не могло быть и речи, оставалось только бежать. Ему не было жалко ни тощих, облезлых кляч штирийских, ни повозок на высоких колесах с тонким ободом, ни снаряжения, ни двадцати голов ревущего скота на школьном дворе. Никакого сострадания не чувствовал он и к своим солдатам, которые в одиночку и по своему усмотрению оборонялись или сдавались в плен. Всего этого он уже навидался… Шримм шагал позади Митуха, полностью оправившись от смятения, владевшего им в Молчанах, и зная, как поступит дальше. Немного погодя прикажет перестроиться и расставит Митуха с остальными заложниками в ином порядке, а когда отпадет необходимость прикрывать ими подразделение от русских и партизан, прикажет их расстрелять. Хотя и нельзя поручиться за свою жизнь, убивая других, он все же сделает это, потому что иногда убить бывает так же просто, как разлить вино по бокалам. Давно следовало расправиться с населением Молчан. Штаб отступил — может, и Гизела ушла с ним… А может, ждет его. Возможно, с ней ничего не случилось… Он спешил, временами бежал, и спина у него взмокла от пота.

До дороги в глубокой выемке, по которой они шли, из Молчан волнами докатывалась канонада, одиночные выстрелы и взрывы.

— Давай! Давай! — кричали шестеро советских бойцов на телеге. — Гони, хозяин, погоняй!

Митух гнал лошадей по дороге в Ракитовцы, доносившиеся из Молчан стрельба и взрывы уже не пугали его, он знай себе правил и смотрел вперед, за головы тяжело дышавших, запаренных и взмыленных коней.

— Давай, давай, гони, погоняй!

Немецкому унтер-офицеру Войковицу (это он тогда плюнул на меньшую Бетину дочку, Амальку) удалось уйти из Молчан, прячась за домами, и теперь без шапки, с винтовкой в руке и с забрызганным грязью лицом он пересек дорогу в глубокой выемке, выбежал на Петрову Залежь, упал на влажную землю, полежал, отдышался, потом повернул голову и увидел окоп. Он пополз к окопу, в котором, съежившись в жидкой грязи, прятались Бета и четверо ее детей.

Все ближе гудели самолеты.

— Ой! — тихо ойкнула Бета, когда унтер-офицер Войковиц свесил ноги в окоп. Она ухватилась за мокрые, осыпающиеся глиняные стенки окопа. — Господи, мои дети!

— Ruhe! — Войковиц забился в угол окопа. — Ruhe![28]

Безумными глазами смотрел он на Бету, которая стояла в шаге от него, загородив собой детей, и скалил бело-желтые вставные зубы, длинные, острые и мокрые, изо рта у него вырывалось смрадное дыхание и при каждом выдохе — струйка слюны.

Бета Митухова уперлась руками в стенки окопа, вцепившись ногтями в сырую, осыпающуюся глину.

Над Молчанами и над Петровой Залежью совсем низко пролетели два самолета.

В деревне гремели выстрелы.

Самолеты снова зашли на Петрову Залежь.

— Sie kommen![29] — Войковиц упал на дно окопа, подлез под ноги Беты и детей, чтобы они заслонили его: он был уверен, что самолеты охотятся за каждым немецким солдатом. Над ним послышалось «гут, гут».

Самолеты кружили над Петровой Залежью, над окопом, оглушительный рев моторов волнами захлестывал окоп, потом самолеты набрали высоту, накренились и пошли на снижение.

Застланные слезами глаза Беты (к ней жалась детвора) видели не самолеты, а чудовищных птиц, разъяренных и злых, и все средоточие жизни — сердце, легкие и кровь — исторгло мольбу о пощаде перед этой неумолимо кружащей смертью. Она увидела, как из самолетов вырвались длинные, острые язычки пламени. Окоп накрыло трескучей пулеметной очередью. Бета вцепилась в землю пальцами и в бессловесной мольбе, обращенной к самолетам, проклинала инженера Митуха. Его убейте! Не нас!.. Унтер-офицер Войковиц, лежавший под ногами Беты и ее детей, лицом в грязь, не думал о них, ни о чем не молил, в смятенной душе ожили тягостные воспоминания. «Чего ты психуешь? Это мужественный поступок!» Год назад они поспешно отступали из разрушенного и сожженного городка, дорога разворочена, солдаты бегут. В городе еще дымились пожары. За городом вдоль дороги — деревянные столбы с электрическими проводами. На высоте человеческого роста столбы были перерублены — немцы перед уходом выводили из строя линию электропередачи. Одни столбы повисли на проводах, другие валялись вместе с проводами на земле. Еще державшиеся столбы — Войковиц прикинул, что их сотни полторы — обвешаны детьми. К каждому столбу толстым проводом, продетым в запястье, привязано по трое детей. Дети — уже мертвые — свешивались головой в грязь или висели на руках, поникнув к земле. «Эти дети убьют нас, — сказал тогда его приятель, — не надо было такое делать!» — «Почему? — спросил Войковиц. — Чего ты психуешь?» — «Трусливый поступок. Что ни говори, а это трусливый поступок». — «Ну уж нет, трусость — совсем другое, а это мужественный поступок!» Пустынная дорога, привязанные дети чередой склоняются над ней… Чего ты психуешь?.. Войковиц лежал в окопе под прикрытием Беты и Митуховых детей, зарываясь головой в грязь, а смятенная душа болела только при мысли, что он, наверное, уже никогда не увидит… Прямо в грязи он вытащил фотографию девочки в воздушном белом платьице, девочке на фотографии было три года, она улыбалась…

Самолеты прошили землю вокруг окопа пулеметной очередью, дали очередь и по окопу и больше на Петрову Залежь не возвращались.

Инженер Митух шел вдоль Монаховой Пустоши, приближаясь к сосновому бору над потоком. Невольно подумалось: отсюда до Круч два часа ходу. А что, если свернуть вместе с ними на Кручи, к Порубскому? Партизаны наверняка уже вернулись после того, как взорвали мост и заблокировали дорогу. Он мысленно ахнул, представив себе эту безрассудную затею: семерка партизан и полчище немцев!.. Он шагал впереди Шримма, пропуская мимо ушей его бесконечные окрики: «Быстрее, быстрее!» Как самому не надоело… А Митуху было все равно.

Скоро развилка.

Над ними пролетели два самолета.

Шримм и его воинство прыснули в разные стороны и прижались к крутым склонам дороги.

Самолеты возвращались.

Митух бросился бежать.

— Дёру, мужики! — что было мочи крикнул Колкар и припустил бегом из выемки. — Бежим! — Терновник зацепился за ноги, и пуля из пистолета Шримма вонзилась ему в спину. Запутавшись ногами в терновнике, Колкар упал головой к дороге.

— Ложись! — заорал Шримм вслед бежавшему Митуху и выстрелил. — Ложись!

— Nieder! — орали солдаты разбегавшимся молчанским заложникам. — Nieder! Volle Deckung![30]

Из самолета вырвались острые языки огня, по дороге зацокали пули, в толпе бегущих немецких солдат взорвались четыре бомбы, и, когда все утихло, в выемке на дороге громко кричали двое раненых.

Четверо молчанских мужиков и трое подростков из числа одиннадцати заложников, а с ними и Митух врассыпную бежали через поле к сосновому бору.

Самолеты вернулись к дороге, снова прострочили ее из пулеметов вдоль и поперек.

Инженер Митух и с ним двое молчанских, Кубица и Бенко, добежали до опушки соснового бора.

В Молчанах стрельба шла на убыль, одиночные винтовочные выстрелы и разрывы снарядов сменились тишиной.

На Петровой Залежи над окопом остановились трое советских бойцов.

— Выходи! — сказал Бете Митуховой один из них, махнув рукой. — Выходите!

Бету Митухову била дрожь, дети плакали, она не могла сдвинуться с места, боясь, что на ее глазах и на глазах детей убьют немца, и застывшим взглядом смотрела снизу вверх на рослых солдат, предлагавших ей вылезти из окопа.

— Выходи!

— Никак не вылезу… не могу я, тут немец!

— Выходи давай!

— Тут немец, — просительным тоном сказала Бета, — не убивайте его!

— Давай выходи! — Солдат нагнулся и за руку вытащил из окопа Амальку. Посмотрел в посиневшее от холода личико. Потом заглянул в окоп и увидел немецкого солдата.

— А-а, фриц!

Бойцы подошли к окопу.

— Нет-нет… прошу вас… не убивайте его!

Боец вытащил из окопа всех четверых детей.

— Выходи! — кричал он Бете, сердито приглашая ее жестом. — Выходи давай!

Потом окинул взглядом немецкого унтер-офицера, ничком лежавшего в грязной луже на дне окопа, уронив голову на руки. В бесцветных, выпачканных глиной волосах зияла рана. Жижа вокруг головы пузырилась красноватой пеной, фотография тоже окрашена розовым.

— Мертвый он, убит! Давай!

Бета Митухова выбросила из окопа шали, вылезла сама и с чувством невыразимого облегчения, заставившего забыть, как она кляла инженера Митуха, зашагала, с трудом переставляя затекшие ноги, со старшими детьми; один боец шел впереди, двое других сзади с девочками на руках. Они спустились на дорогу, затем через поваленный забор садом прошли во двор. У Беты брызнули слезы при виде порушенных сарая и амбара, разорванных на куски немцев, разоренного двора.

Старуха Митухова стояла на пороге кухни.

— Боже мой, дети, Бетка!

Старшие дети бросились к ней, девочки тоже устремились к бабке, как только бойцы опустили их на землю.

— Не плачь, Бетка, — сказала старуха. Посмотрев на улыбающихся солдат, спросила: — А германец больше не придет?

Дети опередили смеявшихся солдат:

— Нет, бабушка! Германец лежит в окопе.

Солдаты захохотали еще пуще.

— А где наши бедолаги? — спросила старуха. — Адам, Йожо и этот?.. — Она с опаской покосилась на советских солдат.

В конюшне заревела скотина, завизжали свиньи и поросята в хлеву.

Бета побежала в конюшню.

Шестой час был на исходе.

Адам Митух, брат инженера, медленно ехал на лошадях из Ракитовцев, куда он отвез советских бойцов. Он подъезжал к развилке дорог у Монаховой Пустоши. Ехал не спеша и смотрел на лошадей, крупы которых, покрытые засохшей белесой пеной, уже не блестели под золотистыми лучами поднявшегося над горизонтом солнца. Всю дорогу он упорно молчал, хотя рядом с ним на передке, спиной к лошадям, сидела Гизела Габорова. Он мысленно возвращался к тому моменту, когда она возникла перед ним на дороге у Ракитовцев, перепуганная насмерть, дрожащая, и упросила довезти ее до Рачан. Девушкой, поди, красивая была. Да и теперь хороша, шельма! Он позавидовал брату-инженеру, который был знаком с ней еще по гимназии.

Скоро развилка.

Кони начали всхрапывать и вдруг встали.

Митух огляделся вокруг, потом ткнул вперед кнутовищем:

— Что там такое?

Дорога за развилкой была усеяна зелеными униформами убитых немцев, черный дворовый пес Митухов, Цезарь, слизывал алую кровь.

Адама передернуло от отвращения.

— Придется поворачивать назад, пани Габорова, — помолчав, сказал он Гизеле. — Гляньте-ка!

Гизела Габорова приподнялась, обернулась и посмотрела на дорогу.

— Когда же в таком случае, — заговорила она дрожащим голосом, — когда же мы попадем в Рачаны, пан Митух? Очень прошу вас, поедемте! Какое нам до них дело? Немцы — свиньи! Я боюсь оставаться одна, я ужасно устала, мне страшно, кругом бродят немцы, русские… Поедем же!..

Митух взглянул на Гизелу, на испуганное, бледное лицо.

— Что вы сказали?

— Поедемте, я вам часики дам!

— Эх, пани Габорова, — ответил он, — нешто не видите — туда ведь и кони не идут. Слезайте с телеги!

— Но, пан Митух!..

— Вы что, оглохли?

Лошади опять захрапели, Цезарь слизывал кровь.

— Слезайте, живо!

Гизела Габорова сошла с телеги.

Митух свернул в сторону от убитых немцев, убитого Колкара и двух других молчанских мужиков. Он нахлестывал коней и гнал телегу окольной дорогой в Пустую Рощу, где бросил борону. Гизела Габорова, оставшись на развилке, потерянно смотрела ему вслед. «Хуже зверя!» Взмокнув в своей длинной лисьей шубе, обвешанная часами, кольцами и браслетами — достоянием Шталей (которое она выманила обещанием прятать их), Гизела брела вдоль дороги, усеянной трупами. Она спрятала руки в карманы, чемодана с ней не было — книготорговец Карл Гемерт, не доезжая до Ракитовцев, вырвал чемодан у ней из рук, а ее вытолкнул из машины. Она шла, обмирая от страха и изнеможения. «Тебе нельзя здесь оставаться, — вспоминались ей слова Шримма, — ты или погибнешь здесь, или не сможешь жить по-человечески. Гизела — газель». Не погибла — но еще может погибнуть… Она покосилась на трупы на дороге и содрогнулась, встретив хмельной взгляд Митуховой собаки, Цезаря, которая оскалила на нее зубы, но не залаяла, даже не зарычала.

Молчанские мужики Кубица и Бенко (на Монаховой Пустоши им удалось сбежать от солдат Шримма) спрятались в терновых зарослях меж корневищ сосны, с которых вся глина давно пообвалилась в глубокий яр. Обливаясь потом, они с трудом приходили в себя, все еще трясясь от страха как в лихорадке.

— Не знаете, кто там остался на дороге? — спросил у них инженер Митух. — Не заметили, всем удалось убежать? Или нет?

Кубица и Бенко промолчали. Все трое наконец отдышались, и Митух предложил пойти на Кручи.

— Зачем? — спросил Бенко, бывший молочник в шталевском поместье. — Что там делать? Давайте подождем немного — да и по домам! Бог знает, что там творится? Надо в деревне порядок наводить. Как договаривались в августе.

— Нет, лучше пойдемте со мной! Скажем Порубскому…

— А Порубский там? — спросил Кубица, бывший батрак Шталей. — Я думал, он давно свернул себе шею.

— Почему вы так говорите? Ведь Порубский…

— Подумаешь! — фыркнул Кубица, в глубине души побаивавшийся Порубского: он не забыл, как отбрил Порубского, когда тот в августе звал его в партизаны. — Я таких людей не уважаю!

— Это почему же?

— Потому! Габор — на его совести, я уверен, а надо было не его, а Габориху прикончить, ведь она…

— Не пойдете, значит? — перебил Митух. — Тогда я один пойду.

— Только зря время терять. Порубского небось там уж и след простыл.

Митух больше не стал слушать.

Они смотрели ему вслед, на его коричневый лыжный костюм, на окровавленную руку, обвязанную голубым носовым платком. Кубице и Бенко неохота было идти на Кручи — они спешили вернуться домой, рассказать, какого страху натерпелись и как все в конце концов обошлось, только Митуховых инженера ранило в руку. Они поднялись и вышли из леса в поле.

В Молчанах уже никто не считал минуты. Оставшиеся в живых выбирались на свет божий из погребов и чуланов, вылезали из рвов, возвращались из леса и с полей, лишь Колкар и еще двое молчанских мужиков остались лежать на Монаховой Пустоши, на дороге близ соснового бора. Немцев в Молчанах уже не было. Пленные сидели в здании школы, убитые валялись там и сям по деревне, лежали под развалинами митуховского амбара и на Монаховой Пустоши. На лесной дороге остался и начальник последнего в Молчанах немецкого гарнизона обер-лейтенант Вальтер Шримм: спина пробита двумя пулями, в правой руке зажат пистолет, из которого Шримм стрелял в бежавшего Колкара, а потом и в инженера Митуха. Новая пилотка валялась поодаль.

В Молчанах уже не считали минут, зато их считали, и с великим нетерпением, на Кручах, перед входом в партизанский бункер. На Кручах заливался птичий хор, в него вступил и голос желтого дрозда. Считал минуты немецкий солдат Курт Калкбреннер (его, переодетого в крестьянское платье, партизаны Гришка и Станко взяли в плен в противотанковом рву близ шталевского кирпичного завода), лежа на земле со связанными узким брючным ремнем руками. Его светло-зеленые глаза с немым и суровым укором, который он не умел выразить, смотрели на четверых партизан. Партизаном он считал и старика Порубского.

После семи на Кручи вернулись Мишо Порубский, Зубак, Мезей и Микулаш с винтовками немецких часовых Фоллена и Виллиха, с которыми они схватились этой ночью на мосту по дороге в Черманскую Леготу. Все четверо грязные, в иле и глине, а Порубский чуть не до пояса мокрый.

— Что это?.. — спросил он хриплым голосом. — Кто такой?

Стволом винтовки он указал на Калкбреннера, лежавшего со связанными руками. Рядом валялся черный портфель и немецкая армейская форма.

— Кто такой? — Порубский бросил винтовку под ноги Калкбреннеру. — Кого это вы приволокли?

— Спроси его сам! — Гришка засмеялся. — Он тебе такого наговорит…

— Где он раздобыл эту гуцульскую одежду? Хоть бы оделся по-местному!

Мужики захохотали.

Калкбреннер лежал на земле, узкий ремешок больно стягивал ему руки, он молча смотрел на восьмерых партизан, обступивших его полукольцом.

Коренастый мужик, общинный служитель Порубский, недоуменно поглядывал на своего сына Мишо, на его обветренное на горных склонах, грязное, скуластое — в отца — лицо. От этого немца никому уже не будет вреда, думал он. Зачем же над ним издеваться? Старший Порубский взволнованно пыхтел своей короткой гнутой трубочкой.

Семеро с видом нетерпеливого ожидания стояли над распростертым Калкбреннером.

Калкбреннер читал в их глазах роковой для себя приговор. «Хотят прикончить меня и поскорее уйти в Молчаны, отпраздновать освобождение». Им овладела апатия, лишь изредка мысль работала ясно, он искал в своем прошлом грехи, за которые заслуживал бы такого конца. Не вспоминалось ничего подобного ни до тридцать восьмого года, когда его призвали в армию, ни после, когда он в солдатской шинели прошел Францию и Советский Союз до самого Котельникова. Немецкая армия, думал он, глядя, как молодые горячо обсуждают что-то, не обращая внимания на старика с трубкой, — немецкая армия, куда бы ни пришла, несла с собой горе и разрушение. Нельзя без конца заниматься подлым делом, даже если при этом неплохо живется, но мог ли он бороться с подлостью в одиночку? Даже его действия в Молчанах бесполезны, а может, и вредны. Может, инженера Митуха уже нет в живых. Калкбреннер все лежал, во рту у него пересохло, хотелось кричать. Только что́ кричать, вот вопрос, ведь он все рассказал Гришке и Станко, которые привели его на Кручи.

— Полюбуйтесь — немецкий партизан, — сказал Гришка и поскреб свой перебитый нос. — Видать, немцы тоже оставляют после себя партизан.

Никто не возразил.

— Не выдумывайте, — прикрикнул на них старший Порубский. — Он бы тогда переоделся в нашу одежду.

— В том-то и дело, отец, — не соглашался сын, — если бы он был одет, как у нас принято, тогда было бы понятно, что он хотел дезертировать, расплеваться с войной. Но это гуцульское тряпье… Кто его знает, откуда он взялся. Ведь это же немец! — И он повел в сторону Калкбреннера автоматом.

— Ich hab’ dem Ingenieur Midach den Sprengstoff gegeben — Dynamit, Ekrasit, — und deshalb die Brücke…[31] — Калкбреннер снова попытался что-то объяснить партизану Порубскому.

Павела, Гришка и Станко опять захохотали, в который уж раз за это утро.

— Заладил, — сказал Гришка, — без конца твердит, что он инженер и что у него есть динамит и экразит. Мы его обыскали, портфель перетряхнули — ничего не нашли…

Партизаны сгрудились около Калкбреннера.

— Мишо!

Партизан Порубский поднял глаза на отца.

— А если он уже давно идет так за своим войском на родину, тогда что?

— Ой ли?

— Ведь у него нет оружия!

— Выбросил где-нибудь, не верю я ему.

Солнце в чистом небе стояло уже высоко над горизонтом, светило всем восьмерым в спину и приятно грело после холодной ночи. Дух влажной, жирной земли смешивался с запахами проклюнувшихся светло-зеленых почек в оживающем утреннем лесу. На западе и на севере земля гудела от близкой и далекой канонады, уже откатившейся за молчанские угодья. В хоре птичьих голосов выделялся посвист желтого дрозда.

— Отец, отойдите-ка вон туда! — молодой Порубский показал на скалы над партизанским бункером, поросшие зеленым мохом, плющом и седым лишайником. — Не надо вам смотреть на это!

— На что? — спросил старший Порубский и вытащил трубку изо рта. — На что не не надо смотреть?

Зубак указал автоматом на Калкбреннера.

— Вы собираетесь убить его?

— А как иначе?..

— Нет у вас такого права, ребята! — резко сказал старший Порубский. — Что это вы надумали? Теперь с немцами будет разбираться только русская армия, а не вы. С немцами только русские воевали. Много ли вы сделали? Право, немного. Больше мешали им. Только посмейте убить. Я немедля заявлю кому следует. Да и нехорошо с вашей стороны. Что вам этот человек сделал? Вы ничего о нем не знаете. Я, к примеру, и в оленя не решался выстрелить, когда выслеживал. И всегда думал, что безоружное существо убивать грех.

Мишо немного смутился, да и остальные шестеро тоже, они всё стояли над Калкбреннером и смотрели на него. Постепенно они начали сердиться на старшего Порубского.

Калкбреннеру хотелось крикнуть, позвать инженера Митуха, чтобы тот заступился за него, но судьба и тут сыграла над ним злую шутку. Что толку звать, раз того нет в живых? Да и этих нельзя винить… Калкбреннеру вспомнился длинный глубокий ров в одной роще на русской территории, во рву расстрелянные, солдаты засыпали их землей — а там еще кто-то шевелился, пытался подняться и вылезти из-под трупов и из-под земли. Такие же, как он… И Курт Калкбреннер, лежа на земле и тупо глядя на стоящих полукругом мужчин, стал медленно ругать себя, что за всю войну не взял греха на душу, а заодно и тех, кто сейчас стоял над ним. Будьте такими, какие теперь мы, не верьте никому, даже самим себе, шпионьте друг за другом, и пусть страх встанет меж вами, топчите друг друга, унижайте, сгоняйте с насиженных мест, губите, а я желаю вам лишь одного — чтобы вам подольше это не надоело, чтобы вы истребили друг друга: ужасное, кошмарное будущее уготовано вам… Калкбреннер молча лежал на земле, от которой у него стыла спина, пробирала холодная дрожь. Пусть вам подольше будет нравиться такая жизнь, пусть вам подольше нравится творить зло, и будьте при этом счастливы еще долго-долго!..

— Пойдемте в деревню! Надо посмотреть, что там делается! — Старший Порубский обвел партизан взглядом. — И его возьмем с собой. Пройдем через Глухую Залежь. Так выйдет короче.

Младший Порубский, подумав, согласился, и, когда Калкбреннер переоделся в свою униформу, все отправились в Молчаны.

Инженер Митух спешил на Кручи. Он хотел увидеться с партизанами, рассказать о последних событиях, а также о том, что у них в доме жил один немец, некий Курт Калкбреннер. Этот немец, вероятно, где-то прячется, но может выйти на них, и надо ему помочь. Партизаны будут иметь решающий голос в Молчанах, нельзя допустить расправы над Калкбреннером, а кроме того, надо что-то решить насчет Гизелы Габоровой, которая, возможно, не успела уехать. Все это не просто, но… Митух торопился на Кручи, встретиться с партизанами и поделиться с ними радостью — в Молчанах больше нет немцев, остались только убитые и захваченные в плен. На правую руку, раненную в запястье, он наложил повязку из голубого носового платка, чтобы остановить кровотечение, хотя особой крови и не было. Ему хотелось как можно скорее оказаться на Кручах и принести партизанам добрые вести. Можете, скажет, расходиться по домам. Потом он собирался вернуться домой, к матери, к брату, к его детям и жене, и ждать там, не объявится ли Курт Калкбреннер, этот странный немец, задумавший встретить конец войны в Молчанах. Он, конечно, объявится. Кто его знает, где он прячется. Они не успели договориться об этом. Надо надеяться, что не в навозной жиже, как собирался. Перед его мысленным взором мелькнула добродушная улыбка Калкбреннера.

В лесу за Молчанами ни души. Тишина. Тихо вздымались к весеннему небу старые буки в прореженном лесу и молодые — в густой, непрореженной роще. Тихо кругом, только птицы щебетали и насвистывал дрозд, словно кто-то пробовал играть на флейте.

Кручами называлась вытянутая в длину гора. Из Молчан просматривались два перешейка и три вершины.

Митух хорошо знал Кручи. Мальчишкой вместе с Порубским и Зубаком пас там коров. Знал, что партизанский бункер находится под скалами у правого перешейка. Ему об этом сказал Колкар. Митух спешил что было мочи, на ровной дороге и на небольшом подъеме бежал бегом. Руку пекло. Кровь тонкой струйкой стекала в ладонь и там засыхала. Было почти восемь часов, когда он добрался наконец до скал, поросших зеленым мохом, плющом и седым лишайником. Он искал бункер, но не находил. Стоя под скалами, начал кричать. Ему отзывалось негромкое эхо.

— Мишо-о-о! — кричал он. — Порубски-и-ий! — Прислушался.

Кручи ответили только угасающим эхом.

— Мишо-о-о! — Подождал еще.

Снова лишь негромкое эхо.

Может, они уже спустились в деревню? — подумал он. Стало быть, узнали, что уже можно? Он бросился бегом через лужайку к густым зарослям молодого букового леса и там остановился. Раненая рука давала о себе знать острой, жгучей болью. Он стоял, озираясь вокруг, резкая боль пронзала его при каждом толчке крови. На опушке распускающейся буковой рощи он увидел свою разбросанную одежду — суконные штаны, некогда белые, а теперь все в глине, полотняную рубаху, забрызганную грязью, и не менее грязный, старый, потрепанный парусиновый пиджак. Поодаль валялись дырявая шляпа и черный портфель. Митух смотрел и смотрел, позабыв все на свете, не слыша даже пересвиста дрозда, потом побрел, понурив голову, в Молчаны. Внезапно он круто свернул с дороги через молодой буковый лес и припустил по тропинке на Глухую Залежь. Его осенило, что этот путь короче и еще не поздно будет помочь Калкбреннеру.

Беглецы возвращались в деревню.

Около девяти утра подъезжал к дому и Адам Митух, брат инженера и Бетин муж. Ему не терпелось попасть домой, но он не торопил своих вороных красавцев. И так он их замучил, их шелковистая шерсть была белесой от засохшей пены, в темных разводах свежего пота и уже не блестела под золотыми лучами солнца, лошади медленно брели по дороге, при каждом шаге покачивая крупом. Он не погонял лошадей уже и потому, что терзался угрызениями совести: что ждет его дома? Не лучше ли было не уезжать никуда? И чего он вдруг потерял голову и сорвался ночью в поле? Его разбирало зло при мысли о брате, о Калкбреннере, о Гизеле Габоровой и своем псе Цезаре. Собаку придется пристрелить… Митух проверил, все ли он собрал. Все было на месте. Борона (он собирался пустить ее в ход и по невспаханному), мешок, в котором уже не было ни хлеба, ни сала, но оставалось еще немного клевера, сечки и овса для коней, жестяное ведро, попоны и топор, которым он подрубил ночью ограду в саду. Он смотрел прямо перед собой суровым и тревожным взглядом. В саду его охватило нетерпение, но он въехал во двор так же не спеша.

Гул канонады слышался на севере и на западе от молчанских угодий. Он ураганом пронесся над Молчанами, над молчанскими полями и лесами.

В молодом буковом лесу, через который инженер Митух торопливо шел на Глухую Залежь, было тихо. В тонких гладких стволах бука, серых или темных, бежал к покрытым почками веткам и веточкам живительный сок, светло-зеленые почки, освещенные золотыми лучами солнца, наливались этим соком и блестели, по обе стороны тропинки щебетали птицы, и в их щебете выделялось насвистыванье желтого дрозда.

Митух быстро шел, не замечая ничего вокруг. Коричневый лыжный костюм перепачкан в грязи и глине, берет потерян, руку пронзало острой, жгучей болью, выражение лица растерянное и злое. Мысленно он повторял слова, которые скажет Порубским, старшему и младшему, и остальным, если не застанет Калкбреннера в живых. «Вы убили невинного человека, — скажет он, — и мало того, что безвинного, но к тому же и помогавшего вам. Вы действовали, как вам в голову взбрело, вопреки приказу. Потому все так и получилось. Не будь этого немца, голод загнал бы вас в деревню, потому что я ничего не мог бы вам послать. И не знаю, кто смог бы. Вы попали бы в руки немцев. И не будь его, вам не удалось бы нанести немцам удар. Зачем вы так поступили с Калкбреннером? Вы еще за это ответите!» Вот что он им скажет и добьется, чтобы их судили. Но тут же засомневался. Ведь этак, чего доброго, и Гизела Габорова заявит, что, не будь ее, партизанам на Кручах нечего было бы курить. В самом деле, какой смысл во всем этом? Так ли уж они виноваты? И был ли смысл продолжать то, с чем было покончено, едва лишь он, Митух, сменил в Стакове свою армейскую форму на старую крестьянскую одежду? Из-за этой одежды Калкбреннер попался, и теперь неизвестно, что с ним. Какой смысл во всем этом? Митух торопливо шел молодым буковым лесом на Глухую Залежь.

В лесу заливался желтый дрозд.

Митух полной грудью вдыхал душистый весенний воздух. Остановился, посмотрел на деревья, глубоко вздохнул. И вдруг почувствовал себя во власти такого безмятежного покоя, чудесного и неожиданного, что и сам удивился. Что человеку нужно, чтобы вот так дышать полной грудью? — подумалось ему. Потом он опять шагал по тропинке. Вздрогнул и замер на месте, словно наткнувшись на препятствие. Он сразу понял, чем потянуло из лесу, хотя ему еще не доводилось встречаться с этим запахом, и дальше шел ни жив ни мертв. Немного погодя молодой лес начал редеть и вывел на первую поляну Глухой Залежи, поросшую веселой молодой зеленью. Митух шел потихоньку, ступая осторожно, потому что на светло-зеленой лужайке, там, где некогда стояли хибары румын и общинный служитель Порубский, еще будучи молодым парнем, заглядывался на молодую румынку, белую, как сметана, и черноголовую, как галка, — там двумя грудами лежали мертвые — расстрелянные в октябре и незахороненные. У Митуха громко колотилось сердце. Подкашивались ноги, разболелось все тело, но он стремглав пустился через поляну, чтобы поскорее миновать поле мертвых, в глазах стояли двое, которых выхватил его взгляд, двое в военных шинелях, убитых и все еще державшихся за руки, вдали слышался гул канонады, он бежал в ужасе, покуда хватило сил, потом, весь взмокший, словно в беспамятстве, побрел, опустив голову. В половине десятого он входил в Молчаны. Еще издали увидел, что за деревней мужики засыпают окопы, отрытые еще солдатами подразделений Борека и Дитберта, печальное напоминание о прошлогодней осени. Солнце светило Митуху в лицо, слепило глаза после бессонной ночи, согревало зазябшее тело, с которого за ночь сошло несколько потов. Люди стояли у ворот, перед домами, ходили гурьбой по улицам, на лицах выражение покоя и облегчения, дети бегали и перекликались. Митух распрямился и начал здороваться со встречными, знакомыми и незнакомыми, с одними он виделся в среду, с другими не виделся больше двух лет. Люди улыбались Митуху, ему казалось, что они отвечают на его приветствие с радостью. Встречались советские солдаты, он здоровался и с ними, здоровался со всеми, и уже веселее шагалось ему по Молчанам, ибо он постепенно освобождался от тягостного чувства, что кто-то следит за ним, подстерегает, собирается выдать, — чувства, которое сопровождало его прежде. Он прошел мимо сожженных домов, где уже кипела работа, мужики осматривали пепелище, стаскивали в кучу обугленные бревна, стропила и балки, Митух крикнул им: «Бог в помощь!», ему отвечали: «Пошли господь!» Он приближался к шталевской вилле, на которой развевались флаги: красный и бело-красный с голубым треугольником. Флаги чуть колыхал легкий весенний ветерок. Как знать? Может, именно ради такой минуты и стоило все это пережить — не будь того поля мертвых на Глухой Залежи… В саду перед входом в шталевскую виллу его встретил пышный куст форзиции, сплошь покрытый желтыми цветами. Митух проводил взглядом двоих мужиков, несших большие охапки сена скотине, истошно ревущей на школьном дворе. В воротах шталевской виллы он пропустил вдову Платеничку, мать Колкара.

— Как дела, тетушка? Как поживаете? — окликнул он ее.

Платеничка, не оглянувшись, быстро вышла на улицу.

Митух перешагнул порог виллы.

В покоях шталевской виллы уже не было Гизелы, зато полно молчанских мужиков, шталевский молочник Бенко, председатель бывшего подпольного национального комитета, о чем-то беседовал с мужиками, по комнатам ходили советские солдаты, партизаны тоже были тут. Стоял гомон, на лицах общее выражение покоя и облегчения.

Митух смущенно поздоровался с партизанами. Они сдержанно пожали ему руку. Гомонящие кругом люди улыбались, когда инженер заговорил о старшем Порубском и пока не упомянул Колкара.

— Он убит, — сказал Порубский хриплым, словно застревающим в больном горле голосом. — Бедняга!

— Где? — Митух прислонился к стене. — Где он?

— Там, на дороге через Монахову Пустошь, — вместе с немцами. Платеничка, его мать, уже ходила поплакать над ним.

Митух, бледнея, смотрел на Порубского.

— Я бегал на Кручи, хотел сказать вам… — Он смотрел на Порубского, на скуластом лице которого не осталось и следа радостной улыбки при упоминании о Колкаре. — Я был…

— Где? Где ты был? В таком состоянии? — Порубский указал на его окровавленную руку. — С такой рукой? Где тебя так? А мы захватили… — Порубский увел побледневшего инженера Митуха в гостиную, посадил на зеленый диван возле небольшой лампы, где в голубых волнах качались коричневые барки, бриги и шхуны. — Мы захватили немецкого солдата! Переодетого в гуцульскую одежду. И откуда только его занесло в наши края? — Порубский перешел на шепот: — Все твердил, что он инженер и что у него динамит, экразит… Постой-ка, уж не тебя ли он поминал?

Митух покачал головой.

— Он там, на Глухой Залежи, — продолжал Порубский. — Боже мой, вот где ужас-то! Штали там лежат, партизаны… Немцы их даже не закопали… Не знаешь случайно, где вдова Габора?

Митух опять покачал головой.

— Она тебе не попадалась на глаза?

— Нет.

— Говорят, с немцами ушла, только куда она могла уйти?

— Не знаю.

— Что с тобой? Почему такой бледный? Ну и ужас там, на Глухой Залежи! Мой отец был против, чтобы мы расправились с этим немцем, а как увидели на Глухой Залежи мертвого ребенка — с соской во рту!.. Этого немца уложили там рядом с ним! Мой отец не разрешал нам убивать его, но на Глухой Залежи ни слова не сказал — может, ему та румынка вспомнилась, он частенько говорил о ней… Немец этот там лежит, на его совести тоже могло быть такое, у всех у них могло…

Митух широко раскрытыми глазами уставился на Порубского. Как у него рука поднялась?..

— Да что с тобой? Почему ты такой бледный?

Инженер приподнял правую руку.

— Это от руки, — сказал он. — К доктору надо.

— Значит, о Габорихе тебе ничего не известно?

— Нет.

Митух вышел из шталевской виллы и медленно побрел к дому. У самых ворот его обступили дети, брат Адам и его жена Бета встретили Митуха с улыбкой, глухая мать не могла наглядеться на сына. В первые минуты никому не хотелось ни о чем говорить, ни о хорошем, ни о плохом, — испугала окровавленная рука и бледность Митуха.

— Вот мы и все вместе, — сказала притихшая Бета. — Да, а где тот немец? Не забыть мне, как он, бедняга, прощался со мной. Чуть не плакал, право…

— Адам! — обратился инженер Митух к брату. — У меня все болит. Отвезешь меня в Рачаны к доктору? Проедем полями — через Пустую Рощу. — Он показал на простреленную руку.

Адам усмехнулся.

— Теперь это не так просто, — ответил он. — Надо пойти в шталевскую виллу, взять разрешение, тогда уж ехать. Упряжки на другое требуются — в деревне надо наводить порядок. Убитых много, и немцев, и русских, да и наших.

— И русских?

— И русских. Говорят, девять человек. Работы много. Мост разрушен, дорога на Рачаны завалена, дома сожжены, надо противотанковый ров засыпать, разобраться со шталевскими владеньями, с кирпичным заводом…

— Тебе-то что до всего этого! — вмешалась Бета, в ее голубых глазах светилось сочувствие инженеру Митуху. — Запрягай — и поезжайте! Пешком ему не дойти. Да поживее!

В половине двенадцатого братья Митухи поехали на красавцах вороных, уже немного отчищенных, по проселочной дороге в Рачаны к доктору Главачу. Адам погонял лошадей, где было можно, — видать, брату совсем худо, даже говорить не в состоянии.

В Праге Гизела Габорова не заговорила с инженером Митухом ни при выходе из самолета, ни по дороге к автобусу, ни в автобусе, не решилась заговорить с ним и у здания аэровокзала. В тот же день вечером она названивала по многочисленным пражским гостиницам, сидела на телефоне больше часа, но найти Митуха не удалось. Ей хотелось увидеться с ним, потому что мысли ее то и дело возвращались к встрече в самолете и особенно к последней встрече в сорок пятом году, в Рачанах. Тогда Гизела повстречала обоих братьев Митухов, оба были ей ненавистны, Адам, сволочь, отказался довезти ее до Рачан, а Йозеф был бледный такой, ранен… Она столкнулась с ними в коридоре у своего хорошего знакомого, доктора Главача. Адам вел брата, совсем обессилевшего. «Гизела, — через силу заговорил тогда инженер Митух, — ты здесь… в Рачанах? Что ты… тут делаешь? Почему не ушла… с немцами? Тебе… вероятно… лучше уехать. Наша жизнь не для тебя. Здесь ты не сможешь жить по-человечески…» Гизела Габорова не удостоила ответом, окинула обоих Митухов чуть испуганным и презрительным взглядом и ушла. Доктор Главач с помощью советских солдат устроил инженера Митуха в больницу, а когда вернулся домой, Гизела Габорова спросила его: «Как ты думаешь, Циро, что с ним будет? Помогут ему?» — «Едва ли, — ответил Главач. — Большая потеря крови, заражение, весь этот хаос — сомневаюсь, очень сомневаюсь, Гизела. Вряд ли ему помогут». Доктор Главач удивленно пожал плечами, заметив, что Гизела Габорова явно обрадовалась…

После встречи в самолете прошло два месяца.

Митух получил письмо от Адама. Адам много чего писал о Молчанах — что в деревне недовольство, что Кубица и Бенко установили какие-то чудные порядки и надо бы созвать партизан, прежде всего Порубского и Зубака, но из партизан никого нет, и ничего о них не слыхать, уж не за решеткой ли они, писал о своем семействе, а в конце прибавил: «Мама пока здорова и хорошо видит только не слышит и все молится о мире чтобы никогда больше не было войны и еще пересылаю тебе письмо которое пришло к нам в Молчаны неизвестно от кого скорей всего от какой-то твоей знакомой». Инженер Митух, весьма удивленный, с любопытством вскрыл и второй конверт. Письмо было короткое. Митух прочитал его в один прием, но еще долго не отрывал взгляда от следующих строчек: «Ваш высокий пост, несомненно, дает вам возможность бывать в Праге довольно часто. Будьте столь любезны, навестите меня, как только приедете в Прагу». Митух читал снова и снова. Оба письма он вынул из почтового ящика, когда пришел домой с работы. Он был один дома, сидел в кресле у радиоприемника и слушал контральто исполнительницы негритянских спиричуэлс. Несколько раз перечитал он не только само письмо, но и адрес Гизелы. Потом сложил конверт, сунул в карман, выключил приемник и отправился к Дунаю, где его жена гуляла с детьми. По дороге много думал о себе и о Гизеле Габоровой. В трамвае его внимание привлекли четыре девушки, хорошенькие и хорошо одетые. Каждая держала под мышкой теннисную ракетку в полотняном чехле. Он сидел и задумчиво смотрел на них. У Национального театра он сошел и направился на набережную Дуная. Там было много детей и много мамаш. Матери гуляли, сидели на скамейках, а дети резвились. Митух заулыбался и слегка подался вперед.

— Папа! — закричали сыновья, близнецы Петер и Иван, устремляясь к нему. — Папа!

Петер прибежал первым и бросился к отцу на шею. Иван поотстал, остановился и заплакал.

Митух с Петером на руках поспешил к Ивану. Он взял мальчиков за руки, и они быстро пошли туда, куда показывал Петер.

— Вон мама!

— Почему ты здесь? — спросила жена и улыбнулась, чтобы скрыть беспокойство. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось.

— А почему ты приехал?

— Побыть с вами.

— Завтра едешь?

— Еду.

На следующий день он опять был в Праге на совещании геологов. Совещание затянулось на три дня, а когда кончилось, Митух в тот же день после обеда заехал к Гизеле Габоровой.

— Видите ли, — заговорила она, когда он уже минут десять сидел в ее однокомнатной квартирке в красном кресле и успел выслушать печальную повесть о том, как доктор Главач обманул ее, обобрал и, прихватив ее капиталы и кое-какие ценные вещи, уехал на Запад. Митуху было нечем дышать в этой душной комнате, пропитанной запахами табачного дыма, алкоголя и парфюмерии, хотя в квартире было прибрано и открыто окно на майскую улицу. — Мне бы хотелось как-то наладить свою жизнь — каждый имеет право жить по-человечески, не правда ли? — за этим я и ездила тогда в Кошице, но мне мешают Молчаны. Я могла бы устроиться получше, получить более приличную должность, чем теперь — в торговой сети, но я не знаю, какую характеристику мне пришлют из Молчан их теперешние хозяева. Вы ведь меня хорошо знаете, не так ли?

Митух сидел, положив руки на подлокотники, молчал, смотрел на Гизелу. То и дело переводил взгляд беспокойных черных глаз на тюльпаны — семь желтых и один лиловый, — стоящие в вазе на спинке дивана. Он вполуха слушал, что она говорила, а сам перебирал в памяти ее слова в январе сорок пятого. «Йожо, Йожо, не знаешь ты жизни. Йожо, глупенький». Он разглядывал Гизелу, пополневшую, в легком шелковом платье. Белая кожа длинной шеи и овального лица по-прежнему безупречна, в голубых глазах, как показалось Митуху, усмешка уверенного в себе человека.

— За чем же дело стало, — ответил он холодно, — коль скоро вы утверждаете, что насчет Шталей и партизан просто сболтнули, что все это неправда, а сказали вы так просто, чтобы удержать меня при себе в те грозные дни. Тогда вы, по вашим словам, очень боялись партизан. — Он глянул на часы: в его распоряжении еще четыре минуты.

— Со Шталями дело обстояло так, как я говорю, с партизанами тоже.

Инженер Митух задумался. «Тебе что за дело, Йожо! Сейчас каждый живет, повинуясь только инстинкту. Старается избежать опасности. И я тоже — старалась, стараюсь и буду стараться избежать ее». Он пошарил по карманам в поисках сигарет. «Не надо ничего от меня требовать! Мы не знаем, что будет с нами через минуту. Йожо, Йожо! Нам теперь остается одно из двух — либо тебя кто-то выдаст, либо ты кого-то выдашь».

— Курите, пожалуйста! Сигареты на столе.

— Благодарю.

— Так вот, — сказала Гизела Габорова. — Если бы вы заехали как-нибудь в Молчаны или написали туда, мне это могло бы помочь. Можно будет устроиться на работу получше… И потом, что тут особенного, — продолжала она, откинувшись на диванную подушку в цветочек и надменно вздернув голову, — и без того все, что тут делается, сплошное очковтирательство.

— Что вы называете очковтирательством?

— Да все!

— А конкретно?

— Все, что тут делается!..

— Вы что же, провоцируете меня? — Тон у Митуха стал более резким и чуть ироничным. — Почему все-таки очковтирательство?

Ее белое овальное лицо слегка зарделось.

— Почему? Потому что всё вокруг, вся эта жизнь, — лишь мрак и ужас. В каждом человеке рядом со мной я вижу только своего личного врага, так и жду, что кто-нибудь погубит меня, на людях я вынуждена принимать смиренный вид, говорить кротким тоном, покорно выслушивать чьи-то пустые или лживые речи, безропотно сносить наглость. Трудно так жить. Вы, вероятно, знаете это по себе. Трудно жить с затравленной душой, с опущенной головой, съежившись, выслушивать глупые и пустые, оскорбительные для человеческого слуха — как вы когда-то выразились — речи, трудно жить с мыслью об узниках в тюрьмах и лагерях. Мрак и ужас — здесь можно жить только за счет тьмы и страха. Я работаю в управлении универмагами — там я всего лишь служу, а живу за счет тьмы и страха… и мне это уже осточертело… ради бога, пан инженер, убедите людей, что я… — Гизела Габорова, побледнев, несколько минут молча и нервно курила, потом вдруг покраснела. — Впрочем, нет, нет, убедите хотя бы только меня, что и я смогу жить по-человечески, а не так, доносами…

Митух сидел как на иголках, заново переживая былое. «Йожо, Йожо! По моему наущению мой муж перевел на себя эту виллу, кирпичный завод и поместье Шталей, по моему наущению выдал их — солдаты потом расстреляли их в лесу, — по моему наущению он показал дорогу к шталевскому кирпичному заводу…» Штали, партизаны, Калкбреннер на Глухой Залежи, Колкар и остальные на дороге вдоль Монаховой Пустоши, а по другую сторону — Гизела Габорова! Взглянув еще раз на часы, Митух встал.

— Вы испытываете мое терпение, извращаете мои слова, только ведь это не я говорю их вам, а вы мне, пани Габорова. Вот вы сказали, что угрызения совести заставили вас написать мне. В таком случае вы плохо усвоили уроки Гитлера.

— Что вы имеете в виду?

— Вы плохо усвоили уроки Гитлера. Штудируйте Гитлера!

— Но позвольте!

— Проштудируйте его хорошенько и поймете, что лишь «химера совести и нравственности» мешает вам делать то, что вы делаете. При чем тут угрызения совести? Уж не из-за Шталей ли и молчанских партизан? Не из-за того ли, чем вы жили с тех пор, как немцы вас бросили? Или чем живете теперь? Нет, нет, пани Габорова! Вы страшитесь возмездия людей — всего лишь живых людей, а я живу под гнетом мысли о возмездии мертвых, тех, кто остался лежать в молчанских лесах, на Глухой Залежи. Нет, нет, люди вашей породы не могут жить по-человечески. Ваш удел — прозябать, как последняя тварь, а не жить, как люди! Можете заниматься чем угодно, я вам не помощник! Мне самому нелегко жить по-человечески. Никто из нас не без греха перед людьми, но я не хочу усугублять свою вину…

Гизела Габорова сидела на красном диване, скрестив ноги, опираясь заложенными за спину руками о подушки, вздернув голову, и с легкой усмешкой смотрела на распалившегося Митуха.

— Не много ли вы себе позволяете, сударь?..

— Не знаю, как себе, а вам — безусловно, — ответил Митух, — но вы напрасно стараетесь, провоцируя меня, грозя выдать и погубить, потому что человеком вам все равно уже не быть!

— Много на себя берете!..

— Разумеется, — отрезал Митух. — Я не стану убеждать вас в том, что ваше место — среди людей. Вы давно противопоставили себя обществу людей, так мучайтесь же под гнетом своей вины!.. Ради одной себя вы забыли о других, думаете только о себе, словно вы одна существуете на свете, сотворили себе кумира из собственной персоны, и отсюда проистекает все остальное, так мучайтесь же, вам грозит возмездие мертвых, оставшихся на Глухой Залежи…

— Пан инженер!

Митух повернулся и, не говоря более ни слова, вышел. Он поспешил к зданию аэровокзала, но уже опоздал на автобус. На аэродром пришлось ехать на такси. В самолете у него разболелась голова, и он всю дорогу просидел, уставившись в одну точку за головы впереди сидящих.

Наконец самолет пошел на снижение и накренился.

Митуха пронизала дрожь от какого-то саднящего чувства. Он тревожно смотрел на огромное серебристое крыло, разлинованное рядами заклепок, и на зеленую, накренившуюся под крылом, глубоко внизу, землю.

Иван Гудец

ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ

Ivan HUDEC, 1985

Čierne diery

© Ivan Hudec, 1985

Перевод И. Ивановой

1

Эх, разбить бы кому физиономию — руки просто чешутся! Смирения у меня и в помине не осталось. Честное слово.

Узнал я, что скоро сыграю в ящик. Да-да, именно так, точнее и сказать трудно — околею, отброшу сандалии, дристну Люциферу в котел и заодно толкнусь в тесные Петровы ворота райского заведения. Все это слова, метафоры, конечно. Про меня скажут: жил-был Иван, живет да поживает. Скажут, абы сказать, потому что очень скоро это станет неправдой.

Ни оглянуться не успеешь, ни задуматься, и на́ тебе — новая забота (чтоб ей провалиться!): привыкай к мысли о смерти.

Был у меня старый приятель — господи, и давно же это было, — старый он был не потому, что дружили долго, старый он был годами. Донимал меня этот приятель разговорами о смерти… Ни за что не хотел смириться с ней. Заболел он, голос потерял, хрипел только — целый месяц тянулось такое, потом и вовсе лишь губами шевелил. Решился он на операцию, понадеявшись, что с трубкой через дырку в горле полегче будет дышать (вышло, однако, так, что, встав с операционного стола, вскорости оказался он на столе в мертвецкой), в общем, понимал, конечно, что жизнь идет под уклон, лучше ему уже не станет, а в итоге — конец. «Если смерть — это конец», — и он поднимал указательный палец, словно небо в задницу тыкал: ну-ка пошевелись, какое ты там — живое еще?

Ах, черт! Вот позорище-то будет, если я ничего не придумаю, — и я метался, советовался, день, два и три, а все впустую. Как так? А вот так: ничего — и все тут.

Ну и ладно.

На четвертый день я потерял надежду. И вдруг откуда ни возьмись из толпы на Центральном рынке выкатывается навстречу мне Мишо!

Мишо! Какое везение! Я вцепился в него — словно утопающий за соломинку. Он даже испугался — всячески стал отговариваться, пробовал улизнуть, торил дорожку словами, казалось, аж на другую половину земного шара. В конце концов зашли мы в погребок, мне даже не пришлось тащить туда Мишо за рукав. И вот мы сидим, согревая ладонями стаканы с бочковым вином.

Я истово обхаживал его со всех четырех, а то и больше, сторон света, хотя чего было особенно подлизываться — все-все, случившееся с Мишо, была чистая правда. Он ведь пережил свою смерть. Первую покамест. Как иначе выразиться, если последующая будет уже другая? И вообще их может быть несколько, смертей. Теоретически, разумеется.

И что ж это я до сих пор не вспомнил о Мишо! Сэкономил бы по крайней мере три дня нервотрепки. А ведь сколько Мишо о себе разорялся, трубил о своей смерти на всех перекрестках. А я его начисто упустил из виду!

Зато теперь я притащил Мишо в самый лучший погребок с молодым суперкласс рислингом и наставил свои уши перископом, выкрутив его до предела. Надо же, совсем иначе представляется тот же случай, если смотреть на него вблизи, особливо когда тебя за живое заденет!

2

— Пока на своей шкуре не попробуешь — не поймешь, что это за передряга; кто не верит, советую попытать, — пространно начал Мишо. — Понимаешь, я терпеть не могу свадеб, даже если б речь шла о моей собственной. — (Этого я за ним не знал.)

— Возил я свадебных гостей. Сын моего друга второй раз женился на своей же собственной первой крокодилице, едва успев послать к матери ту, с которой сочетался после развода. — (Об этом я знал.)

— И к этой крокодилице, то бишь невесте, на «репете»-свадьбу заявился хахаль, она с ним хороводилась после развода, вкушала прелести семейной жизни по второму кругу, так сказать, и хахаль этот надумал учинить скандал. К тому времени он порядком нагрузился, и в голове у него заиграло, хотя вообще-то, по трезвянке, она у него была пуста, словно выметенная, против света даже тени не отбрасывала. Мне говорят — давай увози его, порадеем человечку. Он дальше своего носа ничего и не видел уже. Мы его сграбастали, запихали ко мне в машину. Я пожалел несчастного трутня, его чернильную душу, выжал из него даже адрес его новой мухоловки…

Все это я слыхал от Мишо сотни раз, мне не терпелось, чтоб он поскорей добрался до сути, до самого для меня важного! И тут я смутно заподозрил, что Мишо умышленно растягивает свою историю, выдает ее по щепотке, будто шафранную приправу, не только потому, что здорово заездил свою пластинку, но и потому, что его мучит жажда и хочется еще рислинга. Я треснул по хлипкому дощатому столику новой бутылкой, выждал, пока Мишо, дрогнув кадыком, сглотнет слюну, набежавшую при виде вина, и тогда совсем легонько, эдак нежно пнул сторожевого пса в Мишином мозгу. От всех его введений, дополнений, уточнений меня уже мутило, а Мишо все рассусоливал, низал факты, будто детскую сказку рассказывал: «В некотором царстве, в некотором государстве… то ли было, то ли не было, а кабы было, да быть не могло, ничего б не помогло, если не верите, возьмите да проверьте…» Тянул резину, в общем.

И вот, хотел я того или нет — вас-то я и не спрашиваю, — выслушал я все эти пространные объяснения об идиотском перекрестке перед ипподромом, о безобразном братиславском уличном движении, кретинах за рулем грузовиков и о самом столкновении, которого Мишо не помнит, но знает по свидетельству какого-то близорукого типа, оказавшегося поблизости. Не раз и не два пересказывая происшествие, Мишо настолько его усвоил, что сегодня даже не сомневается, что сообщает собственные впечатления.

«Нам известно несколько стадий клинической смерти».

Так называлось вступление к основной части Мишиного рассказа. Приложив некоторые усилия, Мишо усвоил и теоретическую подоплеку пережитого и теперь, классифицируя свой случай, уверенно оперирует профессиональным термином «синдром Лазаря».

— Заметь, — уточняет Мишо, — что отдельные детали пережитого (если можно говорить о «переживаемом» в состоянии клинической смерти; а выражение «посмертные переживания» и подавно имеет странный оттенок, не правда ли?) могут различаться в частностях, но в главном они совпадают. И я больше склонен подозревать людей в забывчивости — тех, что рассказывают о своей смерти, — чем в теоретической несостоятельности.

На столе появилась еще одна бутылка, и я решил — все, хватит, сегодня мне явно больше ничего не узнать!

Так оно и вышло, но, пожалуй, и к лучшему, потому что Мишо послал мне ксерокопию своего обстоятельного сочинения, в котором подробно изложил воспоминания о собственной клинической смерти.

Вот оно.

3

Дорогой друг!

Пойми и извини меня за то, что посылаю тебе взамен обещанного письма эту копию. Согласись, так ты сможешь более полно удовлетворить свое любопытство. (Заодно подумай, хотелось ли тебе в школе по сто раз в наказание переписывать одно и то же, и ты поймешь меня.)

Здесь я попытался как можно точнее описать все ощущения, всё, что запомнилось мне в состоянии клинической смерти, случившейся 12 февраля 1983 года между 13.30 и 17.00 часами, чем одновременно письменно удостоверяю, что все изложенные факты соответствуют истине и истолкованы точно так, как я и описал их во время реконвалесценции в Клинике травматологии на Крамарах в целях научного исследования, проводимого врачами клиники. Данные показания там можно проверить и убедиться в их достоверности.

Помню совершенно отчетливо, что падал я медленно. Сначала — легкое головокружение, будто во сне, когда падаешь как бы в яму, в пропасть с высокого дома, со скалы над морем или с трубы — в зависимости от опыта и воображения каждого из нас. Такие сны снились мне по большей части в детстве, я живо представляю себе, как перехватывает дыхание, сердце уходит в пятки, во всем теле невероятная легкость. Но если ребенком я падал недолго и просыпался от перехватившего вдруг дыхания, в страхе, что сейчас ударюсь или, наоборот, что боли при падении, вопреки ожиданию, не последовало, то на этот раз падал я довольно долго, затрудняюсь сказать точно, думаю — минут пять-десять. Сейчас мне приходит на ум сравнение с состоянием космонавта в невесомости. Но мои ощущения в полете были изменчивы. Легкость, и даже не легкость — невесомость тела сменялась радостью от движения, опьянением от полета в тоннеле. И еще я чувствовал огромную силу в руках, в ногах, в шее, казалось, ладонь моя обладает сокрушительной силой, будто я Атлант или Геркулес, каких мы знаем по изображениям на античных вазах.

Ощущение силы было захватывающее — такое я испытал однажды на стадионе «Младой гарды».

Дело было весной, в воскресенье, часов около десяти; в пустой раковине стадиона прогуливалось лишь по-весеннему холодное солнце. Я был в отличной форме — зимой тренировался с основным составом студенческой «Славии». Надел шиповки, мягкая кожа плотно облегала ступню, шипы торчали, будто когти, их острия я воспринимал как что-то свое — волосы, ногти, волоски на груди. Разогревшись, я мысленно прямо-таки гипнотизировал поворот, откуда стартуют спринтеры, окинул его взглядом и выбрал третью не то четвертую дорожку, не слишком крутую и не округлую, в самый раз. Точно рассчитав ритм шага, приноравливаясь к упругости мышц, я легко прошел поворот, не чувствуя центробежной силы и даже земного притяжения. Насыщенная кислородом мускулатура сладостно расслаблялась и сокращалась, ничего тягостного ни в теле, ни в окружающей природе. Громадное удовлетворение, прямо-таки блаженство. Я бежал, и в глазах у меня стояли слезы. Упоенный бегом, я настолько взволновался, что казалось: умри я на месте — не жалко…

Такие же чувства охватили меня и сейчас. Собственное тело ощущалось удивительно интенсивно и сконцентрированно, я испытывал как бы абсолютное равновесие. Казалось, поставь меня на кончик иглы под небесами, выше самых высоких точек города, и я, стоя надо всем, как канатоходец, на одной ноге, не дрогну ни одним мускулом, глазом не моргну. Да чего там — в душе жилочка не дрогнула бы! Ни намека на испуг, ни дрожи, ни тени колебаний!

Потом стали нарастать неприятные звуки; густой гул сотрясал тоннель изнутри; вскоре, однако, скрежет, визг и завывание пронзительного ветра прекратились, раздался мелодичный звон колокольчиков, а вместе с ним и приближающееся женское пение. Песня? Нет, плач! Но не горестный, отчаянный и безнадежный, скорее взволнованный, прерываемый оханьем и тихими всхлипами, а также сдержанными вскриками. Эта ария доносилась из конца длинного тоннеля, а точнее сказать — колодца, на дне которого мерцал вход в неведомый мир.

Эти звуки сопровождали густые, неестественно отчетливые, насыщенные и агрессивные объемные цвета. Быть может, я не очень ясно выражаюсь, но ни прежде, ни после я таких интенсивных красок не встречал. Я увидел лошадь Сальвадора Дали, но ни она, ни другие довольно-таки причудливые фигуры не внушали ни страха, ни беспокойства. Сначала, во всяком случае. Да, я забыл сказать про музыку. Представьте себе, что вас застигли в чужом саду звуки серенады Альжбете, то бишь песни Элизе[32], или проникновенный женский голос, напевающий колыбельную, и вы не подберете для него иного сравнения, как трепет паутины с каплями росы ранним солнечным утром. Все поры моего тела воспринимали какое-то легкое колебание, лицо овевал приятный полуденный ветерок. В воздухе носились запахи фиалок, ландышей и грецкого ореха, другие запахи не берусь назвать, но они были мне знакомы. Во рту и в желудке возникало и с некоторыми перерывами повторялось с новой силой ощущение утоляемой жажды. В это время я не летел и не парил в свободном падении или на дельтаплане, но и не сидел, и не лежал, и не стоял, а как-то торчал в пространстве, и вокруг совершалось какое-то умеренное движение, словно только для того, чтобы я воспринимал себя.

Итак, падать я перестал, но по инерции, что ли, приближался к выходу из длинного-предлинного тоннеля. Оглянувшись, в другом конце его я увидел лицо мамы, но узнал ее только по голосу, звавшему меня назад. Голос звучал настойчиво, но неодолимая сила отвлекла меня, на мгновение я остро почувствовал свое тело, все, целиком — обнаженные очаги мысли в голове, кончики пальцев, грудь, низ живота, бедра и всю кожу, — как весомый плащ, который можно снять.

Потом все изменилось. Приятные ощущения, интенсивность которых я попытался вам описать, уступили место тревоге, точнее — неуверенности. Повеяло теплом и прохладой, словно надо мной проплывали тучки и то открывали, то заслоняли собой солнце, причем перемежающиеся потоки тепла и прохлады были очень различимы. Вокруг потемнело, кожа и обоняние почувствовали влажность воздуха. Зашумела вода, плеск ее отдавался гулким отзвуком, будто в пещере. По легкому ветерку лицом и тылом рук я угадывал движение. Меня покачивало, как рыболова, стоящего на пароме. Раздались удары водяных капель.

Посветлело — так же неспешно, как перед этим стемнело.

Я увидел себя среди удивительной природы, пронизанной сочными красками, очертания ее колебались, а панорама не имела пределов, теряясь в бесконечности; вокруг росли плауны и хвощи, пальмы, цвели вишни, огромные кроваво-красные розы и лотосы. Вдали на горизонте пылали ослепительные оранжевые зори, и я сразу понял всю значительность этого рубежа — горизонта то есть. Ко мне вернулись приятные вкусовые ощущения. Меня залило блаженное чувство, страстно захотелось распахнуть объятья земле или обратить их к небу и вознести благодарность… Меня пронизало покоем, и внезапно, вдруг, без всякого перехода, я очутился в собственной жизни. Совсем маленьким мальчиком, затем юношей и взрослым мужчиной. Я видел фильм про себя. Меня охватывали злобные порывы, желание обидеть мать, собаку, сестру, почтальоншу, и главное — совершенно беспричинно, совсем как в раннем детстве. Я попеременно переживал очень разные побуждения — добрые и злые, совершал добросердечные и низкие поступки, наблюдая при этом за собой со стороны, и либо одобрял свои действия и оправдывал их, либо хмурился или улыбался. Как сторонний наблюдатель, я по большей части объяснял их усталостью, чувством голода, болью, пресыщенностью, любопытством или необходимостью. И почти не было поступков, толчком для которых послужили каприз или игра фантазии…

Но я уклонился…

Фильм моей жизни замедлялся, лишь когда я пытался вмешаться, понять и объяснить свое поведение. Отдельные моменты переживал заново, не чувствуя ничего, даже боли. Например, я снова сломал ногу, в точности так же, как во время службы на действительной, — в подъеме сломал, — но на этот раз больно не было и кожа под гипсовой повязкой не чесалась.

Фильм остановился в момент, когда я вез в машине того пьяного типа и мне приходилось поддерживать его, чтоб он не колотился головой о ветровое стекло и не разбил стекло или голову. Фильм застопорился, как ролик шторы, когда вечером пытаешься опустить ее, тянешь вниз. Я обрадовался, что фильм кончился. Или спектакль? Ведь я играл в нем свою роль и к тому же смотрел его как зритель. После окончания спектакля я был бодренький, будто вышел из сауны.

И тут случилось незабываемое, такое, что меня, честно признаюсь, изменило и отметило восторженным отношением к незначительным мелочам в жизни. Я сделался снисходительнее, стал чаще смеяться; «Старый дурак», — проворчит иной раз жена, но я не реагирую. Мне знакомо блаженное состояние, которого невозможно не жаждать, хотя я не прибегаю ни к морфию, ни к марихуане.

В том разноцветном краю поражала зелень всевозможных оттенков (особенно запомнился цвет зеленого горошка и бирюзовый), а также красный цвет и розовый с золотистой каемкой, розовато-красными были также и горные вершины на фоне оранжевого заката; закат манил, неодолимо возбуждая желание раскрыть его тайну, а надо всем сияло солнце. От него исходил голос; я как бы его не слышал, но он обращался ко мне и сопровождал весь фильм моей жизни. Голос был приятный, ласковый, понимающий и вызывал безмерное почтение и изумление. Поначалу я даже вознегодовал: изобилие приятного и красивого удручало — ведь, пресыщаясь, мы уже неспособны бываем выделить красоту, а увиденное мной было до того великолепно, что почти граничило с псевдогармонией китча!

По-прежнему раздавался голос, и я двинулся в путь. Встретил двоюродного брата, который, как говорили, покончил с собой, когда служил в армии. Брат был в военной форме, ран на нем я не заметил, он очень внятно заговорил со мной, радостно поздоровался, но тут же расплакался из-за того, что скоро, мол, придется расстаться, поскольку я явился сюда ненадолго. Удивившись, я хотел было спросить, откуда ему это известно, но не успел — брат заговорил о своей смерти и грозился, что, когда его убийцы тоже окажутся здесь, он с ними рассчитается. Он признался, что привыкал с трудом, но в общем-то освоиться здесь несложно, потому что тебя окружают сплошь приятные и радостные события и вещи…

И тут я вышел из своего тела — осязаемо почувствовал, как оно осыпалось с меня, испарилось, растворилось как-то, а затем, неподалеку от меня, вновь воссоздалось из песка, камней, воздуха и воды. Сознание мое тотчас переместилось в него, я как бы отразился туда с помощью телеграфа, света и бог его знает чего еще.

Отец при виде меня поздоровался; не удивившись, он, как и брат, заметил, что мы встретились ненадолго. Спросил про маму, про родню. Но только он собрался объяснить, откуда ему известно, что я здесь мимоходом, появились очень высокие существа с неуловимым выражением на лицах — но лица у них точно были, в этом я уверен, — посадили нас за стол и стали угощать. Они были в атласных и бархатных одеяниях, на груди каждого сверкала, переливаясь всеми цветами, тяжелая, массивная цепь. Помню, что на столе были жареные цыплята, рыба и красное вино.

В центре всего оставалось солнце. Мощное сияние излучало приятное тепло и притягивало будто магнитом. Как бы получше выразиться? На душе — восхитительный покой, тебя ничто не волнует, и речь даже не о чувствах, впрочем, о чувствах тоже — ты чувствуешь, что ничто тебя не тревожит и тревожить не может! Вообще! И эта уверенность непоколебима. Состояние беспредельного покоя многократно усиливалось растроганностью, глаза мои были на мокром месте, на губах блуждала улыбка, даже стыдно признаваться в какой-то пронизывавшей меня размягченности, но это правда, и все тут! Как будто ласкаешь женщину, поглаживаешь ее по губам, векам, кончиками пальцев очерчиваешь контуры лица, дороже которых для тебя нет ничего на свете, и восторг такой, будто гладишь сына или дочку по мягкому пушку волос и прямо осязаешь, как они льнут к тебе в абсолютном доверии и преданности, и тебе ясней ясного, что это — твой дух, твоя плоть. Я обнаружил тогда в себе столько нежности, сколько не испытал за всю свою жизнь. Еще отчетливей было чувство собственного достоинства. Во мне проснулся павлин, но не спесивец, а скромно-горделивый красавец. К этому прибавьте впечатления и чувства, о которых я говорил вначале, — испытанные мной в минуты свободного парения, невесомости, но только очень интенсивные. Меня переполняло блаженство в таком изобилии, что все происшедшее представляется теперь каким-то сложным экспериментом, при котором в человеческом организме раздражены все нервные окончания и центры, способные вызвать предельно приятные эмоции. Я ничего не хотел и только улыбался и распространял какие-то лучи; вам это, возможно, покажется забавным, а я затрудняюсь определить происходившее точнее. Если ограничиться одним словом, я сказал бы, пожалуй, так: согласие, гармония. Меня переполняло изумление и всепонимание.

И вдруг я по собственной воле оказался в атмосфере турецкой войны. Помню, еще в школе мне не давало покоя любопытство — как именно проходила осада нитранского замка[33], и вот, представьте себе, я оказался там, потому что захотел этого. Когда турок прогнали, я не ликовал и не огорчался. До сих пор странно, почему не было во мне ни злости, ни радости, происходившее я просто наблюдал, и всё. Наблюдал за событиями, вживался в них, воспринимал как прекрасную картину или изумительную мелодию. Во всем я видел красоту, проникновенную неповторимость, гениальность мгновений, восхитительную созидательную энергию, упоение существованием как таковым. Не хочется смешивать понятия, но не могу избежать кажущегося бессмысленным сочетания: существование ни в чем. Впрочем, я вышел за рамки фактов. Больше не буду, оставлю толкования в стороне.

Меня переполнял восторг, будто ребенка при виде новой игрушки, оттого, что мне все доступно, — я не передергиваю. Но, представьте себе, заново пережить аварию не хотелось, хотя интересовало — как же все произошло? Однако я будто предугадывал, что знать это еще не пора. Мне никто ничего не запрещал, я не боялся, что погаснет ярко сияющее солнце, не боялся, что рассеется нирвана, просто чувствовал, что время еще не настало. Точно так же, как не настало еще время реальное, которое я затем провел под наблюдением врачей в палате интенсивной терапии. Я не сомневался, что при желании смогу оказаться в любой минуте будущего, но не пытался этого сделать. И тут меня пронизала боль, впервые за все время. Я сообразил, что блаженство кончится и меня извлекут из солнечной купели, где ни в чем нет недостатка.

С этой мыслью я вернулся к собственному телу и снова стал самим собой, но одновременно находился и вне тела. Я, словно со стороны, из угла палаты наблюдал за своими спасителями, понимал их разговор, отмечал все их действия — и могу это доказать! Когда вошел заведующий неврологическим отделением, призванный на консилиум, молодой врач со смоляно-черными усиками как раз совал мне в вену под ключицей тонкую трубочку. Сестричка неловко подала ему ножницы, они упали на пол, скользнув по моему плечу. Ей пришлось бежать куда-то за другими, потому что рядом подходящих не оказалось. Потом на меня дышал аппарат, пыхтел и сипел, словно живой (будь я в сознании, я бы жутко испугался), и в нем что-то испортилось. Тело мое начало синеть, особенно губы, язык и пальцы. Аппарат отключили, сестричка начала делать мне искусственное дыхание большим черным резиновым мешком. Неисправность тут же устранил санитар, посетовав, что у него третий день ломит поясницу. Могу записать все, что говорилось в моем присутствии. Надежды на мое спасение у них почти не было. Меня это ничуть не трогало. Ни капельки. Точно.

Застолье с отцом и двоюродным братом заканчивалось, мне не хотелось есть, но я взял со стола кусок цыпленка и выпил вина, наблюдая при этом за розовым горизонтом, и безотчетно отметил про себя, что в преодолении его есть роковой смысл. Один из угощавших протянул мне руку ладонью вверх, позвав — пойдем, но я против своей воли (подчеркиваю это) начал от него удаляться, отца же с братом понесла неведомая сила к розовым зорям. А я очутился на дне колодца, через который попал туда.

Дорогой друг! Я точно описал свою историю смерти. Признаться, поначалу, опасаясь насмешек, я не отваживался на это, но мне показали статьи из медицинских журналов, один был на немецком, другой на русском, в которых описывался синдром Лазаря, и еще журналы. Меня убеждали, что вероятность действенной ресусцитации, то есть воскрешения при особенно тяжелых состояниях — а ведь я был в состоянии клинической смерти, — открывает перед медициной, да и вообще всем людям тайну умирания. Если тебя это может в чем-то утешить, знай, что умирание не страшно и человек боится его, как и всего неизвестного.

Твой

(и — закорючка вместо подписи)

4

Уф! И еще раз — уф!

Если б это было правдой! А почему бы и нет? У меня внутри все кипит. Мишина исповедь доконала меня. Во мне сразу будто полетели все пробки, оглохший и ослепший, тащился я неведомо куда и очутился аж на Славине[34]. Вела б дорога дальше и выше, я все равно, наверное, продолжал бы карабкаться…

Но почему именно я?!

День начинался как-то необычно. К остановке я подошел как раз в тот момент, когда подъехавший троллейбус распахнул передо мной все двери. Приготовив деньги заранее, я тем не менее не купил ни газеты, ни гербовой марки. Гербовую марку для совершения купли-продажи. Дурацкое название — если кто-то покупает, другой должен это же продавать, и наоборот! Как государственное предприятие. Частных-то у нас нет. Я собирался приобрести старую виллу под замком[35]. Заработал бы сотню тысяч крон, даже не переступив порога этой виллы. Марку на соглашение о купле-продаже я так и не купил и никогда не куплю.

Врачи что-то скрывали от меня, и я нервничал. Всем нам давно известно их филантропическое вранье, когда ты как последний идиот не понимаешь, в чем дело. Началось все с того, что у меня стала кровоточить бородавка на плече. Не болела. Я заклеил ее пластырем, знаете, таким лейкопластырем с дырочками, на желтой подкладке, и, хотите верьте, хотите не верьте, приходите и проверьте, бородавка не зажила и, судя по всему, не собиралась заживать. Я отправился к кожнику, своему приятелю Имро, чтоб он мне выжег ее, потому что я испачкал кровью две светлые сорочки, а я ужасно не люблю стирать сорочки.

— Ты что, не знаешь, что в таких случаях надо обращаться в онкологическую комиссию? — Этими словами встретил меня Имро вместо того, чтоб усадить и поинтересоваться, что мне налить.

Я пожал плечами. Если твой друг врач, я, что ли, тоже все знать обязан? Ну и пошло-поехало. Показался я комиссии. Они судили, рядили, наконец объявили, что результаты скажут мне после операции. Ха! Нет, думаю, надо получше присмотреться к ним самим, все пойму и без операции. И я пошел туда на другой день снова.

Комиссия не заседала, но секретарша проговорилась, что пани доктор — к ее фамилии я привыкал до утра следующего дня — сейчас находится в отделении. Сел я в скверике на скамейку и стал соображать.

Поднимусь наверх, попрошу сходить за врачихой медсестру. Поздороваюсь и нахально навру с три короба.

— Я брат Ивана Гудеца, мы близнецы. Вы рекомендовали ему сделать операцию, я пришел посоветоваться с вами. Что ему передать?

Врачиха подозрительно уставилась на меня. Я и глазом не повел. Вру дальше.

— Я действительно ему брат, — успокаиваю врачиху, — он моложе меня на пять минут. — И лезу в карман вроде как за паспортом.

Клюнет?

— Я вам верю, проходите. — И подтолкнула меня в закуток не больше платяного шкафа. Столик и стул придавали ему вид кабинета.

— Ничего не поделаешь, от нас мало что зависит, — выложила миниатюрная врачиха сразу все карты. — У вашего брата малигни меланома, одна из наиболее страшных разновидностей рака, какие мы знаем. Пока что, правда, не могу утверждать этого с абсолютной уверенностью, — доверительно сообщила она, вливая в меня оптимизм, надежду, или что там еще.

И начала издалека, кружила вокруг да около и на мой тощенький дипломат постреливала глазами. Только меня на пушку не возьмешь. Операция, облучение, вполне вероятно… все ходим под богом, сами понимаете!

Смотрит на мой дипломат или не смотрит? Да, по привету ответ, по заслуге почет, за такие вести еще и дукаты давать? Достал я все же приготовленную купюру. Для виду она покочевряжилась, но я встал и ушел. Нате вам, ешьте, а будет у вас всего сполна, не забудьте и про несчастных!

Как я не забываю.

Как я?!

И вся моя решимость поблекла и сникла под лучами солнца, поглядывавшего меж веток платана на одинокую скамейку и на мою голову.

5

Ну почему именно я?!

Кто спит, тот и выспится, может и чуть свет подняться, а кто всю ночь вскакивал, тому бы хоть утречком вздремнуть чуток.

Сплевываю горькую слюну, наверное, мне бы перед вами извиниться не грех, да неохота. По-моему, это лишнее.

Я от себя такого даже не ожидал, но — пусть мне будет стыдно — опишу все по порядку, ничего не утаю, не скрою, не приукрашу. Ни к чему мне это! Мне к лицу уже разве что кривая ухмылка. Я и хихикаю по утрам, разглядывая себя в зеркале. Эта процедура стала теперь частью моего утреннего туалета. Смеюсь надо всем, что приобрел, что потерял, что еще сохранил. Да, я такой богач, что дальше некуда, и могу хихикать себе с утра до ночи, а остальное дохихикаю в ночную смену.

Взять хотя бы вчерашнюю утреннюю сценку на улице. С трех часов ночи я шатался по городу, хотел извести себя усталостью, настроение было самое отвратное. Пробирал холод, кожа на лице была нечистая, сальная, подбородок зарос щетиной. Светало. Заворчали первые автобусы, подвывали троллейбусы, расчирикались трамваи. На остановке ругались два цыгана, скрипачи. До утра они играли где-то в баре, а теперь не могли поделить пять крон. Я подошел к ним, достал две десятки, выхватил у них пятерку и загоготал. Они обалдели. А мне словно кто пятки щекочет — гогочу за двоих. Они попятились, начали отступать, будто цыплята перед петухом, и тут один из них споткнулся и плюхнулся на те самые щечки, которые всегда в тени и не видят солнечных лучей. Мне только этого и не хватало, я давился от смеха, не в силах остановиться, перегибался в поясе, улица на мой гогот откликалась эхом, все равно что на сирену «скорой помощи», ну, немножко потише. Цыгане подхватились и дунули прочь. До сих пор небось бегут, остановиться не могут, разве что духу не хватило бежать дальше.

Дома перед зеркалом я проверил, как это выглядело. Да, пожалуй, я бы тоже дал деру.

6

Нагнал же я на себя страху, а что, если речь идет об элементарной медицинской ошибке?

Мало ли человечество допускало умышленных и нечаянных ошибок? Они вот считают, что у меня рак. А насколько он изучен? Не стану, конечно, лезть с мякинным рылом в калашный ряд, но каких только болезней нет на свете, а много ли о них известно врачам? Я тут как-то толковал с одним медиком, и он открыл мне удивительную вещь. Не зря говорится, что у молодого душа нараспашку, вот и он не научился еще скрывать свою беспомощность и незнание. «Давай, — говорит, — подойдем к делу чисто теоретически». «Что ж, — говорю, — валяй, сыпь». А он мне — дескать, знаешь ли ты, с каких времен человечеству известно про рак? С каких же? И он заговорил о раке костей, который обнаружили у мумий. Потом сказал про дикое мясо. Я поддакивал, мол, как же, знаю, когда-то так называли подкожные наросты, которые порой вылезали и наружу. Он долго говорил, а я мотал себе на ус, что и цирроз печени, и фиброз легких — это все дикое мясо и разновидность опухолей. Я решил проверить, что говорят на этот счет авторитеты, зашел в библиотеку, полистал кое-что — ни фига подобного! Я, конечно, не понял всяких там медицинских тонкостей, про которые он говорил, но нутром чуял, что правда — за этим молодым медиком. Нате вам пожалуйста! Ничего себе — медицинская ошибка. Что бы там у меня ни было, живи себе в долг, однако жди расплаты: рак сожрет тебя, будет расти в тебе, как тесто на дрожжах!

У меня в жилах, сами понимаете, не сыворотка течет, особенно когда тебе долдонят и долдонят одно и то же, сыплют слова, будто коза свои орешки, но вот медик меня порадовал! Я стал думать о возможной ошибке. Короче, какую б там заразу у меня ни обнаружили, пускай самую крошечную, только от нее никуда не денешься.

И мысли мои льстиво заметались, не отбрасывая страха, но и не отказываясь от надежды, которая, глядишь, и возьмет верх.

Было воскресенье, я зашел на биржу «Ориент», в кафе то бишь, где собирались те, что всегда норовили спеть лазаря, но при этом прекрасно знали, как поставить монету ребром, чтобы получить две. Сходились тут и картежники и, согрев себе душу аперитивом предстоящих партий, отправлялись куда-нибудь на частную квартиру, где на кону в игре лежали солидные стопки купюр. По четвергам и пятницам в кафе распоряжались шахматисты и блаженствовали, как горох на шесте; многие заявлялись сюда за еженедельным заработком в блицтурнирах, от столиков то и дело раздавалось приглушенное: раз-два-три, раз-два-три-четыре-пять-пять последний раз! Ты мне, я — тебе, и ничего задаром. Страсть, однако, способна была превратить деньги не только в «Сунар»[36] — ты мог оказаться в субботу с пустой мошной на пристани, и в то же время, если повезет, у тебя могли быть впереди две субботы с полными мешками. На бирже толкались те, что всегда знали сегодняшний курс любой валюты на венской бирже. Однако успешнее всего можно было нагреть тут руки в воскресные утренние часы, когда биржа старых монет и почтовых марок безраздельно принадлежала прохиндеям, карманы которых битком были набиты бумажками, которые кто-то в насмешку окрестил расписками за выполненную работу.

Наметанный глаз различал здесь два типа людей: одних тут знали как облупленных и видели насквозь, в том числе и содержимое их карманов; на лице у них было прямо написано, что они за грош продадут отца с матерью, иной раз они задирали нос и не замечали, что почва уходит у них из-под ног; и были здесь такие, что лезли из кожи, обливались потом, но ковырялись в гнилом товаре и в итоге уходили, купив кота в дырявом мешке. Слухи о бирже ширились — «Бета — Бете, а та по секрету всему свету», росла слава биржи, где можно разбогатеть, ободрать другого, забодать ходовой товар. И вложить капитал — чем в основном и занимались.

У этой игры были свои правила. За двумя зайцами не гонись. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти, и так лови, чтоб и самому уйти, потому что на собственной шкуре испытать, что почем, охота разве что последнему дураку.

А теперь обо мне. Я уже кое-что накопил, а тут пронесся слух, будто все сберкнижки по стране учитываются счетными машинами, так что без толку ездить в окрестные города и там заводить себе новые книжки. Потащился я на биржу. В былые времена, пока мне еще не приходило в голову трястись над каждым грошем, как черту над грешной душой, я баловался филателией и купил несколько редких серий Боснии-Герцеговины.

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего! У меня отличная память на цвета, и тут меня начало грызть сомнение, будто червяк — яблоко.

Нужда научит есть калачи — и я поспешил избавиться от марок, через две недели выгодно продал серию, отхватив солидный куш.

Меня заметил тогда парень с лицом, на котором, видимо, черти горох молотили. Он закидывал удочку, то да се, прощупывал меня, своим ли умом я живу, в чужие ли дела сую нос. Вся эта здешняя публика одного поля ягода, одним миром мазана, заявил он, когда я намекнул ему, что хочу поместить деньги, полученные по наследству, в стоящее дело. Наследство, вот именно! Не выкладывать же ему всю подноготную — я хорошо помнил бабушкин наказ остерегаться меченых! Вроде бы и в Библии об этом написано, только я не нашел, а по правде говоря, особенно и не искал.

Наши симпатии и антипатии порой трудно объяснить. Рябой знакомец мой, парикмахер Чачо — все знали его лишь по прозвищу, и с вас довольно будет прозвища, — взял меня под свое охранительное крылышко. Не хотелось бы пускать козла в огород, заявил он, но ему пригодилась бы некая сумма. Я заколебался. Говорят: дурак дает, умный берет, и лучше поскупиться, чем промотаться! А ему и нерешительность моя пришлась по душе, укрепила его симпатию ко мне. Мало сказать — симпатию, мы стали с ним торговыми партнерами!

Чачо объяснил мне принципы биржи. Если подфартит, можно дуриком сделать хороший бизнес, но стоящую вещь, настоящую ценность ты должен найти первый; тут нужен наметанный глаз; дашь находке отлежаться — и после хорошей рекламы продай или настрой на нее настоящих собирателей. А уж насчет цвета глаз у меня верный.

С Чачо мы откололи несколько шикарных номеров. Как-то раз облапошили даже художника, одного горе-филателиста, и колониальную Эритрею «олив-грюн»[37], по каталогу Михеля стоившую одну австрийскую марку, продали как «грау-грюн»[38] за двести марок; или, например, португальскую «рётл-лила»[39] 1898 года, выпущенную к юбилею плавания Васко да Гамы, мы купили как «лила»[40], заработав на этом почти одиннадцать тысяч. Чачо, кстати, ничуть не переживал, что деньги оседали в моем бумажнике, его радовала удачная сделка сама по себе.

Потом подорожали дома и участки. Нюх Чачо вывел меня на доходные дела, клиентура сразу расширилась, выросли обороты, мы с Чачо расстались по-хорошему, пути наши разошлись, и я стал действовать самостоятельно. Я до сего дня сохранил покровительство многих обязанных мне людей — благодушные благодаря своему высокому положению, они даже не подозревают, сколько их денег осело в моих сундуках.

Чачо, как и прежде, шнырял среди филателистов, держа фасон, с кем-то здоровался, с кем-то ударял по рукам, скрепляя сделку. Завидев меня, затащил в отдельный кабинет и сделал знак официанту, что мы совершенно измочалены и нам надо промочить горло.

Голос Чачо бальзамом проливался на мой слух, взгляд мой, как альпинист, по уступам его оспин поднялся к его водянистым, теперь очень редко искренним глазам. Рябой Чачо высыпал на меня ворох своих бед. Куда ни кинь — кругом одна сплошная неблагодарность. Первая проблема — жена. Ушла к какому-то юристу на пенсии и теперь шурует по его сберкнижкам, переписывает имущество; судя по всему, там пахнет по меньшей мере половиной королевства. Проблема номер два, три и четыре — дети. Тянут с него, доят, выжимают, трясут, требуют, канючат. Да еще и скандалят.

Сказать Чачо, что эпилог его жизни банален? Едва ли он со мной согласится, жизнь у него одна, и другой судьбы он уже не получит.

Впервые за последние дни я и словом не обмолвился о своей болезни. Чего ради буду я трясти по дороге лошадиные яблоки своего несчастья, кому какое дело, что на мою кожу по чистой случайности упало с карниза ратуши голубиное дерьмецо?

7

У медицины свои правила. Медицина — это фабрика, и как только вас взяли в оборот, то, согласно алгоритму, определенному диагнозом, гоняют по лабиринту запутанных дорожек, подталкивая к выходу. Или к исходу. «Летальный исход» — так высокопарно сообщает медик о смерти. Поэтому слово «выход» я рассматриваю и как возможный «исход». После смерти не только тело, но и имя, и почести, поступки и вся с таким трудом приобретенная мудрость — все покроется прахом, и любые попытки стряхнуть эту пыль — какие б ни были на то причины — ни к чему не приведут. А возьмите вы золотую чашу — разве и она в итоге бесконечных протираний не исчезнет? Дни ее блеска тоже сосчитаны. Как отмерен надлежащей мерой век любой, самой вечной вечности.

Ужасно.

Приглядимся же, неразумные друзья, приглядимся к своим собственным глазам: что в них отражается? Смерть! И подмигивает нам!..

С легким урчанием автомашина несется навстречу ветру, взвивая позади себя пыль. Я стиснул челюсти, вдавил их, верхнюю в нижнюю, словно в форму у стоматолога; девчонки на заднем сиденье сидят притихшие, будто вши под коростой. Уж не о том ли размышляют, какие слухи пойдут, когда станет известно, что я загубил три молодые жизни? Они были такие красивые, молодые и неалчные…

Да, мысль о собственной смерти ужасна, и на кой черт добивался я правды, зачем хотел узнать о ней все в подробностях? Напрасно память листает книгу избитых истин, будто смерть — естественное явление природы. Можно только посмеяться сравнению нашего страха смерти с детским страхом перед темнотой. Хотя и дети не просто боятся неизвестности — от темноты на них веет небытием. Ведь если сводить жизнь к восприятию окружающего нашими чувствами, то потеря одного из чувств — слуха, скажем, зрения, обоняния при насморке и вкусовых ощущений — уже сама по себе ограничивает связь с окружающим!

Внезапная смерть, быстро скрутив человека, не оставляет ему времени испугаться. Он и переносит ее соответствующим образом. Я вот не раз мысленно переживал в своем представлении аварию, которая могла произойти со мной, когда я был водолазом. При погружении ледяная вода сковывала мне икры, бедра, крепко обхватывала шею через водолазный костюм, но я и не думал о роковых судорогах рук и ног; проскальзывая в трюм останков затонувшего корабля, чтобы закрепить якорями тросики на предметах, представлявших большую или меньшую ценность, я никогда не думал, что крышке люка ничего не стоит захлопнуться и похоронить меня в чреве мертвого корабля. Вероятность такого факта возникала в моем сознании лишь во сне да при беседах с дотошными репортерами.

Если можно попробовать на вкус собственное несчастье, то я его испробовал сполна. Угроза смерти ударяла меня молнией, каждая клеточка моего организма застывала в напряженном ожидании. Беспомощность, однако, длилась не более секунды, и тут же все силы и резервы организма, о которых я даже не подозревал, мобилизовывались. В мыслях перепутывались разные конкретные варианты несчастья, дело даже не в том, какая именно беда приключилась: то я не мог распутать трос, на котором был спущен, то руки-ноги сводило судорогой, то я бился с захлопнувшейся крышкой. Теряя последние силы, я примирялся с неизбежным концом и не визжал, не кричал в отчаянии. Обмякнув, опустив плечи, закрывал глаза и ждал конца. Криво ухмылялся про себя, что принимаю его с достоинством. Я даже радовался, будто дезертир. Я существовал отдельно от своего тела, да, я в буквальном смысле видел себя со стороны, видел бессильное, еле заметное движение руки, которая не сжимала больше бездействующий кран кислородного баллона и безвольно повисала, поддерживаемая слабым течением, я видел свое тело, как оно, отлепившись от крышки люка, легонько, будто перышко в безветренный день, медленно опускается на дно обомшелого трюма. Все это происходило с моим телом, но не касалось меня, я оставался в роли стороннего наблюдателя!

Человека можно стереть не только с лица земли, но и вообще вселенной.

И все-таки человеческие чувства, даже самые незначительные, могут взять верх над смертью! Не такой уж она всесильный враг человека, если у него против нее столько оружия, сколько красок можно увидеть на море. Месть побеждает смерть, любовь пренебрегает ею, честолюбие ее жаждет, печаль ищет в ней спасение, страх приближает ее…

Машина несется, урчит, впереди лихо, сзади страх.

— Останови!

Ладно. Скрипнули тормоза, машина юзом развернулась поперек дороги, уткнулась носом в боковую белую полосу.

Мы вышли. Ирма и Таня вывели под руки высокую Дану. Щеки ее надувались, но рвоты не было. С воем, яростной волной налетел ветер, и хлынул дождь. Девицы спрятались в машину. Неистовые порывы рвали с меня одежду, по лицу хлестали песчинки, обостренным взглядом воспринимал я пейзаж вокруг — склоны, покрытые рядами виноградников, холмы, натягивающие на себя сырой плащ темноты. Мне стало хорошо. Распаленный лоб остыл, я хмурился, но мне стало вдруг весело, а девчонки злились.

— Знаю, знаю, — обрушил я на них водопад слов, просунув взлохмаченную голову в машину, — не будь грозы, вы пошли бы дальше пешедралом. Все, понял, еду шагом.

Так и поехал.

И еще впустил к нам голос Элвиса Пресли.

8

— О, разрази меня гром, если я что-то понимаю, чудеса в решете, да и только, фантасмагория! Передо мной видение или ты, Иван?

Такими словами нас приветствует Демо; движения его полны сдержанного достоинства, но наигранность смешна и совершенно не идет ему. Когда-то его прозвали Плантатором, в те поры он был скромным и великодушным виноградарем. А теперь, заделавшись депутатом, изображает из себя всесильного государственного мужа, произносит многозначительные фразы многозначительным тоном, сопровождая их соответствующими жестами; выглядит все это не слишком убедительно.

У Демо от напряжения сужаются зрачки, он прищуривается — уж очень ему хочется залезть мне в душу. Приглашением на вечеринку он озадачен. С чего бы это — десять лет спустя?! Ему давно надоело ругать меня жлобом, и после того, как он не смог выжать из меня ни полгеллера, Демо перестал мне звонить.

А ведь когда-то именно Демо первый продемонстрировал мне, что значит власть денег. Меня выкинули с философского факультета[41], и я нанялся торговать в выездном киоске. Продавал пиво на стадионе, ситро и шпекачки на бегах, на празднествах в защиту мира, глинтвейн на Первое мая. Как-то раз я заменял кого-то в маленьком буфете «Телевизор» возле «Мандерлака»[42], открытом и по ночам; там я и познакомился с Демо. Он спросил, сколько я заколачиваю и не хочу ли иметь больше. Целую неделю я торговал вместо него в киоске во время сбора винограда. И едва не погорел: Демо подсунул мне для продажи собственное вино. На счастье, ревизоры были в дупель пьяны и собирались еще заморить червячка.

Я и не заметил, как за два года, во время которых успешно забывал все эти глупости из истории, психологии и философии, Демо научил меня развлекаться с девчонками, не связывая себя никакими обязательствами и вполне на уровне, в соответствии с его лозунгом: всякому дневному и ночному овощу свое время. Итак, два года спустя я купил себе машину и дал взятку в жилищном кооперативе. Ссуду на квартиру у государства я взял исключительно для того, чтоб не вызвать лишних подозрений, мебель тоже покупал не по госцене. Я не футболист, чтобы верить в счастливую звезду, знаю, слава богу, что свиней откармливают не бананами, а очистками.

Демо делает вид, что не заметил девчонок. Я прощаю ему эту невинную зловредность, справедливо считая, что розыгрыш все равно будет за мной.

Мы сели за накрытый стол, и Демо произнес речь. Само собой, глубокомысленно изрек он, девочек надо накормить, напоить, часок-другой на расслабление, и тогда уж можно балдеть на полную катушку.

Выйдя из задумчивости, я поддержал Демо — пусть раскручивает карусель равнодушия к тому, что было и что будет, — и тут долговязая Дана, с ногами, которые обнаруживались гораздо дальше, чем полагается, заявила:

— Мужчины, чье место пустует?

— Я должен угадать? — воскликнул Демо.

— Физкульт-привет! — наморщила нос Ирма. — Это что еще за эксперимент?

— Погоди, — перебила ее Дана, — ведь получается, третья из нас — лишняя!

Демо заерзал, я наклонился над тарелкой, скрывая ухмылку.

— Иван! — призвала меня к ответу блондинка Таничка с фарфоровыми ушками.

— Ешьте, а то все остынет, и пейте, — постарался я переключить их внимание. — Ну, вздрогнули!

Но никто со мной не чокнулся.

— Разочарование любой из нас обойдется тебе дорого. — И Ирма, сидевшая между мной и Демо, налила мне водки.

— Во сколько же, Таничка? — подал я голос со своего края стола.

— Почему это должна определить я? — ошеломленно проговорила Таня.

— Ирма сказала: любой из вас, вот и назови свою цену!

Моя идея была не из удачных.

— Ну-ну, не заводитесь, — разошлась Дана, — смотрите, чтоб вам не пришлось уйти несолоно хлебавши.

— Потому и надо уточнить отступные, чтобы потом разговоров не было.

— Иван, я тебя не понимаю, — Таня повернула ко мне свое продолговатое личико, — ты что, готов со всеми тремя пойти?

— Благодарю, Таничка, так его! — отозвался Демо.

— Ты считаешь, что мог бы достойно представлять сборную команду? Или это всего лишь вторая лига? — наскакивала на меня Таня из-за спины Демо, вообразив, очевидно, что я уйду с Ирмой, а Дана подхватит Демо.

— А ты собираешься быть судьей? — повернулся я к Демо. — Обеспечь для себя запасную.

— А вот и они! — торжественно провозгласила Дана.

Вошли две официантки с «чаламадой» — «чертовым салатом», любимым деликатесом Демо. Я попросил принести еще лед, сигареты и номер телефона одного приятеля.

— Все люди — эгоисты, единственный человек, который заботится обо мне, — это я сама. — С этими словами Таня взяла Демо под руку.

— Это мы еще поглядим. — Демо вскочил и исчез с Таней из зала.

Через минуту он вернулся.

— Давайте играть. Игра несложная. Таня стоит за дверью, а мы задумаем кого-нибудь, человека, которого все знаем, ну, и Таня, естественно, тоже. Таня спрашивает о нем, и каждый отвечает правду, но не так, чтобы все сразу выложить на блюдечке. Таня имеет право задать пять или десять вопросов — как договоримся. Если ей покажется, что она догадалась, она называет его имя. Если ошибется — теряет право на один вопрос, и игра продолжается. Выиграет тот, кто задаст меньше вопросов или сразу угадает, кого мы задумали. Таня в курсе игры. Так вот… — Демо подмигнул мне, но я будто бы не заметил. — Она будет спрашивать о человеке, которого мы все знаем, — это непременное условие игры. Итак, прежде чем позвать ее, кого загадаем?

— Ее же? — предложила Дана.

— Соображаешь! — похвалил Демо. — Но для начала пускай будет Иван. Ясно?

— Почему именно я?

Ну и плевать!

Демо призвал Таничку, посадил ее на табурет под картинкой с петухом, топчущим курицу.

— Это мужчина или женщина? — пошла в атаку Таня.

— Ну как ты спрашиваешь? Тебе нужно выяснить черты характера и внешности, события, связанные с этим лицом. На твой вопрос невозможно ответить таким образом, чтобы для тебя прояснилось нужное, — поучал ее Демо.

— Подскажи для первого раза, — потребовала Ирма.

— Ну, какую данный человек носит одежду, — сказал Демо.

— Ладно, — кивнула Таня, — какую же?

— Сафари, мягкие тона, — ответил я сам о себе.

Дана: Белую, серую, черную.

Ирма: Предпочитает удобную одежду, удобство вплоть до небрежности. Обувь обычно нечищеная, неделями ходит в одном и том же.

Я: Для него одежда дело третьестепенной важности, неизбежная необходимость.

Демо: Или суперкласс, или что попало. Все или ничего.

— А ты чего лезешь уже второй раз?

— Потому что Иван говорит — все равно что имя называет!

Демо чувствовал себя ответственным за ход игры, которой руководил.

— Ну, догадалась? — спросила Дана.

— Если не темните, то в игре осталось только трое, — сказала Таня, но мы ей не поверили.

— Кто же вышел из игры? — приставала Ирма.

— Могу открыть? Иван. — Глазом не повела, бессовестная, и не дала себя перебить: — Отношение к противоположному полу? Одним словом!

— Требуешь ерунду какую-то, — проворчал Демо. — Не восторженное.

Дана: Неодобрительное.

Ирма: Нежное и притом страстное. В нем кроется и уважение, и море нежности. Одним словом это определить нельзя, и нечего на меня коситься!

Я: Не платоническое.

— Сколько я могу еще задать вопросов? — уточнила Таня.

— Если считать и этот, то всего два. А вообще пять, после чего тебе придется назвать имя. Попробуй назвать сразу, но тогда, если промахнешься, потеряешь право на вопрос, — напомнил правила игры Демо.

Таня: Отпуск?

Дана: Море с приятельницей. — (И тут же зажала рот рукой, взглядом прося прощения у Демо. Тот, сделав страшные глаза, покачал головой.)

Ирма: Бродяжничество с рюкзаком. Ночь в Венеции, проведенная на Оравской плотине или в Рысах.

Демо: Палатка на пляже. Черт возьми, говори уж, если догадалась!

Я: Братиславские улицы, библиотека, а точнее — желание пройтись по улицам, где ходил пять-шесть лет назад. Взглянуть на свою жизнь с высоты, даже с самой высокой высоты. Ух! Будьте здоровы! Поехали!

— Говори же наконец, что это Иван, — не вытерпела Ирма, — чего прикидываешься?!

— Кто из нас водит — ты или я? И разве это игра только на результат? — оскорбилась Таня.

— Ну-ну-ну! Это была разминка. — Демо попытался разрядить атмосферу, сдобрить ее сиропчиком бодрого настроения и энергии. — А теперь играем всерьез, приготовились!

— Угощайтесь, я сейчас вернусь. — И я вышел позвонить.

— Ты не хочешь занять место на табуретке? — предложила Таня, когда я вернулся.

— Давай сама беги за дверь, скоро гость появится.

Себя Таня отгадала после третьего вопроса! Ирма, Дана и Демо, исчерпав все полагающиеся им вопросы, попадали пальцем в небо или сдавались. Мне пришла в голову новая мысль.

— Ступай еще раз водить, — велел я Тане, а остальным шепнул, что сейчас прибудет мой сводный брат Рудо, директор института, исследующего смысл собственного существования, как утверждал я, и не без оснований. Ирма заявила, что не будет на него играть, так как, мол, не знает его. Реплику Демо: «Вот и хорошо» — я предпочел не расслышать.

— Говори, что в голову взбредет, собьем Таню с толку, — предложил я.

— Все равно угадает, — обреченно махнула Дана.

— Быть того не может, она видела его всего один раз, — горячо запротестовал Демо и встал, чтобы позвать Таню.

За дверью ее не оказалось, она маячила в конце коридора.

— Чтоб вы не подумали, будто я подслушиваю у замочной скважины, — объяснила Таня, усаживаясь на табурет, и задала первый вопрос: — Отношение этого человека к сегодняшней вечеринке?

Мы обалдели.

Я (чтоб нечаянно все не испортить): Приятные надежды плюс маленький сюрприз. Как и водится между друзьями, не так ли?

Ирма: Не исключено и разочарование. Что может быть нового под солнцем!

Дана: Недоумение — почему пригласили, и некоторая растерянность — цветы? Без цветов?

Демо покосился на Дану: Воспоминание о таких же вечерах или, вернее, ночах, хм, — стоп-кран на пустом месте!

Господи, фаянсовый гном в заросшем крапивой палисаднике и то, наверное, остроумнее!

Таня: Уж не тот ли, кто собирается прийти к нам сейчас?

— Нет, с вами нельзя иметь дело! — Демо вскочил, будто на футболе. — Это невероятно!

— А я что говорила! — торжествовала Дана.

— Ты смотрела на Дану? — спросил я Таню.

— На нее, как и на всех вас. — Она пожала плечами. — Ладно, хватит играть!

— Потерпи, тебя испытывает господь. — Я шепнул Демо, что еще придумал. — Давай последний раз. Выходи.

— Ерунда все это, — защищалась Таня. — Просто нечаянно пришло в голову.

Я вытолкал ее за дверь.

— Сейчас загадаем на одну из наших знаменитостей, а ты, Дана, ступай за ней следом, как будто пописать, скажи, что пописать. И ни слова Тане!

Дана повиновалась.

— Загадаем Яношика![43] — зловещим шепотом сообщил я. — Ни за что не угадает.

И тотчас позвал обеих назад. Дана вышла из туалета, все было по правилам.

Таня: Популярность?

Демо: Если использовать его как рекламу, можно открывать торговлю.

Ирма: Эвэргрин[44], и настоящий, словацкий.

Я: Дана, помолчи! Незаурядность, всеобщая гордость.

Таня: Колоссальная популярность, прямо-таки рекламная, истинный словак, всеобщая гордость? Какое отношение к фольклору? Вы имеете в виду не нашего современника.

Демо: Отношение к фольклору самое непосредственное.

Таня: Дюро Яношик! Я ошиблась? Но это не по правилам игры!

Прибыл Рудо, и мы еще дважды демонстрировали ему Танины способности, оглушили и засыпали своими восторгами; с трудом оправившись от всего этого, сразу же после полуночи Рудо отвез меня домой. Таня и Дана по крайней мере нормально выспались.

Мне предстояла операция.

9

Я превратился в деда. В своего собственного. Мне это стало ясно, когда я задумался над своими рассуждениями.

Сами посудите: я не слабак, и даже после вчерашней вечеринки мне не настолько муторно, чтоб силы мои висели на ниточке, но надо себя поберечь. Как-никак резать меня будут впервые!

Внутри все замирает, я едва не вою, но горло стянуло страхом, пикнуть не могу. Прежде не понимал, что значит — душа в пятки ушла, а теперь, ей-богу же, как еще понимаю!

Прикидывал я и с точки зрения статистики — скольких оперировали и сколько их после операции отбросили копыта; ну, и утешаю себя: небось не потрошили бы, кабы толку не было, вот и внушаю себе — мне надеются помочь, страхи мои напрасны.

Лежу в белой кровати на белой простыне, белая комната в белом здании, жду конопатую сестричку, ту, что делала мне укол в левое полужопие. Она же должна отвезти меня в операционную.

Чего только не лезет в голову, ну такая ахинея!

Всякие там поговорки-прибаутки. Думаю, такое настроение появляется у любого, кому приходится брать в расчет свой самый банальный смертный час. Нежный возраст, детство, надежность домашнего очага! Мир вокруг был иной, не то что сейчас. Теперь каждый дальше своего носа не видит, бурчит да надрывается с рассвета до заката. Когда-то люди так не христожопничали, не изнуряли себя накопительством. Что имели, то и ели, выпивали, веселились. Чтоб пищеварение лучше шло. Если ты зануда, не умеешь ничего ввернуть с шуткой, к людям лучше и не ходи, потому что народ был добродушный, по большей части веселый, словоохотливый, покуражиться любил. А что им еще оставалось? Да, такого снова не будет.

Меня одурманят, заморочат и безо всяких там околичностей — брысь, пшел вон на тот свет! Что делают в таких случаях другие? О чем думают? Наверняка беспомощны вроде меня.

Перед Рудо я вчера в машине пустил слезу. Позорище! А он, паскуда, меня же еще и утешал. И слезы мои были столь обильны, что, соединись они в одну, затопили бы целиком Житный остров[45], и жита не собирали бы там целых семь лет. С соленой-то земли!

Будь я как тот вон амбал, мыши его задави, все на свете перенес бы, не то что какую-то там паршивую операцию!

Тому вон ногу оттяпали, а настроение у него — первый сорт, рот от смеха не закрывается. Как у того еврея, что козу из дому выставил и ему сразу вольготней сделалось. Не стоит трястись раньше времени. Если меня настигнет безносая, душу свою мне легче будет выплюнуть, чем какому-нибудь тузу с толстой сумой! А учитель, тот, что целыми днями курит в туалете? Жена его обихаживает, душу выкладывает, переживает, глядя на него, не знаю, правда, из-за него ли только, улещает всячески, бьется с его вздорным характером, а он знай покуривает. «Едва ли мне удастся избавиться от моей заразы, уж моим дыхалам никакой трубочист не поможет», — приговаривает он, снова отправляясь заседать на троне в учреждение, куда и сам король пешком ходит.

Грустно-невесело среди этих белым-белых стен. И сияющая усмешка того малахольного шута горохового нарочита и натянута. И сразу для тебя из-под всего выступает истинный смысл происходящего, и он однозначен. Вздохнешь, криво улыбнешься, словно похлопал добряка по плечу, когда тот пытался тебя подбодрить.

Но — было бы дело, а мастер найдется.

К нам заглянул цыган Арпад и стал учить своему языку.

Послушаем же.

— Джа вага ададиве?

Одноногий, смирившийся с бедностью, покачал головой:

— Сиклюгва пес! — и спросил: — Со?

— Сиклюгва пес лав, — ответил Арпад и начал проверять слова: — Кхабнярел?

— Переспать с женщиной? — уточнил одноногий.

— Оплодотворить ее. Хорошее слово, хоть и не прямо все сказано.

Вошел заместитель главврача.

— Ну что, выздоравливаем, Арпад, раз уж кого-то оплодотворять собрался?

Врач заглянул в висевшую на кровати карту, похлопал меня по плечу и подмигнул. Не захотел, видать, портить мне настроение. Арпад предупредительно распахнул перед ним дверь.

Все напряглись, словно тончайшие струны, и уставились на меня.

Какие слова я вытягиваю из себя? Соответствующие. Какова натура, такова и речь. Стариковская, дедовская. Сколько людей, столько характеров, столько и одежек. Кисло у меня нынче на душе. Сердце свое кровоточащее зажал в кулаке, задумалось мое сердце. Вот и речь пошла такая — материнская.

Какова натура, такова и речь.

10

Что бы там ни было, сам не знаю, как получилось, если б и захотел, не смог бы объяснить, короче — я путешествую. Как и в прежние времена, старым способом — поездом через Трнаву, Леопольдов, Лужьянки до Нитры. Еду в родной город.

Как и в давние времена, я отправился утром на вокзал, хорошенько выспавшись. Шаг за шагом, с улицы на улицу, на Центральном вокзале выпил черного лимонаду, купил за три кроны газету и глянул на часы. С часов перевел взгляд на расписание, оглядел зал ожидания, перрон. На лавочке приятно ждать, если время не торопит, душа не кипит, а в глазах твоих поселился вечный созерцатель вселенной.

Поезд отправляется в десять? Прекрасно. В одиннадцать? Еще лучше. В половине одиннадцатого? Да ради бога! Понемногу собираются пассажиры. Одним глазом наблюдаю за ними, другой скашиваю на поворот рельсов, откуда выкатывает закопченный поезд.

Ух, проклятье растреклятое! Не скрою — все во мне перевернулось! Только я уселся в уголке у окна, повернувшись спиной к убегающему пейзажу, как меня подняла с места старуха — покорнейше прошу прощенья у почтенной публики, — вся замызганная, одежда — будто корова изжевала и выплюнула, несет от старухи так, что дух спирает. И ко всему еще и занозистая, черт бы ее драл!

Я простоял до самой Трнавы. Ноги у меня покрепче, чем у тех, что на булочках с маслом выросли, но после операции я еще слаб, как муха.

И попробуй сохраняй после этого хорошее настроение и холодную голову!

На стоянке в Багони старуха вдруг принялась мусолить во рту соленый рогалик и клюнула в мою сторону своим кривым носиной.

— Вы чего зыркаете на старую бабу, недовольны, что согнала вас с места? — загугнила она сладчайшим голосом.

Старуха шепелявила и прыскала на сидящих липкими крошками.

— Это вам только кажется, — произнес я с притворной любезностью.

— Вы только послушайте его! Что случилось, того не воротишь! Пришла старая карга и согнала, — скрипуче захихикала она, будто скелеты загрохотали костяшками домино по железу.

Я промолчал. Сидящие наблюдали за мной с придурковатым видом.

— Но господину-то каково, у него не больно весело жилки играют, верно? — вопросила она, обращаясь к соседям, но ухом поворотилась ко мне.

Я не пикнул, но меня подмывало отойти к другой лавке.

— Ишь какой гордый! Да я вот что скажу, господин хороший, как вы мне, так я вам — око за око: словом господь мир создал, словом Иуда господа предал. Пустые слова лучше при себе держать.

Я решил пригвоздить ее к месту взглядом.

Не получилось.

— Чтоб не устраивать скандала, без всяких обид и объяснений я помолчу, буду держать язык за зубами, если вам так угодно. Мне дважды повторять не надо!

Ой, умора! Она оскорбилась!

Перечница старая!

— Если не верите, взгляните на мои косточки. — Она приподняла фартук выше лодыжек и вытянула вперед кулаки. — Ей-богу, мочи нет, ни ногами, ни на колесах, болят мои ноженьки, и все тут. Послали меня в Пештяны[46] на грязи, да нешто можно им верить? Избавиться от меня задумали, вытряхнуть, как блоху из тулупа! А я еду и даже радуюсь, что еду! Верите? Хуже тюрьмы тот приют для стариков! Директор у нас вроде энтого, — она кивнула в мою сторону, — все ходил вокруг меня, подъезжал и так и эдак, вы уж пообещайте, говорит, что не сбегёте! А я взяла и убегла! И на сю пору. Третий день меня ищут, хе-хе! В воскресенье послали меня в Пештяны, а я приеду только в субботу, хи-хи! Вона как. — Она притопнула ногой и только что не плюнула в мою сторону.

— Я вас знать не знаю и знать не хочу, чего привязались! — прошипел я, а вокруг любопытные сдвигали головы и воротами распахивали рты.

— «И когда пройдет при тебе, не увидит тебя, и когда окликнешь его, он не услышит тебя!» Провались, дескать, старая баба. — Она таращилась на меня и все повышала голос: — Ежели хочешь свое иметь — купи, так ведь на то купилки надобны, значит, трудиться иди. Ах, кума, добрая душа, за свою жизнь поостерегись! — Она воздела руки. — Я тут чую смерть, зловоние адское, чадом преисподней повеяло, могильным холодом от тебя тянет, бесстыжий господин!

Я не выдержал и взорвался. Обложил старуху как ломовой извозчик, верьте не верьте, как Люстиг, тот, что уголь развозит и орет, когда его доходяга жеребец не слушается.

Мне передали мою полупустую сумку, и я протолкался в другой конец вагона, но и сюда до меня долетал верезжащий старухин голос:

— А ка-ак? Бывалоча, в прежние еще времена, случилось такое, шастал один по густым зарослям на берегу, подстерегал там моего сына, шакала, да не дождался. Хотел донести, засудить, сукин сын!.. Смердящих самаритян кто не сбежит, кто по доброй воле променяет свою свободу на ломоть хлеба, что тебе подают с попреком!

Какой-то пассажир постучал себя пальцем по лбу.

Другой тянул шею, чтобы увидеть, кого там прорвало безумными речами.

Ей попытались было возразить, но старуха спуску не дала.

— Ах, распроклятые! Меня с толку не собьешь, ежели я чего говорю, то и стою на своем! — разозлилась она, вообразив, наверное, что над ней насмехаются, а уж гнев разума не прибавляет. — Я жила в Куопровой, а меня схватили и увезли. Только вам не запихнуть меня в клетку!

Когда явился проводник с компостером, его едва не поколотили. Он потребовал у старухи билет, которого у той не оказалось, и он собрался ее высадить. Не тут-то было, кондуктора стиснули с боков и сзади, на него посыпались тычки, кто-то пощекотал его под ребрами, и, лишь когда стоявшие рядом мужчины вытеснили его животами за дверь в тамбур, он радостно перевел дух.

А старуха объясняла:

— Меня продавали бы с выгодой: кому за грош, кому задарма, но лучше не за деньги, а за доброе слово.

11

Как бы там ни было, но вот уже и Лужьянки, пригород Нитры, и не успеет паровоз вытащить тряские деревянные вагоны по старой колее со станции Лужьянки, как за окном мелькнет дражовский романский костелик, который обожает рисовать график Янко Зеленяк; линию горизонта окаймляют Лупка и Зобор, кряжистые гребни, и тут уж никто не оторвет меня от окна.

Возвращение в родные края. Как всегда, взгляд впивается сначала в Лупку. «Заказник Лупка известен в научном мире благодаря двум факторам…» — говаривал мой сосед, ботаник-любитель, и я невольно повторял за ним с гордостью, что, «во-первых, на переднем склоне горы совершенно иная флора, нежели на заднем, и это объясняется различными субстратами, а также губительным влиянием акации на растительный покров». Вот вам, любители акации. (К которым, кстати, отношусь и я.)

— Замечтался, что ли? А то ведь мы и сами управимся.

— Не сегодня, так завтра!

Я не ослышался? Резко повернув голову, вижу широко улыбающиеся лица двух приятелей, которых встречаю разве что на празднике сбора винограда. В иное-то время и не видимся.

Они катали винные бочки, и вино укатало их самих. Друзья этого и не скрывали. Р-раз — и бутылка вина в моей сумке, только пробка торчит, два — из другой булькнуло мне в глотку, разлилось по жилам, три — каждый еще делает по два глотка, и в бутылке остается лишь на донышке, ну и четыре:

— Айда с нами, в винном погребке найдется дело и для троих!

Нет.

А в итоге «да». Мы сидим в «Виноградском» погребке, прохладная темнота обнимает меня за плечи, я сочувственно смотрю на подвыпивших дружков и выступаю в роли слушателя. Они в один голос спрашивают, где я буду ночевать и что вообще здесь делаю.

— У тетки. Дегустирую вино.

Я долго еще поддакиваю им и обещаю, что с нынешнего дня мы отправимся пробовать вино непременно втроем, и когда пройдем всю Нитру и у всех подряд перепробуем, тогда, может быть, объявим тетке и всему свету, как нам жилось в нашем родном городе.

12

Все гиль и тлен!

Сперва мне все показалось абсурдным, потом я заподозрил ошибку, несколько дней назад я был предельно угнетен, а теперь покорился судьбе.

Какой вопрос, такой и ответ.

Все гиль и тлен? Действительно ничего уже не имеет значения?

Это ли я приехал узнать в родном городе? В городе моих детей и моей первой жены?

Признаюсь, вся моя жизнь впустую крутила бы колеса, если б я изменил своей единственной большой любви — любви к родному городу. Бывает, мать отрекается от сына, жена не стоит и междометия, про детей вовсе сказать нечего; брат отречется от брата, на порог кухни не пустит, но родному городу изменить невозможно. Даже мертвые продолжают жить в нем, а еще не родившиеся определяют его будущее. Тебя все могут забыть, предать, но только не твой родной город, ему просто неведомо это слово.

Отвергаю надпись: «Первая станция расставания». Я приехал не прощаться с Нитрой, я привез ей жестокую весть, свою болезнь. Как она поведет себя, узнав эту новость? Я напугал ее, она что-то сбивчиво объясняет мне, с пониманием повторяет незнакомые термины, делает непонятные жесты, пока я не велю ей прекратить. Я подмигну ей как старой и все еще привлекательной подружке, с которой ничего нового, никакие новые тайны мы не откроем.

Я шагаю не сказать чтоб устало или неуверенно. Я шагаю под прицелом полной безнадежности, это чувство определяет все, а вокруг, как ни странно, будто светлое рассветное утро или закат дня, краски ясные, стряхнувшие с себя солнечную пыль забот, и ты глядишь во все глаза, насторожив слух и раздувая ноздри. Вижу горы, силуэты холмов на горизонте. С давних-давних пор этот уютный, теплый и сыроватый край был прибежищем работящих людей. Вот тут, на этом самом месте человек начал писать историю своего рода-племени, своей семьи. Десятки тысячелетий поднимался к небу дым родного очага, сначала из пещер, землянок, потом над хижинами, а также и над дворцами и замками. В течение тысячелетий вдыхали здешний воздух мои предки, сгоняемые с мест, избиваемые кельтами, аварами, гуннами, татарами и турками, мадьярами и немцами. Сколько победных кличей и бед пронеслось над этой долиной, над нижними отрогами Карпат и уходящей вдаль низменностью, где шелестит Дунай. Город выжигали и грабили, но он снова поднимал голову из руин и черной золы. Нитра — красавица, которая расплачивается за свою красоту самым ценным, что у нее есть, — она платит собой. Сколько раз ощущала она в себе пустоту и глухое эхо недавнего прошлого? Горы отчаяния, жестокая судьба матери словацких городов, оставляли следы на ее отмирающих членах, поглощенных алчной землей, которая время от времени извергает их, будто несъедобные ядра и скелеты. Достославный город, осужденный на вечную гибель и вечное возрождение… Город без летописи укреплений, без пышных фасадов достойных его старинных кварталов.

Откуда во мне столько пафоса! Развожу сантименты в насмешку над собой. Не лежит ли на характере жителей роковая печать судьбы самого города? На моем характере?

Нет людей, которые не гордились бы родными местами. Но едва ли найдется больший патриот своего города, чем житель Нитры. Достаточно хотя бы мысленно пройтись по здешним местам, и память прямо-таки на каждом шагу выдает картины гордости за свой род.

Свой род.

Я у тетки, мы сидим с ней, доброй, тихой женщиной, в четвертый раз повторяющей мне (как будто я вообще ничего уже не соображаю), что мое происхождение четырежды по мечу и дважды по прялке[47] относится к колониховским земанам, дворянам то есть. За заслуги на гайдуцкой[48] службе прапрадед Рачка получил привилегии и земли в Дюрковом поселении, выращивал виноград, сеял хлеб. Но все богатство внука его внука заключалось уже лишь в девятерых детях, младшей из которых была теткина мать и моя прабабушка. Что же произошло? По официальной версии, отец прабабушки отказался объявить себя венгром и признать родным языком венгерский[49], по неофициальной, передаваемой шепотом, отец прабабушки проиграл все свои владения в карты. «И таким образом, — непременно добавляет дежурную фразу тетка, — твоя мать, будь она мужчиной, носила бы земанский титул. Третье поколение Рачки участвовало в земанских выборах, не имея ни гроша за душой. Так-то вот».

Так-то.

Мой род.

Я у жены. Бывшей. Первой. Мужа ее нет дома. Дети на работе. Поэтому я просто у жены.

Разговор не клеится, зацепиться ему не за что, скользит — как голыш по поверхности воды. Я не решаюсь сообщить свою самую важную новость. Потому сижу и слушаю.

— …остался ты с нищенской сумой! Алица — (моя вторая жена) — не проливала слез, не заламывала попусту руки, она свое урвала. На меня взъелась за то, что ты дал мне отступное. Скажите пожалуйста, какой-то там дом и сад! Заботы и хлопоты! Еще и Валика — (моя следующая жена) — заявилась просить совета, как заставить тебя отвалить детям кусок побольше. У тебя, похвальбун, язык, что ли, чешется всюду трезвонить о своих доходах? Сколько же она с тебя содрала? А этой солохе загорацкой взял и подарил дом с машиной! — (Мадлене, моей последней жене, узаконенной государством!)

Сижу, жую резиновую яичницу, делаю задумчивый вид — дескать, сейчас, минуточку, вытяну из себя утешительный ответ.

— Кошки разорались, чуть не надорвались, что при старании из печеного яйца живого цыпленка высидишь, — чуть ли не пропела она мне какую-то свежеиспеченную присказку.

— Как это? — только и произнес я, не вдаваясь в подробности.

— Да для тебя кошки эту песенку и на гребешке сыграют, — без умолку трещала она, не оставляя в покое ни единого загиба в моем ухе. По этой самой причине в свое время я и съехал от нее.

— Ты преувеличиваешь! — заметил я, словно что-то понял.

— Ах так! Ну что ж, выкладывай начистоту, зачем пожаловал.

— Тряхнуть стариной!

— Скажи еще: вспомнить старые добрые времена.

— От доброты кони дохнут, я тоже чуть ноги не протянул.

Она выхватила у меня из-под носа сковороду, хотя прекрасно знала, что изо всей яичницы я люблю именно поджаренную нижнюю корочку.

— Он еще и попрекать меня будет! — раскипятилась она.

Я понимал, чем допек ее, и, встав, принялся выскребывать приставшую к сковороде яичницу прямо в раковине.

— Не стоит кричать, — миролюбиво заметил я, потому что она прямо-таки захлебнулась и потеряла дыхание, а я намеревался перевести разговор в спокойное русло, чтобы сообщить о своей болезни.

— А втихомолку не имеет смысла горло драть, — набрав воздуха, закричала она и, снова схватив сковороду, треснула ею о стол.

Я вернулся к столу.

— Раз мы с тобой не можем договориться мирно… — перешел я на совсем уж кроткий тон.

— Почему ты говоришь во множественном числе?! Сразу чувствуется училка.

— Любая беседа подразумевает участие как минимум двоих.

— Двух более или менее нормальных! — Она назидательно подняла вместо указующего перста утюг, которым гладила.

— Ладно, ненормальный я, в чем и убеждаю тебя уже восемнадцать лет.

— Ладно так ладно. Что такое страшное я спросила? Спросила, чего ты приехал. Правильно?

— Выходит, я приезжаю, только когда мне что-нибудь нужно?

— Я тебя, во всяком случае, не приглашала! И ты прекрасно знаешь, что для Петра это не самый приятный сюрприз.

— Его же нет дома, — огрызнулся я. — А если б я его застал, давно бы смылся.

— Хватит врать-то!

— Спасибо за яичницу. — Я поставил сковороду в раковину. — Что нового у детей и вообще?

— Ты ведь две недели назад разговаривал с Юркой по телефону. — Она посмотрела на меня с упреком. — У Ганки все по-прежнему, купила гарнитур в гостиную; сам же ты дал ей деньги.

— В таком случае прости, что надоедаю тебе, — неожиданно для себя взорвался я.

— Вот так всегда! До тебя это доходит лишь при прощанье, — с притворным спокойствием насмешливо протянула она. Женщина, с которой я прожил девять лет, она же со мной — ни одного года.

Я надел кепку, достал из кармана сберкнижку.

— Это Юрке, — процедил я сквозь зубы, как и конец фразы: — Остальное тебе.

— Юрке полагается столько же, сколько и Ганке…

Но я уже не слушал.

О моем раке она ничего не узнала. К чему было говорить об этом, она все равно не услышала бы, потому что в этот момент перелистнула книжку, открыв ее на самой интересной странице.

13

Не в селе, не в городе, а на пристани сидел в портовом кабачке Капитан Корабля, сидел, думал и понял, что его паршивого настроения нет и в помине. Оглянулся по сторонам — ни следа, ни намека, будто и не бывало. А избавиться от него помогли ему темноволосые подружки, в меру грустные (они видели себя сегодня утром в зеркале), но все же и веселые (они заглянули ему в глаза, да и в его кошелек).

— Слушай приказ Капитана: «Поднять якоря!» — И я поднял бокал, призывая Катку и Лену последовать моему примеру.

— Каким курсом двинемся? — уточнила Лена за двоих.

— Ты совсем, что ли, не того, а? — начал я с подвывертом, будто детванец[50], собравшийся в танце прыгать через костер.

— В гостиницу нас не пустят, — быстро сориентировалась Катка и вопросительно уставилась на Лену.

— А если я там живу?

— Была не была: либо в стремя ногой, либо в пень головой. — Лена решительно подняла крепкую попку. В вырезе, открывшем завлекательный товар, при наклоне появилась ложбинка.

— Погоди еще. — Я торопливо осадил ее.

— Не знаю, что ты хочешь делать, и не призываю ничего выдумывать, но ко мне нельзя, — отрезала Катка.

— Выходит, ты идешь домой одна? — сразу же решила отделаться от нее Лена, которой померещилось было, что она ухватилась не за казовый конец.

— Твою драгоценную тетеньку мы не потревожим, и вообще нечего понапрасну уверять, будто бокал доброго вина лучше неуловимого сна. Поверьте моему опыту: большинство проблем разрешаются сами собой, только надо дать им вылежаться. — Я поставил точку, отметая преждевременные дискуссии, и вернул улыбку официанту, с ухмылкой выслушавшему мой нудно повторяемый заказ.

В подобных компаниях, когда дело идет к концу и пора расходиться, не принято затевать серьезных разговоров. Кто-нибудь, вытряхнув из пачки пару сигарет, предложит остальным закурить; наступает пауза, которую каждый использует по своему усмотрению, заполняя ее ни к чему не обязывающими репликами.

— Бег жизни неспешен, — бросила для затравки Лена просто так, когда официант расставлял бокалы с вином.

Мы повернулись к ней, но Катка показала взглядом на официанта, я понял ее предостережение, лишь когда тот исчез, проскользнув в узкий проход меж зеркалами бара.

— Что же ты придумал? — спросила Лена.

— Приглашаю вас обеих. А чего вы торопитесь, надоело здесь? — И я прислонил свой бокал к Лениному.

— Не слишком ли много на себя берешь? — грустно улыбнулась Лена. — Не надорвешься? Это тебе не десять лет назад!

— Тебе плохо было, что ли? — отозвалась Катка.

— Можно ведь не только любовью заниматься — как будто больше нечем развлечься!

— Ну ладно, не злись. — Это Лена.

— А ты не заводи меня, — кротким голосом попросил я.

— Зря я сказала, что ты изменился, конечно, нечего было спрашивать, зачем ты тащишь нас обеих. Как будто в прошлое, — с наигранным весельем подмигнула Катка подруге.

— «Сказала», «спросила». Мне ничего не надо было объяснять; зачем, почему, я и не задумывался заранее. А сейчас могу четко сказать: я просто хотел проверить, насколько интересна забава, если неважно, во что она обойдется.

— Я идиотка, ничего не понимаю, — перебила меня Катка.

— Это, собственно, из сказки, — я смутился за свои трухлявые слова, — жил-был… да чего там — живет и поживает…

— Тебе пришла охота растрясти свой кошель, — пренебрежительно протянула Лена.

— Особенно-то не получится, — я схватил свой бокал, — но когда грошей немного, тратишь их с особым удовольствием… Я призываю радоваться! Выслушай призыв по радио и воодушевись перспективой!

— Тебе захотелось проверить, как это получится годы спустя? — громко захохотала Лена. — В постели ни я, ни она, ни ты не повторимся.

— Вы были друг с дружкой весьма нежны. — Я попытался отвести течение разговора в иное русло. — Я с удовольствием вспоминаю, вы были потрясающие!

— Да и ты был не самый последний сорт! — осадила меня Катка, не желая больше слушать.

— Итак, мы развлекаемся, вспоминая о былых развлечениях? — Лена была в ударе.

— Мы старые, милая, будь скромнее!

— Сейчас он начнет нас утешать, — съязвила Лена.

— Это уж как вам угодно, — вздохнул я совершенно искренне.

— Ладно, согласна, но только в постели. — Лена решительно поднялась, и мы отправились за ней.

В гостинице я без хлопот снял для них номер, от которого мы так и не взяли ключа.

14

В голове гудит, как эхо в каменоломне, во рту привкус исправительного дома, и сторожевой пес в мозгу напрасно лает на угрызения совести.

Не успел я отправить в рот третью ложку обжигающих щей, как кто-то огрел меня лапой по спине.

— Привет!

Можете себе представить мою «радость» при виде улыбающегося парня. Не стану тратить лишних слов, с внутренним вздохом рассказывая, кто это был, — сами поймете.

— Мы не смогли прийти, как обещали, Яро забыл, что у него арматурщики работают, — тарахтел парень, сыпал словами, как крупорушка сухой кукурузой.

Огревший меня по спине оказался Миланом, и в конце концов даже хорошо, что мы ездили с ним в трясучем вагоне из Леопольдова в Нитру, что я сидел в погребке и составлял им компанию. Впервые за долгое время я тогда искренне смеялся. Такое вам небось тоже знакомо — привяжется какой-нибудь тип и подложит вам свинью, а вы ломаете голову, как от него отделаться.

Милан лопочет, а я думаю о своем, сверлят мозг мысли о прошлом. Я раздавлен, и слова, что сейчас говорю, какие-то корявые. С трудом напрягаю память, в голову лезет что-то несущественное — сколько же мусора в моих воспоминаниях! Одни сомнения, и восторг в них (а ведь хватило бы и маленькой радости) — дефицитный товар. Суета сует и с трудом обретенная устойчивость в жизни — вот жестокий итог моего существования, того недолгого, что мне еще осталось. Может быть, о неизлечимо больном, вроде меня, больном раком, стоило бы лучше писать беспристрастному автору. Короче, чтоб писал не пришибленный хворью, так вернее выразиться. Я оправдываюсь, ей-богу, и не хитрю. Сам я пишу обо всем, чтобы сдержать обещание, которое дал доктору Мучке. И опишу все, что помню, с того момента, как узнал о своей неминуемой смерти, а месяцем позже или неделей раньше — это уже несущественно. Раз Мучке нужно это для науки, я сделаю, что обещал, и таким образом хоть немного отблагодарю его за то, что он изредка привлекал меня к своим экспериментам на Штрбском Плесе[51] и в Солиско. Как же летит время! Меня сразу вдруг приподняло и понесло воздушным потоком, я не замечаю его скорости, потом сосредоточиваю свое внимание на проносящихся подо мной пейзажах, ничуть не испытывая головокружения, а только саркастическое предчувствие стремительно надвигающейся катастрофы. Катка сказала вчера, что я какой-то смурной. Не внешне, по моему виду ничего не заметно, тоска исходит откуда-то изнутри, из меня. Это не тоска, а одиночество, когда ты отваживаешься осознать свою недолговечность и остаешься наедине с ней. Не могу сказать, что это чувство вызывает во мне горечь, нет, скорее даже веселость. Ощущение очень цельное. В общем-то я отдаю себе отчет в том, что родился и умру, а сам в то же время пыжусь, претендуя на бессмертие. Получается вроде короткого замыкания. Короткое замыкание иллюзорных представлений — возьмите, к примеру, вдохновенную решимость пьяного совершить великий, бессмертный поступок, незабываемый, решимость его недолгая. Прошу прощенья, доктор Мучка! Все, больше не стану повторяться и объясняться, пытаясь оправдать свое раздерганное внутреннее состояние, свои настроения и слова, свою неуклюжую навязчивую мысль, неловкости которой выпирают из этих записок, как солома из Яношиковых лаптей. Согласитесь, однако, я взял на себя довольно мучительную обязанность, особенно если учесть, что пишу это в здравом уме. Покорность судьбе в моем состоянии неотделима от фатальной реальности, как неотделима невесомая тень даже от самого сильного мужчины.

Вернемся же к Милану и щам. Щи я доел, ладно, а куда девать Милана? Я позвал его с собой — и не без задней мысли. В конце концов, что я — не могу прийти в гости с приятелем? А после приятно проведенного дня с легкой душой распрощаюсь, да и простодушная Миланова болтовня поможет мне паразитировать на нашей планете с бо́льшими удобствами.

По дороге пришлось заглянуть в «Рыбку», выпить пива, хотя я категорически заявил, что до полудня не курю, а пью и подавно лишь после шести. Мы не долго уточняли, что считать истинным полднем (это когда в солнечную погоду воткнутая в землю палка отбрасывает тень точно на север; проклятый бег времени: утро — вечер — утро — вечер… с Новым годом, с Новым годом… а там побегут и тысячелетья…) и почему соблюдаются вечерние шесть часов (кредо питейных заведений: пей, когда света божьего не видно, и то не сразу тащись в кабак, а дождись алого заката), и затем двинули дальше, свернув вскоре в скрипучие ворота, выглядевшие значительно старше самого дома.

— Ты к кому меня ведешь? — Милан остолбенел и строптиво уставился на меня — мол, дальше не затянешь и на аркане.

— А в чем дело? — загоготал я, довольный, что нечаянно, кажется, удалось отмочить славную штуку.

— К Чундерлихе?

— Ты знаешь Катку? Тем лучше. — Я обнял его за плечи. — У нее там тетка какая-то, нанесем визит вежливости и — фюйть на улицу!

— Тетка?! — Выражение шока на лице Милана достигло предела.

— Подумаешь, невидаль, — я начал заводиться, — нос она тебе откусит, что ли?

— Ну-ну, иди! Поглядим, чем тебя порадует тетенька! Уж такого наговорит и посулит! Но самое ужасное, что все ее предсказания исполняются. Ей-богу. — И уже равнодушно добавил: — Ведьма. — Однако, не выдержав моего смеха, сдался и последовал за мной.

Едва раздался звонок, дверь тотчас открыли.

— А, пташки божьи!

Другой бы на ее месте забыл о нашем уговоре, а она даже не удивилась.

— Как ты хотела! — сухо бросил я ей, напомнив, что она приглашала непременно с утра пораньше.

— Заходите же, — она погнала нас в одну из комнат, — дам вот только птичьего молока тетушке — и я у вас.

Тут же приоткрылась другая дверь, рядом, сначала из нее показалась клюка с загнутой ручкой, рваный шлепанец и наконец голова на свернутой набок шее, оглядевшая меня снизу вверх.

Можете не верить, гроша не заполучите, хлеб не подешевеет, урожай не вымолите и мне лишние год-два жизни не прибавите — из дверей выкатилась та самая гнусная, скрипучая, въедливая старушня, что не только согнала меня с места, но и выжила из вагона. Ах, мерзкая брехунья, выходит, разорялась она, чтоб на даровщинку попасть не в какие-то там Пештяны, а к племяннице в Нитру!

Я ахнул, не скрою, и вывалил глаза на призрак, раскинул руки, как перебитые клешни, и не смог выдавить из себя даже «здрасьте».

Да, тетенька, что называется, достала меня!

— Господи, примерещится же такое, али я вижу сон наяву? Катка! — грозно потребовала она объяснений.

— Тетуля, — Катка взяла ее под руку и попыталась отманеврировать назад, откуда старуха появилась, — это мой старинный приятель, мы учились вместе. Добрая душа, это он постарался, чтоб вам побольше пенсию дали. Я с ним переписываюсь, — молола Катка.

Не тут-то было! Заткнуть рот тетулечке ей не удалось.

— Закрывай лавочку! Что черту сунуть голову в пасть, что такому довериться — все едино! Послушай же, гони ты его, меченого, в шею! Он давно с безносой колечком обменялся, на кладбище ночует, под дерновым одеяльцем! — Она повысила голос и гневно погрозила рукой: — Гони его! Он трупом смердит! Ката, ты нешто не чуешь? — доносилось из-за дверей, куда хозяйка спровадила старуху.

Я еле сдерживал смех при виде совершенно раздавленного Милана. Вернулась Катка, я обнял ее и поцеловал руку.

— До чего милая старушка! Я прямо в нее влюбился.

Недолгая встреча из-за постного настроения Милана и Катки была окончательно испорчена. Расставаясь, нового свидания мы с Каткой не назначили. А Милан, опрокинув две кружки пива «У Кролика», поспешил распрощаться, придумав такую дурацкую отговорку, что на нее не понадобилось тратить толковых слов.

15

В один из дней, когда произошли дальнейшие события, я встретился на Мартинской горе с доктором Вашко. Он не пытался развеять моей меланхолии и сразу заявил, чтоб я не вздумал вытягивать из него никаких утешений, и наконец рекомендовал обратиться к вам (доктору Мучке), поскольку вы занимаетесь изучением психологии хронических больных и вам пригодились бы сведения обо мне.

Доктор Вашко вспоминал, как мы весело проводили с ним время в Татрах, мимоходом обмолвился об одной неблагодарной особе, которая без всяких на то оснований написала на него жалобу, ничего не поделаешь, нытье и мания преследования культивируются тамошней публикой с особым тщанием.

Это было время здравых мыслей и бесстрастных рассуждений, и я преобразился не только внутренне, но и внешне. Перечитывая черновик письма своей брезненской приятельнице Лене, я невольно почесывал затылок — такое оно вышло цветистое и замысловато сформулированное.

Наутро я уехал из Нитры. Не из приятных была причина моего приезда в родной город — я ведь прощался с ним. С теткой толком даже не поговорил, она определенно посетует на это.

Я был одержим новой идеей. А что, если существует средство спасения? Отчетливо помню такую сцену: позади доктора Вашко раскинулась безмятежно лазурная панорама полуденной Нитры. Собеседница Вашко (по-видимому, жена, затрудняюсь сказать определенней) изучала путеводитель по краю и то и дело высказывала замечания, возмущенная неточными сведениями, — короче, производила впечатление просвещенной дамы, факт! И в этот момент старая кляча Нитрава[52], то бишь Нитра, которая по-прежнему тащит словацкую историю на самые крутые откосы, — так вот, она подсказала мне шальное сравнение. Сколько раз Нитра лежала пеплом, сколько раз восставала из мертвых, сколько раз история континента отпихивала ее на обочину — и тем не менее!.. Что, если и мне держаться упрямей? Такое поведение смахивает на ребячество, все это жалкие всплески решимости, но такое было, вот и все!

По-видимому, тон доктора Вашко был достаточно серьезный и деловитый, может, он удачно провел психологическую атаку на мою озлобленную, изверившуюся душу, а судьба родного города сыграла лишь вспомогательную роль, но с ее помощью я придал своим надеждам конкретный характер. Отдаю ли я себе отчет, затевая гиблое дело? Что из этого получится? Жаль расплетать веревку о стольких концах, останутся одни короткие обрывки, которые можно использовать, лишь связав узлами.

Пожалуй, письмо Ленке (да, Ленке, что тут такого!), старой возлюбленной, я отправлю не по почте, а съезжу в Брезно и самолично брошу в ее почтовый ящик. Пусть удивится, как быстро работает почта, если захочет.

В автобусе меня охватила жуткая тоска, я совсем разлимонился, поочередно вспоминая всех своих жен: меня трогала Ольгина вздорность, ее брюзжание и крикливость — это, собственно, и послужило причиной моего ухода; мягкость Алицы, ее аффектированная ласковость, обманчивая приветливость, которой так страстно жаждут мужчины, не меньше, чем обездоленные дети — сказок; животность Валики, ее выдумки в любовных утехах не знали границ, она требовала удовлетворения ее желания в любое, самое неподходящее время и в самых неподходящих местах, она знала множество дразнящих приемов и никогда не достигала наивысшего оргазма; я прямо-таки физически ощущал робость и нежность пальцев Мадлены, которая поцелуи предпочитала всяким другим ласкам. Невероятно, но внутренне я был благодарен всем этим неблагодарным женам, которые в итоге хотели только одного — моих денег.

Деньги, деньги! Я никогда не имел вас в избытке. Поначалу я был вашим недолгим хозяином, мне вы доставались с таким трудом, что я постоянно раскидывал вас на две чаши: мои — чужие. Пришлось отказаться от многих своих приятных привычек — вы заперли меня в своем монастыре.

Я думаю о Ленке. Мне снова необходим кто-то посторонний, за чью руку я могу ухватиться, как пьяный в состоянии депрессии, кто-то, кто погладит меня по голове, удивится густоте моей гривы; мне необходимо доказать кому-то свою значимость, видеть в глазах восхищение мной, уважение, подчиняться другому человеку по собственной воле, я снова хочу обрести то блаженное состояние, когда не только тела двух людей, но и души их сливаются.

Ленка поможет мне.

— Христос был всего-навсего самоубийца, — отрезала она категорично, когда я попытался не согласиться с ее трактовкой судьбы Христа, — он легко мог найти другой выход и не идти добровольно на погибель.

— Он знал, что все равно воскреснет, если захочет, — возразил я.

— Тогда о какой жертвенности ты толкуешь?

Подозревает ли она, что дело касается меня, почему так спрашивает?

Тетка Катки Чундерликовой — полоумная баба и любому встречному-поперечному предсказывает только невзгоды. Но Лена-то говорит о смерти потому, что чует ее во мне! Иного вывода я сделать не способен.

Муж Лены — мой приятель, о наших с ней отношениях не догадывается. Представляю себе его реакцию, если до него что-нибудь дойдет! Хотя сам он не раз хвастал, сколько жен своих друзей он вымахал. Немного заливает, конечно, чтоб выглядеть современным, быть на уровне. Лена над ним подшучивает и в его присутствии задирает мужчин, всех подряд. Ее глупая дерзость действует и мне на нервы, но стоит нам остаться с ней наедине, как она совершенно меняется. «Тебе-то хорошо, — вздыхает она, — тебя совесть не мучит, а вот мне бы впору терзать себя упреками». «А ты не насилуй своей натуры, — поучаю я, — ни тебе, ни себе я не причиняю вреда, и все остается исключительно нашим личным делом».

Шофер перегрел печку, и я вместе с остальными пассажирами погрузился в дрему. По прибытии в Брезно я резко очнулся и отрезвел, и все мечтательные мысли о Лене сразу улетучились. Видимо, во сне мозг работает, не прибегая к помощи приятных воспоминаний, и решает для себя проблему автоматически…

16

И тем не менее…

Когда в прихожей я торопливо поцеловал Лену в разгоряченные вином щеки, она погладила меня пониже живота. Как хорошо, что я не бросил письмо в почтовый ящик и не забрался под холодное гостиничное одеяло!

Компания приняла меня как своего, шел громкий спор, он был в полном разгаре, и я никак не мог врубиться. Поняв это, Лена позвала меня в полутемную кухню, якобы подсобить ей в чем-то, в чем именно — несущественно.

Приоткрыв дверцу холодильника, Лена погасила свет над полками и плитой и встала так, чтобы в любой момент успеть пяткой прихлопнуть дверцу и загнать свет назад, в щель холодильника, чтобы там, в ледяном чреве, он угас окончательно.

Она притянула меня к себе, руки ее, груди, живот и бедра были горячими, а лоно так просто пылало. Наше молчание она прерывала лишь влажными поцелуями да отрывистыми объяснениями — кто есть кто — в ответ на доносившиеся из комнаты реплики.

— Политикуют? — спросил я как последний недотепа, потому что все было и так ясней ясного.

— Этот тип преподает в техникуме, — комментировала Лена голоса спорщиков, а меня и сейчас еще бросает в жар: она просунула руку между нами внизу.

— Мне-то все — тьфу, — прошипел я ей на ухо, — а ты набиваешься на стопроцентный скандал.

— Мастер из училища, — сухо определила она неуверенный бас, которому не суждено было когда-либо закончить свою мысль.

— Лена, могут войти. — Я вошел в роль пророка-пессимиста.

— Мужа ты и так узнаёшь. — Она дышала мне в ухо, и, не скрою, при упоминании о нем я малость завелся.

— Все они прямо подыхают от зависти друг к другу. — Она с силой дернула меня на себя, потому что я упорно уклонялся. — Носители высокой морали завидуют деньгам, а те, у кого есть деньги, ух, как бы они хотели купить себе ее хоть немножко!

Скрипнула дверь. Лена захлопнула холодильник. Кухонная дверь отворилась не сразу, рука, нажимавшая на ручку, задержалась, входящий дослушивал страстную тираду спорщика, и Лена успела ткнуть в выключатель над мойкой, правда, забывшись, так и держалась за него.

Ленин муж покосился на нас, схватил за горлышко непочатую бутылку и исчез в комнате. У меня с запозданием прояснилось в извилинах, и я поднялся на цыпочках, шаря по пыльным коробкам, стоявшим сверху на полках. И — пожалуйста, голова мужа снова просунулась в дверь, явно для того, чтобы убедиться, не обманывает ли его зрение.

— Спички ищешь? Я их в комнату взял, они на столе. Нате, прикуривайте, — нашел выход старый Войто-Бела. И снова голос его смешался с голосами спорящих.

Мои глаза метали молнии и проклятья, как все вместе взятые язычники и христиане. Лену распирало от вымученного смеха сквозь слезы. Попадись в эту ситуацию мой дед, хохмач, любитель еврейских анекдотов, он бы до самой смерти развлекал знакомых историями на эту тему.

— Я собираюсь скоро помереть, — оглоушил я Лену.

— Сердце пошаливает или замирает у милого? — пижонила Лена, хотя и ей стало явно не по себе.

— Не веришь! А я всерьез.

— Можно мне с тобой поласкаться? — заигрывала она.

— Давай с тобой жить, — поспешил выпалить я, пока не растерял куража.

— А дети?

Невероятно!

— Сами пускай решают, как быть.

— Да, великодушием тебя не попрекнешь.

— До того ли мне?

— ?

— Ты прослушала: я скоро умру.

— Долго ли, коротко ли, а я тебя съем!

— А, да что с тобой, пьяной, разговаривать. — Ей-богу, я был оскорблен.

— Ладно, не грусти, смертушка моя, — фальшивя, запела Лена.

Я схватил кружку, до половины наполненную сливовицей, и ринулся в комнату, чтобы влиться в общий гам. Никто даже не заметил моего появления.

17

Кому не известно, как легко порезаться, когда бреешься чужим лезвием в чужой квартире, но наиболее-то чужим оказываешься сам себе, как усталый, измученный язык — зубам.

Я оценивал ситуацию, Лена потягивалась в бездетной супружеской постели, заманивая меня к себе. Муж с хмурым видом собирался на работу. Да, он предпочел бы, чтоб мы вышли вместе. Еще и поэтому я хотел, чтоб он слышал наши голоса, но не слова.

— Первым делом устроишь мне в Братиславе жилье, — рассуждала Лена. Да, мое предложение жить вместе обрадовало ее как новая игрушка. — Наконец-то мы заживем как хорошие муж и жена — ты в своей, я в своей квартире. Захочешь меня — постучишь. Заскучаю я — позвоню тебе.

— Эта система развалится еще до того, как мы окажемся вместе, — запротестовал я больше из вежливости и перевел разговор на другое: — О чем вчера был такой горячий спор?

— Да ни о чем… Почему развалится?

— Хм! У каждого из нас будет своя компания по интересам — половым и прочим… Не помнишь? Этот, из техникума, объяснял мастеру, а твой муж поддакивал.

— Пьяные бредни.

— Можно подумать, что ты не пила!

— Я-то помню, а вот у тебя провал в памяти, не дырка, а целая дыра во вселенной! Черная дыра!

— Пусть будет твоя правда! — Остальные слова я проглотил, пожирая глазами три темных пятна под Лениной чисто символической ночной сорочкой; они безжалостно атаковали мои чувства. Лена раздвинула шторы и села ко мне на постель. У меня задрожал подбородок.

— Элементарно простая теория. Не знаю, найду ли я точные слова, но ты уж соображай сам и подставляй, какие нужно. Политехник утверждал, что не видит разницы между философскими системами. Во-первых, мол, потому, что каждая из них оперирует разными понятиями, каждая как бы изъясняется на своем собственном языке. И в слова, внешне одинаковые, вкладывается различное содержание. Он, например, говорил о слове «время» и различных его толкованиях. А во-вторых… Что же было дальше? — Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Тут щелкнул замок в передней. Лена спокойно встала, медленным, танцевальным шагом двинулась к супружеской постели, не прерывая объяснений и ни малейшим изменением интонации не выдав, что никого не ждала. — И еще он заявил, что любая философия, собственно, по-своему права и что все они в совокупности представляют собой единую мудрость человечества. Если две разные системы спорят между собой, это не значит, что обе не правы. Но когда он заговорил, что один плюс один — это и два, и одиннадцать, два из троичной или десятичной системы и одиннадцать из парной, что-то в этом роде, вот тут я перестала понимать.

— Так оно и есть, — сказал я и пальцем указал на дверь в прихожую, где раздавался нарочитый шум. Лена игнорировала мой намек.

— А еще один плюс один — это два и в то же время не обязательно два, и вообще не два.

— У тебя такая хорошая память?

— Ты проверяешь меня, а сам-то тоже все это помнишь?

Я не ответил, потому что вошел муж в нижнем белье и полез к ней под одеяло. Он взял отгул в счет отпуска.

18

Лучше и не сопротивляться! Да, совет дороже денег, ну вас всех! Лена провожала меня на вокзал как близкого родственника! Мы молча прихлебываем кофе и радуемся расставанию.

Потом заговорили о художнике Дюро Бубче, который прославился скульптурными композициями для фонтанов: каменные голуби на головах ребятишек, утки, плавающие в воде, еще три голубя украшают парапет фонтана.

— Дюро опять что-то выдумал — решил выставлять свои картины по одной. Он живет на первом этаже, окна выходят на улицу, одно он переделал в дверь и устроил персональную картинную галерею. Жена его выступает в роли кассирши, экскурсовода и сторожихи, за это он положил ей восемьсот крон жалованья.

— Сделал фигуру и голубей, которые будут ее обсиживать?! — Лена презрительно фыркнула, а я продолжил нашу беседу словами Дюро Бубчи:

— Я не собираюсь рекламировать себя и расхваливать, я просто хочу говорить о себе.

— ?!

— Мне бы жену вроде тебя. Твой прототип, мне кажется, я ношу в своем сердце.

— Иван, ты меня любишь? — развеселилась Лена.

— Наверное.

— В таком случае мы больше не увидимся. Подобные сумасбродства — не для меня. Да и не для тебя.

— Испугалась? Когда ты стала пуганой вороной?

— Восемнадцать лет я была блондинкой, — улыбнулась Лена, — и пошел-ка ты к чертям собачьим, еще и насмехаться будешь!

— Меня спасает леность мысли. — Я понемножечку закипал, видя, что она намерена читать нотации, поучать. — Твой локатор настроен не на меня, в этом все дело.

Мы помолчали. И еще помолчали.

— Сначала устроишь тарарам, а потом улизнешь мыслью туда, где она не запнется о пень…

— Я исправлюсь, — пообещал я, но это уже не имело значения, потому что подходил поезд.

— Мы и поссориться не успели. — И она поцеловала меня, словно птица клюнула закрытое окно.

Ну и ладно.

В поезде мне снилось, что я как бы понарошку умер: поменялся одеждой с похожим на меня мужчиной, который попал с машиной в аварию. У мужчины — нередкий сюжет во сне — неузнаваемое лицо. До этого я жил в малолюдном чешском пограничье, а поскольку прежде был знаменитой личностью, после моей мнимой смерти на родине мне поставили бюст. Я вернулся в родные места и водил людей смотреть мой бюст (в расчете на то, что они меня узнают, а?), но когда мое разоблачение стало неотвратимым, я снова смылся в тот пограничный госхоз, потому что боялся жить под своим настоящим именем, в своей настоящей жизни…

19

Черные дыры подстерегают нас не только во вселенной…

Вспомните хотя бы, с какими чувствами читаем мы собственный гороскоп!

Вроде бы и не веришь, а все-таки чего-то ищешь. Сознаешь, что это игра, но лестные прогнозы тебя радуют, а что не нравится — отметаешь.

Статья «Как человек принимает преждевременную смерть». (Преждевременную? Вроде моей?)

И я читаю о тех, кто узнал, что умрет намного раньше, чем рассчитывал. Например, я.

Читая дальше, выясняю, что уже вышел из состояния шока, устоял перед жестокой вестью о своем скором исчезновении.

1. Читаю, что воспринимал этот факт как абсурдную, чудовищную ошибку. Меня, именно меня уничтожит рак! Это не случайность, а глупая, обыкновенная ошибка, из тех, что происходят сплошь и рядом.

2. Потом я поверил в неизбежность. Читаю: после этого я разъярился.

3. Затем свожу счеты с судьбой, и меня охватывает беспощадная депрессия. Страшно ли такое? Потом я смирюсь, начну опускаться, дичать. И наконец читаю свой же эпиграф: «Все гиль и тлен».

4. Неверие сменяется надеждой: что, если удастся преодолеть болезнь?.. И я, самообольщаясь, буду жадно слушать любого, кто поддержит меня б этом уповании.

5. Потом огонек надежды померкнет, и я превращусь в иронизирующего пессимиста. К этому времени я напрочь потеряю всякую веру в свое спасение и приму приговор судьбы стойко, как неисправимый преступник. Мрак везде мрачный, но в тюрьме он мрачнее всего. В тюрьме темно и днем, окошко — не больше ладони, а на нем еще и решетка…

6. В конце концов я окончательно смирюсь со всем — оставлю всякие философствования, мной всецело завладеют мысли о смерти, она будет звать, манить, убаюкивать — я возжажду ее сильнее, чем алчущий — воды, а уставший сна. Потом любопытство мое ослабеет, потому что, в каких бы обличьях и одеждах ни являлась смерть, ее всегда узнаешь по тупой косе.

Я аккуратно, по порядку, переписал все это на лист ватмана и прикнопил его над кроватью. Итак, постепенно я пройду через все эти стадии, от первого до последнего пункта.

Я говорю совершенно искренне — поначалу я собирался, наблюдая за собой, может быть, даже посмеяться над этими заповедями. Читать-то об этом легко, куда труднее — писать, но всего труднее — рассказывать, да, рассказывать о своих переживаниях, о своем опыте… Иной раз забудешься, собьешься с мелодии — то вдруг появится темное пятно на чистом месте, то нащупаешь округлость, которой там не должно быть, или, не дай бог, почуешь такие запахи, от которых свернет нос…

В самом деле, сколько раз человек за свою жизнь подводит итоги? В широком смысле? Не отмахивайтесь, а честно признайтесь, я же вот говорю. Я могу насчитать две-три попытки, о которых забывал, едва утрясались серьезные неприятности, в общем, они значения не имеют, о них нечего говорить. А что можно еще сказать о моей жизни? Я упоминал уже о заботах, связанных с деньгами; ради них пожертвовал я всем, что потом с их же помощью тщетно пытался обрести, ну и что?!

Хныкать не стану!

Ни привязанности детей, ни добрых чувств хотя бы одной из моих бывших жен я не купил. Удивительно, я такого не ожидал, но это факт. Не надеются получить от меня еще чего-нибудь и в то же время оскорблены тем, что не уверены, достанется ли им все наследство.

Я сижу в подвальной квартире и думаю о своей вилле, своем доме, своем шикарном жилище в центре города и вижу через решетку ноги прохожих, но чувствую себя не королем ужей, а просто крысой. Моросит дождь.

Точно так поджидал я своих деловых партнеров. Со злорадством наблюдал их беспокойную походку, нервное поглядыванье на часы. Самая пустынная улочка во всем городе, где, кроме моей, нет других квартир, да и это, собственно, не квартира, в жилищном реестре она значится заброшенным складом, а эта улочка скорее проходной двор. Тем она милее мне.

Впервые закуриваю здесь. Каким чужим и странным кажется мне дым выкуренной мной сигареты! Никак не привыкну. Пока учился, был заядлым курильщиком. Потом тридцать лет не брал сигареты в рот. По вечерам с удовлетворением подсчитывал, сколько крон сэкономил за день на сигаретах, кофе и выпивке…

Дождь забарабанил по лужам, выдувая пузыри. В детстве мы радовались им: пузыри, пузыри — скоро конец дождю! Тьфу! Да любой из нас всего-навсего мыльный пузырь, плавно возносящаяся оболочка, потом пузырь мутнеет, темнеет и — хлоп! Лопнет — и нет его!

Я лег на широкую постель, на которой ни разу не спал. Раскладывал на ней разные бумаги, сидел, раза два ею воспользовался брат Рудо, когда, взывая к женским чарам, пробивался на место повыше. Впрочем! Однажды я все-таки отлеживался здесь — чего-то там обмывали на работе. Вообще же ни до этого, ни потом я, пока обделывал дела, ни разу не съел и не выпил ни капельки, а в тот раз меня что-то взяли сомнения насчет правильности моей жизни, всплеск зависти к людям, с которыми я имел дело, к тем, что дорогой ценой платили за свои тщеславные претензии и жалкие страстишки, — эта публика сбила меня с толку, смутила душу…

Концом лакированного штиблета я ткнул в дверцу шкафа, забитого документами. Поэтажные планы, сберкнижки, маленький сейф с валютой. Куда подевалась моя осторожность, гипертрофированная аккуратность, с какой я тридцать лет открывал и закрывал его! С трепетом и любовью раз в неделю наводил я в нем порядок — ровнял стопочки, поглаживал конверты, как сытый лакомка поглаживает живот после обильного обеда. Ни разу никто посторонний не заглядывал в него, ни разу не терял я от него ключ…

Тщетно напрягаю слух: шорох дождя прекратился. Из стопки пятисоткроновых беру столько, что не пролезли бы зараз в щель почтового ящика. Похлопав купюрами по ладони, отделяю три. Уже запирая сейф, снова беру их.

В самообслуге первым делом кладу в корзину бутылку настоящего шотландского виски, потом заменяю поллитровкой бехеровки, но, подумав, возвращаю на полку и наконец выношу из магазина красиво завернутую бутылку «Бычьей крови» — уцененного красного вина из привозного, которое все равно никто не берет из-за паршивого вкуса. Звоню в Мишину дверь. Того самого Мишо, который пережил свою смерть, эксперта-любителя по синдрому Лазаря.

20

— Дайте же мне глоток воды, а то я такой голодный, что мне негде спать!

Этими словами я поздоровался с субтильной Мишиной женушкой, Габриэла была одна из немногих женщин, кого я выносил.

— Ну заходи, мы о тебе позаботимся!

Она заливисто смеется, словно радуясь погремушке или у нее искали в голове перед сном.

— Давай, давай его сюда, — раздается из-за неплотно притворенной двери Мишин голос.

— По усам у них текло, а в рот не попало, — нечего было разевать рот на чужой каравай, — забалагурил я и жестом фокусника просунул бутылку в гостиную, откуда подавал свой голос Мишо.

— Ах ты подонок, гнилой пенек, такой-сякой немазаный, — завел свой отченаш Мишо, — где тебя столько времени черти таскали?

— Где, где! А сам ты что, не мог откликнуться! — парировал я, возвращая ему ксерокопию его рассказа о смерти.

— Ну и как, пригодилось? — спросил он и снова пошел на меня: — Ты, может быть, хочешь прочесть и журналы, на которые я ссылаюсь?

— Зачем?

— Они у меня есть.

— Перед всеми рисуется, — вмешалась Габриэла. — Бывали дни, когда, казалось, кроме его истории, ничего другого на свете и не существует. Ешьте!

Ветчина была соленая, хрен безвкусный, но у голода всегда хороший аппетит, и я запихивал в себя куски, как клецки в глотку рождественского гуся.

— Представляешь, нашлись такие, что обвинили меня в мошенстве, в сговоре за деньги с религиозными общинами, ради которых я, мол, распространяю их теории о последнем суде, об ангелах, рае и чистилище! А один тип заявился с трактатом, в котором утверждает, что мой случай — лишнее свидетельство об источниках возникновения легенд о загробной жизни, какие имели место еще в далеком прошлом.

— Ну?

— Что «ну»? А я почем знаю!

— Но у тебя же есть своя точка зрения! — подначивал я его.

— Он-то насилу выкарабкался из этой каши, на своей шкуре все испытал, — вступилась за мужа Габриэла, — а другим что — у них голова не болит!

— Возле одного умного всегда прокормится десяток дураков, — захохотал Мишо и снова налил большие бокалы.

— Не дадим себя затоптать! — воскликнул я.

— Это как повезет. — Мишо осклабился. Ему не терпелось подурачиться. Он чокнулся с нами: — Напейся, коли проголодался, чтоб было где выспаться!

— Я тут ездил к женам, — похвалился я новостью.

— Ко всем! — захлопала в ладоши Габриэла.

— Наследство делил?

Мишо умел быть беспощадным! Этот его недостаток я переносил с трудом.

— Да уж, на этом свете я ту́ еще банду оставляю!

Не надейтесь, я и не думал пищать.

— Скажи лучше, это они тебя оставили. — Мишо слишком торопился переворачивать страницы, но я не противился.

— Самого страшного и кривоногого, со дна преисподней, из ада адского. Скажут: он гордо шел по жизни — хотя выл от голода и руки-ноги у него тряслись.

— Это ты-то несчастненький, которому при крещении накидали в купель полные мешки денег? Ты еще будешь тут перед нами скулить?!

— Мишо! — одернула его Габриэла.

— Тихо! — Он не позволил перебить себя. — Да такое святотатство даже в давние времена при старых богах ему не простилось бы. И пей давай!

— А разве душа не может изголодаться? Ну, целы у тебя руки-ноги, но какая от этого радость, если…

— Ах ты, старый пердун! Ты мне тут сырость не разводи, не то я, чего доброго, начну каяться. — Мишо хлестал меня наотмашь, это, ей-богу же, было лишним.

— А какими ты нашел своих жен? — нащупывала иную тему Габриэла, не подозревавшая, что эти наши безобидные мужские шутки мы с Мишо придумали давно.

— Они его не поняли, твари! — распалялся Мишо.

— Было такое? — переспросила Габриэла. Я пожал плечами. Вполне искренне.

— Олина — баба языкастая, к тому же у нее с ним дети, — продолжал Мишо, — все его денежки она торопилась превратить в подушки, перины, кастрюли и прочую дребедень. У нее была газовая, электрическая плита, а ей еще хотелось такую, чтоб топить углем или нефтью, только нефтяных у нас не делают, а то она купила бы и приволокла к себе на кухню. Вторая кто у тебя — Алица? Эта скупала ковры, все, какие были, персидские, неперсидские, хрусталь и немецкий фарфор, серебряные приборы для кедровых сервантов. Мыслимо ли было с такой жить?! А как звали твою венгерку? Марика? Валика? Крутила задом, как жеребая кобыла. Выставила Ивана из его же комнаты и натащила туда париков как на продажу, розочек всяких, парфюмерии, наразвешивала порточков и лифчиков, зеркал всяких, начиная от трюмо и кончая самыми маленькими, какие только на свет народились… Я всегда понимал тебя и поддерживал, но почему ты развелся с Мадленой, прости, не понимаю!

— Да, в твоей душе не мешало бы немножко поковыряться! — из вежливости защищала меня Габриэла.

Она удивительно походила на Мадлену — даже своей сострадательностью.

Я тут же сказал об этом вслух, первое, что пришло в голову:

— Сострадательность ее меня убивала. Я, правда, не задумывался над этим всерьез и вообще не способен анализировать, особенно когда тема, как говорится, исчерпана и поставлена точка.

— Я завидовал твоим доходам, вещам, твоим способностям заколачивать деньгу. Сейчас-то уже не завидую, но отдаю тебе должное, ты и после стольких разводов не скурвился, хотя и к большому уму не прибился, — разглагольствовал Мишо.

— У тебя для меня одни теории, а для чужих — другие, — колко заметила Габриэла, Мишо удивленно захлопал глазами, но она уже повернулась ко мне: — Знаешь, что он проповедует своим клиентам в консультации, супругам, женихам и невестам? Дескать, несоединимых характеров нет, и существа мыслящие всегда в состоянии подавить в себе дурные черты и наклонности! А вот твои разводы одобряет, кроме последнего, тут ему нужны объяснения. Мне же полощет мозги, будто основные разногласия, — и Габриэла насмешливо продекламировала: — возникают в современных семьях из-за того, что супруги слишком много времени проводят вне дома, вращаясь в различных социальных слоях…

— Да что ты сюда приплетаешь? — окрысился на нее Мишо.

Габриэла невозмутимо продолжала:

— В Англии, например, общество разделено на высшие, средние, низшие слои, а затем еще и на подгруппы низших и высших, в общем, на шесть слоев; видишь, я уже это усвоила, и у нас, по его мнению, тоже можно насчитать не меньше пяти слоев: дипломаты и государственные деятели — раз, руководители предприятий и местных органов власти — два, руководители-организаторы на производстве, учителя и врачи — три, преуспевающие ремесленники — четыре и, наконец, пассивные домоседы и всякие асоциальные элементы. Может, я не совсем точно выражаюсь, но так мне запомнилось. Слушай дальше: четыре развода из пяти происходят по той причине, что один из супругов перемещается в иную социальную группу — низшую либо высшую по отношению к своей половине, а если он, не дай бог, перескочит через одну-две — развод обеспечен…

— Не слушай ее, — Мишо принужденно улыбнулся, — она сгущает краски, морочит тебя.

— Тогда растолкуй нам насчет Ивана, — Габриэла глубже втиснулась в кресло, — а мы послушаем.

— Так ведь сапожнику прибыток, когда в сапогах, да по воде, — попробовал я разрядить обстановку и поддержать Мишо, напомнив любимую поговорку моего брата Рудо, который вспоминал ее кстати и некстати.

— Ты считаешь, что Иван никуда не опускался и не поднимался?

— Он остался ремонтником? Остался, — отрезала Габриэла, а я исподтишка стал поглядывать на рекламу по венской программе телевидения.

— Ремонтник! Стань он писателем, ты называла бы его по-прежнему ремонтником? Сначала он учился — был студентом, это, скажем, третий-четвертый слой, потом его выперли или сам ушел — такое тогда было время, всякое, в общем; стал продавцом, продавал, что придется, — это тебе уже четвертый и даже пятый! Потом разбогател, оставаясь в ремонтной конторе, благоустраивал детские площадки, как биржевик и делец начал общаться с людьми из третьей прослойки, затем и сам стал одним из них, а потом поднялся во вторую. Это огромные скачки. Возьми хотя бы такие факты, — Мишо донельзя распалился, — немецкий и английский выучил? А как одевается, как держится? Его же не узнать, и речь его изменилась! В душу его, впрочем, я не заглядывал, — спохватился Мишо и подмигнул.

— Спасайся, Иван, — подключилась Габриэла, — ты ненароком оказался на балу у вампиров!

Открылась дверь, заглянула Янка, Мишина дочь, поздоровалась. Восемнадцать?.. Габриэла кивнула на нее мужу — вот, мол, куда тебе следовало бы направить свою психологическую энергию. Яна окинула взглядом стол, меня и вышла.

До одиннадцати я с хозяевами смотрел «Бен Гура».

21

Удивительное ощущение — столько лет спустя снова оказаться в библиотеке.

Тридцать, а точнее, двадцать восемь лет утекло с тех пор, как я в последний раз вышел отсюда. Оскорбленная, страдающая, непонятая душа. Рухнули все мои планы. Но не прошло и полугода — я обрел цель в жизни. Она была осязаема, сулила удовольствия и была ясной — разбогатеть. Вечерами я гулял по кварталу вилл и завистливо заглядывал в «мерседесы», «фиаты», околачивался возле «Тузекса»[53] и пестовал в себе ростки собственнических вожделений. Как же мне хотелось иметь все, все — и во что бы то ни стало. Я бросил курить, пить, перестал посещать места, где вымогают деньги, предлагая взамен всего лишь трубку дыма, иллюзии и оправленное снобизмом призрачное убеждение, будто ты человек высшего сорта, утонченный, — и мой кошелек начал понемногу наполняться. Никто из вас не поймет, что испытываешь, пересчитывая кроны, пока не поставишь приобретение их своей целью. А какая радость — знать, что твои шансы «иметь» все увеличиваются, расширяются конкретные возможности вкладывать деньги в дело, которое мановением руки дает потрясающие доходы. Я потешался над ученостью состоятельных людей, провозглашавших необходимость искусства, познаний, путешествий, которые копили всевозможную дребедень, даже не предполагая, что деньги можно пустить в оборот. Если в ком-то из них и силен был собственнический дух, то они пели в один голос со мной, убеждая других заняться бизнесом, но никогда сами не вставали на эту зыбкую стезю…

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего.

Я заимел новый читательский билет. Гардероб перевели в другое место, не стало курилки. Помещение было выбеленное, чистенькое, самодовольное. Я заглянул в общий читательский зал — там все осталось по-старому. Прошел по коридору из конца в конец, завернул за угол, где прежде не бывал, и отправился в зал периодики. Тут все изменилось, но высокая табуретка в последнем ряду стоит, где и стояла. Устроившись, я тут же ринулся к полке, где спокон веку находился «Философский словарь», взял журнал «Социология» и еще парочку журналов.

Ничего интересного. Отдельные положения были понятны, но мне показались совершенно никчемными. Быстро утомившись, я решил пройтись. Положил журналы на место, взвесил в руке «Чехословацкую психиатрию», которую когда-то регулярно читал, и вдруг за спиной у меня удивленно протянули:

— Э-э-э! С-с-с!

Медленно оборачиваюсь — кто это там присвистывает? — и вижу: Мишина дочь Яна. Еще и лыбится во весь рот. Я кивнул — привет, мол. Когда же она, в недоумении вскинув бровки, всплеснула руками — в чем дело, откуда я тут взялся, что происходит, — я сделал ей знак выйти со мной.

— Где тут теперь курилка? — спрашиваю еще в дверях.

— Вы — курите?

— Тут все спокон веку на «ты». — Я протягиваю ей руку, а сам не могу прийти в себя от изумления. Яна выглядит куда взрослей, чем дома, вызывающе поддернула вызывающе короткую мини-юбку. Облегающий свитерок и аккуратная головка превратили ее в эффектную молодую даму.

— Мне-то что! — хохотнула она, коснувшись моей ладони.

Кажется, я совсем обалдел, вообразив, что можно пофлиртовать с дочкой моего ровесника.

— Я много слышала о тебе.

Яна уважительно взяла меня под руку. Жаль, что коридор пуст, не видно ни одного сопляка и ни одного пузанчика из папаш.

— Отец поругивает меня?

— Завидует тебе.

Я не поверил.

— Не деньгам твоим завидует и независимости, он все бубнит что-то о твоей опытности.

— Уж отцу-то скорее пристало хвастать своей опытностью. — Мы присели за грязный столик с пепельницей на высокой подставке. — Его не зря прозвали Лазарем.

— Мне-то что!

— Знаешь, а ты очень даже ничего собой.

Надо — не надо было это говорить?

— Скажите пожалуйста! Я не поэтому тебя окликнула.

— А почему же?

— Пригласи меня на кофе! Я совсем замаялась, у меня уже шарики за бобики заходят, не соображаю ни что, ни где, ни как, ни почему!

Что же было дальше? Да ничего.

В маленьком кафе на Волькеровой улице — где с трудом втиснуты в закуток два столика и сидит пяток посетителей или четыре посетительницы, — не успев бросить кусок сахара в чашку с большой ручкой, Яна спросила:

— А что рассказывал вам отец о моем самоубийстве?

Надо же!..

22

Наша одиннадцатилетка — тогда нельзя было называть ее «гимназией», в ту пору это считалось каким-то пережитком, — была особенной школой — никому не нужной. А, вы из гимназии, говорили нам, тогда отправляйтесь на почту штемпелевать конверты!

Бывшая староста, тощая как щепка, подпрыгивая на ступеньках старого здания, шустро клевала встречных в ухо доверительными подробностями.

— А вы кто, кто вы? — допрашивала она входящих; девчонок в нашем классе было — как дырок в дуршлаге, а ребят только пятеро.

Собиралась жопастая и пузатая компания молодящихся паричков и откровенных плешей через двадцать пять лет после выпуска — чего вы еще хотите, столько лет прошло!

Не знаю, все ли встречи через годы бывают такими, но что касается школьных вечеров встреч, то с уверенностью скажу: это все равно что вызывать духов. Присутствующие сбрасывают покровы благообразности и остаются в чем мать родила, словно сроду не прикрывались пристойностью. Я уже третий раз на такой встрече, третий раз я буду выхваляться наперебой с остальными и настороженно вынюхивать — не обломится ли и мне чего-нибудь от бывшего одноклассника, занимающего теперь высокий пост, набивать брюхо и смеяться сильно приукрашенным историям из школьной жизни, освежать в памяти антипатии к соученицам или их симпатии. Ах, пропади все пропадом, я позволил себя уговорить!

В чем-то возраст, в чем-то привычка притупили реакцию.

С самого начала встречи ко мне прилепился двоюродный брат Демо Плантатора, Питё из нашего класса, которого я ненавидел. Большего выжиги наша планета, думаю, не носила еще на своей бренной поверхности. Он закончил технологический техникум, последний раз я видел его в городе с дрелью для панелей. Чистая прибыль за три часа по вечерам после работы — пятьсот крон. Он клялся, что сверла и штыри покупает в магазине. Ха-ха! А дрель купил в комиссионке, и на все есть чеки. Питё дрейфит, за левые приработки платил штрафы, а за недостачу уже отсидел срок. Зато разъезжает на двух машинах, и каждая — по сто тысяч, но жмот отъявленный, все норовит взять в долг без отдачи, школьная еще привычка. Помногу не брал, предпочитал набирать по мелочи, но у многих. Делал бизнес на сплетнях. «Знаешь, что о тебе говорит такой-то? Угости газировкой или дай двадцать пять геллеров — скажу!» Он сидел на первой парте и подглядывал записи в классном журнале. Пометки, которые учителя делали для себя, в зависимости от их ценности, Питё продавал, главным образом накануне педсоветов. Каким был в те годы, таким он и остался.

— Я знаю, что будет на ужин, — заговорил Питё, — тебе не придется даже платить за мой стопарик, так скажу.

— Я не голоден и не любопытен, — отбивался я от сукина сына.

— Представляешь, отдали мы по сотне, а есть, прямо скажем, нечего.

— Будут пирожные! Содовая вода! Чаевые уже оплачены, — обрушил я на Питё свою информацию.

— Пирожные? Я же диабетик! А при чем здесь чаевые? Надо платить услугой за услугу. Из принципа!

— Пирожное продашь или сменяешь на что-нибудь. Жена у тебя не диабетичка?

— Ты что?! — ужаснулся Питё.

— Тогда отнесешь ей домой. — И я отвернулся от него.

Питё ничего собой не представлял, и все его переживания я знал наперед — он из тех, кто пойдет пешком, лишь бы не платить крону за трамвай, а за десятку удавится.

— Ну и влипли мы, — простонал он мне в спину и все брюзжал себе под нос, наконец я не выдержал:

— А почему ты сам не взялся за организацию встречи?

— У меня время, что ль, на это есть? Мне скучать некогда, не то что некоторым.

— Даже на море?

— Где?

— Ты же бывал на Эгейском море. В Греции.

— Бывал. На море ужасно.

— Скука за кошмарные башли.

— И не напоминай, у меня до сих пор от него болит голова хуже, чем от сотни солнечных ударов!

— Жена твоя последний раз рассказывала, что вы ежегодно ездите к морю, — добивал я его, топтал, как половую тряпку.

— Ой, лучше не говори! Они с дочерью доведут меня до дурдома!

— Твоя говорила еще, что вы всегда стараетесь быть на уровне, не хуже других благородных семей.

— Тоже мне благородные — с голой задницей под дубленкой, — простонал Питё. — Если б не я, ничего б у них не было! Не вылезали бы из кафе, а духи и в суп прыскали бы. Ах, да что говорить, друг!

Он только что не уронил мне голову на плечо.

— Сколько у тебя? Я имею в виду — на книжках, — спросил я.

Питё огляделся раз, и два, и три, потом поднял на меня жадный кошачий взгляд. Не доверяя мне, все же хотелось похвалиться, а чем еще, как не деньгами?

— Одна целая и четверть, ну, и мелочь…

— Один двести пятьдесят? У меня два. И недвижимость.

— Ну! Этого я и не считаю! Одна вилла стоит ноль восемь — ноль девять. Дача от жениных предков, машины — это предметы повседневной необходимости. Да, — оживился он, — у тебя нет покупателя на моторку? Ты-то не купишь, тебе нечего и предлагать.

— Нет, нету. На Ораве их запретили, да? — небрежно бросил я, не скрывая своего злорадства.

— А у тебя, значит, два миллиона? — простонал Питё.

— Тише ты. — Я испугался, что он не удержится и растреплет. У меня было меньше, чем у него, куда меньше, чем я сказал, но это уже другой разговор. Мне было приятно, что он клюнул на явную туфту. В заключение я решительно заявил: — Но в долг дать не могу. Ни геллера!

Наша процессия двинулась. На третьем этаже перед учительской нас встречал директор, видимо, его заместитель и один из наших учителей. Он трясся от старости, хотя волосы у него были черные и во рту — немало собственных зубов.

Говорили речи, женщины по традиции пускали слезу. Мы втиснулись за парты, Питё рядом со мной.

— Ты слыхал, что Просо выиграл тридцать тысяч в спортлотерее?

— А? Говори громче.

— Тсс! — шикнул на нас с передней парты любитель порядка. Несколько голов обернулось к нам.

Питё это ничуть не смутило, и он повторил свой вопрос шепотом, добавив:

— У него и без того мошна полна! Чешет языком в министерстве, зарплату огребает будь здоров и целыми днями подыхает от скуки, ручки в брючки, белая сорочка да галстучек!

— Питё! Что бы ты сделал, если б получил в наследство полмиллиона долларов? — перебил я его, склонившись к парте.

— Кто получил? — забывшись, в голос воскликнул Питё.

Я прижал палец к губам.

— Да никто, ты что сделал бы?

— У меня давно есть идея! Блестящее вложение — старая мельница при Враблях. После капитального ремонта ее всякий с руками оторвет. Прибыль — двести тысяч, а то и все двести пятьдесят!

— Тот малый, кому брат из Америки завещал наследство, отказался, потому что они поругались из-за девчонки, когда брат уезжал в Америку. Отказался от наследства, а сейчас сидит в тюрьме. Американский адвокат был сражен его отказом, потом, правда, сам помог ему пустить деньги на благотворительные цели. Ты бы отвалил столько на семейный детский дом?

— А государство у нас для чего? Я государство баловать не стану! Не то в другой раз оно заберет себе мои денежки вроде как само собой…

— Ребята, прошу вас. — Тощая староста поднялась с места, и мы умолкли, потому что все уставились на нас. Питё вскинул руки, прося прощенья, как воспитанный футболист из первой лиги…

Следующий номер программы — биографические перлы. Все по очереди встаем и со всякими прикрасами после зрелых размышлений сообщаем о себе нечто, с нашей точки зрения интересное и для окружающих.

Питё: За последние пять лет в моем положении мало что изменилось. Со многими из сидящих здесь встречаюсь, об этом как раз Ивану и рассказывал… Семья в порядке, дочь того и гляди замуж выскочит, хм, сами понимаете, забот полно, впору хоть самому купюры печатай. Ну, помаленьку тянем, живем, как и все, с заботами, ворчим на непорядки… Человек я обыкновенный, и жизнь моя простая. Рад, что снова с вами, что вы не гоните меня…

Обалдеть! Ишь, как его проняло: о миллионе с четвертью на книжке — ни гугу, хотя все мысли только о нем, а по стокроновой бумажке за угощенье слезы проливает, потому что она к нему больше не вернется!

Дошел черед и до Проса.

Просо: Да, это правда, я выиграл. И очень кстати. Долг вернул за новую «шкоду». Мебель купил. Вот и все деньги. Представьте себе, когда я выиграл, на меня всюду, как на желанного жениха, смотрели. Куда ни приду, пыль со стула сдували, усаживали. А стоило отказать в ссуде, тут же тебе от ворот поворот, у дверей стояли, за ручку держались, чтоб поскорей распахнуть да выпроводить, недосуг, мол, им лясы точить…

Просо долго еще распространялся. Я-то знал про его дела. Просо — золотой мешок, за женой взял немалый куш. И от первой, что умерла от лейкемии, кое-что осталось. Вторая — совсем молодая вдова преуспевавшего старичка-юриста, представляете?

С Просом мне надо потолковать отдельно.

Ладно.

Было около полуночи, все вокруг в голос орали — что поделаешь, алкоголь притупляет слух, — когда я вытащил Просо на террасу покурить.

— Слушай, инженер, такого помнишь — Пупка?

— Пупок?

— Пупка!

— Пупка работает в каком-то управлении.

Просо держался как американский президент после победы на выборах.

— Да? Вы же вместе работаете в одном управлении! Он мой сосед, — подловил я его.

— Да! Коллега! Я и не знал, что вы знакомы, извини.

Я тебя извиню!

— Я велел ему кланяться тебе. Он передавал?..

— Ты передавал, а он забыл. Конечно. Сколько забот — удивительно ли!

Я тебе дам — «забыл»! Припомню, как ты меня поливал!

— Что поделаешь, — протянул я равнодушно, — он кое-что рассказывал про тебя.

С Проса сразу слетела напускная снисходительность. Я же решил покамест воздержаться и не напоминать, что мне известно о его взяточничестве.

— Отчего тебя не видно теперь на бирже? — Я решил немного отвлечь его внимание и успокоить.

— Как-нибудь расскажу подробнее. За мной следят. Голову отдам, что шпионят. Ты не замечал? Хотят меня изничтожить. Доносы, наговоры, всего не расскажешь! Лишний раз из дому выйти опасаюсь. У меня все имущество переписано, от жениных драгоценностей и денег — тех немногих, что у меня есть, — до самой маленькой чайной ложечки. Список хранится у одной посторонней особы, так что, если со мной что стрясется, тот человек обнародует его в случае чего. Я себя ликвидировать не дам!

— Да, забот у тебя хватает, сочувствую, — покивал я.

— Ты, что ли, живешь спокойно?

— Кто же тебя выслеживает? — вернулся я к им же затронутой тревожной теме.

— Кто-кто! Прячутся!

— Какая-нибудь организация? Государственные органы? Тайное общество?

— Неизвестно, они таятся. А все после выигрыша! Но я не дам этим кретинам против себя козырей в руки! — (Увлекшись, он забыл, что и я один из этих «кретинов».) — У них на заметке каждый мой шаг! Ты не смейся, но в банк я хожу приклеив усы, с палочкой и сильно хромаю. Вот так! — И он очень натурально заковылял, припадая на одну ногу, все время на одну и ту же, не ошибался.

— Выходит, теперь ты ничего не вкладываешь в дело, — осторожно зондировал я.

— Да ты что! Я из-за этого сон потерял! Столько тысяч уплыло меж пальцев!

В афере с домами мы с ним конкурировали, он был малость нерасторопен, зато информацией располагал первый сорт: жена старалась для него, целыми днями только этим и занималась.

— Пупка говорил, что ты болел. Сейчас тебе лучше?

— Пупка! Пупка! Я за него мизинца в огонь не сунул бы. Ты тоже смотри в оба! Пупка уговаривал меня обратиться к психиатру. Наивная душа! Можно ли придумать что-либо глупее! Чтобы мне пришили то, чего у меня нет. И еще я рисковал бы оказаться недееспособным! Я не идиот! Им только попадись — не убережешься! Чем больше доказываешь, что ты здоров, тем больше тебя держат за психа…

— Чачо тебя не навещает? Сплетен с биржи не приносит? Ведь прежде он приходил брить тебя по воскресеньям.

— Ты что, какие там сейчас посещения! — ужаснулся он. — И не верь Чачо! Я тебе добра желаю.

И так далее в том же духе.

Не скрою, я тоже страдал подобной мнительностью, и среди опасных людей я у него, быть может, числюсь первым в списке, кого, будь его воля, он убрал бы не раздумывая. Но сейчас, имей он список при себе, тотчас показал бы его мне, своему другу, как он выразился.

23

С Яной — язык не поворачивается называть ее Мишиной, — как вы понимаете, мы встречаемся довольно часто.

Я как-то обратил внимание на значительную между нами разницу в возрасте. Она высмеяла меня.

— Я твоя любовница, что ли?

— Нет.

А что мне еще было сказать?

— То-то же.

Вот именно.

Вместе нам было неплохо. Я не выказывал никаких далеко идущих поползновений, да и про себя ни на что большее не претендовал. Яну наши отношения, видимо, вполне устраивали, и мне такая подруга вполне подходила: Яна была красива, мила, и я осыпал ее знаками внимания. Подарки она не отвергала, но свои женские тщеславные капризы блюла. Инициатива чаще исходила от меня.

Порой она, будто забывшись, прижималась ко мне. Мысленно вздохнув, я на всякий случай комментировал про себя: как дочь к отцу. Комментарий был необходим мне больше для того, чтобы подавить желание…

— О самоубийстве ничего не хочешь слышать? — спросила она, когда мы приближались к новому фонтану, куда обычно приходили посидеть под вечер на железной лавочке.

Я хотел, но у меня хватит терпения подождать.

— О каком? А! — прикидывался я простачком.

— Чего прикидываешься?

Так мне и надо. Недооцениваю других.

— Тебе хочется об этом знать?

— Пожалуй, не очень.

— Вот как!

Ага, кажется, моя взяла.

В другой раз:

— Что тебе говорил отец об этом?

— Ничего. Честное слово, поверь мне.

Я погладил ее по волосам. Губы скорбно поджаты, в глазах страх, а на сердце, глядишь, и страх, и скорбь, поди отгадай.

— И даже о том, что я пыталась это сделать?..

— Да говорил что-то неопределенное. Был, естественно, озабочен случившимся. — Что-то в этом роде.

— Занятно, — заключила она.

— Не понимаю.

Поди знай, что она имеет в виду!

— Ладно, ничего.

Значит, ничего.

И вдруг иногда:

— Иван!

— Мм?

— Я тебе нравлюсь?

Я улыбался.

— Ты когда-нибудь пробовал лишить себя жизни?

— Да. — Я не врал.

— Правда-правда?

— Почему это тебя так обрадовало?

— Сама не знаю.

— Мура, в общем, это. Я был вдребадан, так что помню очень мало. Обрывки чувств и воспоминаний. И гнуснейшее ощущение.

— Говори еще! Вспомни.

— Выдумывать? Терпеть не могу народное творчество. Ты полагаешь, на этот раз я сделаю исключение?

— Издеваешься над собой?

— Ничего подобного! Это ты фокусничаешь.

Она уставилась на меня. И вдруг:

— Пригласи меня к себе.

Без всякого перехода.

— Считай, что ты себя уже пригласила.

Она напропалую кокетничала, стоило ей войти в кухню моего пустого дома, щебетала, но даже густой покров ее щебета не скрывал ее истинного настроения.

Босиком просеменила к креслу, в котором я любил сидеть. Расстегнула жилетку. Ее светлые желтые волосы прилипали к бархатной обшивке кресла. Я делал вид, что не замечаю расстегнутой мини-юбки. Она взяла с табуретки сахарницу и придвинула табуретку к креслу. Положила на нее ноги и принялась хрумкать рафинад.

— Я презирала людей, пытавшихся покончить с собой, — начала она свой монолог, видимо не очень нуждаясь в слушателе. — Когда-то я читала, что человек всегда должен быть готов к экстремальным ситуациям, несложным и самым трагическим, знать заранее, как поступить. Любопытная теория. Знать, например, что делать, если тебе оторвет ногу или правую руку. Если ты вдруг ослепнешь, тебя исключат из вуза, сломаешь позвоночник и окажешься прикованным к постели. Понимаешь? Мне эти выкладки понравились, я себя чувствовала очень уверенной. Пока…

— Хочешь глоток вина? Или налить чего покрепче?.. — предложил я, улучив паузу.

Себе я плеснул граммов сто шотландского виски на кубик льда. Яна отрицательно покачала головой. Все же я протянул ей бокал сухого баккарди.

— Никто не задумывается о силе капли воды. А она, падая на камень, год за годом углубляет в нем ямку и даже разрывает валун. Мы об этом не думаем… Я тоже не считала капель, которые долбили меня, не думала — дождевые они или из водопровода, спохватилась, когда их оказалось сверх всякой меры. Мне сейчас трудно разобраться в тогдашней ситуации, почему я дошла до такого отчаянного состояния. Да, я была в отчаянии. Может быть, заболела. С учебой было все в порядке. Влюблена не была, ребят могла иметь сколько угодно. Не было и несчастной любви. Как знать, может, именно в этом и дело?

От депрессии никто, конечно, не застрахован. Это в порядке вещей. Особенно если попробовал эйфории. Смех сменяется слезами. Вроде и немного побалдела, а на другой день — препаскудно, невыносимы даже приятные вещи, вся жизнь не в радость. Но моя депрессия все нагнеталась и нагнеталась. Я нередко подумывала о смерти. О своей. Бежать от сложностей в смерть — только видимость легкого решения, и сначала я иронизировала над собой, нарочно затевала разговоры, наводящие на тему самоубийства, чтобы высказать свою точку зрения, иронизировала над смертью, над жизнью, любила спрашивать: вы считаете, что есть смысл в самом вопросе о смысле жизни? Я даже украшала самоубийц нимбом героя, искала оправданий их поступку, защищала их способ ухода из жизни, прощала их, точно так же, как совсем еще недавно презирала и обзывала слабаками, окутывая весь мир оптимистическим флером… Изводила себя упреками в чересчур рациональном подходе к жизни. Стала сторониться людей, превратилась в нелюдимку… Такой, наверное, и останусь.

— Угощайся. — Я говорил негромко и самым что ни на есть спокойным тоном, на какой был способен, — поднаторел в искусстве владения собой. В отличие от нее и ей подобных у меня-то был однозначный и близкий выход, мой выбор и мысли о каком бы то ни было выборе судьбы были попросту иллюзорными. Янин монотонный альт и окружавший нас полумрак невольно вытаскивали мои мысли из-под спуда. Но вернемся к ее рассказу.

— Это случилось, когда я отшила одного парня; он ухаживал за мной и нравился мне, — продолжала она. — Парень был как конфетка и не из числа тех ловчих типов, которые умеют загонять дичь. Открытый был парень и видел, что мне не противен, ну и попросил… Ничего себе, подумала я и ушла, не доев завтрака в «Молочном баре». Не допила даже свой любимый малиновый коктейль, который иной раз готова была вырвать из рук постороннего и вылакать у него на глазах, приведя человека в недоумение. Перешла на ту сторону Дуная и по щебенке за Лидо[54] дошла до пограничной будки. Там загорали солдаты. Пили вино прямо из бутылки, я присоединилась к ним. Они стали приставать. Страшно подумать, чем бы это кончилось, если б не подъехал на мотоцикле их командир, не помню, в каком чине — старший лейтенант или капитан. Солдаты оставили меня в покое, и я, натянув блузку и юбку, сломя голову побежала прочь. Бежала, бежала, села на торчащий из воды, в пяти-шести метрах от берега, камень и разревелась. Если б кто из тех солдат догнал меня, я, наверное, сама изнасиловала бы его. От страха. И от злости! А вода текла себе у меня меж пальцами ног, и голова кружилась.

Потом я нарочно задирала мужиков в пивной по дороге. Они предлагали мне пива, я выпила кружки три и убежала. Дома никого не оказалось. Заснуть я была не в состоянии. Глаза у меня были зареванные, красные, кроличьи глаза. И все же я вскочила и помчалась назад! До пивной не добежала, меня перехватили подружки и затащили на файф-о-клок. Мужей дома нет, они и гуляют — пьют, танцуют, развлекаются с ребятами и все такое. Я только мешала им и вернулась домой. У нас жил тогда дядя Ладислав, диабетик. Я набрала в шприц весь, какой нашла, инсулин — из двух начатых флаконов…

Это, может, прозвучит слишком жалостливо. — Яна запила последний кусок сахара терпковатым, с добавкой лимонной кислоты баккарди и принялась не спеша препарировать свою душу, день за днем. — Я изнывала от несправедливой обиды, была полна тревоги полнее полной луны и, как сказал бы Верих[55], отравлена, будто стрела мавра. Добиваться счастья — никакой не героизм и не заслуга человека. Счастье — самое благодатное, самое приятное состояние человеческой души. И я хотела этой нирваны. Не знала только, как ее достичь. И — чушь собачью несут, что для счастья надо пострадать. Возводят ту чушь чуть ли не в теорию. Дескать, будем тебя попирать, заставим голодать и страдать от жажды, но до конца не затопчем, и ты, насытившись и утолив жажду, ощутишь счастье! Еще и шутить начнешь. Говорят: жаждущий голодному не поверит. Если нужда венчается счастьем, грош ему цена, оно держится на курьих ножках! Но неужели же все так и есть? И люди нарочно устраивают себе напасти? Чем больше напастей и страданий, тем ощутимей счастье?

В Африке живут племена, словарный запас которых очень бедный. Выражение «у меня есть голова» значит: «болит голова», потому что в остальное время ее не ощущают, не замечают, как будто ее и нету.

Ты улыбаешься, не веришь мне. Ладно, начну с другого конца, с определений, что ли. Скажем, мечта осуществилась, мы счастливы, но ведь прочность счастья не соизмерима с трудностями при его достижении, попутными препятствиями, возникшими на пути к цели, — счастье определяется твоим убеждением в ее благородстве. Улыбайся не улыбайся, а это так!

— Я потому улыбаюсь, что мне в это даже не хочется верить, — ответил я тоном радушного хозяина.

— Я сочиняю, да? Я достаточно взрослая, чтобы это понять, хотя большую мудрость пока не одолела. Налей-ка еще. — Она склонила голову набок и мило улыбнулась.

Как хорошо, что это не моя дочь, и еще хорошо, что мне не надо смотреть на нее через сетку бинокля…

— Лимон или лед?

— А сахара у тебя больше нет?

Я вернулся с полной сахарницей.

— После укола, — продолжала она как о чем-то будничном — видимо, я был не первым ее слушателем, — я вынесла шприц с иголкой, пустые флаконы и упаковку во двор, чтоб не нашли их в помойном ведре. Сначала я не знала, куда воткнуть иголку, чтоб не сразу заметили следы, — под мышку, где волосы, под язык или между пальцами ног, но побоялась, что тогда будет хуже всасываться. Все равно место укола оказалось совсем незаметным, игла была тоненькая. Кожу я перед уколом не продезинфицировала, и это почему-то меня беспокоило больше всего. Я легла, закрыла глаза и стала ждать, когда появится волчий голод, выступит холодный пот, начнутся судороги и лихорадка — так дядя описывал мне гипогликемический шок, и вот тут-то меня охватил панический ужас! Я в голос заревела и закричала. Начались рвотные спазмы. За несколько секунд я слопала в три раза больше сахара, чем сейчас, и запила его водой, а ногу, место, куда ввела шприц, перетянула чулком. И моментально протрезвела, стала трезвей мусульманина после рамадана. Меня охватила слабость, смерть рисовалась в картинах страшных мучений. Я оглянулась на свою прежнюю жизнь с высоты этого поступка… как вспомню, даже сейчас сердце сжимается! Все мои переживания, из-за которых я решила свести счеты с жизнью, в тот момент показались мне совершенно смехотворными. Невероятное отвращение к себе, презрение и страх перед невыразимым несчастьем, стыд, хуже которого, наверное, и представить себе нельзя, жажда во что бы то ни стало вернуть все назад, поправить, увы, непоправимое, все это перемешалось внутри меня со страшной силой, а на лице я нащупала жуткие, уродливые узлы судорог. То не был ни плач, ни ужас, ни выражение боли — на моем лице в жуткой гримасе стягивалось все, что могло сжаться, это был поцелуй смерти.

Вот так оно и происходит, подумала я, боже мой, лучше мне было не родиться! Я увидела маму, как она покупала мне пряничную медовую лошадку на ярмарке в Леготе, как я уронила лошадку и ее раздавило в черную лепешку колесом проезжавшей машины. Я попросила маму купить мне другую. «Когда проедут все машины…» — утешила она меня…

Меня трясло, от слабости я вся вспотела. Длилось это около часа. Наконец я уснула. Я летела по воздуху, силой воли управляя своим движением, — поднялась над дедушкиным домом, потом повалилась набок, как деревянный божок, но продолжала быстро нестись в том же направлении, в ушах свистел ветер. Я боялась, что сила воли иссякнет и я упаду на землю, от страха я и в самом деле стала осязаемо снижаться, но, быстро придя в себя, снова набрала высоту. Меня пугали провода высокого напряжения, тянувшиеся слева и справа к горизонту. Я отправилась в далекие-предалекие края — к самому морю. А над морем полет стал невыносимым, в воздухе носились все, кого я когда-либо знала и мнением которых дорожила, — все передвигались в свободном парении, одна я была деревянным истуканом и могла шевелить только губами да ворочать глазами. Рядом пронеслась еще одна такая же деревяшка — одноклассник из гимназии, который бросился под поезд. Раны его истекали кровью, и все смотрели на него, словно указывали пальцем.

И вдруг, к превеликой своей радости, я очнулась. Я ликовала: пусть отец отругает меня, мне будет мучительно стыдно, но я — живу! И это было потрясающе! Все мои прежние беды сразу показались такими мелкими! Смешно, но мне захотелось заново проштудировать социометрию — вдруг пришло в голову, что я могу открыть что-то важное. Но об этом я тебе уже не скажу.

Наступила тишина. Я включил радио. Вспыхнул мягкий зеленовато-желтый свет.

— Иван! — Яна протянула ко мне руку.

Я встал и подошел, погладил тыльной стороной руки запястье. Только сейчас заметил я в уголке ее глаза дрожащее отражение зеленого огонька и тянувшуюся вниз бороздку от просыхающих слез.

Она резко села, встряхнула головой, закинув ее назад, чтобы привести в порядок рассыпавшиеся волосы, и натужно-веселым голосом воскликнула:

— Я просто безмозглая курица! А как ты выдержал первый психоаналитический урок? Лично я вполне сносно.

Она полезла в сумочку, стала рыться в ней, и я протянул ей свой носовой платок.

— Ну, чего ты стоишь, Лот? Наливай!

Я налил.

— Чокнись со мной, — попросила она и встала коленями на табуретку.

Чокнулись.

— А теперь поцелуй меня! В губы!

Жена Лота тоже была не на высоте. Я посмотрел ей в глаза. Она смутилась? Ничуть! Яна-то? Она притянула меня свободной рукой за локоть:

— Тебя же не убудет.

То был наш первый поцелуй. А после поцелуя ничего как будто и не произошло. Так уж и ничего?

24

Не знаю, как это бывает у других, но со мной было ужасно.

Я бесновался, как голландский адмирал в англо-бурскую войну. Я отказывался верить, издевался над собой, обзывал всячески себя и окружающих, чем приводил их в недоумение, поскольку они не знали и не могли знать причины. Яна! Везде и всюду Яна! Иду я, скажем, по улице — вот такой цвет нравится Яне. Уставлюсь на рекламный плакат — у Яны ноги красивее и длиннее! И грудь у Янки красивее. Ах, черт, так неужели же «Янка»?..

Я поймал себя на том, что утром долго перебираю галстуки, сам с собою веду разговор морской флажковой сигнализацией, наконец выбирал тот, что поначалу оставил на вешалке. Раньше я брился от случая к случаю. А теперь обзавелся целой батареей всевозможных кремов для бритья, водичек и прочего черт знает чего. Пани Илона, которую я приглашаю за небольшое вознаграждение на мелкие услуги, захлопнула разинутый от изумления рот, видимо, лишь через неделю.

Вот напасть на мою голову! Лучший способ самоистязания, говорил один парень, с которым я когда-то учился, — изнуряй себя заботами! Сушит забота, а не работа.

И я тряхнул стариной, взялся за заброшенные было дела. В течение недели пустил в оборот двести тысяч и занялся виллой, стоившей без четверти миллион. Какая, спросите, прибыль? Сто пятьдесят тысяч. Рекордная сумма за половину месяца.

Избегая Яну, я все же не мог обходить ее любимые места в городе, где мы гуляли вдвоем. «У Михала» я увидел ее сидящей ко мне спиной и, забежав в «Ориент», вернулся со свертком, который передал для Яны через кельнершу, — там было серебряное зеркальце на длинной ручке, оно ей нравилось…

Не спорю, попытка подавить чувства выглядит сентиментально, но помимо моего состояния здоровья (на которое я, между прочим, плевал с высокой колокольни) было немало еще других важных причин, из-за которых надо было погасить сжиравший меня огонь страсти — ради нас обоих…

Яна поселилась в моих снах, это было мучительно.

Теперь, увы, мне приходилось продлевать свои прогулки по городу или отправляться спать в подвальную квартирку, потому что Яна подкарауливала у ворот моего дома.

Но самое страшное были ее письма.

Не бойтесь, я возьму себя в руки, не стану их цитировать, поскольку они не имеют непосредственного отношения ни к моей болезни, ни к сопутствующим обстоятельствам, хотя, не скрою, каждое из них я читал с большим волнением и постоянно перечитывал.

Несколько раз я молча клал телефонную трубку на рычаг, когда она звонила мне на службу, и рассчитывал, что вулкан потихоньку утихнет.

Она не давала о себе знать две недели, а я увеличивал свои счета, подводил итог прибыли и отгонял воспоминания о ней, как надоедных комаров от лица.

25

— Мы уж совсем на свадьбу собрались, нарядились, на коней садились, за невестой ехать, и тут моя кобылица задними копытами наподдала и меня аж к вам сюда закинула! — С таким цветистым вступлением обратился я к застолью, и гости приняли мою речь, как приняли бы и всякую другую, потому что была свадьба, а меня на нее усиленно приглашали. Для меня свадьба не бог весть какое событие, не то что для некоторых, если учесть, сколько я их пережил, — целых четыре даже своих собственных. Кто нынче обидится, если приглашенный не придет или, наоборот, заявится кто-нибудь незваный? Незваного, правда, и встарь угощали, еще и опаивали нарочно — на, мол, жри, паскуда, глотка твоя ненажорная! А если приглашенный опаздывал? Ей-богу, он всегда успевал наверстывать упущенное, в случае чего и на другой день. Так бывало. А брат Рудо? Уж конечно же, он не злился бы, если б я неожиданно свалился ему на голову! Он держал меня за гурмана, и имел на то основания, но свою ближайшую родню — жен я не считаю — никогда не обделял! Наоборот, отмерял полной мерой, щедрей Яношика, хотя буков в нашем околотке нет — по которым, «от бука до бука», как поется в песне, отмерял сукно знаменитый разбойник.

Родной брат или не очень родной, и с лица и с изнанки сойдет за брата, и я пошел к нему! Я даже малость взбодрился, почистил перышки, эх, думаю, была не была, щелкну пальцами, встрепенусь, настроюсь на другую ноту, глядишь, и приволокнусь за кем-нибудь, а то в последнее время одни отвратные морды и донимают славного червя родимой земли!

Не тут-то было!

Я оттараторил свою речь, наскоро придумав отговорку опозданию, вручил подарок и тут же поставил крест на своем отличном настроении! Ни за что не угадаете, кто сидел среди гостей с загадочной улыбкой, почище, чем у Моны Лизы, и держал возле себя место!

Яна.

То, что они с племянницей ровесницы, вещь вполне вероятная. Менее вероятно, что они вместе учатся. Но что племянница может пригласить Яну на скромную свадьбу в узком семейном кругу, было немыслимо!

— Чем упорнее ты будешь меня избегать, тем настойчивее я стану тебя преследовать, идет? — ответила Яна на мое приветствие.

— Я был очень занят, много дел, прости, — промямлил я, наклоняясь над тарелкой, хотя у меня пропала всякая охота набивать себе брюхо.

— Ну и чем же ты был так занят — собой?

Я посмотрел ей в глаза и признался:

— Конечно.

— Так-то ты решил со всем покончить?..

— С чем? Говори тише, кругом шпионы. — И я помахал вилкой возле уха.

— С дружбой. Или с любовью?

— Я весь взмок от пота, — извинился я, не найдя ничего лучшего грубой прямоты, чтобы справиться с растерянностью и уклониться от неприятных вопросов. Да, надо комментировать. Откровенно. В основном свое собственное состояние.

— В самом деле?

— Янка! — взмолился я.

— О!

Я идиот! И еще не раз пожалею об этом обращении — «Янка»!

— Давай отложим разговор, если можешь, — попросил я с минимальным шансом на успех.

— Будем молчать?

— Поправка: отложим тему, не разговор, естественно.

— Для меня это одно и то же. Я всегда говорю только о том, о чем мне больше всего хочется поговорить. А ты нет?

До чего она была привлекательна, паршивка! Выдал ли мой невротический вздох мои мысли?

— Тогда спроси, нравишься ли ты мне. Думаю ли я о тебе. Скучаю ли.

Да уж, лучшая оборона — наступление. Все мои благие намерения полетели в тартарары.

— Если тебе так уж хочется… Но отвечай по порядку!

Разговор наш перестал быть достоянием лишь нас двоих. Кто-то напротив, кто-то слева, кто-то с Яниной стороны натужно ловили обрывки наших слов, даже отрывочные междометия.

Я отшвырнул вилку с ножом, отставил тарелку с последним куском жирной домашней ветчины, опрокинув при этом бокал и пролив вино.

Резко вскочив и не говоря ни слова, я придвинул Яну вместе со стулом ближе к столу.

— Пардон, — процедил наконец я сквозь зубы.

Все повернули ко мне головы. Я шутовски осклабился и жестом воспитанной маленькой девочки помахал на прощанье кому-то сидевшему в конце стола.

— Иван, ты что? — воскликнул Рудо. — Ты куда?!

— Момент терпения, маленький сюрприз, — соврал я, на что Рудо вскинул руки вверх, взывая к патрону высших сфер или, быть может, к патрону чудаков, с которыми ничего не поделаешь.

Классика!

Каким только идиотом, примитивом, обалдуем, фофаном, недоумком, раззеваем, свистуном, пустомозглым дуроломом и так далее и тому подобное я себя не обзывал! Стольких кретинов, большего или меньшего калибра, не насчиталось бы в армиях всех континентов, вместе взятых! Вот врюхался в историю! Физкульт-привет! «Привет, привет», — сам себе ответил я и попытался взвесить все трезво. Трезветь-то мне, собственно, было нечего — триста граммов вина?! Но окончательно я пришел в себя уже только на набережной. Гниловатый ветерок с Дуная освежал, и особенно напрягаться, анализируя свое состояние, не было нужды — и так все было ясней ясного!

Когда я закуривал — господи, я — курю? — у меня дрожали руки. Что это — моя болезнь? Черта с два болезнь, а если болезнь, то имя ей — Яна.

Я уж и обмануть себя не умею. Велит же мне страх дельца спать ложиться в полосатой пижаме, приучая к полосатой униформе!

Мерзость мерзейшая, этот самый второй мужской переходный возраст!

Я тащился по улицам домой с тем, чтобы сразу же залечь в постель. Постепенно я начал оправдывать себя, как вдруг у самой калитки меня поманила пальцем — Яна!

— Я могу у тебя переспать?

И бросилась ко мне в объятья.

Больше мы не произнесли ни слова.

Кожа ее была нежнее папиросной бумаги. Я гладил ее кончиками пальцев, осторожно, чтобы не помять и чтоб она не шуршала. Когда я добрался до бархата, зрачки ее глаз, ни на миг не отрывавшиеся от моих, расширились беспредельно, обняв мир со всех его тучных боков.

Она затрепетала, и тонкие ее пальцы и узкие ладони, гладившие до этого мои плечи лишь по кончикам волосков, испытывали жесткость кожи, нежным сжатием побуждали мои руки к смелости и находчивости. Ее мягкие губы искали мое заросшее лицо. Она согревала меня, как окоченевшего птенца, своим дыханием, и я с наслаждением втягивал его запах, не отравленный никакими искусственными снадобьями, и запах тела тоже был естественный, все более отчетливый, резкий и густой.

Она напряглась, и пальцы ее решительно требовали от меня умерить дрожь губ и ноздрей, ее вздымающаяся грудь и мощные волны девственного живота не принимали оттяжки.

Первый трепет остановил ее дыхание, тут же быстро последовали судорожные объятья, зрачки не успели сузиться, потому что в возбужденных телах пробудилось новое желание, не менее настойчивое и в то же время более желанное, ведь апогей его наступил не так скоро, чтобы мы не успели запечатлеть облик его и краски, вкус и отзвук — тем чудеснее наслаждение приготовило оно нам на смену первому.

К ее улыбке, которая была, видимо, ничем не нарушаемым свидетельством блаженства, теперь примешивались благодарность и восторг, хотя, возможно, на дне ее уже таился зародыш язвительного замечания. И сразу, так сильно, как никогда прежде со мной не бывало, я ощутил ее свежее, молодое и совершенное существо, внешняя его гармоничность — красивое личико, пропорциональное, без грубых погрешностей сформованное тело, жесты и походка, мимика и речь — не уступала ее интимным прелестям, и снова в меня влилась мужская сила.

На этот раз ее ладони стиснули мои скулы, словно хотели стянуть маску и увидеть истинное мое лицо. Между бровей и около губ у нее обозначились морщинки. Она тотчас заметила мой испуг или нерешительность и замотала головой. Словно опасаясь, что я не пойму, она сказала:

— Да, да, Иван, да, и еще.

Я не то чтобы стесняюсь писать дальше, но я не скульптор и не художник, которым дано открыто говорить о красоте тела. Ну, и хвастать не хочется. Но могу признаться, что великолепие и бесконечная нежность, которыми была выстлана вся наша маленькая вселенная, растрогали не только Яну. В третий раз кульминация наступила почти сразу, без перерыва, она была стремительной и настолько пронизана плотскими ощущениями, что цвет нашей кожи изменился, она покрылась гнедой шерстью, мы слышали собственное ржание и внимали напряжению и дрожи мускулов под влажной и теплой кожей.

Наше слияние ослабевало, мы лежали, обнявшись, на боку.

— Знаешь, а в некоторых негритянских племенах в такой позе любят друг друга!

— На боку? — Я провел ладонью по ее щеке.

Она кивнула.

— Чтобы одинаково уставать? — полюбопытствовал я.

— Это племена, не знавшие ни жестокого патриархата, ни матриархата; они очень демократичны. И, получив удовлетворение, они кладут обе руки на плечи друг друга.

Я улыбнулся и положил ладони ей на плечи.

Кончиками пальцев она гладила мой торс, словно формовала и искала недостатки на поверхности, которые необходимо заровнять мягкими движениями. Погладив ее по волосам, я чувствовал, как соски ее напрягаются одновременно с моими бедрами. И снова прилив нежности. Чувства были не в состоянии воспринимать иной информации, и только когда и Яна перестала меня ласкать, очнулся и мой слух и прогнал опасения, внушенные чьими-то шагами.

— Сосед поливает улицу, будет подметать.

Бесконечно медленными и легкими движениями она обнажала меня. Ее губы и язык, видимо, не были созданы ни для чего иного. Мне пришла на ум первая заповедь целомудрия: страх перед неизвестностью и главное — страх перед болью.

По глубине и учащенности ее дыхания я понял, что венец наслаждения у нас наступит одновременно.

И я спросил:

— Значит, они положат друг другу руки на плечи…

Первый пот застал нас как зайцев по пути на голую вершину, с которой можно все в том же полумраке еще раз увидеть заход солнца.

— Я высосала бы из тебя всю силу, если б не боялась, что ты умрешь! — капризно протянула Яна, чертя пальцем на моей груди неведомые вензеля.

— Боишься, как бы тебя за это не посадили?

— Вот именно, «как бы», — засмеялась она и, резко поднявшись, села. — Поздно уже.

26

Почти месяц спустя.

Ужасно смешная ссора.

Из-за ревности.

— Даже несмотря на то, что я намного моложе тебя?..

— Хочешь знать мое мнение? Нет?

— Я думаю, оно будет похоже на картину.

— На что? — Мне показалось, что она болтает, лишь бы болтать.

— Представь себе, ты ходишь по выставке, постоишь там, тут, перед одной, другой картиной. Тебе не важно, сколько времени потратил на нее художник, хотя вообще это важно, — гораздо интереснее, чем она тебя поразила: может быть, только размерами, или цветом, красками, первым впечатлением… Получишь две-три информации, ну десять. А в картине их тысячи.

— О чем ты мелешь?

— В самом деле? Ты хотел меня иметь — пожалуйста. Милуешься со мной до изнеможения. Хочешь, чтоб я сгорела, как электропробки от непомерной нагрузки. Хочешь измотать меня или ревнуешь. Но не желаешь слышать о ревности!

— Я люблю тебя, ну! — И я широко развел руками, но это могло означать и: поди сюда.

— Продолжай, давай дальше!

— Что — дальше?!

— Присмотрись! Возьми лупу, если плохо видишь, старичье! Потрудись быть искренним. Ну, что же? — без всякой там паузы.

— Ты хочешь поссориться и уйти? Не делай этого!

Как же мне стало тошно!

— Мне тошно! — заявила она и, одевшись, сразу же ушла.

Что же хотелось ей услышать? У меня не было настроения доискиваться причин дурацкой ссоры из-за ерунды. Из-за ерунды ли!

Сижу на стуле и напряженно таращу глаза. Мысль дремотна, и я искренне удивлен, что меня не трясет, то бишь не сотрясает, не колотит оскорбленная страсть. Вам известны эти мгновенья, когда вдруг прозреешь, в голове прояснится и ты ведешь искрометные мудрые диалоги, находя яркие слова, формулировки и аргументы, в конце концов подыгрываешь противнику и вкладываешь в его уста изощренные контраргументы, изображаешь из себя блестящего полемиста и недешевой ценой выигрываешь поединок, оставаясь, увы, печальным победителем — аплодировать некому и даже нет уверенности, что это происходит на самом деле.

Спасительное чувство заторможенности, предотвращающее гибель, вскоре покинуло меня. Хаотично, под взаимным прицельным перекрестным огнем, на поверхность самой что ни на есть серой мозговой коры выныривали дурацкие вопросы — вопросительные и восклицательные знаки и многоточия.

Ревность! Сколько всего было сказано о ней, многие ее пережили, но еще никто не сформулировал. Только дурак хвалится, что ревность ему неведома, напрасно недооценивает слушателей. Чего долго рассуждать, у меня есть живой пример — мой дядя.

Ради зловредной кокетки, которую одолевала прямо-таки животная потребность изводить дядю и на глазах у него ласкать каждого встречного-поперечного, как бы глуп тот ни был и чем примитивнее, тем лучше, да и сама она была предельно примитивна, кроме чистой сорочки да уменья угодничать ей от самца ничего и не надо было, — так вот, ради нее дядя бросил родительский дом, сад, все свои сбережения. Естественно, оскорбленная и жаждущая повелевать жена его очень скоро привела себе в дом какое-то ничтожество, причем он усыновил обоих дядиных детей — дочь и сына. Тетка скоро пресытилась ролью страдалицы (новый муж, чучело гороховое, ей обрыд), но во второй раз разводиться постеснялась — и жила с ним, помыкая, как слугой. Дядя тем временем ослеп. И, не долго думая, вернулся домой! Его приняли на роль жильца. Он довольствовался тем, что разговаривал с детьми, смиренно отвечал своей бывшей жене и ее новому мужу, в общем, дал тетке повод гордиться собой — как же, она приняла к себе в дом прежнего мужа — калеку! Он потихоньку-полегоньку прибрал в доме вожжи к рукам — а не надо было ему их давать! Короче, с многозначительным видом давал советы, подбадривал, заставлял слушать себя как третейского судью в их спорах…

Понемногу он подчинил себе жену и ее мужа и выжил обоих из дому. А на смертном одре признался, что, прикидываясь благородным, хотел лишь отомстить ей.

Я начал писать Яне письмо. Мысленно. Такие письма не имеют даты и обращения. Начинаются без вступительных приветствий, сразу с середины. Они невероятно наивны. Коварство их — в заведомой подспудной лжи, заверения вылезают голой задницей из штанов еще до того, как будут произнесены.

Пожалуйста:

«Если б я знал, что смерть моя убедит тебя в моей любви, я убил бы себя. Мое нутро, растрескавшееся, как пашня в засушливое лето, жаждет милости небесной. Я не могу насильно вызвать твою любовь, ты же мне ее не даешь. Свою жизнь, свой мир, все, что тебя окружает, ты любишь больше, чем меня. Я прячу свою тоску. Боюсь твоего появления, у меня замирает сердце, и я отгоняю немые упреки. Сколько нежности придумали печальные и одинокие минуты, когда губы мои мысленно покрывали твое нежное тело!..

Ты добра и нежна ко мне и ласкаешь меня лишь в моих представлениях, а я плачу тебе за твою любовь с изобретательностью, на какую только способен, весь, без остатка растворяюсь в мечтах о наших ласках, и нет ни крошечки, которая не была бы отдана тебе.

Я пла́чу.

Я страшусь своей полой жизни.

Стыжусь, что мое несовершенство отталкивает красоту, эту прелесть обыкновенных дней, оно же препятствует переживать чувства сполна.

Ты не убедишь меня, что твоя любовь ко мне велика. Я не хочу расчетливости, осторожности, стыдливости в твоей любви. Я стражду любви преданной, тотальной, хочу, чтобы мы пылали, как стог соломы — быстро, страстно, неудержимо, и чтобы ничьи попытки не могли ее затушить.

Я понял, что любовь — это судьба. Существуют перепутья, на которые нельзя вернуться и выбирать заново, выбирать иной путь. Перепутья любви. Мы вместе ополчились против будущих ночей, нам выпал общий жребий на наши надежды, и если ты не пойдешь мне навстречу, нас обоих ждет смерть.

Я теряю силы, взгляд мой померк, голос отстранился, кожа сжалась до смирительной рубашки на моем же собственном теле, я мешаюсь рассудком. Но ты не ощущаешь холода смерти, а мне она — неотступная подружка. Ты страдаешь, потому что мы теряем друг друга, твой язык произносит тихие упреки, и ты не знаешь, что в руках твоих — держава и скипетр; ты кружишься в вихре печальных псалмов, и тебе недостает смелости погрузиться на дно реки жизни, хотя иначе одолеть водоворот нельзя.

Я, глупый пес, стою перед вратами твоих недр и жду твоего зова. Скулю, напоминая о себе, для виду лаю на проходящих, а ты сторонишься меня.

Я размышляю о своих чувствах, взвешиваю их. Люблю тебя. Бесконечно люблю тебя. Я весь пронизан этим чувством — превратись я в освобожденную энергию, у нас появилась бы колоссальная сверхновая — предельно огромная звезда, пылающее солнце, сжигающее своим светом все, что осмелится показаться ему.

Я смотрю из самого одинокого на всей улице окна на ликующий день, взгляд мой очерчивает силуэт, ноздри раздуваются, потому что обоняние мое раздражено опьяняющим запахом. Тебя нет, минуты чудовищно бесконечны, и боль, как пырей, выросший на моей груди, высасывает из меня последние капли крови…»

27

Я — влюбленный идиот!

Взгляд мой померк и не находит, на чем остановиться, а душа визжит. Пойду куда глаза глядят — и ноги несут меня в славную пивную. Но приходится тут же выкатиться оттуда, потому что кельнер, мой сосед, начинает упрекать меня в том, что я опустился до пивных, он-то, мол, знает меня как завсегдатая приличных заведений и лучшего общества, всегда щадившего мой кошелек.

Когда счастье изменяет человеку, то уж напрочь и ни понюшки не оставит. Ради меня правило это не станет ломать копья: навстречу шел Мишо.

Мишо с самым что ни есть дружеским расположением предложил промочить горло, я же, естественно, предложение отверг. Мы стояли на тротуаре и препирались.

— Ну, и как живешь, банкрот по собственному желанию? — смеялся Мишо, а у меня мороз по коже подирал.

— Сегодня я слыхал кое-что поинтереснее, — отважился я на разведку боем. — Утром женщина просыпается, и у нее ничего не болит, значит, надо пощупать себя — не умерла ли?

— Кто же выдал тебе этот секрет? — загоготал Мишо.

— Твоя дочь Яна.

— Иди ты!

— Вот и «иди ты»!

— Кажись, она уже в порядке. Влюбилась, видно, — снисходительно улыбнулся Мишо.

Вроде он ни о чем не знает. Уф!

— Так вдруг?

— А ты чего обрадовался?

— Правда влюбилась?

— Снова — внимание к зеркалу, то смех, то слезы, настроение — как апрельская погода! Апрель бывает весной — не так ли? Кстати, часто расспрашивает о тебе, — подмигнул Мишо и словно встряхнул дерево моей самоуверенности — я чуть не свалился с него.

— И что же ее интересовало? — спросил я как бы из вежливости и протянул Мишо жевательную резинку.

Мишо изумленно вытаращил глаза, но жвачку взял.

— Почем я знаю? Я сказал ей: «Банкрот по собственному желанию», — неторопливо сообщил Мишо.

— С ней все спокойно, никаких проблем?..

— Уж какого-нибудь танцора диско подцепила. Пойдем, что ли, пропустим по маленькой? — Мишо ставил ультиматум, явно желая поставить точку на теме Яниного самоубийства.

Ничего больше не надеясь узнать, я хлопнул Мишо по руке и, будто слепой, отошел от него. Иду, иду, и у меня начинает проясняться в голове, как на рассвете: я знаю, чем поразить Яну!

В почтовом ящике меня поджидала открытка, приглашение на онкологическую комиссию. Я скомкал ее и тут же бросил в мусорную корзину.

Бог в помощь тем, кто просит ее!

28

Утро давно утреет, а я все сплю, будто муха в сыворотке.

Убрать постель — минута, мини-гигиена заодно с одеванием, рогалик и кусок салями — в карман; не пробило и восьми, когда мне зажало правую пятку дверьми трамвая.

Бюро объявлений уже открылось, Мирослава причесана. Я весело подмигиваю, Мирослава — ноль внимания. Протягиваю ей две пятисотенных — она лишь вертит золотой головкой.

— Что происходит, спрашиваю я с болью в сердце! — произношу я, соображая, не ударилась ли она в гениальность и теперь пытается шутить.

— Придется добавить, — выкладывает она, а поскольку ей неловко, она для вида начинает перебирать листочки с объявлениями — кандидатов на выгодный обмен.

— Ты разоришь меня, дочь моя, — заканючил я.

— Я тебе не дочка! Дед!

— Обещаю больше так не называть тебя, доченька, но согласись, надо же подходить разумно!

— Я не торгуюсь, — заявила она, и списки отправились обратно в ящик стола.

— Представляешь ли ты себе, что такое тысяча крон?! — восклицаю я, признавая свое поражение, и жалко добавляю: — Подкину сотню, но ты ведешь нечистую игру.

— Их тут шесть, — она похлопала ладонью по столу над ящиком, в котором исчезли списки, — каждый вариант даст тебе тысяч десять, не меньше, а то и больше.

— Какая фантазия, — вставляю я колючку в ее речь, чуточку скрашивая свою капитуляцию.

— У меня есть знакомый — не пожалеет и полутора, — бьет наотмашь прекрасная мерзавка. — И он не обдирает несчастных клиентов, как ты!

— О, о, да ты никак еще и в мораль ударилась!

— С Трухликовых ты содрал семнадцать!

— А ты спроси, во что стала мне документация! Обмен квартиры за три дня, получи ордер и распишись!

— Уверена, что бюрократов расплодили проходимцы вроде тебя. — Она снова достала список с адресами желающих сменять большую квартиру на меньшую. — Но за это ты устроишь одну четырехкомнатную моей школьной подруге, причем по себестоимости. Давай сюда полторы! — она шевельнула пальцами, словно потянула из моего внутреннего кармана веревочку с кошельком.

— Ах, жестокая процентщица! Так серьезные дела не делаются. — Я извивался, как змея под лошадиным копытом.

— Без лишней трепотни, а то скоро попрут клиенты. — Она схватила три купюры и швырнула мне списки.

— По-твоему, я лопух, — не сдавался я, — не понимаю, что ты продаешь объявления не мне одному!

— Ах ты, мой голубчик! — Она расплылась в улыбке — дескать, а поцелуй меня в …

— В субботу я проверю объявления в бюллетене и перепишу те, что ты продала на сторону.

— Тебе повторить, что я уже сказала? Не ты один шевельнул мозгами и тряхнул мошной!

— Мирка! Я куплю тебе розу, — предложил я мирное решение вопроса.

— Ты выражаешься очень точно. Да, розу! Не меньше трех и дорогих!

— Не будь тщеславной и самовлюбленной, как остальные. Цветы выглядят красивее всего там, где они растут. — Я снова был сама любезность, чтобы расположить ее, но не тут-то было. Уж не надеется ли она, что я впрямь куплю ей розы?!

— Ты сам придумал себе такое покаяние, в следующий раз — букет роз! Идет?

Я наклонился к окошку и поцеловал ее высунутую руку.

Ах, елки-палки, кукуруза, сегодня начинает припекать!

29

Я вычеркивал из списка последний вариант. На трех можно кое-что сорвать, остальные ничего не стоят. Три варианта надежные, с клиентами я предварительно договорился, на одного абсолютного утописта, запросившего двадцать тысяч за комнату, придется еще потратить время и попотеть. Если не уступит, соединю его напрямую с Мирославиной подружкой — пусть получит, чего хотела. Я тебе покажу «по себестоимости»! И цены сбивать не позволю, меня другой деляга не обскачет!

Я проглотил суп из рубцов, сполоснул кишки стаканом воды и отправился проветрить квартиру на Паненской. Вчера сюда привезли и расставили последнюю мебель — стенку красного дерева и кожаные кресла. В Янином вкусе.

Я дождался ее у университета. Пожалуй, она даже обрадовалась и тут же подхватила двух подружек, потащила в «Крым», куда я всех пригласил.

— Ну, выкладывай же свой сюрприз! — Ей не терпелось узнать обещанную тайну.

— Невозможно, — отнекивался я из-за подружек, — туда надо идти!

— Куда?

— Будьте здоровы. — И я поднял стакан сока.

— Как маленький мальчик! — капризно протянула Яна, обращаясь к подружкам.

— Так что же — идем? — И признался: — Желудок болит.

Что соответствовало истине.

— Ты насчет сюрприза? — Яна легонько провела пальцами по моей руке, чтобы сгладить впечатление.

— Сюрприз ждет тебя, но подружки тоже могут пойти.

— А мне не будет стыдно? — кокетничала она. Любопытство просто сжирало ее.

Всю дорогу она гадала: ожерелье, перстень, тряпки? Надеюсь, не книги? Собственные стихи! Я отмалчивался как рождественский карп и в свою очередь не мог отгадать и представить себе ее реакцию.

— Добро пожаловать, дамы! — И я отворил калитку во двор.

Дворик, ступеньки, небольшая веранда, дверь, а на ней в рамочке — визитная карточка Яны. Я отпер замок и передал ключ Яне.

— Это всерьез? — Она не верила, а скорее боялась стать предметом розыгрыша. Потом вбежала внутрь. Девицы, превратившись сразу в полицейских ищеек, принялись разглядывать, щупать, поднимать, взвешивать, загадочно озираясь. Ахали, то кратко, то многословно, но ахающая интонация преобладала.

Яна бросилась в одно из вожделенных кресел.

— Ну, начинай! — выдохнула она. — Я слушаю.

— Что?

— Я хочу все понять. В полной мере.

Я вышел в кухню, достал из холодильника бокалы и бутылку чинзано, блюдце с кружочками лимона.

— Ну, хозяйка, угощай! — призвал я Яну.

— Иван! — Она бросилась мне на шею, а я прикусил язык.

— Ты чего надулся, я же обнимаю тебя! — возмутилась Яна, а подружки скисли. — Приглашаю всех на вечеринку. Через неделю в среду у меня экзамен, а потом соберемся здесь. Нет, это будет маленький обед, потому что вечером квартира превратится в битком набитый универмаг, вот с такими витринами. — Она развела руки в стороны и почокалась двумя пустыми бокалами. — Это просто невозможно! — повторяла она до омерзения, а я от радости готов был выплясывать, как жеребец. Она недоверчиво поглядывала на ордер, в котором Яна М. значилась владелицей этой, уже обставленной квартиры.

30

Где это было — не важно, вы бы все равно не запомнили место, но там собрались смущенные веселые друзья. Сидели на полу, на постели, как римляне и как японцы, а у кого суставы были молодые и гибкие — как йоги.

Яна сдала экзамен. В другое время «тройка» ее огорчила бы, но тут ей не терпелось похвастаться квартирой, и она помнила, что тут же сижу и я. Единственный на стуле, невообразимо старый среди невообразимо молодых, среди их молодых разговоров.

— «Снимите же его с меня, не то я его убью», — кричу им. Их же было трое, — рассказывал парень, тот, что не поверил, будто я кончил три с половиной курса философского. — Он перестал меня лупить, а я вскочил на костыли и — драла. Он — за мной. Я прогонял его километра три. Не меньше. Но меня угораздило споткнуться. Потехи ради споткнулся! Этот сгреб меня. А тут и те двое подоспели. Я загнал их в угол, у них руки были в крови, а у меня только морда! Так что знаешь теперь, откуда у меня на вывеске эти два вышитых орнамента!

Яна, как и остальные, не скупилась на одобрительные смешки.

— Погляди, какой толстый, а пить не может! — указал он на меня, а Яна с готовностью поддержала его.

Желудок у меня болел все сильнее, неделю не было никакого аппетита. Я лишь пожимаю плечами — что можно ответить на это?!

— У меня рак, — выпаливаю я без раздумий.

— Ой, удавиться! Рак? — захохотал рыжий и конопатый парень с зелеными глазами, разряженный как для цветного телевидения. — Это всякий может сказать!

— Не всякий, — поправил я его.

— У него рак? — переспросил лучший рассказчик вечера.

— Еще чего, — Яна даже не посмотрела в мою сторону, — интересничает.

— Вы полегче! Темы выбирать надо, — окрысился на меня рассказчик. — Год назад у меня отец умер от рака горла. А какой был певец!..

— Не знал, прошу прощенья, — извинился я неизвестно зачем, впрочем, последние мои слова: — Я пошутил, — уж и вовсе никто не слушал.

31

Ну я и влип! Врачиха-онколог — у которой, кроме четверых сыновей, не было никакого другого достояния, поскольку муж ее навострил лыжи за границу, — едва не лопалась от злости. Ну что же, давай изливай на меня свою желчь за своих сыновей и за себя, думаю я и смотрю ей прямо в глаз. Смотрю не отрываясь, чтоб не перепутать, который глаз у нее стеклянный. Не хочется ее обидеть, да и смотреть в мертвый глаз — все равно что беседовать с трупом. Поэтому я всегда немного выжидаю, приглядываюсь, который глаз ворочается, и тогда уж смотрю на него, чтоб потом снова не искать.

— Состояние запущенное, очень! — воскликнула она, наверное, уже в сотый раз, и меня, запущенного, это, видимо, должно было призвать к порядку.

— Я влюбился, — говорю я женщине, ненавидящей мужчин хуже, чем собака кошек.

Мое заявление вышибло у нее дух. Держи она в руке что-либо бьющееся, я наверняка уже собирал бы осколки.

— В вашем возрасте? В таком состоянии?

Она поспешила прикусить язык — надо же, не сдержалась и нечаянно проговорилась о серьезности моего положения. Но тут же с удвоенной жесткостью начала задавать скорбные вопросы, недоступные пониманию пациента, логика которых начисто сокрыта от него мраком.

— Сколько вы мне даете? — прямо спросил я.

Она перестала стучать на машинке.

— Чего, простите?

— Сколько мне еще жить осталось, а? Надо устроить кое-какие дела, — раздраженный ее непонятливостью, уточнил я.

— Если мы будем так же сотрудничать, то половину, — ответила она.

— Половину… чего? — на этот раз не понял я.

— Течение болезни индивидуально. И мы попытаемся приостановить ее, — утешила она меня. — Могу показать вам статистические данные, наши и зарубежные достижения в лечении этой болезни. Мы даже излечиваем ее! — добавила она, с ироническим видом покачав головой.

А она неплохой психолог, я по достоинству оценил оскорбленную нотку в ее монологе, так сказать, каплю уксуса, и уже готов был снова верить ей.

— Утешаете?

— Зачем мне это нужно? — На шее у нее набухла жила, ишь ты, в молодости она, видимо, была вполне ничего в постели. — Вы должны убедиться в необходимости лечения. Регулярного, последовательного. А вы неизвестно где пропадаете, влюбляетесь, или что там еще делаете.

— Это плохо? — спрашиваю я тоном, при котором остается шаловливо подмигнуть.

— Не лечиться? Еще бы! — Она пристально смотрит на меня, словно только сейчас разглядела мое лицо. — У вас отличное настроение, это правильно. — Такими словами она одобрительно похлопала меня по плечу. — Любовь, кстати сказать, тоже болезненное состояние.

— ?!

— Увеличивается частота пульса, иногда повышается температура, меняется поведение. — И она продолжала перечислять явно ненаучные аргументы.

— Не будь я таким больным, попросил бы вашей руки, — сказал я врачихе, чтобы привести ее в замешательство. Мне это удалось.

— Что-что?

— Вы прекрасно все слышали. Все.

— Вы?

— Вашей.

— Это вы чего вдруг? — Она присматривалась с недоверчивостью циклопа, но замешательство не позволяло ей сосредоточиться.

— Для чего мужчины просят руки у женщин?..

— Чтобы их, наивных, обмануть, облапошить и безжалостно оттолкнуть, — значительно тише сказала она. — Не все, конечно, но других днем с огнем не сыщешь, как шафран. — И она назидательно подняла палец.

— Как шафран?..

— Ну да, попробуй найди шафран, — заключила она, закрыв тему. Потом похмыкала, словно переворачивала страницу во время доклада. — У вас колет в груди, особенно при глубоком вздохе, боли в нижней части живота и в правом подреберье, — перечитывала она напечатанное, а я должен был поддакивать.

Что я и делал.

— Пройдете компьютерное томографическое исследование, а перед этим сдадите кровь на биохимический анализ и сходите на ультразвук.

— Что, совсем плохо? — От меня не укрылось ни малейшее, самое незначительное движение ее мускулов.

— Да не думайте вы об этом! Понапрасну утешать вас не буду, но с депрессией к нам не ходите! Поверьте, все, что мы будем вам делать, имеет значение, мы хотим вам помочь, — она заговорила ласковее и этого тона уже не оставляла, была внимательна ко мне и, выпроводив в коридор, долго, как, наверное, ни одному пациенту, смотрела мне вслед. Еще бы! Просил ли у нее руки хоть один из нашего брата?

32

Попиваю капли, боль переходит в тупое нытье. За всю жизнь я столько не думал о своей печени, диафрагме и узлах в брюхе, как сейчас, когда они постоянно напоминают о себе. Другие органы, возможно, у меня тоже побаливают, но о них я мало знаю, так что внимание сосредоточено на более известных. Яна ни о чем не догадывается. Собственно, она тогда слыхала от меня о болезни, но не поверила, поэтому правда до нее и не дошла.

Не могу нахвалиться каплями, пью утром и вечером. Купил фармакологию для медиков, но мало что понял из нее, фирма пишет тайнописью, для посвященных, о механизме воздействия лекарства я так ничего и не выяснил. Жалко, потому что я отношусь к тому типу людей, которые могли бы способствовать благотворному процессу, если б понимали, что к чему, пускай это даже всего лишь фикция.

Когда я признался Яне, что́ со мной происходит, она засмеялась, заявив, что не узнаёт меня, я, видимо, общаюсь с духами и занимаюсь спиритизмом и стал уделять себе слишком много внимания. И вообще!

Это ее «и вообще» было чересчур легкомысленно! Мне доводилось слышать и более значительные слова… Чего я взъелся, мало мне моих бед?

Я чувствовал себя прилично; на дворе посвежело. Захватив с собой капли, я вышел на улицу. У меня не было твердого плана, но ноги сами понесли меня к Яне. Ее не оказалось дома. Я обошел все ее излюбленные места, правда, лишь общественные заведения, подружек я толком не знал, да и знал-то немногих.

Я отгонял от себя страстное желание поговорить, особенно о письме, которое получил от Мишо. И видеть ее хотелось, услышать ее хихиканье и всякие сумасбродства.

Набравшись смелости, я позвонил в квартиру Яниной однокурсницы, но и той дома не застал. Открывший дверь молодой мужчина высказал предположение, что обе они, скорее всего, в «Степсе»[56]. На дискотеке, объяснил он.

Меня в «Степс» не пустят как пить дать, даже если суну сотню; это во-первых, а во-вторых, она обидится.

Тем не менее одиночество сильно способствует меланхолическим настроениям. Я сразу придумал столько ясных и разумных доводов о необходимости разыскать Яну, что остановился только перед входом в клуб.

Земля дрожала, в недрах ее громыхал вулкан барабанов — того и гляди произойдет извержение. Ревели трубы. Да, такое вполне подойдет как дразнилка или присказка: Иван Гу́дец — на гудке гуде́ц, вылетел в трубу.

Недолгие переговоры, и вот я уже протискиваюсь в уголок бара, откуда удобнее всего обозревать зал. Ни Яны, ни ее приятельницы не видно. Я не тушуюсь, потому что при здешних стробоскопических эффектах самое знакомое лицо можно не узнать.

— Это кто? — вопрошает бармена болезненного вида кощей в засаленном пиджаке, кивнув в мою сторону.

— Не беспокойся, — говорит бармен и смотрит на меня взглядом, по которому мне становится ясно, что придется угостить его стопкой.

— Ну, гляди! — Кощей рассматривает меня с близкого расстояния, затем исчезает в толпе танцующих.

— Заместитель завклубом, — перекрикивая музыкантов, сообщает мне бармен.

— Налей себе водки! — заказываю я, как и собирался.

— Я на работе.

Он взмахнул рукой с купюрой и дал мне — сдачи мелочью, но водку наливать себе не стал.

— Ты случайно не знаешь Яну М.?

— Дочка?

Я отрицательно покачал головой.

Бармен понимающе присвистнул. Вытянулся на цыпочках, потом покосился на меня и пожал плечами. Но я зафиксировал, в каком направлении он смотрел, прежде чем ответить мне.

Музыка замолкла, и я услышал тишину. Иначе ее не услышишь. Хотя тишина вещь относительная, равно как все, что приходит ей на смену.

Танцующие расходятся с площадки, я петляю в толпе потрясных юнцов и не менее потрясных девиц, пробираясь к месту, которое бармен невольно подсказал мне. Но я не дошел. Не захотел. Яна в шикарно растрепанных внизу джинсах с эффектными заплатами страстно целовалась с тем самым малым, который не верил, что я прошел курс семи семестров на философском. (Дело в том, что он успел пройти столько же.) Есть предел и случайностям, сказал он, впервые погладив Янины волосы при мне.

— Это вещь относительная, — заметил я рассказчику.

— Как и то, что сейчас, например, не я глажу ее волосы, а волосы ласкают мою ладонь. Кто кого целует?.. — спросил еще тогда он же.

В самом деле, кто? Яна его или он Яну?

33

Уже не помогали никакие капли, хотя я честно выпил все их до дна и опустил пузырек в щель решетки канала, не разбив, представьте себе — попал точно в щель. Боль росла и множилась, будто скульптурная группа на площади Словацкого восстания в ускоренных кадрах фильма Эло Гаветты[57]. С каждой секундой.

Дома я обнаружил письмо от Яны. В конверте — ключ от квартиры, которая ей не нужна. Почему — она, видимо, объяснила в письме, которое я смял и выбросил не читая. До утра я просидел одетый в кресле, и глаза мои не плакали и не спали, но и не смотрели. Наверное, даже веки оставались неподвижными, вместо того чтоб молниеносными движениями делать работу щеток на ветровом стекле машины. Я прямо осязаю себя в просторе вселенной, меня посадили когда-то и за что-то на огромное ядро, и оно со страшной скоростью несется в черноте космоса. Ну и пусть несется, сказал я себе, меня это ничуть не трогает.

Прошло утро, полдень. Я не хотел ни пить, ни есть. Боль исчерпала себя. Мне без нее скучно, как без верной подружки. Вечером я преодолел желание пойти в уборную. До боли задерживал в себе остатки скромного обеда и выпитой жидкости, принятых мной исключительно из гуманных соображений в отношении к собственному телу, которое так коварно предавало меня. Впрочем, оно давно предало меня, позволив первой раковой клетке жить и размножаться во мне, позволив этой мерзостной колонии клеток плодиться, истребляя заодно и самих себя. Раковая опухоль растет годами. Одна — дольше, другая меньше. А ты об этом и знать не знаешь.

Я уже пятый день сидел в кресле, когда ко мне позвонили. Я не отозвался, и они ушли, зато прислали санитаров со смирительной рубашкой, так, на всякий случай. Я взял с собой только эту тетрадку, чтобы дописать свою жизнь до самой последней страницы. Не ради там доктора Мучки и Вашко или Пиршела и их исследований. Просто потому, что грустно. И вообще.

У меня сильные головные боли, и мне колют морфий. Смерти я не боюсь, ведь Мишо наверняка не врал. Почему до сих пор никто не задумывался над тем, что представления людей о мире ином могли сложиться исключительно на основе конкретных сведений! А эти представления существуют в любом уголке земли, пусть и приблизительные. И встарь знали опыт тех, кто, не успев отдать богу душу, быстренько цапал ее обратно. Взять хотя бы Мишо. Меня смерть, собственно, и не интересует. Я знаю, что она придет, и жду ее.

Завтра: 1. Описать отношение к деньгам и имуществу.

Завтра: 2. Как я не купил себе любовь.

Завтра: 3. Завещание — и Яне тоже!

34

Отрывок из эпикриза истории болезни И. Г.:

«…exitus letalis[58] диагностирован в 03.15. Причина смерти — остановка сердца на фоне необратимых расстройств внутренней системы и метаболизма — как последствия основного заболевания».

Андрей Ферко

ПРОСО

Острая юмореска

Andrej FERKO, 1984

Proso

Rezká humoreska

© Andrej Ferko, 1984

Перевод Н. Шульгиной

ПЯТНИЦА

Деревенька маленькая. Время и земля как и положено быть: сверху лупит, снизу сушит. Вдоль заборов растет

ХРЕН.

Лежит она на плоской равнине. Медленно течет по ней Тихая вода, топкая низинная речка. От реки тянутся сады и парки. В самом большом из них — старинная усадьба, теперь богадельня, где доживают свой век примерно сорок пенсионеров. За ней — новый дом управляющего Битмана, единственный дом, что стоит в стороне от дороги. Богадельня — в конце длинного порядка домов. Впритык к ней — ветрозащитная аллея тополей и кладбище. По другую сторону живут вдова Цабадаёва, Милохи, Вавреки и остальная деревня. Дорога идет от одного соседнего села до другого, от Белого Хутора до Лучшей Жизни. Посередине деревни дома, расступаясь, образуют площадь, обнесенную корчмой, костелом, Домом культуры, торговым центром, почтой и национальным комитетом. За садами простираются неоглядные поля, вытканные глинистыми тропами. За Тихой водой — кооператив: скотный двор и канцелярии. Начальство обитает в Лучшей Жизни — в эту Жизнь и здешний кооператив с удовольствием влился.

На землю падает вечер, а в канаву — Феро Такач, по одну его руку — мотоцикл «Ява-350», по другую — Яна Швабекова. «Ява» молчит, Яна плачет.

— Не пей больше, — просит она Феро.

Феро мутит. После получки полтора дня он пил, остаток просадил в «очко», и так все денежки уплыли в руки хваткого корчмаря Штефана Моравца, заведующего общепитовским заведением «Надежда». Феро распростился с последним грошем и с «Надеждой», сел на мотоцикл и нарушил чуть ли не все правила дорожного движения. Гаишники в желтых «жигулях» гнались за ним, но он оторвался от них по деревянным мосткам над Тихой водой и, соскучившись, посигналил Яне. Пока Феро пил, Яна обходила корчму стороной — Феро злится, когда она оттуда вызывает его. Он повез ее к скирде, да остался при пиковом интересе — перепил больно. Со злости ударил Яну, усадил снова на мотоцикл и влетел в канаву.

— Не женюсь на тебе. — Феро отходит от Яны к «Яве», которая ему дороже.

— Дать на бензин? — спрашивает опечаленная Яна.

Феро заводит мотор и уезжает.

На ближней скирде скалится маленький Йожко Битман, сын управляющего богадельней, радуется, что опять удалось кое-чего подглядеть. Игор Битман не устает наставлять сына: только так и можно разгадать людей, которые из себя всегда что-то корчат. Битман-старший в этом деле стреляный воробей, ведь это он выследил, как Канталичова, бывшая управляющая, таскала со склада дома престарелых пододеяльники. Битман с ходу настучал на нее и сам стал управляющим — а для электрика, которому работка не в охотку, лучше должности не придумаешь. Он выиграл жестокий бой — четвертым за три года заступил на это место и удержался. Да, дети знай подрастают, и родители по вине жилищного кризиса им поперек горла. Отсюда прямая дорожка к Игору Битману — и хоть мест нет у него, но за тысячу крон можно что-нибудь выкроить. Йожко идет по стопам родителя: папаша для него образец.

Горемычная, отвергнутая почтальонша Яна Швабекова отходит от скирды. Мотоциклиста Феро уже и след простыл. Битман-младший, соскользнув со скирды, щекочет соломинкой Гарино — давай просыпайся. У старого пса крепок сон.

Феро резко притормаживает перед домом — он обожает быструю езду, тогда он чувствует себя настоящим мужчиной. Это чувство он редко испытывает — оно просыпается в нем только в подпитии или при быстрой езде. Однажды, правда, такое чувство возникло, когда Феро впервые спал с Яной, но с той поры он всякий раз вспоминает, что Яна не Джейн Фонда, которую он по-настоящему любит и наклеил даже на бензобак. Актриса волнует воображение Феро уже давно, поскольку снимается без бюстгальтера. Это, собственно, и довело его до настоящей любви.

В прихожей жмутся родители-пенсионеры.

— Заждались тебя, — говорит отец.

— Дал бы чуток на домашность, — отзывается мать.

— Чего свет зря расходуете! — накидывается на них Феро. — Нечего деньгами швыряться!

— Либо дай ключ от кладовки, — не сдается отец.

Феро, ощупав себя, обнаруживает, что ключей нет. Видать, потерял в канаве, не то под скирдой.

— Чего вам в кладовке понадобилось? — ворчит он раздраженно.

— Есть хотим, — едва тянет мать.

Феро глядит на отца.

— Пенсию уже пропил?

— Не несут пенсию, — вступается за отца мать.

— И ты носу не кажешь. Просить не пойдем, — заносится отец. Щеки у него совсем впали.

Феро тотчас подхватывает.

— У соседей бы попросила!

— Не стану просить.

— Тогда в долг возьми.

— Не дают больше…

— Брат где? — Феро ищет лазейку.

— Письмо прислал.

— А сестра?

— Не пишет. Является только, как яблоки поспеют.

Феро все и без того знает.

— Ничего нет. Ни ключей, ни денег.

Настает тишина, и Феро из этой тишины выбегает на улицу. Бежит под голубыми неоновыми лампами прямо к корчме, к общепиту «Надежда».

Из-за стойки выскакивает везучий мужик Штефан Моравчик.

— Привет, Ферко! — улыбается он. Такие ему по душе.

— Налей, — тычет Феро в пятидесятиграммовую рюмку.

— Посадят меня, — кивает Моравец на вывеску: «В кредит не продаем».

— Стихни! — говорит Феро строго, а перед глазами видит мать — ждет у запертой кладовки.

Моравец, вздохнув, наливает. Он сочувствует людям и уж как-нибудь переживет пятьдесят граммов для Феро; парень Феро порядочный, его порядочность выдержит почти столько, сколько и печень, — на двадцать лет в «Надежде» их хватит.

Феро выпивает и топает домой. В руке держит большую отвертку.

В прихожей темно — это родители-пенсионеры экономят электричество.

Феро зажигает свет и взламывает дверь в кладовку. Как настоящий мужчина. Проходит в комнату и раздраженно включает телевизор. Минутой позже появляются родители. Едят сало с компотом.

— Мне дашь? — спрашивает Феро у матери.

Мама приносит ему тарелку с нарезанным салом и черешневый компот.

— Я могу накопать картошек? — спрашивает она у Феро, потому что он здесь хозяин.

— Там еще одна мелочь, — отвечает Феро, не отрываясь от экрана. — Не женюсь на ней.

— А сам-то ты знаешь, чего хочешь? — метит мать в самое уязвимое для Феро место.

— Знаю, — привирает он.

— Пойду подою, — думает вслух мать, прикидывая, как бы раздобыть крону-другую.

— Не мельтеши! — одергивает ее отец, увлекшись передачей.

На экране спортивные стрелки бьют по мишеням.

Перед домом под старой липой кучка мальчишек и Битман-младший. С каждого он собирает по кроне и ведет их к богадельне. На скамейке сидит старый Яро. Правда, настоящее его имя другое. В тот день, когда он приехал в богадельню, был храмовый праздник, в битком набитой цирковой кибитке он из ружья попал в бумажную розу, а потом стал носить ее в петлице.

— Зачем ее носишь? — спросил его тогда еще маленький Битман.

— Чтобы мир был по-весеннему ярким, — улыбнулся тот, и за это его долго прозывали старый Яшо, якобы от Ярослава; а уж потом возник Яро.

— Куда путь держите, сорванцы? — улыбается старый Яро.

— Пошли с нами, — приглашает его Битман-младший, чтобы он их не выдал. — Посторожишь.

Старый Яро сторожит, пока мальчишки, взобравшись на грушу, чего-то ждут. Наконец в новой ванной, которую Игор Битман всю облицевал заграничным кафелем, зажигается свет. Мальчишки тихо ойкают, слезают с дерева и исчезают во тьме.

Последним слезает Битман-младший. В кармане у него звякают кроны. Он не исчезает во тьме, он — дома.

— В чем дело? — спрашивает старый Яро.

— Они подглядывали в ванную, — неохотно открывает ему тайну маленький Битман. — За крону.

— Каждый может? — интересуется Яро.

— Каждый.

Яро рад, что не ужинал: зато проник в тайну. Он подходит к забору и всматривается в освещенное окно вдовы Цабадаёвой. Из соседнего двора, от Милохов, доносится лай.

— Это Поцем, — говорит Йожко Битман.

Бульдога Поцема купил водитель Милох; пока он в дальнем рейсе, пес сторожит его красавицу жену. Мышь и ту Поцем не пропустит за ограду, придушит и лягушку, и ежа.

— Ранние персики у них будут, — вздыхает Йожко Битман. При мысли о фруктах пес портит ему настроение.

— В ванной был твой отец? — уточняет Яро.

— Не-е, там сейчас купается Иолана.

Иолана — самая красивая девочка в деревне, а может, и во всей округе. Игор Битман вознамерился выдать ее только за футболиста, на худой конец за какого-нибудь другого миллионера. Его Иоланка заслуживает самого большого счастья, а счастье, по Битману, — это деньги. У Иоланки должна быть самая красивая ванная, потому как скоро она войдет в девичество. Пятнадцатый пошел.

— Поглядеть бы и мне на эту ванную, — говорит Яро.

— За крону, — говорит Йожко. — Ты почему в богадельне?

— Город — сумасшедший дом, и я уехал оттуда. Здесь покой и чистый воздух. — Яро делает глубокий вдох. В воздухе — весь смрад скотных дворов, что за Тихой водой.

Из бывшей усадьбы выходят пенсионеры, чтобы тоже подышать чистым воздухом перед тем, как усесться к телевизору. Из кухни доносится звон посуды.

— Йожко, — кричит Каталин Месарошова, пропащая старуха, любительница выпить.

Йожко отбегает. Яро разрывается между двумя окнами. Над ним гаснет ванное окошко прекрасной Иоланки, а в соседнем саду все еще светится окно вдовы Цабадаёвой. Всматриваясь в ее темный сад, Яро видит в нем пропасть неистребимого хрена. Бульдогу вторят соседские псы.

— Поди ко мне, Йожинко, — трясется, пуская слюни, Месарошова.

— Когда получите? — осмотрительно спрашивает Йожко Битман.

— Послезавтра, право слово, — божится Каталин. — Послезавтра получу большие деньги, а у меня даже спрыснуть их нечем.

— Послезавтра и отдадите. — Маленький Битман, сбегав домой, приносит ей бутылочку от ментолового спирта «альпа», полную вишневки. Ему и невдомек, что управляющий Битман пристально следит из темного окна за тем, что происходит с его вишневкой.

Когда довольный Йожко возвращается, отец уже поджидает его с ремнем.

— Сколько дала за нее? — трясет Битман сына.

Йожко прикидывает, есть ли смысл утаить кроны, что получил от мальчишек.

— Двадцать крон, — юлит Йожко.

— Покажи! — приказывает отец.

— Послезавтра отдаст.

Игор Битман бьет сына.

— Знаешь, за что бью?

— Не знаю, — дергается в реве Йожко.

— Потому что веришь людям. Заплати она тебе наперед, я бы ни слова не сказал.

Маленькому Битману слова отца глубоко западают в душу.

— Деньги наперед, — повторяет он сквозь слезы.

Гроза миновала — отец улыбается.

— Что сегодня еще подглядел? — переводит он разговор на милую сердцу тему.

— Феро Такач и Яна Швабекова на скирде были. Но ничего такого, Феро был пьяный.

— Ну и ну! — удивляется отец.

— Поругались, а потом сверзились с мотоциклом в канаву.

— Ладно, — кивает головой Битман. — А что за шум был перед домом?

— Ванную разглядывали.

— Кто?

— Иоланкины одноклассники.

Битман хмурится.

— За крону, — живо добавляет Йожко и вытаскивает четыре кроны.

Отец, ласково улыбнувшись, выходит из дома. В углу усадебного двора качается на бревне Лоло-дурак.

— Ты что выделываешь, Лоло? — спрашивает управляющий.

— Ищу равновесие, — отвечает Лоло. — То, чего у тебя нет.

Лоло — любимая мишень всей детворы, потому что он отвечает всегда иначе, чем дети ожидают. Разве что окрик «Лоло-дурак» сердит его, ибо дураком он себя не считает. Ему семьдесят, но, как скажешь ему «дурак», он подымает камень и бросает.

— Ну можно ли? — роняет управляющий, направляясь к усадебной мастерской — идет за пилой, чтобы спилить нижнюю ветку на груше.

— Нынешнему пенсионеру все можно. — Лоло качается во тьме, опьяненный плавным движением.

— Поди подсоби мне, — зовет его управляющий.

Перед входом в дом танцует счастливая Каталин, горькая пьяница; ей мало нужно.

— И малое не мало, коли больше нет.

— Ты там не ослеп, управитель? — доносится из темноты голос Лоло.

— Когда тебя вижу, слепоты не боюсь, — отвечает от пилы Битман.

В клубном зале собрался весь дом. У дверей стоит Маришка Ваврекова, повариха. В руке полная сумка кнедлей на прокорм уточек — старые люди едят мало, а выбросить жалко. Домой Маришку ничуть не тянет; ее муж, Рудо Ваврек, сидит в корчме, и потому Маришка вечернюю передачу смотрит со стариками — по крайней мере сэкономит на электричестве.

Телевизор смотрят все, кроме умирающих. Тем коротать время за экраном уже не приходится, оно у них само по себе убывает. Сейчас умирает Иогана Ендрейчакова, бывшая уборщица. Лежит, слушает духовой оркестр по телевидению. А перед глазами ее кооперативная квартира, на которую сама накопила. Младшенькая дочка Милада как-то пришла мать навестить и ну жаловаться, как им плохо. Ей и зятю Михалу.

— Полжизни бы отдали, только бы быть вместе.

Оба жили поврозь — в общежитиях.

— Через полгода получим квартиру, но мне ее уж не дождаться, — печалилась девятнадцатилетняя Миладка.

— Полгода могли бы и у меня перебиться, — предлагает Иогана. На другой день прикатывают молодые на «симке» — свадебном подарке от Иоганы.

— Будем возить тебя на прогулки, — улыбаются оба.

Вечером в мусорной корзине нашла Иогана полбуханки хлеба.

— Черствый, — насупилась Милада.

Месяц спустя убиралась Иогана в гостиной и намела полный совок мелочи. Пропесочила молодых. Миладка была точно сахар.

— Поедемте, мама, на прогулку.

Гуляла с ней Миладка в красивом саду у небольшой усадебки. Зятюшка Мишинко о чем-то похлопотать отошел.

— Нравится тебе здесь? — спросила Миладка.

— Я б хоть цельный день здесь провела, — радуется Иогана удачной прогулке и буйной зелени, какой и в помине нет в канцеляриях, заставленных пыльными шкафами.

— Хорошо, — говорит Миладка, — хорошо, мамочка.

Иогане уже долгие годы никто не говорил «мамочка». Напоследок муж на смертном одре. Иогана счастлива. Они держатся с дочкой за руки. Подходит зятек с каким-то мужчиной.

— Все улажено, — улыбается Мишинко.

Иогана на седьмом небе.

— Ладно, мы пойдем. — Милада выпускает материну руку из своей.

— Будем навещать тебя каждое воскресенье, — обещает Михал, и оба бегут к «симке».

Иогана перестает улыбаться: это похоже на побег. Но от кого убегать им?

Авто отъезжает.

— Пойдемте, покажу вам комнату, — вежливо говорит Игор Битман. — Вам понравится.

Управляющий вежлив, в брючном кармане согревают его три тысячи крон, о которых никто и не ведает.

— Где я? — вскрикивает Иогана, и свет меркнет перед ее глазами. Приходит она в себя на железной кровати. Вокруг храпят тринадцать старух — две молятся, три плачут, и уж совсем рядышком плюется на пол пьяная Каталин Месарошова.

— Миладка, — в ужасе вскрикивает Иогана Ендрейчакова, а Месарошова знай талдычит свое.

— Женское сердце отходчиво, — сплевывает Каталин липкие нитевидные слюни.

Иогана прикрывает глаза и видит, как по ее уютной квартире во все стороны раскатываются монеты. Звенит звонок, Иогана отворяет — в дверях стоят молодые, Миладка и Мишко. В гости пришли. Дочка жалуется, что живут поврозь, что квартиру только через полгода получат. Иогана переживает все наново, понять не может, где и что сломалось. Ей и то невдомек, что Миладка перекоряется с сестрами: пускай за мать они платят. Из клуба доносится веселая духовая музыка — ей-ей под стать национальному прусскому вкусу. Иогана чувствует, как холодеют ноги. Она улыбается при мысли, что на похороны придут все, у кого за два с половиной года не нашлось для нее времени. Четыре обеспеченные дочери, четверо зятьев и пятеро, не то шестеро внуков, из которых одна внучка, Сильвинка, посылает ей горячий поцелуй в конце каждого письма; Сильвинка — единственная, кто Иогане пишет.

В комнату, пошатываясь, входит Каталин и — на редкость счастливая — ковыляет к своей кровати.

— Иогана, — трясет она соседку и вдруг обнаруживает, что та умерла. — Ну и правильно сделала, — икает она спьяну и в чем есть заваливается на кровать.

В комнате тишина.

В темный погреб входит Йожко Битман со свечой. От мальчишек постарше он усвоил, что свет в ночи имеет необыкновенную силу, ребята с фонариками ловили в темноте воробьев, спавших в сиреневых кустах, и скармливали их своим собакам.

Йожко Битман все еще вспоминает свою мамку. Рыбак Маянек, покуда жил, проявлял к ней большой интерес. Однажды Елена Битманова дождалась, когда муж уехал, и они все вместе пошли под вечер на рыбалку. Речка Тихая вода была тогда чистой.

— Посвети в воду! — приказал усатый Маянек маленькому Йожко.

Йожко светил в воду, и рыбы скучивались — он видел их очертания под белой сетью.

— Мы пойдем кое-что приготовить. — Маянек с мамой стал подниматься в гору, к ветрозащитной полосе.

— Что? — спросил вдогонку Йожко.

— Специальную наживку.

Йожко долго светил. Потом пришел Маянек и без всякой наживки вытащил сеть. За то, что светил, Йожко получил окуня, а мама — много рыбы. Когда построили сахарозавод, вся рыба сдохла. Перемерли и рыбаки, а с ними и усатый Маянек.

На стенах сырого подвала сидит, верно, с тысячу комаров. Йожко подпаливает их свечкой, и комары печалятся, что покинули болото у реки. Комариные крылья поджариваются, пламя рисует на стене черные пятна, и Йожко улыбается.

Не любит он комаров, поэтому любит их убивать.

Когда свеча догорает, Йожко переходит в столовую. В дверях стоит повариха Маришка Ваврекова. Сумка ее набита кнедлями, а сверху две лампочки по пять пятьдесят. Йожко, прошмыгнув в кухню, обнаруживает, что исчезли лампочки в коридорчике у кладовки. Маленький Битман бежит к отцу.

Перед усадьбой сшибается с Лоло-дураком.

— Давай жми, в газете такого бегуна прославят, — подначивает его Лоло.

— Две лампочки? — спохватывается Игор Битман. — Ступай спать! — цыкает он на Йожко, который намылился было за ним.

Йожко делает вид, что идет спать, а сам шмыгает в Иоланкину горенку. Иоланка лежит на диване и смотрит цветной телевизор за одиннадцать тысяч. На экране пытают тайного агента электрическим током за два-три гроша.

Игор Битман, словно привидение, появляется в дверях клубного зала. Кивком зазывает Маришку, а ей не больно-то хочется — агент, того и гляди, заложит своих соагентов.

Яро больше занимает напряженный интерес своих сожителей.

— Что скажете на это? — обращается он к старенькому садовнику Димко.

— Завсегда набитая, точно бобовый сноп, — определяет Димко телепрограмму.

— Помолчите, — ворчит благочестивый Йожка, увлеченный зрелищем.

Игор и Маришка стоят у доски объявлений, где вывешиваются письма от родственников.

— В коридорчике у кладовки недостает двух лампочек. Еще вчера там были. — Битман пристально смотрит на Маришку.

— А я почем знаю? — отпирается повариха.

— Пошли в канцелярию, Маришка, — приглашает ее Битман. — Нелегкая у тебя жизнь.

Маришку согревает человеческое слово. Чуть погодя в темной канцелярии слышится тихий смех. Игор Битман знает людей.

— Сидит она у бассейна, и вдруг тр-р-р — купальник по швам. Кругом народ, куда деваться? Она дает собаке понюхать купальник и посылает ее за другим — пусть где утащит. А собака возьми да приведи ей мужика прямо за яблочки.

Маришка чуть не лопается от смеха — с управляющим ей хорошо.

— Ох, и тяжко мне, — меняет Битман тон.

— Чего ж не хватает тебе, Игорко?

— Я ведь паренек с хутора, завсегда пил молочко прямо из-под коровки. Да и теперь подношу ко рту только то, что в своей натуральной оберточке, — шутит Битман, а рука его уже на Маришкиной мощной груди.

Маришка деревенеет.

— Хозяйка мне требуется, дом большой, — ходит с козыря Битман.

Маришка вздыхает, но руку его не отталкивает.

— А я почем знаю?!

Маришка не знает, зато Игор Битман отлично все знает. Свободной рукой он снимает со стола сумку с кнедлями и лампочками и проходит вперед.

— Маришка, — шепчет он.

Ошалевшей Маришке отступать некуда — Игор легонько подталкивает ее к столу.

Перед усадьбой битмановский щенок ворчит на старого пса Гарино из богадельни. Щенок быстро завоевал симпатию стариков — больно ласковый был. Гарино голодает — здесь он лишний. Щенок оттачивает на нем свои зубы. Гарино становится философом, полным достоинства. Достоинства его лишает только голод.

После фильма о пограничниках маленький Битман повел Гарино в поле, взяв его на проволоку. Он ожидал от Гарино высокого боевого духа, но пес презрел все команды — разве что подавал лапу. Под конец Йожко Битман решил пробежаться, и Гарино пришлось подлаживаться под него — иначе проволока врезалась бы в шею. Но когда получалось в ногу, Гарино казалось, что бежит он свободно.

Цепь тянет Гарино к земле, он полон воспоминаний о своей свободной пробежке, но щенок, которого Битман купил у Цабадаихи, мешает ему вспоминать. Гарино хватает щенка, щенок визжит, и из клубного зала, опираясь на клюку, приковыливает Томаш Вайсабел. Клюкой он наподдает Гарино за то, что тот обидел его любимца.

У Томаша Вайсабела было три брата — строили они по дому в родной деревне, где оставался один Томаш. Братья посылали ему деньги, так как работали там, где хорошо платят: Яно на шахте, Юро в армии, а Павел был парикмахером. Так, вечерами, Томаш построил три дома, а помогала ему жена Илона. Еще когда ставили первый дом и тащили бочку смолы, Илона надорвалась, изошла кровью и скинула. Пусть и не велика беда, но детей у нее больше не было; прочахла она двадцать лет и померла.

Братья приехали, выплатили Томашу его долю и продали под дачу родительский дом, потому как стоял он в мокряди возле леса. Дурак чего не купит! Томаша привезли сюда, где леса нет, — другого места не сыскалось. И вот Томаш ковыляет тут с клюкой и ждет, когда ему выйдет срок, потому что в богадельню приезжают ждать.

Томаш возвращается в клуб — с экрана говорят о продуктивности.

— Не для нас передача, — роняет Томаш и разворачивается на пятке.

Старики и старухи подымаются. Один Йожка остается при голубом свете — ждет конца передачи.

— Необходимо ликвидировать устаревшее оборудование, обзавестись новыми, более производительными породами скота, искать резервы и развивать продуктивность. Так, например, национальное предприятие… — вещает упитанный диктор.

— Приедешь к нам, — обращается к телевизионному оратору Лоло, сдвигая на голове папашку, — другую запоешь песенку.

Пенсионеры разбредаются по высокому коридору, шаркая домашними туфлями по плиткам.

— Этот расщепленный абрикос не иначе как золотую медаль заслуживает, — говорит садовник Димко, грустно глядя на доску объявлений. На доске висит письмо Сильвинки для Иоганы.

— Чего же она его не берет? — ворчит Терезия Гунишова, восьмидесятилетняя торба с ядом.

— Не встает уже, — мягко замечает Димко.

— Притворяется, — отрезает Гунишиха и, откашлявшись, направляется прямо к Иогане.

— Не тормоши ее, Терезка, — говорит садовник Димко в дверях «девичьей», но тут Гунишиха так вскрикивает, что пробуждается хмельная Каталин Месарошова.

— Веселей-ка мне сыграйте, ножки сами в пляс пойдут, — напевает она.

— Цыц, пьянь экая! — прикрикивают на нее.

В дверь протискивается Лоло. Зажигает свет и снимает черную папашку. На всю девичью сияет его лысина.

— Плешак! — заходится смехом Каталин.

— Шалабольница! — припоминает Лоло прозвище, которое дала ей строгая вдова Цабадаёва.

— Получишь у меня! — грозит ему Каталин.

— По крайности не замерзнет! — не дает ей спуску Лоло. Постояв, удаляется. Входят бабки, вздыхают.

— Даже письма не прочла.

— Кто вослед пойдет?

— Заместо меня пошла, мой черед был.

— Не толкайся, и ты окочуришься.

— Я еще у тебя на похоронах наплююсь вволю.

Старики уходят, такие разговоры они уже слыхивали.

— Не хватает мне еще с ней надрываться! Пускай до утра тут полежит.

— Не стану спать с мертвой.

— А и ты ненамного живее!

Иогана остается на кровати. Все знают, что дежурная сестра Канталичова спит в доме напротив, у Золо Модровича, что работает в кооперативе на тракторе.

В «мальчишечьей» комнате иные разговоры.

— Куда подевалось трудолюбие? — рассуждает Томаш Вайсабел. Трудолюбие — его слабость.

— Кто мне даст сигаретку? — перебивает его Лоло-дурачок, у которого ничего нет — он все просит. Никто не откликается.

— Забрел я за Тихую воду, — продолжает Вайсабел. — Там заливают бетоном дорожку, чтоб по болоту люди не шлепали. Подхожу, а эти работяги щебенку просеивают — аж взмокли все. Спрашиваю: что за дела такие? А они мне и отвечают — никакие, мол, не дела, просто упало в щебенку кольцо за две тыщи крон. Мол, один бросил его другому посмотреть, а тут аккурат щебенку высыпали.

— Не уважают ценностей, — отзывается голос в углу.

— Достанет кольца́, и уж работа на лад идет. Только кто ж им кольца в щебенку будет подсовывать? — философствует Томаш Вайсабел. — Три дома своими руками построил, знаю небось, как надо работать.

— Всю мою рубаху залил слезами, а все ж таки оставил меня здесь, — вспоминает единственного сына Тибор Бергер. Тибор Бергер — новенький, все о семье думает.

— Забудь про них, — отзывается кто-то в углу. — Не стоят они тебя.

— Куда ни глянь, повсюду какой-нибудь пустоброд лоботрясничает, — качает Вайсабел головой, и сильные его руки слабеют от бездействия.

— Возьми заступ, да пошли землю копать, — завлекает его садовник Димко.

— Сад — бабья работа, — высоко заносится Вайсабел.

— Лучше бабья, чем никакая, — говорит Яро.

— С водой — беда прямо! — печалится щупленький Димко; на него нападает дрема. — Нижняя уходит, верхняя высыхает, все убывает вода. Бывало, по ней плоты носились, а нынче — пусто. О полой воде и слыхом не слыхать.

— В Дунае я на семь метров дно видел, — зевает Лоло. — А теперь его весь австрияки загадили, да мы еще подбавляем. Сквозь такую воду и не проглянешь.

— И зачем я только дочерей растил? — спрашивает горький голос из угла. В углу лежит шестидесятилетний Ян Требатицкий, отец двух дочерей. В первый же день, как вышел на пенсию, привезли его сюда на такси. — Бабку оставили, потому как пеленки умеет стирать. Зачем им дед — точильщик? — дрожит голос в углу. — А я мужик еще дюжий, могу и поработать.

— Кто любить ловок, у того дочери родятся, — утешает его старый Яро.

— Я мужик стоящий, все при мне, — выставляется Требатицкий, голос у него крепнет.

— Чтоб сына родить, надо знать, как любить, — подкалывает его Лоло-дурак.

— Птахи мы разнесчастные — пустые яйца в наших гнездах, — подтрунивает над собой старый Яро, чтобы Требатицкий не разнюнился — под его ахи-охи не очень-то спится.

— Острым ножиком я еще могу есть, — хорохорится садовник Димко, позвякивая по столику истертым кривым ножом, которым обычно режет говядину, если она приготовлена под дичь.

— Их сбили с толку, — не сдается Требатицкий. — Мы-то знали, как жить. Нам светило что-то.

— Наша вселенная — частица большого мира, а каждая частица нашего мира включает в себя всю вселенную малого мира. Но тот большой мир, в котором мы лишь частица, есть частица и того малого мира. Так каждый мир подчиняется следующему, и все миры частицами входят друг в друга, но друг друга не постигают.

— Ты чего дуришь нам голову? — смеется Ян Требатицкий.

— Ты где это вычитал? — спрашивает старый Яро.

— Мое открытие, — вытирает Лоло лысину. — Правда, нигде его за мной не признали.

— Поэтому тебя сюда и упекли, — замечает Требатицкий.

— Не поэтому! — взвивается Лоло. — Я дом переписал. Ну что вы, мы о вас позаботимся, зачем вам дом. Переписал я дом, и еще, мол, машину хорошо бы в придачу. Купил я им машину, и на ней пьяного меня сюда и доставили. Ох, и набрался же я!

— Помню, как ты куролесил, — кивает Димко. — У меня их по белу свету двенадцать. Пятеро в малолетстве померло, а двенадцать живут-поживают, смертушка их не берет. Нету для меня у них места, по свету мотаются. За девять годков мне ни разу никто и не отписал, — дрожал у Димко голос. — Позабыли меня. Не знаю даже, который за меня платит, который кормит-поит.

— Нам бы самим друг про друга не забывать, — жалеет его старый Яро, и зреет в нем один план. — Не плачь, Димко, не жалей, жалость погубит тебя. Сад тебя зовет, — утешает Яро.

— Расщепленный абрикос изрядно уродил, — говорит опечаленный Димко сквозь ком в горле. — Медаль заслужил.

— Счастливый ты, Димко, — пытается Яро вызвать у старательного садовника улыбку.

— Хорошо бы проса раздобыть. Одну бы грядку засеять. Давненько не видал я его, да где-то ж оно должно быть. Вот бы пшенной каши с пылу с жару отведать. Урожайное, до того само расколосится, что сквозь него и земля не проглядывает.

— Не простой я человек, — задается Лоло. — Набрел я на часовенку, ночь пришла, а я — шасть к алтарю. Там и выспался.

— День во грехах, ночь в слезах. — В мальчишечью комнату входит Йожка, что означает: телепередача окончена.

— Убить тебя мало, — шипит Лоло, и они схватываются.

Лоло и Йожка ненавидят друг друга с тех пор, как впервые встретились.

— Свинья криводушная, как моя жена! — кричит Лоло.

— Нечестивец, дьявол, вылитая Амалька! — задыхается от злости Йожка.

— Зачем драться, лучше б вам женами обменяться, — смеется Яро.

Измочаленные противники успокаиваются, но все еще хрипло дышат.

— Где двое дерутся, там и третий схлопочет, — ворчит Лоло и засыпает.

Игор Битман тихонько выпроваживает Маришку. Доходит с ней до самой «Надежды», там поворачивает.

Маришка входит в дверь. В углу стоит бильярд, а вокруг него качается завсегдашняя братия.

— Хватит с него? — спрашивает Маришка Штефана Моравца.

— Еще две по пятьдесят, — отвечает корчмарь.

Маришка садится у двери и ждет, когда ее благоверный выпьет свою порцию. Потом он ослабнет, и она поволочет его домой. Маришка голодна, она вынимает из сумки кнедлю и принимается есть.

Моравец несет на подносе для Рудо последние пятьдесят граммов.

Маришка закидывает мужнину руку к себе на плечи, вынимает из нее кий и полуведет-полунесет мужа домой.

Рудо Ваврек перебрался на юг Словакии, на Дольняки, с кисуцких хуторов, где приучился пить. Купил дом с землей и посадил двадцать аров картофеля. На картошку напал колорадский жук, но Рудо поскупился на опрыскивание. Ходил вдоль рядов и сметал жучков метлой в борозды, пока они не сожрали всю ботву. На другой год купил опрыскиватель, опрыскивает, как и все, и картошка у него тоже сладкая.

Маришка скидывает Рудо в кровать и подсаживается к нему. Вонючий муж ей противен, она думает об Игоре Битмане. До рассвета недолго. Утро занимается рано, июнь ведь. Небо чистое, все вызвездилось.

Где-то на чердаке мяучит кот — от души орет. На кошачьи шаги просыпаются собаки и долго воют на полнолунье.

Под звездами гудит самолет, мотор работает надежно и точно; авиатехника всегда шагает в ногу со временем.

На кровати лежит прекрасная Иоланка, руки на молоденьких грудках. Иоланка уже вошла в плоть — буйная кровь грешной матери бунтует вовсю. Иоланка сквозь полумрак глядит на резной потолок и думает о Петере Гарнади, семнадцатилетнем ученике из соседней деревни.

— Когда тебе стукнет пятнадцать, приду к тебе, — сказал Петер, кумир всех девятиклассниц. — Женюсь на тебе.

Иоланка — вылитая Елена Битманова. Невтерпеж ей дожидаться футболиста, которого подыскивает отец. Молоденькие грудки ужасно занятны, и послезавтра Иоланке исполнится пятнадцать. По закону с послезавтра она вольна делать все, что ей вздумается. Глаза у Иоланки широко открыты, а ее ладони ощущают грешную кровь.

Игор Битман доволен. Все у него ладится. Только что вернул Рудо Вавреку рога, которые должен был ему четыре года. У Игора тогда другая была цель — должность в доме для престарелых, а это, уж так повелось, непыльная работенка. После развода он решил всем воздать по заслугам. Елене отомстил на детях — доказал суду, что его жена такая, какая есть, и детей оставил себе. Ползала она, как змея, но Игор был непреклонен.

— Я своего добьюсь и детей сам выращу, они забудут тебя! — не раз и не два кричал он Елене, когда та выпрашивала хотя бы Йожко.

Из кредиторов остался один водитель Милох — он тоже подкатывался к Елене, хотя уже имел красивую невесту. На Милошку Игор давно положил глаз, да что-то никак не может к ней подступиться. Милох купил собаку английской породы, свирепую, как сто чертей, и Милошиха дрейфит. Снотворные порошки в мясе — смекает управляющий в приливе надежды и засыпает, полный решимости добиться своей, битмановской, справедливости.

У старого Яро вся ночь насмарку. Привиделся ему сон о совершеннейшей подделке природы, которую всем демонстрируют, чтоб незаметно было, как загублена природа настоящая. Яро с отвращением присматривается к фальшивой рябине. Ягоды и те порченые. Он берет одну в рот, и на языке горкнет сок более рябиновый, чем настоящий.

Он вскакивает на постели, возмущенный обманом.

— Подделка даже натуральнее, чем натура, — бросает он в темноту.

Мальчишечья комната храпит, вздыхает, покашливает. Яро осознает, где он, и сплевывает на пол. Смущается — на память ему приходят слова Лоло: «Мужчины, которые рано встают, снов не видят. Такие суровеют и сразу берутся за дело — лезут прямо под юбку. Да будет благословен плод грубой жизни!»

Перед Яро, бывшим научным работником, встает день, когда дорогой сынок и любимая дочка накачали его какими-то наркотиками и привезли сюда. Он весело поздоровался со всеми стариками и персоналом, помахал детям, спешившим к автобусу, и бодро вошел в усадьбу.

Дежурила вдова Лида Модровичова, ядовитая фурия, раздосадованная тем, что именно ей выпало принимать человека, поступившего с кой-какими вещами — в таком случае всегда много писанины.

— Все есть! — порылась она в вещах. — Даже не износит.

— Возьмите их себе, мне ничего не нужно, — смеялся Яро.

— А костюм, в чем хоронить, где?

Тут у Яро упало настроение.

— В чем — что? Костюм? Мой? А в нем я? Нет, этого не будет. — Спотыкаясь, он побрел холодным коридором.

— Где процедурная?

— Там, — показал ему Димко.

— Вколите мне что-нибудь бодрящее! — попросил он.

— Цыганского ерша, соду, воду, а промеж глаз одну плюху, чтоб не перевести духу, пойдет? — грубо отбрила его Канталичова-младшая.

— Мне плохо, — сказал Яро.

— Ничего с вами не будет, — сказал Канталичова. — Нанятая я, что ли? Только что тут гоготали, знаю я вас!

Яро жил в тихом особнячке, который переписал на детей — чтоб все было как подобает. В его кабинете тишину нарушали разве что пузырьки в аквариуме, где он держал усатых скаляров среди изумрудных водорослей. Здесь, в усадьбе, он лишился своих снов, одичал. Поэтому завтра попросит руки у вдовы Цабадаёвой. Старый Яро еще не списывает себя со счетов — еще есть ради чего жить. Покойно спать, видеть свои сны, а не слушать какие-то отзвуки слабоумных речей.

Ему не хватает малого: быть кому-то нужным.

Он глядит во тьму и видит свой сон.

Ему четырнадцать лет. Он стоит в кустах у дороги. По дороге подъезжает на скрипучем велосипеде Ивица — ее отец был из итальянских пленных. Яро заступает ей дорогу. Ивица смеется. Яро гладит ее под юбкой. Бидончик с молоком Ивица ставит на землю, а велосипед прислоняет к кустам. Все залито светом, придорожные деревья отяжелели от сахара. Ладони Яро ласкают нежную, как шелк, Ивицу. От дороги несется брань. Возле бидончика стоит Ивицын крутой отчим — дядька Гудолин.

— Я те покажу, девку мне дурить!

Гудолин ломает на колене дробовик. Яро бежит от кустов кукурузным полем. Гудолин палит, расстреливает сколько-то невинных початков.

Яро, протиснувшись в дверцы душного курятника, ощупывает хохлаток в соломенных садках. Выносит три теплых яичка и за домом выпивает их.

Из задней двери несется мать с кастрюлей кипятка.

— Ошпарю тебя, мазурик! — Вода плеснулась туда, где стоял Яро.

— Жениться хочу, — говорит Яро.

— Сперва заработай, сопляк, в одной руке пусто, в другой ничего! — Мать хватает цеп, который Яро после ночного обмолота прислонил к стене.

Яро бежит высокой кукурузой, колючая пыльца сыплется ему за шиворот, солнце печет, от деревьев сладко пахнет сахаром; Яро спускается к воде. О воду уже разбивается солнце, и он словно летит сквозь это сладкое лето.

Яро глядит во тьму, и воспоминание о сне тускнеет.

По коридору, пошатываясь, идет Каталин Месарошова. Ей плохо.

— Тошно мне! — корчится она.

В уборной спотыкается о порог и подвертывает лодыжку. На минуту-другую там задремывает, мочится и тут же — в рев.

В таком виде ее находит ночная сестра Ева Канталичова, возвращаясь от Золо.

Ева не ругает Каталин — устала, хочет спать. Дает ей сухую пижаму и помогает улечься в постель. Ева морщится — от Каталин воняет.

— Утром вымою тебя, Каталин!

Месарошовой не хочется спать. Она поворачивается к Иогане Ендрейчаковой.

— У меня-то его много было, даже поросятам выплескивала. Свиноматка завидовала, сколько у меня молока. Прежде у баб молока было пропасть, цельный год кормили. Пока кормлю, говорили, не зачну другого, — рассказывает Каталин мертвой Иогане. — И отсасывать приходилось, повитуха насосом отсасывала, чтоб груди не воспалились. А нынче нету молока, пьют дети искусственное. Ну какая на то причина? Не спи, Иогана, — трясет Каталин тяжелое плечо.

— Нервные они, потому как в суете живут, вот и молоко пропадает, непокойно им живется на свете, — скрипит протезами строгая Терезия Гунишова, которая уже отоспала свое. Из ночи в ночь пялит она глаза во тьму и осуждает негодный мир.

Гунишова воспитывала в строгости. Ее целью были набожные дети, у которых в сердце — благодарность к старой мамке. И оказалось — была благодарность. Дочка Марта взяла ее к себе в город. Кормить, а потом схоронить. Да вот беда: дочка Марта расплодилась — контроль над зачатием вызывал у нее отвращение; так ее воспитала мамка, да и в церкви так наказывали. Когда в трехкомнатной квартире их стало шестеро, в Марте мать одержала верх над дочерью, и благодарность исчезла. Терезия Гунишова подалась к своим другим детям, но никто на нее не рассчитывал. Вместо добрых христиан она нашла лицемеров — не высказываясь прямо, они стали уговаривать ее идти к брату. И только тогда отлегло у них, когда мать попросилась в богадельню. Но всерьез Терезия Гунишова об этом не думала, просто хотела постращать, а тем и образумить детей, потому как поговорить в открытую — после стольких лет цветистых молитв — не решалась, да и напоминать кому-то о моральном долге казалось постыдным. По такой тонкой колее приехала Гунишова в дом для престарелых и, замкнувшись в себе, все ждала, что ее позовут обратно. Жаловаться не приходилось — каждое воскресенье проведывали ее, но восьмидесятитрехлетняя Терезия за сердечной любезностью распознавала лишь обязанность и оценивающие взгляды, что видели в ней лишь тяжкую обузу — этак кубометров на десять.

— Не спи, Иогана, давай поболтаем, — хихикает Каталин.

— Иогана спит, — с завистью говорит Терезия и думает о том, как все наконец войдут в разум, когда умрет она.

В ее загробные мстительные мысли вкрадывается сомнение, и Терезия Гунишова заливается слезами. Всем станет легче. Всем. Она и здесь лишняя. Хатенку свою десять лет не чинила, дранка прохудилась, хата развалилась. С мужем вместе они бы подлатали ее, не пришлось бы в город ехать, да помер муж через двенадцать лет после войны. Рана у него растревожилась.

— Не жить же вам тут одной, мамка, — позвала ее Марта в панельный дом, и Терезия навсегда распрощалась с хутором.

Текут у Терезии слезы по морщинам, потому как беспомощна она, не исправить ей того, что так неладно получилось.

В горе ломается гордость. В воскресенье Терезия Гунишова попросит, чтобы взяли ее отсюда. Лучше не есть не пить — только бы не ночевать с покойниками да пьяными.

СУББОТА

За окном редеет тьма. Петухи заливаются песнями, и каждому в ответ огрызается бульдог Поцем. Морда у него перекошенная, и обучен он убивать. Петухи бесят его: нет чтоб перелететь к нему в сад и дать себя задушить, нет, не делают этого и еще будят его. Поцем обходит сад — кровавым глазом выглядывает, с кем бы расправиться. В углу находит лягушку. Лягушек не любит, потому что холодные, а кровь должна согревать. И все-таки он душит лягушку, приносит ее на ступеньки — пусть хозяйка видит его усердие, — и растягивается у стены. Петухи мало-помалу умолкают.

Утренняя ярость Поцема подымает с постели вдову Цабадаёву. Она входит в курятник, собирает яйца и пересчитывает курочек. В углу курятника гантели. Как-то в осень привезли их внуки. Мучились с этими железяками, мордовали себя, но картошку копала она сама.

— Тело должно гармонически развиваться, — пыхтели внуки-богатыри и надувались молоком из игелитовых пакетов.

— Картошка сама себя не выкопает.

Внуки дали ей денег, и тогда впервинку обратилась она к старому Яро. А с той поры, как напроказил Яро с этим самым хреном, он постоянно у нее копает и мотыжит. Однажды позвала она и Каталин, да тотчас и прогнала ее.

— Налейте, — понуждала ее Каталин, словно это она была хозяйкой.

— Я те дам, шалабольница! — разъярилась Цабадаёва и с криком да метлой выдворила ее за ворота, что с удовлетворением было принято всеми богадельницами-пенсионерками.

Цабадаихины внуки занимались боксом. У них гармонично выбитые зубы и чудны́е выдумки. Они вскопали конец сада и засеяли озимой пшеницей. Когда Цабадаиха удобрила ее суперфосфатом, они отругали ее и белые гранулки — все до единой — повыбрали. Три часа собирали.

— Вы что, с ума посходили?

— Да пойми же ты, она должна быть без удобрения, естественная.

— А пошто?

— Йога, — объяснили ей внуки.

А как внуки уехали, Цабадаиха удобрила пшеницу удобрением НФК, чтоб взошла хорошо, да еще подсыпала преципитату, чтоб и солома не подкачала. Двумя днями позже над деревней завис самолет-опрыскиватель «шмель» и опрыскал все село «сольдепом», уничтожая налетевшего колорадского жука.

Пшеница хороша, ни соринки на ней — Цабадаиха опрыскивает ее всем, чем деревья и овощи. От плодожорки яблонной, от мучнистой росы, от переноспороза — всем, что остается у нее на конец сада. Но внукам ни слова не говорит — разве поймешь их? Глядишь, и отругают ее за такую работу, а уж это Цабадаихе вовсе ни к чему.

Яиц — пяток, одно из них — двужелтковое. У такой курочки век короток — столько яиц все силы из нее повытянут. Курочки — все в целости. Пока Милохи не держали бульдога Поцема, Цабадаихины белые леггорнки хаживали в их сад и выискивали там под деревьями всякие личинки. Милох — большой человек, порядком зарабатывает, чтобы позволить траве расти под деревьями. Никаких тебе овощей, разве что малость картошки посадит. А Милошиха сидит цельными днями дома и, верно, дурью мучится.

— Да не трожьте вы их, пускай себе! — улыбалась она Цабадаихе, когда та скликала кур. — Да там и нет ничего, если только жуков поклюют.

Цабадаиха заходит в дом и в чуланное окошко видит, как Милошиха гонит кур из сада. Цабадаиха берет ножницы, подстригает курам крылья, и все дела — наступает покой!

Но зимой одна кура забрела-таки к Милохам. Цабадаиха, случись, стояла в чулане на табуретке и видела, как Милох, набрав на лопату снегу, привалил им куру.

Цабадаиха несется в курятник, считает кур — господи, гора с плеч! Милох задушил Ваврекову куру.

Рудо Ваврек, отупев с перепою, мотается вечером вдоль забора, кличет курицу. А сам в одной рубахе, весь расхристанный, одно слово — распустеха.

Цабадаиха помалкивает, ждет, откроется ли Милох, а тот точно воды в рот набрал. Вот ты, стало быть, какой, заключает Цабадаиха и давай наводить порядок в чулане, чтоб куру с глаз не спускать. А чуть погодя вылезает из дому водитель Милох; поозиравшись, не видит ли кто, откапывает курочку и бежит с ней в кухню.

На другой день Цабадаиха схватила Милохову курку — решила наказать их, да и поглядеть, заметят ли пропажу. Нет, не заметили. Курочку она съела в обед, а кости Гарино скормила. Знает о том один Игор Битман, но думает, что она съела Ваврекову курицу.

Теперь у Милоха нету кур, и потому Цабадаиха считает своих. Если исчезнет какая, знает, где ее искать, только как? С весны по Милохову двору ходит псина, уродливый, как черт, и злой, как сам дьявол.

Цабадаиха относит яйца в чулан. Через сад проскакивает маленький Йожко Битман и лезет на Милохов сарай.

— Эй, ты, рыжеголовый! — неожиданно окликает его Цабадаиха.

Йожко сваливается с сарая.

— Ты что здесь потерял? — Ловкая вдова хватает его за чуб.

— Стрела сюда залетела, — заливает Битман-младший. Сегодня он встал пораньше — Милоховы черешни у сарая огромные, и он хотел высмотреть, как лучше Поцема обойти.

— Найди-ка мне кукурузину! — просит Цабадаиха Йожко.

Йожко поднимает под забором кукурузный стебель, и Цабадаиха хлесть-хлесть его.

— Будешь по черешню ходить!

Йожко Битман орет что есть мочи, но Цабадаиха пятерых воспитала — знает, с чем что едят.

— А как у меня груши поспеют, тоже придешь?

— Если сами дадите, — плачет Йожко.

— Я те дам! — неистовствует Цабадаиха и дерет его в хвост и в гриву. Йожко изо всех сил вырывается. За забором к нему возвращается гордость.

— Все у вас оберу! — кричит он.

— Поймала тебя? — ложится на его красно-рыжую челку отцовская ладонь.

— Ага, домой ушла, — вздыхает Йожко, а отец давай поучать его.

— Чтоб не смел никогда попадаться! — вбивает он в Йожко великую истину.

Отцовские слова западают Йожко глубоко в душу.

— Не попадусь, только не бей меня, в школу опоздаю, — вырывается Йожко из его объятий и бежит в дом — разбудить Иоланку, чтоб приготовила ему завтрак.

— Проучите его как следует! — кричит с крыльца Цабадаиха управляющему Битману.

— Не беспокойтесь, соседка, — улыбается во весь рот Игор Битман, который на вид с каждым в ладу — самая выгодная позиция.

— Вынесите ее наконец! — кричит в коридоре Терезия Гунишова ночной сестре Еве Канталичовой, дочери бывшей заведующей.

— Дождусь Модровичовой, больно мне надо одной надрываться.

— Мужчин позовите, они все равно лоботрясничают!

— Сами и зовите! Они здесь на заслуженном отдыхе, — хлопает Ева дверью процедурной.

— Йожко, поди сюда! — подзывает Яро Битмана-младшего.

— А что? У меня еще дело есть, — Йожко неохотно подходит.

— Будешь почту разносить?

— Именно.

— Поди-ка сюда, — шепчет Яро. — Пошлем Димко письмо. Я скажу тебе, что написать, а ты смешаешь его с остальной почтой. И печати шлепнешь.

— За сколько? — хмурится Йожко. — Десять крон. — Он малый не промах.

— И напишешь тоже. — Яро вытаскивает коричневую бумагу.

— А зачем?

— Пусть порадуется.

— Ой ли, — сомневается Йожко, но все-таки они идут в конуру, куда вскорости внесут Иогану Ендрейчакову.

— Напишешь два? — Яро вытаскивает два конверта.

— Ты не пропадешь, Яро, — ухмыляется Йожко Битман. — Из тебя бы толк вышел. А это кому? — улыбается он, потому что в такую рань еще никогда не зарабатывал десять крон.

— Попробуем Месарошовой, — решает Яро. — Как это на нее подействует.

Йожко Битман склоняется над небольшим помостом, где в конце концов полежат все, пока отмерят для них гроб, и пишет адреса.

Едва успевает дописать, как в дверях появляются фиолетовые пятки Иоганы Ендрейчаковой. Несут ее Лоло и шестидесятилетний Требатицкий.

За ними шествует умиротворенная Терезия Гунишова — никак не может наглядеться на убранную Иогану.

В девичьей Каталин и Милка Болехова дерутся из-за Иоганиного халата.

— Ну хватит! — вырывает у них халат Ева Канталичова. — Родным отдадим.

Обе соперницы притихают.

Ева Канталичова уходит довольная — халат ей нравится. Из цветастого атласа и совсем неизношенный. Одежду редко когда спрашивают.

Милка Болехова быстро забывает о поражении, в коридоре наталкивается на садовника Димко.

— Был у меня тут внук в воскресенье, — вступает она с ним в разговор.

Димко терпеливо слушает.

— Сказал мне, что я курва трепаная, — жалуется Милка Болехова. — Ладно, пусть я и трепаная, пусть и курва, но ведь ему всего семь лет.

Старый садовник глубоко задумывается.

— Ну, соседка, вы, конечно, трепаная, но чтоб курва — вроде бы нет.

— Семь лет, — качает головой Милка Болехова; заглядывает в карман ветхого халата и обнаруживает там зубную щетку. Щетка напоминает ей, куда она собиралась сходить. По пути вынимает изо рта розовую искусственную челюсть.

Димко терпеливо смотрит ей вслед, а затем медленно выходит из дому. Перед завтраком он любит пройтись по саду, повсюду видит свою работу и возле грядок не чувствует себя одиноким. Ботва, листья и маленькие рыхлые кучки земли для него словно дети. Сад не скажет Димко ни «папка», ни «дед», но хоть отчасти что-то заменяет ему. Димко боится зимы — не видать тогда, как жилки наливаются густым соком. Зимой Димко неоткуда черпать силу, сердечко у него слабое, отстучало свое. Управляющий обещал поставить теплицу, но Димко слышал за жизнь столько пустых обещаний, что стал терпеливым; семена бывают двоякие — плодоносные и бесплодные. Когда-то Димко промышлял семенами, подсыпал плохие в хорошие — надо было на дюжину детей заработать, что его жену пережили. Урождается и бесплодное семя, но Димко из-за этого не тревожится, потому что знает: иначе быть не может.

Он подходит к расщепленному абрикосу. Дерево распадается от старости, но до того уродило, что Димко боится, как бы абрикосы не сломали ветки, точно так, как семнадцать родов надломили его Агнешку.

— Много себе дозволяешь, — говорит Димко абрикосу. — Ты как я.

Он заглядывает за дерево и видит там грядку проса. Метелки тяжелеют, а нижние листья уже высыхают. Он присматривается лучше — понимает, что заглянул в себя. Захотелось ему увидеть что-то стародавнее, что с коих пор не попадалось на глаза.

В сад входит Томаш Вайсабел. Он ищет Димко, но в саду тот незаметен — так растворяется в нем.

— Ты это? — находит он его у старого абрикоса. — Я одумался, Димко. Дайте мне работу, а то карачун придет.

— После завтрака подопрем этот абрикос, иначе дети его доломают.

Томаш Вайсабел детей нигде не видит, потому что у самого их не было, но подставить подпорку под абрикос соглашается — это вполне мужская работа.

В процедурную входит ликующий Игор Битман — все цветет пышным цветом в его руках. Ендрейчакова умерла, значит, в кармане у него три тысячи — он тотчас позовет инженера Благу, который пять сотен уже отвалил, чтоб быть первым в очереди.

В процедурной на белой кожимитовой лежанке сидит Каталин Месарошова.

— Ногу вывихнула, — говорит она Еве Канталичовой.

— Покажите мне другую тоже! — просит ее Ева. Мешаровой она «выкает», потому что здесь шеф.

— Ой-ой, другую-то я не вымыла, — смущается Каталин и, поднявшись, семенит в ванную.

Ева Канталичова смотрит на Игора Битмана, который нафискалил на ее мать, и той пришлось выйти на пенсию. Дома, вечерами напролет, Ева слушает проклятия на голову своего шефа, потому что старой Канталичовой ее пенсия кажется слишком маленькой. На должности управляющей она заработала бы в три раза больше. А накануне весны — и впятеро.

— Мне б какого снотворного, — говорит Битман.

Ева вынимает из шкафчика тазепам и прописывает двойную дозу в надежде, что Игор уснет как убитый и проворонит что-нибудь важное.

— Как мама поживает? — вежливо улыбается Игор Битман.

— Зовут ее поработать инспектором в управлении домами для престарелых, она собирается, — стращает самоуверенная Ева пана шефа; у нее была приятная ночь.

В процедурную входит Каталин. Игор Битман напускается на нее:

— Все у вас не слава богу!

Вспышка злобы вовремя проходит. Игор сахарно улыбается Еве.

— Спасибо вам, Евичка, и кланяйтесь мамочке. — Постукивая таблетками, он выходит. Если Ева не наплела — дела неважнецкие, Канталичова подложит ему свинью, работай она там хоть в свинарнике.

Йожка поднимается с постели в последнюю минуту. Бросается на колени и молится, чтобы все отдали богу душу раньше, чем он. Яро с ненавистью следит за ним, потом запускает в него шлепанцем.

— Пошли, господи, смерть Лоло-дураку, — шепчет, заламывая руки, Йожка, но в эту минуту его настигает шлепанец.

— Сам из рук выскочил, — пожимает Яро плечами. — Когда я обувался.

— Гореть тебе в адском огне! — берет на себя Йожка право пророчествовать.

— Ты уже похлопотал об этом? — спрашивает разгневанный Яро. — Вымой сперва хотя бы свое зловонное отверстие, которое только в минуту особого вдохновения я мог бы назвать ртом.

Йожка умолкает — изо рта у него несет, нездоровы и зубы, и желудок. Сполоснуть рот после еды он не успевает, спешит включить в столовой радио. Диктор говорит о всеобщем мире. Яро стоит у окна и смотрит на воробьев: они вдохновенно дерутся до тех пор, пока их не помирит любопытный битмановский щенок.

— Если просыпаюсь утром и ничего у меня не болит, враз пугаюсь — не помер ли я, — утешает Димко намаявшегося поясницей Требатицкого — того прихватило, когда нес тяжелую Иогану. — Живое болит.

У входа в столовую висит запыленный плакат «Словакия — вечнозеленый край». Лоло пальцем приписывает «ОТ ЗАВИСТИ» и, удовлетворенный, переступает порог. На столах стоят стаканы с молоком.

— Утром выпей молока — встанет свечкой у тебя! — возглашает Лоло и отвешивает низкий поклон: папашка едва не сваливается с него.

— Фу, похабник! — возмущается Терезия Гунишова.

— Свечкой! — взвизгивает Милка Болехова и закатывается смехом — изо рта даже крошки летят.

Лоло пользуется успехом.

Йожка, склонив голову, молит у небес Лоловой смерти. Веселого Лоло он терпеть не может, завидует ему. За свою мрачную бухгалтерскую жизнь он редко смеялся. Ревизии, ревизии…

К Еве Милоховой, заточенной в доме, входит почтальон Канталич.

— Открытка тебе, Евка!

По двору мчится Поцем — почтальон прихлопывает железную калитку перед его кривой мордой и ждет, пока Ева не отгонит собаку на достаточное расстояние. Водитель Милох запретил бульдога привязывать; почтальон пробегает, пока Поцем еще далеко.

— Выпейте со мной за компанию! — Ева наливает в стопочки.

— Во время службы никак не смею! — отказывается Канталич для видимости и следом опрокидывает стопочку.

Пьют они и по второй — чтоб другую ногу тоже задобрить и не охрометь. Скучающая Евка прочитывает открытку от водителя дальних рейсов Милоха, вспоминающего на убогих сирийских дорогах свою драгоценную. На открытке глинобитная мечеть, под нею сидящие на корточках обыватели в бурнусах.

Евка наливает по третьей на посошок и отгоняет Поцема. Канталичу сразу легче шагается. Возле дома для престарелых он отдает маленькому Битману тяжелую пачку газет и почту для пенсионеров.

— Мне нужны две печати, — закидывает удочку Йожко.

— Запрещено, — улыбается почтальон, опрокинутые стопочки сейчас его особенно радуют.

— За три кроны. И старая сойдет. Она у вас тут сбоку, в сумке. — Шустрый Йожко открывает ржавую пряжку.

Канталич глаза таращит — он и то о старой печатке не имеет понятия. Йожко дует на нее и на стенке проштамповывает два конверта.

— Мы в расчете, — подытоживает он: Канталич за разноску почты платит ему три кроны.

Йожко прикалывает на доску объявлений четыре письма и открытку для Требатицкого, которую сперва прочитывает. Яна Требатицкого горячо приветствует Ежо. Йожко подмечает, что почерк и в самом деле мужской, похож на канталичовский.

В столовой чокаются толстыми стаканами с молоком.

Димко брезгует молоком.

— Когда у нас организовывали кооператив, доили — смотреть было тошно. Вымя грязное, навоз так и хлещет, по пальцам стекал прямо в дойник, а в большом подойнике — волос тьма-тьмущая. К молоку у меня полное отвращение.

— Твое здоровье! — пьет за него Яро.

Димко подносит ко рту стакан кофе с молоком — Маришка варит ему кофе, но с тем же самым молоком.

— Коровий навоз — первейшее дело, потому как взрыхляет землю, — вещает Димко. — Неспроста настоящие хозяева мечтали о полном дворе навоза. А нынче что видим? Тракторист сидит себе на тракторе и сыплет из мешка удобрение. Не растут у них зубы мудрости, им все невдомек, что земля должна дышать.

Димко оглядывается вокруг, но согласия не встречает — его никто и не слушает, все едят.

Милка Болехова не нарадуется на свою опухоль под ухом. По утрам есть ей не хочется.

— Хорошо растет, красивая, круглая.

— А и вправду, оно чувствуется? — почтительно спрашивает морщинистая Вихторичиха.

— Холодная, как сиська. — Болехова дает пощупать себя.

— Кабы она на спине росла, сразу бы тебя в хоровод затащил, — отзывается с полным ртом Лоло.

— У тебя лихорадка под носом, — осаживает его Вайсабел. — Усы утри, а потом и пляши!

— Ох, до чего я плясать любила, — отдается воспоминаниям Каталин; когда сидит, боли в ноге не чувствует.

— Такой балбес обкрадывает землю хуже, чем сорт обкрадывает подвойное растение, — толкует свое Димко, подымая палец. — При высокой продуктивности в подвое все же есть жизнь. А земля? В шлак спаленная! И никого за это не посадили…

Точильщик Требатицкий сидит напротив Димко и из вежливости кивает, хотя оплошки нигде не видит.

— Говорят, оставляют деревья на земле, пока не затрухлявеют. Такие и спасать нечего, — возвращается Томаш Вайсабел к вчерашним новостям по телевизору. — Кто ж это когда видел — оставлять бук на земле?

— И мы работали как умели, — защищает молодых Тибор Бергер.

— Только нас отцы на путь наставляли.

— Лишь бы они были счастливы. — В строгой Гунишихе хороший завтрак берет верх над ощущением вечной несправедливости.

— Счастливый не спрашивает, что такое счастье, недосуг ему спрашивать, коль он счастлив, — вставляет свое слово Димко, довольный тем, что и ему есть что сказать.

— Раз в такой суете живут, значит, счастливы, — рассуждает вслух старый Яро, макая в стакан третий рогалик, хотя молока в нем уже нет.

Первой поднимается Каталин Месарошова и идет к опочившей Иогане Ендрейчаковой. Мертвецкая закрыта.

— Иогана, слышишь, а? — кричит Каталин из-за двери. — Кланяйся нашим!

Ева Канталичова тихо выходит из процедурной; она после ночного дежурства, зевает.

— Укол захотела? — пугает она Месарошову.

— Хорошей буду, хорошей! — пятится Каталин; зрение у нее притупилось.

— Лошадиной иглой уколю, — грозится Ева. — Мертвых оставь в покое, при жизни им тебя хватало.

Каталин уходит в комнату, заваливается на кровать и вполголоса жалобно плачет; ей не с кем поговорить. Только мертвые ее не ругают.

— Нечестивица! — ворчит в столовой взбудораженный Йожка. Он подходит к приемнику и включает его на полную громкость.

— Министр иностранных дел Богуслав Хнёупек прилетел в Варшаву, — сообщает дикторша.

— Хоть на мир поглядит, и то, — вступает старая Болехова. — Была я раз в Трнаве, батюшки светы, ну и грохоту!

Старичье сидит, слушает. По алюминиевым подносам снуют прыткие мухи.

Почтальон Канталич сдает в канцелярии пенсии. Игор Битман делит деньги. Состоятельные платят за себя сами. Кто с заведующим в ладу, и величает его «пан управляющий», и не дебоширит, получает остаток на руки. Алкоголики и смутьяны, с которыми у Битмана ненадобные хлопоты, ничего не получают, разве что двадцать крон на мелкие расходы, да и то зря. Деньги получают родные, когда наведываются сюда.

К парку возле Дома культуры подъезжает школьный автобус. Сегодня рабочая суббота, у детей субботник на школьном участке, где они выращивают овощи для учителей из Лучшей Жизни. У каждого ученика своя грядочка, которую он сегодня прополет, потому как занятия потихоньку кончаются, а сорняк обещает быть буйным. Йожко Битман с одноклассником Пиштинко Моравцем замышляют дать деру с субботника.

Иоланкины одноклассники, собираясь на «балдеж» у старой мельницы, друг с друга глаз не спускают. Иоланка точит лясы с маленькой Зузкой Модровичовой о Еве Канталичовой и об ихнем Золо.

Напротив Дома культуры белым слюдяным бризолитом сверкает общее здание почты, торгового центра и национального комитета.

Яна Швабекова сидит на первом этаже за застекленной конторкой, заведует почтой.

Звонит телефон, в трубке слышится изменчивый голос Евки Милоховой:

— Ваш почтальон в нетрезвом виде безобразничает по деревне!

— Кто у телефона? Пани Милохова? — догадывается Яна: в деревне всего пять частных абонентов.

— Неизвестный друг, — отвечает гораздо более глубокий голос, что озадачивает Яну.

— Он будет привлечен к соответствующей дисциплинарной ответственности, — обещает Яна Швабекова официальным тоном, какой часто слышит по радио.

— Разрешите поблагодарить вас от имени общественного порядка, — заканчивает Евка утробным голосом, давясь от смеха, и быстро вешает трубку.

Чтоб не забыть, Яна записывает: отчитать своего единственного почтальона Канталича. Она смотрит в счета, а видит Феро. В глазах у нее стоят слезы.

Евка Милохова прикидывает, как бы все устроить так, чтобы стать почтальоншей, ведь Канталича стопроцентно теперь выгонят. Почта видится ей блестящей возможностью приобщиться к людям. Ей очень не хватает людей. Евкина семья далеко, а подружку она так и не завела здесь; в кооперативе работа тяжелая, а на сахарозавод — Милош не пустит.

— Знаю этих мужиков, — скажет он Евке.

Евка их не знает и потому молчит. Она одна, и с ребенком ничего не выходит. Милох деньгу гонит, вечно в пути. Евка приберется, псу кинет и сидит глотает толстенные романы о неведомых друзьях-приятелях.

Громкоговоритель играет музыку для наших юбиляров. В столовой все внимательно слушают свою самую любимую передачу.

— Букет поздравлений мы приносим нашему дорогому дедушке Игнацу Чичману из Железовиц, который отмечает сегодня свой прекрасный семьдесят третий день рождения.

— Не знаю такого, — удивленно качает головой морщинистая Вихторичиха. — В Железовицах никогда не была.

— По случаю этого замечательного юбилея желают ему много радостных минут в кругу самых близких пятеро детей, семнадцать внуков и два правнука, которые посылают дедушке горячий поцелуй.

— Ну давай еще, Чичман, поднажми! От каждого мальца по полпоцелуя, — хихикает Лоло.

— Мне-то больше годков, — утешается Гунишова.

— Мы лучше, — радуется Милка Болехова. — Мы лучше. Нас сто тридцать! — заносится она, похлопывая себя по широким оравским[59] бокам.

— Были тут Долежаловы, золотую свадьбу справляли, — говорит Димко. — Сыграли им хорошо, и все по именам себя перечислили, и все такое. А вот навестить их никто не приехал. Он-то давно умер, а она, кажись, в позапрошлом.

— Давай, Чавойский! Еще поживи! — подбадривает Лоло следующего любимца. Слово «еще» будоражит Лоло.

По столовой разносится трогательная песенка о белых хатках в долине. У Вихторичихи в глазах стоят слезы. А как она моргнет, скатываются они по извилистым морщинам. От умиления чмокает она впалыми слюнявыми губами.

Беспечальная Милка Болехова подпевает певцу. Под ухом прыгает у нее опухоль, так как поет она с вдохновением. Пластинки Душана Грюня она собирает, потому что он очень толстый.

— Когда дочка замуж шла… — сворачивает она вдруг в сторону от белых хаток, но тут же забывает, что было у нее на уме.

— И честная была? — подхватывает Лоло.

— Честная! — Милка все-таки верит.

— С последнего раза, — подхихикивает Лоло. — Небось знаете, почему женщины вот так ходят? — Лоло переваливается тяжелым задом с боку на бок. Пенсионерки чуть не лопаются от смеха: ну и женщина получилась из Лоло.

— Не знаете? У женщины нету дышла, потому они и теряют направление, мужики ходят прямо.

— Придумал тоже, дышло! — прыскает довольная Милка и заражает смехом всех остальных, у Терезии Гунишовой и то подергиваются тугие уголки губ. Один Йожка упрямо слушает очередное поздравление. Жаль только, что радио нельзя включить еще громче, чтобы заглушить все эти непристойности.

— Тихо! — требует Йожка.

— А что есть у женщины? — никак не возьмет в толк Вихторичиха.

— С позволения сказать, подбрюшника.

— Откуда ты всего набрался? — заходится смехом Милка. — Ух ты бедовый!

— Всё старые армейские смехи-потехи, в двух армиях отслужил.

— Ад рыдает, тебя призывает! — грозит Йожка указательным пальцем.

— И в аду люди живут! — Лоло все трын-трава.

— Обратись к вере! — наставляет его Йожка.

— Заставь дурака богу молиться, он только лоб расшибет! — упоенно потешается Лоло над побуревшим Йожкой. — Кукуреку-у, проснись! Проспал ты время!

— У каждого свое особое биологическое устройство, — вступает в разговор садовник Димко. — Позвали меня аккурат в суд и сказывают: папаша, говорите как на духу, а иначе в тюрьму сядете! Что делать? Говорил, что знал. И обошлось, не посадили.

— Свидетелей не сажают, — замечает Вайсабел, который эту историю знает во всех подробностях — слушал ее сто пять раз.

— Но так мне сказали! — Сухонький Димко вновь переживает этот ужас, ломая над собой в отчаянье руки.

В дверь входит заплаканная Каталин, привлеченная смехом. Все с минуту глядят на нее. Она подсаживается к полке с газетами, вытаскивает старую «Правду»[60] и начинает читать.

— Охохошеньки! Панельные дома рушатся! — качает она головой над репортажем.

— Подно-о-сы, — вытягивает разгоряченная Маришка Ваврекова, улыбаясь в кухонное окошко.

— …желают много здоровья и оптимизма, — врывается бодрый голос с педерастическим упоением.

Старичье поднимается, относит подносы. Дежурная Вихторичиха вытирает столы влажной тряпкой.

— А что такое оптимизм? — У Димко трясутся руки. Они не просто так трясутся, все дело в нервах. Когда хотят — задергают его, а нет — так нет.

— Кожа да косточки у него, — кивают на Димко две старухи-говорухи — Ивета и Дана.

Яро задумывается: надо бы объяснить смысл понятия «оптимизм», но что-то мешает ему.

— Это такая радость, — говорит он Димко.

— Хорошо перепревший годовой навоз. Коровий, — улыбается Димко худенькими щечками, на которых уже нет растительности.

— Для садовника это и есть тот самый оптимизм, — соглашается Яро.

Димка лукаво улыбается — до чего же хорошо он понял такую сложную вещь. Он уважает Яро, у Яро — университет.

— Когда дочка замуж шла, в платье в крапинку была… Ну, в крапинку! Почем мне знать, в какую? — гудят друг другу в уши говорухи.

— А в какую крапинку? — никак не догадываются они.

— В дерьмовую, если маку объешься, — подсказывает им Лоло-дурак. И всем сразу легче, потому как они, ясное дело, умнее бесстыжего Лоло.

— «Когда двое встретятся, две прямые скрестятся», — несутся из репродуктора рифмы неувядаемого шлягера.

Старушки поют вместе с перезрелой певицей.

— Что такое «мендосино»?[61] Все время об этом по радио говорят, — интересуется Милка Болехова.

— Это когда святой дух на тебя нисходит. — Лоло искоса поглядывает на Йожку. — И уж не знаешь, что с тобой творится, сердце бьется, как колокол, и ты чувствуешь, что вот-вот упадешь замертво.

— А когда это бывает?

— А как ляжешь с настоящим мужчиной — вот тебе и «мендосино».

— Так поэтому, значит, и поют, что цель моего пути всегда «мендосино», — наконец осмысливает Милка многажды повторенный рефрен.

— Ох, и нечестивцы в этом радио, — грозится Вихторичиха, глядя на Йожку.

Лоло не выдерживает, закатывается смехом.

— Мы-то уж так, спокойненько, где уж нам «мендосино», что скажете, уважаемый Йожка?

Возле Лоло пристраивается точильщик Ян Требатицкий; разговор его берет за живое, но сам он молчит, потому что из города — про свои муки не рассказывает.

— …еще много-много лет в кругу самых близких, — обещает теплый, бархатный голос — рука так и чешется погладить его.

— Никому не желают легкой смерти, — хмурится Томаш Вайсабел. Более всего он боится долгих страданий.

— Зоотехник рассказывал, что со станции искусственного осеменения они получили семя двенадцатиметровых быков и что телочки стали телиться стокилограммовыми телятами с такими толстыми ногами, что ни одна не могла разрешиться, так в родах их и возили прямо на бойню, ну кому нужна такая огромадная порода? Такие убытки, а никого не посадят, — возмущается за картами Тибор Бергер, бывший животновод.

— Для косточковых фруктов нужно много кальция. А где он тут? Начисто песчаная зона, — поясняет садовник Димко.

— Коровью кровь в районе производят, а жеребцов в Братиславу гонят, — ходит с козыря Бергер.

— Вот я и выразила ей свое соболезнование.

— Там все время какие-то экстремисты у власти.

— Искусственная материя не сопреет, ее-то я хорошо знаю!

— Ужасно плохая семья, все один к одному…

— Он обратился к нему, завязал разговор, чтоб обвести его вокруг пальца, этот самый Дюмонте…

— Изъеденное сверляком бревно оставил на понедельник, а к полуночи помер…

Лоло видит: что у кого болит, тот о том и говорит. Прошлый год, в день Всех святых, хотел он сплотить их и уговорил горстку самых лучших — не то самых глупых — устроить праздничное шествие. Словом, с дюжину их собралось. Идут по деревне — но ни в честь, ни в славу, ни в доброе слово. И не поклонился никто!

— Куда это вы наладились? — заговорила с ними из вежливости бывшая заведующая Канталичова, потому что застали ее на дворе.

— Да вот… тут, — замялась Кристина Сламова, та, что упокоилась в сочельник.

А в самом конце деревни, пропахшей тяжелым травяным дымом, вышла одна из переселенок с сахарозавода — несла в окоренке просушить на веревке мужнин комбинезон — и спросила их:

— Помер кто?

Никто из них и звука не проронил — быстро, как побитые собаки, воротились домой. Лоло занял у Вайсабела сотню, напился вдрызг и три дня выкрикивал:

— Христосы, воскресните!

Он тогда опять ушел из богадельни, но и в этом не было проку, разве понапрасну сильно простыл. С тех пор Битман не дает ему денег — через него имел неприятности. Когда Лоло уходит — побирается.

По столам хлопают картами, юбиляры кончились, радио слушает только Йожка, чтоб было чем возмущаться. Кто устал — молчит, кто в силах — про свое дудит.

Неужто общего интереса нету у нас? — угрызается Лоло, но в эту минуту входит Игор Битман и одним словом объединяет все души.

— Деньги, — говорит он медово, ни тихо, ни громко, и враз все как одна семья.

Они перекоряются, протискиваясь к канцелярии, строят планы. В столовой остаются лишь беднота и алкоголики, которые наконец-то получат на карманные расходы.

Огорченный Лоло выходит во двор и собирает окурыши, чтоб было чем выдымить дурное воспоминание. Их мало — старики высасывают до конца. Лоло натрушивает щепоть горелого табака в старую трубку и идет пополнить ее к тополиной аллее, где круглый год лежит сухая листва.

Из дома выходят первые счастливцы — спешат в магазин купить печеньица и конфет. Лоло видит, как какая идет — криво, косолапо, неуклюже… Потом напускает в глаза едкого тополиного дыму и не видит ничего. Садится в канаву, пыхтит трубкой и рад-радехонек, что не видит.

Димко идет в сад, заметив Лоло, поворачивает к нему — хочет что-то сказать. Димкову красную безрукавку углядывает большой индюк Модровичей; закулдыкав, бросается с кишкой в клюве к Димко. Димко бежит от злодея и со страху чертыхается. Индюк жирный, насилу отпыхивается; ероша перья, возвращается к индюшкам и индюшатам. Испуганный садовник Димко подбегает к Лоло.

— И индюки были раньше зловреднее, — задыхается он.

Лоло не хочется говорить — согласно кивая, он выпускает дым. Димко возвращается в сад, так и забыв, о чем хотел сказать до того, как обратился в бегство.

Из дома сторожким шагом выходит точильщик Требатицкий, плетется к корчме, но проходит дальше — до самого магазина. В магазине, самообслуживаясь, запасаются продуктами здешние женщины в вытянутых на коленях лыжных брюках и по большей части ветхо одетые богадельницы. У кассы стоит статная Магда Швабекова.

Ян Требатицкий с оглядкой, будто загнанный, ходит между полок, но ничего не берет, жмется, точно совсем обезденежел. Подходит к любопытной Швабековой-старшей.

— У вас нет денег? Вам и в долг могу дать, — шутит кассирша.

— У меня срочное дело, — выпаливает Требатицкий, зыркая по сторонам. — Я к вам со всем доверием, пани Магда.

Точильщик Требатицкий закашливается, а Магда никак не может наспех припомнить, где она слышала такой сдавленный голос.

— Говорите напрямик, пан Требатицкий.

— Редко когда у меня получается вот так днем… С тех пор как я на пенсии, вроде бы и угасло, а нынче… А вы такая рассудительная женщина…

Они оба знают, что в «Надежде» ждет «водочных» десяти Магдин муж, законченный алкоголик Милан Швабек, пенсионер по инвалидности.

— Дети отдали вас в дом престарелых? Плохой сын у вас? — Оттягивая щекотливую минуту, Швабекова что-то ищет под прилавком.

— Дочери меня отдали. — У Требатицкого уплывает почва под ногами.

— Сколько вам лет?

— Шестьдесят пять.

— Что ж, пойдемте. У меня свои принципы. — Магда Швабекова кивает в сторону склада. В руках у нее табличка «Я НА ПОЧТЕ» — она ловко вешает ее на стеклянную дверь и запирает. Требатицкий нерешительно входит в склад. Магда по пути стаскивает со столика из-под цветов скатерть «Товарищество» и ведет Требатицкого к мешкам раннего привозного картофеля, покрывая их «товарищеской» скатертью.

Статная Магда Швабекова дверь в склад притворяет.

Над складом на почте плачет ее несчастная дочь Яна, оплакивая большими слезами запоздалые счета и годы.

Под почтой из склада ее счастливая мамочка выпроваживает Яна Требатицкого.

— Не такой уж вы старый. Как вас там, Йозеф?

— Ян.

— Заходите почаще, Янко. Только первый шаг труден, — весело подмигивает Магда. — И купите себе какое-нибудь алиби, а то разговоров не оберешься, — предлагает она сбившемуся с пути возлюбленному ассортимент потребительской кооперации «Товарищество».

Требатицкий покупает две баночки йогурта.

Старый Яро входит во двор к Цабадаёвой. Вдова в кухне — водой из кастрюли заливает золу. В выключенной духовке доходит хлеб.

— Добрый день, пани Цабадаёва!

— Заходи, Яро.

— Опять печешь?

— На воскресенье пеку. Купленный-то либо закалистый, с оселком, либо совсем не взошел, а то зачерствел вовсе, — перечисляет вдова.

— Да легка ли ты на руку? — подкалывает ее Яро.

— Ты меня не серди! Хлеб еще могу испечь. — Она вытаскивает на противень высоко поднявшийся каравай — хлебный дух разливается по всему дому. Каравай большой. Цабадаёва — знаменитая хлебница.

— Пошли, делом займемся. — Она ведет его в огород. Под сараем берут две тяпки, два ведра и короткие доски. Яро хочет взять все.

— Ишь надумал! Поделимся. — Она берет у него тяпки.

В огурцах шелестит тростник, чтобы застращать крота, который все таскает червяков из навоза под огурцами.

Когда подходят к картошке, Яро кладет на каждое ведро доску, и они отдыхают, потому что огород длинный.

— Окучим четыре ряда — и будет.

По травянистому соседскому саду семенит принарядившаяся Евка Милохова.

— С виду малина, а раскусишь — мякина, — ворчит вдова.

— Добрый день, соседка, — щебечет Евка. С Яро она не здоровается.

— Добрый! — Цабадаёва пялится на мускулистого Поцема, резво прибежавшего за хозяйкой. — Ох и гадок!

— Полезла я за чем-то на чердак — и, хотите верьте, хотите нет, крыса! — вступает Евка. — До чего ж я напугалась!

— У Ваврека непорядок в свинарнике, там они котятся. Маришка таскает туда много, а чистит плохо.

— А может, дадите мне вашу Мицку? — просит Евка Милохова.

— Не могу, Поцем ее придушит. — Цабадаёва мрачно смотрит на бульдога, который хмурится на целый свет.

— Запру ее на чердаке, пусть крысу поймает, песик к ней и не подберется. — Милошиха гладит кривую слюнявую морду.

— Ко мне она привычная, а от тебя уйдет, и этот враз ее сцапает.

— Выходит, не дадите?

— Нет, не дам.

— Жутко боюсь крысу. — Евка в турецком халате удаляется. Нет, не залаживается у нее с людьми.

Поцем задирает ногу и метит забор, что наполняет Цабадаиху еще большей гадливостью.

— Куда идет, там и ногу подымает. Когда я одна, никогда его не запримечу, чисто вор к добру подкрадывается. Ну и бесстыдства у ней! Вы́ходила я котю, приучила его, сосунка, не ходи на кафель сикать, вот у тебя песок есть, в мякиннике мне пяток мышей за ночь словил, забрел к энтой вот, убивца энтого у них еще не было, чем-то его там шарахнули, хребет перешибли, а как срослось, пошел он сызнова туда, и энта вот котю моего отравила, два дня его не было, ровно человек у меня куда запропастился, уж только подыхать домой пришел, перед дверью ночью и кончился. Теперь я нового нашла, так она и его брать пожаловала. Ну скажи, есть у ней совесть?

За оградой зевает скучающий Поцем. Цабадаиха кидает в него комком земли. Бульдог гордо отходит.

Яро похмыкивает: славно ему тут сидеть и слушать. Нравится ему Цабадаихин мир, ее справедливость, ее злость, все.

Окучивают они два полряда и устают.

И когда они так сидят, разогретые работой, Яро хочет начать разговор, да не знает с чего. Он уважает ее, ни одну из женщин он так не уважал. Со многими не прочь был спать, с двумя или тремя хотел жить, от одной — ребенка иметь. Всегда чувствовал себя выше этого, видел иные возможности и не зависел от женского соизволения.

— Ох уж и расфуфырилась! — рассуждает Цабадаиха об Евке Милоховой.

— Мода — мужское изобретение с целью порчи оригинального вкуса, что приносит значительные материальные выгоды, в общем, успешный метод, учитывающий стадность женской массы, хотя, случается, и он дает сбои; женские брюки открыли миру множество до сей поры неведомых мясистых и безобразных задищ. Женщины по отношению к себе редко искренни, за исключением, пожалуй, матерей, что испытывают зависть к прекрасной наготе первых любовников своих дочерей. Короче говоря, вершину женской искренности, но уже не по отношению к самим себе, познают лишь случайные товарки по парикмахерской — они знают все об интимных проблемах супружества, тогда как мужья — ничего. Все это говорю потому, что считаю оригинальный вкус формой самоискренности, — излагает Яро свои мысли, как и задолго до пенсии, когда он был краснобайствующим словацким интеллектуалом.

Цабадаёва благоговейно его слушает.

— Ты всегда говоришь так затейливо. Как поэт. — Вдова ищет подходящее сравнение. — Или как журналисты, что говорят по телевизору.

— Как мы ведем себя у экрана? Вытаращенные глаза и тупые взгляды — такого предостаточно! Хотя подлинным искусством есть простота. Когда-то я хотел постичь все и во всей сложности, я был максималистом, но такие вскоре погибают, ибо уничтожают себя этим максимальным темпом, хотя они и есть самые счастливые люди на свете, которых не ранят страдания — при своем биоритме они переживают их столько, что становятся к ним невосприимчивы. После инфаркта я повел менее напряженную жизнь, но такого конца я не ждал. Не думал я о такой возможности, как местные архитекторы не думают о хлевах, ставших нашим национальным позором в борьбе за культуру быта. Если, конечно, отвлечься от нашей чистоплотности, гигиены среды и режима жизни, с чем дела обстоят еще хуже. Народ вполне довольствуется здоровьем, чтобы не желать чего-то еще. Понапрасну я тут разглагольствую, на дольняцком картофельном поле, и радуюсь, что раскусил нашу подтатранскую глухомань — сразу стало видно, чего она стоит; послевоенному квазитоксоплазматическому поколению, отравленному пестицидами, присущи несомненная врожденная леность, стремление к достатку, а потому порядки бытия определит первое поколение, которое дорого — понимай трагически — за это заплатит. При условии, что оно выживет. Ты слушаешь лебединую песню смиренного ораторского таланта, пани Цабадаёва, — говорит Яро в упоении, хотя и сознает, что примеры не подкрепляет солидными аргументами.

— Какая такая леность? — цепляется Цабадаиха за слово, которое осталось у нее на слуху.

— Младший брат работает в исследовательском институте и изучает влияние опрыскиваний на животных, подобных человеку. Например, на свиньях, которые функционально, а подчас и умственно весьма близки нам. И что же выяснилось? Оказалось, что пострадавшие свиньи перестают быть активными — теряют аппетит, не двигаются, не размножаются так, как неопрысканные особи; общий вывод — леность.

— Однажды было у меня две свиньи, и одна ходила обжирать другую, потому как держала я их в двух стойлах, чтоб хвосты друг у друга не грызли. Так вот эта всегда перепрыгивала, сжирала у той все да еще била, а уж когда разнесло ее, так не в мочь было и обратно идти, потому как нажиралась до вредности, но свинье все нипочем, сожрет, что глаза видят, уж как я ее хлестала тогда, да лошадиным кнутом, и что ж — пришлось отселить ту свинью, что полегче, а эта воровка осталась у корыта, куда воровать ходила, и уж какая скотина была, толстая до ужастей, только и сидела на заднице, даже ходить не могла… Дай мне руку! — Цабадаёва хочет встать, но ведро низкое, а она «задоплечистая», как говаривал Яро в молодости, и потому встается ей трудно.

Окучивают они два ряда до конца, а потом недолго собирают колорадских жуков. Цабадаиха давит их на тяпке, одна жучиха улетает, но она, мол, в тягостях, летит медленно. Цабадаиха на цыпочках, сторожко бежит за ней между картошкой и сшибает тяпкой на землю. Тут же давит ее — шмяк! — и, запыхавшаяся, посылает Яро за ведрами.

И когда они вот так сидят, согретые работой и солнцем, Яро хочет начать разговор, да не знает с чего. Он уважает ее, но и зависит от нее. Она знает о жизни больше, чем он. Из города он принес язву желудка и слабое городское здоровье. Цабадаёва узнала об этом и стала давать ему гречневой каши и всю зиму по мисочке кислой капусты; от копченостей теперь не горкнет у него в желудке и желчь не подступает к горлу. Загноившуюся рану от тяпки залечила она ему печеной луковицей в бинте. Бронхи, взбунтовавшиеся против внеплановых действий химической промышленности, притихли от чая из сушеных вишневых черенков. Возможно, и даже наверняка, помогла ему работа в саду, пенсионерский покой и полный отказ от всяких амбиций. Яро попытается прожить еще десять лет, но в ее мире. Чтобы перебрасывать на Милохов травянистый двор выкопанные камни, чтобы слушать, как пьяные горланят в корчме или как она шила когда-то этими вот руками, а пальцы были такие чуткие, что чувствовала даже рисунки на картах, боже, как ты постарел, Яро… И чтобы при виде злобного зверя — змеи или коварного богомольца, как Йожка, — у него дыбом вставала шерсть, которой нет, и чтобы жил он в душевном ладу с самим собой, даже не зная об этом. Как и она.

— Вон там змею повстречала, — показывает вдова Цабадаёва на тропку между луком и капустой. — А когда ее повстречала, ни двинуться, ни шелохнуться не могла — она бы меня враз кончила! У Маянека в хлеву змеи гнездо под полом устроили, там их нашли, искали крыс, а нашли змеев, это были ихние змеи, которых я видела, два раза ее повстречала, а была она не то чтобы толстая…

— А почему ты ее испугалась?

— Потому что страшная! — передергивается Цабадаиха.

— Куплю тебе змею, — предлагает ей Яро. — Привыкнешь, страх надо переломить.

— И не вздумай! Меня бы враз удар хватил! — Цабадаиха озирается, не ползет ли к ней змея.

Окучивают они два полряда и оглядывают деревья.

— С тех пор, как снаружи светят лампы, эти деревья иные стали — в веточку по-другому бегут, чем когда прежде тьма была, годичные ветки пораскидистей теперь будут.

На улице уже второй год стоят неоновые лампы.

— Вопреки формально несовершенной системе, какой является наша и любая другая речь, ты ею смогла выразить единство двух до сих пор не объединенных явлений, ты открыла искусственный, или же ночной, фотосинтез.

— Говори, что хочешь, а дерево должно оставаться каким есть.

— Именно это я и говорю.

— Меня не собьешь с толку, я держусь своего. Не мудруй, оставь политику, пусть она катится, куда хочет. Ступай за ведрами.

Яро идет по борозде; на солнце вянет выполотый сорняк, густо смешанный с молодыми листьями хрена.

Вернувшись первый раз от Цабадаёвой, Яро спросил садовника Димко — какой сорняк самый худший.

— Хрен, — сказал тогда Димко. — От хрена ни в жисть не избавишься. Где однажды вырастет, там его не изведешь.

Яро тайком вырыл тридцать один длинный хреновый корень и нарезал их тяпкой на кружочки в сантиметр. А чтобы сперва высохли и не щипали в носу, вывалял их в пыли, и весь октябрь, отужинав, прохаживался вдоль забора и разбрасывал кусочки хрена по всему саду. Урон ей наношу, но иначе не подступишься к ней, успокаивал он свою совесть, не подозревая, что уже три недели не спускают с него удивленных глаз оба Битмана. Но даже они не обнаружили, что он бросает в соседкин огород. Битман-младший четыре холодных вечера просидел на корточках в копне кукурузы, но поутру так и не нашел ничего.

— Бросает комья либо просто так рукой машет, псих, — пожал плечами Игор Битман, когда Йожко вернулся промокший, и тем самым поставил на этом деле точку.

Однако Йожко Битмана, который рано утром шнырял возле своих вечерних отметин, углядела внимательная вдова Цабадаёва — она-то и нашла этот хрен. Весь не повыбрала, потому как на Всех святых Золо Модрович пропахал у нее то, что успел дотемна, а допахивать уже не пришел.

— Что ищете, соседка? — окликает ее из-за забора встревоженный Яро.

«Ну погоди!» — говорит про себя Цабадаиха и прячет под передник оставшиеся куски.

— Пять крон потеряла!

— Не надо ли помочь вам? — набивается Яро.

— Когда Золо пропашет все, — торопится Цабадаиха к калитке, за которой ворчит Золов «Кристалл». Яро успокаивается.

На третий день она зовет Яро окопать тяпкой деревья и, когда Яро кончает работу, приглашает его в дом. На столе — банки, прикрытые льняным полотенцем.

— Хрен любишь? — спрашивает она Яро строго.

— Люблю, где нахожу его, там и сажаю, — спасает Яро, что еще можно спасти, когда догадывается, о чем речь.

— И в чужую землю?

— Где нахожу, там и сажаю.

Цабадаиха сидит, подперши подбородок, чтобы легче было двинуться в наступление — хочет сэкономить на окучивании.

— А это что такое? — сдергивает она полотенце с шести литров маринованного хрена. Яро понимает: это его куски, натертые, в маринаде.

— Мой самый любимый деликатес.

— Я те дам деликатес! — хлопает его вдова полотенцем. — Пока будет в саду хоть один хрен, будешь у меня задаром работать, или подам на тебя в суд, — стращает она Яро.

— Хорошо.

— Что «хорошо»? К жандармам хочешь? — удивляется вдова. Суд, на ее взгляд, наивысшее наказание, но Яро не увиливает.

— Буду работать задаром, — вносит он предложение, что вне всякой конкуренции.

— И сегодня тоже? — Вдова ничего не упускает.

— Тоже.

Цабадаиха так и подскакивает на стуле.

— А это ж почему?

— Работу ищу, квартирой и едой обеспечен, — кивает Яро на богадельню. — Еда хорошая, и жилье уютное…

Что до еды — вдова морщится, а что касается жилья — сдержаться никак не может:

— Уютно — как у черта в заднице.

Яро веселеет, смеется, у вдовы Цабадаёвой опускаются натруженные, жилистые руки на колени, и льняное полотенце падает на крашеный пол. Яро, посерьезнев, поднимает его, но не знает, что делать дальше. В руках у них льняное полотенце, на столе — шесть банок маринованного хрена. Цабадаиха говорит усталым голосом:

— Сил у меня мало, не могу больше, земля тут тяжелая.

С тех пор старый Яро моет искусственную челюсть под шлангом, а не в ванной дома для престарелых.

По весне прорастает в саду тьма-тьмущая хрена. Насколько хватает сил, Яро истребляет его, но видит, что на осень выбрал для себя египетскую казнь; хрена не убывает. Он глубоко запахан, и хватит его на десять жизней — не заметишь в глубине охвостье, копай по второму разу. Яро работает как зверь, но не гневается, делает то, о чем мечтал. Если и гневается, то на себя. Если радуется, то шести литрам в банках. Попади они под Золов лемех, в огороде была бы вечная хреновая монокультура.

Яро кажется, что Цабадаиха раскусила его. Он может морочить ей голову пылкими речами о способах познания реальности, о песенной сигнальной системе, предложенной им МНК[62] и заключающейся в том, что уже по песенке каждый бы знал, какая будет передача, или россказнями о том, как он умышленно портил деньгами внуков в ту пору, когда к нему приходили еще гонорары и внуки. Цабадаиха хоть и слушает, но с толку ее не собьешь.

Яро приворожен, и она крепко держит его в руках. Да вот хотя бы такой случай: кто-то (а именно Томаш Вайсабел) однажды (а именно 3 мая в обед) с глазу на глаз в одном месте (а именно у двух писсуаров в богадельне) в шутку назвал его «Цабадаем». Яро, отдохнув после обеда, Снова пошел копать хрен. Нашел вдову — она как раз натягивала волейбольные налокотники, собираясь мыть пол. Он поздоровался первый, а она в ответ холодно:

— Чтоб этого больше не было.

— А что такое?

— Он сказал тебе «Цабадай», а тебе хоть бы хны! Имя мертвого нельзя тревожить! — В ней так кипела вдовья справедливость, что Яро аж испугался.

Он извинился, обещал, что положено было, а потом еще и то, что хотела вдова, и каялся три недели, пока она не сменила гнев на милость и обо всем забыла.

Яро несет ведра, ступает по хреновому листу и влюблен так, как никогда не был влюблен даже в юности. Все ему нравится — и узловатый Вайсабел, что мелькает за одним забором, и кривомордый Поцем, что снует за другим. А больше всего то, что посередке: над ботвой горбится полнотелая вдова Цабадаёва в темном хлопчатобумажном платье и обирает колорадского жучка, давит пальцами желтые яички прямо на зеленом.

— Чего все ногам покою не даешь?

И когда они так сидят, согретые работой, солнцем и пониманием, Яро хочет начать разговор, да не знает с чего, потому как влюблен по уши.

И вот летит у них у двоих время, то да се — и так уже пятый год.

На лавочке перед домом греется на припеке Томаш Вайсабел, глядит в Цабадаихин сад и гладит битмановского щенка. Рядом похрапывает Лоло-дурак, трубочка у него туда-сюда — в лад с дыханием; а затянется по привычке, чмокает в ней тополиный табак.

Ублаготворенный Вайсабел помогал Димко в саду, и сейчас его одолевает дрема. Взгляд его спотыкается о старого Гарино — тот, словно дохлятина, дрыхнет в конце гремящей цепи, в прохладной пыли за конурой; пес вздыхает — пыль вздымается. У Томаша слипаются веки, но вдруг его кусает блоха, перескочившая на него со щенка. Он просыпается и сбрасывает щенка наземь.

У калитки тормозит развозная машина белохуторской мебельной мастерской. За рулем сидит сам главный столяр Гарнади. Он привез два гроба — в Белом Хуторе ожила покойница и о гробе даже слышать не хочет. Гарнади надеется, что богадельня, то бишь Игор Битман, купит оба гроба. Сговариваются они на том, что Гарнади за это отвезет тяжелую Иогану в мертвецкую. Так в конурке остается лишний гроб.

Вайсабел, которому всегда и везде доводится быть на подхвате, несет весть в столовую.

За столами режутся в карты картежники, Йожка, обрывая ноту, резко выключает радио, ибо чувства его оскорблены фривольной песенкой в исполнении музыкальной группы «Модус», без зазрения совести поющей о сладостном поцелуе.

Забывчивая Вихторичиха закрывает захватанную толстую книгу, что у нее еще из дому, еще… забыла от кого.

— Она до ужаса они в лесу жили боялась змея а захотели ее отучить подсунули ей под кровать под этот ее диван или что там она дико кричала а уж живой змей лез в окно а ее там оставили чтоб она разума решилась змей шел по следу как того первого волокли его дружка а ее-то не выпустили и тот живой змей укусил ее и она померла ну скажи не дураки ли они были, — рассказывает Вихторичиха так, как ей память диктует. — Жила с того, что в театре мужчинам ноги показывала, и даже всю семью содержала, и жили неплохо, не ссорились, только пил он сильно, — без запинки перескакивает она на судьбу своей дочери.

Счастливой Вихторичихе слабая память то и дело подносит новые удивительные неожиданности, и потому ей не скучно многие годы читать одну и ту же книжку о том, как некогда на свете жили люди и какие пакости им чинила мерзавка Патриция Бромфельд, — до чего же он хорошо написал, только как его звали? Переплет, посеревший от ветхости, скольких-то первых страниц не хватает, но не хватает книге — не Вихторичихе.

Йожка включает радио — авось кончилась бесстыдная песенка, — по телевидению передают контрольную таблицу.

— У нас есть гроб в запасе, — оповещает от двери Вайсабел, и все идут поглазеть.

— Неплохой.

— Здесь дырка от сучка.

— Можешь в ад зырить.

В коридоре гремит ключами Игор Битман. Принесла нелегкая!

— Выставка закрывается!

Старичье, шаркая, разбредается. Коридор пахнет обедом.

В конурке остается Тибор Бергер. Нервозно покусывая усы, в задумчивости стучит по шершавой крышке гроба.

— Милости просим! — отвечает он сам себе и нехорошо смеется.

— Ну хватит! — Игор Битман сменяет тон — говорит слабым, надломленным голосом, чуть заметно пожимая плечами. Перед Бергером — растроганный управляющий. Бергер успокаивается и покорно отходит от гроба. Наклонившись к замку, Битман довольно ухмыляется. Знает, чем людей купить. Опять прекрасно сыграл роль — в молодежном клубе и то нет такого актера.

Цабадаёва отрезает испод от свежего хлеба, тонко намазывает его маслом, разрезает пополам и подает половину Яро. Хлеб еще не остыл, мякиш теплый, и масло топится, растекается. На блюде редиска, в деревянной мисочке — соль.

Яро макает редиску в соль и хрупает казенными зубами. Потом, чмокая, пробует хлеб.

Цабадаёва ждет оценки.

— Потрясающий, пани Цабадаёва. Потря-са-а-ю-щий, — дирижирует Яро маслеными руками, чтобы доставить ей радость.

— Надо, чтоб потихоньку остыл. — Довольная хлебница прикрывает каравай льняным полотенцем и принимается за свой кусок.

Яро жмется, жмется и берет еще одну редиску.

По дороге проносится на мотоцикле Феро Такач; к своим не заезжает.

— Гонит к Яне Швабековой, на почту, — догадывается вдова по слуху. — Не будет у них сватов, кинул ее, наплюет на нее… — предрекает Цабадаёва.

— Послал я Димко письмо, — говорит Яро.

— Для чего?

— Якобы от внука, пусть порадуется.

— От чужого радость не в радость, — говорит она. — В чужую судьбу не суйся, не бог ты.

Яро хрупает последнюю редиску.

На почту входит почтальон Канталич.

— Придется вынести вам дисциплинарное взыскание, — вяло говорит Яна. — Что вы там вытворяли по деревне? Говорят, напились до чертиков. Когда-нибудь отберут у вас деньги.

— Одна стопочка у Милоховой, и уж эта паршивка настучала на меня. Хотите, дыхну, — наклоняется почтальон к Яне.

— Все равно. — Яна недовольно отстраняется от него и ставит на этой истории точку. Вдруг слышит Ферову «Яву-350» и вмиг оживает.

— Из-за меня с работы уехал, — выкрикивает она, бросается на шею испуганному Канталичу и целует его, прежде чем тот успевает отступить.

— На свете не один его мотоцикл, — выражает сомнение Канталич и тем самым удерживает Яну на месте.

Феро протопывает по лестнице и в шлеме вбегает в помещение.

— Я тут мимо проезжал, — выдает он с ходу и вдруг замечает Канталича: — Привет, почтарь!

Канталич пялится на шлем «Compact», на джинсового «Rifle»-Феро и наконец находит предлог.

— Мне еще к Модровичам надо, — кивает он в неопределенном направлении, похлопывая по пустой сумке. — Старая в больнице была.

Канталич выходит, радуясь, что его тридцатилетней заведующей не пришлось отсылать его прочь. Нет, такого парня, как Феро, не желает он ей.

Феро доволен: ловко же он ввалился на почту. Еще бы кольты, и выручка — твоя!

Яна хочет его обнять. Феро не дается и вытаскивает из заднего кармана бумажник.

— Вот тебе на память, — подает он Яне снимок, где он еще с длинными волосами, перед самой армией. При этом на пол падает бумажка, но Феро не замечает ее, ибо человек в шлеме «Compact» не смотрит себе под ноги.

Изумленная Яна держит фото.

— Зачем ты это даешь?

— Не хочу тебя, потому что ты евангеличка, мамка меня из дома выгонит, — приводит Феро неоспоримый довод — во всяком случае, так ему кажется. На самом-то деле в мастерской смеются над ним, что ходит он с перестаркой.

— А сейчас ты куда едешь? — спрашивает растерянная Яна.

— Послали меня на Колосы за клиновидными ремнями. — Феро отнимает у Яны последнюю иллюзию; лучшежизненская мастерская после безуспешных поисков в масштабе всей республики нашла ремни на соседнем белохуторском складе.

Феро вздыхает; он добавил бы пару крепеньких слов, но в голове пусто, да и что скажешь!

— Если не хочешь меня, так и не вздыхай, — наказывает его Яна. — Уходи.

Феро и впрямь уходит, ноги сами несут его к «Надежде», но сперва он пытается понять, охота ли ему выпить. В кармане у него и десятки не наберется, вчера выпил в долг пятьдесят граммов… Охоту как рукой сняло. Он пинает машину и уносится в Белый Хутор.

На лестнице раздается плач — несчастная Яна, вся в слезах, оставляет почту открытой и бежит к Такачам.

В холодном магазине Канталич с Магдой Швабековой толкуют о подавшемся в бега Феро. Увидев, как Яна несется куда-то, прощаются. Любопытный Канталич закрывает почту, кладет ключи под циновку и припускается за Яной — а вдруг она бросится в Тихую воду? Магда запирает магазин и спешит домой утешать дочь-перестарку.

Яна останавливается перед домом Маянека. На крыше сидит Поплугар Шани — меняет треснутую черепицу. Поплугар — сорокалетний цыган из соседнего района, где при великих страстях разводился со своей Илоной: с одной стороны, детей не рожала, с другой — изменяла ему с кем ни попадя. Поплугар Шани изрезал ее бритвой, отсидел свое, но тем временем скопил на старый Маянеков дом. Работает кладовщиком на сахарозаводе, но — пока стоит погода — попросился в отпуск.

— Куда торопишься, Яничка? — смеется хваткий Шани.

Яна в рев, потому что ее видят, и снова — бежать.

Шани убирается в пролом и, насвистывая песенку о черном цыгане, прилаживает последние черепицы.

Яна вбегает в Такачову кухню и нагоняет страху на старую Такачову у плиты.

— Телеграмма нам? — Такачова быстро закрывает кастрюлю — нечего Яне глазеть, что она варит.

— Тетя, это правда?

— Что, хорошая?

— Что не хотите меня, потому что я не католичка? Надо было вам раньше сказать! А я с ним десять лет канителюсь, — хлюпает Яна.

— Да ты что! — взмахивает Такачиха поварешкой. — Пускай берет тебя, у меня-то он во где сидит, теперь ты помыкайся! Я бы не пошла за него, будь он хоть из золота!

В Яне горкнут вся ее терпеливость, вся любовь, все те денежки, ну а главное — годы! Выбирается она со двора Такачей и несет свою грусть через всю деревню. Нигде ни души, только от Маянека насвистывает ей веселый Поплугар. Дома ждет ее мамка.

— Ну, прибавилось у тебя ума? Мужиков хоть пруд пруди! Выходи за первого, кто посватается, да хоть за Поплугара Шани. У меня их трое было, и ничего, не пропала! Это тебя в школе испортили! Кому нужна твоя верность, если Такач такой проходимец? Обманулась, однако, ты в любви, обманщика любила… — пытается Магда утешить дочку от первого брака; маленькая Яна на второй материной свадьбе поклялась, что будет иметь только одного мужа и никогда не предаст его, как мамка папочку.

— И сегодня у меня мужчина был, — хвалится Магда Швабекова, чтобы продемонстрировать преимущества своего мужепонимания.

— Отстань от меня! — Возмущенная Яна выбегает и скрывается на почте. Забывает, правда, запереть дверь, потому что ее взгляд тут же падает на Ферову бумажку с нужными размерами ремней.

Яна, хлюпая, снимает пропотевшее платье и натягивает на себя то единственное, что находит во встроенном шкафу, — черное платье, надеваемое по случаю печальных актов гражданского состояния. В черном она садится и, словно вдова, плачет над фотокарточкой.

Она одна, плачет, у нее болит сердце, она кладет голову на руки, и тут на почту входит цыган Поплугар Шани — коричневая кожа так и лоснится.

Он подходит к Яне и гладит ее по волосам. Яна думает, что это вернулся Феро за потерянной бумажкой, и капризничает.

— Ты что? — шепчет Шани.

— Одна я теперь, — всхлипывает Яна Швабекова, погруженная в себя.

— Случилось с ним что?

Яна думает, что это Канталич.

— Для меня он мертвый, — шмыгает она носом.

— Время все вылечит, — обещает Поплугар и ненароком под Яниными волосами находит очаровательную мочку, о которой знал один Феро Такач. Яна очень чувствительная на ушко — раз-другой глотает ртом воздух и, пока переводит дыхание, притягивает вторую руку Шани к своей груди, опускает плечи и позволяет ему расстегнуть траурное платье. Ей уже все равно, и Шанины проворные смуглые пальцы на ее белых грудях знают об этом. Он поворачивает ее к себе.

— Шани? — покорно вздыхает Яна и закрывает глаза, нарушая ради сладкой минуты свою старую клятву.

И вот, когда им так хорошо, что они ничего не видят и не слышат, на почту врывается разъяренный Феро Такач: он-де потерял здесь бумажку, а если нет, то ему нужно отсюда позвонить в мастерскую, потому как в Белом Хуторе упал со стола телефон.

— Ах так, значит! — вопит он, чувствуя себя обманутым.

Поплугар Шани уже не тот, что давеча. Пока Феро приходит в себя, у Шани в руках длинные ножницы, на лице — выражение свирепого тигра, в горле — тарзаний крик, и он бросается на «Compact»-Феро.

Феро удаляется.

Ноги сами несут его в «Надежду».

Он занимает у обходительного Швабека на две пятидесятиграммовые, но Моравец не наливает.

— Не хочу этим рисковать, — постукивает он Феро по шлему. — Пятью сотенными.

Феро выходит. Получил, что хотел, и не получил, чего не хотел, правда, за исключением бумажки. Заводит мотор и уносится в мастерскую.

Поплугар Шани закрывает дверь и возвращается к Яне, которая успела разве только испугаться.

— Что это было?

— Пьяный, потом тебе расскажу. Выходи за меня, у меня пустой дом, а я хочу много детей, — без промедления берется Шани за нелегкую работу, чтоб поскорей сбылся его сон.

Яна по многим причинам почти на седьмом небе.

— Зачем ты пришел?

— Хотел узнать, сколько стоит марка за крону, — смеется Шани.

— Ух ты! — лохматит его Яна. — Крону, ясное дело.

— Ага, — гонит дуру Шани.

— Так зачем?

— Иной раз надо только прийти.

Яна бы еще поспрашивала, но Александр Поплугар безоглядно идет к своей мечте.

Под волнистым этернитом кооперативного навеса — гнездо на гнезде.

Маленький Йожко Битман и его верный почитатель Пишти Моравец достают воробьев. Йожко еще в четверг разложил нанизанную на нитку кукурузу, но пока к ловушке не добрался, лишь покорный Пишти сообщил, что попались. Пойманные воробьи подыхают от голода и бессилия.

Ловушка на старом прицепе, куда не залазят кошки, которых с десяток бродит по объектам.

— Будешь у кур жрать? — шмякает Битман воробья с прицепа.

Воробей расплющивается.

— Теперь ты, — приказывает Йожко своему почитателю.

Пишти бросает воробья слабо, поэтому тот поднимается и по бетону отпрыгивает в угол, под ворох железа. Тянет за собой полметра белой нитки, не заметной на вымазанном известкой прицепе.

— Ты болван, — пинает Битман Моравца под зад, и у того из другой руки вылетает спасенный воробей. За ним вьется пожизненная белая нитка.

Йожко отделывает Пишти, запрещает ему реветь и нехотя убивает остальных трех воробьев.

— Вот так, вот так, видишь?

Зареванный Пишти кивает, видит, мол, и вдруг, соскочив с прицепа, уносится прочь.

Битман догоняет его и молотит пуще прежнего. Под конец, когда тот уже на земле, пинает его в живот, да так, что Пишти едва не выворачивает.

— От меня хотел уйти? От меня тебе не уйти, я тебя всегда поймаю!

Пишти плачет, но затем покоряется, потому что под Йожкиным руководством он сбежал с субботника.

— Думаешь, нам влетит? Ничего нам не будет, уроки кончились, и всем на нас плевать, не бойся! Даже не вспомнят про нас! Чего там! Бабы за нас поработают. А найдем в понедельник сорняк, схватим каких двоих и будем мучить, что плохо работали, не так, что ли?

Мучить баб — это Пишти по сердцу.

— А нельзя ли какую помучить уже сегодня?

Битман прикидывает возможности.

— Можно, если захотим, но придется вернуться в Жизнь.

До школы далеко.

— Мы бы их уже не застали, — со стратегической точностью заключает Пишти, держась за истерзанный живот.

— Мучить будем в понедельник. Пошли за яичками! — взглядывает Битман вверх на воробьиное гнездо.

— А если там будут голыши? — Неоперившиеся птенцы вызывают у Пишти отвращение, его мутит.

— Тогда пошли обедать.

Маленький Битман небрежно подшибает носком расплющенного воробья с нитью в клюве.

В столовой звякают ложки о тарелки с яичным супом.

— Сухо, земля как камень. — Димко размешивает яичную вермишель. — Как-то венгерские крестьяне были в Вене, в Гофбурге, осматривали там сокровища и всякую роскошь со всего мира, все дорогое, батюшки ты мои, а потом их возьми да и спроси этот самый экскурсовод, знают ли они, какая всему этому цена. А один выступил вперед и говорит: не более, чем обложному майскому дождю. Экскурсовод стоял как оглоушенный, вот и стой, балда, мы-то небось не дураки, знаем цены.

В окошко подают запоздавшее второе, спагетти на полдесятке яиц, с тертым сыром и растительным маслом.

— Как это? — кричит Лоло, грохая кулаком по меню, где обещаны были свиные отбивные. — Где же мясо? У нас три блюда? Вы жарили мясо. — Он поводит носом в сторону благоухающего окошка.

— Да ведь и это хорошо, — облизывается Милка Болехова, довольная всем на свете; она кладет на стол зубы, что принесла в расчете на мясо.

В столовой вдруг — откуда ни возьмись — Игор Битман.

— Кто кричит? — спрашивает он самым что ни на есть официальным тоном, ибо знает и без того.

— Мать твоя канарейка! — Лоло пальцами берет резиновую спагеттину. — Сейчас я испробую, что ты за мужик, — замахивается он ею. Она разрывается и падает на пол.

— Алоиз Фигуш после обеда убирает столовую, — объявляет Битман-отец.

— Подношу тебе большую голубую розу, — протягивает ему Лоло кончик спагетти.

— Для чего? — изумляется Битман.

— На похороны, ты — вурдалак Дракула, до мозга костей нас высасываешь! Где четыре кило свиного окорока?

— Какие разговоры вы ведете? — удивляется Димко.

— Не было, мы не получили, — отвечает Битман твердо и уходит, спагеттовую голубую розу оставляет Лоло.

Лоло бросается за ним, в коридоре его настигает.

— Объели вы нас! — наскакивает он на управляющего.

— Перекушали вы лишку, — говорит Битман тихо, видит — ушей нет.

— Что? Когда? — выкрикивает Лоло.

— Дороже вышло, чем положено. На хорошее никто не жаловался. Но мы-то плати. Один раз похуже, а столько крику, пан Фигуш! Подумайте о других, все вы на заслуженном отдыхе.

— Я выведу тебя на чистую воду! — кричит Лоло на весь дом.

— Не получится, — холодно улыбается Битман. — Ты трехнутый, а я у начальства на хорошем счету. Образцовый заведующий, — кивает Битман на стену, где висят пять почетных грамот.

Лоло норовит кинуться на него.

— Ударь только, пойдешь в психушку, ясно?

Лоло сникает.

Битман замечает, что из столовой выглядывает старая Вихторичиха.

— Приятного аппетита, пани Вихторикова, — осаживает он ее и входит в канцелярию. Служащие отобедали раньше в запертой кухне — ароматный жареный окорок — и прихватили кое-что еще для дома. Если не дежурит сестра Канталичова, Игор со всеми находит общий язык.

— Не бойсь, Лоло, я все слышала. Я похлопочу! — подбадривает Лоло морщинистая Вихторичиха.

Лоло прикидывает, удастся ли ему поднять всех, но, видя, как они давятся спагетти, сдается.

— Что он сказал? — спрашивают они.

— Чего не знаешь, не сболтнешь, — замыкается в себе Лоло.

Сестра Лида приносит на подносе лекарства. У принимающих — стакан с водой; старая Лида каждому отсчитывает его дозу.

— Недосуг и помереть было, — вспоминает Каталин Месарошова свою трудовую жизнь. — А тут тебе и поесть дают, и пилюли под нос суют.

— Не впустил он соседку, когда пошла она утром за почтой, она стоит, дверь захлопнута, халатик на голое тело, и раздумывает, кому позвонить, каменщику либо ему, дорожнику, но этот, похоже, был пообщительней, она позвонила ему, так он ее и заполучил, — выкладывает Ян Требатицкий своим сокартежникам: его тянет поговорить.

— Он бил Стано, а я его, Стано помер, а я тут, — рассказывает о детстве Тибор Бергер.

Йожка благодарственно молится, так как доел во здравии.

— Не дала ему, и все тут, говорю, дождись третьего дня. Что было делать, дождался-таки. И как я сказал — так и было, всякое дело концом хорошо, — хвастает Вайсабел, что все по его вышло.

— Лежу в канаве перед лечебницей, идет доктор, мой хороший знакомец, а ты, мол, чего здесь? Погляди, я весь дохлятиной провонял, а в организме ничего не чувствую, нигде вроде ничего не застряло, а он говорит, гроб ему пропишите, ну а потом как вкатит мне три укола — один холодный и два горячих, вот тут метины остались, поставил-таки меня на ноги, да, это доктор был! Потом вывезли его в Чехию, сучьи потрохи.

— Не подобрал мне подходящее средство, подыхай, и все тут, а бабы говорят, ступай в другую деревню, там хороший доктор, крови у меня кончились, вот и маялась животом, другой-то раз подобрал, людей как только не обзывал, приходите завтра, скоты вы эдакие, а один переселенец проучил-таки его, в котором, говорит, пан коновал?

Лоло слушает жужжанье вокруг, закипает в нем злость.

— Кто о чем, а мы о своем!

От злости голова у него идет кругом, речи перемешиваются.

— …а эти-то хвать деревяшки и давай ими шваркать, руки все изработанные, посередь ладони хоть спичку зажигай, все мозоли да мозоли, прикосилась коса, она их складывала точно карты, пещера ни в сказке сказать, извилистая, как собачье ухо внутри, глаз от нее не могли оторвать, свадьбу за три дня до смерти играли, колорадский жук от «дикола» все тучнел да тучнел, кругом кислые травы росли, принесли мы им паленки и еще кой-чего, ну видишь, какой ты староста, в бога душу! они не воруют, берут из общественного, не про меня эта терминология, однако ж не было у него поперечины по искосине, большая поленница сушняка, что собрал на винограднике, у него еще хватало характеру, чтоб меня совеститься, бык и его загнал на дерево, и нашел он там жениного хахаля, аж до самых Кошиц доплелись, а он уже в другом месте жил, в Чехии круглый год спину гнул, месяц март — собирай, дедок, наряд, дедушка у нас померли, зиму не перезимовал, от чего помер? как любой — от смерти, от нее не посторонишься, выпил, водка прозрачная, чисто сопля собачья, а нежная, как персиковая шерстинка, так и так на ноги не поднялся, шепчет ей, мне-то ладно, лишь бы теперь не сплоховать, а она ни-ни, молчит, как неживая, была после смертушки два дня, еще фонарь не потух, а потом знай сидишь и пахучую смолу гонишь, у пчеловодов как раз медовая неделя была, теплым-тепло было, как у вола в брюхе, хорошо жили, да детей не нажили, Канталичиха хвать мужика, была на притирочке, на всякую дыру заплата найдется, а как роза опала, считай, время позднее, пришла она рано, не плакала, лучше всех ансамбль «Звон», пусть сожгут нас, кто бы нам могилу обихаживал? работа и строительный раствор греют, попробуй его помешать, пан капитан хохотал без удержу, теплым помер, холодному звонят…

Лоло трясет головой. В окно замечает, что Игор Битман шагает с гробовщиком на кладбище, дорогой они ругаются, останавливаются и размахивают руками.

— Зароют нашу Иогану, — говорит он клюющему носом Димко.

Димко спешит во двор, к дыре в заборе, за которой ветрозащитная полоса и кирпичная — вся обомшелая — оградка. Выветренные кирпичи крошатся под Димковыми локтями. Рядом опирается на оградку Лоло.

— Жарко, вот и торопятся, — рассуждает Димко.

Кладбище треугольное, с одной стороны дорога, с другой — речка Тихая вода, а со стороны парка — ветрозащитная полоса. Могилы по углам, чтоб покойники не сцепились. В одном углу католики, в другом лютеране, в самом большом мертвецкая и богадельники — их перемерло куда больше местных.

На тракторе из кооператива приезжают вызванные по сему случаю похоронщики, Битмановы кореши — он всегда дает им заработать.

Обозленный могильщик Правда заканчивает могилу, терзает его поясница. Да если бы только эта беда!

Он с семьей едет в отпуск в Испанию — впереди всего день, а хлопот — на три; Иоганины похороны ему поперек горла, но могильщик Шольц заступит на его место только с понедельника, поскольку намерен взыскать плату за могилу, вырытую для ожившей белохуторчанки.

Иогана заплатила за похороны по церковному обряду, но спустя время деньги попросила назад, пусть семья заплатит, она так и написала Сильвинке. По дороге натужно, медленно трусят Йожка с Гунишовой — хотят предотвратить страшный грех, но Битмана голыми руками не возьмешь. В канцелярии свидетельство о смерти Иоганы без даты, приятель-врач заполнил его еще позавчера: он строит дом, на сегодня подрядил бригаду, собрался штукатурить снаружи. Стало быть, похороны по всей форме — не придерешься.

Гроб опускают в могилу и забрасывают его глиной. Йожка с Гунишовой и еще две-три старухи, что прибежали в последнюю минуту, пытаются петь церковную прощальную, но все едва переводят дух.

Димко, прижавшись рядом с Лоло к оградке, трясется от негодования. Он следит за каждым погребением — так ли оно совершается, но угодить ему невозможно. Димко был когда-то похоронным певчим и церковным запевалой; но с тех пор, как на него напала трясучка, вынужден помалкивать.

— Даже не звонят, — трясется Димко, сжав кулаки.

Погребальщики уходят, Битман идет с Правдой. Предлагает Правде продать ему золото, которое тот провезет контрабандой из отпуска. Правда кивает головой: такой сбыт ему по душе.

— А ну как я умру? — Димко, глядя на похороны, ужасается. — Хотя у меня оплачено по-церковному, — успокаивает он себя.

— Мужик тогда умирает, когда перестает верить, что там у него еще действует, — подталкивает его Лоло.

— Там давно все утихло, — трясется Димко, однако мысли его текут уже в ином направлении.

— Отбивай молодок у таких, кто на передок не больно лих.

— Где ж их найдешь? — Димко берет под сомнение слова Лоло.

— Такие сами настоящего мужика ищут, эти самолучшие, с ними не прогадаешь; как собьешь масло, так другой и съест.

Старенький Димко радуется, что в глазах Лоло он еще мужчина стоящий.

— Слабого мужичка узнаешь по тому, как он лоб морщит, — развивает дальше Лоло свою теорию. — На лбу у него три морщины залегают, хотя если инженер, то не обязательно, инженеры морщат лоб постоянно, даже когда работа ладится, — хихикает Лоло, — ведь на уме у них другая работа — не та, что для рук.

Димко забывает о никудышных похоронах, улыбается Лоло, трясется уже слабехонько.

— Остерегайся мелкой тарелки да большой лопаты. — Лоло карабкается на низкую оградку.

— Ты куда идешь? — Димко поддерживает его тяжелый зад.

— Те, что мочатся в одном месте, не свободные люди. — Лоло переваливается на кладбищенскую сторону. — Такие не видят неба от края и до края.

Димко понимает, что Лоло пускается наутек.

— Куда тебя несет!

Лоло и в ус не дует, пересекает кладбище и выходит на свободу.

Сразу же за деревней оглядывается, видит знак «Осторожно — дом пенсионеров».

Тяжелозадый Лоло вконец уморил Димко. Он возвращается в усадьбу, потрясенный приключениями беглеца.

Перед доской объявлений старушки-похоронщицы восхищаются пришпиленными письмами.

— Который этот Димко?

— Тот, что в саду работает. Два часа за крону, надо больно.

Запаренный Димко подходит к женщинам, чтобы до конца внести ясность, радуется, что о нем зашла речь.

— Я Димко, — представляется он и хочет еще сказать, что не за крону, а за восемьдесят геллеров и что работал бы и задаром, так как в саду ему хорошо, и, покуда хватает сил, он из него не уйдет.

— Письмо получили, — говорит ему та, что не знала его по имени, и указывает на доску, где всегда до конца обеда вывешивают письма, чтобы все видели, кому что пришло. Около двух, перед мертвым часом, письма берутся в постель. Там они прочитываются вслух, а в столовой, после мертвого часа, пишутся ответы. Те, что ничего не получили, тоже пишут.

— Я — Димко, — отмахивается Димко, как бы говоря: писем не получаю, без привычки у доски не останавливаюсь.

— Так тут письмо получили, — смеется старушечка, радуясь, что правда за ней.

Димко не понимает, что с ним творится.

К самым глазам ему подносят его имя на белом, солнцем рассвеченном конверте — аж глаза режет. Но он еще хорошо видит. Это его имя: Штефан Димко. Второй такой не живет на свете.

Димко хватается за грудь, сердечко откликается тихонечко, вдруг ему становится жарко, голова кружится…

Сверху палит солнце, и чем оно щедрей, тем больший вред принесет, раз корням пить нечего…

В песчаном карьере на краю сахарозаводского сада, неподалеку от развалин старой тиховодской мельницы, жаждущая Каталин Месарошова находит Иоланкиных одноклассников, «балдеющих» у костра. Один играет на гитаре, огонь потрескивает, все поют. Каталин нравится все, но главное — бутылка яблочного вина, которая обрядно переходит из рук в руки «балдеющего» треугольника.

— Дайте выпить! — просит Каталин, едва ворочая сухим языком.

— Если покажешь, — говорит самый смелый.

Каталин подымает замызганную юбку — под ней ничего. «Балдеющие» видят больше, чем хотели, и меньше, чем надеялись.

Они дают ей бутылку — допить, переглядываются, растерянно улыбаются, но петь им уже не хочется.

— Сыграйте, — вертится Каталин. — Сыграйте!

Каталин танцует без музыки у догорающего костра из сухого бурьяна.

В ворота въезжают «жигули». Из них выходит инженер Блага, элегантный, средних лет мужчина; он находит в канцелярии Игора Битмана и вручает ему четыре тысячи крон. Нечистая у него совесть, думает про себя Битман, или дает впервинку, такие обычно перегибают палку.

— Где же ваш папаша? — вежливо спрашивает Битман.

— Погиб в концлагере, — склоняет голову инженер Блага.

— А кого же я должен принять? — спрашивает Битман.

— Меня.

У Игора Битмана перехватывает дыхание.

— А вы знаете, чего хотите?

— Хочу уйти на заслуженный отдых, — добивает Битмана инженер Блага его же фразой. — Душит меня наша кошмарная провинция, в большем городе не достать квартиры, да и наработался я досыта. — Холеный Блага снимает очки, и Битман видит переутомленные годами глаза. Если не считать глаз, Блага выглядит моложе Битмана. Блага вынимает из чемоданчика документы и пальцем указывает Битману название кошмарной провинции.

Битман решается. Берет деньги и впервые в жизни возвращает их.

— Это не для вас. Вы слишком живой.

— В каком смысле?

Битман не отвечает.

— Освободилось место для женщины. Произошла ошибка, — пододвигает он деньги к чемоданчику.

— Я продал все, кроме машины. Мне некуда возвращаться. — Блага захлопывает чемоданчик. — На первых порах выдержу здесь, а вы со временем поможете мне найти что-нибудь получше. Поэтому я дал вам на тысячу больше. Не хочу причинять вам неприятности, вы единственный человек из этой братии, которого знаю. Покой для меня прежде всего! — с упором говорит Блага, настроенный остаться.

Битман просматривает документы.

Ближайшие родственники…

Пенсия: кукиш!

Блага начинает ему нравиться.

— Хорошо, — берет Битман пятисотенные. — Ваши ожидания мы здесь, по всей вероятности, не оправдаем.

— Тут есть гаражи? — спрашивает Блага в надежде, что видел только начало.

— Нет тут ничего! — говорит Битман, ему не по себе. — За месяц подыщу вам место, которое вас устроит.

— За две недели, — вставляет Блага и показывает Битману пачку крупных козырей.

— Ожиданием сыт не будешь, правда же? Чудо за три дня! — шутит Битман: благовские козыри ему явно нравятся.

Блага не смеется.

Ян Требатицкий входит в почтальонову дверь двухдверного канталичовского дома. В руках сжимает открытку от Ежо.

Канталич уписывает говяжью вырезку со сметанной подливкой прямо из пол-литровой банки с буро-желтой наклейкой.

— Приятного аппетита, — желает Требатицкий вместо приветствия.

— Гм-гм-гм, — шамкает почтальон и глазами спрашивает, в чем дело.

— Больше не пишите и не приносите мне этих «ежовинок», — кладет Требатицкий открытку рядом с жалкими остатками вырезки, за которой увиваются настырные домашние мухи.

Канталич проглатывает последний кусок, запивает пивом из зеленой бутылки.

— Вам уже не грустно?

Требатицкий качает головой.

— Лучше йогурт куплю.

— Йогурт? — прыскает Канталич. Сам-то он еще ни разу в жизни не взял его в рот. Для чего только все эти кашки-бражки? Разве что для увечных.

— Принимаю такие лекарства, к которым нужен йогурт. Или кефир, — объясняет Требатицкий.

— Ага, — кивает Канталич, ибо о кефире слышит впервые. — Понял.

Требатицкий достает десять крон.

— Забудьте обо всем, Канталич.

— Не требуется, — прячет Канталич монету в стол. — Я и знать ни о чем не знаю! А найдете мне какого другого клиента — не обижусь.

— Попытаюсь, — обещает нетвердо Требатицкий и прощается. Идет по деревне, будто вся деревня принадлежит ему. Он ведь мужчина, как и положено быть, он уважает себя, не нужен ему уже выдуманный Ежо, Властё, Дюшо… Теперь у него живая Магда.

На доске висит последнее письмо и колет глаза Каталин Месарошовой, возвращающейся с «балдежа». Из мальчишечьей комнаты виновато выходит Яро и с порога канцелярии просит Битмана вызвать «скорую» для Димко.

Каталин по складам разбирает адрес.

— Каталин! — прочитывает она и пугается, потому что трезвая, понятливая: яблочного вина было граммов пятьдесят.

Она подымается на цыпочки, но потом, сбросив свои единственные стоптанные черные войлочные шлепанцы, идет за ближайшим стулом.

На пятке светит дырка.

Битман с трубкой в руке делает знаки Яро, что он звонит куда надо. Старый Яро, прикрывая дверь, видит, как Каталин подставляет к доске стул.

Он подскакивает и срывает с доски злополучное письмо, на кнопке остается обрывок. Каталин, однако, встает на стул и разглядывает обрывок.

— Отдай мне письмо, — поворачивается она к Яро.

— А читать умеешь? — Яро подносит ей конверт к самым глазам.

— Почем я знаю? — мнется растерянная Месарошова — за Яро слава образованного человека.

— Вот видишь, — попрекает ее Яро обманом. — А хотела мое письмо взять!

Когда Каталин не права и ее ругают, она чувствует твердую почву под ногами.

— Вот дурак! Я просто подразнить тебя хотела!

Яро возвращается в мальчишечью комнату. По дороге мнет в кармане тридцатилетнего вельветового пиджака проклятое письмо. Радости он никому не принес, а не искушенный в переписке Димко сейчас умирает.

Каталин берет обрывок и идет к Гунишовой — пожаловаться на Яро, отнявшего у нее письмо. Гунишовой, потому что она строже всех к Каталин и в доме — самая высокая.

Под доской остается стул, а под ним — стоптанные войлочные шлепанцы.

Битман яростно дозванивается в больницу. Состояние Димко серьезное, и именно поэтому необходима срочность. Если Димко умрет в доме, Битман не сможет похоронить его до среды — он-то знает, что за пьянь белохуторский Лацо Шольц, который не сегодня завтра получит деньги за пустую могилу. А ну как похоронить Димко в нее? Но на такой риск Битман идти не решается — чувствует на себе пристальный взгляд старой Канталичовой, которая только и ждет неопровержимого доказательства его своеобразного хозяйничания.

Больница в Лучшей Жизни наконец отвечает.

— Вы там что, спите? Жизнь в опасности! — кричит Битман — пусть весь дом слышит его.

Битману позарез нужно, чтобы Димко был уже в «скорой помощи», в больнице, только не здесь. Чтоб не помирал здесь до самой ночи, ведь управляющему вынь да положь место для инженера Благи — не то придется переносить в мальчишечью комнату кровать Иоганы. Однако Битман хочет невозможного.

— Карета только что ушла в Белый Хутор. Некий Шольц тяжело поранил Божену Югасову, ту самую, что ожила. Поднял ее на вилы в коровнике. Придется часок подождать. Вторая машина попала в аварию.

— А если мы сами его доставим? — Битман вспоминает, что во дворе стоят «жигули».

— Что с ним?

— Сердце. Восемьдесят шесть лет.

— Только на носилках.

Битман кладет трубку. Сквалыга Шольц здорово подкузьмил его. Битман выбегает в надежде остановить «скорую», которая уже гудит по дороге от сахарозавода, но вовремя отступает: за каретой летят милицейские «жигули».

Димко открывает глаза, чувствует, как сестра Лида Модровичова считает у него пульс. Но, погруженный в себя, никого не видит.

— Был я знатным точильщиком бритв, войлочные круги имел, под водой правил… весь Липтов за ползолотого мне бритвы носил… Пером торговал, мешками… А то скотину пас, с головы за выпас платили и харчей на Дюро[63] давали… Как что хорошее сделаю или возблагодарить меня хочешь, тут я тебе сразу Дюро, ан я-то Штефан, да ведь ты мертвая, старая моя… Надо быть, не станут по мне горевать, я же малопродуктивный… Под лопухом в углу живет лягушка, такая светло-зеленая в темную крапинку, так не раздавите ее… Видите просо? Тяжелые метелки долу к земле, желтых зернышек полные. Я бы пшенной каши… Дайте письмо…

Подают ему заклеенный конверт.

Димко держит в пальцах свое письмо.

— Буду о нем вспоминать…

Он умирает, гроб ожившей белохуторчанки ему велик.

В «Надежде» Швабек с десяти угощает Такача, пьют за скорую свадьбу и до того понимают друг друга, что говорят намеками. В знак согласия оба качаются.

— Ничего мне не говори! — Швабек знает все.

— Кой-чего скажу, — не унимается Такач.

— Попробуй-ка мне что сказать! — чуть погодя протестует Швабек.

— Только вот одно тебе скажу! — настаивает Такач.

— Да не говори, — яростно мотает головой Швабек.

— Как говорится… — ввинчивает дотошный Такач.

— Заявляю: без разговоров! Чтоб ни-ни! — воюет Швабек.

— Ан я скажу! — бубнит свое Такач и небрежно поднимает стограммовую рюмку. Моравец тут как тут — он придерживает руку Такача и наливает. Такач кивает. Швабек ревниво ко всему приглядывается, слова Такача не дают ему покоя.

— А он что на это? — берет он верх и, поднеся палец к губам, останавливает раскураженного Такача, так как ему не терпится добавить: — Что на это он скажет?

— А ты чего не скажешь? — изумляется Такач.

— Скажи прямо, говорит она, — подытоживает разговор Швабек.

Такач задумывается, проворачивает в голове, что он сказал, что слышал и что скажет. Когда Моравец было решает, что Такач заснул, тот вытаращивает глаза, свешивается над столом и тяжелым языком заключает беседу:

— Или.

С этим соглашается и Швабек, он раз-другой кивает, но по-своему — вбок. Припав виском к стограммовой рюмке, надетой на большой палец, он вдумчиво оценивает, к чему они пришли.

Питейщик Моравец, уже дважды терявший нить разговора, таким заключением несколько обескуражен и потому решает лучше заняться подсчетом выпитого.

Такач внезапно, точно лунатик, поднимается, берет Швабекову палку и намечает ею направление. Направление ведет его прямо домой.

Постучав палкой в закрытую дверь, Такач плетется в огород, где и находит Такачову — она нарывает тряпочки и привязывает ими помидоры к кольям.

— У, хлобыстун! — кричит Такачова. — Да ты хоть повесься, веревку над тобой не обрежу, или ступай топись, не прыгну за тобой!

Такач вынужден сесть на землю.

— Дорогая пани супружница, на кой ляд стал бы я вешаться? — Он протягивает ей в подарок Швабекову палку.

Такачова оглядывает ее, стараясь определить, что это.

— Воротился я к тебе, к родному очагу, — описывает Такач ситуацию. — Копать уже не пойду, а включу-ка я себе телевизор, потому что там выбирают президента, — посвящает он ее в свои наиближайшие планы.

Такачова пытается оторвать еще одну полоску, на Такача — ноль внимания, губы сжаты.

Такач, сложив руки на палке, невинно наблюдает, какое он произвел впечатление.

— Дай ножик. — Такачовой, видно, надоело рвать.

Такач нашаривает в брюках ножик-рыбку и тяжелой рукой разрезает лоскут там, где указывает ему жена.

В столовой Йожка смотрит женский кубковый гандбол и вертит головой, когда на поле появляются девичьи ляжки. Строгая Гунишова пишет на телевидение длинное письмо, потому как считает, что внукам ее сильно вредит слишком яркое сияние звезды перед вечерней сказкой. Оба то и дело с досадой поглядывают друг на друга, ибо за телевизором и письмом промешкали то недолгое время, когда надо было призвать священника к угасавшему Димко. Их обоих угнетает тупое самоуспокоение, в какое они впали после неудачной попытки спасти Иогану Ендрейчакову.

Вихторичиха дважды входит в столовую, снует взад-вперед — только бы не забыть ей:

— Обещалась я Лоло, обещалась я Лоло…

Ищет Лоло — сказать ему, что обещала. Заметив, как Гунишова перевертывает седьмую страницу, вспоминает, что хотела что-то исправить… или пожаловаться?

У Гунишовой, довольной, что наконец разделалась с вредной звездой, Вихторичиха берет ручку и восьмую страницу, на которую у той уже не хватило неоспоримых доводов.

Вихторичиха садится к столу и мозолистой рукой выводит корявое обращение: «Пан Товарищ Президент!»

Тут она останавливается — не знает, что писать дальше, с минуту смотрит гандбол, а затем вдруг обнаруживает свое же письмо. Она разглядывает его — кто же ей подсунул такое? — потом берет его и спрашивает по всем двум комнатам:

— Кто потерял письмо?

Повстречав Каталин, спрашивает и у нее. У Каталин нет склероза, но видит она хуже.

— Я, — признается Каталин без колебаний.

— Однажды голову потеряешь, — добросердечно упреждает ее морщинистая Вихторичиха и с гордостью смотрит, как любопытная Каталин разбирает свалившееся на нее чудом письмо.

У церкви Иоланкины одноклассники потешаются над Патриком, племянником священника, — шли и вдруг видят: тот моет церковную лестницу. Патрик из Братиславы, играет на виолончели в пионерском оркестре и ходит в балет. А Иоланкины одноклассники ходят по деревне, слушают шлягеры по магнитофону «Тесла», курят и рассказывают друг другу, что видели у Иоланки вчера, что увидят сегодня и каким это будет в свете того, что показала Месарошова. Чудной Патрик привлекает их. Балет и виолончель — просто умора.

— Покажи чего-нибудь балетное, — усмехаются они.

— Когда вымою лестницу.

Моргающий Патрик драит рисовой щеткой затоптанный травертин 1823 года. Веки у Патрика дергаются — у него невроз, и он лечит его трехнедельным пребыванием в сельском приходе. До полудня он пишет диктанты и контрольные работы, чтобы не утратить школьных навыков, потом играет на виолончели и выделывает антраша, чтобы оставаться в форме. Нервы он поддерживает «Б-комплексом форте» — и глубоким дыханием на вечерней прогулке по приходскому саду. Святой отец время от времени задает ему мелкую физическую нагрузку и подходящим образом мотивирует ее. За лестницу Патрик получит литровую жестянку мелочи.

— Что за это получишь? — Иоланкин одноклассник с «Теслой» на плече щелчком отбрасывает окурок. Свободной рукой чешет жирные, до плеч, волосы.

— Литровку мелочи.

Патрик домывает пол, складывает в ведро шпахтель, веник, перчатку оленьей замши и стальную щетку для выщербок. Он отшибает с дороги маленький камешек, ловит тон и начинает напевать чье-то адажио.

— Балет, балет, — скандируют одноклассники, но Патрик не двигается.

— Ты что? Забыл?

— Выключите эту пошлую масскультуру, — просит Патрик, вздергивая над плечом подбородок; одноклассники выключают галдящую Сюзи Кватро.

Патрик в обтягивающих спортивных брюках кружится на асфальте — в собственном музыкальном сопровождении он демонстрирует изысканную хореографию, к сожалению, без партнерши.

— Клёво! — одобряют одноклассники, включают «шумафон» и угощают Патрика венгерской сигаретой «Fecske».

Патрик знает, что к чему.

— Спасибо, я выкурю ее позже, после ужина в самый раз получится. — Он вкладывает сигарету в сгиб позолоченного кошелька и одаривает одноклассников профессионально-одобряющей улыбкой.

— Ты уже видел голую бабу?

— Иногда перед выступлением у нас общая раздевалка. — Патрик поднимает ведро и с удовольствием оглядывает сияющие ступени.

Одноклассники ждут, ответит ли он, ибо связи пока не улавливают.

— Значит, видел. — Патрик направляется в приход. — Балетные девчонки не стесняются.

— А хочешь вечером увидеть самую красивую в округе?

— За сто крон!

Цена Патрика не интересует.

— По рукам. — Он дает одноклассникам сотню. — Только чтоб верняк был… Вероятно, мы будем шпионить за ней? Или она знает об этом?

Одноклассники качают головами.

— Потрясно. Прирожденное интимное движение. Даст мне возможность проникнуть в тайну женской пластики. Когда и где встреча?

— Под такачовской липой, когда придет Йожко.

— Кто это? И во сколько?

— Один наш… Наверно, через час.

— Значит, соучастник. Отлично. Бывайте! — Патрик входит в приход.

Яна Швабекова идет к Феро за своими пластинками, не зная, что Феро распродал их. Волшебное ушко под волосами залеплено пластырем, чтобы Феро не злоупотребил своим опытом. После безуспешной попытки овладеть Яной, разочарованный Феро выгоняет ее, но бежит за ней следом по улице и клянчит пятьдесят крон, так как из-за нее сегодня вынужден будет здорово клюкнуть.

Встрепанная и возмущенная Яна закатывает ему оплеуху и летит домой. Разъяренный Феро собирается с силами для заключительного спринта, но Яна внезапно исчезает в Маянековом доме, где теперь обретается «бритворезатель» Поплугар Шани. Феро не чувствует себя способным так рисковать и, перейдя уже на ходьбу, двигает к «Надежде»; первого встречает там Поплугара. Феро в шоке.

— Ну хоть заплати за меня! — говорит он ему.

— Такач, ты отдал пластинки?

Феро неубедительно кивает.

— Если врешь, убью. — Поплугар обращается к Моравцу: — Налей двойную!

Феро бьет его в бок, но удар соскальзывает. Поплугар кулаками вышибает его из «Надежды», довольный возвращается к стойке и выпивает за двоих. Бил он с оглядкой, если что и получит, то условно; необстрелянный Феро начал при свидетелях.

После ужина, когда Йожко испаряется, Игор Битман дает Иоланке сберегательную книжку на пятнадцать тысяч, за каждый год — тыщонку. Книжка на девиз «Игор» и на чужое имя «Милуша Кравчикова».

— Девиз скажу тебе, когда поумнеешь.

— Я и так уже умная! На что мне деньги, если не могу их тратить.

— Вот видишь, пока ты не очень-то умная! Научись сперва тратить чужие деньги! А тогда скажу, — привлекает к себе Иоланку нежный папка Игор Битман.

— Иолана? — пытаясь отгадать, шепчет ему в ухо прекрасная Иоланка.

Битман качает головой. Чувствует на себе упругие груди, они напоминают ему жену Еву.

— Когда станешь вечером купаться, напусти сперва горячей воды. Ванная тоже подарок, — напоминает папка Битман и об этом своем подвиге, ибо знает, что подвиги время от времени надо оживлять в памяти.

— Спасибо, — гладит его Иоланка. — А почему горячую?

— Твои одноклассники ходят смотреть на тебя в окно. Пускай запотеет. Йожко зарабатывает.

Иоланка страдальчески улыбается — одноклассников ей жалко.

— А какой там девиз? — постукивает она пальцем по отцовскому носу.

— Это ты на других испытывай. — Битман достает из холодильника кусок жареного мяса и шпигует его тазепамом.

Иоланка убирает со стола. Ждала она большего — весомого подарка, скажем, в виде дубленки, но у папки Битмана столько работы, что ему проще дать денег, да и то лишь серединка на половинку.

Через калитку Битман выходит из усадебного сада к Тихой воде и трясет Милохов забор; новая проволока глухо звенит. По траве прибегает голодный убийца Поцем; Ева Милохова так зачиталась приключениями маркизы Анжелики, что забыла и о своем-то ужине. Пока Анжелика воздает султану султаново, Битман успевает накормить ворчащего Поцема. Милох поскупился отправить пса на дорогое обучение, где закрепили бы приобретенные навыки, прежде всего — слушать точные команды и не принимать пищу из чужих рук.

К старому Яро, который в отчаянии ходит взад-вперед по улице, привязывается расхристанный Рудо Ваврек, потому что корчмарь Моравец — время-невремя, выручка-невыручка — закрыл «Надежду» — у маленького Пишти Моравца пошла кровь горлом, отшиб себе где-то живот; Моравец сам отвез его на роскошном «мирафиори» в «Неотложку» — жена как на грех задержалась у ожившей сестры в Белом Хуторе. Яро хочет забыть о Димко, но, конечно, не с Вавреком.

— Вы занятный человек, молодой многообещающий алкоголик, будущий шизоидный паралитик, контранемичный тип, словом, редкостный экземпляр. — Яро отталкивает льнущего к нему Ваврека в замасленном комбинезоне. — Вот ваш велосипед, — поднимает он из-под каменной тумбы Ваврекову неразлучную ржавую старь, всовывает ему руль в руки и подталкивает в сторону дома.

Велосипедный Ваврек говорит Яро:

— И все это я!

— Ты, конечно, — кивает Яро, а в голове смерть Димко. — Буду с радостью о тебе вспоминать.

— И я, — бормочет Ваврек и обреченно крутит скрипучим рулем.

Яро получил удовлетворение. Димко порадовался, хотя и умер. Во всяком случае, у него была легкая смерть, утешает себя Яро.

— Ну пошли, — возникает в полутьме под Такачовой липой Йожко Битман во главе четырех страждущих. — Пошли, сторожить будешь.

Яро механически повинуется.

Рудо Ваврек препирается с велосипедом, который ему не повинуется.

— Ну поехали, дурень! — Ваврек пинает ногой упрямую машину «СК спорт» со сдутыми камерами.

У Вавреков заперто, Маришка за телевизором преданно ждет Битмана, чтобы он повел ее в канцелярию.

Рудо ждет, но, не дождавшись, тащится с велосипедом в сад, в теплицу под игелитом, чтобы поесть свежих овощей. Трубочный дверной проем сплющен, Ваврек с силой дергает дверь и разбивает лоб у виска, прямо под серым беретом, но не ощущает этого — боли не чувствует, а кровь стекает мимо глаза. Он протискивает велосипед в игелитовую духоту — в щеку врезается шерстистый шпагат. Маришка, когда пускает на дворе воду, вешает на шпагат шланг, чтоб не выпрыгивал из бочки.

А Рудо думает, что его кусает голодная муха. Он воюет с ней, пока не разрывает игелит.

Находит мелкую редиску, моет ее в бочке, в теплой заплесневелой воде, и, похрумкав, выводит велосипед из игелитовой парилки. Утирает пот со лба, почесывается — что-то кусает его в зад.

Он садится на ступеньки, опирается на багажник и засыпает.

В столовой собираются на военный фильм. На экране бегут последние субтитры, сообщающие о преследованиях революционеров при царе.

— В этой России уж должна была наступить перемена, — покачивает головой Терезия Гунишова и следом раскрывает причину: — А всё эти бородатые попы! Кабы там было побольше хороших католиков.

Телевидение тем временем передает лирический пейзаж и электронную музыку.

— На передовой линии молодые ребята, а тот сзади из блиндажа по телефону им приказывает — любой ценой удержаться, а немцев тьма-тьмущая, и прут они с танками и со всем прямо на окопы, и так они там все до одного и погибли, только этот молодой артист выжил, а тот майор его и спрашивает, тот самый, что не послал ему подкрепления, что в блиндаже притаился, где, мол, твоя рота, а он говорит — здесь, а тот ему — где, а он — здесь, один я, — льет слезы Милка Болехова на плече терпеливой Вихторичихи. — Что только они вынесли и чего только фашисты натворить могут, такое надо молодым показывать, сорокалетним, тем, кто не пережил этого, пускай такого никогда не допустят.

— И я тоже больше всего люблю военные фильмы, такие мучения — просто ужас, — утешает Вихторичиха Болехову. — Не плачь так, фильм начинается.

— Наверняка война будет, недаром эти важные шишки в Брюсселе собираются, — вступает Тибор Бергер.

Все умолкают, смотрят на лирический пейзаж и на сухое дерево на переднем плане.

— Надеюсь, у них хватит ума, — всхлипывает Милка Болехова, но тут лицо ее проясняется, потому что появившиеся на экране каскадеры в форме падают при фотогеничных взрывах.

Йожка усиливает громкость — взрывы недостаточно сильные.

Яро, скорчившись на ветке, таращит глаза на внезапно осветившееся окно ванной. За ним тянут шеи Битмановы клиенты. Иоланка сперва раздевается. И уже нагишом напускает воду в розовую ванну.

Яро придвигается на ветке ближе, дерево трещит — Яро оглядывает грушу. На верхушке он замечает незнакомого паренька, которого раньше не было среди дружков Йожко. Парень пожирает глазами голую Иоланку.

— Не ворошись, гробануться хочешь? — предупреждает Яро маленький Битман.

Толстая ветка скрипит, и Яро с понтом плюхается на землю.

Паренек в кроне звонко смеется и тем выдает себя.

— Кто это? — вскрикивает маленький Битман, завидев непрошеного гостя.

— Гарнади с Белого Хутора, — узнают соперника влюбленные одноклассники. — Ну теперь получишь!

Все шумно соскакивают с груши и запасаются камнями из битмановской щебенки.

— Искренняя ажитация, — выкрикивает горделивый Патрик из Братиславы.

Гарнади не медлит, спрыгивает с дерева, и одним махом он уже в Цабадаихином саду.

— В окружную! — приказывает стреляный Йожко Битман. — Загоним его к Милоху.

Вся надежда Йожко — на свирепого бульдога. Гарнади не знает о нем и потому поспешно перепрыгивает через следующий забор.

За забором караулит сонный Поцем. Он мертвой хваткой вцепляется в Гарнади, а ворчать начинает уже чуть погодя, чтобы удвоить ужас тихой атаки.

Гарнади, забыв о прокушенной икре, вспрыгивает на ближайшее дерево, а Поцем ложится под деревом и ждет. Гарнади пластает рубаху и перевязывает кровоточащую икру.

Сад Милохов окружен. Йожко, Патрик и Иоланкины одноклассники мечут во тьму камни; прошуршав в кронах, они сшибают листья — и снова тишина. Расшвыряв все камни, ребята выкрикивают парочку ругательств и уславливаются на завтра.

— Завтра дадим репризу, — с сумасшедшинкой смеется невротичный Патрик. — Убьем его, хорошо?

— Не бойсь, — протягивает ему руку Битман-младший. — Поцем его растерзает. Он загнал его на дерево и ждет, когда он слезет. Не бойсь!

Патрик уходит, уверенный, что приобрел друзей до гроба.

Из грушевых сплетений выбирается встревоженный Яро. При падении подвернулась лодыжка, и теперь каждый шаг отзывается болью. Он отламывает сук и, опираясь на него, потихоньку доковыливает до богадельни. И только в коридоре перед дверью в мертвецкую вспоминает о Димко, но, мучимый распухшей лодыжкой, не предается печальным размышлениям. Облегчение наступает лишь под холодной струей в умывальне.

В мальчишечьей комнате ходит-похаживает точильщик Требатицкий. Из больных городских бронхов в горле скапливается мокрота; он надсадно хрипит, через силу кашляет и отхаркивается, потому что знает: как откашляется — полегчает на время. Наконец он сплевывает в плевательницу с пригоршню мокроты и, просветлев, делает вдох очищенными бронхами.

Яро молча ложится, от отвращения у него стынет нутро: он мысленно представляет себе на языке соленую зеленую слизь и сладковатую заскорузлую мокроту. Он с трудом удерживает в желудке ужин и пытается сосредоточиться только на боли в лодыжке.

К Требатицкому подходит Тибор Бергер и ударяет его по плечу.

— Ступай вон подыхать!

Минуту назад они вместе пришли с телевизора, разочарованные замедленной фабулой: за двадцать минут никто не умер, одна болтовня.

— Ты, говновоз! — Требатицкий чувствует себя чище.

— Ты, зараза гнусная! — Бергер чувствует себя здоровее.

Они вцепляются друг в друга и отвешивают вялые удары сонных пенсионеров. Притомившись, начинают ругаться.

— Ты цыган!

— Сам цыган!

Оба они от природы смуглые, и потому «цыган» — хорошее ругательство, лучшего не придумаешь, а раз ругаться уже без толку, они снова схватываются и опрокидывают плевательницу.

— Возьмете в чуланчике тряпку и ведро, вымоете весь пол — и марш в кровать! — с упором говорит Игор Битман в дверях, прислонясь к косяку. Свалился как снег на голову.

— А ну как не будем, — прощупывает Бергер, разочарованный всем сегодняшним днем.

— Тогда не будет карманных, сделаю вам выговор перед коллективом, узнает об этом семья, задержу деньги и почту, не будет добавок… Как вам угодно, пан Бергер. Мы должны создать здесь терпимый во всех отношениях способ общежития, в противном случае заслуженный отдых превратится в ад. Вы подписали распорядок нашего дома, а иначе семье пришлось бы перевести вас в другой дом. Вам угодно взвалить на них лишние хлопоты? Представьте себе, чужие люди, иные привычки, кто знает, какое окружение. Надо признать, и у нас есть недостаточки, конечно, вас должно быть меньше по комнатам, но поймите, это от меня не зависит, я делаю все, что в моих силах.

Бергер взвешивает и понимает тем быстрее, что Требатицкий без единого слова уже плетется с тряпкой и для него.

— Мы должны идти друг другу навстречу, — улыбается Битман, ибо видит на Димковой кровати крепко спящего инженера Благу с чемоданчиком под головой.

— Покойной ночи, — желает он и поворачивается. В коридоре его ждет Маришка.

— Поговорить хочешь? — бросает она взгляд на канцелярию.

— Домой тебя провожу, Маришка, — решает Битман, так как по всем его расчетам Поцем уже уснул.

Они выходят на дорогу.

— Игор, сделай мне то самое, — просит Маришка.

— Не могу каждый день, — отмахивается Битман, глядя на освещенное окно Евки Милоховой.

— А завтра сможешь? — не теряет надежды Маришка.

— Увидим, зависит от того, какой будет день. — Битман поворачивается и исчезает во тьме.

Маришка входит во двор, будит на ступеньках Рудо Ваврека, и они заходят в дом. Рудо пил мало, как следует выспался и потому опрокидывает Маришку на постель и делает ей ребенка.

Маришка, обнимая спящего Рудо, раздумывает о своей жизни. Битман, крадучись, обходит сады, так как с проселочной дороги его вспугнули парни с камнями. Он трясет изгородь, но Поцема не видать.

Битман трясет сильнее. В саду тишина, сквозь деревья просвечивает веранда Евки Милоховой.

На дереве затаился просмотревший все глаза Петер Гарнади, семнадцатилетний ученик-столяр из Белого Хутора. Под деревом он видит спящего бульдога, икра горит огнем от укуса. Гарнади неслышно спускается на сильных руках и пятками нацеливается на шею собаки. Считает про себя до трех и прыгает. Хрясь! Поцем страдальчески взвизгивает, но больше не подает признаков жизни, начисто одурманенный тазепамом. Гарнади крепко хватает его за задние ноги и, размахнувшись, расшибает о дерево.

Недремлющий Игор спрыгивает с изгороди опять на дорогу и плетется домой, заслышав в Милоховом саду незнакомые звуки — гибель Поцема. У Битмана один-единственный принцип — идти всегда наверняка, не рисковать. А с Евкой Милоховой он шел на риск: хотел проверить ее реакцию, притащив отравленного Поцема. Мол, нашел бульдога в своем гараже, где тот вылакал молоко для больной кошки, которую Битман решил усыпить, чтоб больше не мучилась. А на обратной дороге от Евки Битман собирался прорыть дыру под забором, через которую Поцем якобы вылез. Но Битман пока оставляет свой светлый план про запас и тащится домой, не желая рисковать встречей с очередным, еще не изведанным риском.

В кухне у вдовы Цабадаёвой сидит за столом ее сестра Катерина, которая нежданно приехала последним автобусом в гости. Насыщаясь поздним ужином, через дверь в горницу смотрит военный фильм. Цабадаиха обслуживает ее, затем стелет ей постель в горнице.

Когда фильм кончается, вступает Катерина:

— Сон про тебя вышел, видела тебя в белой шляпе, а по соннику это значит — скоро помрешь. Вот я и приехала проститься.

Цабадаёва присаживается на краешек кровати и с ужасом смотрит на сестру, которую многие годы не видела.

— Мужа ты извела, мог бы еще поднесь жить, да ты замордовала его! А хороший мужик был, выдюжил бы до последнего, кабы ты бесперечь не гнала его спину ломать, надсадился, бедняжка. Конфет тебе привезла, на! — Катерина вынимает вишни в шоколаде.

Ошарашенная Цабадаёва берет вишни, но они высыпаются на кровать, потому что у нее трясутся руки.

— Я немного съела в поезде. — Катерина собирает конфеты в разорванный целлофан.

— Да ты что, Катеринка, сестрица милая, Якуб почки застудил на последних учениях. Погнали их в поход по пояс в снегу, весь взвод кровью мочился. Воротился, получил воспаление легких, от этого его и хватил удар, собственной кровью залился, — заикается Цабадаёва, отворяет мощный коричневый шкаф и ищет жестяную коробку с бумагами.

— Писал мне перед смертью, как ты его поедом ешь, — роется Катерина в сумочке.

Сестры стоят друг против друга, каждая со старой бумагой в руках.

— Похужело мне, но еще работаю, в саду дел невпроворот, и Анча все к сроку требует, — козыряет Катерина.

— Цабадай Якуб, — вычитывает Цабадаёва из свидетельства о смерти и захлебывается слезами.

— Покайся в грехах своих, воротись в лоно церкви святой, — кует Катерина железо, пока горячо.

— Не затем ты пришла! — всхлипывает скорбная Цабадаёва. — Не тебя взял, а меня! А ты пошла за старого мужика. Выходит, мой грех, да?

— Меня любил, а ты его охмурила! — пускается в слезы Катерина.

— Ну-ка давай под перину, утром автобусом в пять сорок уедешь, — вскипает Цабадаёва. — Так-то ты приехала проститься? Хоронить меня приедешь, если насмелишься!

— А у тебя опять полюбовник, а у меня никого-о-о, — затягивает Катерина и валится на перину.

— Сама о себе хлопочи! — шваркает носом Цабадаёва, собирает рассыпанные вишни, уходит в коровник, бросается на соломенную сечку и — в плач.

В стойле просыпается поросенок, вскакивает передними ногами в корыто — просит есть.

С минуту завывают они в один голос, потом Цабадаёва подымается и успокаивает его.

— Не кричи, всех перебудишь! Дам тебе хлеба.

Вдова мочит в ведре сухую горбушку и, почесав поросенка за ухом, сует ему в рыло хлеб; визгун затихает. Сосет мокрую корку, хрустит твердым мякишем, валится на бок и засыпает.

Цабадаёва минуту-другую прислушивается к нему, успокаивается и не торопясь возвращается в горницу. Катерина лежит одетая, только черная юбка перекинута через стул; лежит, рот раззявила и храпит так, что, кажется, вот-вот задохнется.

Цабадаёва приглядывается к седой сестре. Из увядшего рта торчат никелированные коронки на желтых корешках, под носом пробиваются пушистые усики, вмятые ногти подстрижены прямо, на руках вперемежку пестрят розовые и коричневые пятна.

Цабадаёва вздыхает, тушит свет и ложится. Засыпает тотчас и вскорости присоединяется к Катерине. Сестры храпят в лад.

В Иоланкиной комнате Петер Гарнади тихонько целует Иоланку Битманову. Петер нетерпелив, но Иоланка обеими руками держит молнию на техасах — натянула их сразу же, как только Петер постучал в окно. Иоланка не отрывает глаз от зеленых стрелок настольного будильника: маленькая стрелка упирается в двенадцать, а большая светится на пятьдесят девятой минуте, последней минуте Иоланкиного детства и девичества.

— Еще минуту, Петер, — дрожит всем телом Иоланка, — а потом можем все, — шепчет она, сдерживая себя.

— Иоланка, — дергает нетерпеливый Петер ее ночную рубашку.

— Не целуй больше, — шепчет Иоланка. — Возьму в рот подушку, чтоб не закричать, потому что первый раз больно. Папка бы убил тебя.

Гарнади шепотом бурчит.

— Полночь, — выдыхает Иоланка, спускает молнию и берет в рот уголок подушки. Тело пронизывает живым электричеством, которым ее заряжают прекрасные, нежные руки Петера. Иоланка куда-то летит, голова кружится, и вся она сладкая, возбужденная, и на свете нет ничего, кроме ее волшебного тела, упоенного ласковыми прикосновениями, посреди которых пляшет огненное сердце; резкий толчок оглушает Иоланку, не дает ей вздохнуть, но вдруг по ней пробегает дрожь, и ей хорошо, и боль была такая сладостная, розовая.

За стеной просыпается Йожко Битман. Что-то настораживает его. Вроде бы у Иоланки включен телевизор, потому что она тихо смеется. Йожко на цыпочках подкрадывается к ее двери, прислушивается и узнает самоуверенный голос Гарнади. Потихонечку будит отца и пытается растолковать свой план действия, но заспанный Игор Битман надеется, что время еще не упущено: самое-самое еще не свершилось. С ходу он вламывается к Иоланке, но по пути задевает за портьеру, и потому Гарнади удается дать деру через окно. Вместо него Битман находит лишь прогрызенные техасы и попорченную Иоланку. Битман избивает ее и принимает тазепам, не вместившийся в мясо.

Маленький Битман, ворочаясь в постели, размышляет об отцовых промашках. В Иоланкиной комнате давно надо бы сделать решетки, раз она такая. За духовой пистолет с сифонными баллончиками отец его здорово вздул.

— Оружие сбивает тебя с толку, тебе кажется, что ты сильней, чем на самом деле. Твое оружие — хитрость! — лупцевал его отец.

— Мое оружие — хитрость, — повторял Йожко, чтоб отпустили его душу на покаяние.

— Ступай смотри фильм, — подтолкнул Битман сына к цветному телевизору за одиннадцать тысяч, где как раз шел фильм о партизанах. — Чтоб тебе все всегда было до лампочки.

И они сидели вместе и смотрели, как вешают партизан.

Йожко оружие не продал, спрятал на чердаке, а отцу показал другие деньги. Прости его отец и позволь сбегать за пистолетом, они смогли бы поймать Гарнади и избить. Если стрелять с близкого расстояния, пулька наставит большой фиолетовый синяк. Йожко испробовал это на Пишти Моравце. А пистолет шестизарядный.

Хитрый Йожко Битман ворочается в постели, жара не дает ему уснуть. В конце концов он встает, напивается воды и идет на чердак. Из старого холодильника достает тайком подстреленную три дня назад ласточку, вынимает алюминиевые полочки и при свете из холодильника вскрывает ласточку. Вырезает из нее пульку и радуется, что она целехонька — попала в мякоть. Пули позарез нужны Йожко, он ведь по дорогой цене покупает их у Феро Такача. Извлеченной пулькой он тут же заряжает пистолет снова. Пистолет аккурат ему по руке, жаль, что отец так поторопился.

Ночь душная. Мальчишечья комната засыпает.

— Три дома своими руками построил, знаю, как надо работать, — хорохорится Томаш Вайсабел, лесоруб с гор.

— Всю рубаху омочил мне слезами, но оставил меня здесь. Не гожусь я ему для новой квартиры, а через наш дом автостраду проложили, — не забывает о сыне животновод Тибор Бергер.

— Для чего дочерей я растил? — вопрошает по обыкновению Ян Требатицкий, точильщик с машиностроительного завода.

— День во грехах, ночь во слезах. — Последним входит в мальчишечью комнату Йожка, чтобы завершить греховный день.

— Убить тебя мало, — сипит Яро голосом Лоло — все даже вздрагивают.

— Весь день тебя не было, — говорит во тьму Йожка и ударяет по кровати Лоло, но кровать пуста.

— Лоло ушел, не вернулся с Иоганиных похорон, — говорит Вайсабел. — Эх, ищи его теперь свищи, — машет он во тьму рукой.

— А новенький что? Чего рассказывал?

— Инженер Блага, представился, лег и дрыхнет. Молоденький еще, шестьдесят второй пошел.

Ночь душная. Яро выходит в уборную, хромать не хромает, но лодыжку сводит. Он присаживается у собачьей конуры, смотрит на старого Гарино. Гарино вылезает из конуры, садится напротив Яро и подает ему лапу.

— Ну здравствуй, — трясет Яро собачью лапу. — Что скажешь, тявка с сивой лапкой?

Гарино начинает скулить.

Яро нащупывает ошейник, расстегивает ржавый карабин, и толстая цепь падает на землю. Гарино носится по двору, валяется на траве, чешет свою паршивую спину о Благов «жигуленок», смущается и выскакивает в приоткрытую калитку.

На обочине дороги он останавливается, глядит направо-налево, а потом уверенно переходит на другую сторону. В тени под такачовской липой он скрывается из глаз Яро. Держит путь к своей старой любви — к колли Моравцов.

При виде неоновой лампы Яро вспоминает Цабадаихины сетования по поводу невыспавшихся деревьев. Он собирает по двору камни и старается разбить лампу. Лампа высоко — попав в нее наконец, Яро разбивает только плексигласовый колпак. Он прячет черепок в карман и задумывается о рогатке, которую утром попробует заказать у Йожко Битмана, чтобы пугать скворцов, обирающих Цабадаихины черешни.

Жаркая ночь вытягивает Канталича из дому и гонит к калитке. У канталичовского дома две калитки, и поделен он надвое. В одной половине живет Канталичиха с дочкой, в другой — трижды разведенный отец. Женился он на Канталичовой из-за поля, но потом — пока молод был — спал в скирде, лишь бы не под ее периной. Об имуществе уже и помину не было, а жена — все при нем. Когда их поле кооперировали, Канталичи развелись, ему досталось полдома. Он отгородился, купил кафельную печь, дверь в комнату заколотил, но привычка — вторая природа: он и дальше отдавал ей полжалованья, а она ему готовила. Куда им друг без друга деваться? Однажды подгулявший Канталич ошибся калиткой, и родилась у них дочка Ева. Поженились они во второй раз — ведь негоже ребенку расти без отца. Однако Канталич по-прежнему гнушался женой; знай утаскивался в свою комнатенку, дверь затворял — прятался от кикиморы. А подросла дочь — развелись по второму разу. Канталич заколотил дверь, и дело с концом. Но как Канталичова стала заведовать богадельней и полными пригоршнями деньги домой таскать, они помирились и опять поженились, хотя все и смеялись над ними. Да черт ли в них, в пересудах: у Канталича в глазах стояли кроны, у заведующей — мужичок.

И, может, жили бы они так поживали, не настучи на Канталичову Игор Битман — для Канталича это означало моментальный развод, на сей раз из соображений принципиально нравственных. Он снова заколотил дверь, отомкнул свои входы-выходы и купил свой уголь.

А Канталичова, заделавшись заведующей, возгордилась и больше ему не готовила.

— Растоптал ты мою женскую гордость! — выкрикивала она, войдя в раж, на суде, а потом уж все только жаловалась журналу «Словачка», прямо в рубрику «Костер»: «Ваши печали и радости».

При лунном свете Канталич окидывает взглядом обшарпанный дом и подсчитывает свое жалованье, пенсию по инвалидности и пенсию по старости своей первой, второй и третьей жены. Выходит не густо, чтоб идти к ней в сожители, а в четвертый раз их не поженят.

Только если Ева выйдет за богатого, решает постаревший Канталич и, растрогавшись, входит в свою калитку. Вот уже год, как красота не волнует его, теперь куда больше он ценит горячий обед.

В девичьей хнычет во сне впавшая в детство Месарошова.

— Каталин-Каталин, мое имя Каталин, Каталин-Каталин, мое имя Каталин…

— Не вой, нечистая сила, — окрикивает ее строгая Терезия Гунишова: она готовится к воскресенью, к дню посещений. Свое она уже отоспала, и вот пялится во тьму и осуждает злобный мир, который завтра изменится: приедут дети, и она их Христом богом попросит, чтобы взяли ее к себе, так как здесь по ночам воют безумные лунатички и даже сами о том не ведают.

Гунишова старается не глядеть против окна, потому что Каталин иной раз садится и разговаривает сидючи, что, по мнению Гунишовой, ни к чему хорошему не приведет. Неспроста спят лежа.

Безумную Каталин искушает дьявол, перед сном она ведь не только не перекрестится, а и помолиться не подумает! Непомолившемуся во сне лихо приходится — не раз и не два святой отец говаривал. Терезия Гунишова полна решимости сразу же утром выучить Каталин нескольким нужным молитвам. Сразу же, спозаранку, чтобы поспеть выучить ее до своего отъезда. Гунишова еще минуту-другую осуждает злобный мир, в котором подлости нет конца, а затем улыбается, потому как злобный мир утром изменится.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

За окном редеет тьма. Петухи заливаются песнями, и на их пение пробуждается ото сна вдова Цабадаёва. Она собирает в курятнике яйца, пересчитывает кур и из теплых еще яичек жарит сестре яичницу. На другой плите кипятит чай, все ставит на стол и будит Катерину. Сестры не разговаривают. Пока Катерина завтракает, Цабадаёва нарывает под игелитом пузатеньких редисок, тщательно ополаскивает их и связывает тугой пучок.

— Вот тебе для детей, — кладет она редиску перед Катериной.

Катерина затыкает рот чашкой, чтобы в ответ только захмыкать. А допив, прячет пучок в тряпичную сумку. Цабадаёва приносит из горницы вишни в шоколаде.

— Нечего дать тебе в дорогу, возьми, ты их любишь.

— Тогда не надо редиски, — вытряхивает Катерина пучок на стол.

— Редиска для Палько, для внука твоего, — хмурится Цабадаёва.

— А-а, для Палько! — соображает Катерина. — Тогда отвезу, обрадуется.

— Другого ничего нет, черешня как раз кончилась, — говорит Цабадаёва.

Катерина одергивает на себе черный свитер, берет в руки сумку и стоит.

— Так ничего о семье и не рассказала, — заступает дорогу Цабадаёва. — Здоровы ли?

— Все, никто не лежит. Ну, сестра, я пошла, — трогает с места Катерина.

— А Палько? — хватается Цабадаёва за самого для нее дорогого. — Как учится?

— Хорошо, вот-вот аттестат получит, — говорит Катерина. — Пусти меня! Опоздаю.

— Не след бы тебе уезжать… — делает попытку Цабадаёва.

— Сама же на пять сорок велела! — протискивается Катерина к двери. Когда они оказываются друг возле друга, Цабадаёва внезапно обнимает ее и крепко целует в обвислую щеку.

— Прощай, сестра моя! — плачет она. — Прощай, Катерина, не увидимся боле, жили мы, как умели, и вот даже не повспоминали-и-и-и!

— Исповедуйся в грехах, — победно обрывает ее Катерина и выходит из дому, больше они никогда не увидятся. — Прощай! — кричит Катерина уже со двора, идет на автобусную остановку и садится. Часом позже умирает в поезде как неизвестная пассажирка.

Цабадаёва, вдовствующая после смерти Цабадая, плачет, лежа на мужниной постели. Оплакивает мужа, сестру, себя, несправедливость… Все, о чем вспоминает, ей становится жалко.

Рудо Ваврек справляет нужду у забора. Встал по будильнику, забыл с вечера, что будет воскресенье. Застегивая комбинезон, замечает, что возле, у огуречной гряды, копошится крот. Ваврек хватает косу с забора и на цыпочках семенит к сырой кротовой кочке. Он встает, широко раздвинув ноги, нацеливается косовищем в макушку кочки — и как только крот шелохнулся — со всей силой размахивается, чтобы жахнуть по нему. Коса врезается Рудо в шею, и он от боли падает. А упав, кричит. Свежая глина пропитывается кровью.

На крик выбегает заспанная Маришка, зажимает ему шею пижамной курточкой и вопит о помощи, так как не выносит крови.

Евке Милоховой при виде окровавленного Рудо сразу приходит на ум, что это работа свирепого Поцема, и она, не теряя присутствия духа, вызывает «скорую» из Лучшей Жизни.

— Захватите что-нибудь против бешенства тоже! — кричит она в трубку.

Бодрствующая Терезия Гунишова, увидев, что происходит, поднимает на ноги инженера Благу; все еще объятый сновидениями, он не может взять в толк, почему его «жигули» не заводятся. Лишь когда прибывает «скорая», вспоминает, что отключил контакты, и радуется, что сберег обивку на креслах.

Когда Рудо отвозят, Маришка осознает, что любит его. Она стоит и машет вслед «скорой», пока возмущенная Гунишова не загоняет ее в дом, чтобы пенсионеры, высыпавшие на дорогу, не таращились на Маришкины буйные груди.

Одевшись, Маришка в саду с полчаса поливает из шланга кровавое место действия. Потом берет тупую косу и идет накосить травы зайцам. На работу в богадельную кухню не торопится — у нее на то веская причина.

За отъезжающей «скорой» следит сторожкий Гарино. Когда дорога уже безопасна, он проходит во двор богадельни и ложится у конуры. От битмановских дверей прибегает битмановский щенок. Он так и не дождался утреннего угощения — у Битманов ссорятся, до щенка ли? Щенок, тут же кинувшись к Гарино, отрабатывает на нем свадебные движения; Гарино пахнет сукой.

— Ну-ка обработай его! — смеется во все горло Томаш Вайсабел. Раздосадованный Гарино отступает перед натиском молодого любовника к самым битмановским дверям. Йожко Битман чистит зубы во дворе: несчастный отец не верит Иоланке, что Гарнади осторожничал, и, поумнев только теперь, держит ее в ванной; для чего — Йожо точно не знает. Но сестра скажет ему, уж она-то не даст себя в обиду.

Гарино, решив, что Йожко ест пасту, вертит хвостом. Йожко сплевывает ядовито-зеленую фторовую пену прямо собаке на нос, и к Гарино возвращается утраченная молодость. Ментол щиплет его, как уже давно ничего не щипало. Гарино облизывается и отплевывается в свое удовольствие. Катается на спине, загребая передними лапами, прыгает, носится. Йожко Битман подыхает со смеху. Когда Гарино успокаивается, Йожко дочищает зубы. Гарино сидит поодаль и жалеет маленького Битмана — какой же пакостью приходится ему питаться!

Игор Битман выходит из дому и, кипя злобой, идет в богадельню. За ним двигает важный Гарино, заинтересовавшись ворсистыми брюками управляющего.

— Что случилось? — спрашивает Битман группку возбужденных стариков у входа.

Старичье язвительно обсуждает Вавреков способ охоты на крота.

Пока они растолковывают это Битману, Гарино трется о шерстяные брюки, стараясь стрясти с себя тех блох, что поглупее. Битман за разговором сажает Гарино на тяжелую цепь, а потом идет звать Маришку на работу.

Старый Яро, перемогая боль и не прихрамывая, идет к Цабадаёвой — попросить уксусу для лодыжки.

— Хочу одна побыть, — говорит Цабадаёва в знак приветствия.

— Только два слова, третье между ними, а четвертое рядышком, — испытывает Яро нищенский трюк Лоло.

— Приходи позже, Яро! Тяжко мне.

— За помощью пришел, — говорит Яро начистоту.

— Тогда входи! — Вдова впускает его в дом, обихаживает лодыжку и рассказывает о горьком визите.

— Бабские толки, — развенчивает Яро Катеринин сонник.

— Но и мне этой ночью сон привиделся! — признается Цабадаиха. — Мамка моя мне снилась. И прежде снилась, но никогда ничего мне не говорила. Ни слова ни разу не сказала! А тут, нынче ночью… В волосах у нее полно отрубей, а я ей и говорю — вымойте волосы, а она — волосы, мол, нужно маслить, маслом смазывать, а потом помню только слово «поди».

— Пустое все! — машет рукой Яро.

— Как — пустое? Она звала меня! — объясняет Цабадаиха.

— Катерина тебя расстроила, но все это ерунда против того, что случилось со мной. Садовник Димко умер. Свалило его мое письмо. Даже конверта не открыл… Забыл я, что у него слабое сердце. Убил я его, пани Цабадаёва.

— Старый Димко? — заливается слезами вдова. — Дай бог, чтобы земля наша на нем легким пухом лежала, сколько ж он ее перемотыжил, бедняга. Кому ж теперь мне рассаду продать? Так это по нему звонили — бесперечь звонят, каждый день кого-нибудь бог прибирает, куда столько гробов поместится? Народ с лучших гибнет, полову сам черт не возьмет. Лучше вас всех он был, на вас работал. А вы его ни в грош не ставили, пусть, мол, старый дурак надрывается! Ту лошадь бьют, которая тянет, чтоб еще больше тянула.

— Убил я его, — твердит свое Яро.

— Тот, что сверху, завсегда низшего долу гнет. Ты ставил себя выше его — порадую, мол, беднягу. Что я тебе говорила?

— Ты права была, чужой не утешит.

— Близится конец света, потому как мужчин от баб не отличишь, кому не лень, в чужие семьи суются, будто они ихние.

— Скажи мне, считаешь ли ты меня убийцей? — решается спросить Яро.

— У тебя был добрый умысел, Яро, хотя только его редко хватает. А убийца тот, у кого злой умысел, — грустно улыбается понятливая вдова.

— У него была легкая смерть, ей-богу, радовался письму. — У Яро легчает на душе, и он смелеет: — Пани Цабадаёва, иди за меня замуж!

Цабадаёва вздрагивает.

— Что ты сказал?

— Ты же хорошо слышала.

— И ты повторишь это?

— Если надо будет…

— Думала я про это, Яро. Но тогда не дождалась, и слава богу. Не знала бы, что и ответить.

— А теперь знаешь?

— Не пойду за тебя. Воротимся назад с нашей коротенькой дорожки!

Яро садится, молчит.

— Почему?

— Ради других. Не ты первый, кто приходил сюда покалякать. Перед тобой сватал меня Вайсабел. Тогда еще десять крон стибрил, — улыбается вдова воспоминанию.

Яро молчит, шмыгает носом.

— Не плачь, будем как прежде. Жил бы ты здесь, не посмел бы Тибор Бергер из-за забора меня подкалывать, ни Янко Требатицкий подкатываться: «Вы такая рассудительная женщина…» — смеется вдова и тут же серьезнеет. — Только насчет тебя я все сомневалась.

Яро молчит, трет подбородком запястье.

Цабадаёва гладит его по редким волосам.

— Тебя больше всех рада видеть, поверь мне. И хоть нынче говорю — нет, кто знает, может, оно и изменится. Но и так ладно, как есть.

— С другой стороны, — Яро отваживается на самоиронию, — я и впрямь не такой уж ухо-парень. Для свата я староват, для смотрака-жениха и подавно. Наконец, брак в пожилом возрасте наталкивается на препоны мелких привычек, на осмеяние со стороны окружающих и протест обоих семейств, которые дружно ощущают опасность, нависшую над имуществом. Итак, отрекаюсь от своей теперешней юношеской мечты, пойду в мир, чтобы набраться опыта, и возвращусь таким зрелым женихом, что сердце твое подпрыгнет от радости. К тому же надеюсь, что эксцессы созревания благополучно переживу.

— Пустобрех экий! — улыбается беззубая Цабадаёва, хватается за рот и тут же надевает «третьи» зубы. Улыбка в них краше.

— Ну, Яро, где ж ты ногу повредил?

— Ох, спорт! — наворачивает Яро. — Комплекс движений, которые, черт знает почему, считаются прекрасными, полезными и даже мужественными, тогда как им присуще единственное неоспоримое свойство — изнурительность; различные народы избрали для себя различные устраивающие их виды спорта, но красота каждого комплекса движений должна была бы стать национальной гордостью; вот почему вчера вечером мы с Лоло основывали словацкий национальный спорт — отведение рук за голову. Я отважился еще на большее и скрестил ноги в воздухе, чтобы приблизиться к лесным разбойникам[64], что прыгают через огонь, и хлопнулся.

— Ты что завираешь? Чувствую, что врешь! Фальшивый голос у тебя.

— И по телевизору это угадываешь?

— Нет, не угадываю, потому что тех не знаю. И врать можно только в простых вещах — да или нет. Лоло-то ведь ушел! А Димко уже мертвый лежал, вишь, как заврался! А почему не попросил уксусу в процедурной?

— Чтоб Игор Битман меня не поймал. А дело было так — мальчишки ходят смотреть, как Иоланка вечером купается. И однажды, то бишь вчера, один старый чурбан присоединился к ним. Подсадили они его за одну крону на грушу, и узрел он, как девица в костюме Евы напускает в ванну воду. Он устремился к этому чуду, и ветка надломилась под ним.

— Так ты, значит, хлопнулся с груши! — оживившись, прыскает вдова.

— Я не жалею, это была не самая высокая цена за возможность созерцать формы женского тела, что, в конце концов, суть лишь плоскости, производные от вращающихся конических сечений. Но то, что я узрел в молочно запотевающем окне, подтолкнуло бы вперед любого, кто познал женщину. Среди цветистого кафеля явилось чудо — идеально вылепленное тело, надлежащий шарм движений и перспектива за два года раздобреть на столько губительных килограммов, сколько требуется для уничтожения хрупкой гармонии, именуемой красотой, — так уж повелось в этом крае, где мучная пища и неумеренное питие преобладают над трезвым рационом; благодаря такому вниманию к своей утробе здесь рождается уйма дебильных детей. Но этот паренек, что сидел на макушке груши, не был дебилом. Это был красивый и страстный паренек, в котором воля и желания крепли в едином прямолинейном движении. Словом, по моему мнению, прекрасная Иоланка в эту ночь лишилась венца, о чем рано утром свидетельствовал неистовый вид управляющего Битмана.

— Маленькая Иоланка? — всплескивает Цабадаёва руками. — Нынче на свете все шиворот-навыворот.

— Ты в шестнадцать родила? — спрашивает Яро.

— Ну родила, а что? — не сразу смекает удивленная вдова.

— Так вы в этом деле — ровни.

Цабадаиха с минуту молча то ли подсчитывает, то ли вспоминает.

— Время-то как летит. Ох бедная моя детонька, и у тебя уж свои заботы. Мужики — негодники, им бы только…

— Припоминаешь ли ты когда-нибудь такую погоду? — сворачивает разговор Яро. — Всю ночь мне дышать не давала, проснулся я весь в поту, словно погода меня измором брала…

— Железную руду переместили, вот погода и испортилась. Нарушился магнетизм, — объясняет ему Цабадаёва.

— Откуда ты это взяла?

— В «Экспрессе» писали, руда, что была в одном месте, теперь в другом, поэтому и атмосфера меняется, — водит вдова пальцем по столу. — Либо ракеты, что повредили озоновый слой, как бог свят, все оттого. С тех пор как стали эти ракеты запускать, ни тебе лето, ни зима, все паршивеет. Однако поделом Битману, пусть поярится, это жена Елена с ним так расквиталась. У него все времени на нее не хватало, вот и наставила она ему рога, раз-другой, а потом уж пошло-поехало. Женщина должна только одного своего знать. Да, вроде душно, гроза собирается.

Яро уходит в богадельню довольным. Позиций своих не утратил, но и обрел новую, пусть рискованную, надежду.

— Надежда всегда безумна! — провозглашает он в столовой, где поглощает запоздалый завтрак. Он потешается над тремя соперниками, потому что переживет их, должен пережить.

— Как же я напугалась, — обливается Милка Болехова теплым чаем.

Начинается день посещений.

Непосещаемых Йожка ведет на мессу.

К Вихторичихе приезжает муж. Сюда поместил ее он, а его самого, без нее беспомощного, дети запихнули в дом престарелых на другом конце республики. Теперь он приезжает проведать ее, раз от разу все более старую и забывчивую. Когда часом позже она вспоминает его, они садятся на лавочку, и оба плачут.

И у Каталин муж жив. Спровадив сюда пьянчужку, он раз в месяц приносит ей бутылку отличного самогона. Прежде чем даст ей выпить, загоняет ее в богадельную мастерскую, от которой Игор Битман за двадцать крон вручает ему ключ, чтобы у супругов была личная жизнь. Месарош моложе своей жены, но всяк к своему привык. Перед мастерской маленький Битман ждет кроны за отцовскую вишневку. Йожко повсюду видит теплые улыбки дедушек и бабушек, растроганных визжащей детворой.

Яро искоса поглядывает на нервозную Гунишову, что понапрасну стоит у дороги. Ее семья сегодня в первый раз не приехала, именно сегодня, когда строгая Гунишова в первый раз почувствовала себя надломленной. Яро сравнивает ее воскресную надежду со своими большими видами на будущее и повсюду замечает горькие гримасы стариков и старушек, раздерганных визжащей детворой.

— Ступай домой играть, не балуй здесь! — отгоняет Гунишова детей с дороги и, вытягивая шею, выглядывает белое, синее или красное авто.

Гости докладывают о здоровье, семье, работе…

— Что делать, торопимся, работы невпроворот, а времени всего ничего, этот тоже привет шлет, да не вышло у него, так что держись, знаешь небось, как оно бывает, это тебе не мед пить, всяко случается, вот оно и случилось, все равно никак поладить не можете, чего говорить, все без толку, он другим не станет, ты же знаешь его, ни тпру ни ну, почем я знаю, оно и можно, кабы поменяли квартиру, но встало бы это эдак тысяч в тридцать, даже срока не дали, пока придет домой, дескать, по дороге загнется, надо бы с возрастом считаться, что ж, это ее заслуга, ну, какая бы молочная была без нее, вот видишь, а говоришь, обиделся, никому не верит, в старый перебрался, разве что горница не протекает, только о саде и говорит, слова не вытянешь, что с того, что правду знаешь, коли люди о том иначе судят, на нет и суда нет, а кое-что перепадет, для начала, хоть одну сережку пошли ей, да позовет она тебя, небойсь, другой бабки-то нету, отлично знаешь, что тогда он не прав был, вот и сиди здесь, думаешь, что-то изменится, ну, дети, пошли, и впрямь надо, знаешь ведь, когда свадьба, ни к чему бы, так нет же, сама захотела, что делать, торопимся, работы невпроворот, а времени всего ничего, мало платят…

Йожко Битман сжимает в кармане новенькую двадцатку от довольного Месароша. Перед ним ублаготворенные пенсионеры на заслуженном отдыхе, им все вокруг по душе.

Игор Битман решает напролом ударить прямо по столяру Гарнади. С профессиональной улыбочкой он протискивается вместе с велосипедом сквозь весь этот сброд перед домом. В портфеле у него техасы с сердечком на заду, с надписью «Superstar Гарнади» спереди и с разорванной на икре штаниной. Позади он оставляет стариков с их гостями. Да, зажит век, как-нибудь доживать надо, хоть и ждать нечего.

Нежеланные дети не желают родителей, размышляет Яро. Желанные желают, но на них давят социально-экономические факторы — недостаток места и средств, зачастую нажим партнера… Оттого и желанные смиряются, черствеют… И вот мы дома, то бишь в доме для престарелых, утешается Яро своим заключением.

Игор Битман по пути обнаруживает две утешительные вещи. Первая: Евка Милохова тащит из сада убитого Поцема. Когда вокруг уже нет любопытных ушей, Игор кричит из-за забора:

— Евка, приду помочь! Еще кой-куда съездить надо!

— Спасибо, — мило улыбается измученная Евка, так как встреча с жизнью в образе псиной падали застигла ее неподготовленной.

Вторая: могильщик Правда. На дворе возле груды вещей он ругает жену.

— Ты еще здесь, Милан? — кричит Битман, не обращая внимания на любопытные уши вокруг.

— Летим из Братиславы в десять вечера, — говорит Правда.

— Пятьсот крон, — обещает Битман.

— Не работаю… кто умер? Я в отпуску!

— Старый Димко, тот, в красной жилетке.

— Исключено.

Для Битмана исключается «исключено». Могильщик ругает жену, трахает чемоданами, надевает спецовку и идет рыть могилу.

Битман-младший незаметно шмыгает в мертвецкую. Блестящие пуговицы на Димковой безрукавке не дают ему покоя. Крышка пока не прибита — на случай, если врач приедет-таки. Йожко отхватывает все пуговицы, кроме одной. Среднюю пуговицу оставляет, чтоб полы безрукавки держались, кто знает, может, на похоронах гроб и откроют.

Довольный Йожко возвращает ключ в канцелярию, от которой у него сподручная отмычка. В пригоршне у него звякают серебряные пуговицы с чеканным истертым гербом и остатками позолоты. Возле Яро, греющего ногу на лавочке, одна пуговица у него выскакивает.

— На, Йожко, держи! — поднимает Яро Димкову пуговицу. — Поди посиди со мной.

Йожко пуговицу берет, но не садится — как бы Яро не поймал его.

— Я задницу отшиб, — заливает Йожко. — Сплю и то на животе.

— Мне двурожка нужна, — роняет Яро.

— А, рогатка! — догадывается Йожко. — А где возьмешь шпеньки?

— Для камней! — заказывает Яро.

— Угу, для камней! С мягкой кожей, — прикидывает маленький Йожко. — Зачем тебе?

— Пугать скворцов с черешни, — кивает Яро на Цабадаихины деревья.

— Но если случаем там буду я, не пугай, — договаривается Йожко.

— Хорошо, — соглашается Яро. — Если там будешь ты, скворцов там не будет.

Во двор входит Каталин, крепко сжимает бутылку разбавленной «франковки»[65].

— Ну что, тетушка, весело тебе? — подкалывает ее Яро.

— Провожала его, но не дал мне даже подождать, пока выпью, враз выражаться пошел. А неплохой он, ему бы кто и покраше была пара. Куда я, такая уродина!

Каталин с горя отхлебывает.

— Кто кого любит, тот того и бьет, ну и что? — Она входит в коридор и ищет на доске письмо — вино вконец помутило ей разум.

Яро вспоминает, где видел такую серебряную пуговицу. Недостает к ней чего-то красного… такого, как Димкова безрукавка. Так это ж его пуговица!

— Йожко, поди сюда!

— В другой раз, Яро! — Йожко дает стрекача. Ему уже все ясно.

Яро озирается на стороны, он не видит ни довольных старичков, ни равнодушных пенсионеров — вокруг лишь жалкие человечьи обломки, ожидающие смерти среди чужих. А следом он размышляет: что же принуждает нас вступать в сделку с теми, кто обирает трупы?

Игор Битман довольным возвращается от Гарнади. Столяр показал ему четырехтысячный дом Петера, построенный около частного предприятия Гарнади, где нелегально работают по найму три столяра-пенсионера. Фактуры на мебель он выписывает через белохуторскую столярную, которой тем самым удается значительно перевыполнить план. Битман, видя все это, от радости сам не свой. Отцовская скорбь о дочернем падении развеивается начисто. По осени, когда гусей и «бурчака»[66] будет с лихвой, Иоланка Битманова и Петер Гарнади сыграют свадьбу, чтобы заботливые родители могли ломать головы над более доходными предприятиями, чем Иоланкина невинность или Петеровы проказы. Первым из них будет расширение или же обновление дома для престарелых и оптовая закупка новых кроватей в белохуторской столярной мастерской на взаимовыгодных началах.

Скоросваты выпили, поговорили об общих знакомых: кто, что, как и когда крадет, порадовались замаячившим в воображении ценным свадебным подаркам, а под конец появился в трусах длинный и напористый Петер Гарнади.

— Свадьба будет, — сообщил ему без обиняков отец.

— Я люблю ее, — сказал, как отрезал, Петер, и они выпили мировую. Захмелевший Битман возвратил ему брюки с вышивкой, попрощался, сел на велосипед — и был таков.

Над краем поднимается ветер. Такой ветрище тут седьмой год, с тех пор как вырубили старую ветрозащитную полосу у Тихой воды. В зной замешиваются холодные струи, но на небе ни облачка.

Из Лучшей Жизни шагает Лоло-дурак, на плече у него заграничная игелитовая сумка, набитая подаяниями. Под нос он бубнит свеженькую нищенскую прибаутку — для неверующих.

— Приходит Христос в Рим и спрашивает папу: «Святой отец, где святая мама?» — Лоло хихикает, потому что вольнодумная прибаутка ему ужасно нравится. Для Лоло прибаутки — все. Без них ему трудно попрошайничать. Кто засмеется — даст. «Ради милосердия божьего, подайте на пропитание» действует уже редко на кого. Людям все меньше хочется грустить. И хоть для порядка и начинает Лоло с милосердия, кончает он чаще всего на поле боя, где в квадрате массированного огня промеж ног взрываются ядра. Это доходит до каждого.

Вдруг Лоло замечает целую пажить проса — его засеяли лучшежизненцы, как запасную культуру, взамен вымерзшей озими.

— Вот Димко бы обрадовался. — Лоло входит на поле.

Вдали гремит гром.

— Ну что ты скажешь! — пугается Лоло и вне себя от страха ищет дерево.

Посреди поля стоит триангуляционный пункт, а под ним — густая мирабель. Лоло торопится к ней, но вовремя вспоминает: нет, не положено. Возвращается на дорогу и прибавляет шагу — ему страшно.

— Чтоб тебя нелегкая! Гром грянул, дождь припустил. — Взгляд Лоло устремлен на мглу над Белым Хутором. Над мглой перекрещиваются желтые молнии.

За подъезжающим Битманом увязывается Гарино — когда гром гремит, его прихватывает тоска. Разгоряченный Битман отшвыривает его ногой, Гарино протискивается в коридор, но оттуда его выгоняют последние убегающие гости.

Под первыми дождевыми каплями стоит высокая Терезия Гунишова — у нее болят ноги, потому что стоит она уже долго, не может смириться, что к ней не приехали. Ветер треплет на ней темное платье, лохматит седые волосы, платок, завязанный узлом, сдуло на шею. В дождь она не стыдится плакать, из глаз льются горячие слезы, а с неба — ледяной дождь.

Гарино отчаянно ищет спасения и находит его в свинарнике. Когда-то тут было полно жирных хряков, но кухарки теперь таскают помои домой, и потому в свинарнике последняя могиканка, худая, как кочерга. Гарино, прыгнув к свинье, прижимается к ней, ищет защиту от этой напасти, что бушует снаружи. Слабонервная свинья не верит в его бескорыстную нежность, пятится от нежеланного гостя. Пес боится грозы, свинья — пса.

— Нет, не довелось нам изведать страшной грозы, — предается воспоминаниям в столовой Милка Болехова.

— Это почему ж?

— Да потому, что ее не было. На море бывает страшная буря, а тут — нет, но как-то раз был у нас Имро, брат мой, ходил в среднюю школу в Кежмарке, а у нас вот тут радио на батарейках было, — указывает Милка между окнами.

— Тише, — шипит Йожка; в приемнике хрипят молнии, и он недослышал важных известий о бомбовом покушении.

— …а выключатель был прибит в окне между двумя рамами, не видать его было, полымя так и металось туда-сюда, все мы жутко боялись, а Имро и говорит, раз я тут, ничего не бойтесь, и вдруг так громыхнуло, что мы все, считай, в штаны наложили, а Имро-то первый — шасть в угол к дверям, ох уж мы и смеялись, бедолага-сердяга, как же плохо он кончил, четыре раза опухоли резали, потом на химиотерапию ходил, жену какой-то парняга на мотоцикле сшиб, беда мужика совсем задавила, газ пустил, ее из больницы на похороны привезли, да, беда на беду, не глядеть бы на божий свет…

Лоло вытаскивает окоченевшую Гунишову из мутного ручейка на сухое место. По дороге шлепает ее по заду, чтобы она очувствовалась.

— Живей переоденься, Терина! — заталкивает он ее в девичью. На пороге Гунишова оборачивается и дает ему оплеуху — аж в ушах звенит.

— Ну слава те господи. — Радуясь, Лоло трет щеку. Ему-то не во что переодеться, разве в пижаму; в том же виде он проходит в столовую, где все уже в сборе.

— Что, дождь тебя воротил? — гадает Требатицкий.

— Нет, чтоб Димко на прощанье спеть. Дурная весть прошла: утка крякнула, берега звякнули, море взболталось, вода всколыхалась. Гроза слабая, пока здесь я, не бойтесь!

В эту минуту ударяет гром, и Лоло первый лезет под стол и затихает. Никто не смеется. Лоло из-под скатерти взглядывает на Яро.

— Ты чего не смеешься?

— Смеюсь только по первому разу, а я, выходит, уже долго живу, ежели для меня все не ново. Люди всегда одинаковы. Трусы похваляются, герои молчат.

— Лоло, у тебя нет тромбоза? — ни с того ни с сего спрашивает Вихторичиха.

— Есть, конечно. — Лоло подает ей заскорузлый сопливый платок.

— Кто-то тут разукрасил воздух! — насторожившись, объявляет Вайсабел.

— Я, — признается Лоло. — С перепугу напустил.

— Тьфу, ей-ей, один смрад, — нюхает морщинистая Вихторичиха Лолов тромбоз, в который он трубит, когда у него мокрый тромбон.

— Ступай вон смердеть, здесь едят! — Йожка выгоняет Лоло.

Снаружи льет как из ведра, студеный ветер срывает зеленые абрикосы, ломает мелкие ветки.

Йожко Битман затаился на Милоховом сарае. Поцем не отозвался, и Йожко, почуяв неладное, нашел его, дохлого, у входа в сарай. Йожко сидит не шелохнется, так как за минуту до этого его отец прошмыгнул в сарай, где хотел, верно, подглядеть за Евкой Милоховой. Да не тут-то было, она враз вскрикнула: «Игор!» — и потом умолкла. Значит, опознала его.

Йожко на сарае головой вертит — никак в толк не возьмет, что там и как с его папкой.

В тесине находит дырку от сучка и заглядывает в сарай. В сарае рядом с Евкой Милоховой лежит Игор Битман и гладит ее по оголенной груди. Может, ударилась с перепугу, мозгует Йожко. Чего ему от нее надо? Понапрасну бы о ней не заботился!

Но на этом кончается его слежка: он ненароком сшибает серый бумажный комок, в котором осиное гнездо. Гнездо падает на доски, и Йожко — какая уж тут конспирация! — дает деру. Разъяренные осы в поисках виновника находят в сарае Битмана и Милохову. Битман выскакивает из сарая с одеждой в руках. Совсем потеряв голову, он шлепает прямо по луже. А Йожко следит за ними уже из укромного местечка в мокром малиннике и надивиться не может, почему они держат одежду в руках. Должно быть, отмахиваются ею от ос, приходит он к выводу и бежит домой, чтоб было алиби.

На углу Цабадаихиного сада вспоминает, как отец в первый раз послал его воровать. Тогда отец казался ему недосягаемым.

— Что хочу могу воровать?

— Что хочешь. — Отец весь мир ему подарил. — Но чтоб тебя никто не заметил. Не тот вор, кто крадет, а тот, которого схватят.

Крохотный Йожко притащил с Цабадаихиного огорода мотыгу, куда большую, чем он сам. Два дня спустя Игор Битман отнес ее Цабадаихе, с оговоркой, чтоб не пускала к себе всю эту ораву из богадельни.

— Не люблю совать нос в чужие дела, но на вашем месте я бы не доверял так. Мотыжку кто-то бросил в котельную, а я малость пообтер ее от угля.

Цабадаёва стала запирать калитку.

В сумеречной столовой отобедали. Лоло учит всех гражданской прощальной. Йожка упрямо слушает по едва слышному громкоговорителю сообщение об израильских провокациях и эскалации.

— Наша жизнь, что летний день,

чредует тень и солнца свет.

и промелькнет она, как сон,

и ей вовек возврата нет, —

запевает Лоло, дирижируя сжатым кулаком, потому что пение не ладится.

— Яро, пой!

— Голоса нет. — Яро кашляет, простужен не только он — вся столовая дохает.

— Как сон бежит за часом час

и исчезает в дальних далях,

так к вечеру увядший цвет

был поутру еще прекрасен, —

выводит Лоло рефрен — поет он один.

— Счастлив тот, кто жизнь свою труду отдаст,

и благодарной памятью народ ему воздаст, —

поет Лоло, ничего не замечая вокруг, и его красивый голос христарадника наполняет холодную столовую, берет всех за душу, даже Йожку принуждает оторваться от Среднего Востока.

Лоло кончает петь, на глазах слезы, он опускается на колени и заламывает руки.

— Пойте же, во имя милосердия божьего, хотя бы для Димко спойте, он ведь был нам как отец…

Йожка выключает арабскую конференцию на высшем уровне и говорит в тишину:

— Во имя божьего милосердия будем петь. Начинай, Лойзо!

Лоло не верит своим ушам, быстро отирает слезы и запевает:

— Наша жизнь, что летний день…

Игор Битман торопится отпереть мертвецкую. По дороге приводит себя в порядок. Осы искусали ему спину, под мышками, но у всех на виду только его пунцовое от злости лицо. Перед домом он вытирает о лохматого Гарино загвазданные полуботинки и становится на скребок, чтоб сбить грязь с подошв. Грязный старый пес немедля поднимает ногу и потихоньку мочится на Битмана.

На кровати на коленях молится Терезия Гунишова, чтобы не сойти с ума. За минуту до этого она еще прыгала, как девочка, и в такт напевала старинную песню-попросуху:

Я мальчонка-пастушок,

овцы бродят по лужку,

по деревне я хожу,

торбочка моя висит,

пес на торбочку ворчит,

киньте хлебушка туда,

чтоб была она полна.

А как не заладились у нее прыжки, она опамятовалась и давай молиться — отчаяние, боль и невообразимый ералаш в голове при знакомых, дорогих сердцу словах молитвы вдруг исчезли, улеглись, утихли; Терезия Гунишова в покорной самоотреченности черпает покой. Не станет она противиться воле божьей. Может, это всего лишь испытание…

Она улыбается, закрытыми глазами видит своего жестяного бога: она ведь изо дня в день носила ему воду для цветов, крест был сразу же за ложбиной…

Феро Такач приносит маленькому Битману тысячу дробинок, но Йожко жалко кроны.

— Хочешь на куртку? — Он прикладывает к техасам Димкову пуговицу.

— Мне пять надо. — Феро разглядывает красивую пуговицу.

— Настоящее серебро, — торгуется Йожко. — За тыщу дробей. Но только четыре.

— Тогда пятую куплю. — Феро соблазняется.

— Нету ее у меня, одна в саду потерялась, — вспоминает Йожко о долгих Димковых поисках. — Если найду, отдам.

— Тогда сперва заплати мне, а потом я их куплю.

— Ну-ну-ну! Дай-ка сюда. — Йожко взвешивает коробку. — Принесу тебе все пять, знаю, где еще одна.

— Ладно. Иоланка дома? — Феро вытягивает шею.

— Замуж выходит, — охлаждает его Йожко.

— Ну привет, — говорит Феро. — Принеси хотя бы пуговицы.

Похороны не удаются. Все выпачкались в грязи, простужены, весь обряд кашляют. К лежащему в гробу Димко протискивается Битман-младший с букетом в руке. Он отрывает последнюю пуговицу, и ветер треплет красную полу безрукавки. Гроб быстро заколачивают и относят к неглубокой могиле. Когда хор Лоло затягивает прощальную, начинает хрипеть местное радио, объявляя о прививке собак против бешенства. На этом местные новости кончаются.

— Ну стоит ли благородно жить? — выкрикивает исстрадавшийся Лоло и уходит в усадьбу.

Яро после этих тягостных похорон остается на кладбище, отыскивает памятник со своим годом рождения, к которому уже давно подсадил ивовую ветку. Заросшую могилу никто не обихаживает, плачет над ней лишь молодая ива.

Яро смотрит на маленького Битмана, который несет Феро Такачу пуговицы Димко, и думает о том, что надо бы убить его, ведь только он, Яро, знает, какое это чудовище, но следом говорит себе: ладно, внуки вернут наши долги.

Уходит с кладбища и могильщик Правда, сетуя, что ненастье не наступило раньше. В холодную погоду покойник пролежит и неделю.

Ивета после похорон сразу в сильном жару слегла. Все деньги за дом, что остался под плотинным озером, она отдала сыну на опыты, а сама пошла в дом для престарелых. В институте не было тогда достаточных средств для ученого, а до великого открытия оставался один шаг. Когда деньги кончились, ученый сын в ужасе узнал, что это открытие уже полгода назад сделано в Софии и что смелую гипотезу его методикой подтвердить не удалось.

В бумагах Иветы нет отметки, что оплачивающая расходы семья не настаивает на сообщениях об ухудшившемся состоянии пенсионера или о его возможной кончине, и поэтому Битман с чистой совестью посылает сыну телеграмму.

Ученый прибывает автостопом, организует перевозку матери в больницу, но по пути заражает ее гриппом; мамочка на следующую ночь умирает.

— Зачем такой сын с его опекой? Она до полуночи не протянет, — хмуро говорит Битман вслед отъезжающей «скорой», в которой преданный сын обдает жертвенную мамочку гриппозным дыханием. Предсказание Битмана сбывается, ошибается он только во времени.

Напрасная смерть на почве любви, заключает Битман и набирает номер судьи Юшковичовой из краевого суда: ее старенькая мать нуждается в более систематичной заботе, чем та, какую ей может оказать заваленная обязанностями судья.

Иоланкины одноклассники под руководством братиславского Патрика крадут с Димковой могилы цветы Цабадаёвой, из старого венка сооружают цветочную корзину, которую после вечернего просмотра намереваются вставить в окно Иоланкиной комнаты. Они и не подозревают, что Иоланка в эти минуты улыбается приятелю Битмана, каменщику, который в целях предсвадебного контроля вделывает в наружную стену латунную решетку. У Игора Битмана нет уверенности, что Петер вдосталь насытился.

В приходе возвеселенный священник щедро потчует последних трех учеников реальной гимназии в Мишкольце[67] — выпускников восьмого класса в лето от рождества Христова 1916. Арци, Гейди и Йожка кончали во времена Франца-Иосифа и каждые пять лет — за исключением военных — встречались вплоть до 1971 года. А с той поры выпускники встречаются каждый год, все более гордясь тем, что еще живут на свете. На этой выпускной гордости и зиждутся страстные молитвы Йожки за жизнь свою и смерть ближних.

Гейди, сам не свой от радости, просит святого отца позволить ему отслужить благодарственную мессу, чего не делал он тридцать лет, но от переизбытка чувств при подготовке службы в костеле умирает. Оставшиеся двое по этому поводу безбожно напиваются; Йожка, правда, знает свою меру, а вот Арцинко — море по колено. Йожка, исходя из этой меры, отговаривается болезнью печени и тем самым спасает свою жизнь. Отравившегося Арци отвозят на промывание, но лечение оказывается слишком сильным для его слабого тела. Тремя днями позже Йожка собирается на похороны. У него все болит, но в душе он ликует: выиграл самое трудное состязание.

В «Надежде» более или менее трезвый Феро Такач наталкивается на пьяного Поплугара Шани. Шани по воскресеньям любит поддать. Более трезвый Феро чувствует себя киногероем.

— Дай адресок, буду посылать тебе пенсию по инвалидности! — задирает Феро пошатывающегося цыгана.

— Скорей пойду служить за козла на конюшне, — хорохорится Шани, но чувствует: дело — труба.

— Иди на хутор бабочек ловить! — рявкает Феро, не долго думая разбивает одну о другую две кружки и осколочным кастетом пробивает живот Шани. Однако драматической музыки не слышит. Вокруг лишь тупая тишина. Шани прижимает окровавленные руки к голубой рубахе и стонет.

— Будешь теперь с моей Яной фурычить? — как бы оправдывается Феро, но кругом видит только полные ужаса глаза. Он выпускает осколки из рук и хочет помочь Шани. Но тут мужики избивают его и выбрасывают из «Надежды». Феро виновато плетется домой и смотрит старый фильм. Фильм потрясный, тут тебе и драки, и музыка, но — черт побери! — ему все вроде до лампочки!

Радостный Йожка хвалится смертью Гейди.

— Проси прощенья у господа бога, что ты планы его спутал, это ты должен был сдохнуть! — набрасывается на него Лоло.

— Не буйствуй, а то прямым ходом угодишь в психушку, — останавливает его Яро.

— Про меня в газете пропечатали, — задается подвыпивший Йожка. — Задержали по подозрению в краже, ха-ха-ха! Воровал мой брат, я на него стукнул, и меня отпустили.

— Больше всего люблю, когда свинью режут. — Лоло с ненавистью глядит на него. — Она визжит и по всему двору кровь разбрызгивает.

— Лоло, давай-ка умываться, — зовет медсестра Ева заляпанного грязного нищего.

— Критерием культуры является гигиена — источник всех недугов цивилизации, — подбадривает его Яро.

— Чистота полжизни, а грязь — вся! — визжит Лоло в ванной.

— Графья были рисковые люди. Этот наш-то проиграл усадьбу, надо же, бился об заклад, что нельзя пересадить липу в четыре обхвата. Тыщу лет ей было, и он проиграл-таки.

— Они слушали предсказанья Сивиллы: холмы с землей сровняются, женщины брюки наденут и придет напасть великая. Нынче все сбывается, рыбы дохнут, зверье переводится, людского слова не услышишь…

— Возможно, человек проживает слишком много чужих необыкновенных жизней, не хочется ему уже жить скучной собственной жизнью, надо искать свою жизнь, — вслух рассуждает Яро. — Сивилла — старая гусыня.

— И то бывает, что старые гуси умно летают, — отстаивает свое Вайсабел.

— Один умник всю жизнь искал дерево, на котором растут кокосовые орехи. — Чистый Лоло появляется в пижаме. — Наконец остановился он под этой своей кокосовой пальмой, орех сорвался и убил его.

— И ты убьешь себя своей жизнью. Вымыли тебя, в том-то месте больно было? Небось знаешь, что вода человека до озорства доводит?

— А может, я люблю, когда меня бабы моют, — Лоло увиливает от неприятного разговора о воде, он ведь не рос на мыльце-белильце, на шелковом веничке.

— Как-то на диких кабанов они охотились, так самые матерые рассвирепели и напали на них, сын-то на дерево влез, а отца растерзали, пришлось сыну с дерева это смотреть. С ненависти теперь он слепых поросят держит, жрут, дескать, лучше: сам им глаза выкалывает, на том дереве глаз себе попортил, так шустро на него взгромоздился. По крайности меньше видел.

— Она не верила, что мужик он, прогнала его ухажерку, сиди, мол, тут при матери. И вдруг — бац! Затяжелела, грудь торчком, говорит, понесла от него. Такой уж этот Битман был человек, с малолетства — дрянь дрянью.

— Папенька пришел и говорит, приходила-де за ним покойница маменька, через два дня не стало его, приходят они, ей-богу. И здоровый был до последнего, ел что хотел. Как умнем все подчистую, на диету сядем.

— Фазанов в борозде бил, ночью пахали, и куры на теплую пахоту садились, они светом их слепили и ключом по голове забивали. Тот второй настучал на него, потому что у него их только двадцать девять было, а первый его выдал, вот вместе они и отсиживали.

— Двенадцать лет лежала, и он за ней ходил-ухаживал, покуда жила, да вот, однако, залежалась и под конец зимы простыла. Помереть надо вдруг, и тому, кто лежит, опостылеет, и тому, кто обихаживает. Он потом от одиночества спятил.

— Такого я еще никогда не испытывала, — вздыхает Милка Болехова над неслыханными речами.

— Знай все из-за межи судились, всю жизнь поле мерил, по белу свету метровым шагом ходил, тогда уж год прошел, как Жофка под землю ушла — старый был, белый, что твое молоко, стал он над могилой, позвал похоронщика и говорит — отхватил ты у меня кусок от могилы, и в то самое утро он и преставился. На ее могиле конец нашел; четыре бабки судачили на улице, стоит возле них пятая, которую они не признали, но была она им вроде бы знакомая, и говорит эта пятая — ему уж тут пора быть, они так это неторопко глядят на нее, а ее уж и след простыл, вносится вдруг туда мотоциклист и разбивается; у Ваврека все наперекос срослось, у нашего-то председателя МНК; он ей в огород хреновый корень бросал, чтоб работать мог у нее, старый дурак, упрямый как осел, что раз задумает, то и сделает, и таки поженились они, счастливы были, до смерти им год оставался; сестра Канталичова ругалась тогда с Битманом в канцелярии, ведь того его брата как раз удар хватил, и тут Канталичова настрочила на него донос на двадцати страницах и в канцелярии все ему выдала, а больше всего взгрели его за тот дом, что он в парке построил, он-то думал, ничего ему за это не сделают, тут он враз приказал затопить, так истопили, что в лужах копоть плавала, но поздно было, все в гриппе валялись, Яро на глазах хвать маленького Битмана и спрашивает, как дело было с пуговицами, а тот в ответ — молчи, Яро, думаешь, не знаю, отчего гигнулся старый Димко, все не так было, мальчишка раскопал ночью могилу, из-за пуговицы этой, Битман пришел в столовую и говорит, подпишите, мол, все заявление, какой я хороший заведующий, да никто не подписал, а Яро тут ему — ты, Битман, не воображай о себе, ты всего лишь явление сего мира, что бессильно победить старость, она никогда не будет прекрасна, так же как и смерть, но этих гнусных домов тоже не будет, и он, Битман, слинял весь и говорит, когда ж это будет, а Яро ему — тогда, мол, когда детям выгодней будет уважать родителей дома, уважение — это ведь для нас еще какая роскошь, а тот ему — откуда ты это знаешь, а Яро ему — коммунист я, только усталый, на собрания не хожу, сил нету, но мир таким вижу, взгляды у меня прежние, а Йожка вдруг перекрестился, а Яро знай смеялся и выкрикивал, что призрак бродит по Европе, и они вместе с Лоло-цыганом ужасно долго смеялись, а Битмана как корова языком слизнула, он и петицию свою там кинул, от смеха и сатана дух испускает, а Янко Требатицкий вослед ему такую харкотину выкашлял, что всего его оплевал, а Тибор Бергер растоптал этот плевок — он аж, как пистон, выстрелил, а мы все больные были, все до одного, три кило импульсина на нас израсходовали, не так уж и давно это было, все-все помню, вранье это, что мы накануне весны все больше болеем, нас весь год судьба испытывает, уж и не знаешь, весна или что, господь бог иной раз и не ведает, какая погода надобна, холодно было, как в псарне, а на рассвете, вместе с первым искрогасителем, засвистал на Цристале Золо Модрович, потому как жатва начиналась, там они и начали, за этим красивым жирным просом, до которого Димко не дожил, было страшно холодно… Вот это твоя, ложись тут, на смертном одре. Не бойся ничего, каждый день убывает, привыкнешь, здесь есть чему нравиться — деревенька маленькая, время и земля как и положено быть; сверху лупит, снизу сушит, вдоль заборов былье и хрен…

Иван Габай

ПОСЛАНИЕ ИЗ ДЕТСТВА

Ivan HABAJ, 1982

Posolstvo detstva

© Ivan Habaj, 1982

Перевод Н. Попова

Дело это они обговаривали многократно, но всегда как-то расплывчато. Мечтали повыгоднее использовать грядущую ситуацию, взвешивали плюсы и минусы каждого решения, предусмотрительно учитывали возможные препятствия, разработали целый комплекс мер на случай, если произойдет нечто из ряда вон выходящее, спохватывались, не забыли ли чего, и в то же время внимательно следили за тем, что происходит в окру́ге, старались выяснить, как другие воспринимают столь благоприятный момент, понимают ли вообще его значимость. Короче говоря, они заранее готовили себя к тому, о чем уже давно ходили слухи и из чего, если слухи подтвердятся, можно извлечь ощутимую прибыль, а не тот жалкий минимум, который при любом раскладе получат все заинтересованные лица.

Да, они давно были начеку, давно подсчитывали, прикидывали, с самого начала держали ситуацию под контролем, но до последнего времени делали это как бы просто так, на всякий случай…

И вот однажды — в конце весны, а может быть, в начале лета — наступил день, когда наконец все решилось и их чаяния стали воплощаться в конкретную реальность. Будто повеяло свежим ветерком — все гаданое-перегаданное осталось позади, и перед ними открылась перспектива, которую грешно было бы не использовать. Такой момент — по собственному опыту знают — представляется раз в жизни, он быстролетен и капризен, как луч осеннего солнца: чуть засветит, да что там, блеснет только — и нет его! Жди потом неизвестно сколько! Нет, тут медлить нельзя — тут надо ухватиться покрепче, действовать быстро, решительно, без колебаний. Такова человеческая жизнь: светлые лучики в ней, как светлячки, гаснут, не успев разгореться, и не хватает их на всех.

Час пробил. Они почувствовали, что пора приступать к делу: в первую очередь надо срочно созвать всех членов семьи на чрезвычайный совет и на нем окончательно определить, какие конкретные меры надлежит предпринять.

Этим и занялась дочь, засев дома за телефон.

— Мама, зайди к нам сегодня вечерком, есть важный разговор… Не надо поздно возвращаться. Переночуешь у нас…

Мать, видимо, объясняла, что ей бы спокойнее спалось под собственной крышей.

— Ну ладно, если не захочешь остаться, Тибор тебя отвезет домой, — предложила дочь.

Наконец мать пообещала прийти, и у дочери отлегло от сердца.

Через минуту набрала другой номер и услышала в трубке частые гудки — было занято. Она упорно продолжала крутить диск, набирая тот же номер, но каждый раз раздавался один и тот же сигнал — занято. Когда трубка в руке стала скользкой от пота, она сдалась. Поразмыслив, быстро набрала еще один номер и сразу же услышала мужской голос:

— Алло…

— Тибор?

— Слушаю…

— Никак не могу дозвониться Феро! У них, наверное, что-то с телефоном…

— А я здесь при чем? — буркнул голос.

— Целый час набирала их номер…

— Так позвони ему на работу.

— А туда вообще не прорвешься, ты же знаешь. Феро работает только до половины третьего, чуть пораньше я бы его смогла застать, но ты же сам мне позвонил уже во втором часу…

— По-твоему, мне надо этим заняться?

— Может, когда поедешь с работы, заскочишь к нему домой, захватишь его…

— Я что, таксист?

— Значит, мне прикажешь мотаться? Тут и так голова кругом — не знаю, с чего начать… Столько всего нужно успеть. А тебе что, трудно? Ты же все равно на колесах…

— Ладно, согласен… А теща как?

— Мама придет. Только ты потом отвезешь ее домой, не стоит ей одной возвращаться ночью…

— Будто у меня других дел нет, только вашу семейку развозить! Да еще в разные концы города! — взорвался супруг.

— На валяй дурака! Надо всем собраться. И кто еще это организует, как не мы…

— Мы? Пока что один я…

— Ну я прошу тебя, привези Феро, — уговаривала она мужа, — а я тем временем что-нибудь приготовлю. Сделай милость, ты же знаешь, с ним очень трудно разговаривать. Предложи подвезти его и не раздражай понапрасну…

Итак, Тибор, возвращаясь домой, сделал крюк — пришлось заехать в самый первый из новых микрорайонов, который был построен около тридцати лет назад и теперь производил почти то же впечатление, что и архитектура столетней и даже двухсотлетней давности в центре города, хотя весь район состоял в основном из обычных трехэтажных кирпичных домов, в окружении которых возвышалась огромная двенадцатиэтажка, возведенная двадцатью годами позже, когда в строительстве уже окончательно утвердилась панельная технология.

А тогда эти растянутые, приземистые дома строили далеко за городом, на месте бывших углублений и впадин, в которых, кажется, испокон веков стояла мутная зеленоватая вода, кишащая всякими земноводными; не зря эту часть городской территории прозвали Лягушачьи Луга. Под строительство выделялось и готовилось ровно столько места, сколько было необходимо, кое-какие ямы засыпали, укрепляли грунт; одновременно к будущему району протянулось шоссе. Таким образом, части болот удалось пережить первый этап застройки на Лягушачьих Лугах. Процесс осушения растянулся надолго, чуть ли не до самого последнего времени здесь ночами не переставали звучать дружные лягушачьи концерты.

Перед крайним домом машина остановилась. Вынув ключ зажигания, Тибор вышел из машины и захлопнул дверь. Направившись к дому, он на мгновение замедлил шаг, пытаясь вспомнить, закрыл ли он машину. Решив, однако, что закрывать на ключ нет смысла, пошел к подъезду.

На первом этаже нажал кнопку звонка.

Дверь открыл тот, за кем он приехал.

Франтишек в одних трусах и майке удивленно уставился на своего зятя, и взгляд его говорил о том, что зять не баловал шурина частыми визитами.

— Ну, проходи, — пробормотал он растерянно. — Мне показалось, что Йола вернулась, изнутри в двери был ключ…

— Не могу, я оставил машину незапертой, — ответил Тибор. — Давай поскорей одевайся, я ведь за тобой приехал.

— А зачем?

— Одевайся — и едем. Тут такие дела, что сразу не расскажешь. Мне сообщили кое-что по секрету, — улыбнулся Тибор. — Поехали сейчас к нам.

— Какие еще дела?

— Сносить скоро будут!

— Так, — задумался Франтишек. — А я тебе зачем нужен? Ведь еще пока не сносят…

— Прошу тебя, идем. И мать твоя сейчас у нас. Нужно все обсудить.

— Меня же Йола будет искать, мы собирались идти к тетушке Бировой за овощами, — пытался отказаться Франтишек.

— Оставь записку — мол, у тебя срочное дело, — посоветовал зять. — Быстренько одевайся, подожду тебя на улице. Машина не заперта, как бы не влез кто, — говорил он, спускаясь по лестнице.

— А мама что, уже у вас?! — крикнул Франтишек вслед.

— Конечно, — заверил его зять. — А ты все раздумываешь, поторапливайся! — И он скрылся за дверями подъезда.

Улица, по которой кратчайшим путем можно было проехать к дому Тибора, оказалась перекрытой. В глубине ее желтела огромная куча свежевыкопанной глины.

— Черт бы их побрал! — выругался Тибор. — Везде у них раскопки… Подумать только, еще вчера ничего не было… Я тут езжу с закрытыми глазами…

— Прокладывают газоотвод к соседней улице, — сказал Франтишек.

— Теперь надо заворачивать назад, к центру, у кладбища ведь тоже все разрыто! — злился Тибор. — Только под мостом, другой дороги нет.

Дальше ехали молча. Тибор был явно не в духе. Когда добрались до района особняков и коттеджей, стало темнеть.

Остановились наконец перед двухэтажным домом, облицованным снаружи темно-коричневой керамической плиткой.

— Оставлю ее пока здесь, — хмуро сказал хозяин дома, приглашая шурина следовать за собой. — Мотор барахлит, надо глянуть, что там. — Проходя через палисадник, он оглянулся на машину, стоящую у тротуара. — А вообще-то пора уже новую покупать…

Своим ключом он открыл входную дверь из лиственницы и тихонько подтолкнул шурина внутрь. В холле, ожидая их, сидели две женщины.

— Я так рада, Ферко, что и ты здесь, — встретила мать Франтишека.

— Говорят, важное дело…

— Проходите, проходите в дом, не стойте в дверях, — заторопила их сестра Франтишека.

— Располагайтесь, а я на минутку отлучусь, — сказал Тибор, — умоюсь только, а то весь как из парилки. — Он скрылся за одной из множества дверей.

— Пойдем, Ферко, — сказала мать, увлекая его за собой.

Какое-то время сидели молча. Потом сестра спросила:

— А что Йолка? Как у нее дела?

— Нормально, — ответил брат.

— Радикулит не мучает?

— Сейчас пока ничего. А вот как застудит…

— Если будет плохо, скажи мне, я могу показать ее доктору Релею, нашей знаменитости, — предложила сестра, — его, говорят, даже в Братиславу приглашали.

— Надеюсь, не понадобится, — пробурчал брат.

— Если прихватит, ты скажи. Тибор организует…

Опять все замолчали…

Появился хозяин дома. Умытый, в свежей рубашке.

— Выпьем вина? — Наполнив три бокала, он подсел к гостям.

— А я вас угощу ветчиной, — вскочила сестра и, выйдя на кухню, почти сразу же вернулась, неся на подносе заранее приготовленное угощение. — Угощайтесь, мама… Тибор, подай пример!

Хозяин достал бутылку коньяка и маленькую рюмку.

— Не выношу вина, — объяснил он, улыбаясь, и налил себе коньяку.

— Не надо, Тибор, тебе же еще ехать, — предупредила жена.

— Ничего, одну можно…

— Ты невыносим! Кончится тем, что перевернешься где-нибудь…

— Тогда все останется тебе, — с усмешкой осадил ее супруг и повернулся к гостям. — Лучше приступим к делу.

— Давай выкладывай, — сухо бросил Франтишек.

— Есть надежная информация. В самое ближайшее время начнут оценивать частные дома в вашем районе. — Зять выразительно посмотрел на тещу. — Жители его пока ничего толком не знают, зато знаем мы. — Он улыбнулся. — Так что у нас есть преимущество перед ними.

— Какое преимущество? — спросила мать.

— Нужно, мама, пораскинуть умом, — вкрадчиво произнесла дочь.

— А зачем?

— Не говори так, мама! — вспыхнула дочь.

— Скажу откровенно, здесь все свои… Надо из этого выжать все, что можно! — Тибор отпил из своей рюмки и тут же долил в нее.

— Я не понимаю, — пробормотал Франтишек.

— Не тяни, Тибор, скажи, как ты себе это представляешь, — подгоняла Зузанна мужа.

— А выжать можно… Это уж как пить дать! — Тибор опять отхлебнул из рюмки.

— Тибор, не сходи с ума! — закричала на него Зузанна. — Тебе же еще ехать сегодня!

— Ехать так ехать. Чего раскудахталась!

— Ближе к делу, — нетерпеливо вмешался Франтишек.

— Как сейчас обстоят дела с квартирами, вы знаете. Их не хватает. — Тибор многозначительно посмотрел на тещу и шурина. — Ты, Феро, должен сейчас прописаться к матери. Вскоре у вас будет возможность получить две отдельные квартиры — пусть небольшие, зато две.

— У меня же есть квартира, как же мне дадут еще одну, — прервал его Франтишек.

— А где она, твоя квартира? — усмехнулся Тибор.

— Мы живем вместе — Йола и я, это всем известно…

— Это ее квартира, а не твоя. Для Йолы ты только друг, а не законный супруг, у тебя же, в сущности, нет никакого жилья. И при желании ты можешь уйти от нее, впрочем, это только так, для виду… Не волнуйся, я уже советовался с умными людьми, не называя тебя конечно, и выяснил — в этом никакого криминала нет, — втолковывал Тибор шурину суть вопроса.

— Я живу с Йолой уже пятый год, — помрачнел Франтишек.

— Подумаешь, да хоть двадцать пятый! Если захочешь, имеешь право уйти. А квартиры у тебя нет!

— Как это все противно, — проворчал Франтишек.

— Повторяю, сейчас у вас преимущество перед другими. Сегодня у тебя есть возможность кое-что сделать, завтра ее уже не будет. Пока еще ты имеешь право прописаться у матери на Сиреневой улице, но через несколько недель, когда пройдет перепись всех жителей района, едва ли это удастся. Тебе должны выделить квартиру… Если вам не дадут две отдельные, то получите одну большую… Может быть, даже трехкомнатную, скажете, мол, на меньшую не согласны, и точка! — Тибор явно решил не отступать.

— Я этим заниматься не буду, — тихо сказал Франтишек.

— Не дури! — подключилась сестра.

— И зачем? — пожал плечами брат. — Мне моего жилья хватает.

— Не о тебе речь! — Тибор старался перебороть нараставшее раздражение. — Или ты не знаешь, что многие сейчас живут хуже некуда? Допустим, вы получаете большую квартиру, мама потом меняется с какой-нибудь семьей из тех, что ютятся с тремя детьми в однокомнатной. Они с радостью согласятся на такой обмен и даже вам еще доплатят, как это сейчас принято. Я лично знаю нескольких, кто за милую душу готов пойти на это, у них улучшаются жилищные условия, а у нас — материальные…

— Ты меня за подонка считаешь? — оборвал его Франтишек.

— Тебе ведь тоже кое-что перепадет, — вмешалась в разговор Зузанна.

— Значит, по-твоему, это я подонок? — окрысился хозяин дома. — Тоже мне чистюля… Я всем хочу только добра!

— А я говорю, противно мне все это! — стоял на своем Франтишек.

— Отстал ты от жизни… — ухмыльнулся Тибор.

— Послушай, Ферко, не кипятись и подумай, неужели лишняя крона тебе помешает? — пыталась воздействовать на брата сестра.

— Тебе она нужна больше, чем мне, ты же в нужде живешь…

— А тебе завидно?! Ты тоже мог бы кое-что иметь! — взорвалась сестра.

— Успокойтесь, ну зачем вы опять начинаете… — вмешалась мать.

— А чего он завидует? Лучше бы помалкивал, — срывающимся голосом протянула дочь.

— И охота вам ссориться, — вздохнула мать.

— Назло хочет все испортить! — сердилась Зузанна.

— Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. Считайте, что меня здесь не было, — тихо сказал Франтишек, поднимаясь.

— Святоша нашелся! — бросила Зузанна.

— Нет, лучше мне уйти.

Франтишек направился к двери, но его задержала мать:

— Постой, Ферко…

— Оставь его, мама, пусть проваливает! — резко оборвала ее дочь.

— До свидания, мама! — сказал он и вышел.

Уже за порогом его догнали слова Тибора:

— Тебе же хуже! А мы уж как-нибудь без тебя обойдемся!

Резко хлопнула входная дверь, и Франтишек, пройдя палисадник, зашагал по улице.

К Лягушачьим Лугам он направился самой короткой дорогой. Вскоре оказался на другом конце разрытой улицы, той самой, по которой совсем недавно зять не смог проехать. Она была разрыта не только поперек, но и вдоль.

Осторожно перешагнув через траншею, Франтишек заглянул в нее. Интересно, зачем здесь копают? Но еще пустая траншея не раскрыла ему своих тайн, и он двинулся дальше.

По дороге вспомнил, что еще есть время забежать за овощами, если, конечно, Йола сама уже не сходила…

Проходя по последней улице в районе особняков, он вдруг заметил, что в воздухе шныряет и жужжит несметные полчища майских жуков. Он вспомнил знойные летние месяцы своего детства — тогда ведь тоже бывали целые нашествия майских жуков, тогда тоже… Эти твари способны обглодать все листья и оставить деревья голыми. А бороться с ними сейчас никто не хочет. И чем только занимаются живущие здесь хозяева? Неужели не слышат их жужжание, шорох и хруст?

Не слышат… Но если даже и услышат, то наверняка скажут: жуки? Какая чепуха! Листья объедают? Может, где и объедают, но только не у нас, у нас такое невозможно!

Теплыми вечерами, когда спускаются сумерки, а воздух насыщен ароматами кухни и всякими шумами, когда из-за кустов сирени то и дело раздается чей-то приглушенный смех, когда слепой Банди усаживается, расставив ноги, на своем низком табурете и через раскрытое окно его дома улица наполняется томительными звуками его скрипки, мелодия кажется еще грустнее в закатных сумерках, которые заботливо прикрывают окрестную обветшалость, до утренней зари притупляют у людей остроту зрения, и лишь при дневном свете бросаются в глаза на этой улице, и вообще в этих местах, всевозможные контрасты, — так вот, в это чудное время на закате дня, когда у матерей хлопот полон рот — надо же всех накормить! — а отцы, вконец измотанные после изнурительного трудового дня, присаживаются на ступеньки перед кухней, закуривают свои трубки и молча глядят куда-то перед собой, уже давно смирившиеся с тяжким уделом кормильца семьи, в эти мгновения, когда малыши уже засыпают, а дети постарше резвятся перед домом, хохочут нарочито громко, словно надеясь таким вот смехом прогнать страх, что вливается в их маленькие души вместе с обволакивающей землю тьмой, в такие минуты, которые человек не забывает до самой смерти и оживляет в памяти каждый раз, когда ему кажется, что жизнь течет как-то уж слишком стремительно, гораздо быстрее, чем казалось раньше, когда он был еще молод и склонен к иллюзиям — мне, мол, все нипочем, — вот тогда, в эти самые часы, и оживали в потайных уголках дворов и садов толстобрюхие, неповоротливые майские жуки: с жужжанием начинали они носиться в воздухе, натыкаясь на людей, ударяясь об оконные стекла, устраивали круговерть меж деревьев, оккупировали их кроны и наконец, отыскав там листочек посочнее, с яростью набрасывались на него.

Но старый Миклош уже тут как тут — он давно подстерегает их! Дождавшись подходящего момента, старик отправляется боевым маршем от дерева к дереву, а по пятам за ним идет войско его маленьких помощников, восторженно следящих за каждым его шагом, ждущих, когда старик, стряхнув хрущей с веток, скомандует идти на них в атаку.

На каждой улице найдется какой-нибудь старый Миклош, окруженный ватагой ребятишек, с радостью помогающих ему истреблять прожорливых насекомых. И эта борьба продолжается до тех пор, пока наконец из-за калиток и из окон не прозвучит привычное: дети! Где вы?! Ужинать пора!

Если брат и сестра почти одногодки и похожи внешне, то их часто принимают за близнецов. Именно так и было с ними. Он всего на одиннадцать месяцев младше сестры, и в три-четыре года их путали даже ближайшие соседи.

Они свыклись друг с другом, как и с тем, что детей в семье только двое. Третий ребенок, Владимир, появился на свет только в пятидесятом году, и поначалу десятилетний брат и одиннадцатилетняя сестра сочли его нежеланным пришельцем, опрокинувшим привычный уклад их жизни. Теперь все внимание родителей было приковано к нему, и в спокойной доселе семейной атмосфере возникла неведомая прежде напряженность.

Когда Владимир родился, отцу шел сорок четвертый год, да и мать была уже не первой молодости. Всем вокруг казалось, что родители сошли с ума, решившись в таком возрасте завести малыша.

На стройке, где работал отец, мужики любили похохмить на эту тему — мол, последний у Штефана, в общем-то, появился в самую пору.

— Слышь, Штефан, у тебя, должно быть, отличные соседи. Они разделят с тобой все заботы…

— Ничего, я и сам пока справляюсь, — отвечал отец с улыбкой.

— В твоем возрасте сварганить сына… Нет, тут явно что-то не так…

— В каком возрасте? В моем? Да это же самые лучшие годы для мужчины, — не сдавался отец.

— Неужто? — ухмылялись рабочие.

— Я это уже доказал. Вот бы и вам, мужики, попробовать! — хорохорился отец. — Хоть бы ты, Богуш, взялся, — подначивал отец соседа, что был на год старше его.

— Да ну тебя, — отмахивался сосед, — уж лучше я эту штуку узлом завяжу…

— Давай, попробуй! — хохотали рабочие.

— Насколько я тебя знаю, Богуш, жизнь с узлом тебе быстро надоест, — бросил один из них, и отец облегченно вздохнул, поняв, что теперь взялись за Богуша, а он сам оказался наконец вне игры.

— Ты говоришь, Янко, что знаешь меня. Но ведь и я тебя знаю как облупленного! Ты же на это дело бешеный, монахом и дня бы не прожил! — Так Богуш передал эстафету дальше, и под обстрел попал уже Ян; ребята любили подтрунить над ним, зная его страсть к запретному плоду.

— Раз судьба нам послала еще одного, — говорил отец родным и близким, — и его воспитаем, какая разница, двух растить или трех.

— Ангельский ребенок! — ахали тетки над кроваткой малыша. — И личико какое умное! Наверное, Тереза, он самый башковитый вырастет, а уж радости больше всех принесет. Нежеланный ребенок, говорят, самым удачным бывает…

— Это кто же вам сказал, — набросилась на них мать, — что он у нас нежеланный! — Мать склонилась над младенцем, взяла его, завернутого в одеяльце, на руки, прижала к груди. — Он для нас желанный, самый желанный, так и знайте!

А уж радости больше всех принесет!..

Эх, Владко, Владко…

Сначала они восприняли братика как незваного гостя, втершегося в их семью с целью разрушит царивший в доме мир.

Да, им казалось, что малышу достается все самое лучшее — самые светлые улыбки, самые теплые слова, самые нежные ласки.

Как они были несправедливы!

Денежную реформу пятьдесят третьего года они отлично помнят, ведь тогда уже большие были; ясно помнят и то утро, когда все произошло. Толпу народа перед зданием госбанка, длинные хвосты у магазинов, споры на каждом углу…

Через несколько недель, в начале летних каникул, их братик тяжело заболел, слег с высокой температурой и уже не поднялся… Так и исчез из их жизни трехлетний Владек. И, только увидев его холмик, они поняли, что, оказывается, не чужой для них был этот малыш…

Иногда во сне возникает прежний образ сестры. На их маленьком дворике играет девчушка с короткими косичками. В косичках бантики. Делает из песка куличики, укладывает спать свою единственную куклу. Кукла — подарок крестной — совсем маленькая, с ладонь. Крестная купила ее на ярмарке, какие тогда ежегодно устраивались в начале осени под Братиславой. Из всех игрушек сестра больше всего любила эту куклу, не хотела без нее ложиться спать… Лет до тринадцати он видел куклу в ее постели.

Бывает, снятся ему картины и более позднего времени. Сестренка учит буквы, Зузка уже школьница, и он сам уже ходит в школу — в их доме два ученика! От Сиреневой улицы школа довольно далеко. Чтобы дойти до нее, нужно сначала пройти по набережной вдоль длинной-предлинной портовой ограды, затем у мясной лавки свернуть на улицу с великолепными домами, где на зеленых газонах играют нарядно одетые дети; пройдя по этой, как говорит мама, господской улице, надо свернуть в сторону костела, башни которого возвышались над самой оживленной городской артерией, заполненной магазинами и магазинчиками, и идти прямо до тех пор, пока глаз не станет различать стрелки башенных часов, и тогда только повернуть к воротам, через которые попадаешь на огромный двор, а в конце его — двухэтажное школьное здание… Какой же длинной казалась эта ежедневная дорога в школу! Сестричка-школьница все еще ходит с косичками, и бантики на них — словно бабочки на цветках.

Во сне иногда появляется и другой образ сестры, уже подросшей, в угловатых чертах начинает вырисовываться облик будущей женщины. Это незабываемое время, когда с Зузкиных волос уже окончательно слетели цветные банты-бабочки, когда сестра без малейшего сожаления распрощалась с косичками, когда самая любимая в детстве игрушка покинула привычное место под подушкой и отправилась коротать остаток лет на дно старого сундука, что достался в наследство от маминой бабушки и покоится теперь где-то в чердачном закутке. Но в этой картине пока нет и тени того, чему суждено произойти позже. Пока они повсюду вместе. Вокруг не перестают удивляться, отчего эти дети дружны, не ссорятся, как другие, не дерутся, почему так терпимы друг к другу, нет, они какие-то необыкновенные, не такие, как все… Да, тогда еще ничто не предвещало перемен. Пока между ними мир и согласие. И нарушить эту идиллию не может даже такая непредсказуемая сила, как переходный возраст.

Около десяти часов утра к проходной подошла пожилая женщина в черном платье со скромным белым отложным воротничком, туго стягивающим тонкую шею и оттого еще сильнее подчеркивающим хрупкость ее фигуры. И хотя платье на ней было самого незатейливого покроя, зато из дорогого и прочного материала. Видно, что женщина надевает его редко — по праздникам или по особым случаям, когда нельзя надеть что попало.

В сторожевой будке — именно так называл помещение проходной дежуривший сегодня вахтер Майорос — в это время, по его же словам, можно сдохнуть. Солнце нещадно заливает переднюю стеклянную стену проходной, расположенной на открытой бетонированной площадке сразу же за оградой, отделяющей территорию этого небольшого завода от улицы.

Поэтому Майорос расположился вблизи ворот на скамейке, в тени рекламного стенда. Правда, по мере того как солнце поднимается выше, тень укорачивается, и тогда Майорос переставляет скамейку подальше, в тень, которую отбрасывает сама проходная.

Укрывшись от солнца рекламным стендом, пропагандирующим разнообразную металлическую продукцию завода, Майорос невзначай задремал. И неудивительно — его сморила не только жара, но и долгая утомительная вахта, на которую он заступил еще со вчерашнего вечера. Утром в шесть часов его должен был сменить другой вахтер, но он не явился. Прошу тебя, Шанко, просил Майороса начальник, посиди тут еще немного, пока я не найду тебе замену, на что Майорос заявил, что он не безответный раб и не дурак, чтобы ишачить за двоих! Потерпи, Шанко, я тебе выпишу сверхурочные, уговаривал его начальник, побудь еще немного, пока не явится Кучера, а уж я ему покажу, я ему, мерзавцу, такую клизму поставлю — век будет помнить… Посиди пока, может, он с минуты на минуту объявится.

Около восьми начальник опять подошел к проходной.

— Ну как дела, Шанко? Как ты себя чувствуешь? У тебя кофе есть? А то я сейчас пришлю с Аничкой…

— Случилось что? — огорченно спросил Майорос.

— Да вот случилось. Придется тебе подежурить до вечера…

— Ни за что! Идите вы со своими сверхурочными знаете куда! Нашли тоже козла отпущения, сейчас не те времена! Знаете, это…

— Знаю, Шанко, знаю, но что же делать…

— Мой сменщик небось опять нажрался? А я тут за него отдувайся… Не выйдет! Мне пора клубнику убирать, завтра утром моя старуха понесет ее на базар, дома работы по горло. Не выйдет!

— Не нажрался он, — тихо сказал начальник. — На сей раз не нажрался… Прошу тебя, Шанко, посиди тут хотя бы до вечера. А там тебя Игнац сменит… Но с утра приходи обязательно, слышишь, обязательно! Потерпи немного… Это ненадолго, денька через два-три я вам в бригаду подберу еще одного…

— Да зачем же нам еще одного, у нас же полный комплект… — Майорос вдруг осекся.

— Был полный, Шанко, был…

— Что с Кучерой?

— Его уже нет…

— Как — нет? Вы хотите сказать…

— Да, Шанко, к сожалению, да…

— Когда… когда это случилось? — тихо спросил Майорос.

— Еще вчера вечером… Позвонил его зять.

— Вчера вечером… — повторил Майорос.

— Так я распоряжусь, чтобы Аничка принесла тебе кофейку, — сказал начальник и зашагал через двор напрямик к административному корпусу.

Майорос хотя и выпил кофе, но все же задремал. Очнулся он, когда его окликнула пожилая женщина — маленькая, сухощавая, в черном платье со строгим белым воротничком, который Майоросу почему-то больше всего бросился в глаза.

— Жарко, — смущенно сказал он, как бы извиняясь перед женщиной, быстро вскочил со скамейки и подошел к проходной.

— Жарко, — согласилась она.

Рассмотрев ее получше, Майорос отметил, что платье на ней слишком торжественное для обычного дня.

А может, это, мелькнуло в голове, жена Кучеры…

— Мне бы хотелось повидать сына, — рассеяла женщина его подозрения. — Не могли бы вы его вызвать?

— Сына? А кто он? — спросил вахтер, облегченно вздохнув.

— Его зовут Ферко, Ферко Рогач, работает в слесарном цехе. — Женщина показала рукой в сторону цеха, находящегося на другом конце заводской территории.

— Ферко? Точно, есть такой у нас, — сказал Майорос. — Эй, парень! — окликнул он молодого ученика, возвращавшегося из ближнего магазина с матерчатой сумкой, доверху набитой бутылками пива и фруктовой воды. — Ты знаешь Рогача из слесарного?

Юноша пожал плечами.

— Феро, что на мопеде ездит… Попроси-ка его сюда…

— На мопеде? — тупо переспросил парень.

— Пшел к черту! — досадливо махнул рукой вахтер. — Сопляк еще, первогодок, учится на красильщика, что с него взять, — объяснил он женщине. — Пожалуй, лучше будет, если вы сами к нему пройдете. Знаете, где слесарный цех? Там, в конце…

— Спасибо, я найду! — поблагодарила женщина и засеменила в том направлении.

За огромными стальными воротами, через которые свободно проедет даже железнодорожный локомотив, ее оглушили гул и грохот. В цех она вступила робко, нерешительно, но, увидев, что на нее не обращают внимания, отважилась пройти вглубь. Вглядывалась в лица мужчин в засаленных спецовках, каждый из них занимался своим делом, но который из этих чумазых ее сын?

Она столкнулась с ним в самом конце цеха и сразу не опознала — лицо было скрыто под защитной маской. Но вот сварщик резким движением откинул ее, чтобы посмотреть, каким вышел сварной шов, и она увидела перед собой сына.

— Мама? — спросил он удивленно. — Что случилось?

— Ничего особенного! — старалась она перекричать непривычный для нее шум.

— Выйдем отсюда, а то здесь ничего не слышно! — предложил Франтишек, отложив маску в сторону и еще раз взглянув на свою работу. — Идем, мама, идем…

Они покинули цех и по коридору прошли в пристройку, где размещались красный уголок, раздевалка и даже небольшая кухонька с плитой.

— Присядь, еще только одиннадцатый час, и нам никто не помешает поговорить. — Он предложил матери стул и сам сел напротив.

— А у вас тут неплохо, — сказала мать, оглядывая помещение.

— Да, ничего… — согласился он и удивленно спросил: — А почему ты сегодня в этом платье?

— Ходила на кладбище, — ответила она тихим голосом. — Нужно было цветы на могиле посадить… У отца ведь сегодня день рождения…

Франтишеку стало стыдно, что он забыл об этом.

— Я взяла несколько кустиков нашей красной герани. Она сейчас так красиво цветет, и цветов много… Рано ходила, на траве еще роса была.

Он молча кивнул.

— Вот решила заглянуть к тебе, а то ты совсем меня забыл.

— Я сейчас часто задерживаюсь, работы много… — стал он оправдываться. — Вчера было хотел тебя проведать, но пришлось опять торчать тут до шести. На днях обязательно зайду… А что, если в субботу мы вместе к тебе придем, ты никуда не собираешься?

— Куда мне идти?

— Ну, мало ли…

— Приходите, я всегда дома. Ты же знаешь… А сейчас выслушай меня, я расскажу, зачем пришла… Прямо ума не приложу, как мне быть. Они все твердят одно и то же, все уговаривают меня, дескать, я могу осчастливить одну молодую семью, а тебе велели не говорить об этом.

— Кто? Зуза?

— Вдвоем приходили. Еще в прошлый раз. И вчера опять были. Привели с собой молодую пару; она, кажется, дочка какого-то знакомого Тибора, и муж с ней. У них маленький ребенок, и второго ждут… Я не знаю, Ферко, но, наверное, им можно было бы помочь. Разве тут грех какой? — Она выжидающе посмотрела на сына.

Так, значит, они стоят на своем, даже после той вечерней ссоры, не желают, видно, упускать, что само плывет в руки. В конце концов, сам Тибор это мне дал понять, только не сказал прямо… Мол, обойдемся без тебя, тебе же хуже… Да-да, именно это он и крикнул, перед тем как захлопнуть за мной дверь.

— Наверно, все обстоит по-другому, — с сомнением проговорил он. — Не верь ни одному их слову! Вот увидишь, мама, все обернется иначе…

— Но те молодые мне сами сказали, что им негде жить. А квартиру дадут неизвестно когда. — Мать встала и, опершись руками на стол, чуть наклонившись к сыну, с убежденностью говорила о том, что услышала от них: — Молодые люди меня просили, умоляли сильнее даже, чем Тибор с Зузанной. А когда рассказали мне, в какой они живут клетушке — там даже обычная кровать не помещается, — мне стало их жалко… Я уж им почти обещала…

— А как они себе это представляют? Где же они у тебя поселятся, ты помнишь, как нам было тесно, — покачал головой Франтишек. — А ведь мы там жили все свои…

— Я подумала: выделю им одну комнату. Это же ненадолго, самое большее до осени, второй малыш за это время не появится, ну а с одним ребенком места хватило бы, — самозабвенно объясняла мать. — Нет, надо все-таки сделать так, чтобы у них была квартира. Если они купят Зузкину часть дома, то обязательно получат. — Она замолчала, ожидая, что ответит сын.

— Зузкину часть. Вот как придумали, — присвистнул он.

— Это самое надежное.

— Молодые тут ни при чем, а вот папаша молодой женщины выложит Тибору раза в два больше официальной стоимости! — усмехнулся Франтишек. — Так и будет! Тибор нашел таких, кто нуждается в жилье и кому выгодно переплатить за любую конуру, лишь бы она потом превратилась в отдельную квартиру. Я чувствовал, что Тибор предпримет какой-то ход, за километр отдает его подлой душонкой!

— Он говорил, что она — дочь его друга, — сказала мать уже не так уверенно, как минуту назад.

— Друга? Как бы не так. Это они перед тобой расстилались, чтобы ты согласилась. — Франтишек встал и, подойдя к окну, пробормотал, обращаясь скорее к себе, чем к матери: — Они знают, паразиты, за какую струну дернуть.

— Ты считаешь, я должна отказать им?

— Мама, ты вольна поступать так, как сочтешь нужным. Но, прежде чем ответить «да», подумай как следует.

— А мне показалось, что я поступаю правильно… — Она немного оживилась: — Но последнее слово еще за мной.

— Не хватало тебе на старости лет влипнуть в какую-нибудь историю, — тихо проговорил сын. — Не верь Тибору, ведь он за деньги отца родного продаст, неужели ты его не знаешь?

— Часть дома принадлежит одной Зузке… — попыталась возразить мать.

— Это не имеет значения, — прервал он ее раздраженно, — они оба дуют в одну дуду!

— Тогда я скажу, что не согласна! — решилась мать. — А эти молодые пусть поищут, может, им кто друзей продаст.

— Может быть, и так… — согласился Франтишек.

Ему пришло в голову, что, даже если мать не примет сейчас их предложение, это еще не конец всем махинациям. И не только с их стороны. Дома через три или дальше, на соседней улице, какой-нибудь жилец, у кого есть ловкий зять или сын, наверняка клюнет на это, а может, и сам он в таких делах не промах. Если не Зузка с Тибором, так кто-то еще нагреет себе руки…

— Но что они мне теперь скажут, — вздохнула мать, — ведь сразу догадаются, что я говорила с тобой.

— Можешь и не скрывать. А Зузке я тоже кое-что выскажу. Это ей просто так не пройдет.

— Прошу тебя, ничего не затевай, я сама все улажу. Мне не хочется вражды между вами. У меня и остались только вы двое, этим и живу. Относитесь друг к другу так, как положено брату и сестре. Или хотя бы делайте вид, что ладите друг с другом. — В ее голосе послышалась горечь.

— Это очень трудно, мама, — пробормотал он. — И с каждым днем становится все труднее.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала мать, вставая со стула.

— Пройдем здесь, боковой дверью, не стоит тащиться назад через весь цех.

Они вышли на залитый солнцем двор. Вдалеке, на административном корпусе, уже развевался черный флаг.

— Кто-то умер у вас? Ты не знаешь? — спросила мать.

— Понятия не имею, — ответил Франтишек, взглянув на флагшток. — Кажется, и в самом деле траур…

Он проводил мать до проходной. Майорос продолжал сидеть в тени на скамейке. Как ни пытался он превозмочь сонливость, все же зевота одолевала его.

— Ну как, нашли сынка?

— Конечно, — улыбнулась ему мать.

— Шанко, ты случайно не знаешь, кто умер? — спросил Франтишек.

— Кучера, — ответил Майорос.

— Кучера?

— А я теперь отстаиваю суточную вахту. — Вахтер недоуменно развел руками. — И ничего толком не знаю, начальник пришел и сказал, что я должен дежурить до вечера, пока не явится Игнац. — Он вопросительно посмотрел на Франтишека, как бы ожидая от него ответа. — Только вот придет ли он?

— Так, значит, Кучера… — На лице Франтишека отразилась растерянность. — Он позавчера только подходил ко мне, просил ему нарезать трубок для антенны, написал даже размеры на бумажке, она тут где-то у меня… — зашарил он в карманах спецовки.

— Он вечно что-нибудь просил, — пробурчал вахтер.

— Трубки я уже нарезал. Они у меня там, в цехе… — продолжал Франтишек с тем же изумлением.

— Может, кто-нибудь еще явится за ними, — сказал Майорос и подошел к воротам, чтобы впустить на территорию грузовик.

Теперь уж никто не придет, хотел было возразить Франтишек, но тут же прикусил язык.

— Давай, давай! Проезжай! — поторапливал водителя вахтер, оглушенный ревом мотора.

— Ты чего сегодня такой нервный, папаша?! — весело бросил ему парень за рулем.

— Я сказал, проезжай к чертовой матери! — огрызнулся Майорос.

Шофер захохотал.

— Ах, ты так… Ну, я тебе… — подскочил к кабине вахтер.

— Ты чего? С ума спятил? — опешил парень и тут же нажал на газ.

Машина дернулась, и через минуту ее рокот был слышен уже где-то в глубине территории.

Домик на Сиреневой улице родители Франтишека приобрели сразу же после войны. Приобрели недорого, на деньги, которые мать получила от своей родни. Домишко был убогий, и никто не дал бы за него больше. Он ждал умелых рабочих рук — рук отца, который почти из ничего — да и как иначе могло быть в те трудные послевоенные годы — превратил эту запущенную лачугу в приличное по тем временам и, главное, удобное жилье для себя и своей семьи.

Отец годами в нем что-то менял, исправлял, перестраивал, но, несмотря на все старания, ему так и не удалось придать домику сколь-нибудь основательный вид. Добился лишь того, что прохожим дом казался добротным и уютным, создавалось впечатление, что в нем живут аккуратные люди.

После смерти отца встал вопрос о наследовании половины дома. Мать отказалась от своей доли в пользу детей, что предполагало раздел отцовской недвижимости на две равные части. Однако Франтишек не проявил серьезного интереса к своим домовладельческим правам, поэтому сестра предложила переписать его долю на себя с выплатой брату денежной компенсации. Франтишек, не желая в будущем осложнять свою жизнь хозяйственными хлопотами, принял это предложение. Он получил свою часть в деньгах согласно официальной оценке ее стоимости, и таким образом сестра стала полноправной совладелицей дома на Сиреневой улице. Ей, как и матери, принадлежала ровно половина.

Так вот и получилось, что Франтишек по доброй воле давно уже утратил право влиять на ход событий, связанных с родительским домиком. Такой расклад его вполне устраивал, он был доволен, что не надо лезть в эти дела, что ему можно смотреть на события, происходящие на Сиреневой улице и в округе, с позиции стороннего наблюдателя, свободного от всех проблем, вытекающих из частнособственнических отношений, что он не подвержен всякого рода соблазнам, которые в таких случаях обычно одолевают людей.

Однако, как выяснилось, он недооценил всю важность приближающегося момента. И хотя от одних пут — отношения к собственности — он себя уже давно освободил, зато оказался втянутым в лабиринт других, не менее запутанных отношений, втянутым настолько глубоко, что позиция стороннего, холодного наблюдателя, в душе устраивающая его, теперь уже представлялась иллюзорной и вообще невозможной.

После того как мать приходила к нему на работу посоветоваться о деле, на которое ее подбивали дочь с зятем, он поневоле вмешался в него, хотя оно его непосредственно не касалось. Отказавшись от предложения сестры и ограждая мать от задуманной спекуляции, он заботился прежде всего о ее добром имени — она не должна участвовать в этой сделке, иначе, он это предчувствовал, имя ее может оказаться запятнанным. Его особенно взбесил тот факт, что основная и самая неблагодарная роль выпадет матери, тогда как эти двое будут сидеть в своем доме и посмеиваться, как ловко они все провернули.

И когда через несколько часов, уже придя домой, он снова обдумывал услышанное сегодня от матери, ему показалось, что его советы, может быть, и ни к чему, ведь сестра такая же полноправная владелица дома и при желании поступит по-своему, не спрашивая материнского согласия… Хотя вряд ли. Неужели Зузка способна не посчитаться с волей матери? Может ли она продать свою часть дома без ее ведома? Может или не может… Это надо выяснить, сказал он себе, у специалиста. Точно узнать, нужны ли ей мои советы, или они гроша ломаного не стоят.

Через неделю представилась оказия расспросить об этом спорном деле у юриста-профессионала.

Вечером — уже начинало темнеть — Франтишек сидел на скамейке у дома и курил. Из соседнего подъезда вышел мужчина и тоже закурил. Постоял, втягивая в себя сигаретный дым, а потом, шаркая шлепанцами по тротуару, направился к нему.

— Доброго здоровья, — сказал он и, подойдя к скамье, сразу же плюхнулся рядом, да так, что скамейка затрещала.

Вот тебя-то мне и нужно, подумал Франтишек и, чуть отодвинувшись, ответил:

— Добрый вечер!

Доктор[68] права Костович работал юристом на одном из предприятий в соседнем окружном центре. Будучи пенсионного возраста, Костович все еще активно занимался своим делом — работал, как он говаривал, «на полную катушку, меня просто так не выпихнешь».

Франтишек давно удивлялся, почему доктор изо дня в день добирается на электричке на службу за четыре десятка километров, почему не найдет себе работу где-нибудь поближе. Этих юристов сам черт не разберет. У них на предприятии тоже есть юрист — некий доктор Хатар, так тот в свою очередь ездит из того самого окружного городка, где работает доктор Костович! Любопытней всего, что эти два юриста хорошо знакомы друг с другом; так почему бы им не поменяться местами службы? Экономили бы ежедневно по три часа свободного времени, которое сейчас вынуждены убивать в поездах…

Как-то раз он заговорил об этом с доктором Костовичем, но мало что для себя уяснил.

— Видите ли, друг мой, — ответил ему тогда доктор, — я почти тридцать лет так работаю. И мне представляется это нормальным…

— Но вы столько времени зря теряете… — недоумевал Франтишек.

— Почему зря? В поезде я размышляю над многими вопросами… Даже иногда работаю.

— Значит, вы вместо восьми с половиной часов в день трудитесь двенадцать. Оплачивается вам это?

— Вот-вот, — засмеялся доктор Костович, — это и есть один из тех вопросов, который мне еще не до конца ясен.

— Словом, вы привыкли, — констатировал Франтишек, — и теперь вам это кажется нормальным. Но когда вы только начинали работать, вам это действовало на нервы или нет?

— Тридцать лет назад?

— Да.

— Тогда у меня не было большого выбора.

— Почему?

— В те годы моя профессия казалась обществу лишней. Люди жили ожиданием райского будущего, которое, казалось, вот-вот наступит. Пришлось мне переквалифицироваться в бетонщики. До пятьдесят восьмого ходил я в бетонщиках, и, представьте, мне было неплохо… Потом выяснилось, что до райской жизни еще довольно далеко, и тогда меня перевели со строительной площадки в контору, где я и сижу по сей день. — Костович улыбнулся и спросил: — Забавно, да?

— Откровенно говоря, не очень… — буркнул Франтишек.

— Знаете, когда я сегодня размышляю над этим, я не жалею, что так все сложилось. Некоторым образом это даже оригинально, вам не кажется? — продолжал старый юрист. — Я бы мог работать бетонщиком по сей день — и наверняка справлялся бы! И никто бы не гнал меня на пенсию.

— Пожалуй. И все же я вас не до конца понимаю. Ведь потом времена опять изменились, правда? А вы так и не подыскали себе работу ближе к дому. Почему? — допытывался Франтишек.

— Почему? — Доктор Костович задумался. — Почему… — повторил он и опять на мгновение задумался. — Видите ли, друг мой, так иногда бывает. Человек подчас ведет себя совершенно необъяснимо. — Он улыбнулся и, уже уходя, добавил: — Поверьте мне, старику!

Этот разговор состоялся примерно год назад. С тех пор они не раз видели друг друга и у дома, и в других местах, но эти встречи были мимолетны и сводились к двум-трем фразам.

Мощная комплекция доктора Костовича занимала большую часть скамейки. Франтишек, сдвинувшись к краю, соображал, как бы завести разговор на интересующую его тему. Ему показалось, что старый юрист сегодня не в самом лучшем настроении.

— Какой чудесный вечер! — задумчиво произнес доктор. — И комары еще не разгулялись.

— Да, вечер замечательный!

— А я все гадаю, будет ли в этом году настоящее лето. Вы как считаете?

— Возможно, — ответил Франтишек. — Если не польет опять… Хоть бы еще месячишко продержалась такая погода…

— Выдалось бы лето, как когда-то! — Доктор Костович потянул носом воздух. — Эх, какие раньше бывали лета! Вы помните?

— Да, я еще их застал немного, — сказал Франтишек, улыбаясь.

— Эх, какие стояли лета! Балканские, бесконечные, жаркие! Они тянулись с мая по сентябрь, даже в последнюю августовскую ночь знойный, душный воздух истязал нас в постелях своей мертвой неподвижностью; вы помните? — спросил доктор, и Франтишек согласно кивнул. — На плетях вырастали за день вот такие огурцы! — Доктор показал свою ладонь. — А какие сочные плоды давал перец, причем, заметьте, без всякой пленки. Тогда ее применяли только в Америке. А какие листья вырастали у табака! Ими можно было закрыться от дождя. Из ананасных арбузов брызгал сок слаще любого нектара, а на рынке каждый второй болгарин предлагал дыни размером в половину автомобильного колеса! — Доктор глубоко вздохнул. — Славные лета! Таких уже не будет. Может, когда-нибудь, этак лет через сто. А это, друг мой, чересчур долгий срок, разве не так?

— Да, немалый, — согласился Франтишек.

— Эх… — снова вздохнул доктор Костович. — Друг мой, — неожиданно о чем-то вспомнил доктор, — вы работаете все там же, где и в прошлом году?

— Все там еще…

— А вот каркасы для пленочных теплиц у вас случайно не делают?

— В больших количествах нет, но на заказ изготовляем и более сложные вещи.

— Вот как, — кивнул головой Костович.

— А почему вы спрашиваете? — поинтересовался Франтишек.

— Да просто так, — махнул рукой доктор.

Какое-то время оба молчали. Франтишек подумал, что если эта безмолвная пауза слишком затянется, то Костович уйдет. Поэтому он, не откладывая, решил прямо спросить о деле, над которым ломал голову все последние дни.

— Доктор, — начал он нерешительно, — у меня к вам небольшая просьба… Мне кое-что неясно… Могу ли я задержать вас ненадолго?

— Конечно, что у вас?

— Два человека владеют вместе домом, и у меня вопрос: может ли один из них без согласия другого продать свою часть?

Франтишек впился взглядом в юриста, который, ни секунды не раздумывая, ответил:

— Без согласия совладельца юридический акт недействителен.

— Да? — оживился Франтишек.

— Закон гласит, что совладелец может без согласия других совладельцев передать свою часть либо другому совладельцу, либо своим прямым потомкам. Вы же, судя по всему, имеете в виду не этот случай, — заключил доктор.

— Не этот. Один из двух хозяев хочет переписать свою часть на постороннего человека, — объяснил Франтишек.

— Без согласия другого это нельзя сделать, — повторил доктор.

— Значит, нельзя, — облегченно вздохнул Франтишек.

— У вас, наверное, какие-то неприятности? — осторожно поинтересовался Костович.

— Да нет… Это я так спросил, на всякий случай, — уклонился от ответа Франтишек, точно так же, как замял разговор доктор Костович, когда речь зашла о каркасе для теплицы.

— Если понадоблюсь, приходите, я к вашим услугам, — предложил старый юрист. — Друг мой, теперь у меня будет масса времени, так что могу себе позволить завести частную практику. — Доктор нарочито громко, как бы через силу, рассмеялся.

— Кончились ваши ежедневные путешествия?

— Увы, да. Ушел на отдых одновременно с учащимися.

— Хм, — промычал Франтишек, он так и не уловил, радуется ли сосед своему новому положению или нет.

— Так вы говорите, я бы мог заказать на вашем заводе тепличный каркас? Небольшой, этак два на восемь, — снова спросил Костович.

— Почему бы и нет…

— Теплица мне нужна для садового участка, есть у меня несколько соток недалеко от старой крепости. Чего вы удивляетесь, неужто не знали об этом?

— Ей-богу, не знал, — сказал Франтишек.

— Без пленки перец теперь растет плохо, придется и мне завести у себя такую штуку.

— Да, теплицы теперь почти у всех, вещь хорошая, — одобрил Франтишек.

— Я как-нибудь загляну к вам на работу. Не знаете, за сколько времени могут сделать этот заказ?

— Когда как, — ответил Франтишек.

— Понимаю, — кивнул доктор Костович.

Недалеко по железной дороге загромыхал пассажирский поезд. Замелькали горящие квадратики окон. Замедляя ход, поезд заходил на поворот перед вокзалом.

Только сейчас они заметили, что стемнело.

— Что-то я, друг мой, засиделся, — поднялся со скамейки доктор Костович. — Какой приятный вечер, какие чудные запахи, а ведь я годами этого не замечал, — покачал головой старый юрист.

Франтишек тоже встал.

— Доктор, — сказал он деловито, — купите где-нибудь материал, я вам этот каркас быстро сварганю.

— Друг мой, вы смогли бы сделать для меня эту штуку? — оживился Костович. — Правда?

— Работа несложная, было бы из чего. Достаньте где-нибудь материал…

— Хорошо, пан… — Костович запнулся, пытаясь вспомнить, как зовут соседа, но так и не вспомнил. Впрочем, он никогда и не знал ни его фамилии, ни имени. — Хорошо, друг мой, я достану, обязательно достану.

— И тогда сразу мне дайте знать… Вам бы сгодились даже обрезки стальной арматуры, — сказал Франтишек. — Покрасить зеленой краской, и никто не догадается, что каркас из отходов… Теплица получится не хуже, а за нержавейку жалко платить большие деньги.

— Спасибо, друг мой, спасибо. Скоро я вам напомню о себе.

— Доброй вам ночи! — сказал Франтишек.

— И вам доброй ночи, мое почтение! — ответил доктор Костович.

И все же мои советы сто́ят побольше ломаного гроша, радовался Франтишек, когда вечером перед сном перебирал в памяти разговор со старым юристом. Если мама не захочет, ничего у них не выйдет. Представив себе всю ситуацию, он улыбнулся.

И почему это доктор так неожиданно решил уйти на пенсию, ведь еще недавно он утверждал, что и думать ни о чем таком не хочет! Надо же, доктор права Костович — садовод-любитель! Странно как-то звучит… А тепличный каркас я ему быстро сварганю. Как только будет материал, за мной дело не станет. Пусть выращивает свой перец… Ведь кто знает, может, это все, что ему осталось в жизни!

С раннего утра непрерывно лило. Струйки дождя, сбиваемые северным ветром, с шумом ударяли в кухонное окно. В спальне, окна которой обращены на юг, было тихо, и лишь бормотавшая в водосточной трубе вода напоминала о ненастье.

После теплых, поистине летних дней, когда полеводы в приподнятом настроении, но и слегка встревоженные тем, не выкинет ли погода какую-нибудь пакость перед самой уборкой, обходили сулящие отменный урожай поля зерновых, неожиданное вторжение холодного дождливого циклона действует особенно угнетающе. Жители многоэтажек, спросонок откинув оконные шторы, растерянно взирали на разверзшиеся хляби небесные, на лужи, на залитые водой газоны, на цветники, превратившиеся в грязное месиво, с сиротливо поникшими мокрыми цветами, потом быстро отходили от окон и снова залезали под теплые одеяла, предполагая услышать в вечернем прогнозе, что, хотя в ближайшие дни резких перемен в погоде не ожидается, в конце недели возможны теплые и солнечные дни.

И когда горожане довольно поздно, но все же волей-неволей повылезли из своих постелей, то подумали, что неплохо было бы, если бы вдруг телевидение посчиталось с тем, что все сейчас сидят по домам, улицы обезлюдели, но телепрограмма до вечера не предлагала ничего интересного, и в такой день оставалось только одно: забраться в свою скорлупу и стараться не действовать друг другу на нервы, особенно если учесть квартирную тесноту…

У них в спальне было тихо и уютно, несмотря на то что водосточная труба продолжала монотонно бормотать свою песню. Однако резкая смена атмосферного давления и не менее резкое падение температуры вызвали у жены острый приступ радикулита, о приближении которого предупреждали недавние симптомы; в этот день жена не встанет к кухонной плите, хорошо, если придет в себя до понедельника, а пока на выходные дни ее место в кухне займет муж.

— Эх, надо было вчера вечером окно закрыть! — сказал Франтишек, услышав до боли знакомый стон. — Но кто мог такое ожидать, я уснул после двенадцати, а на улице все еще было тихо!

— Чему бывать, того не миновать, — вздохнула Йола, — и открытое окно тут ни при чем.

— Но все-таки…

— Сегодня от меня толку мало. Жаль, мне хотелось приготовить лечо…

— Ничего, не волнуйся…

— Все найдешь там, в холодильнике, с лечо ты не хуже меня справишься, правда?

Он кивнул, соглашаясь.

— А как же суп? — беспокоилась жена. — Там, на кухне, поищи консервы — «Суп из потрохов», наверное, это легче всего будет приготовить…

— Не хочу я супа.

— Ну, как знаешь…

— Сейчас я тебе чаю принесу. — Он прошел на кухню.

Через час, нарезая колбасу и овощи для лечо, Франтишек вновь в который раз подумал о том, что пора бы наконец официально оформить их отношения. Надо пойти и расписаться. Вступающим в брак общество не только вменяет множество обязанностей, но и дает им права друг на друга, которые при их странном супружестве полностью отсутствуют. А ведь люди, особенно женщины, только выигрывают от того, что брак принято официально регистрировать. Наверняка и Йола об этом не раз подумывала. Когда он недавно завел речь о браке, она шутливо ответила: «А зачем, разве нам сейчас плохо? А то еще начнешь колотить меня на законном основании…»

Вспомнив ее ответ, он невольно улыбнулся — в сущности, она права, можно, конечно, все оставить как есть… Но с другой стороны, почему нельзя поменять это положение? Сознание того, что ты ничем не связан и при желании в любой момент можешь собрать чемодан и уйти, развращает человека. Вот так проникают в него бациллы легкомыслия, вседозволенности, безответственности.

Йоле тридцать девять, и ясно, что детей у них уже не будет. Конечно, ей нелегко от этого, хотя она и пытается прикрыть шутками свою тоску.

Да, мама права, укоряя нас: ах, дети, дети, разве можно так жить, господи, ну неужели нельзя все по-людски сделать!

Как только Йоле станет легче, попробую опять поговорить с ней, решает Франтишек. Надо внести ясность в это дело. И Йола, наверное, не станет возражать, так что на шутки ее больше не стоит обращать внимание.

Дождь не прекращался. Окно дребезжало под резкими порывами северного ветра, по стеклам сплошным потоком бежала вода, и сквозь ее пелену ничего нельзя было рассмотреть. Через плохо уплотненные рамы струйки текли на подоконник, сливались в лужицы, вот-вот по стене побежит ручеек.

Он взял тряпку, вытер сначала подоконник, а потом и запотевшее окно. В передней раздался звонок. Сняв фартук и поспешно набросив его на крючок около плиты, он пошел открыть дверь.

На пороге стояла сестра. Сложенный зонтик у нее в руках был почти сухой, видно, пользовалась она им недолго. Тибор наверняка ожидал ее в машине где-нибудь за углом.

— Ты один? — спросила сестра, окинув беглым взглядом кухню и большую комнату.

— Нет, Йола там, в спальне. У нее опять приступ, похолодало сегодня…

— Понятно.

— Проходи в комнату, — пригласил он сестру.

— Не стоит, — покачала она головой. — Лучше на кухне поговорим, не будем ей мешать.

— Садись, — предложил он стул, стоявший у кухонного стола.

Однако сестра не села, а прошла к окну и встала там, глядя куда-то на улицу.

И он остался стоять.

— Послушай, Феро, мы уже не дети, так что не будем играть в прятки, — сказала она напрямик, все еще глядя на затуманенное окно. — Не знаю, может быть, для тебя это удовольствие — вставлять нам палки в колеса… Во всяком случае, мне так кажется… Ты не захотел прописаться у матери, и это твое дело, мы тебя не принуждаем… Но почему ты суешь нос в дела, что тебя не касаются?!

Франтишек воспринял ее выпад совершенно спокойно, в душе он уже давно готовил себя к встрече с сестрой и теперь ожидал от нее нечто подобное.

— Ухмыляешься! — злилась она. — А ведь ты сознательно поносил нас перед матерью! Чернил как последних подонков, словно мы виноваты во всех вселенских бедах! — Она отвернулась от окна, и он увидел ее неестественно бледное лицо; такое лицо сулило неприятную сцену, он чувствовал, что сестра уже начинает терять над собой контроль и с минуты на минуту обрушит на его голову самые обидные слова.

Спокойствие, с которым сестра вошла сюда, было напускным; недолго же продержалась на ней маска благопристойности, мелькнуло у него в голове, и не успел он подыскать подходящий ответ, как комнату потряс разъяренный крик сестры:

— Ты живешь в своем измерении, и коли нравится тебе ходить с голой задницей, так ходи, ради бога, по мне, хоть по миру ступай с протянутой рукой! Но нас оставь в покое, не мешай нам жить, как мы хотим, и, прошу тебя, хотя бы перед матерью не выставляй нас сволочами!

— Я ей сказал только, чтобы она не связывалась с Тибором и не вела с ним никаких дел, ни к чему ей это, — возразил Феро.

— Знаешь, не строй из себя невинное дитя! Ты облил помоями нас обоих!

— А вы не втягивайте мать в ваши махинации! Обходитесь собственными силами! — резко сказал он.

— Ты ей говорил, что мы хотим заработать на тех молодых супругах и собираемся получить от них вдвое больше, чем заплатит государство! Что, не говорил? Не прикидывайся дурачком!

Эх, мама, мама, подумал он с горечью, эта парочка из тебя все жилы вытянет!

— А разве не хотите? — насмешливо поинтересовался он.

— К твоему сведению, не хотим. Речь шла лишь о том, чтобы помочь несчастным молодым людям! И если теперь ничего не получится, то они по крайней мере будут знать, кого проклинать!

— С чего это вы вдруг стали такими бескорыстными? Неужели в вас совесть пробудилась? — съязвил Франтишек и тут же пожалел об этом.

— Нашелся, тоже мне, святой апостол! Кто дал тебе право порочить других?! Знаешь, кто ты? Негодяй, паразит, спишь и видишь, как бы стравить людей друг с другом, а все потому, что жизнь у тебя не сложилась… И если вокруг тебя люди стремятся к чему-то, добиваются, если им что-то удалось в жизни, то ты от зависти готов им горло перегрызть!

Ах ты, господи на небеси, да спустись ты на грешную землю и заткни ей глотку, а то ведь и моему терпению есть предел, еще немного, и я сам это сделаю…

— Когда посторонние проходят мимо нашего дома и брызжут ядовитой слюной, это еще как-то можно понять. Но если собственный брат не может укоротить свою зависть, это уже ни в какие ворота не лезет!

Где ты, девчонка с бантиками, что подрагивали когда-то на твоих косичках, как мотыльки на цветках? Где ты, появись, покажи, хоть на секунду, свою тряпичную куклу, маленькую, с ладонь крестной…

— Человек годами не знает отдыха, вкалывает по вечерам, по выходным, по праздникам, но вы этого не видите и видеть не желаете! Когда вы, завистники, пропивали свои деньги в кабаках, мы отказывали себе во всем, даже в мелких радостях, но вам, паразитам, этого не понять!

Да и было ли все то вообще? Чудесные теплые вечера, воздух, наполненный ароматами кухни, густеющие сумерки, голоса и звуки, приглушенный смех в кустах сирени, скрипка слепого Банди, сладостная мелодия, обволакивающая улицу, ступеньки перед дверью, отцы с трубками или мундштуками, молча глядящие перед собой в никуда, согнувшиеся под тяжким бременем кормильца семьи, смех детей во дворах, страх, вползающий в душу вместе с ночной темнотой… Было или не было…

— Мерзавцы, мерзавцы, эх, какие же вы мерзавцы! Хоть убей, я не отступлюсь! Завидуете, и в этом все дело! Вот если бы вы могли, если б умели… Будь вы на нашем месте, только бы и думали, как урвать кусок побольше да пожирнее. И в чем такие, как вы, могут упрекать нас? В чем? В том, что живем получше вашего, что достигли кое-чего в жизни, что не пожелали прозябать среди вашего брата. Да, мы хорошо живем, а захотим, еще лучше будем жить! Потому что нам не все равно, как жить, нам не наплевать на все, как вам, да, не наплевать!

Неужели эта самоуверенная, алчная женщина с бледным лицом, источающим негодование и ненависть, выросла когда-то в скромном, маленьком доме на Сиреневой улице?

— Ты хоть лопни от злости, а по-другому не будет. Мы жили и будем жить еще лучше! Потому что у мира свои законы, и плевать ему на тебя! Плевать, потому что ты, осел, так ничего и не понял. Все спишь наяву и видишь сны, в точности как наш папочка, который всю жизнь работал как вол, но так и остался с пустыми руками…

— Отца не трогай! — тихо прохрипел Франтишек, и хрип его был настолько страшен, что сестра оторопела и поток ее брани вдруг иссяк; опомнившись, она заторопилась к двери.

— А ты не трогай маму! Оставь в покое, а то в могилу ее сведешь своими разговорами…

Уже в передней она в растерянности остановилась и, чуть не плача, срывающимся голосом бросила:

— Оставь ее в покое! Слышишь, оставь!

Как же яростно она отстаивала свою истину!

Сестра сама открыла входную дверь и вышла на лестницу.

— Зонтик забыла, — буркнул Франтишек и, взяв в углу зонт, вынес сестре.

…наш папочка, который всю жизнь работал как вол, но так и остался с пустыми руками!

Франтишек повторял про себя сестрины слова.

Ты все спишь наяву и видишь сны, в точности, как наш папочка, звенел в ушах упрек Зузанны.

У мира свои законы, и плевать ему на тебя!

У мира свои законы, мысленно твердил Франтишек, догадываясь, какие законы сестра имела в виду.

Назойливо вертятся ее слова в голове — в прямом и обратном порядке, не выходят из ума, как ни старался он освободиться от них…

…наш папочка, который всю жизнь работал как вол, но так и остался с пустыми руками!

Руки, отцовские руки!

Опять в памяти встает картина из прошлого. Отец идет через двор, шаги его все ближе, ближе, вот они слышны на веранде, а вот он и сам промелькнул в створке кухонного окна, уже подошел к двери, ведущей в дом, поворачивается дверная ручка, и отец входит в кухню.

Он уже дома, вернулся с работы.

Кидает на вешалку кепку, ставит свой потрепанный портфель в угол на ту же скамейку, где стоят ведра с водой, снимает пальто, засучивает рукава рубахи, наливает воду в рукомойник.

Долго, сосредоточенно моет руки.

Потом вытирает их полотенцем, смотрит на нас, улыбается, покачивая головой.

Да, у отца руки чистые, но тот, кому неведомо, как въедаются в ладони цемент и ржавчина, может подумать, что его руки давно не знали воды и мыла.

Ладони отца шершавые, заскорузлые, иссеченные заусенцами стальных прутьев, с которыми они ежедневно соприкасаются. Буроватая ржа проникла под кожу, покрыла мозоли несмываемым налетом, который останется на его ладонях до самой смерти…

Из внутреннего кармана пальто отец достает вчетверо сложенную «Правду», разворачивает и молча, опершись локтями на стол, читает. Газету он держит перед собой целиком развернутую и никому не причиняет неудобств. Тогда газета выходила в меньшем формате, не таком, как сейчас.

Мать молча ставит перед ним тарелку с горячей едой и, заметив через минуту, что отец еще не взял ложку, сунет ему ее в руку да еще постучит ложкой по тарелке, напоминая, что пора есть, а то остынет.

А они — брат и сестра — тут рядом, вертятся около стола, ждут момента, когда отец отложит в сторону газету и подмигнет матери.

Зузанна почти всегда оказывается проворнее, первая подбегает к отцу, взбирается к нему на колени, щекочет своими кудряшками его подбородок, но отец терпит, не прогоняет ее…

Зузанна ласковей, чем Франтишек, за это ей и внимания больше.

Зузанна — это Зузанна. Спустя годы отец от нее, уже женщины, терпел такие слова, которые сыну никогда бы не простил.

Твои пустые руки, отец, как видно, не давали ей покоя, и однажды она не сдержалась и резанула тебе в глаза всю свою правду-матку, ту самую истину, которую она себе уяснила довольно рано и которую потом бесцеремонно высказывала тебе, отец, не один раз; руки, гласила ее истина, нужны человеку прежде всего для того, чтобы делать деньги!

Вот ты, отец, все платишь и платишь свои членские взносы, а что имеешь с этого, фигу с маслом? Вкалываешь на стройке и в дождь, и в холод, и в жару, вкалываешь годы, десятилетия, а что толку? Так и ходишь в грязной спецовке. Другие уже давно обошли тебя, давно уже позабыли вкус дешевых бутербродов, которые они жевали в юности, а тебе хоть бы хны, словно это тебя не касается, каждое утро берешь свой обшарпанный портфель, кепчонку на голову и идешь тянуть свою лямку — в дождь, ветер, мороз, жару, метель… Нет, отец, это не дело…

Однажды — кажется, ты тогда, отец, уже мог выйти на пенсию, но продолжал второй год работать для стажа, хотел заработать пенсию побольше, — в домик на Сиреневой улице заглянула Зузанна, несказанно счастливая, и восторженно выпалила самую свежую новость:

— Тибор с завтрашнего дня становится во главе целого объединения! Теперь в его распоряжении все службы! Все службы ему подчиняются! Отец, мама, он — директор…

— Какой молодец! — похвалила Тибора мать. — В его годы, смотрите-ка, уже директор…

— Все службы, говоришь? — Отец задумчиво покачал головой.

— Все! Четыреста человек! Это же, мама, как целый завод! — торжествовала Зузанна.

— И ты теперь будешь у нас директоршей, — бросил Франтишек.

Она посмотрела на него исподлобья, соображая, нет ли подвоха в его реплике, но на этот раз ей показалось, что брат не иронизирует.

— Ведь Тибору, Ферко, всего тридцать шесть. Может быть, через несколько лет он и до поста покрупней дослужится, — размечталась она.

— Это уж как пить дать, — подтвердил брат, и в его голосе Зузанна все же учуяла издевательские нотки.

— И чем скорее, тем лучше! — сказала она заносчиво. — Для всех нас было бы лучше! Послушай, Феро, я серьезно говорю, может, тебе через пару недель перейти ла работу к Тибору? У него бы ты побольше заработал, подумай хорошенько…

— Директор объединения… Ведь это масса забот, ответственность… — вмешался в разговор отец.

— Конечно, — согласилась Зузанна, — а как же иначе? Ответственности много.

— Видать, и зарплата у него теперь будет больше? — спросила мать.

— Нам хватит. — Зузанна улыбнулась так, как улыбаются люди, посвященные в дела, недоступные простым смертным. — Все будет, мама, все будет…

— А что будет? — спросила мать со свойственной ей наивностью.

— Так, ничего, — махнула рукой Зузанна. — А ты, Феро, как следует обмозгуй, может, и тебе там найдется подходящая работа, — вернулась она к своему предложению. — Сколотил бы самостоятельную группу, и не нужно было бы перед всяким кланяться.

— Я-то как раз не часто кланяюсь, а вот супругу твоему теперь придется, коли стал директором. — Франтишек не смог удержаться, чтобы не кольнуть.

— Не будь дурачком, — улыбнулась Зузанна. — И зачем я тебя уговариваю, если Тибор при встрече сам объяснит, что к чему.

— Ну ладно. — Франтишек тоже улыбнулся ей в ответ.

— Летом мы уже начнем строиться, откладывать больше не будем, — все больше оживлялась Зузанна. — Тебе, папа, уже пора на пенсию, нам нужна твоя помощь. Мог бы рабочими руководить на нашей стройке, за ними ведь нужен глаз да глаз, как думаешь?

— Хм, — усмехнулся отец. — Значит, будете строиться? А где? На той улице за вокзалом?

— Да.

— Что ж, посмотрим. Может, и наймусь к вам, — сказал отец. — Пожалуй, я уже созрел для пенсии.

— Конечно. Ты всю жизнь честно трудился, — подхватила Зузанна. — И какой толк? — завела она свою старую песню.

— Не я один трудился! — напустился на нее отец. — А какой толк, по-твоему, должен быть? Из чего был бы толк?

— Ну, я не знаю, из чего, — пробормотала дочь, растерявшись от неожиданного отпора. — Другие как-то умеют… Сам знаешь…

— Это кто — другие? — спросил отец.

— А вот те самые… — бросила она. — Ты вот платишь и платишь свои членские взносы, и не только профсоюзные, а что толку — получаешь только отметку в билете!

— А что я должен получать? Тибор твой тоже платит, а теперь будет платить, судя по всему, гораздо больше меня!

— Да, платит и будет платить больше. Только ему эти денежки окупятся, а тебе?

— А мне не окупятся? — Отец искренне удивился вопросу дочери.

— Тебе? — Она подняла брови. — А разве тебе хоть что-нибудь уже окупилось?

— Конечно, неужели не видишь? Ты посмотри вокруг себя, дочка, пошире раскрой глаза!

— Да мало ли что есть вокруг… — Она отвела взгляд. — Лично у тебя, отец, в твоих руках, хоть что-нибудь осталось?!

— В моих руках? — Отец посмотрел на свои ладони, испещренные несмываемыми узорами. — Ах вот оно что! — Он понял, куда клонит дочь.

— То самое, отец, то… — сказала она тихо. — Ничего не поделаешь, у мира свои законы, свои…

И ты, в точности как наш папочка, все спишь наяву и видишь сны, повторил Франтишек про себя слова сестры и усмехнулся… А ведь ему все равно, наплюет на него этот «мир» или нет!

Солнце зависает над портом, его лучи щедро одаривают теплом и светом каждый сантиметр широкой, посыпанной щебенкой улицы; из калитки выходит мать Франтишека.

И на сей раз она в том же самом черном платье с белым воротничком, что означает торжественность или по крайней мере важность предстоящего момента.

Края разъезженной, в ухабах улицы окаймляет густая трава, в изумрудной зелени ее вьются мелкие, едва заметные ручейки. Поскольку эта улица, как и большинство примыкающих к ней улочек и переулков, не связана с городской канализационной сетью, ручейки в траве относят всю сточную, в основном дождевую, воду вниз, к чугунным решеткам коллектора, скрытого под булыжной мостовой набережной.

Мать оглядывается по сторонам, закрываясь рукой от солнца, затем внимательно всматривается в нижний конец улицы.

В эту минуту там нет ни души. Женщина устремляет взгляд вдаль, видит часть решетчатой ограды речного порта, а за ней, совсем далеко, маячит зелень деревьев и кустарников на острове за излучиной реки.

Женщина сосредоточенно вглядывается теперь в другой конец улицы, не появится ли из-за угла знакомая фигура человека, которого она ждет уже полчаса, ждет нетерпеливо, то и дело выходя из дома.

И там никого. Улица кажется вымершей… Но вот слышится скрип калитки, и из соседнего двора, отделенного от тротуара высоким дощатым забором, выходит пожилой седовласый мужчина.

— Не идет? — спрашивает сосед, встав в тени акации с пышной, разросшейся вширь кроной.

— Не понимаю, где он только мог застрять, — вздыхает женщина, продолжая поглядывать то в одну, то в другую сторону, беспокойно переступая с ноги на ногу, морща от досады лоб. — Утром обещал, что обязательно придет. Дело такое важное, а он подводит…

— Узнаю Феро, все в облаках витает, вечно что-нибудь перепутает, помните, каким он мальчонкой был… — с улыбкой вспоминает мужчина, но женщина недовольно отмахивается:

— Это вы зря. Он всегда был внимательный ко мне. Вы его, Богуш, совсем не знаете… Наверное, что-то помешало ему, вот и задержался, а то бы давно пришел!

— Вам бы зятя пригласить — деловой человек! — подсказывает сосед с легкой завистью в голосе. — Хорошо бы зятька вашего напустить на них.

— Обойдусь как-нибудь, — сердито отрезает женщина.

— А таких, как Феро, — говорит мужчина, усмехаясь, — таких, как вы или, допустим, я, они живо обведут вокруг пальца…

— Но и Ферко кое-что соображает!

— Да не о том речь.

— Они обязаны оценить все так, как положено! — решительно говорит женщина.

— Это все слова, — машет рукой сосед. — Сами знаете, как сейчас такие дела делаются.

— Не травите душу, Богуш, я и так вся как на иголках, помолчите хоть немного, — сердится женщина.

— Я ничего такого… — смущается сосед. Он хочет что-то еще сказать, но уже не решается и, сглотнув слюну, умолкает.

Минут пять они молча стоят рядом. Мужчина курит, а женщина следит, не покажется ли в конце улицы ее запаздывающий сын.

— А теперь серьезно, — прерывает молчание сосед. — Если не дождемся Феро, нам самим придется решать.

Женщина пожимает плечами.

— Вообще-то я хотел посоветоваться с Феро, — озабоченно продолжает сосед. — Не знаю, как быть, может, намекнуть этому чиновнику, что так, мол, и так, в долгу не останусь?

— Меня бесполезно спрашивать.

— Ну а все-таки… Не собираетесь ему подкинуть? — пристально смотрит на нее сосед.

— Боюсь я таких вещей, — опускает глаза женщина. — Вдруг он рассердится, это же официальное лицо…

— Оценщики обходят не только нашу улицу, слышали небось, что о них поговаривают… — бормочет сосед.

— Нет, я хочу спать спокойно, — твердо говорит женщина.

— Пусть они мне начислят хотя бы то, что положено!

— Наверное, так и будет…

— Вряд ли… Если где кому прибавится, то у нас отнимется, — размышляет сосед над проблемой, которая уже целый месяц не дает ему покоя.

— Ферко говорил, что у них есть инструкции и они не могут своевольничать.

— Инструкции?! — пренебрежительно машет рукой мужчина. — Да они этими параграфами крутят как хотят!

— Посмотрим, — шепчет женщина. — В жизни и не такое бывало.

— У меня от этих дел голова кругом! — признается сосед. — Одни советуют, мол, посули им немного — и внакладе не останешься, другие говорят, бесполезно, все равно много не прибавят, третьи толкуют, что им сразу надо конвертик всучить. Черт знает что творится!

— Пускай будет как будет, — вздыхает женщина.

— Сейчас все делается шиворот-навыворот, по прямой дорожке не пройдешь, — ворчит сосед. — Надо юлить, обходить, хитрить, подкидывать! Никогда я этого не умел, да и теперь вряд ли получится.

— Уже двенадцать бьет. — Женщина вслушивается в доносящийся с восточной стороны звон, заглушаемый шумом соседнего порта.

— Так и есть, — кивает сосед.

Выйдя из тени акации, они, не прощаясь, расходятся по своим дворам.

Ранним утром, не успел он продрать глаза, в передней зазвонил телефон. Мрачный со сна, раздраженный неприятным дребезжанием, он нехотя снял трубку.

— Это ты, Ферко? — послышался голос матери.

— Да, — сразу смягчился он.

— Боялась, не застану тебя. Потому и звоню так рано, — виновато объяснила мать.

— Ничего, я встал уже, — успокоил ее сын.

— Вы куда-то отлучались вечером? Два раза звонила, но никто не подходил, — оправдывалась мать, и он вдруг живо представил себе ее маленькую фигурку в кухонном полумраке, склонившуюся над старым черным бакелитовым аппаратом, который ей установили два года назад, в доме на Сиреневой улице, она тогда жила уже одна-одинешенька, не могла привыкнуть к телефону и пользовалась им всегда с опаской.

— Вчера мы были дома, — ответил он.

— Странно, — удивилась мать. — Ферко, мне вчера сказал сосед, что сегодня придут эти… Ну те, что оценивают дома. У нас будут, кажется, около двенадцати…

— Я подскочу, — пообещал он.

— Хорошо, если так. А то они еще оберут меня как липку.

— Зачем им это нужно?

— Постарайся подойти, сынок.

— А почему, собственно, я? Пригласила бы Зузку, тем более она заинтересована в этом! Пусть проследит за всем.

— Она тоже потом договор подпишет… — растерянно сказала мать. — Ты уж не оставляй меня одну…

— Если Зузка узнает, что я у тебя был в такой момент, опять начнет скандалить.

— Не начнет. Ты побудешь, посмотришь, послушаешь и уйдешь. Что в этом плохого? Чего скандалить?

— Станет кричать, что я лезу не в свои дела. — Франтишеку и в самом деле не хотелось лезть в это дело.

— Нет, лучше ты приходи. И пораньше, надо их встретить вместе.

— Постараюсь вырваться. — Он не был уверен, что его отпустят с работы раньше.

— Не забудь, к двенадцати! — напомнила мать.

Было уже за полдень, а он все еще тащился по окраинному району, который с юга замыкался оградой речного порта. Чугунные пики ограды, схваченные вверху и внизу длинными стальными полосами, торчали из низкого бетонного основания. За ними шумел порт, изрезанный сверкающими рельсами железнодорожных путей, с длинными пакгаузами из красноватого глазурованного кирпича, со стрелами грузовых кранов, с голубоватой гладью речной излучины, которая, несколько десятков лет назад перекрытая плотиной, превратилась в акваторию порта. А за портом вдалеке на острове бушевала пышная растительность, зелень которой закрывала вид на саму реку.

С запада этот район изогнутой линией огибало древнее городское укрепление. Изначально единая крепостная стена теперь во многих местах была протаранена лентами дорог и шоссе, некоторые башни настолько разрушились, что грозили обвалиться и придавить проходящих мимо, поэтому их разобрали, а другие, покрепче, наоборот, были восстановлены и снаружи даже отреставрированы, и теперь их используют для самых разных целей, чаще всего под склады; а в общем городское укрепление так и осталось границей между старым городом и новыми микрорайонами, которые начали возводиться с начала пятидесятых годов.

С севера и отчасти с востока этот район отделяло от остального города несколько обширных кладбищ, составляющих как бы единый некрополь. И хотя через кладбища проложены дорожки, пользуясь которыми можно раза в два сократить расстояние, люди, как правило, предпочитали обходной путь, избегая безлюдные кладбищенские аллеи, где им становилось не по себе.

Он быстро шагал по маленьким улочкам с приземистыми, обычно обшарпанными и тесно прижавшимися друг к другу домами с небольшими двориками, сырыми и темными, с чахлой зеленью крошечных палисадников, приютивших у себя какое-нибудь одинокое деревце, куст сирени или виноградную лозу; эти улочки отличала причудливо изогнутая линия крыш, разнообразных по форме и высоте, когда-то покрытых ярко-красной черепицей или сероватым хрупким шифером, но впоследствии залатанных чем попало — черепицей другой формы и цвета, кровельным железом, а то и обыкновенным толем, которым принято покрывать крыши сараев, курятников или голубятен.

Он торопился и уже почти бежал мимо старых обитателей этих мест, мимо знакомых с детства людей, пытающихся остановить его и завязать разговор.

Может, оценщики задержатся или устроят обеденный перерыв, утешал он себя, но чем ближе подходил к Сиреневой улице, тем больше понимал, что опаздывает, и сильнее ускорял шаг.

Эх, жаль, не удалось прийти вовремя, но что поделаешь, не смог он уйти с работы раньше… Эксперты из строительного управления уже, должно быть, приступили к делу, и обиднее всего будет, если он явится к шапочному разбору…

Да, оценщики быстренько осмотрят обе комнаты, кухню, чулан, чердак, крошечный палисадник и дворик, все зафиксируют в своих блокнотах, затем разнесут данные по графам, все подсчитают, подберут соответствующий коэффициент, перемножат, получат итоговую сумму и сообщат наконец, сколько стоит мамино владение…

Он несся, отмахиваясь от тех, кто окликал его, желал поговорить.

И вот наконец Сиреневая улица.

Мимо соседа Богуша, который неожиданно вынырнул на его пути, Франтишеку проскочить не удалось.

— Ты где был так долго? Мать издергалась — семь раз выходила тебя встречать! — закричал на него сосед.

— Что делать, работа…

— Сегодня все решается, а ты опаздываешь! — отчитывал его сосед, и Феро виновато опустил глаза. Он снова почувствовал себя сорванцом трудных послевоенных лет, а у соседа, который отчитывал его, словно и не было седых волос. — Эх, Феро, Феро…

— Они уже там? — Он кивнул головой в сторону родительского дома.

— А то как же, — кисло усмехнулся сосед.

— Пойду, — бросил он и быстрыми шагами устремился к калитке.

— Ступай уж, — заворчал вслед сосед.

Открывая калитку, он сразу же заметил их. Они стояли на открытой веранде и смотрели на ореховое дерево, растущее у забора.

Осенью пятьдесят первого ему шел одиннадцатый год. И сейчас, после стольких лет, к нему иногда подкрадывается необыкновенно ясное ощущение того давнего утра в конце октября или в начале ноября. Было воскресенье, выходной день. В конце дворика с южной, подветренной стороны Франтишек видит клумбу свежераспустившихся хризантем, еще не тронутых холодным дыханием первых ночных заморозков, видит тонкие, нежные паутинки, которые сплело бабье лето между дощечками забора, отделяющего их двор и палисадник от улицы, видит, как кружат эти тонкие белесые волоски над большим Прагайовым садом, как подхватывает их воздушный поток, поднимает ввысь и несет куда-то далеко, над крышами пакгаузов и стрелами кранов, застывших в мертвой неподвижности, непривычной даже по праздникам, потому что редкий день до их двора не доносилось что-нибудь из пестрой звуковой палитры порта, из этой мешанины свиста, грохота, визга, дребезжания и гула, сопровождающих погрузку и разгрузку судов и вагонов.

За дощатым забором раздается звонок отцовского велосипеда. Скрипит калитка, и на дворе появляется отец. К раме велосипеда привязано что-то длинное, завернутое в бумагу и обвязанное шпагатом.

— Это вишня, абрикос и орех, — поясняет отец, распаковывая груз. — Не хотел я брать орех, так Антон мне его насильно всучил… — Он улыбнулся, наверное представив себе своего долговязого, сухопарого друга, к которому Франтишек частенько наведывался в гости и с отцом, и один — когда в поисках корма для кроликов добредал до тех мест, где раскинулись Шинковские сады, в конце которых у плотины, на тысяча семьсот семьдесят втором километре реки, стоит, окруженный с трех сторон садом, дом смотрителя плотины Антона. В то утро отец, наскоро побрившись и перекусив, отправился к нему за саженцами, которые Антон давно обещал ему.

У речной плотины Антон поселился два года назад. Раньше он работал грузчиком в порту и проживал с женой на углу Сиреневой улицы и набережной.

Франтишек до сих пор вспоминает его — высокого, жилистого, одетого в спецовку, на которой всегда оставались следы сырья, разгружавшегося в этот день в порту. Спецовка была то черной от угольной пыли, то в красноватых разводах — и по ним безошибочно угадывалась железная руда, — то седой от цемента, то в бурых масляных пятнах… Фигуру человека с огромной лопатой на плече, шагающего от портовых ворот к Сиреневой улице, Франтишек не смог забыть и позже, когда уже не встречал Антона на набережной. Он остался в памяти таким, каким запомнился ему в первые послевоенные годы… Зимой сорок девятого с Антоном случилась беда. Как-то при разгрузке баржи, когда открывали промерзший стальной люк трюма, ему перебило левую ногу. Тяжелая травма, правда, к весне стала заживать, но раздробленная кость срослась неправильно, и всем стало ясно, что Антону уже не работать грузчиком. Стараясь не слишком опираться на больную ногу, Антон при ходьбе как бы приволакивал ее. Вскоре после выписки из больницы ему предложили место смотрителя плотины. Квартиру в доме на углу набережной и Сиреневой улицы он освободил для другого жильца, а сам поселился в служебном домике у реки. Вверенный ему участок каждый день и при любой погоде был под его неусыпным контролем. По плотине он разъезжал на велосипеде, немного переделав его: к цепной передаче добавил еще одну, что позволяло ехать очень медленно, со скоростью неспешно идущего человека.

— Вишня лучше переносит тень, поэтому мы посадим ее подальше, у кроличьей будки, — показывает отец на угол дворика, где чернеет одна из ям, выкопанных еще в сентябре. — А вот абрикосу желательно солнышко, и мы его пристроим вон там, у соседского забора… А вот с тобой, орешек, что делать? Куда нам тебя девать?… — Отец топчется на месте, оглядываясь то налево, то направо, и озабоченно покачивает головой.

Из кухни выходит мать. Боже мой, как летит время, думает Франтишек. Мама… Вот она стоит — черноволосая, тридцатипятилетняя, еще совсем молодая, ей столько же, сколько ему сейчас… Мама выходит на дворик, щуря глаза от яркого солнца, замечает саженцы.

— Принес?

— Как видишь! — весело подмигивает отец.

— А какие?

— Вишню и абрикос — то, что он обещал мне. — Отец наклоняется, берет в руки еще один прутик-саженец и, улыбаясь, показывает матери: — А к ним в придачу — еще и орешек! Будут у нас теперь пироги с орехами… Погоди, только вырастет…

— Ну что ты такое выдумал! Где у нас место для ореха? — В материнском тоне явное неодобрение.

— Как — где?

— Где ты его посадишь?

— Куда-нибудь сунем…

— Тогда у нас совсем солнышка не останется. Сам погляди… Детишкам нужно солнце, — твердит мать.

— Давай посадим его хоть бы вот тут. — Отец делает несколько шагов к забору, отделяющему двор от улицы.

— А что будет потом, когда он разрастется? — Мать беспокоит даже такая отдаленная перспектива.

— Когда еще разрастется…

— Раскинет ветки над самой крышей. В кухне и комнате станет темно, как в пасмурный день, — выкладывает мать свой главный козырь и победно смотрит на отца.

— Чего сейчас загадывать, ему еще расти и расти, — не сдается отец.

— Пойми, здесь и так сыро! А орех твой совсем затенит стены. Нет, детям нужно солнышко, без него нельзя.

— Дети вырастут быстрее, чем орех. Я уже состарюсь, а он будет юношей в расцвете лет, — улыбается отец.

— На свете всегда найдутся какие-нибудь дети! — тихо, но выразительно произносит мать. Но отец, кажется, ее не слышит, зато сыну — он стоит рядом — слышно все.

— Да, орех растет медленно, — размышляет вслух отец. Смотрит куда-то вдаль, уже поверх сада, может быть представляя себе отдаленное будущее, о котором только что спорили.

— Прошу тебя, обдумай все хорошенько, — призывает его мать, но по ее тону чуткое ухо улавливает, что она уже почти уступила.

— Не волнуйся, мать, солнышка тут всем хватит. А вот сюда, в тенечек, мы потом поставим скамейку… — прикидывает отец.

— А где Зуза? — обращается мать к сыну. — Не знаешь, куда подевалась?

— Наверное, где-нибудь на улице…

— Пойди-ка поищи ее, и будем обедать, — посылает Франтишека мать и бежит на кухню, откуда доносится плач самого младшего — Владимира.

В тот же день после обеда отец выкопал еще одну ямку — для ореха.

И посадил в нее деревце.

Их было двое. Оценщик, лысый, лет пятидесяти, и с ним молодая девушка, вероятно его помощница.

— Здравствуйте! — подошел к ним Франтишек. Мать и те двое кивнули.

— Это мой сын, — представила его мать.

— А-а, сын. — Лысый не то улыбнулся, не то скривился, взглянув на Франтишека, трудно было понять, что означает выражение его лица. К тому же он опять повернул свою шарообразную голову к ореху.

— Какой замечательный орех! — воскликнула девушка. Под мышкой она держала папку с бумагами.

— В доме уже были, все осмотрели, все промерили и записали, — успела мать шепнуть Франтишеку.

— Прекрасное дерево! — вновь пропищали пухленькие губки.

— Таким его делают соразмерные пропорции, — важно объяснил оценщик.

— Это наш орешек. — Мать только вздохнула.

— Руженка, так и запишите, — распорядился оценщик. — Сколько ему лет — двадцать пять, тридцать?

— Да, около этого, — ответила мать.

Девушка записала все необходимые данные в тетрадь и, подровняв бумаги, закрыла свою красивую кожаную папку.

Оценщик, закурив сигарету, с наслаждением после каждой затяжки выпускал колечки дыма.

Мать вглядывалась в листву дерева, которое только что было предметом особого внимания, шелест листьев доносил до нее отголоски давних дней, их тайное завещание.

И хотя, прежде чем задать свой вопрос, Франтишек кашлянул, голос его все равно прозвучал как-то неестественно глухо:

— А какова сегодня стоимость такого ореха?

— Стоимость? — Оценщик сощурил глаза, прикидывая, потом затянулся, выпустил очередное колечко и наконец произнес: — Двадцатилетнее ореховое дерево, по положению, может быть оценено максимально в сто тридцать восемь крон. — Он помолчал, попыхивая сигаретой. — Это ма-кси-мум, — повторил он по слогам. — За неповрежденное, ухоженное растение, развитое и хорошего сорта, — подчеркнул он условия, при которых ореховое дерево может быть оценено наибольшей суммой. — Однако от года начала массового плодоношения цена постепенно снижается. Начиная с тринадцати лет — на три кроны в год, — объяснял он с нескрываемым удовольствием — здесь он был в своей стихии, глаза его воодушевленно загорелись. — Вы говорите, вашему ореху приблизительно тридцать лет. Это значит, что уже лет пятнадцать он плодоносит в полную силу. Пятнадцать умножаем на три… Мелочь считать не буду… Округляем… — он великодушно махнул рукой, — округляем до ста крон!

— Как? — очнулась мать от своих грез.

— Я объясняю, что он стоит ровно сто крон, — невозмутимо повторил лысый оценщик.

— Сто крон за наш орешек? — Глаза матери выражали ужас.

— Именно так, — ответил лысый уже с некоторым раздражением.

— Значит, ровно сто крон, — протянул Франтишек, чувствуя, что земля будто уплывает у него из-под ног.

— А теперь мне нужно быстрей осмотреть остальные растения на вашем участке. У нас мало времени, — озабоченно бросил оценщик и тут же направился во двор.

Остальные последовали за ним.

Деревянная калитка, притянутая резинкой к столбику, чуть скрипнула, когда мать открыла ее. Садик, бывший когда-то отцовской вотчиной, но в то же время и гордостью матери, имел шагов двадцать в длину и сейчас производил жалкое впечатление.

— Немного тут у вас, — констатировал лысый, окинув взглядом участок.

Мать только пожала плечами.

— Вам же хуже, — пробурчал оценщик невнятно и, пройдя туда и обратно, опять присоединился к остальным.

Хозяйка дома и ее сын молчали.

— За многолетние растения, плодоносящие в полную силу, выплачивается довольно приличная компенсация, — укоризненно посмотрел на мать лысый.

— Я сейчас здесь сажаю только овощи… Были когда-то у нас тут деревца, но засохли… Последним погиб абрикос, в прошлом году, вон там рос, — показала мать рукой на сухой, мертвый ствол около забора, за которым был соседский сад.

— Нужно было заранее посадить какие-нибудь деревья, — сказал оценщик, доверительно приглушая голос. — Нужно было…

— А зачем? — растерялась мать. — Каждый год все твердят одно и то же — что нас будут сносить… Ваши бульдозеры потом здесь все выкорчуют. Жалко деревца губить, — вздохнула мать.

— Ну а что я вам сейчас могу начислить? — скривил губы оценщик.

— Вам лучше знать, — пожала она плечами.

— Только за землю.

— Ничего не поделаешь, — ответила она почти равнодушно.

— А ведь некоторые сажают! Вот на такой крошечный пятачок, — оценщик показал кончик пальца, — ухитряются втиснуть массу всякой всячины — деревья, кустарники, виноград, клубнику, вы даже не поверите… Ну а коли посажено, то наша обязанность оценить все это. — Он что-то шепнул своей помощнице, и та стала записывать в свою тетрадь, потом еще что-то продиктовал, и она опять записала. — Ну вот и все, — вздохнул лысый облегченно и направился назад к веранде.

— А это уже точно? В самом деле будут сносить? — спросил его Франтишек.

— Точно.

— Но ведь и раньше было много разговоров…

— На сей раз решение окончательное, — заверил Франтишека оценщик. — У вас совершенно пустой участок, — вернулся он к той же теме. — Другие, половчее, понасажают впритык всего, чего не лень, да еще самые лучшие сорта… Вот и набегают большие суммы, впрочем, это ваше дело. — Оценщику, видимо, не давал покоя пустой участок.

— Набегают, еще как набегают, — защебетала девушка.

— Сегодня дело подвигается медленно, — констатировал лысый недовольным голосом. — Жарко…

Девушка вопросительно посмотрела на шефа.

— Не знаете, ваши соседи сейчас дома? — спросил тот у хозяйки.

— Богуш? Дома, конечно. Он сейчас никуда не выходит, все ждет, — ответила мать.

— Пойдем к ним, — распорядился эксперт.

— А разве у нас вы уже закончили? — удивилась хозяйка дома.

— Закончили.

— Почему тогда не скажете, во сколько все это оценили? — робко спросила мать.

— Потом узнаете, — заверил его оценщик.

— Когда — потом?..

— Сначала нужно собрать все данные, а потом, уже в управлении, мы сядем за стол и начнем оформлять, — улыбнулся лысый.

— Да? — в сомнении покачала головой мать.

— Нужно заполнить оценочный лист, подсчитать размер компенсации, подготовить договор. Потом дадим его вам на подпись, — разъяснял оценщик.

— Вот как…

— Все будет нормально, — заверил оценщик, улыбаясь.

— Вы в этом больше нас разбираетесь… — покорно сказала хозяйка дома, однако было заметно, что ей что-то не по душе.

— Мы руководствуемся инструкциями, а они не позволят нам ошибиться, так что не волнуйтесь, — с важностью сказал лысый. Он открыл калитку, пропустил вперед свою помощницу, вышел вслед за ней.

Так что же говорил отец? Как он убеждал мать, когда та возражала против ореха? «Не волнуйся, солнышка тут всем хватит. А вот сюда, в тенечек, мы потом скамейку поставим…» — именно это он сказал тогда, в то воскресенье на исходе бабьего лета, именно такие слова!

Еще далеко было до густой тени, да и плодов от ореха пришлось ожидать долго, а скамейка уже стояла в двух шагах от него. И не только скамейка — из обструганных досок отец сколотил также маленький столик и покрасил его, как и скамейку, в зеленый цвет.

Да, долго, очень долго стволик ореха оставался тоненьким, правду говорил отец — не сможет орех застить солнышко детям, дети вырастут, повзрослеют, а орех и тогда будет юношей в расцвете лет. Отец был прав, но и мама по-своему была права, когда сказала, что на свете всегда найдутся какие-нибудь дети…

— Ты слышал? Оказывается, у нас и считать-то нечего! Нет ни плодовых деревьев, ни виноградника, — повторяла мать слова оценщика.

— Сколько начислят, столько и получишь, — ответил Франтишек.

— Зря я одни овощи сажала, теперь вот и денег дадут меньше, — пожалела мать.

— Обойдемся.

— Заплатят только за землю, ты слышал?

— Слышал, мама, слышал.

— А земля-то у нас необыкновенная! Жирная, плодородная. Кажется, воткнешь плуг, так и брызнет жир!

— Земля как земля. Он же тебе четко объяснил — есть соответствующие инструкции, по которым они действуют.

Мать задумалась.

— И все-таки это непростая земля! — упрямо сказала она.

Франтишек молча пожал плечами.

Мать притихла, собственные слова навеяли воспоминания о том, кто облагородил эту землю.

Ох и намучился он с землей в те годы! Приходил с работы — и сразу в свой садик! Сколько удобрения внес в нее. А с каким трудом доставал его! В первые годы после войны еще было полегче — покупал навоз у окрестных крестьян или выменивал на что-нибудь, тогда и в городе кое-кто держал скотину, и можно было договориться. Но позже, мать наморщила лоб, навоз с каждым годом доставался все труднее. Летом в отпуск он уезжал работать в сельский кооператив — только затем, чтобы раздобыть еще немного удобрения для своего садика. Он молотил зерно, сгребал в стога солому на полях, домой возвращался на велосипеде уже затемно, а утром ни свет ни заря опять уезжал… А за год до того, как уйти из этого мира, тут мать вздрогнула, взглянула на сына, как бы порываясь сказать ему что-то, но раздумала и, опустив глаза, опять погрузилась в воспоминания, — за год до того… в кооперативе не захотели отпустить ему даже корзинки навоза, сколько он их ни упрашивал, как ни умолял. Кооператоры объясняли свой запрет тем, что, дескать, самим не хватает и теперь, видите ли, они не могут себе позволить направо и налево разбазаривать ценное органическое удобрение! Отец целыми днями ходил по дому сам не свой — так был расстроен, что не удалось достать в этом году подкормки для садика. Она успокаивала его, пустяки, мол, и так уже столько удобрения внесено, что хватит на сто лет вперед, ни у кого нет такой питательной земли, как у них. Но он твердил свое — земля должна получать то, что ей положено, и как бы там ни было, а навоз он все равно достанет. Утром чуть свет отец исчез и объявился лишь к концу дня. За ним дребезжала тележка старого Шандора, который и по сей день не расстается со своей уже почти слепой лошадкой. Она же и тащила тогда его разболтанную колымагу… Да, отец ездил к цыганам, что жили у Валашских башен, и за бешеные деньги выпросил у них телегу навоза. Соседи повыскакивали на улицу, дети с криком бежали следом, Шандор оглядывался на них, не решаясь, однако, пустить в дело кнут, и, как только подкатил к воротам, вывалил навоз прямо на тротуар, а потом сразу же рванул куда-то в сторону кладбищ, а от них окраинными улочками, пустыми, безлюдными, потащился назад, к своей мазанке, которая, как ласточкино гнездо, торчала в проеме каменной стены городского укрепления…

Вечером отец, сияя от счастья, переправлял на тачке в садик свой бесценный клад. Колесо тачки скрипело, заедало, но он улыбался, весело посвистывал и закончил работу, когда уже стемнело, а потом умывался во дворе, будто забыв, что у них давно есть водопровод, а Франтишек к тому времени даже установил котел для нагревания воды; она услышала тогда, как отец что-то напевает, хотя песня слетала с его губ редко, лишь в минуты крайне радостного настроения…

И этот оценщик еще смеет говорить, что заплатят только за участок земли!

Она спустилась с веранды, подошла к когда-то зеленой, но уже поблеклой скамейке, села, опустив руки на колени, и опять на нее нахлынули воспоминания.

Как же здесь было весело когда-то, на этом дворе, на их маленьком дворике под орехом!

Вот эта скамейка помнит, как все было! Мать посмотрела на сына, стоящего на веранде. Перехватив ее взгляд, Франтишек подумал, что мать приглашает его присесть рядом, он подошел к ореху и устроился в его тени.

Сколько родных и близких из самых разных мест отдыхало под этим деревом! Наведывались частенько, у каждого в городе бывали какие-нибудь дела. То один приедет, то другой, иногда приходилось принимать сразу несколько человек, еле-еле всем хватало места под орехом…

Приезжали кто к врачу, кто за покупками, кто в какую-нибудь контору, но каждый еще дома, собираясь в город, подумывал о том, как бы выкроить время и заглянуть в дом на Сиреневой улице, что на окраине, — знали, что всегда здесь найдут дверь открытой, ведь Терка никуда не отлучается, не бросишь же малышей без присмотра, да и с собой не потащишь… Выправив дела в городе, они опять вспоминали Терку. До вечернего поезда есть несколько часов, и, чем зря болтаться по улицам или отирать скамейки на вокзале, зайдем-ка лучше к нашей Терке, повидаем ее!

Приезжали отец, мать, тетки, дядья, брат, сестра, зять, сноха, двоюродные братья и сестры, соседи из родной деревни, бывшие подруги, а иногда и вовсе незнакомые люди заглядывали сюда просто так, мол, «пришел передать привет от ваших…».

При хорошей погоде гости не заходили в дом, а располагались здесь, во дворе, за этим зеленым столиком, вытаскивали из сумок вяленую или копченую рыбу, колбасу, сало, рогалик или булку, раскладывали все перед собой и без смущения, которое они испытывали бы, рассевшись так где-нибудь в городе, свободно, как дома, пригласив за стол Терку или ее детей, приступали к нехитрой трапезе…

На дворе у Терки на них никто не зыркал, никто не потешался над деревенской неотесанностью. Здесь они пережидали время до поезда, рассказывали хозяевам, что нового в деревне, кто родился, кто умер, кто разбогател, кто обнищал, пили бутылочное пиво, предусмотрительно купленное еще в городе, по дороге сюда, поскольку в магазин за углом пиво завозили редко, а Терка никогда этим добром не запасалась, у них в семье пиво пили только по воскресеньям за обедом, да и то разливное, посылали за ним Франтишека на набережную в пивную Фриштяков, а когда ее закрыли, Ферко стал ходить за пивом в трактир, что недалеко от портовых ворот…

По мере того как подрастал орех, гостей наезжало все меньше и меньше. Многие уже умерли, а те, кто помоложе, разъехались в разные края. Но временами кто-то из старых знакомых нет-нет да и вспоминал про тихий уголок на Сиреневой улице…

— Надо было их чем-то угостить, таких людей полагается уважить, так уж заведено испокон веков. Я даже приготовила кое-что, но у этого лысого до того строгое лицо! — корила себя мать. — Они так быстро ушли, что я не успела сказать: не откажите, гости дорогие, зайти на минутку, перекусить… Тебе бы взять и предложить, а ты стоял как истукан! Нехорошо получилось — отпустили их без угощения!

— Они сделали то, что положено, и пусть идут себе на здоровье, — возразил Франтишек.

— Нет, так нельзя…

— А что? По-твоему, надо было им подарок приготовить?

— Сосед рассказывал, что и такое делается.

— Это уж кто как умеет.

— В наше время, сынок, надо быть очень ловким, хитрым.

— Прекрати, прошу тебя!

— А сосед-то еще хотел с тобой советоваться! — улыбнулась мать.

— Богуш?

— Богуш.

— А мне он ничего не сказал… В таких делах я самый подходящий советчик. — Он тоже улыбнулся.

— Ой, только бы Зузка опять не осерчала, — испугалась мать.

— Я же предлагал позвать их, — напомнил он матери.

— Нет, пожалуй, лучше так, как оно и было.

— Ну чего ты с ними деликатничаешь? Не бойся ты их, делай по-своему, не позволяй морочить себе голову.

— Но ведь она мне дочь, а он — зять.

— Это верно.

— Они же мне не чужие! Может быть, мне уже недолго жить в этом доме, не хотелось бы ссориться с ними. Так же как и с тобой.

— Я понимаю, мама, — тихо согласился он.

— А деньги, что мне выплатят за дом, я разделю на две части, — приглушенно сказала мать, словно опасаясь, что их услышит еще кто-то. — Сколько ни дадут, все вам пойдет.

— Зачем, оставь лучше себе на расходы! — бросил он так резко, что мать даже опешила.

— Ну что я буду с ними делать? В чулке хранить? Нет, я все-таки разделю. А тебе они пригодятся.

— Нам денег хватит, лучше о себе подумай…

Мать развела руками:

— Накопите еще немного, добавите, может, машину купите.

— Зачем мне машина? Поездом удобнее и дешевле.

— Ну тогда что-нибудь другое… Скажем, дачку за городом, ты ведь так любил помогать отцу в саду.

— Это очень давно было, мама, — ответил он с улыбкой.

— Помнишь, ты держал кроликов, голубей, сколько радости они тебе доставляли, как увлеченно ты ухаживал за ними, скажи, что не так!

Он снова снисходительно улыбнулся.

— Все это уже ушло.

— А может, и не ушло.

Франтишек задумался. Лица его коснулось легкое дуновение давних знакомых запахов. Чуть-чуть, мельком пахнуло и исчезло.

— Кроликов я разводил только для того, чтобы мы почаще ели мясо. Вспомни, как тогда трудно было с мясом, — сказал Франтишек.

— Да, помню, было, — ответила мать. — А голуби? Их мы никогда не ели!

— Не хватало еще голубей есть, — покачал он головой. — Голуби — это другое…

— Вот видишь, — оживилась мать.

— Как давно все было! Кажется, даже эти цветы, — он кивнул на клумбу, — теперь уже пахнут иначе, чем тогда.

— Зузка мне тут рассказывала… Они вроде свою дачу собираются обшить деревом, — перескочила вдруг мать на совсем другое, и ее слова вернули сына к реальности.

— Чем-чем? Деревом? Да ведь они только в позапрошлом году ее построили, терразитовая штукатурка еще совсем свежая! Значит, они теперь ее посбивают и обошьют стены лиственничными дощечками?

— Я не знаю, — растерялась мать, — наверное, нет… Наверное, наложат обшивку поверх штукатурки. Или как?

Она вопросительно посмотрела на сына, но тот сидел, обхватив голову руками, и молчал.

— Откуда я знаю, как у них задумано. Может, обошьют дачу деревом изнутри, я не знаю…

Франтишек неподвижно сидел на скамье под орехом и, опустив голову, продолжал молчать.

Мать придвинулась к нему поближе.

— Что случилось, Ферко, что с тобой?

Но сын не ответил.

— Господи! Мальчик мой! — провела мать рукой по его волосам. — Ты же совсем седой!

— Седой, мама, седой, — проговорил он, вставая со скамейки.

Голубятник Вондра этой весной праздновал свое семидесятилетие. Последние десять лет он выпивал редко и в меру, но в день своего юбилея старик позволил себе целый литр вина, и когда Франтишек зашел его поздравить, то увидел перед собой человека необычайно словоохотливого, жизнерадостного, полного далеко идущих планов — в них не последнее место занимала постройка новой просторной голубятни, которой не будет равных не только в их районе, но и во всем городе: ее предполагалось соорудить на высоченном столбе, врытом глубоко в землю во дворе у старой шелковицы и надежно закрепленном тремя стальными оттяжками.

— Ха-ха! Об этом твердят уже который год! — отмахнулся старый Вондра, когда кто-то из заглянувших к нему в тот вечер гостей заявил, что строительство голубятни в этом районе, на этой улице и на этом дворе — напрасная трата времени и сил. — Тут много чего собирались настроить, — возразил голубятник. — Сразу же после войны поговаривали, что расширят порт, проложат новые железнодорожные пути. Что портовая ограда подступит чуть ли не к нашей веранде, а через дом пройдет новое шоссе. Потом, этак где-то уже в пятидесятых, кажется, в тот год, когда умер президент Запотоцкий… — Тут старик стих, призадумался и как ни в чем не бывало повел рассказ в другом направлении, решив воздать хвалу тогдашнему главе государства. — Вот ведь как, люди добрые, стоит только человеку стать президентом и попасть в этот Пражский Град, сразу вокруг него, хочет он этого или нет, полным-полно разных секретарей. Как и положено президенту… А ведь он сколько раз удирал от них. Проскочит, бывало, мимо часовых и идет в народ, к простым людям. Гуляет по Праге, слушает, о чем народ балакает, но себя не выдает. Иначе нельзя! Иначе какой толк — разве кто перед тобой станет выражаться крепким словцом, когда узнает, что ты президент… Походит, послушает, а потом сядет на трамвай и едет на окраину, в тот квартал, где жил когда-то. Зайдет в пивную, закажет кружку пива и смотрит, нет ли кого рядом из его одногодков. Потом посидят вместе, выпьют две-три кружки, съедят супчику с потрошками, вспомнят былые годы, посоветуются, как лучше заправлять сверху, — в общем, отведут душу… А потом, хоть и жалко ему расставаться, пора назад, к делам. Наверху секретари небось уже с ног сбились, ищут, все телефоны оборвали, гоняют «татры» в разные концы…

— Неужели это правда? — усмехались гости, слушая старого голубятника.

— Ей-богу! У меня друг в Праге, до войны мы с ним работали на оружейке в Брно. Так вот он — его зовут Пепо Стрейчек — мне все это рассказывал. А ему я верю, он не станет обманывать!

— Не может президент просто так, когда захочет, ходить по пивным, — сомневались гости.

— Хотите верьте, хотите нет! — обиделся голубятник. — Мое дело маленькое. — И тут он вдруг опять вернулся к старой теме: — А позднее опять стали болтать, что все забирает судоремонтный завод. Мне бы тогда сразу надо было сообразить, зачем вдруг заводу понадобилось расширяться в нашу сторону, коли с другой стороны места хватает. А порт? Зачем ему здесь судоремонтный, если от воды он будет отгорожен складами… Годка этак через два-три стали поговаривать о каком-то молокозаводе, но на поверку вышло — опять чепуха. И вот теперь сызнова пошли толки. Дескать, наверняка здесь все сломают, люди нуждаются в жилье, новый микрорайон построят. Ха-ха, нашли место! Где гремят вагоны и краны, где днем и ночью душу выматывает от лязга железяк — так я и поверил! Ведь те, кто сюда переедет, ночью глаз не сомкнут. Треп все это. Не верю, что жилые кварталы построят как раз тут! — подытожил старик, но, поскольку его оппоненты молчали, добавил на полтона ниже: — Знаем цену этим слухам!

О том весеннем вечере, когда отмечали день рождения старого голубятника, Франтишек вспомнил, выходя от матери на улицу и заметив перед соседским домом двух знакомых ему стариков, увлеченных разговором.

— Я их столько ждал, несколько ночей не спал, а они шмыг туда, шмыг сюда — и смотались, — жаловался Богуш в тот момент, когда Франтишек подошел к ним.

— Говорите, уже ушли? — спросил Франтишек соседа, поздоровавшись сначала с голубятником.

— На сегодня, кажется, закончили, я был последний, — ответил Богуш.

— Завтра опять придут, теперь их не остановишь, — заметил Франтишек.

— Кто его знает, раньше тоже болтали… — засомневался Вондра.

— Но до сих пор оценщики по дворам не ходили, — поднял Франтишек вверх указательный палец.

— Не ходили… — угрюмо согласился старый голубятник.

— А я жду их как бога, издергался весь, и вот заявляется этот лысый! Я и предложи ему рюмочку, а он мне сразу, мол, оставьте эти штуки, я пришел сюда не палинку пить, а выполнять служебные обязанности, — сердился Богуш.

— Вот зараза! — тихо хмыкнул Вондра.

— У вас он тоже нос задирал? — спросил Богуш у Франтишека.

— Да вроде нет.

— Странно. А чего он тогда на меня взъелся? — мрачно недоумевал Богуш.

— А может, вы задели его достоинство? — засмеялся Франтишек.

— Чем? Рюмкой палинки?

— Или чем-нибудь еще. Мать говорила, вы со мной хотели посоветоваться… — начал было Франтишек.

— Дела не вышло, видать, не гожусь я на такое… — быстро оборвал его Богуш. — С ним еще была эта молодая. Баба все и испортила.

— Ему нужна ее помощь, вдвоем работа идет быстрее, — объяснял Франтишек.

— А при случае и потискать можно. Ведь он — ха-ха — оценщик, черт бы его побрал!

— А ну вас! — нахмурился Франтишек.

— Она хохочет, головкой вертит, прическу подправляет, зад выставила… Да если бы не она, я бы этого лысого уговорил на рюмочку… Бабы в таких делах — помеха, — стоял на своем Богуш.

— К нам они завтра явятся, — встрял голубятник.

— Это уж как пить дать, — вздохнул Богуш.

— А коли так, то чем скорей, тем лучше — разделаться бы уж с этим.

— Потерпи, дождешься, — ухмыльнулся Богуш.

— Голубей отвезу брату. Чердак у него громадный, там им неплохо будет, — утешал себя Вондра.

— Ну-ну! — подтрунивал над ним Богуш.

— Крылышки им перевяжу, какое-то время летать не смогут.

— Вот котам будет раздолье! Продай лучше весь выводок, — посоветовал Богуш.

— Иди в задницу! — вскипел Вондра. — Не болтай!

— Ну что ж, делай как знаешь, — пожал плечами Богуш.

— Чердак высоко, кошка туда не залезет. Постепенно привыкнут к новому месту, — рассуждал голубятник уже поспокойней.

— Значит, будешь таскаться к ним каждый день аж до водонапорной станции? — удивлялся сосед.

Голубятник вяло кивнул головой:

— Почему бы и нет?

— Неизвестно еще, где тебе дадут квартиру, может, у черта на куличках. — Богуш махнул рукой куда-то на север.

— А может быть, и ближе, — вмешался Франтишек в их спор.

— Вряд ли. Сейчас строят только там.

— Все равно буду ходить, времени у меня много! — отрезал Вондра.

— Попросите квартиру в каком-нибудь старом районе, там, бывает, жилье освобождается, — посоветовал голубятнику Франтишек.

— Как же, ждали там его! — ухмыльнулся Богуш.

— Ничего, гулять полезно. По-твоему, я должен сидеть дома у окна и ждать смерти? — не сдавался голубятник.

— Зачем ее поминаешь, чего ты ее кличешь! — рассердился Богуш. — Пробьет час, сама придет…

Протест Богуша Вондра пропустил мимо ушей.

— Крылышки я им стяну веревочкой, со временем привыкнут к новому месту.

— И до каких пор они будут жить инвалидами? — спросил Франтишек.

— До каких? — Вондра задумался, наморщил лоб. — Пока здесь все не снесут.

— Старый дуралей! — не сдержался Богуш.

— Вот тогда я их выпущу. — На его губах появилась улыбка. — Выпущу их, и взлетят они и закружат над портом, потом спустятся пониже, начнут высматривать старую свою шелковицу, вон ту, во дворе…

— И прощай, старый Вондра, полетят они на чужие крыши или попадутся в ловушку к какому-нибудь ловкачу, — подхватил сосед. — Продай их лучше, пока не поздно!

— …станут всматриваться, а шелковицы уже нет, — продолжал фантазировать Вондра. — Нет и старого голубятника, никто не любуется их полетом, нет и этой залатанной крыши… И взлетят они высоко-высоко, сделают еще пару кругов, не веря своим глазам. И тогда они… — Вондра осекся, словно только сейчас до конца осознал все, о чем говорил. — И тогда они… вернутся к брату, к нему на крышу, вернутся… — Он облизал сухие губы, затряс головой и, не говоря больше ни слова, засеменил на другую сторону улицы, к своему дому, к милым его сердцу птицам.

В сплошной застройке Сиреневой улицы в трех участках от дома Богуша многие годы зияла щербина — заросшая бурьяном пустошь. Появилась она, кажется, во время войны, когда дом, стоявший на этом месте, сгорел, а то немногое, что от него осталось и могло к чему-то сгодиться, разобрали соседи. Обгоревшие стены обвалились, распались на куски, земля вокруг зарастала терновником, лопухом и чертополохом. В первые послевоенные годы и до недавнего времени эта брошенная земля стала любимым местом детских игр. В кустах было тщательно замаскировано несколько блиндажей — так называли свои тайные укрытия мальчишки с улицы. Именно тут, в этих самых «блиндажах», они, давясь от кашля, затягивались дымом первой сигареты и чувствовали себя вольготно. Нелегко им было расстаться с этим уголком, освященным их тайными детскими радостями; возможно, оттого они, уже повзрослев, настороженно и даже неприязненно относились к человеку, который в конце шестидесятых годов, года через три после большого наводнения, шуганул ребятню с их обжитой территории и на этом практически пустом месте поставил дом — кирпичную четырехстенку с несуразной, вычурной крышей, какие одно время были в моде в этой местности, да и по сей день встречаются почти на каждом шагу, особенно в деревнях. Впоследствии хозяева крышу эту разобрали, надстроили второй этаж, увенчав строение уже более современной плоской крышей. С владельцем особняка, новизна которого еще больше подчеркивала безликую убогость близлежащих домов, Франтишек лично знаком не был, но в лицо его знал. Фамилию его он не запомнил, хотя мать в разговорах довольно часто упоминала ее. Этот дом появился, когда Франтишек уже не жил с родителями на Сиреневой улице, но регулярно навещал их.

После того как старый голубятник ушел к своим питомцам, Франтишек тоже собрался уходить, а сосед Богуш вызвался проводить его и немного прогуляться. Но перед тем особняком они задержались, встретив у калитки его хозяина.

— Что, сосед, у вас уже были? — спросил он у Богуша.

— Завтра опять придут, — ответил Богуш.

— А я на сегодня отгул взял, — покачал головой хозяин.

— Ушли уже, — развел руками Богуш. — А вас это, может, и не коснется… Жалко ломать такой крепкий дом.

— Эх, еще как коснется, — вздохнул сосед.

— Да, недолго вы в нем пожили. — Франтишек окинул взглядом особняк, покрытый снаружи белой, еще не потемневшей штукатуркой.

— Черт вас дернул построиться именно здесь, — с легкой укоризной заметил Богуш.

Хозяин лишь пожал плечами. Потом, помолчав, все же ответил:

— Вон оно как бывает… Но что теперь говорить… Я уж это знаю… Второй раз за несколько лет… Нелегко это… — Говорил он отрывисто, делая короткие паузы, и после каждой, как бы наверстывая упущенное, выпаливал фразу на одном дыхании, пропуская звуки, отчего вся его речь непривычному слуху казалась маловразумительной. — Был у нас дом в Аранёше… В шестьдесят пятом завалился… грунтовые воды… Да и материал сырой… Нам могли бы новый построить, но жена… Ни к чему, говорит, он нам, ведь в городе работаем, лучше квартиру попросим в многоэтажке… Получили квартиру… Живу, а привыкнуть не могу… Через два года стал строить вот этот… Ох и намучился я с ним. — Он глубоко вздохнул и грустно улыбнулся.

— Дом новый, так что заплатят вам прилично. Построите себе еще, — утешал его Богуш.

— Никто не заплатит… кто учтет работу… А нервы… А сколько я сунул тем за стройматериалы… Это мне кто заплатит… А рабочие… Один бог знает, сколько я им ставил палинки, вина, пива… — Голос у владельца самого нового дома на Сиреневой улице сорвался.

— Это точно, трудов со стройкой много, — подтвердил Богуш. — Официальная оценка — курам на смех…

— На смех, на смех… — подхватил тот.

— Но все-таки кое-что получите. Не так уж много. Снова построитесь, там, за вокзалом, в господском районе, — подбадривал Богуш. — Заживете среди сливок общества.

— Шутите… — насупился хозяин.

— У вас, наверное, будет первоочередное право на получение участка?

— Мне теперь все равно.

— Вы еще молодой, — рассудительно втолковывал Богуш. — Что-то вам возместят, и дело пойдет, кое-что подкопите, кое-что своруете, как другие, а там, глядишь, опять дом поставите…

— Мне негде воровать, — отвечал, покраснев, владелец дома, не похожего на все остальные по Сиреневой улице.

— Это я просто так, к слову, что называется, — пошел на попятную Богуш.

— Я не из тех, что воруют… Да им и воровать-то не надо… За них это делают другие… У таких дома сносить не станут…

— Вы только не серчайте, — успокоил Богуш соседа. — Мне известно, что этот дом не на ворованные деньги построен.

— А почему вам разрешили строительство, если все здесь рано или поздно должно пойти на слом? — задал Франтишек вопрос, который вертелся у него на языке.

— Видать, тогда об этом не подумали… — Мужчина более-менее успокоился.

— Кругом столько чиновников, и никто ничего не знает! Строят, ломают, снова строят и снова ломают, им же это плевое дело. Государство все спишет, черт бы их побрал! — вскипел Богуш.

— Планы меняют как хотят. Правая рука не знает, что делает левая, — подхватил Франтишек.

— Это правда, нет у людей уверенности… Сегодня так… завтра наоборот… И никто ни за что не отвечает… Разве так работают! — отвел душу и владелец дома.

Все замолчали. И в самом деле было о чем подумать.

Первым нарушил молчание снова помрачневший «новосел».

— Завтра ко мне заявятся… Не знаете, сосед, придут те же самые?

— Наверняка те же. У них район поделен. Нашу улицу закончит осматривать, конечно, тот лысый.

— Поскорей бы… И пропадай все пропадом… Конец! — воскликнул, бодрясь, хозяин особняка. Но прозвучало это не слишком убедительно.

— Пропадай все пропадом, — серьезно повторил Богуш.

— Вот придет лысый… насчитает сумму… хоть узнаю, чего я стою, — вымученно пытался пошутить горемыка.

— Нет, сразу он вам ничего не скажет. Они позже пришлют документы, — объяснил ему Богуш.

— Но…

— Так, с лету, они ничего не решают. Надо подождать. Я попросил его хотя бы приблизительно сказать, на что можно надеяться, а он в ответ только огрызнулся… Не пойму, за что он на меня взъелся. — Богуш повернулся к Франтишеку. — А у вас как было? Он сказал вам, что почем?

— Не сказал.

— Честно?

— Я же вам говорю… Впрочем, мне безразлично, как все сложится, — махнул рукой Франтишек.

— Тебе не должно быть безразлично, — с укоризной посмотрел на него Богуш. — Хотя бы из-за матери. Старую женщину могут ободрать как липку…

Ага, подумал Франтишек, вот откуда ветер дует! Теперь понятно, кто посеял в ней сомнения!

— Мне других забот хватает, — пробормотал он.

— Значит, и вы ничего не знаете. Тогда мы в равном положении, — успокоился Богуш.

— В равном, — заверил его Франтишек. Но тут же, вспомнив, добавил: — Хотя не совсем, кое-что нам известно. Кое-что лысый оценил…

— Не води меня за нос, — болезненно поморщился Богуш. — Что он у вас оценил?

— Да дерево одно…

— Дерево?

— Орех.

— Что?

— Ну, тот самый, что растет у нас во дворе. Его еще отец посадил осенью пятьдесят первого. Саженец ему тогда отдал Антон, смотритель плотины, он жил в домике в конце Шинковских садов, тот самый Антон, которому в порту перебило ногу, помните его?

Да, память иногда бывает ненадежна, но сейчас она милостиво предлагает две путеводные ниточки в прошлое: первую — тонкую, а вторую — еще тоньше. Боясь их разорвать ненароком, Богуш осекся на полуслове и даже задержал дыхание.

Помню-помню, да и как же не помнить эту теплую осень! В воскресенье после обеда я пришел к вам во двор, был одет по-выходному. Отец твой, Ферко, в белой рубашке с засученными до локтей рукавами стоял около кучи свежевыкопанной глины с прутиком в руке, лицо у него было серьезное, я бы даже сказал — хмурое лицо, хотя нет, скорей сосредоточенное. Заметив меня, твой отец кивком пригласил подойти поближе и сказал: «Эту ямку надо было бы пораньше выкопать, чтоб проветрилась как следует, да кто знал, что она понадобится… Но делать нечего, надо вот этот орешек поскорее посадить, а то он весь какой-то чахлый, как бы совсем не засох… На пару часов я его поставил корнями в воду, может, это хоть немного оживит его. Ты кстати пришел, подержишь саженец, только поаккуратней, нужно, чтобы он рос красиво и ровно…» Он стал бросать глину в яму, и, когда она заполнилась на две трети, я сунул в нее саженец, придерживая его на весу за стволик. Твой отец присел на корточки, расправил корешки равномерно во все стороны и маленьким совком, которым у вас подбрасывали уголь в печку, обсыпал их слоем черной-пречерной земли. Потом он доверху осторожно засыпал яму. «Жалко, что нет удобрения, хорошо бы маленько добавить. Но навоза сейчас у меня нет ни грамма, вот как привезу, прикопаю вокруг, а там уже питательные соки сами найдут дорогу к корням», — говорил он, осторожно утрамбовывая верхний слой земли вокруг стволика. Принеся полведра чистой воды, он не спеша, небольшими порциями стал поливать только что посаженное деревце, наблюдая, как земля жадно впитывает влагу. «Обеспечили мы ему все условия для жизни, теперь, думаю, примется. Как считаешь, сосед примется?» — спросил он у меня и, не дождавшись ответа, направился в глубь двора, к водопроводу, помыть руки.

Стояло благодатное бабье лето. Вокруг была тишина, глубокая, немая. В то воскресенье даже в порту было тихо, над крышами складов торчали застывшие стрелы кранов, я как сейчас вижу, как они замерли, а вы разве не видите? На солнышке нежились хризантемы, совсем свежие, их еще не успел коснуться первый холод, вы помните хотя бы эти хризантемы, помните…

А я в самом деле помню, помню эти яркие и в то же время грустные цветы осени. Однако, когда я смотрю на хризантемы, милый мой Ферко, мысль моя тут же тянется к тем старым каштанам, к тропинкам под ними, к тем небольшим прямоугольным холмикам, что выстроились в ряд один за другим… А вместе с этой мыслью, мальчик мой, подступает и грусть, которая тебе пока неведома, для нее ты слишком молод, ведь такая грусть в человеке созревает очень долго… Так что я помню эти хризантемы, помню и Антона, долговязого Антона, который работал в нашем порту, пока с ним не случилась беда. Мне кажется, он был на год младше твоего отца, и вот они оба уже лежат там, под старыми каштанами, лежат тихо, смиренно, без ропота приняв несправедливость судьбы — ведь им выпало уйти из этого мира раньше меня, порядок оказался нарушен… Я помню, милый мой, я все помню…

Нежные паутинки бабьего лета… Они были повсюду, дрожали меж дощечек в заборах и стволов деревьев, а когда ветерок подхватывал их, парили над нашим двором, поднимаясь вверх, плыли над Прагайовым садом, где их подхватывал воздушный поток, вознося высоко-высоко, к голубому небу, вы помните…

Да, Ферко, я помню эти тонкие, бледные паутинки, помню узоры из них, которые выткало бабье лето на каждом дворе, в каждом саду. Они как тонкие ниточки моих воспоминаний: рождаются в самых потайных, глубинных уголках памяти, переливчатыми картинками встают перед глазами, которые, боюсь, вот-вот растают во тьме…

— Кроме ореха он тогда еще привез саженцы вишни и абрикоса. Вообще-то он ездил к Антону не за орехом, тот тогда чуть ли не силком заставил отца взять его, пришлось… Вишни уже нет, нет и абрикоса, а орех всех пережил. Не хотела мать, чтобы отец сажал его во дворе, боялась, что он солнце детям будет застить, то есть нам, мы, дескать, без солнца жить не сможем, — засмеялся Франтишек. — Что с вами, сосед, отчего вы вдруг притихли? Наверное, вы уже ничего не помните? — еще настойчивей, чем прежде, но уже с сомнением в голосе повторил свой вопрос Франтишек.

— Нет, помню, — неожиданно для него ответил старик. — Помню, Ферко, все помню, — повторил он более живо, глядя на Франтишека с чувством вины и нежности.

Парни расположились во дворе, под стеной цеха. Там был тенечек и даже небольшой травяной газон. Парней обдувал легкий ветерок, а над головой простиралась небесная синь без единой тучки.

Из конторы вышел мастер и прямехонько к ним.

— Расселись тут, как цыгане в таборе. Рядом в помещении есть все удобства для отдыха, а вы развалились на виду, как бродяги, — выговаривал им мастер.

— Там душно, — возразил кто-то.

— В помещении мы еще зимой насидимся, — сказал старый Ивичич, примирительно улыбнувшись мастеру.

— А как это выглядит со стороны? — развел руками мастер и направился было назад в контору, но, вспомнив, зачем он, собственно, выходил, опять вернулся. — Чуть было не забыл! Кароль Анталик, Дюри-бачи, после обеда собрание, не забудьте, — поднял он кверху указательный палец.

— Что? В такую погоду? Какое собрание? — развязно протянул сидящий чуть поодаль чернявый паренек, который до последнего момента дремал, опершись о стенку цеха.

— Не волнуйся, тебя это не касается, можешь идти по своим делам! — строго ответил мастер, раздраженный его тоном. — Можешь засесть в пивной «У быка» и лакать свое пиво хоть до закрытия! — ворчал он про себя, уходя в контору.

— Что это с ним? — удивился чернявый. — Какое собрание намечается?

— Ты же слышал. Идут Кароль Анталик и Дюри-бачи, — успокоил его старый Ивичич.

— Ага. — Чернявый уразумел, что он здесь ни при чем, и сразу успокоился. Надвинув на глаза берет, он снова погрузился в дремоту.

— Ясно, что лучше зимой балдеть там, внутри, а не сейчас! — сказал старый Ивичич, смачно откусывая от огромного помидора, собственноручно выращенного на своем участке. Поглощая помидорину, он медленно осматривал всякий хлам, разбросанный вокруг, и неожиданно оказался рядом с Франтишеком. — Всякий радуется теплому солнышку. Кто в такую погоду добровольно согласится преть в помещении. — Он опять откусил от помидора и с набитым ртом продолжал, уставившись на Франтишека: — Интересно, что за срочные вопросы у них на повестке дня…

Но тот сделал вид, что спрашивают не его.

— Ты, Ферко, не в курсе? — допытывался у него Ивичич. — Не знаешь случайно, какие такие у них неотложные вопросы?

— Да откуда мне…

— Значит, знаешь, — усмехнулся Ивичич.

— Лучше у Анталика спросите…

— Его я тоже спрошу. — Он миролюбиво посмотрел на Франтишека, опять откусил от помидора и, лениво жуя, перевел взгляд на другой конец территории, к автопарку, где водитель Имино — господский кучер, как его прозвали ребята, — мыл черную служебную «Волгу». — Только и знает, что с начальством шу-шу-шу да сю-сю-сю, черт бы его побрал! — Ивичич неожиданно встрепенулся. — Хотел вынести с завода кусок медной трубки под плащом, так меня за это чуть к прокурору не отправили. А что эти субчики себе позволяют? — Он неприязненно кивнул в сторону административного здания. — Ведь об этом уже все воробьишки на крышах чирикают.

— Воробьишки, — отмахнулся от него Франтишек, — чирикают всякое… И небылицы тоже.

— Иди-ка ты, Феро, в задницу! — рассердился старик.

— Знаю я их чириканье…

— Неужели тебя это не задевает? — недоверчиво спросил Ивичич.

— Задевает. Но не потому, что меня прищучили, а тех нет.

— Ах вот ты какой, — вздохнул Ивичич.

— Что? Не согласен? — усмехнулся Франтишек.

— Да разве можно сравнивать?

— Можно.

— Нет, нельзя! — разозлился Ивичич.

Оба замолкли. Ивичич наконец перестал жевать и даже отбросил в траву у забора недоеденный помидор — поскольку еда мешала развитию его мысли.

— Вон оно как! — воскликнул он, обмозговав все хорошенько. — Самых крупных акул, видать, в последнюю очередь будут ловить! — стукнул он отчаянно кулаком по стене. — Ты как думаешь, Феро? — тронул старик его за плечо.

— Отстаньте от меня! — угрюмо буркнул Франтишек. Отодвинувшись от старика, он закурил.

Ивичич понял, что разговора не выйдет, и своей раскачивающейся походкой направился через всю территорию к автопарку.

Ведь об этом уже все воробьишки чирикают. Черт бы побрал этого старика. Воробьишки чирикают. А что еще им остается! Разговор со стариком разозлил Франтишека. Он терпеть не мог эти праздные рассуждения о ворах и несунах, не раз убеждался, что они годны только на то, чтобы на весь день испортить аппетит.

Народ любит поболтать о тех, кто сидит в мягких служебных креслах. Об одном таком типе у них на заводе говорят, что он по уши погряз в махинациях. Но почему его должен ловить я, простой рабочий, куда смотрит начальство, наши органы, наконец! Вот и Принца еще не сняли, он и сейчас сидит в своем просторном кабинете, обставленном мебелью из красного дерева.

Франтишек в сердцах отшвырнул окурок.

Двое молодых парней, недавно еще ходивших в учениках и на днях определенных на работу в бригаду, разделись до трусов и в нескольких шагах от цеха загорали, подставив солнцу и так уже бронзовые тела.

Увидев их, Франтишек подумал, что надо бы предупредить их: стоит появиться здесь кому-то из администрации, и пойдут потом склонять бригаду слесарей за низкую трудовую дисциплину. Но Франтишека опередил Палё Стугар, его ровесник. Подойдя к ним, он покачал головой:

— Вы что, свихнулись?

— А что?

— Ну-ка оденьтесь, да быстрей!

— А зачем? Вы питаетесь, мы загораем, разве нельзя? — протянул один из парней.

— Не умничай, одевайся! А то из-за вас и нам дадут по шее! — резко отрубил Стугар.

— В перерыв делаем что хотим, можем хоть на голове стоять, — ворчали парни, но все же послушались.

— Вот сопляки! — улыбнулся Стугар Франтишеку. — Дай им волю, они и трусы с себя снимут…

— Слышь, Палё, — вспомнил Франтишек, что еще с утра хотел спросить его об одном деле. — У тебя сварочный аппарат в порядке?

— Вроде работает, а что?

— Да понадобится он мне на пару часов.

— Э-хе-хе, и ты решил подхалтурить? — удивился Стугар.

— Черта с два! Пустяк один, надо соседу сварить каркас для теплицы, — растерянно объяснил Франтишек.

— И я с этого начинал. Ну а начнешь, не заметишь, как работы у тебя станет невпроворот, — засмеялся Стугар.

— Не бойся, постараюсь не зарваться, — в тон ему ответил Франтишек. — Ну так что? Дашь?

— Чего уж там, договорились. Когда хочешь заняться?

— В субботу или воскресенье. Можно? Поскорей бы разделаться с этим.

— Так… — почесал в затылке Палё. — Это хужее. А в следующую субботу не пойдет?

— Нет, не хотелось бы затягивать.

— Понимаешь, аппарат сейчас у доктора, я его там уже установил, отладил, как раз сегодня после работы еду туда. До воскресенья не управлюсь…

— У какого доктора?

— У Релея.

— А что ты для него делаешь? — с любопытством спросил Франтишек.

— Да чепуху одну… Раз ему хочется, то на здоровье, — ухмыльнулся Стугар.

— Ну а все-таки?

— Крытую дорожку. От ворот ко входу в особняк. Стальной каркас, снаружи алюминиевые листы, потом какая-то теплоизоляция и изнутри отделка деревом. Отделывать будет кто-то другой, — объяснил Палё.

— А зачем ему?

— Ну, чтобы дождик на него не капал, когда он пойдет ворота открывать.

— Это же несерьезно.

— Нет, серьезно. Можешь прийти и посмотреть. Заодно поможешь мне, а то я там мучаюсь один, как последний дурак.

— Крытую дорожку! — в недоумении качал головой Франтишек.

— Я же говорю, придурь… Но раз человек хочет… Видел он такую у кого-то в Братиславе. Через месяц у нас с тобой таких заказов будет уйма. Можешь не сомневаться, — хохотнул Палё.

— А ведь он вроде собирался переезжать, — вспомнил Франтишек, что говорила ему сестра несколько недель назад. — Кажется, его приглашают в Братиславу…

— Может, и уехал бы, но куда дачу денет?

— Подумаешь, проблема. Продаст!

— Такое нельзя продать, — серьезно сказал Палё. — У него там разве что птичьего молока нет. Австрийская мебель, крытый бассейн, шведский кондиционер, столько всего понапихано, что и представить трудно, самое меньшее — миллиона на полтора. Нет, продать невозможно…

— Гм-да, — вытаращил глаза Франтишек.

— У кого такие деньги? Половину этой суммы, может, кто и найдет, но полтора миллиона…

— Гм-да, — снова промычал Франтишек.

— Такой дом можно продать где-нибудь подальше отсюда, и то не везде, но только не у нас. Вот в Праге или Братиславе нашлись бы покупатели, — развивал свою мысль Палё. — Ошибочка у доктора вышла, слишком уж завидущие у него глаза. Сам себе заварил кашу…

— Заварил, — повторил за ним ошеломленный Франтишек.

— Так что никуда он отсюда не поедет, иначе бы не затевал эту крытую дорожку. Что ему еще остается? Продать такой дом за полцены? — Палё вопросительно посмотрел на Феро, но ответа не услышал. — Он покинет наши места лишь в том случае, если его вынесут ногами вперед! — кивнул он головой в ту сторону, куда недавно мать Франтишека ходила сажать герань.

— Значит, до воскресенья не закончишь? — вспомнил наконец Феро о своем деле.

— Подожди недельку.

— Пошли, мужики, работать пора! — крикнул старый Ивичич из ворот цеха. — А то как бы не перегрели себе одно место, засидевшись на солнышке…

Все засмеялись и потянулись в цех.

— Ну как, Ферко, разобрался уже? — спросил старый Ивичич, когда они приступили к работе.

— В чем разобрался?

— Какие акулы живут среди нас.

— Ивичич, идите-ка теперь вы в задницу, — отшил его Франтишек.

Олах, в прошлом дворник, до сих пор занимавший служебную квартиру на первом этаже, прямо под квартирой Костовича, одолжил им двухколесную тележку. Материал — ржавые прутья стальной арматуры диаметром полтора сантиметра — Костович временно сложил в своей подвальной кладовке. Бог знает, где он его раздобыл. Франтишеку показалось, что он видел уже где-то неподалеку груду похожего металлолома — скорей всего, за старой школой, на заросшем бурьяном пустыре. Там года три назад, когда возводилась новая школа, складировали стройматериалы и сваривали сетки из арматурной стали…

Через подвальное окошко доктор Костович проталкивал прутья, а Франтишек снаружи подхватывал их и укладывал на тележку.

— Это все! — раздалось наконец из подвала.

— Порядок! — ответил Франтишек.

— Вы полагаете, хватит?

— Сколько есть, столько и используем.

— Тогда я иду наверх. — Где-то внизу зазвенели ключи, хлопнула дверь, и через минуту на лестнице послышалось тяжелое шарканье доктора Костовича, выходящего на свет божий.

На нем был новенький рабочий комбинезон, бросающийся в глаза свежей, еще не застиранной голубизной, — старый юрист приобрел его специально для этого случая.

— А вы уже успели обновить свою спецовку! — засмеялся Франтишек, увидев спину доктора. — Наверное, всю паутину там собрали.

Доктор засмеялся, отряхиваясь.

— Можем идти?

— Пожалуй, да…

Стараясь держать тележку как можно ровнее, следя за тем, чтобы не вывалился груз, Франтишек толкал ее вверх, к асфальтированной дороге.

— Я помогу! — крикнул ему вдогонку доктор Костович. — Только, прошу вас, друг мой, подождите меня немного. — И он скрылся в доме.

Возвратился Костович довольно быстро, с толстым потрепанным портфелем в руке.

— Вот теперь можно идти, — с улыбкой проговорил он, отдуваясь.

— Положите портфель на тележку, — предложил Франтишек.

— Нет-нет, я сам понесу. У меня здесь очень хрупкие вещи, — похлопал он ладонью по пузатому портфелю.

— Смотрите, идти далеко…

Еще с понедельника Франтишек ломал голову над тем, как бы эти ржавые прутья, которые ему с гордостью показал доктор Костович, поскорей превратить в обещанный тепличный каркас. Договориться со Стугаром на ближайшее время ему не удалось, и, думая, что предпринять, он вспомнил про старого Вондру — когда-то у себя дома тот мастерил такого рода вещи.

Собираясь к матери, он решил заодно заглянуть и к старому голубятнику.

Вондра удивился, когда Франтишек спросил, есть ли у него в мастерской все необходимое для сварки.

— Кому это ты хочешь делать? — полюбопытствовал Вондра. — Себе?

— Нет, соседу, пенсионеру…

— Раз такое дело, — развел руками голубятник, — вези все сюда.

— Можно послезавтра, в субботу?

— А почему бы и нет, — согласился голубятник.

Немного далековато, но как-нибудь дотащимся, подумал Франтишек и на следующий день сообщил доктору Костовичу приятное известие.

Они добирались маленькими боковыми улочками. Франтишек — в старых вельветовых брюках и выцветшей футболке, Костович — в новом комбинезоне, с толстым адвокатским портфелем в руке.

Старый голубятник уже поджидал их у ворот.

— Добрались, мужики? — сказал он по-свойски вместо приветствия, хотя и не знал доктора Костовича. Франтишек их познакомил.

— Доктор! Неужели настоящий? — Вондра смерил доктора Костовича недоверчивым взглядом, что-то, видимо, вызывало у него сомнения. — Феро, послушай, неужели…

— Доктор, доктор, — быстро заверил его Франтишек.

— Так, — кивнул Вондра. — А где он лечит? — адресовал он свой вопрос Франтишеку, а не тому, кого он непосредственно касался.

— Он не лечит, уже на пенсии, хотя и раньше не лечил, по специальности он юрист…

— Вот как. А ты говоришь — доктор. — Вондра укоризненно посмотрел на Франтишека, и было видно, что после этого объяснения престиж доктора Костовича в его глазах резко упал.

Франтишек вкатил тележку во двор и сбросил груз на землю.

— Говорите, у вас тут все есть? Тогда, может, и железные полосы найдутся?

— Тут много чего найдется… Глянь-ка там, в углу, — ответил Вондра.

— И впрямь есть, — бормотал Франтишек, копаясь в груде металлического хлама, сваленного в дальнем углу мастерской.

— Ты какой каркас хочешь сделать? Неразборный? — спросил Вондра.

— На кой черт? Как же мы тогда отвезем его на участок?

— И то правда, — кивнул Вондра.

— Вот, посмотрите! — Франтишек присел на корточки и концом сварочного электрода начертил на земле схему каркаса. — Ширина — два метра, длина — исходя из того, сколько у нас получится ребер, а высота… — он задумался, — по-моему, метр шестьдесят хватит…

— Н-да, — протянул Вондра, изучая схему.

— То, что надо, друг мой, — признательно произнес доктор Костович.

— Вы себе это так представляли, доктор? — спросил Франтишек.

— Именно так, но ничего страшного, если он и не выйдет таким в точности…

— Вот эти ушки, — вынул Франтишек из кармана несколько стальных пластинок с уже просверленными отверстиями, — мы приварим к ребрам. Из железных полос сделаем стрингеры, которые протянутся вдоль каркаса, и в них также просверлим отверстия. Потом ребра со стрингерами скрепим болтами, затянем гайками, и каркас готов!

— Каркас получится что надо, — одобрил Вондра.

— А я все время гадал, как же мы доставим эту махину на участок. Никогда бы не додумался, — с восхищением признался Костович.

— Как привезли, так и увезем. На тележке, — засмеялся Франтишек. — Погрузим в разобранном виде и потом на месте смонтируем.

— У вас светлая голова, друг мой! — восторженно заявил доктор.

— Осенью можно взять гаечный ключ, развинтить болты, все разобрать и сложить где-нибудь в сарае, — посоветовал старый голубятник. — Зачем добру под дождем ржаветь…

— Это правильно, — согласился Костович.

Франтишек приступил к работе. Начал готовить прутья к сварке.

— Тут все есть. — Вондра обвел рукой мастерскую. — Если что потребуется, крикни, я наверху. — И он стал взбираться по крутой лестнице на голубятню.

Костович путался под ногами у Франтишека, то и дело заглядывал ему через плечо, чем очень нервировал его, все время бросался то подать, то поддержать. К счастью, доктор быстро сообразил, что он скорее помеха, чем подмога, и покорно отошел в сторону, сел в тени шелковицы и оттуда бросал на мастера сочувственные взгляды.

Вскоре — в тот момент, когда Франтишек проверял трансформатор, — во двор, никем не замеченный, вошел Богуш.

— Собираешься варить? — хмыкнул он над склонившимся Франтишеком.

— Ага.

— А Войта где?

— Там, — мотнул Франтишек головой вверх.

— Опять воркует со своими голубками!

— Познакомьтесь, это доктор Костович, мой сосед по дому, — сказал Франтишек.

— А я — Богуш, тоже сосед, — улыбнулся он.

— Так, можно начинать, — решил Франтишек.

— Ну-ка, покажи, что тут у тебя. — Богуш склонился над заготовками. — Один ты много не наработаешь… — И он натянул на руки рабочие рукавицы, что валялись рядом. — Поехали!

Франтишек сваривал, а Богуш, уклоняясь от жара и летящих искр, поддерживал состыкованные стальные части, пока остывали сварные швы.

Минут через сорок устроили перекур.

Войта в этот момент как раз сходил вниз.

— Куда же ты пропал? Как работать надо, тебя всегда нет, — подковырнул его Богуш.

— Сколько же там яиц, страшно сказать! Надо же, господи, приспичило им откладывать как раз сейчас, когда всему этому скоро конец. Подождали бы, пока на остров переедут.

— А ты прикажи им, ведь ты у них начальник, — засмеялся Богуш.

Доктор Костович понял, что о нем забыли. С явным удовольствием он открыл пузатый портфель, вытащил оттуда одну из раздувавших его бутылок, а также стаканчики из тонкого, пожалуй, даже слишком тонкого для данного случая стекла и, счастливый тем, что может оказаться полезным, позвал мужчин:

— Друзья мои, прошу вас, выпьем за то, чтобы несчастья нас миновали…

Все согласились, подошли к столику у шелковицы, на котором были разбросаны всякие голубеводческие штуки. Костович аккуратно сдвинул их на одну половину стола, а на другой поставил стаканчики и уже открытую бутылку вина.

— Попробуйте, — предложил он.

— Первый сорт! — прищелкнул языком Богуш и стал медленно поглощать содержимое стаканчика. — Откуда? — спросил он, опорожнив стакан.

— От Петра.

— Чувствуется! — с видом знатока сказал Богуш и снова взял стаканчик, который Костович уже успел наполнить.

— За вином я всегда хожу к Гайташу, давненько уже к нему хожу. — Доктор, улыбаясь, доливал вино себе и остальным. — Еще на моей свадьбе было вино от Гайташа. В то время — от Гайташа-отца, а сейчас я покупаю вино у его сына. — На щеках доктора выступил румянец. — Выпьем, друзья мои! Выпить с хорошими людьми хорошего вина, я вам скажу, большое счастье!

— А меня, ей-богу, уже пробирает. — Богуш расстегнул рубашку на груди.

— Смотрите, господа пенсионеры, как бы вас на сон не потянуло, — предостерег Франтишек.

— Это пустяки! — махнул рукой доктор Костович. — Вот когда я работал с парнями в бригаде, я по-другому выпивал. Я вам скажу, друзья мои, в то время для меня абсолютно все, даже самое лучшее, к чему стремится под этим небом молодой человек, имело другой привкус!

— А ты говорил — доктор! — уловил несоответствие Вондра, вино еще не притупило его бдительности. — Мне сразу показалось что-то не так, — с укором взглянул он на Франтишека.

— Да доктор он! — ответил тот.

— Слыхал, где он работал?..

— Постойте, друг мой, постойте, — вмешался в их разговор Костович. — Сейчас я все сам объясню…

— Чего тут объяснять? — ухмыльнулся Вондра.

— Что я когда-то работал на стройке. Это правда, друг мой, как ни странно…

— Бросили вас на производство, да? — засмеялся Богуш. — Таких тогда было много.

— Вот именно. Послали работать бетонщиком, я даже по этой специальности курсы закончил, — стал рассказывать Костович.

— Бетонщиком?! Черт побери! И я был бетонщиком! — обрадовался Богуш. — Бетонщиком и арматурщиком аж до пенсии…

— Вы учились на курсах, уже будучи доктором?! — удивился Франтишек.

— Именно так. Но тогда я своим дипломом не размахивал, ни к чему было. А вот когда меня мастером сделали, пришлось вытащить, и погнали меня в юридический отдел!

— Я бетонщик, и его отец был бетонщиком. — Богуш показал на Франтишека. — По такому случаю надо выпить…

— Ладно, пейте! — буркнул Франтишек, смирившись с тем, что заканчивать работу, вероятно, придется одному.

Он пошел искать дрель, чтобы просверлить отверстия в железных полосах, которые он намеревался использовать в своей конструкции в качестве стрингеров.

— Феро, пойди сюда! — позвал его Богуш. — Слышь, чуть не забыл… Мать просила тебя зайти. Она меня и послала за тобой, ступай, не то она меня взгреет.

— Не знаете, зачем зовет?

— Не знаю. Не спрашивай, иди скорей! — подгонял его Богуш.

— А вам хватит пить, пора работать, — строго наказал Франтишек.

— Сейчас, друг мой, сейчас, — улыбнулся ему доктор Костович.

— Мы все сделаем, а ты ступай! — не унимался Богуш.

— Что ты все ищешь? — спросил Вондра; он откололся от компании, вошел в мастерскую.

— В этих полосах нужно просверлить отверстия, — объяснил ему Франтишек, — вот здесь, где намечено…

— Отправляйся! — подтолкнул его Вондра.

— Я мигом! — крикнул Франтишек и помчался по улице.

— Что с тобой? — спросила мать, встретив его в дверях.

— Ничего, — ответил он. — Ты звала меня?

— Хотела пригласить тебя и твоего соседа ко мне на обед, — сказала она.

— Сегодня он уже не будет обедать, — махнул рукой Франтишек.

— А ты?

— Пожалуй, немного перекушу, — кивнул он.

— Зузка тебе ничего не говорила? — спросила мать, ставя перед сыном тарелку с лапшой.

— О чем?

— О том вечере. Приглашают всех к себе на дачу. В будущую субботу.

— В честь чего?

— В честь того, что Лацо закончил школу.

— А устраивают сейчас? Ведь уже месяц, как он закончил…

— Ждали сестер Тибора, что живут в Чехии, говорят, раньше они никак не могли в отпуск вырваться…

— Значит, будет торжество. — Франтишек улыбнулся, он вспомнил, как сам отмечал окончание вечернего техникума пять лет назад. Прощальный вечер был устроен в винном ресторанчике за городом. После изнуряющего знойного дня всех сморило, и вино, приятное, холодное, пилось легко, как вода… К полуночи все, включая нескольких приглашенных преподавателей, изрядно захмелели. Жара и вино сделали свое коварное дело — ноги подкашивались, языки заплетались, а ведь в тот вечер и учителям, и ученикам хотелось напоследок столько сказать друг другу.

— Они позвали уйму народа, я ей говорила — зачем так много, но она и слушать не захотела.

— Значит, у них денег много.

— Видать, много.

— Сейчас такая мода — выставляться друг перед другом.

— И с чего люди так бесятся?

— Некоторые ясно с чего.

— А вас она пригласила?

— Недавно о чем-то таком упоминала вскользь, но не приглашала.

— А мне говорила, что позовет вас обоих, — недоумевала мать, покачивая головой.

Вероятно, это было еще до той дождливой субботы, когда она приходила к нему отвести душу, подумал он, но промолчал.

— Она еще тебе сообщит, — убежденно сказала мать.

— Сообщит, не сообщит — какая разница!

— Как так? От них там будет полно народу, а от нас никого?!

— Что делать, их больше, — усмехнулся он.

— Нет, вы должны пойти, там будет человек сорок, надо же, столько денег на ветер выбросить! — вздохнула мать.

— Прямо как на свадьбу, — проворчал он.

— Я ей все время говорю — не рвитесь слишком высоко, пониже летайте, пониже… Но куда там… — сокрушалась мать.

— Теперь уже поздно, на земле они жить не смогут, их уже не удержать, мама…

— Из дому я ее никогда не гнала, сама ушла… не хотелось ей тут жить, но потом все удачно сложилось, обоим им повезло…

— Повезло, — сказал он.

— Обязательно приходите в субботу, ты скажи Йолке…

— Без приглашения?

— Она еще пригласит.

— Наверное, дождь собирается, — перевел он разговор.

— Ну и пусть. — Она махнула рукой. — Супу не хочешь?

— Нет, достаточно. Мне пора, а то они там напьются до чертиков. — Он поднялся и пошел к калитке.

— Неужто пьют? А я думала, работают, — сказала мать уже вдогонку ему.

— Если бы, черт бы их побрал!

Они не работали. Сидели вокруг стола, как святая троица, под столом валялись пустые бутылки.

— А ваша старуха, Богуш, уже идет сюда, кончилась ваша райская жизнь, — вспугнул их Франтишек.

— Правда идет? — встрепенулся Богуш.

— Да нет, я пошутил, — улыбнулся Франтишек. — Ну что, сделали вы хоть что-нибудь, пока меня не было?

— Дырки просверлены, и отвяжись от нас, — раздраженно отмахнулся хозяин дома.

— Чем выше сидишь, тем ты больше на виду. Это же закономерно, не так ли? — Доктор Костович продолжал распространяться на тему, обсуждение которой, судя по всему, началось еще в отсутствие Франтишека. — На своем веку я, друзья мои, повидал всякое и еще многое мог бы вам поведать. Рассказывать можно до бесконечности, но зачем? По-моему, не стоит. Жаль, право, такими откровениями портить это чудное вино!

— Вино знатное, ей-богу знатное! — поддакнул Богуш, отпивая из стакана.

— А помнишь, Йожко, первомайские праздники, помнишь, как мы их отмечали? — спросил Вондра у Богуша. — Никто нас не гнал тогда на демонстрацию, сами шли раным-раненько, еще шести не было, собирались вон там, у Братиславских ворот, духовой оркестр играл, аж стены тряслись, солнце светило на всю катушку, мне сейчас кажется, что тогда ни одного Первого мая не было без солнышка, все кругом зеленело, цвело, пахло, ты помнишь, Йожко?

— Как не помнить, — растроганно ответил Богуш. — Мальчишки приезжали на велосипедах, в спицы они вплетали такие яркие бумажные ленты — белые, синие и красные, украшали ими и руль, и раму…

— На демонстрацию мы шли вот с такими огромными кувалдами, — широко развел руки Вондра. — С ненастоящими, конечно, — фанерными. Эти игрушки в черный цвет выкрашивались.

— Народу на всех улицах полным-полно, можно было встретить даже тех, с кем целый год не виделся. Потом всей толпой валили на набережную и сливались в одну колонну, широкую, как наша река, — Богуш кивнул головой в сторону порта, — и уже колонной шли в город.

— А мы надевали новенькие спецовки, вот такие, как на тебе сейчас. — Вондра по-дружески положил руку на плечо Костовича. — Куртки рабочие новые, на голове берет и кувалда на плече, а впереди оркестр духовой — так гремел, что даже воздух дрожал.

— Сколько же людей собиралось, кто не видел, не поверит, сколько наша улица может вместить! — Богуш обвел всех глазами, призывая в свидетели.

— Точно, собиралось, — подтвердил Вондра. — Спецовки эти мы получали в конце апреля, а ботинки рабочие начищали к Маю так, что блестели как зеркало…

Франтишек послушал их еще немного, потом пошел посмотреть, как продвинулось дело.

Из прутьев, заготовленных доктором, получилось пять ребер. Хватит, подумал Франтишек, по размеру каркас будет примерно такой, какой хотел Костович. И Вондра не обманул: в полосах уже просверлены отверстия, причем аккуратно и точно.

Осталось приварить к ребрам ушки, размышлял Франтишек, и можно собирать всю конструкцию…

— Ну как? Доделаем? Остались пустяки, — призвал он троицу, сидящую за столом.

Но те и ухом не повели.

— Никто не хочет мне помочь?

— Брось все как есть! — рявкнул Богуш. — Присядь-ка лучше к нам. На вот, выпей! — Чуть ли не силой он сунул ему в руку стакан с вином. — Отдохни, Ферко, успокойся, выпей за наше здоровье…

— Что-то не хочется…

— Времени у нас вагон, Ферко, успеем, — махнул рукой Богуш.

— Там же на полчаса работы, — робко вразумлял их Франтишек.

— Слушай, отстань! — резко оборвал его старый голубятник. — Ну чего ты ноешь? Завтра закончим.

— Как «завтра»? Не знаю, смогу ли я, у меня других дел полно, — возмутился Франтишек.

— А мы и без тебя справимся, — ответил Вондра, обнимая своих приятелей за плечи.

— Сегодня можно было бы отвезти каркас на участок. Олах просил к вечеру вернуть ему тележку.

— Так верни, — сказал Богуш. — У меня своя есть, даже две.

— Ну как хотите, — сдался Франтишек, поскольку силы были явно неравны. Он заметил, что и Костович усердно поддакивал Богушу и Вондре.

— Все сделаем. Верно? И каркас доставим на участок. Конечно, доставим. Вещь будет не хуже заводской, хоть на выставке показывай, не волнуйся, Лайош, — заверил Богуш Костовича. — Мы еще его так покрасим, рот разинешь…

Франтишек взял свой стакан, сел поодаль от них, около пня, что остался от старого абрикосового дерева. Потягивая вино, он смотрел на спины трех стариков, не обращавших на него никакого внимания. А они вспоминали годы, когда стояли долгие, жаркие лета…

Долгие, знойные… Франтишек закрыл глаза. Где вы теперь, бесконечные, балканские!..

Не любила она ездить в город в эти часы. А уж центр и прилегающие главные улицы и сейчас старается обходить за километр, хотя ей это почти не удается.

В период летних отпусков в центре невероятная сутолока. В субботу же здесь творится еще больший бедлам. Запруженные автомобилями и автобусами улицы — характерная черта эпохи и человека в ней. Люди гоняются за тем, чего им якобы не хватает дома. Чехи и словаки устремляются к теплым морям. Немцы — туда же или на худой конец к озеру Балатон, народы, живущие у южных морей, тянутся в обратном направлении, венгры наводняют магазины словацких приграничных городов, словаки же прочесывают магазины по другую сторону границы, а сколько спешки, суеты, нервов в этой беспрерывной миграции народов!

Она выскакивает из опасной зоны и попадает в атмосферу тихих кривых улочек, но этот рывок сто́ит ей пота и одышки. Теперь надо немного отдохнуть, что-то в боку закололо, и перевести дух, время еще есть.

Вчера вечером ей позвонила дочь, спрашивала, не заехать ли за ней на машине. Зачем, отвечала она, ведь у вас сейчас своих дел по горло, доберусь потихоньку пешком, не нужно сюда ездить, терять время… Дочь это, понятно, устроило, возражать матери она не стала, сразу же согласилась, не преминув, правда, напомнить, что ждут ее не позднее десяти!

Да-да, дочка дважды подчеркнула, чтобы я пришла не позже десяти часов, ой, пора, хватит отдыхать…

Подходя к особняку, облицованному снаружи темно-коричневой керамической плиткой, она не в первый раз почувствовала, как холодок пробегает по спине. Неужто здесь, в таком роскошном доме, живет дочь, неужели ее Зузка здесь хозяйничает! Господи! У нее даже закружилась голова от этой мысли.

Перед домом она увидела три легковые машины. Желтую, принадлежащую зятю, она сразу узнала, а вот другие две — красную и белую — нет.

Это, наверно, машины родственников Тибора, что сегодня ночевали у них… Семейство Рейфов, по рассказам дочери, довольно многочисленное. Да она и сама кое-что помнит. Вспоминает старого мастера — вот он стоит перед мастерской на солнцепеке, опершись о дверной косяк, с сигаретой во рту, глядя куда-то вдаль, где раскинулось католическое кладбище…

Мастерская старого Рейфа находилась недалеко от Сиреневой улицы, в одноэтажном доме в Кладбищенском проезде. В этом доме помимо мастерской имелось еще несколько квартир, их окна выходили на Долгую улицу. Вход в мастерскую был со стороны Кладбищенского проезда. Одну из квартир арендовала семья Рейфов — они, как и другие семьи, жили на правах квартирантов; дом, принадлежавший когда-то некоему Гроссовцу, вскоре после войны отошел в собственность государства, но условия жизни в нем от этого мало изменились. Для естественных надобностей в распоряжении жильцов оставались те же две деревянные будки в конце гнилого двора, по которому, как и прежде, нагло шныряли крысы, в дождливую погоду квартирки продолжало заливать, а за водой нужно было ходить на улицу к колонке.

Старый мастер. После полудня он, как обычно, долго стоит на солнышке на пороге мастерской, погруженный в себя, почти не воспринимая окружающее, потом вдруг вздрогнет, словно очнувшись от сна, и уходит в темное помещение, чтобы до вечера заниматься там починкой велосипедов, детских колясок, тележек, мясорубок, кофейных мельниц и тому подобных бытовых приборов; случалось, что чинил и мотоциклы, если клиент, прикатив машину, станет назойливо упрашивать — дескать, не знает больше никого, кто бы мог его починить.

У Рейфов было четверо детей — три девочки и мальчик. Тибор самый младший. Старый мастер хотя и работал с утра до ночи, но денег в доме вечно не хватало. За свою работу он брал гроши, а иногда вообще ничего. Многие, усвоив это, злоупотребляли его великодушием. Другие искренне возмущались, почему старый мастер позволяет себя обманывать, при этом сами они старались заплатить сколько положено, хотя и понимали, что для Рейфа самое главное — удовлетворение от сделанной на совесть работы.

В сорок девятом неожиданно умерла его жена. Было ей всего пятьдесят один год, и прежде она ничем серьезно не болела. Мастер тяжело переживал ее смерть, после такого удара судьбы он так и не смог оправиться. Через три года он надел свой промасленный фартук уже не в мастерской у кладбища, а в одном из пунктов службы быта, который открылся на Кривой улице за евангелистским храмом, но вскоре, как и его жена, неожиданно скончался, чем сильно огорчил горожан и окрестных жителей.

Старшая дочь Рейфа, некрасивая, угловатая Ружена, вышла замуж еще в конце войны и сразу же после освобождения уехала с мужем в Братиславу. За пять лет Ружена родила троих детей, а когда они подросли, устроилась продавщицей в продовольственный магазин, где впоследствии стала директором.

Средняя дочка еще при жизни обоих родителей стала женой железнодорожника из Ческе-Тршебовы. Муж работал машинистом на паровозе, страдал болезнью сердца и в сорок лет вышел на пенсию по инвалидности.

Младшенькая, Эдита, жила дома вместе с родителями и братом. Той весной, ставшей последней для ее матери, Эдита встречалась с одним монтажником. Он находился в их городе в трехмесячной командировке. Звали его Петр, и, как позднее выяснилось, дома у него осталась любимая жена. В начале лета Петр исчез, а Эдита, когда поняла, что беременна, бросилась его разыскивать. Но Петр скрывался. Пока она искала его по всей Чехии, то там, то сям зарабатывая на хлеб, дома умерла мать. На похоронах ей быть не пришлось — весть о смерти матери застала ее уже в родильном доме в Дечине, где ее отыскали сестры; к тому моменту она уже стала матерью девочки, появившейся на свет под самое рождество. Петр, а на самом деле Карел — таково его настоящее имя, отказался признать себя отцом, и Эдите одной с ребенком на руках многие годы жилось очень несладко. Где-то в шестидесятых она вышла замуж за вдовца из Либерец, венгра по происхождению, который в сорок седьмом году остался в Чехии, пустил корни и позднее уже не думал о возвращении в родные края. В нем-то и нашла Эдита внимательного и благодарного супруга.

Труднее всего пришлось Тибору, младшему в их семье. Когда умерла мать, ему не было и пятнадцати, а когда вслед за матерью ушел и отец, едва исполнилось восемнадцать. Тибор, только что выучившийся монтажному делу на том же предприятии, где работал его отец, целый год жил в родительской квартире один, пока не пришла пора идти в армию. В его положении призыв в армию оказался как нельзя кстати. В армии его одели, накормили, приучили к порядку, чистоте, дисциплине, армия облагородила его, сделав из неряшливого, разболтанного шалопая аккуратного, подтянутого человека, и позднее, вернувшись на гражданку, Тибор отказался от прежних привычек, сторонился бывших дружков, которых он после двухлетнего пребывания в Праге, прочувствовав неведомую ему раньше атмосферу столичной жизни, в глубине души стал презирать. Он поступил на вечернее отделение техникума, а незадолго до окончания женился на Зузанне, в те годы девятнадцатилетней парикмахерше, в которой, помимо женских прелестей, его привлекло еще и то, что она, в отличие от своих сверстниц, этих сюсюкающих, жеманных дур, смотрела на жизнь трезво, не поддавалась минутным детским увлечениям, а целеустремленно добивалась долговременных благ, да, ему нужна была именно такая девушка! И Тибора отнюдь не огорчило, когда она однажды призналась, что ждет от него ребенка. Это событие только ускорило их бракосочетание, подвело вплотную к делам, увенчавшимся таким успехом, от которого многие гости сегодняшнего торжества могут ну прямо-таки упасть замертво, если вдруг потеряют над собой контроль. Ведь кое-кто из Тиборовой родни не был в этих местах добрый десяток лет, а ошеломляющие результаты двух последних супружеских пятилеток Зузанны и Тибора могут вызвать не только восхищение, но и глубокую зависть!

Мать входит в дом. Напротив, в раскрытых стеклянных дверях, ведущих на террасу, спиной к ней стоит дочь, разговаривая с людьми, которых мать не видит, они расположились за дверями справа, где обычно расставлена легкая дачная мебель — столик, кресла…

Оглянувшись, дочь замечает вошедшую мать.

— Мама! — зовет она. — Мама пришла, — сообщает она гостям. Подбегает к ней, тянет за руку на солнечную террасу, поочередно представляет примерно десятку незнакомых людей, незнакомых ей, но не зятю и дочке. Мать старательно запоминает, кто есть кто и кто чей родственник, но в голове сразу все смешалось, более-менее надежно запомнилась, пожалуй, только одна дама, вон та крашеная полная блондинка, средняя из сестер Тибора, ее она ни с кем не спутает.

— Так, все в сборе, теперь, пожалуй, можно и отчаливать, — говорит Тибор, вопросительно глядя на жену.

— Руженка со своим семейством ночевала на даче. Вечером их туда Тибор отвез, — поясняет Зузанна матери.

— А Лацко? — спрашивает мать, нигде не видя внука.

— И он там, — отвечает дочь.

Тибор спустился вниз, стал выносить из кладовки всякие корзинки и коробки — видимо, последняя партия продуктов для будущего пиршества.

— Вот-вот туда подъедут и другие гости. — Зузанна посмотрела на родственников. — Не опоздать бы…

Помогают вынести багаж, укладывают в машины, и наконец вся компания устремляется на лоно природы.

Дачный поселок у реки — это совсем другой мир. По крайней мере кажется, что другой. Конечно, идиллическую картину десятилетней давности здесь уже не найти, но кое-какая иллюзия доброго старого времени еще сохраняется. Тут гораздо тише, чем в городе, от воды тянет влажный ветерок, поют птички.

Но где вы теперь, те времена, когда сюда приезжали только любители водных видов спорта и рыболовы с удочками! Скромные деревянные халупки рыбаков, равно как и невзрачные времянки первопроходцев дачного движения, были безжалостно обречены на исчезновение с речного берега. На смену им пришли более респектабельные строения. Вроде того, к которому сейчас одна за другой подкатывают машины.

Как только вышли, дочь сразу же проводила мать к гостям, которые этой ночью спали на даче, — надо же матери хотя бы немного освоиться с ними, чтобы потом за столом собрались не чужие друг другу люди.

Вместе со старшей сестрой Тибора приехали проведать родичей ее сын с женой и двумя детьми; дети сейчас, наверное, играют где-то внизу, у реки.

Освобождая место перед дачей, Тибор поставил свою машину в гараж. Тем не менее возможностей разместить здесь автомобили всех гостей почти нет.

— Ну вот теперь и выпить можно! — весело заявил он, выходя из гаража и предлагая гостям поддержать его намерение.

Потом Тибор позвал родню осмотреть дом, который действительно выстроен капитально, из каменных блоков, снаружи добротно оштукатурен — в общем, ни в чем не уступает другим домам в поселке.

Мать даже обрадовалась, оставшись в одиночестве. Присев в саду на плетеный стул, она наблюдает со стороны за зятем и его свитой.

В первую очередь пошли осматривать гараж. Кроме машины в нем размещается также катер. Тибор, конечно, предлагает после обеда покататься на катере по реке. Женщины, как водится, начинают визжать, что, мол, ни за что не отважатся, мужья же предпочитают помалкивать.

Выйдя из гаража, компания направляется к парадному входу. Здесь к ней присоединяется Зузанна. Осматривают первый этаж, подумала мать. Просторную жилую комнату с камином, кухню, оснащенную всем, о чем только может мечтать женская душа, заглядывают в ванную, туалет, кладовку. Сейчас они поднимаются наверх по деревянной лестнице, попадают на второй этаж. Здесь гостей восхищают три спальни со всеми удобствами, широкий балкон, оригинально выдвинутый вперед, будто парящий над землей, вид на голубую гладь реки, что течет внизу, в каких-нибудь двадцати шагах от дачи.

И снова все в саду, во дворе, если так можно назвать пространство вокруг дачи, обнесенное символическим заборчиком. Против массивных, глухих оград, которые стали было появляться то тут, то там, выступили местные власти, и ограды пришлось убрать, таким образом, остались только маленькие заборчики, отгораживающие неприкосновенные зоны дачных владений, куда вход для посторонних строго запрещен!

— У тебя здесь, честное слово, очень, очень красиво, — выражает свой восторг перед братом средняя сестра. Может, она уже вся побледнела от зависти, но мать этого не видит, та стоит к ней спиной.

— Ну, Тибор, ты даешь! И как же ты на такое денег накопил? — говорит кто-то из гостей.

— Да вот накопили, и не только на это! А вкалывали мы как, знаешь?! Все! Даже Лацко! — Тибор поискал взглядом сына, но тот был где-то далеко.

Потом гости спускаются по склону вниз, к реке. Уровень воды сегодня не очень высокий, поэтому широкий песчаный берег весь на виду. Зрелище роскошного пляжа впечатляет…

— Вода холодная, выше по течению шли дожди, — говорит Тибор.

— Ух ты! — восклицает кто-то.

— Настоящая Мальорка!

— А это что такое?

— Господи, как же здесь красиво!

Ну и так далее…

Через некоторое время стали подъезжать машины с остальными гостями, и мать удаляется на кухню. Вслед за ней туда приходит и дочь. Они вместе колдуют над холодными закусками, подготавливают посуду, приборы, подогревают то, что нужно подогреть.

В третьем часу подают обед. За столом собралось человек тридцать.

— Некоторые не смогли приехать, передали свои извинения, — объясняет матери дочь, кажется, она этим расстроена. — Позже, к вечеру, подъедет еще человек пять-шесть. — Зузанна весело подмигивает матери. — Самые важные и нужные гости…

Обед растягивается почти до сумерек. Но и потом не умолкают разговоры, рекой льется вино. Затрагиваются и вопросы текущей политики. Некоторые стороны жизни, особенно экономика, подвергаются сдержанной критике. Раздаются голоса в пользу жесткого, бескомпромиссного курса в деле укрепления трудовой дисциплины, все сходятся на том, что эта борьба должна была начаться уже давно, по крайней мере лет десять назад, сейчас, может, и поздно хватились!

Младшее поколение, вырвавшись из-под опеки отцов, убежало к реке; дети заходили в воду, кое-кто даже попробовал окунуться, но вода была в самом деле ледяная, и купания не получилось. Зато как приятно поваляться на мелком прогретом песке!

День близился к концу, таяли запасы вина и коньяка. Но до конца мероприятия было далеко. В чулане за кухней стояла еще целая батарея неоткрытых бутылок.

— До утра будем гулять! — кричал Тибор. — Только утром, только утром мы расстанемся с тобой… — перешел он на пение.

Прибыла наконец последняя, долгожданная партия гостей, по дороге они прихватили с собой еще кого-то, и этот гость, хотя и не званный, был тепло встречен хозяевами.

Сели опять за стол, что-то ели и, конечно, пили. А солнце медленно опускалось за холмы на венгерской стороне реки.

Общество распалось на небольшие группки. Языки развязались, высказывалось уже и то, что накипело на душе.

Мать мыла посуду. Через распахнутое настежь кухонное окно до нее долетали обрывки фраз, магнитофонной музыки, пьяное пение и даже междометия первых перепалок.

— Мама, брось это, завтра наведем порядок, — сказала дочь, увидев ее за мытьем посуды. — Иди лучше к гостям, иди, — упрашивала дочь, слегка возбужденная от выпитого ликера, с румянцем на все еще красивом лице.

— Осталось немного. Вот закончу и пойду, — обещает мать, и опять у нее есть полчаса уединения.

Дома у них как имения — что здесь, что в городе. Кто бы мог подумать, что Зузка такую силу наберет. А сегодняшний день сколько им стоил! Стол какой, выпивка, разные лимонады дорогие, фрукты, сладости всякие — боже мой, это же куча денег… Неужели у них есть на что так шиковать, неужели у них нет долгов, ведь они же столько не зарабатывают, министру и тому пришлось бы трудиться в поте лица, пожелай он за короткий срок собрать такое богатство; не дает матери покоя все, что она видит у них. И к этому знакомому уже ощущению холодка, пробегающего по спине, к этой нервной дрожи сегодня прибавляется какой-то горестный привкус, нет, нет, этого не может быть, только не это, говорит она сама себе; от чувства гордости и восхищения за дочь, охватившего ее сегодня утром в городе, когда она со стороны увидела их особняк, сейчас остались только озноб и тяжесть на сердце… Казалось бы, полным-полно всего, а выглядят, словно их на казнь ведут, будто червь какой их гложет! Ни веселиться, ни радоваться толком эта молодежь не умеет, не то что мы когда-то, говорит себе мать. Нам, бывало, есть пиво или нет, все равно весело, а они… взгляните только, куда подевалась их радость? Где она?! Искреннее веселье в человеке всегда видно, а у этих голова другим забита, не ведают они простых человеческих радостей…

На улице кто-то захохотал.

— …Пшел в задницу, какой там честный заработок!

— Тише ты! — шипит другой голос.

— Да у него чистыми выходит максимум три с половиной! Мне ли не знать, что к чему и что почем…

Кто-то опять засмеялся.

— Тише! — предостерегает тот же голос.

И снова в кухню вливается тишина.

Мать присаживается в углу у электроплиты и смотрит в окно.

Венгерский берег реки уже исчезает в сумраке. Постепенно сливаются с ним и вербы, что растут на островке ближе к словацкому берегу. Скоро уже совсем стемнеет, думает мать. И внезапно защемило у нее в груди от прилива безысходной тоски. К глазам подступают слезы, кажется, еще чуть-чуть, и не выдержит ее сердце, разорвется на куски… Потом отступила тяжесть, растеклась немотой по всему телу. Это ей уже знакомо, такое она не раз испытывала в вечерние одинокие часы, не раз уже охватывала ее вековая печаль пожилого человека, но там, в доме на Сиреневой улице, она ощущалась по-другому…

— Мама, где ты? Слышишь меня? Где ты? — опять звучит голос дочери. — Лацко, отнеси им пива, раз они просят, — говорит Зузанна сыну, вошедшему вслед за ней. — Мама, почему ты здесь, что с тобой? — бросается она к матери.

— Голова что-то разболелась…

— Выйди на свежий воздух, пройдет. Тебя сейчас некому отвезти домой, все перепились.

— И не нужно, ничего страшного.

— Если хочешь, можешь пойти наверх и лечь. В маленькой комнатке, там никто не ночевал, — предлагает дочь.

— Пожалуй, лягу, только посижу еще немного, — говорит мать.

— Тебе бы прогуляться на воздухе.

— Воздуха и здесь хватает, — показывает мать на раскрытое окно.

— Не знаешь, где ветчина? В холодильнике? — спрашивает Зуза. — Пойду отнесу ее гостям.

Дочь уходит, а через минуту на кухне появляется внук. Садится в угол напротив и молчит.

— Что случилось, Лацко? Ты чего такой грустный?

Он не отвечает.

— Кому, как не тебе, сегодня веселиться…

Внук продолжает молчать.

— Видишь, какой праздник в честь тебя устроили!

— В честь меня, — усмехается Лацко.

— А как дела с институтом? — спрашивает бабушка минуту спустя.

— Подали апелляцию.

— Значит, подали. — Она задумалась. — А к тому профессору ты уже ходил?

Внук кивает головой.

— Как думаешь, примут?

— Не знаю, — отвечает он равнодушно.

— Хорошо бы тебе туда попасть! — Она с нежностью посмотрела на него.

— Хм.

— Дай-то бог, чтобы тебя приняли, — говорит она и умолкает. — Я себя плохо чувствую, что-то не по себе… — жалуется она внуку. — Хорошо бы сейчас домой уехать. Но как? Все пьяные, ох, пойду-ка я, пожалуй, наверх, лягу там.

— Это верно, все пьяные, — буркнул внук.

Оба помолчали.

— Слушай, баб! Давай слиняем отсюда! — неожиданно предлагает Лацко.

— Как это?

— Выйдем на шоссе. Через пять минут будем на автобусной остановке… Идем, в девять отправляется автобус в город, мы еще успеем, пошли скорей.

— Ой, и не знаю даже… — говорит она, оживившись.

— Давай свои вещи.

— Надо бы попрощаться, нельзя так…

— Прошу тебя, не надо! Сама знаешь, что тогда будет! — умоляюще смотрит на нее внук. — Тогда уж мы застрянем тут надолго.

— Беспокоиться будут о нас, — попыталась она возразить.

— Оставим записку на столе, — мгновенно решает внук и эту проблему. — Теперь идем, только не сюда, лучше через гараж. — И он тащит бабушку за руку к боковому выходу.

Тихо выбравшись из дома, они незаметно проскользнули мимо опасной зоны и скрылись за кустами акации. Дальше пошли смелее.

Вниз по реке плыл, сверкая огнями, теплоход, темная речная поверхность переливалась множеством бликов. Оркестр на палубе играл танго. Как в добрые старые времена.

Рядовые граждане вовсе не слепы, они внимательно следят за тем, что творится у них на заводе, на улице, в городе, который с каждым днем все стремительнее разрастается вокруг и вверх, и вширь. И горькая истина, вырвавшаяся недавно из уст старого Ивичича и, к сожалению, подкрепленная немалым житейским опытом, вызывает беспокойство не у отдельных лиц или у кучки вечных охотников до сплетен, а будоражит сознание сотен тысяч людей, одним отравляя душу, а других толкая на опасную стезю… Крупных расхитителей, черт бы их побрал, поймать гораздо сложнее! А самых крупных, выходит, совсем невозможно?

Старый Ивичич никак не хочет простить Франтишеку их прошлый разговор, когда, разбирая сообща один деликатный вопрос, касающийся начальства, Ферко сравнил, по мнению Ивичича, несравнимое — его неудачную попытку присвоить какую-то мелочь поставил на одну доску с махинациями того, кто расселся вон там за большими окнами.

— За кусок медной трубки они набросились на меня как на злодея, — жаловался Ивичич в понедельник; первый августовский понедельник запомнился Франтишеку, в этот день он впервые после долгого перерыва прибыл на работу не пешком, а на своем наконец-то отремонтированном мопеде. — Из-за такой ерундовины составить на меня акт! — бесился Ивичич. — Делов-то — кусок трубки, а шуму!..

— Трубка была не одна, а несколько. Знаете, сколько стоит килограмм меди? — растолковывал ему Франтишек. — А те трубки, что нашли в кустах под забором? Кто их туда припрятал?

— Те на меня просто навесили! — возмущался Ивичич. — Дело шили, и, между прочим, напрасно…

— Так уж и напрасно? — усмехнулся Франтишек.

— А тот, кто машинами отсюда вывозил, ходит себе спокойно, брюхо нагуливает! К черту такую работу!

— Погодите, может, он и похудеет еще!

— Да, жди-дожидайся…

— Во всяком случае, на мебели из красного дерева он уже не рассиживает, успокойтесь, — напомнил Франтишек о событии, весть о котором разлетелась по цехам на прошлой неделе.

— Да теперь он того… Отпуск взял по состоянию здоровья, сердечко у него, видите ли, стало пошаливать, — ухмыльнулся старый Ивичич. — Так всегда делают… Приемчик известный…

— Посмотрим, что будет дальше, — хмыкнул Франтишек.

— Пока он мог хапать, про сердечко не вспомнил, тогда оно его, заразу, не беспокоило! Сначала выстроил домишко себе, потом дочке с зятем, неизвестно еще, скольким дружкам-собутыльникам помог, и сердце тогда работало как часы. А тут сразу заболело!

— Погодите, стоит ниточке потянуться, весь клубок размотается. И то, что сейчас происходит, не продлится вечно.

— Ты рассуждаешь — как поп на проповеди. А на хрена мне справедливость на том свете!

— Я и не думаю о том свете.

— А что, по-твоему, может случиться? Поболеет и вернется к своим делам, — махнул рукой старик.

— Сомневаюсь.

— К нам не вернется, другое место найдет. Еще одну кормушку… Справедливость, она ведь, как всегда, слепа! — Ивичич, задрав матросскую тельняшку, почесал грудь и добавил: — А меня из-за куска трубки теперь будут таскать туда-сюда, выговор с занесением, выплачивать заставят даже за то, что другие уперли, вот и отдувайся как хочешь…

— Получается, значит, так: вы злитесь только потому, что вас прищучили, а его нет! И начхать вам на принципы! Почему вы дальше своего носа не хотите видеть? Вы же пожилой человек, неужели не понимаете, как обстоят дела?

Ивичич сначала развел руками, как бы собираясь протестовать, потом потоптался вокруг Франтишека, стал, набрал воздуху, прошел еще круг, опять остановился и выдохнул:

— Все я понимаю…

— Если бы каждый из нас мог захапать, сколько душа попросит, вот тогда, по-вашему, все было бы в порядке, так?

— Глупости! — сказал Ивичич.

— Будь столько несунов, и тащить-то уже было бы нечего!

— Заткнись! — уже не на шутку рассердился Ивичич.

— Ладно, как знаешь…

Ивичич прислонился к стенке и после короткого раздумья выпалил:

— Хорошо! Выметать так выметать! Но уж одной метлой! Ловить надо не только малую рыбешку, но и больших акул!

— Это вы здорово сказали!

— Раз порядок, то для всех один. С этим я согласен, — вдохновенно, с прояснившимся лицом произнес Ивичич.

— Вот видите, наконец-то мы поняли друг друга…

— Нет, ты погоди! Я еще не закончил. — Старый слесарь отошел от стены и, подойдя вплотную к Франтишеку, добавил: — Скажи-ка, мне, мальчик мой, где нужно прежде подмести? У нас здесь или там? — показал он глазами куда-то вверх. — Откуда начинать? Ответь, раз ты такой умный!

— Везде надо подметать — и тут, и там, — ответил Франтишек.

— Так не получится, — помрачнел Ивичич. — По-моему, надо начинать с одного конца. С самого трудного.

— Хм, — усмехнулся Франтишек. Последняя фраза Ивичича не вызывала возражений. Однако словами райской или обетованной земли не приблизишь…

Не лучше ли помолчать и подумать?

На первый взгляд это дело кажется совсем простым. Белое есть белое, а черное есть черное. Белое кладем в один мешок, а черное — в другой. И все в порядке. Или не совсем?

Взять, к примеру, такую вещь, как собственность. Общество без особого труда может проконтролировать наши доходы за какой-либо период времени. Доходы любых граждан, в особенности тех, у кого они явно высоки и кто живет не по средствам. К подтверждаемым прибавляем ценности, которые человек получил по наследству или по дарственной, на этот счет есть официальные документы, тут все ясно; из общей суммы вычитаем затраты на насущные потребности и получаем сумму, из которой и будем дальше исходить. Правда, мы выслушиваем и возражения тех, кто располагает ценностями сверх легальных доходов. Слышите, как они надрываются, стараясь перекричать друг друга: ха-ха, затраты на насущные потребности, а что это такое и сколько? Один все прожирает, а другой готов помереть с голоду, только дай ему еще немного прикопить, — разве у всех у нас одинаковый аппетит, ха-ха, идите-ка вы, дорогой, к черту с вашими расчетами! Запомним это возражение и посмотрим на вещи шире — ладно, допустим, у вас небольшой аппетит и вы предпочитаете отказываться от еды, только бы заполучить собственный особняк; так, вычтем минимум и взглянем на результат. Что же мы обнаружим? Всякое. Но если стоимость вашего добра в несколько раз превышает размер дохода, то тут, кажется, все ясно. Или не совсем? Вот доктор Релей. Пятнадцать лет назад он приехал сюда с одним чемоданчиком. Может, он хороший и даже замечательный врач, а может, нет, блестящая репутация — это еще не всегда подлинный блеск… Дом в полтора миллиона, машина за тридцать семь тысяч инвалютных крон, кое-что сверх того, так о чем тут еще спорить? Или возьмем этого нашего, который сейчас якобы сердечной болезнью мается, — видно, маловато ума у его дочки и зятя, коли они из-за своей ненасытности подбивают его на разные темные делишки; или еще пример — тут Франтишек на мгновение засомневался, можно ли его поставить в один ряд с предыдущим, но, подумав, решил, что даже нужно. Так, значит, еще один пример — его сестра и зять. Разве не ясно, что в итоговом балансе у них концы с концами не сойдутся? Тут же ничего не поделаешь — цифры говорят сами за себя, даже если речь идет о близких родственниках. Соотношение возможного и реального в этом случае тоже явно перекошено. Ядовитая слюна, которой, по словам сестры, исходят прохожие при виде их особняка, — это не только признак обычной и вечной человеческой зависти. Исходят слюной или нет — не столь уж и важно, важно другое: людей не обманешь! Выходит, Зузанночка, что ваш каторжный труд, ваше самоотречение — все шито белыми нитками!

Или другие примеры… Хотя стоит ли их рассматривать? Наверное, не стоит. Герои этих примеров — из разных общественных слоев, у них разные профессии. Они могут отличаться друг от друга чем угодно — возрастом, полом, общественным положением, образованием, вероисповеданием и даже партийной принадлежностью, отчего вся ситуация кажется еще серьезней, почти безысходной. И распространяется эта болезнь вширь, захватывая все новые и новые, еще не зараженные территории, подползает незаметно, окружая со всех сторон, действует коварно: одного сразит прямым ударом под дых, другой сам клюет на ее приманку; положение критическое, нужно срочно что-то предпринимать.

Только что?

Обо всех этих делах Франтишек недавно разговаривал с доктором Костовичем.

— Вот так я смотрю на эти вещи, — отстаивал свою позицию Франтишек, не соглашаясь с доктором Костовичем. — А вы очень уж снисходительны.

— Что делать, друг мой, такие мои годы, — улыбнулся доктор. — В истории человечества подобное встречалось много-много раз. Ничего нового под солнцем.

— Значит, люди, как и прежде, должны по-волчьи скалить зубы?

— Люди есть люди, — печально заключил Костович.

— А я на это гляжу как… как… — Франтишек засомневался, не слишком ли сильное слово он подобрал. — Да, как на саботаж! — решительно выпалил он.

— Саботаж? Чего?

— Чего угодно. Самого заветного и чистого. Саботаж завещания. Завещания моего детства! Вы понимаете меня?

— Вашего детства, — покачал головой доктор Костович. — И что вы предлагаете?

— Не смейтесь надо мной, я говорю, что чувствую…

— Помилуйте! Какой смех? Это прекрасное завещание, оно и меня могло бы увлечь… — быстро возразил доктор. — Так что же делать? Испытать более жесткий курс?

— Надо навести порядок, — проворчал Франтишек.

— Видите ли, друг мой, — начал развивать свою теорию старый юрист. — Минуту назад вы сказали, что следует установить контроль за тем, чтобы законные доходы человека соответствовали фактическим. Хорошо. Но ведь мошенники сразу же приспособятся к новой ситуации. А как быть с теми, кто, предвидя это заранее, не стал бы вкладывать наворованные деньги в крупные, заметные вещи, а превратил их в золото, драгоценности или вклады, скажем, в каком-нибудь швейцарском банке?

Хм, а ведь он, пожалуй, прав, подумал Франтишек. Этот Костович в своем деле собаку съел.

— Сущность останется прежней, но форма изменится… Хотя я и допускаю, что сфера действия всяких деляг сузится и число их сократится…

— Вот видите, это уже кое-что!

— Только… — сразу же отрезвил его доктор Костович, — только все это может обернуться еще большим злом…

— То есть?

— Вот послушайте. Может, я и ошибаюсь, но может случиться и так, как я сейчас скажу, — доверительно, понизив голос, начал доктор. — Вы говорили мне о подтверждаемых доходах. Их, конечно, можно подсчитать. Но даже существенная разница между размером дохода и суммарной собственностью еще не означает, что мы имеем дело с преступлением. Мы не можем всех стричь под одну гребенку, подозревая в каждом спекулянта, мошенника или взяточника!

— Это почему? — озадачился Франтишек.

— По одной простой причине, — улыбнулся доктор Костович. — Ведь некоторые из них, друг мой, и об этом не следует забывать! — он поднял вверх указательный палец, — некоторые из них наживали добро очень долго — в течение всей жизни! Понаслаждаются им короткое время, и конец — пожалуйте, уже на тот свет!

— Вы шутите…

— Упаси бог! Увы, это правда. Как быть с теми, кто всю жизнь трудился не покладая рук — в свободное от работы время, все субботы, воскресенья, праздники, отпуска? Годы, десятилетия они не видели собственных детей, семью, делали одну левую работу за другой. Как быть с ними?

— Те никогда не нахапают много, особо крупное богатство достигается иным путем, — возразил Франтишек.

— Согласен, но все-таки доход у них гораздо больше, чем у вас при одной зарплате.

— А доход от левой работы и есть, по сути дела, незаконный доход, — не сдавался Франтишек.

— Друг мой, не будьте столь строги, в нынешние времена это ни к чему. Незаконный… Скорее, это доход, не обложенный налогом, но все-таки трудовой.

— Ладно, назовем его так, — уступил Франтишек.

— Что же получится, если, проводя жесткий курс, мы затронем и таких трудяг? — Доктор Костович поднял брови. — А вот что. Мы отобьем у них охоту к левой трудовой деятельности, и они, вместо того чтобы работать, предпочтут сидеть по домам или по пивным. А кто заполнит образовавшуюся брешь? Кто?

— Найдется кто-нибудь…

— Вашими бы устами… Кто? Может, служба быта? — засмеялся доктор Костович. — Неужели здесь можно обойтись без частной инициативы? Не кажется ли вам, друг мой, что в этой сфере у нас и так хватает проблем?

— Доктор, вы можете так запутать человека, что у него уже и мозги набекрень, — вздохнул, сдаваясь, Франтишек. — Но какой-то порядок все же должен быть…

— Это правда, — утвердительно кивнул головой старый юрист. — С этим, друг мой, я совершенно согласен, только, как видите, такие дела следует решать осмотрительно, все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Надо же, черт возьми! — в сердцах проворчал Франтишек.

— Черт это не возьмет, — задумчиво проговорил Костович и замолчал, рассеянно глядя куда-то перед собой. — Самое ужасное, — сказал он через минуту, — что сбиваются с толку люди в подавляющем большинстве своем честные, возникают разочарование и апатия. Бросается тень на самые благородные цели. А что может быть хуже?

Да, старый юрист попал в точку! Тень на самые благородные цели. Тень, где ее быть не должно. Вот что самое худшее.

Обетованная земля с безоблачным небосводом. Слова бессильны приблизить это небо к людям, слова есть слова.

А молчание?

Молчание еще хуже.

— …Да-да, послушаешь, послушаешь, — исповедовался Ивичич, — что другие говорят, поглядишь вокруг себя, чего-то сам смекнешь, хочешь не хочешь, а смекнешь, и от этого только дуреешь. Ударит на старости лет дурь в голову, и сотворишь такое, чего раньше никогда не делал, — сунешь какую-нибудь хреновину под плащ или перекинешь кой-что через забор незаметно и не знаешь толком, на кой она тебе ляд сдалась, но рука сама потянется, заманивает это, затягивает, и как-то сразу кажется, что раз другие тянут, то и тебе не грех разжиться, хоть ерундой какой-нибудь; ты понимаешь меня, Феро, понимаешь?

— Вообще-то да, — ответил Франтишек. — Я тоже человек, всякие мысли одолевают…

— Вот видишь, что я, старый осел, сотворил! Составляют на меня акт, смотрят как на… Знаешь, каково мне было? Твое счастье, что не знаешь…

— Ладно, что было, то было, забудем это, — буркнул Франтишек.

— А ты молодец.

— Ивичич, мы работаем вместе уже который год. Хорошо знаем друг друга. И знаем, кто есть кто. Давай плюнем на этот акт!

— Серьезно?

— Вот когда тень на благородные цели, это хуже всего, — в раздумье протянул Франтишек. — Подумаешь, акт! Главное — тень, дорогой Ивичич, проклятая тень.

По Поточной улице никогда не протекал поток, откуда же взялось такое название? Наверное, мелкая болотистая канава, которая еще недавно вилась лентой под садами и огородами, прилепившимися к нижнему ряду маленьких домишек, подсказала его людям. Да, когда-то здесь была канава, отводившая дождевую и сточную воду вниз, к шоссе, где она уже стекала в канализационную сеть; весной или в тех случаях, когда поднимался уровень подземных вод, канава превращалась в настоящий поток, а подчас и в небольшое озерцо — оно затопляло нижнюю часть садов и огородов, все время сводило на нет усилия их владельцев, и в результате некоторые вообще перестали обрабатывать нижнюю часть своих участков… Была здесь когда-то канава — и нет ее, давно землей засыпали, грунт укрепили подпорной стеной и на выровненном пустом пространстве возвели склады. Перед натиском строительного бума в этом районе не устояла и часть Поточной улицы: домишки снесли, а на их месте выросли или еще вырастут более внушительные сооружения.

Она жила с родителями на Поточной улице в одном из тех домов, которых уже нет. Мать умерла рано, не дотянув даже до пенсии. У отца здоровье было покрепче; отметив шестидесятилетие, он прожил еще несколько лет, получил от государства кое-какую компенсацию за те средства, которые десятилетиями вкладывал в свое жилище…

И кем он только не работал за свою жизнь, последние десять лет до пенсии был маляром. Но и потом, уйдя на заслуженный отдых, не смог сидеть дома и, когда ему предложили поработать вахтером на родном предприятии, тотчас же, не заставив себя упрашивать, согласился; на следующий день утром он взял сумку с едой и торжественно объявил, что отправляется на смену, на целых двенадцать часов! Без малого четыре года он то сидел в будке проходной, то стоял перед ней как на часах, но однажды как-то сразу ослаб и стал терять боевой дух… Потом он целыми днями слонялся по квартире, в хорошую погоду выходил погреться на солнышке — тогда они уже не жили на Поточной улице, а занимали квартиру в большом доме, куда переселились уже втроем, потому что в их семью вошел Франтишек.

Когда их старый домишко было решено снести, городские власти предложили им взамен новую трехкомнатную квартиру в недавно построенной многоэтажке возле набережной. Зачем нам столько комнат, у нас даже нечем их обставить, сказал тогда отец, а вот на нашем заводе работает один парень, Дюло Балла, так у него четверо детей и только две комнаты, уже много лет он жалуется на тесноту. Давай предложим ему нашу квартиру!

Так и случилось — Дюло с семьей переехал в их многоэтажку, а они — в его жилище на Лягушачьих Лугах. Предприятие, взяв на себя транспортные расходы, предоставило отцу машину для переезда, чем его очень порадовало. Вещи перевезли быстро, обойдясь одной ездкой. Всякий инвентарь, необходимый для жизни в отдельном доме, а не в городской квартире, отец заранее раздал соседям по улице, несказанно счастливым оттого, что их на какое-то время, как они говорили, оставили при своих козырях. Шофер грузовика, хмурый парень лет тридцати, молча просидевший все время в кабине, не моргнув глазом сунул в карман предложенную ему бумажку в сто крон и сразу же умчался. Трое сослуживцев, которых отец попросил помочь при переезде, — они, собственно, все и перетаскали, без них не справиться бы — не на шутку рассердились, когда тот смущенно спросил, сколько он им должен за работу. «Ты что, обалдел? — ответил ему самый пожилой. — Лучше бы налил чего-нибудь горло промочить, если так уж хочешь нас уважить, не то, смотри, следующий раз не придем…»

Одним из этой троицы помощников был Франтишек.

К тому времени он уже развелся с женой. Бывшая его супруга — белокурая учительница, с которой он прожил почти три года, так и не обзаведясь детьми, — добилась на суде, чтобы за ней оставили квартиру, и Франтишек, хотя и мог вернуться назад к родителям, подался в заводское общежитие, где ему, как он позже признался, было спокойнее.

Со дня переезда Франтишек стал частенько наведываться к ним в гости.

А однажды, спустя почти год после их знакомства, когда об этом уже и воробьи на крышах чирикали, отец ему предложил как бы мимоходом: «Послушай, Ференц… Если ты, хм… ну, захочешь вдруг остаться, так оставайся без всякого, мне ты мешать не будешь…»

С тех пор они и зажили втроем в квартире на Лягушачьих Лугах. И за все время не сказали друг другу ни одного обидного слова. Потом отец умер, и двухкомнатная квартира сразу показалась им чересчур просторной.

Франтишек уже давно упрашивал и даже умолял ее оформить брак. Но каждый раз, когда он заговаривал об этом, она либо отшучивалась, либо ловко переводила разговор на другую тему, и он отступался; поэтому ей иногда казалось, что его уговоры не серьезны и такие шутливые отказы ему только на руку…

Однако последний их разговор не обернулся шуткой, потому что на сей раз Франтишек твердо стоял на своем, добиваясь определенного ответа.

Она растерялась. Его запоздалая решительность вывела ее из равновесия. Она молчала, и Франтишек снова воспринял это как отказ, хотя прежде ее несогласие выражалось по-другому.

Он стал вразумлять ее, как проповедник в кафедральном соборе, она даже толком не понимала его, он плел что-то о важности супружеской жизни, о безответственности, которая рождает в человеке легкомыслие и прочие отрицательные качества, о традициях, связанных с институтом брака, о необходимости сохранения и укрепления семьи не только на бумаге, но и на деле и о многом другом; да, он говорил, как священник, а она слушала и удивлялась, откуда только у него нашлись такие слова.

Растерявшись поначалу от бурного натиска, она вскоре пришла в радостное возбуждение. И с удивлением поймала себя на том, в чем ему бы ни за что на свете не призналась: именно такого решительного тона ей не хватало с самого начала, именно этого она ждала от Франтишека с первых дней совместной жизни!

А потом Франтишек понес документы в национальный комитет, уладил все формальности и договорился о дне и часе регистрации бракосочетания.

Вечером они вместе прикидывали, кого позвать в свидетели.

Оба согласились, что никто из родственников для этого не подходит. И у нее и у Франтишека на этот счет имелись свои соображения. Франтишеку не очень хотелось видеть на своей свадьбе сестру и зятя, она же, наоборот, ломала голову над тем, кого пригласить из многочисленной родни — брата, сестру? А как быть с дальними родственниками? Шумная свадьба в их возрасте — это уже ни в какие ворота! В конце концов и она решила никого не приглашать — по крайней мере никто тогда не обидится. (Или напротив — не дай бог, обозлятся на нее все сразу…)

Самой подходящей кандидатурой ей показалась Маргита — подруга по работе, бездетная сорокалетняя вдова, женщина сдержанная, тактичная, не выносящая сплетен. Франтишек был с нею знаком, она не раз заходила к ним на огонек.

Франтишек долго колебался и наконец решил пригласить Имре Кедроня, своего старого товарища, которого он знал еще с армейской службы в Оломоуце, самый подходящий свидетель… А если Имре не сможет — все-таки отец семейства: четверо детей, куча забот, — запасным будет Палё Стугар из их цеха. Уж тот, конечно, найдет время побывать у Феро на свадьбе!

С родственниками они как-нибудь разберутся, но последнего здравствующего из четверых родителей никак не обойти. На том и порешили.

На другой день, ближе к вечеру, отправились на Сиреневую улицу.

Мать Франтишека они застали сидящей в одиночестве на веранде. Уже смеркалось. Феро принес из кухни еще два стула и поставил поближе к матери.

От комаров отбоя не было, Франтишек закурил сигарету, но и дым не защитил от комариных атак.

— Отдыхаете? — завела разговор Йола.

— Люблю вот так посидеть в конце дня, если эти кровососы не слишком буйствуют, — ответила мать.

— Как у вас тихо сейчас, — сказала Йола. — Только в затоне шум, слышно даже отсюда…

— Вторая смена заступила, — пояснил Франтишек.

— А вы почему пришли? — испытующе поглядела на них мать.

— Мы? Просто так, — улыбнулась Йола.

— Это хорошо.

Воцарилось молчание. Первым его нарушил Франтишек.

— Знаешь, мама, — он кашлянул, — знаешь, мы решили наконец пожениться, — проговорил он робко, словно маленький мальчик.

— Пожениться? А когда? — оживилась мать.

— В ближайшую субботу, — ответил сын.

— В ближайшую субботу, — повторила мать. — Правильно решили, надо, чтобы все было в порядке, как у людей… Только думали вы долго…

— Мы пришли, чтобы сказать об этом, ну а в субботу заедем за тобой на машине, регистрация назначена на час дня, — продолжал сын.

— Хорошо, детки мои, очень хорошо, я как раз успею, напеку всего и приготовлю, как положено.

— Не нужно, мама, отметим в ресторане, а потом еще у нас посидим, ничего не готовь, — запротестовал Франтишек.

— Гостей приглашаете?

— Только тебя и двух свидетелей.

— Мы решили все отметить скромно, — еле слышно проронила Йола. — В нашем возрасте, наверное, по-другому и нельзя…

— Ну, как знаете, — кивнула головой мать. — Буду готова, как вы сказали, к часу дня…

И снова все замолчали.

— Мама, что с тобой? — пригляделся к ней Франтишек. — Ты какая-то сама не своя.

— С чего ты взял? — вымученно улыбнулась мать.

— Ну-ка давай выкладывай.

— Что выкладывать-то? — попыталась уклониться мать.

— Сама знаешь что, — не отставал Франтишек. — Не увиливай…

— Ладно, — сдалась наконец мать. — Сегодня я ходила в ту контору подписать договор…

— Ну и что? Мало начислили?

— Откуда я знаю, наверное, как и всем, сколько положено.

— Хм, — промычал Франтишек.

— Но дело не в этом. Я ходила туда с Тибором и Зузкой, а с нами пришли еще те двое, помнишь, та молодая пара, которую они хотели подселить ко мне в маленькую комнатку, я же рассказывала тебе…

— Помню, — буркнул Франтишек. — И что же?

— А то, что договор вместе со мной подписывала не Зузка, а те двое, — выпалила мать.

— Они? — От удивления Франтишек даже рот раскрыл. — Как же так? Почему они?

— Мне тоже это показалось странным… — пожала плечами мать.

— Раз подписывали они, значит, Зузка продала им свою часть дома, — догадался Франтишек.

— Похоже на то, я тоже так подумала, — подавленно вздохнула мать.

— Но ведь нужно было твое согласие! Без него она не имела права продать свою часть! — взорвался Франтишек.

— Мое согласие? — недоумевала мать.

— Ты давала согласие? — взяв себя в руки, тихо спросил сын.

— Нет, мы с ней об этом больше не говорили, только тогда у нас был разговор, ты же знаешь.

— А когда ты была у них на даче, тогда вы не договаривались?

— Нет, Ферко, честное слово. — Голос матери совсем упал.

— Доктор Костович говорил мне, что без согласия совладельца нельзя продавать часть имущества. Как же они тогда все это провернули? — недоумевал Франтишек.

Мать молчала.

— Ты ничего не подписывала? — настойчиво выспрашивал сын. — Может, раньше когда-нибудь…

— Вообще Тибор мне давал подписывать какие-то бумаги, — вспомнила мать.

— Так, — кисло усмехнулся Франтишек.

— Но, честное слово, Ферко, я об этом не знала, я в этом ничего не понимаю, — растерянно оправдывалась мать.

— Оно и видно! — резко вырвалось у него.

— Сказали, деньги пришлют в течение двух недель. В сентябре уже пора переезжать… Потом сразу начнут сносить, кажется, они и так запаздывают… — лепетала мать.

— Ох эти деньги! — махнул рукой Франтишек.

— Теперь и уголь не нужно закупать на зиму…

— Кажется, удалось им и на сей раз, — в раздумье протянул Франтишек.

— К зиме здесь уже ничего не останется, — вздохнула мать.

— Так, получили они средства на обшивку дачи.

— Подумать только, Ферко, все снесут, все сломают! — Мать жалобно заглянула сыну в глаза.

— Это давно ясно.

— А я ведь до последнего надеялась… Но коль до денег дошло, значит, уже все…

— Да, — кивнул он, — раз такое дело, пора укладываться, надо доставать коробки для вещей.

— Поделю я эти деньги, не хочу их держать при себе, так или иначе все равно вам достанутся, делайте с ними что хотите, мне они не нужны…

— Напрасно ты так, — возразил он, — толика денег на черный день никогда не помешает, а много их и не дадут.

— Это уж сколько дадут, — пожала плечами мать.

— Послушай, мама, — оживился Франтишек. — Покажи-ка этот договор. Там должно быть черным по белому написано, кому принадлежал наш дом. Покажи, надо же до конца разобраться, что к чему.

— У меня его нет, — растерялась мать. — Он у них, у Зузки.

— Та-ак, — протянул Франтишек. — Так…

— Завтра я заберу у них все бумаги, — торопливо предложила мать.

— Не надо, оставь все как есть, — проворчал он. — А ведь и в самом деле, если разобраться, какое мне дело до этого?

Он взял недельный отпуск. Надеялся, что после такого важного шага в его жизни, как свадьба, будет проще заявиться на работу не в первый понедельник, а спустя несколько дней.

И все же, предчувствуя, что полной трезвостью этот день не закончится, он накануне в воскресенье приготовил несколько бутылок в объемистой сумке, с которой, когда надо было основательно пополнить запас продуктов, обычно ходил в магазин; утром в понедельник отправился на работу на полчаса раньше, чтобы спрятать эту сумку в свой шкаф в раздевалке, опередив тех, кто обычно приходит раньше его: Ивичича, Дюри-бачи и вечно усталого и раздраженного Жаботу, страдающего уже лет двадцать бессонницей.

У проходной дежурил вахтер Майорос.

— А, Феро, чего так рано? Случилось что? — Он недоуменно посмотрел на часы, увидев слезающего с мопеда Франтишека.

— Ничего. Все нормально…

— У тебя сон пропал?

— Да нет. — Франтишек поставил мопед за проходной в том месте, где солнце появляется только к вечеру. — Проследите, чтобы его никто не трогал, а то опять сломают!

— Кому он нужен!

— Я не знаю — кому, вам виднее, что у вас под носом творится.

— При мне никаких безобразий быть не может! — возмущенно запротестовал Майорос. — Пора запомнить!

— Если бы…

— У меня и на спине глаза. Ты почему мопед поставил черт-те где? Поставь, где положено. — Майорос показал рукой на бетонированную площадку за проходной.

— Нельзя. Там его хватит солнечный удар! — засмеялся Франтишек.

— Дело твое. Только потом не жалуйся! — погрозил ему пальцем Майорос, потом вдруг вспомнил о чем-то и, секунду поколебавшись, спросил: — А куда делись эти трубки? Приходил за ними кто или нет?

— Не понял…

— Трубки для антенны, ты еще тогда говорил, что приготовил их для Кучеры…

— Ах эти, — наконец догадался Франтишек.

— Они у тебя еще?

— Увы, нет.

— Серьезно, Феро!

— Кто-то их увел, — улыбнулся Франтишек.

— Значит, увели, — кивнул головой Майорос. — Что ж, на нет и суда нет…

Франтишек быстро проскочил площадку у ворот цеха — не хотел, чтобы его увидели с огромной хозяйственной сумкой.

В раздевалке он быстро спрятал бутылки в шкаф, для надежности прикрыв их сверху каким-то тряпьем, и не спеша стал переодеваться.

Первым появился Ивичич. Сказал, что Дюри-бачи и Жаботы не будет — ушли в отпуск. Дюри-бачи — заядлый рыболов, с наступлением сезона он все свободное время отдавал рыбалке, вот и теперь, вероятно, уже с пятницы отправился порыбачить на лодке по тихим рукавам и протокам реки; ему предстоял долгожданный недельный августовский клев. Несколько раз и Франтишек ездил с ним, но выдержать на воде дольше двух дней не мог. Да и кем надо быть, чтобы целую неделю провести в камышовых джунглях, в гуще миллиардных комариных полчищ, неистово набрасывающихся на свою жертву, даже бегемот там не высидит и дня! И откуда столько крови в маленьком, щуплом Дюри-бачи, если он может кормить этих ненасытных извергов?

И хотя свидетелем со стороны Франтишека при регистрации был не Палё Стугар, а его товарищ по армейской службе, тот самый отец четверых детей, у которого для Феро все-таки нашлось время, тем не менее весть о чрезвычайном событии в жизни Франтишека довольно быстро достигла слесарного цеха, так что мужики, придя утром на работу, тут же окружили новоиспеченного молодожена, и каждый считал своим долгом пожать ему руку, пожелать всего наилучшего и, конечно, самого главного — скорого прибавления семейства…

Выслушав и поблагодарив каждого, Франтишек со скорбной миной на лице сообщил, что с удовольствием сей момент угостил бы всех, но раз в рабочее время выпивка запрещена, то он подчиняется, увы и ах, установленному порядку…

Все, недоверчиво переглядываясь, разошлись по рабочим местам.

В десятом часу старый Ивичич не выдержал, подкрался к Франтишеку и с надеждой спросил:

— Скажи, Феро, неужели у тебя ни капли нет?

— Запрещено…

— Хватит трепаться!

— Ничего не поделаешь, дисциплина…

— Ах вот ты какой! — с укоризной сощурился Ивичич. — Вот если бы я женился, то не так бы поступил…

— А как?

— А вот не так!

Франтишек улыбнулся, подумав, не пора ли раскрыться.

— Потерпите немного, Ивичич, — подмигнул он старику.

— Ну ты и змей! — прыснул Ивичич. — Говори, куда все спрятал?

— Не скажу. А то опять бедлам получится. Все хорошо в свое время, — стоял на своем Франтишек.

— Хм, — разочарованно промычал Ивичич. — Ладно. — Он отошел, все еще с недоверием оглядываясь на Франтишека.

Но Франтишек сдержал слово. В урочный час, пригласив всех в раздевалку, он извлек из шкафа сумку, выставил бутылки на стол и даже сам немного выпил вместе с остальными.

— Мой мопед сегодня останется на вторую смену, — весело сказал он, когда уже все расходились. — До дома доберусь пешочком…

— А знаешь, Феро, у нас уже неделю новый шеф! — ввел его в курс дела Ивичич.

— Вместо Принца?

— Вместо него.

— Видите, как обернулось, — порадовался Франтишек. — А что Принц?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Говорят, все еще сердцем мается…

— Сколько веревочке ни виться…

— Я же предупреждал, как оно обернется, — ухмыльнулся Ивичич. — Уж я-то знаю…

— Поживем — увидим.

— А ты что? Так и хочешь до пенсии проходить в спецовке? — повернул Ивичич на другое.

— У вас опять какая-нибудь идея?

— Нет. Просто я подумал, раз у тебя за плечами техникум и практический опыт, чего бы тебе вон там не сидеть. — Он показал рукой на административное здание.

— Я уже однажды пробовал, — усмехнулся Франтишек. И в самом деле, когда он учился на четвертом курсе вечернего техникума, ему предложили место заведующего отделом снабжения, но, проработав в этой должности три месяца, он не выдержал и вернулся назад в цех.

— Будешь ходить во всем чистом, — уговаривал его Ивичич.

— Я задыхался на канцелярской работе, вам этого не понять…

— Эх, Феро, Феро, до чего же ты твердолобый… Может, хоть женушка теперь лоб размягчит!

После работы — день уже катился к вечеру — Франтишек в приподнятом настроении, держа под мышкой пустую хозяйственную сумку, не спеша возвращался домой.

Проходя мимо распахнутых дверей маленького кафе, что недалеко от вокзала, он почувствовал, как ему ударил в нос дразнящий аромат свежесваренного кофе. Возможно, этот запах только почудился ему, но так или иначе его вдруг потянуло зайти туда.

Маленькое кафе состояло из двух помещеньиц или, точнее, из одного зала, разделенного тяжелой портьерой. В дальнем темном закутке сидели, обнявшись, две-три парочки, а в переднем зальчике, залитом ярким дневным светом, льющимся не только из раскрытых дверей, но и из огромного, во всю стену, окна, дремал над стаканом фруктовой воды пожилой железнодорожник.

Франтишек подошел к свободному столику и сел так, чтобы видеть улицу. Быстро подошла официантка, совсем молоденькая девушка.

— Пожалуйста, кофе и тоник. Кофе покрепче…

— Двойной?

— Пусть будет двойной, — согласился он.

Девушка быстро принесла заказ на маленьком подносике и, улыбнувшись, расставила все на столике.

— Давайте сразу рассчитаемся. — Франтишек также улыбнулся.

Отойдя к стойке, официантка время от времени постреливала в него глазками. Когда же он встретился с ней взглядом, снова одарила его приветливой улыбкой.

Надо же, она, кажется, кокетничает со мной, подумал он без особого восторга и внимательно посмотрел на это крашенное под блондинку создание. Чувствуя, что ее изучают, девушка повернулась к нему в профиль и на мгновение замерла…

Совсем еще молоденькая, лет восемнадцать, не больше, пытался он угадать ее возраст. И почему она так улыбается… Кого-то напоминает мне, но кого…

Франтишек выпил кофе, пока тот не остыл, и, посасывая тоник, еще раз взглянул на официантку.

На кого же она похожа? На кого…

Как ни напрягал свою память, все тщетно. А что, если прямо спросить, подумал он. Нет, пожалуй, не стоит, а то еще втянет в пустой разговор, а мне от нее, ей-богу, ничего не нужно, устал я сегодня, ох как устал!

— До свидания! — простился он с официанткой, выходя из кафе.

— До свидания, пан Рогач! — засмеялась девушка.

Хотя это и задело слегка его любопытство, но он переборол себя. Нет, лучше не возвращаться. Домой пора, спать!

У железнодорожного переезда, примерно в ста шагах от дома, ему встретился доктор Костович. Старый юрист возвращался с садового участка, руки ему оттягивали тяжелые сумки, из которых выглядывали белоснежные кудрявые головки цветной капусты.

— Нет ничего лучше маринованной цветной капусты, — весело подмигнул он Франтишеку.

— Давайте помогу вам. — Франтишек взял у доктора одну сумку.

— Приходите ко мне на участок, я вас снабжу этими дарами природы и рецептом в придачу, — радушно пригласил доктор. — Завтра я там буду целый день, домой вернусь в эту же пору, к вечеру. Придете?

— Спасибо! — поблагодарил Франтишек. — Но пока не знаю, как у меня завтра со временем. Надо у жены спросить…

— Лучше не спрашивайте, а приходите, — уговаривал Костович. — А помидоров у меня знаете сколько! — Свободной рукой он описал в воздухе огромную дугу. — Выращивать под пленкой, скажу я вам, одно удовольствие, все растет прямо на глазах, так и лезет вверх. Вот радость так уж радость!

Подошли к дому. Доктор устремился к скамейке, плюхнулся на нее и жестом пригласил Франтишека присесть рядом.

— Давайте выкурим по одной канцерогенной палочке, может, на сей раз обойдется. Вы как? — Костович полез в карман за сигаретами. Предложил одну Франтишеку, а потом закурил и сам.

— Уже прохладно становится, скоро осень. — Франтишек потянул носом воздух.

— Слава богу, в этом году лето было неплохое. Но не такое, как когда-то, далеко не такое!

— Неплохое, говорите. А я и не заметил, как оно промелькнуло. Мальчишкой мне казалось, что лето длится по крайней мере месяцев шесть.

— А ведь и длилось! Ну, не шесть, так четыре точно!

— Лето уже кончается, а мне даже искупаться толком не довелось… А когда-то мы там… — Феро показал на тихий рукав реки, — целыми днями напролет барахтались, как утки.

— Ай-ай-ай, друг мой, пора бы уж вам выбросить это из головы…

Выбросить из головы, подумал Франтишек, легко сказать!

— Доктор, я бы хотел еще раз вернуться к тому вопросу… На продажу дома необходимо согласие совладельца, вы мне так объясняли, правда?

— Да, кроме тех случаев, когда один совладелец покупает у другого совладельца или у его наследника, — уточнил доктор.

— Значит, кроме этих случаев… А согласие совладельца должно быть письменным и заверенным у нотариуса?

— Нет, не обязательно. В соответствии с юридической практикой достаточно устного согласия, — махнул рукой Костович. — Вы, наверное, ведете какую-то тяжбу? Так передайте это дело мне, я вам его быстро расщелкаю!

— Нет, что вы! Просто был один спор… Но теперь уже все ясно, — ответил Франтишек.

И ответил искренне.

Она не хотела жить на первом этаже, но и слишком высоко подниматься опасалась. Поэтому робко попросила, чтобы ей по возможности дали квартиру пониже.

На просьбу откликнулись, предложив квартиру на втором этаже. И посоветовали осмотреть ее, прежде чем принять окончательное решение. Инспектор, выдавшая ей ключи, объяснила, как добраться до нового микрорайона, и для верности даже начертила на листочке, как найти нужный корпус, — с этой схемкой, мол, она не заблудится.

И вот она поехала смотреть свое новое жилище.

Но, несмотря на листочек, матери пришлось изрядно поплутать среди новых многоэтажек, похожих как две капли воды. Она обратилась к рабочим, перекладывавшим неподалеку с места на место какие-то ящики, не посоветуют ли ей, как быть. Все вместе они долго колдовали над листочком, поворачивали то так, то этак и наконец пришли к выводу, что искомым объектом может быть только тот, что как раз перед ними.

Мать еще немного постояла, пытаясь разобраться, с какого конца дома отсчитываются номера подъездов, но сразу заметила написанный на дверях мелом нужный ей номер и направилась туда.

Поднялась наверх пешком. На втором этаже быстро нашла свою квартиру, открыла и с опаской, словно вступая на чужую территорию, вошла в прихожую.

Кухонька маленькая, никакого сравнения с ее кухней! А зачем ей сейчас большая? Хватит и такой. Вот сюда к окну она поставит узкий столик, два стула по бокам, еще один посредине, да, и эта кухня сойдет.

И комната поменьше, чем в доме на Сиреневой улице. Но где найдешь теперь такую большую комнату в панельном доме! Бесполезно искать, их нет…

Из кухни еще одна дверь ведет в клетушку около пяти квадратных метров. Тут можно поставить кушетку, шкафчик, маленький столик. Если в ней устроить спальню, то легче будет поддерживать порядок в жилой комнате…

Она вернулась на кухню. Здесь ей понравилась встроенная мебель — всякие шкафчики, выдвижные ящики, полки, места для хранения продуктов и, конечно, газовая плита. Дома у нее такой не было — к ним на улицу газ так и не провели.

Заглянула в ванную, в туалет, все внимательно осмотрела, потом опять оказалась в комнате.

Чем ближе она знакомилась с квартирой, тем больше ей все нравилось. Может, здесь будет даже очень уютно. Зимой тепло, сухо, никаких забот, просто рай для пожилого человека.

Хватит уже думать да гадать, надо соглашаться, решила она. Вот вернусь сейчас в то учреждение и скажу: выписывайте ордер!

Она еще раз окинула взглядом пространство вокруг себя и, пятясь, вышла в прихожую.

Тщательно заперев входную дверь, она отправилась за ордером.

Возвращая ключи, сказала инспекторше, что квартирой довольна и готова вскорости переселиться в нее. Собираться начнет не откладывая, и через неделю, самое большее через две у нее все будет упаковано, нет, отказаться не откажется, решение ее твердое, и ничего другого искать не собирается.

Потом она пошла домой.

Размышляя в тиши старого дома о недавно пережитых часах, она встрепенулась при мысли, что, наверное, поступила опрометчиво. Вдруг пожалела о поспешно данном слове той молодой девушке, которой она возвратила ключи. Куда торопиться, ведь соседи еще не переезжают, не дай бог, случится первой тронуться с насиженного места, и люди тогда будут о ней судачить, что, мол, старой Рогачке не терпится, вон как рвется в новую квартиру, легко же она бросает все, чем жила в молодости…

Нет, нельзя так быстро съезжать, лучше подождать немного, пока остальные решатся… Ох, зачем только она наобещала, что хоть через неделю переселится, и кто ее за язык тянул!

Она уныло бродила по дому, по двору, и кошки скребли у нее на сердце. Чтоб отвлечься от горестных дум, заглянула к соседям.

— Ну, что там? Рассказывай, какая квартира? — кинулась расспрашивать ее чета Богушей. — Можно в ней жить?

— Конечно, можно. В общем, квартира хорошая, — ответила она.

— Солнца много? — спросил Богуш.

— Достаточно, — хвалила она новое жилье, — надо только порядок навести, строители ведь сами знаете как убирают, за ними нужно полы, окна отмыть и все остальное, что потребуется, работа найдется!

— А площадь большая? — поинтересовалась жена Богуша. — Наверное, какие-нибудь клетушки-комнатушки…

— Площадь, конечно, не такая, как здесь, — она качнула головой в сторону своего дома, — да много ли мне теперь надо…

— Может, и нам такая квартирка подойдет, ты как думаешь? — повернулся Богуш к жене.

— Откуда я знаю… Вдруг через какое-то время тесновато покажется? Квартиру побольше потом уже вряд ли дадут. Давай лучше согласимся на ту, что мы видели. Там две приличные комнаты, а ведь и нас пока двое, — рассуждала жена Богуша.

— Может, хватило бы и такой, что дают нашей соседке? Главное — чтобы расходов и работы поменьше, — прикидывал Богуш.

— Боюсь, не поместимся мы в однокомнатной… И не думай! — Идея мужа ей явно не понравилась.

— А ты, соседка, что скажешь?

— Ваше дело, сами решайте. А то еще после ругать меня станете за совет. Мне моей квартиры хватит. А вас все-таки двое…

— Вот я и говорю! — энергично подхватила хозяйка. — Зачем тесниться, если нет такой необходимости.

Мать вернулась домой, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, удрученная, раздосадованная собственной недальновидностью. Вынесла из кладовки несколько картонных коробок, что недавно принес ей сын. В них она думала упаковать разные вещи — постельное белье, кое-что из одежды, кухонные принадлежности, посуду, да мало ли что наберется.

Дочери она не ожидала. В последние недели они виделись гораздо реже, чем обычно, и общались друг с другом в основном по телефону. После того как открылось, что Зузанна продала свою часть дома, разладилось что-то в их отношениях. Когда мать прямо спросила Зузанну об этом деле, дочь ответила:

— А что такого? Продала. Почему бы не продать, раз мне принадлежит? — Дочь поняла, что это уже ни для кого не секрет. — По крайней мере помогла молодой семье решить жилищную проблему, почему бы не помочь? Они мне очень благодарны…

— А ко мне они не переедут?

— Переедут или не переедут, не знаю. Скорее всего, не понадобится, разве что принесут сюда какой-нибудь старый чемодан… Но они здесь уже прописаны постоянно, это точно… — улыбнулась Зузанна. — Не волнуйся, никаких неприятностей у тебя не будет, все в порядке.

— Ферко очень возмущался, — заметила мать.

— Прошу тебя, не вспоминай о нем! — фыркнула Зузанна. — Не желаю о нем слышать…

И вот Зузанна заглянула в свой бывший дом на Сиреневой улице и застала мать окруженной картонными коробками, которые ярче всяких слов говорили о том, что происходит.

— Что ты делаешь, мама? — спросила ее дочь. — Начинаешь собираться?

— Начинаю.

— А квартиру смотрела?

— Смотрела.

— Хорошая?

— Неплохая.

— Заживешь теперь в свое удовольствие, везде чисто та, ни угля, ни дров, ни золы — никаких забот.

— Тоскливо мне там будет одной, — вздохнула мать.

— Ну что ты…

— Тоскливее, чем здесь…

— Поскорей бы уж все это исчезло с лица земли, радуйся, что дожила до этого, — воодушевляла ее дочь.

— Ты серьезно так считаешь?

— Именно так.

— Но ты же выросла здесь!

— И что из того?

— И тебе не жалко?

— Жалко? Чего? Этих прогнивших стен?

— Когда здесь уже ничего, понимаешь, ничего не останется, разве тебе не грустно будет вспоминать обо всем, что окружало тебя когда-то?

— Нас окружала нищета, и по ней, по-твоему, я должна грустить?

— А по-твоему, ничего хорошего не было?

— Не знаю, как-то не думала об этом, может, еще и вспомню что…

— Каждый человек вспоминает — о плохом ли, о хорошем, — хочет или не хочет, а вспоминает. Пока живет, вспоминает…

— Ой, мама, мама, мне бы твои заботы, — вздохнула Зузанна. — Дай-ка лучше помогу тебе. С чего начнем?

— Оставь, я сама все сделаю, соберусь еще, успею, мне ведь завтра на работу не идти… Вот с утра и начну.

Усевшись в углу комнаты на стуле, дочь необычайно долго хранила молчание.

— Через две недели мы уже здесь вот так не посидим. — Матери не давали покоя мысли о надвигающейся перемене.

А дочь тихо, как мышонок, притаилась в углу, сидела, обхватив руками колени, подтянутые к подбородку, лицо какое-то встревоженное, бледное, состарившееся, и только сейчас мать обратила внимание, что нет на нем привычного слоя косметических выкрутасов, которые так украшают молодую женщину, маскируя и вместе с тем оберегая ее от помет неумолимого времени.

— Одна среди чужих, — продолжала сокрушаться мать. — Кто его знает, найдется ли в доме какой знакомый с нашей улицы…

Неподвижный взгляд дочери устремлен куда-то к двери и дальше, словно она увидела там что-то необыкновенное, мать даже резко обернулась: уж не вошел ли кто к ним во двор? Нет, только ветер шелестел листьями ореха, убаюкивая двор знакомой мелодией.

— Сколько же мучений нужно вынести, пока достигнешь хоть чего-нибудь, а зачем, собственно? — подала наконец голос Зузанна. — Ради кого? Ведь только ради этого сопляка! Чтобы он не обделен был во всем, как мы, когда начинали с нуля, чтобы молодым уже мог радоваться жизни, а он…

— Да хватит тебе ныть! Раз не приняли в институт, пойдет работать, как другие. Подумаешь, велика важность…

— Ты ничего не знаешь, мама… — Зузанна сидела, понуро опустив плечи, сжав губы и уставившись в пол.

— Поступит через год или после армии. Не беда, если вообще не поступит, только бы здоровеньким был. Чего ты сокрушаешься?

— Да дело не в институте… — вздохнула Зузанна. — Хотя я с самого начала говорила, чтобы он поступал в какой-нибудь другой… Но Тибор уперся, я, мол, все устрою, все улажу… Нате вам, уладил! Трепло!

— Лишь бы мир был на земле, лишь бы дети не умирали, лишь бы они подольше нас, стариков, пожили, — говорит мать скорее себе самой, чем дочери.

— Связался с какой-то шлюхой! С официанткой! Я ему говорю: удушу, если что натворишь… — негодовала Зузанна.

— Кто? Тибор?

— При чем тут Тибор? Наш сопляк!

— А я уж испугалась, думала, Тибор, — облегченно вздохнула мать.

— Уж лучше бы Тибор! — непроизвольно вырвалось у Зузанны.

— Замолчи! — осадила ее мать.

— Я ему говорю: удавлю собственными руками… А знаешь, что он мне на это? — Дочь с отчаянием посмотрела на мать. — Знаешь, что ответил этот молокосос? — Дочь на мгновение умолкла, переводя дыхание, и тихо добавила: — И в самом деле удавила бы!..

— С чего ты взяла, что он ходит со шлюхой! — урезонивала ее мать. — И если он с кем-то дружит, почему это надо видеть в черном цвете, может, дружба сама собой прекратится…

— Он же такой глупый, еще молоко на губах не обсохло! Ой, боюсь, мама, я этого не переживу! — всхлипнула дочь.

— Пусть даже она официантка, что из того? Зачем же ее сразу в шлюхи записывать? — Мать осуждающе посмотрела на дочь.

— Не в этом дело, мама, не только в этом… — Зузанна вся сжалась в комок. — Мне даже страшно сказать… — Дочь шмыгнула носом. — Ты знаешь, с кем он, паразит, таскается, знаешь — с кем?! — Лицо дочери болезненно скривилось.

— А ведь мы тебе не мешали, вспомни. Хотя ты совсем девчонка была. И Тибора мы тоже не знали, и разговоры о нем ходили не самые приятные…

— Тогда было совсем другое, мама, совсем другое! А этот наш идиот нашел себе внучку Банди! — простонала она с такой горечью, что у матери мороз пробежал по коже. — Внучку Банди! Банди! — повторила Зузанна, и уже не было такой силы, которая помешала бы ей разразиться давно подкатившими к горлу рыданиями.

Тут уж и мать замолчала — да, лучше спокойно, без слов переждать, пока эта новость не уляжется в голове… Так внучку Банди, но какую? Их ведь у него по меньшей мере дюжина… Впрочем, какая разница, ясно, что из самых младших. Понравилась, значит, ему внучка Банди, но все же которая, которая… Хотя это не имеет значения, та или другая, все они внучки Банди, ах ты боже мой, что же сказать дочери, наверное, лучше пока ничего не говорить, надо сначала самой как-то переварить эту новость…

Стоит выйти на веранду и заглянуть поверх дощатого забора, сразу бросится в глаза низкая, будто вросшая в землю, обшарпанная лачуга, раздражающая кривыми, покосившимися стенами. Она стоит на другой стороне улицы, через три двора от дома Вондры. В этой крошечной халупе, встав у которой на цыпочки взрослый человек может дотянуться руками до крыши, жил слепой цыган Банди с выводком своих черномазых дочерей и единственным сыном, названным в честь отца Банди; сын, однако, не пережил отца, погиб рано, совсем молодым, кажется, осенью пятидесятого, да-да, именно тогда она Владека отняла от груди, — так вот, той самой осенью и зарезали молодого Банди валашские цыгане, из тех, что и по сей день живут на другом конце города, зарезали за то, что он влюбился в одну их красавицу — Ибою, в их цветочек лазоревый, которая уже давно была сосватана за другого… Полюбил он Ибою, не побоялся их угроз, но ничего не добился, только бритвой его по горлу полоснули; получил свое Банди, отродье музыкантское! Так, наверное, думали о нем валашские цыгане, когда обагрили руки его кровью… Как же тогда плакали, как причитали на Сиреневой улице!..

Слепой Банди, уж десять лет прошло, как смолкла твоя скрипка, а дочери твои уже тогда — и даже последняя, младшенькая, оставшаяся вдовой после того, как светловолосый ее муж утонул за городом в оросительном канале, куда он в одно знойное лето, разомлев от жары, бросился освежиться, — уже тогда разлетелись по свету кто куда, продав халупу хромоногому живодеру, что и посейчас в ней живет.

— Так скажи мне что-нибудь, посоветуй! — умоляла в отчаянии дочь.

— Перестань убиваться, — осторожно начала мать. — У некоторых дочек Банди образованные дети, живут в Чехии, в Братиславе, среди таких, как мы, и кто теперь скажет, откуда они родом…

— Да, ты мастерица утешать!

— А та, с кем он дружит, чья дочь? — спросила мать после минутного раздумья.

— Она дочка той, что оставалась с отцом до самой его смерти, дочка той вдовы.

— Мерины?

— Да, Мерины, — прошептала Зузанна. — Ровесницы Феро…

— Так, — кивнула мать. — Кажется, я помню ее дочку, да, помню…

Мать действительно ее знала, ведь каждый день видела эту девчушку на улице вместе с другими детьми, лет до восьми она проказничала у них под окнами. И Лацко — Зузанна иногда просила мать присмотреть за ним, иногда мальчик неделями жил на Сиреневой улице, — тоже носился как угорелый с этими сорванцами, хотя сколько раз ей дочь выговаривала, что нельзя мальчика отпускать со двора, в общество этих дикарей, упаси бог, наберется от них всяких гадостей! Да разве за ним уследишь?

— Та девочка в отца пошла, волосики у нее светлые. Как-то год назад встретила ее в городе, она еще со мной поздоровалась, — вспомнила мать.

— Она внучка Банди! — взорвалась дочь. — Нечего мне зубы заговаривать!

— Я ничего… я просто хотела… что она вся в отца… — растерялась мать. — Такая беленькая…

— Мерина! Она так и стоит у меня перед глазами. Даже во сне ее вижу. Как собирает в трактире со столов грязные тарелки, как потом на кухне моет их, это так отвратительно, мама, я ничего не могу с собой поделать!

— Ну и что? Ведь она работала, не воровала.

— На Мерину смотреть противно — жирная, растрепанная. Что из того, что дочка в отца пошла, что из того? — Зузанна опять залилась слезами.

— Он же еще не женился! — успокаивала мать. — Ну, встречаются, ходят, что в этом особенного? Кто-то их увидел вместе, вот и пошли по городу разговоры…

— И такую я должна пустить в свой дом? Такую! Значит, для нее мы старались, из кожи лезли? — Дочь вскинула на мать глаза, полные слез. — Ни за что! Я, скорее, сожгу все, гори оно огнем!

— Ну что ты, успокойся…

— Когда я его, сопляка, спрашиваю, что он вытворяет, он еще огрызается, мол, отстань, это мое дело…

— Ничего, подрастет — поумнеет, а тогда, глядишь, все само собой решится, — пыталась образумить ее мать, но тщетно, Зузанна завелась надолго, ночью ей уже не уснуть.

— Боюсь я… Как бы чего не натворил… Такая стерва его в два счета облапошит, — всхлипывала дочь. — Да я его удавлю, сволочь такую!

— Подожди, Зузка, ну зачем же сразу так. Поговорите с ним по-умному, по-доброму…

— Разве мы не пробовали?!

— Попытайтесь еще раз.

— Нет, мама, это бесполезно, он нас не послушает… — в раздумье ответила дочь. — Теперь только ты, мама, только ты сможешь что-то сделать, — взмолилась она. — Тебя он всегда уважал, тебя он так любит, мама, прошу тебя, ради Христа, — дочь прижала руки к груди, — вразуми его, пока не поздно!

— Я не знаю, в таких делах советовать бесполезно, — попыталась мать отказаться от неблагодарной роли.

— Ты должна, мама, должна с ним поговорить! — настаивала дочь. — Приди к нам, дождись его, объясни, что не стоит из-за этого портить себе жизнь…

— Ты считаешь, я смогу его убедить? Ума не приложу, что ему сказать…

— Ну попробуй, только по-хорошему, поделикатнее… Ну, что серьезное чувство у него еще впереди, что нельзя с первой встречной, которая понравилась, идти расписываться… В общем, что-то в этом роде, только ненавязчиво, а то как бы он еще больше не обозлился…

— Даже не знаю, — продолжала открещиваться мать, — не люблю я вмешиваться в такие дела. Лучше бы вы сами…

— Ну мамочка, прошу тебя! — заклинала Зузанна. — Помоги! Поговори с ним!

— Ой, не знаю, — вздохнула мать, — ах, господи!..

— Ну как, мама, придешь?

— Куда же деваться… Делать нечего… — согласилась она скрепя сердце.

В последние октябрьские дни установилась холодная, сырая погода — идеальные условия для всяких эпидемий. Тут уж обязательно какая-нибудь хворь найдет себе пристанище в городе или его окрестностях. Так и случилось — многие жители этих мест, испытывая слабость и недомогание, обращались к врачам, и районные и ведомственные поликлиники едва справлялись с невиданным наплывом больных.

Франтишек тоже ощущал признаки приближающегося упадка сил. Как бы не пришлось слечь в постель, невольно подумал он. Надо как-то обезопасить себя. В таких случаях ему иногда помогало одно средство — небольшая доза алкоголя. А поскольку те же опасения испытывали и другие парни в цехе, то неудивительно, что вечером после работы группа из пяти человек дружно направилась в кабачок, находившийся неподалеку от бывшей газораспределительной станции, там в это время еще можно было найти свободный столик.

Парни устроились в углу, у газовой печки. Все сошлись на том, что противостоять такой паршивой погоде можно, лишь приняв внутрь для согрева несколько глотков теплого бодрящего напитка. Решили выпить пунша, прекрасно сознавая, что доставляют этим удовольствие толстой Маргите, которая их, разомлевших, при расчете обязательно надует так, как давно не надувала.

Снаружи завывал ветер, густо накрапывал мелкий дождь. Парни в тепле потягивали пунш, вели всякие разговоры, за окнами быстро темнело.

Франтишек сидел спиной к залу, не обращая внимания на шумные выкрики, звон посуды, смех, неумолкающий жалобный скрип входной двери. Его не интересовало, что делается сзади, кто уходит и кто приходит. Ему и так было хорошо.

Но вдруг Анталик, сидевший лицом к залу, тихонько толкнув его локтем, зашептал:

— Послушай, Феро, чего вон тот тип на тебя так уставился? Или, может, он на меня зыркает…

— Кто? — Франтишек повернулся к стойке и увидел своего зятя. — Ах этот, — улыбнулся он, — этот наверняка за мной наблюдает…

— Минут десять пялит на нас глаза, — сказал Анталик. — Кто такой?

— Сестрин муж, — ответил Франтишек, — Тибинко.

— А он уже, — засмеялся Ивичич, — я бы сказал, изрядно поднабрался.

— Наверно, что-то стряслось, — улыбнулся Франтишек. — Тибинко наш уже много лет в такие заведения не заглядывает.

— Сейчас все узнаешь, — поднялся Ивичич. — Через минуту доставлю его сюда…

И вот Тибор уже стоит, вернее, колышется над их столом и с пьяной улыбкой вещает:

— А-а, братцы-слесаря, поддаете? Можете продолжать, а я уже в норме…

Он заозирался вокруг в поисках свободного стула, но тот оказался где-то далеко, в другом конце зала. Он принес его, ступая нетвердыми шагами, но не сел, а только облокотился, встав за спиной у Франтишека.

Феро немного отодвинулся, освобождая для зятя пространство между кафельной стенкой печки и своим стулом.

— Присаживайся, — пригласил он Тибора.

Разговор на минуту заглох. Затем парни, пришедшие с Франтишеком, сомкнувшись головами над другим концом стола, начали обсуждать что-то свое, не обращая внимания на Феро и Тибора.

— Что скажешь? — спросил Франтишек. Его уже слегка разобрал хмель, и поэтому он задал свой вопрос в лоб.

— Чего? — непонимающе заморгал Тибор.

— Чего хочешь?

— Я? А что я хочу? — смутился Тибор.

— Раз ты сюда подошел, то, наверно, не просто так…

— Дерьмо, — прошипел Тибор.

— Это поищи в другом месте, — с не меньшей злостью, но спокойно ответил Франтишек и вызывающе посмотрел на зятя.

Но Тибор и в самом деле уже лыка не вязал. На Феро он не обращал внимания, но и уходить не собирался. Сидя на стуле, он дергал плечами, моргал глазами, что-то недовольно бурчал себе под нос, но не в адрес Франтишека.

— Ничего! — неожиданно гаркнул Тибор. — Теленок паршивый! Скотина! И в кого он такой… — прохрипел он, потом снова стал бормотать что-то невразумительное и наконец выдал более-менее членораздельно: — Ты слыхал, Феро, что этот осел выкинул? Слыхал?

— У меня своих забот хватает, — отмахнулся Франтишек.

— Да какие у тебя заботы, пустяки одни, — ворчал Тибор. — Ты вольный человек, ни о чем не тужишь, детей у тебя нет, настоящие заботы тебе и не снились…

Франтишек пытался понять, куда гнет Тибор. Еще до того, как переселиться в новую квартиру, мать как-то упомянула, сколько хлопот доставляет родителям ее единственный внук. Кажется, она жаловалась ему, что Лацко ей надерзил, когда она по просьбе Зузанны пришла наставить его на путь истинный. Да, нахамил ей, а ведь раньше он никогда себе такого не позволял… В конце месяца, после очередной стычки с родителями, Лацо, вернее, уже Ладислав, собрав кое-какие свои пожитки, ушел из дому к своей Кате, которая, как выяснилось, работает официанткой в кафе, что недалеко от вокзала. Франтишек как-то раз заходил туда выпить кофе. Услышав это, он вдруг сообразил, кого напоминала ему та девушка и откуда она могла знать его фамилию… Итак, внук променял особняк в господском районе на старый дом за больницей, вернее, на мансарду, которая досталась Кате от матери, когда та еще год назад решила уехать и попытать счастья в Чехии. Она писала дочери из Праги, потом из Усти-над-Лабой, где сошлась с каким-то мужчиной, который жил один в большой квартире и никак не хотел ее, Мерину, отпускать от себя. Мерина потом еще писала Кате, что она, если захочет, может приехать к ней — только в Чехии, по ее словам, представитель их племени может стать уважаемым человеком. Обо всем этом Франтишек узнал от матери. Ведь ей тогда вторично пришлось взяться за неблагодарную роль — попытаться вернуть родителям блудного сына. Она пришла к внуку как просительница, смиренная и кроткая. Но ее миссия опять не увенчалась успехом. Внук вежливо, но решительно заявил, что все заклинания бесполезны. Катю он все равно не бросит, поскольку они уже ждут ребенка… Эта новость подействовала как удар молнии, особенно на Зузанну. Несколько дней она пролежала в больнице, потом ей разрешили вернуться домой, но на работе и на людях она до сих пор не появляется, хворает уже больше месяца. Что ж, нервы есть нервы.

А Тибор опять бурчал:

— Ничего, ничего ему не достанется… Погоди только! Увидишь, я с вами еще разделаюсь, шантрапа! — Он весь сжался, затряс головой, как бы отгоняя нахлынувший кошмар, затем, схватив Франтишека за рукав и наклонившись к нему, процедил: — Унаследуют они от меня теперь вот что, — он сжал кулак, — фигу с маслом, так и знай, Феро, и ему можешь передать, когда встретишь!

— Сам скажи ему, а меня не впутывай. — Франтишек высвободил свой рукав из пальцев Тибора.

— А ты плут, Феринко, ох, какой же ты плут! — захрипел Тибор, все более дурея от выпитого. — Тебе это как елей на душу, паразит ты этакий… Неизвестно еще, откуда у нашего кретина такие взгляды на жизнь… Осел один наболтал с три короба всякой ерунды, а он, идиот, поверил и бросился на первую попавшуюся дуру.

— Она складная девчонка, — сказал Франтишек, не желая прощать ему ядовитую подковырку. — Кто угодно может подтвердить…

— Ах ты гад! — затрясся от злости Тибор. — Тебе это как елей на душу, да?

— Ну чего ты разошелся?! Красивые дети будут у них, — улыбнулся Франтишек. — Вот состаришься — а вокруг тебя шебаршит куча внучат, не то что у меня, этих плодов мне, кажется, уже не вкусить… Меня пожалей, а не себя. Вот так, Тибинко.

— Ну, ты зараза! — взвился Тибор, задетый за живое. — Паразит!

— Но-но! Ты, Тибинко, зятек мой дорогой, меня не оскорбляй, я ведь твоей семьей не управляю, — спокойно отрезал Франтишек.

— Погоди, погоди! — закивал головой Тибор. — Увидишь еще! Все увидите, потерпи немного, узнаешь еще, кто такой Тибор…

— В таких делах, Тибинко, никакие штучки-дрючки не помогут — ни деньги, ни связи, ни даже те, кто наверху… Если уж так получилось, придется вам в своем дворце вдвоем век доживать, — подвел черту Франтишек, невозмутимо глядя на зятя, а поскольку тот помалкивал, добавил: — В одиночестве. Либо вы смиритесь с суровой действительностью и гостеприимно откроете двери вашего дома для своего потомства — для внучки Банди и правнуков его, то есть ваших внуков, Тибинко, тех внучат, что несут в себе и частичку вас самих!

Тибор молча слушал.

— И чем скорее вы решитесь на это, тем лучше для вас, может, еще и спасете что-то…

— Вот так, Феринко, вот так! — иронично и как-то неожиданно трезво подал наконец голос Тибор. — Увидишь… — Повернув к Феро скривившееся в кислой усмешке лицо, он тихо, но выразительно прохрипел: — После меня пусто будет, если хочешь знать! Все продам! Придет время, все спущу, пропью, прогуляю с бабами, вот увидишь! Проповедник нашелся!

Тибор встал, смерил шурина презрительным взглядом и, еще что-то проворчав, направился к выходу.

Вот как он решает этот вопрос, размышлял Франтишек над угрозой зятя собственному потомству. Придет время, все пропьешь, прогуляешь, после тебя пусто будет… Только отважишься ли? Поднимется ли у тебя рука пустить по ветру все, что ты с таким упорством наживал и приумножал? Если бы ты решился на такой шаг, то, наверно, поразил бы эту молодую парочку до глубины души. А может, и не поразил бы… И все же ты вряд ли осуществишь свою угрозу — ведь для этого надо сойти с завоеванных позиций, уступить другим место под солнцем, прозябать среди серой толпы где-нибудь в бетонных джунглях! Нет, твоему желудку этого уже не переварить, ведь от одной мысли об этом у тебя волосы на голове встают дыбом, а на лбу выступает холодный пот… Допускаю даже, что ты все продашь, но неужели такую сумму можно пропить, прогулять, растранжирить за оставшееся время, отпущенное тебе судьбой? Ты же обыкновенный человек, а человеческие физические возможности ограниченны, и тут даже ты ничего не изменишь. Чтобы такое богатство разменять на выпивку, жирную пищу и баб, нужно время, много времени, наконец, нужны силы и энергия, которые в твоем возрасте — ты уже не мальчик — разбазаривать опасно. Не то сорвешься, и пожалуйте на тот свет. Протянешь ноги, а сколько еще денег после тебя останется!

Тибинко, Тибинко, и на вас надвигаются заботы, о которых совсем недавно вы и понятия не имели, бездна мытарств, бездна. Вот и вы задумались о завтрашнем дне, открываете для себя, что и те, кто принадлежит к касте богатых, тоже смертны. Ну а дальше? Дальше — ваши дети… Какая же перспектива перед ними? Ты говоришь, Тибор, после тебя пусто будет… После тебя пусто… Фраза-то какая самонадеянная! Ты слышишь, Тибор, слышишь…

— Ферко, почему не пьешь? — раздался откуда-то, словно из потустороннего мира, голос старого Ивичича. — Забастовку объявил?

Феро лишь усмехнулся, облизав пересохшие губы, вытер рукой лоб.

— Феро, ты же весь горишь! Видать, и тебя уже скрутило, — сказал кто-то.

— Да я и сам чувствую, — ответил Франтишек. — Профилактика не помогла…

— Какая профилактика, ты же все время болтал со своим бухим шурином, — сказал Ивичич. — Теперь отлеживайся дома. Так тебе и надо!

На третьей неделе после того, как Франтишек осел дома по причине нетрудоспособности, его зашли навестить Богуш и доктор Костович.

— А я уж думал, проверять меня пришли, — сказал, встречая гостей, Франтишек. — Вы так упорно звонили.

— Ну как, друг мой, вам уже лучше? Соблюдаете постельный режим или этак вот, в халате, слоняетесь по квартире? — спросил доктор Костович.

— Слоняюсь. Вчера вечером уже была одна проверка, приходили посмотреть, не сижу ли я случайно где-нибудь в пивной. И кто мог ожидать — шесть часов вечера, и вдруг контроль из районной поликлиники.

— Сейчас так принято? — удивился Богуш.

— Принято, — засмеялся Франтишек.

— А я и не знал. В мои бетонные годы такого не было.

— Значит, вы уже на ногах, — хмыкнул доктор.

— Послезавтра к врачу, наверно, выпишут на работу с понедельника.

— Не знал, друг мой, видит бог, не знал, а то бы захватил с собой бутылочку «Святого Петра», — досадовал Костович.

— Не расстраивайтесь, кое-что и у нас найдется, — утешил его Франтишек.

— Вы меня не так поняли, — махнул рукой доктор. Он кинулся к своему пузатому портфелю, что остался в прихожей, и вынул из него пакет с фруктами. — Я думал, вы еще не выздоровели, вот принес вам витамины — яблоки и груши, — передал он пакет Франтишеку.

— Из ваших запасов? — спросил Франтишек с улыбкой.

— Из моих, друг мой, из моих!

— Вот спасибо! А я вас угощу вином. — Франтишек вышел за бутылкой и стаканами.

— Только один стаканчик, — смущенно пробормотал Богуш, когда хозяин пригласил всех к столу.

— Это почему?

— Боюсь, моя старуха станет ворчать. Мы с доктором уже промочили горло.

— Ходили ко мне на плантацию и там немного подзаправились, — объяснил Костович.

— В такое время? Что там стряслось? — удивился Франтишек.

— Чинили забор, — объяснил доктор. — Какой-то негодяй бортом машины зацепил стойку и порвал на заборе металлическую сетку.

— А Вондра ходил с вами? — вспомнил Франтишек о старом голубятнике.

— Он болеет, так же как и ты, — ухмыльнулся Богуш.

— Что с ним?

— Я же говорю — то же, что у тебя, — объяснил Богуш. — Может, и не заболел бы, да вот каждый день таскается к своим попугаям: сначала — туда, потом — обратно. На одну дорогу тратит не меньше часа. Надо ведь пройти мост и дальше через весь остров… Можешь себе представить: там же холодный ветер до костей пронизывает, особенно у воды.

— Он их уже выпускает? — поинтересовался Франтишек.

— Я его об этом не спрашивал. — Богуш почесал в затылке. — Наверно, выпускает. Почему бы не выпустить, коли им теперь некуда улететь. Шелковицы уже нет, нет и залатанной крыши с голубятней, почему бы их и не погонять.

— Так, значит, конец, — Франтишек как-то странно махнул рукой, — все уже снесли?

— Конечно. Кое-где, правда, еще остались кучи мусора, но и те скоро уберут, — пробормотал Богуш.

— Вы были там? Смотрели? — расспрашивал Франтишек.

— Два раза в неделю хожу туда, когда выбираюсь на волю из своей клетки. — Богуша эта тема явно расстроила. — По дому теперь делать нечего: ни топить, ни золу выносить не надо, только и остается…

— С того времени, как в сентябре помог маме переехать, я туда не заглядывал, — признался Франтишек.

— И правильно сделал, — пробурчал Богуш.

— Нет, так не годится, — с досадой сказал Франтишек.

— Говорю тебе, лучше б не глядеть… Голое поле, пустыня, ветром насквозь продувается, грязь — ноги не вытащишь… Просто не верится… — крутил головой Богуш.

— Пустыня, говорите. — Франтишек сглотнул слюну. — И уже не найти то место, где была наша улица?

— А найдешь — не узнаешь. Какая же она была маленькая — клочок земли. Если бы не ограда порта, никогда бы не сказал, что это то самое место.

— Послезавтра обязательно схожу, — решил вдруг Франтишек.

— Говорю тебе, пустыня, — вяло буркнул Богуш.

— На обратном пути из поликлиники загляну туда. Придется, правда, сделать небольшой крюк, но это пустяки. — Что-то его неудержимо влекло в родные места.

И он там побывал.

Ночью пали небольшие заморозки. Липкая хлябь чуть затвердела, образовав на поверхности шершавую корку, которая держалась до полудня, пока не расплавилась под вялым ноябрьским солнцем. Было за десять, когда Франтишек, пройдя кладбищенскую ограду, увидел перед собой огромное голое поле, в нескольких местах уже изгрызенное котлованами под фундаменты будущих строений.

На всей территории он заметил только несколько человек. По краю строительной площадки еле тащился самосвал, а на заднем плане, где-то у портовой ограды, рычал бульдозер.

Зрелище бывшего поселка, вернее, того, что от него осталось, удручало. Франтишек сделал несколько шагов в направлении свежевырытых котлованов и траншей, по расположению которых угадывались силуэты будущих улиц и кварталов, взобрался на горку сваленного щебня и, стоя на ней в оцепенении, долго водил глазами с одного края стройки на другой, от крепостных башен к порту, от порта к кладбищу и обратно, и так несколько раз, снова и снова, до умопомрачения…

Поле насквозь продувается холодным ветром, и нет препятствий на его пути, не встречая сопротивления, ветер наглеет, порывы становятся все более резкими и вот-вот свалят чудака, взобравшегося на горку щебня, того и гляди сорвут с него шапку, но он стоит как вкопанный, удивленно смотрит во все глаза, не обращая внимания на холодный ветер…

Пустыня, настоящая пустыня, шепчет чудак, прав был Богуш, даже кустика не осталось. Откуда же начиналась наша улица? Вон от той ямы или чуть пониже, трудно разобраться, зацепиться не за что, не осталось никаких вех, никаких ориентиров. А если поискать получше, вдруг что-нибудь обнаружится?

Сиреневая улица выходила прямо на просвет между двумя пакгаузами, нужно встать так, чтобы он был перед тобой. Надо пройти подальше, вниз, по направлению к затону. Кажется, он стоит сейчас где-то на месте бывшей мясной лавки Бюргера…

Он сворачивает в сторону набережной, где тарахтит бульдозер, копошась в земле, как навозный жук; пройдя немного, Франтишек останавливается, видит прямой узкий просвет между двумя складами, сквозь который проглядывают вдалеке дачные домики на острове; теперь он точно знает, что стоит где-то в начале Сиреневой улицы, примерно там, где она пересекалась с Долгой, именно отсюда, от его ног, можно провести к ограде порта воображаемую линию бывшей улицы, над которой простирается небо его детства, звенит эхо беззаботного детского смеха, улавливаются отзвуки того, с чем связано начало жизни и что мы потом носим глубоко в себе — сладостное и вместе с тем горькое бремя, от которого никогда не избавиться!

Хотя Богуш и уверял, что даже кустика нигде не осталось, все же он ошибся: вон там, в конце воображаемой линии, у набережной, чернеют все же какие-то заросли — не что иное, как бывшая живая изгородь, отделявшая от улицы двор Карцадя… А когда бульдозер сдвинулся чуть влево, над кучами глины вдруг возник ствол дерева, чудом уцелевшего, может быть, благодаря тому, что по счастливому стечению обстоятельств росло там, где проектом не предусмотрено рытье котлованов под фундаменты новостроек или траншей для будущей канализационной сети.

Франтишеку кажется, что это какое-то другое дерево, ведь их дом, по его расчетам, должен быть ближе, а эти заросли почти вплотную подходят к ограде порта. Неужто пустое пространство все так искажает?

Он быстро устремляется к дереву и уже на расстоянии брошенного камня безошибочно узнает его крону, хотя и поврежденную с одного бока, но все же ту самую, родную, до боли знакомую крону с тремя могучими скелетными ветвями, одна из них, выросшая с северной стороны, стремясь к солнцу, причудливо изогнулась, а две другие, потолще, дугообразно склонились к югу.

Тем временем бульдозер продолжает трудиться. Отвалом сдвигает грунт туда и сюда, выравнивая площадку между бетонным основанием будущего панельного дома и временной подъездной дорогой.

Франтишек вплотную подходит к ореху. Закурив сигарету, наблюдает за работой бульдозериста.

По набережной от ограды порта к нему направляется парень в телогрейке. Подойдя к кустам, служившим когда-то живой изгородью, он нагибается, вытаскивает припрятанную в них лопату и, медленно, недоверчиво поглядывая на Франтишека — какого черта здесь ошивается этот тип? — вразвалку приближается к ореху, волоча лопату за собой.

— Привет! — Парень прикладывает ладонь к козырьку воображаемой фуражки и, остановившись, начинает шарить в глубоком кармане телогрейки.

— Привет! — говорит Франтишек, всем тоном давая понять, что его присутствие никому не причинит зла.

— Огонька не найдется? — спрашивает парень непринужденно и, склонившись к предложенной ему горящей сигарете, прикуривает.

— Что здесь будет? — спрашивает Франтишек об участке, который выравнивает бульдозер.

— Детская площадка и сквер. А вон там, где яма, — он показывает на север, — ясли и детский сад.

Значит, детская площадка, думает Франтишек, ощущая вдруг прилив нервного возбуждения.

— Кусты эти выкорчуете?

— Наверно…

— Это же настоящая персидская сирень. К маю она так цветет!

— Ты жил здесь, что ли? — спрашивает парень.

Франтишек кивает.

— А с этим орехом что будет? — показывает он на дерево.

— Как что? — Строитель удивленно смотрит на Франтишека. — Да ничего… Подъедет, подденет — и конец! — Он машет рукой в сторону бульдозера. — Как это его до сих пор не выворотили, ведь мешает.

— Слушай, не трогайте его, пусть живет. — Франтишек начинает операцию по спасению ореха. — Если сохраните, получите на бутылку вина…

— С ним поговори, он здесь старший. — Парень адресует Феро к бульдозеристу, а когда машина оказывается совсем близко, дает напарнику знак.

Бульдозерист понял, что от него хотят. Останавливается шагах в пяти от ореха, но мотор не выключает.

— В чем дело? — соскакивает он с гусеницы.

— Этому товарищу кое-что нужно. — Парень показывает на Франтишека.

— Ну, чем могу быть полезен? — спрашивает бульдозерист.

— Послушай, друг, сохрани этот орех. Не трогай его, пусть растет…

— Я должен здесь все обустроить как положено. Что мне потом начальство скажет, если дерево останется тут торчать?

— Посмотри, оно же никому не мешает. Здесь будет детский сад, дети выйдут играть на площадке, а для них уже тенечек есть, — пытается убедить его Франтишек.

— Ты знаешь, он жил здесь, — сообщает парень бульдозеристу.

— Ну, а с меня, понятно, причитается… — говорит Франтишек. — Попробуй разметить так, чтобы и сирень сохранить, а если не получится, то хотя бы этот орех, он очень медленно растет…

— Что же мне, по-твоему, танцевать теперь вокруг него? Мне платят за работу, а не за доброе сердце. — Бульдозерист поворачивается к коллеге: — Дай-ка закурить…

Франтишек предлагает ему сигарету:

— Хорошо, тогда я сейчас принесу две бутылки вина, согласен?

— В такую погоду от этой кислятины одна изжога, — ворчит бульдозерист, выпуская табачный дым.

— Его еще отец мой покойный сажал. — Франтишек скользит глазами по ветвям.

— Ладно, — великодушно соглашается бульдозерист. — Сбегай за бутылкой коньяка, а я постараюсь его не трогать. Буду здесь копаться, как на садовом участке…

— Жди! — оживляется Франтишек. — Через полчаса вернусь!

— Возьми грузинский или что-нибудь вроде этого, — кричит ему вслед бульдозерист.

Франтишек добегает до ограды порта и вдоль нее быстро выходит на набережную. Ему нужна улица, по которой он когда-то ходил в школу, та самая улица, которую мать когда-то называла господской… Сейчас она уже не кажется такой…

В магазине самообслуживания он минут пятнадцать простоял в очереди, ожидая свободную корзинку. Довольно долго ходил вдоль ряда с алкогольными напитками, пока не привлек внимание продавщицы…

— Что-нибудь желаете? — спросила она.

— Грузинский коньяк есть?

— Нет, только армянский за сто тридцать крон.

— Давайте армянский…

Он быстро вернулся назад, к своему ореху. Те двое поджидали его.

— Грузинский не достал, — говорит Франтишек, передавая бутылку бульдозеристу.

— Ничего, сойдет и этот… Выпьешь с нами? — Зубами он вытаскивает пластмассовую пробку и протягивает бутылку Франтишеку: — Давай, ты первый…

Все трое пьют из горлышка по очереди, затем наполовину пустая бутылка исчезает в кармане у бульдозериста. — После допьем, когда закончим работу, — подмигивает он напарнику и успокаивает Франтишека: — А ты не волнуйся. Пригляжу я за твоим деревом…

— Хм, ты-то проследишь, а что потом, когда тебя здесь не будет? — выражает сомнение Франтишек. — Что сделают другие? — Ему трудно поверить, что одной бутылки коньяка достаточно, чтобы сохранить орех для будущих поколений.

— Тут везде, — показывает рукой вокруг бульдозерист, — размечаю только я. До весны здесь точно проторчу, и если уж обещаю тебе проследить, то будь спокоен! — И, недовольный тем, что в нем сомневаются, добавляет: — Я же тебе слово дал!

Без малого через год, на исходе сухой осени, Франтишек вспомнил про обещание того парня, бульдозериста. И когда он вновь увидел орех, немного поврежденный — а такими всегда бывают ореховые деревья под осень, особенно если растут на открытом месте, что облегчает доступ к ним широкой общественности, — то подумал о том, что к слову бульдозериста отнесся тогда как к никчемному бахвальству добродушного хвастуна, готового за дармовую бутылку коньяка наобещать чего угодно, и понял, что все это время напрасно его недооценивал. Ведь этот человек — он даже имени его не знает, — возможно, даже присматривал за его орешком, желая сдержать данное слово!

Еще весной, когда буйно пошли в рост травы, а по зеленым лужайкам зажелтели первые одуванчики, как-то примчался к Франтишеку на Лягушачьи Луга Богуш и, задыхаясь, сообщил новость.

— Я не был там с осени, — начал он издалека, — и вот сегодня прихожу и вдруг вижу что-то зеленое… Представляешь, друг, ваш орех живой!

— Неужели живой? Вы же сами мне рассказывали, что там ни кустика…

— Не знаю, как оно получилось. Представляешь, он выжил!..

— Случайно, наверно, повезло ему, — улыбнулся Франтишек.

— Какая случайность! Это сама судьба!

— Может, и в самом деле судьба, — подумал вслух Франтишек.

— Орешек… Хоть что-то осталось… Когда я его увидел, у меня даже закололо вот тут. — Старик положил руку на грудь. — Даже дыхание перехватило. Представляешь, растет там как ни в чем не бывало, а ведь тогда осенью я его не видел, ей-богу не видел!

И снова осень. Не такая, как в прошлом году, а тихая, прогретая солнцем. Повсюду запах фруктов. Листву деревьев только слегка опалила желтизна, и кажется, что в этом году она не опадет. Орех хотя немного и поврежден, но покачивает своей еще густой кроной, подрагивают листочки под теплым южным ветром, шелестят под смех и крик детей.

Сегодня суббота, и микрорайон живет своей жизнью. Кажется, жизнь эта длится не несколько месяцев, а гораздо дольше. Пульс ее уже размерен. Те, кто недавно поселился здесь, ведут себя как старожилы, а подлинные старожилы чувствуют себя тут не совсем уверенно.

— Вы помните? Отец привез саженец от Антона, того самого, которому в порту раздробило ногу, — напомнил Франтишек Богушу.

— Так это его саженец, — удивился старик и, откинувшись на спинку скамейки, внимательно посмотрел на орех.

— Тогда было воскресенье, чудное бабье лето. — Франтишек потянул из клубка воспоминаний тоненькую ниточку, нежную, как паутинка.

— Везде было тихо, даже в порту, — сказал старик, прислушиваясь к шелесту листьев.

— А помните хризантемы?

— Помню, Ферко, как же не помнить…

И оба погружаются в атмосферу тех далеких дней. Им вспоминаются легкие, нежные паутинки бабьего лета, парящие над обширным Прагайовым садом, где их подхватывает воздушный поток, возносит к небу и увлекает куда-то над крышами портовых складов… А с южной, подветренной стороны сверкают белизной клумбы свежих хризантем, еще не тронутых колючим дыханием первых ночных заморозков.

Примечания

1

В годы клеро-фашистского режима (1939—1944) в Словакии производилась так называемая «ариизация», то есть экспроприация имущества у лиц еврейской национальности и передача его «арийцам». — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

В последние недели войны немцы при отступлении выводили из строя железные дороги таким образом, чтобы их нельзя было в короткий срок восстановить: по рельсам пускали локомотив со специальным устройством, которое оставляло после себя вырванные и искореженные шпалы.

3

Что?.. Инженер Митух? (нем.)

4

Игрок в кегли.

5

Я приказываю! (нем.)

6

Где Калкбреннер? Калкбреннер здесь? (нем.)

7

Где Калкбреннер? Курт Калкбреннер! Он мой товарищ. Мы оба из Гартана… Курт Калкбреннер! (нем.)

8

Да, да… Иду, иду (нем.)

9

Где господин инженер?.. (нем.)

10

Да, да. Это очень хороший человек!.. (нем.)

11

Да? В местную комендатуру? (нем.)

12

Кто идет? Стой! (нем.)

13

Хороши кони! Красота! (нем.)

14

Да, да, это ковровая бомбежка! (нем.)

15

Schleier — пелена, покров (нем.); здесь: саван.

16

Где ваш муж, где ваши лошади? (нем.)

17

Где он? (нем.)

18

Где ваш муж? Он должен явиться в местную комендатуру! (нем.)

19

Да, да, в комендатуру! (нем.)

20

«Песня о Хорсте Весселе» (нем.).

21

…я дал инженеру Митуху взрывчатку… (нем.)

22

Я Курт Калкбреннер… я дал инженеру Митуху… (нем.)

23

Где ваш муж Мидах?.. Тебе известно, где он! Где Калкбреннер? (нем.)

24

Партизаны? Здесь? В Молчанах? (нем.)

25

Здесь и далее русская речь в оригинале слегка искажена.

26

У вас есть какая-нибудь еда? Шпик? (нем.)

27

Что, старая падаль? (нем.)

28

Спокойно!.. Спокойно! (нем.)

29

Они летят! (нем.)

30

Ложись!.. Ложись! Все в укрытие! (нем.)

31

Я дал инженеру Митуху взрывчатку — динамит, тол, — и поэтому мост… (нем.)

32

«Послание к Элизе» Бетховена.

33

Нитра — город в Западной Словакии; нитранский замок и крепость неоднократно подвергались иноземным набегам; здесь, вероятно, имеется в виду осада турками Нитры в 1588 году.

34

Славин — высокий холм в Братиславе; мемориал советским воинам, погибшим в боях за Братиславу.

35

Район старых фешенебельных вилл под братиславским замком.

36

«Сунар» — сухое детское молочное питание.

37

Оливково-зеленую (нем.).

38

Серо-зеленую (нем.).

39

Красновато-лиловую (нем.).

40

Лиловую (нем.).

41

В Чехословакии на философских факультетах изучаются гуманитарные науки — филология, философия и т. п.

42

«Мандерлак» — высокое административное здание в центре Братиславы.

43

Яношик, Юрай (1688—1713) — легендарный словацкий благородный разбойник.

44

Evergreen (англ.) — вечнозеленый; здесь: бессмертный.

45

Житный остров — плодородная долина в Южной Словакии между Дунаем и Малым Дунайцем.

46

Пештяны — известный ревматологический курорт в Словакии.

47

То есть по мужской (мечу) и женской (прялке) линии.

48

Гайдук — здесь: вооруженный слуга у дворян.

49

Властями Венгерского королевства, входившего в Австрийскую, а затем в Австро-Венгерскую империю, проводилась насильственная мадьяризация народов, населяющих подчиненные Венгрии земли; начатая в XVIII в., особенно сильной была во второй половине XIX в.

50

Детва — деревня в Словакии, известная своеобразными народными обычаями, танцами, песнями.

51

Штрбске Плесо — высокогорное озеро в Высоких Татрах.

52

Нитрава — первоначальное название Нитры.

53

«Тузекс» — магазин, где торгуют на инвалюту и чеки.

54

Лидо — пляж на Дунае.

55

Верих, Ян (1905—1980) — чешский комедийный актер и писатель.

56

«Степс» — студенческий клуб.

57

Гаветта, Эло (1938—1975) — словацкий режиссер, создатель художественных и документальных фильмов.

58

Exitus letalis — летальный исход (лат.).

59

Орава — область в Средней Словакии.

60

«Правда» — центральный орган КП Словакии.

61

Мендосино — мыс на западном побережье США.

62

МНК — местный национальный комитет.

63

Юрьев день — 24 апреля.

64

Имеется в виду дружина легендарного словацкого разбойника Юрая Яношика.

65

«Франковка» — сорт словацкого красного вина.

66

«Бурчак» — молодое неперебродившее вино.

67

Ныне Мишковец.

68

Низшая ученая степень, присуждаемая после окончания университета и специальных экзаменов.

Content

Современная словацкая повесть

«КАЖДОЙ КНИГЕ ДО́ЛЖНО БЫТЬ ПОЛЕМИЧНОЙ…»

Альфонз Беднар ЧАСЫ И МИНУТЫ

Иван Гудец ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ

Андрей Ферко ПРОСО Острая юмореска

ПЯТНИЦА

СУББОТА

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Иван Габай ПОСЛАНИЕ ИЗ ДЕТСТВА

Примечания