Внуки Колумба

I

У заводских ворот Липст Тилцен остановился.

«Требуются на постоянную работу: фрезеровщики, электрики, маляры, грузчики…»

Список длинный. Липст перечитывал его снова и снова, как стихотворение, которое задали выучить наизусть. Объявление величиной с дверь намалевано на жести. Его водрузили не на день и не на неделю.

За оградой видны новые корпуса, подведенные под крышу стены. Белеют стропила.

«Требуются на постоянную работу…»

Липст Тилцен переминается с ноги на ногу, потом засовывает руки в карманы поношенного пальто и решительно шагает к приоткрытой калитке — она по соседству с воротами.

Узкое помещение, похожее на коридор. Электрические часы показывают двадцать минут двенадцатого. У потолка красновато светится лампочка. На стенах плоские шкафчики; за стеклянными дверцами аккуратные ряды пронумерованных металлических жетонов.

«Точно коллекция бабочек», — подумалось Липсту.

На звук шагов из соседней комнаты высунул голову и сладко зевнул седоусый старичок.

— С добрым утром! — сказал Липст.

— Утро с утра было, — хитро подмигнул старичок. — А сейчас дело идет к обеду. На работу надо выходить вовремя. Ступай-ка, парень, в отдел кадров!

— Спасибо! Скажите, а где он? Мне как раз туда и нужно…

Старичок подозрительно уставился на Липста и напустил на себя сугубую официальность.

— В отдел кадров вход с улицы. Следующий дом, первая дверь налево.

Липст направился к выходу. «Вот черт усатый! В Академии художеств ему за эти усищи платили бы по десятке в час!»

Снова улица. Опять коридор. Дверь. Начальник отдела кадров, сухощавый смуглый человек, восседал за громадным письменным столом. Липст тотчас перевел взгляд на свои ботинки и стал пристально изучать обитые носки.

— Присаживайтесь… По какому делу, молодой человек?

— Я хочу работать. Прочел объявление и подумал…

Взгляд Липста отважился подняться до уровня настольного стекла. Обычные для служебного стола предметы здесь в непонятно большом количестве, точно на складе: три телефонных аппарата, две чернильницы, множество письменных принадлежностей, груда папок с делами.

— Очень приятно… Рабочие нам нужны. Специальность есть?

Липст спохватился, что все еще не снял кепку, сдернул ее с головы и провел ладонью по черным волосам.

— Нет.

— Гм-м… Ну, ничего. Специальность можно приобрести. Труд, молодой человек, не только специальность — он и ордена приносит. В Риге прописаны?

— Прописан, — Липст достал паспорт и протянул над столом.

Тут он во второй раз посмотрел на начальника. Его лицо выражало полнейший покой. Тем не менее Липст оставался начеку. Ведь главная опасность еще впереди!

И вот гром грянул — Липст отчетливо видит это по глазам, носу, лбу смуглого человека за столом. Ничего особенного не произошло. Улыбка на лице начальника пока держится прочно, несмотря на то, что паспорт Липста уже открыт на первой странице, где предательски записан год рождения: 1940.

— Так сколько же вам лет?

— Семнадцать с половиной. В апреле будет восемнадцать.

— Х-м-м-м. Да-а, — человек за столом выразительно развел руками. — В таком случае вам, к сожалению, придется подождать. Немного, только до апреля.

Вот они, роковые слова, которых Липст больше всего боялся, хотя втайне надеялся, что на этот раз их не услышит.

Липст мял в руках кепку: «Значит, и здесь то же самое…»

— А может, все-таки… Вам же нужны рабочие…

— Молодой человек, поймите… — лицо начальника стало вдруг утомленным и скучным. — По закону подросткам разрешается работать только шесть часов. Ну, посудите сами, какие это рабочие? Завод должен выполнять план. Задание громадное, от нас требуют… Попытайтесь где-нибудь еще, где нет такого напряженного плана. Поймите, мы ведь не можем путать смены, давать станкам простаивать по два часа. У нас уже с полсотни несовершеннолетних, да еще из школ приходят на практику.

Начальник нудно объясняет, почему велозавод сейчас не нуждается в Липсте Тилцене. Все это можно сказать коротко и просто. Однако начальник, как видно, питает особое пристрастие к разъяснительной работе. Он желает, чтобы человек осознал…

Липст не слушает. Все эти аргументы он выучил за последние дни наизусть.

«Значит, и здесь то же самое…»

Стол начальника отдела кадров огромен. Покрыт зеркальным стеклом. «Стеклом? — думает Липст. — А может, это вовсе и не стекло. Может, лед. Тонкая корка льда».

— Вот так, молодой человек. Жаль, весьма жаль…

Начальник поднялся.

— Тогда извините. Нельзя так нельзя…

— Желаю успеха! Всего наилучшего!

Улица. Толчея. Мелкий октябрьский дождик.

Липст купил пачку сигарет и закурил. Горький дым ест горло. А может, дело вовсе не в дыме?

«Куда теперь?» — спрашивает себя Липст.

Три года назад он окончил седьмой класс и поступил в художественное училище. С детских лет Липсту твердили:

— Как ты замечательно рисуешь! Как ты здорово владеешь красками! У тебя талант! Тебе надо обязательно учиться на художника…

Иных увлечений у него не было, и он решил стать живописцем. Красивые иллюзии постепенно утратили первоначальную прелесть. Оказалось, на первых курсах художественного училища живописью почти не занимаются. Какую-нибудь идиотскую вазу рисуют неделю напролет. Потом эту же самую вазу кладут набок и снова рисуют всю неделю.

Нет, это не могло увлечь нетерпеливого Липста.

Талант? Быть может, и в самом деле после долгих и тщательных поисков у Липста удалось бы обнаружить некую крупицу таланта. Но так или иначе, а десятки других учеников рисовали лучше, вернее, ярче, своеобразнее, с бóльшим увлечением, чем он. Липст не испытывал ни малейшей радости, он понимал, что совершил ошибку.

…Это случилось недели две назад. По пути из училища домой Липст вдруг увидал на другой стороне улицы Юдите. Древняя Бастионная Горка пылала осенним багрянцем. Ветер гнал волны позолоченных листьев по асфальтовым дорожкам. Мягкое осеннее солнце то выныривало, то пряталось в низких, серых октябрьских тучах. У Липста внезапно свело колени, словно от удара электрическим током. И сразу не стало ни Бастионной Горки, ни бульвара, ни гонимых ветром листьев. Была только Юдите, такая, какой он помнил ее с того вечера. Выше сосен возносили их качели. На волнах Киш-озера колыхались лодки. Они танцевали под гирляндами цветных лампочек, и оркестр тихо наигрывал:

На Волге широкой,

На стрелке далекой

Гудками кого-то зовет пароход,

Под городом Горьким,

Где ясные зорьки,

В рабочем поселке подруга живет…

На трамвайной остановке толпился народ. Липст хотел спросить Юдите, когда они встретятся, но она вдруг поцеловала его в щеку и пропала, словно в воду канула. Больше они не виделись, и Липст, рисуя гипсовые вазы, раскачивал качели, решая у доски геометрические задачи, плыл в лодке по Киш-озеру; укладываясь спать, слышал звуки песни:

На Волге широкой,

На стрелке далекой…

И вот наконец! Вот она идет, придерживая от ветра маленькую шляпку…

Липст хотел было перебежать улицу, но им вдруг овладела странная робость. В конце концов ему удалось взять себя в руки и преодолеть смущение. Слишком поздно! На углу квартала Юдите поздоровалась с усатым мужчиной, тот взял ее под руку, и они ушли. На усатом было щегольское, сшитое по последней моде пальто и надвинутая на лоб велюровая шляпа.

Липст густо покраснел. Он огляделся по сторонам: нет ли свидетелей его позора? Но какое это имело значение в конце концов? Он чувствовал себя опозоренным в собственных глазах. Его обокрали и одурачили среди бела дня. Сердиться на Юдите Липст не мог, и потому двойную порцию уничтожающего презрения получил пижон в дорогом пальто и надвинутой на лоб велюровой шляпе. Пальто и шляпа вызывали у Липста невыразимое отвращение: «Пижон! Стиляга! Старый хлыщ! Шут гороховый! Красномордый сыр голландский!»

Опомнился Липст только перед большим рекламным зеркалом, остановился и стал изучать свой облик. Зеркало было хорошее, отражало четко. Липст горестно вздохнул. Он получил еще один удар. Нет, пижон тут ни при чем. Виноват он сам: зеркало отражало жалкую фигуру в пузырившихся на коленях брюках, перешитом из старой шинели пальто и полинялой кепке…

Втянув голову в воротник, Липст быстро пошел прочь. А перед его глазами издевательски маячили щегольское пальто и велюровая шляпа усатого пижона.

«Ладно, Юдите. Пусть так! — уже в который раз произносил про себя Липст. — У меня будет пальто еще почище и шляпа тоже. Можешь быть уверена. Ты еще увидишь… Эх, и пальтецо же я оторву!»

Дело было за деньгами. Два с лишним года он потратил на рисование гипсовых ваз, это величайшая ошибка, умопомрачительная глупость. Почему он не посмотрел в зеркало раньше и не увидел гнусные, бесформенные штанины? Так нет же, он сидел у матери на шее и черт его знает зачем учился рисовать!

Липст бросил художественное училище и стал искать работу. Это случилось недели две назад. А теперь? Корабль радужных надежд выбросило на непредвиденную мель. Нет больше ни училища, ни стипендии, нет ни работы, ни зарплаты. Как это могло случиться?

Улица. Толчея. Мелкий октябрьский дождик. Липст жадно затягивается сигаретой. Что теперь делать? С кем посоветоваться?

— Липст, старый хрыч! Ты что нос повесил, будто свой персональный скелет потерял?

Липст вздрогнул от неожиданности и оглянулся.

— Изучаешь объявления? Хочешь купить «Чау-чау», японскую собачонку с черным языком?

Перед Липстом стоял Сприцис Узтуп с кривой ухмылкой на лице преждевременно состарившегося младенца. Дряблые щеки напоминали цветом гриб-дождевик. На маленьком подбородке с ямочкой одиноко торчало несколько жалких волосинок. Сприцису лет двадцать. В прошлом году, на последнем курсе, Узтуп, кажется, вступил в какие-то противоречия с законом, и его исключили. Кажется, это было так. Знакомство их чисто шапочное, и, откровенно говоря, Липсту даже непонятно, с чего это Сприцис столь дружелюбно настроен.

— Да так… — уклончиво протянул Липст. — Планирую…

— Не надо слов, — Сприцис понимающе подмигнул. Его улыбающаяся физиономия воплощала самое искреннее сочувствие. — На орла ты не похож. Такой кислой рожи не бывает даже у орлиного чучела! Уж не бросил ли ты училище?

— В общем примерно так оно и есть, — признался Липст.

К чему скрывать? Разве это преступление? И почему бы в конце концов не поговорить со Сприцисом? Сейчас Липсту до зарезу нужен человек, с которым можно поделиться своими печалями.

— Ну, видали? — Сприцис хлопнул Липста по плечу. — Чем я не психолог? От меня ничего не утаишь… А это ты правильно сделал. Чертовски правильно! Дикие тигры в клетке не плодятся. Только теперь ты поймешь, что значит свободное творчество.

— Я искал работу.

— Ну и как?

— Не везет… Мне еще нет восемнадцати…

— Из-за чего только нам не приходится страдать. Даже из-за своей молодости!

Сприцис насупился и, прищурив глаз, стал сосредоточенно думать.

— Знаешь что, — решил он. — Пойдем-ка в «Сосисочную». Перекусим и выпьем пивка за счастливую встречу. Плачу я.

— Может, не стоит?

— Что за глупости? Ты подумай только: горячие сосисочки с горчицей и свежей булкой. Пошли!

Он вытащил из нагрудного карманчика сложенную вчетверо двадцатипятирублевку и помахал под носом у Липста. Да, что ни говори, а Сприцис психолог хоть куда. Липст чувствует, как во рту собирается слюна — есть хочется зверски.

— Ладно, — согласился он после недолгих колебаний. — Пошли!

— Вперед, молодость! — издал клич Сприцис, сопровождая его жестом, которому позавидовал бы сам Наполеон. — В «Сосисочную»! Это неподалеку отсюда. Сразу за углом.

«Сосисочная» — маленькая, на редкость грязная «забегаловка» в одном из оживленных рижских переулков. Но если это заведение и предполагалось в ближайшее время прикрыть, то отнюдь не из-за недостатка посетителей. «Сосисочная» славилась постоянной и определенной клиентурой — людьми, которые никуда не торопятся и с одинаковым удовольствием вкушают спиртное и по утрам, и в обед, и вечером. Здешняя публика не суетилась, как в «Автомате» — закусочной, куда люди прибегали наскоро перехватить чего-нибудь и мчались дальше. Сюда приходили и сидели часами, сидели и пили.

«Не стоило сюда забираться», — подумал Липст, перешагнув заплеванный порог «Сосисочной». В сизом полумраке помещения кишело, как в коше, набитом раками.

Заметив растерянность Липста, Сприцис ободряюще подтолкнул его:

— Все будет в порядке, не вешай носа!

Затем он неторопливо, но уверенно протискался между столиками, на мгновение скрылся в задней комнате и появился снова, неся над головой два стула. Однако Сприцис старался напрасно, потому что как раз в эту минуту рядом освободились места.

— Вот видишь, малыш, — Сприцис удовлетворенно потер руки. — Жизнь есть борьба за столики. Что будем пить?

— Я… Может, лимонаду?..

— Что? К сосискам — лимонад?! Видали идиота? Под сосиски полагается пиво. Девушка! Тащи-ка мальчикам два раза сосиски и четыре бутылки светлого!

— Не многовато ли? — встревожился Липст.

— Для двух мужчин?!. Ты что, малыш!

Обслуживание в «Сосисочной» скоростное, тут уж ничего не скажешь. Не успели они и глазом моргнуть, как сосиски уже дымятся на столе, а в стаканах пенится пиво. Липст облизнул губы и взял за конец сосиску.

— М-м-м — объедение!

Липст всегда любил сосиски. Мать рассказывала, что в детстве он запивал их молоком. С каждым проглоченным куском Липст все больше чувствует себя обязанным Узтупу. Один стакан пива. Второй. Нет, все-таки Сприцис парень что надо! А главное, не жмот. Ну, ничего, Липст тоже не останется в долгу.

— Ну как? — отечески спрашивает Сприцис.

— Здорово! — блаженно вздыхает Липст. — Такие сосиски даже жаль есть. Их бы в медальоне носить!

— Ха, ха, ха! — закатывается Сприцис. — К тебе начинает возвращаться чувство юмора.

— Если бы я еще и на работу устроился… До дьявола надоело выклянчивать у матери каждый рубль. Она сама гроши зарабатывает.

— Если бы… Если бы у бабушки были колеса, она была бы велосипед. А работа, малыш, еще не самое главное. Ты не скули.

— Я и не скулю. Я только так… вообще…

— Тогда ладно. Салют! — Сприцис чокнулся. — Для настоящего человека самое главное — свобода. Понимаешь? А денежки, они лежат на мостовой, надо только уметь подобрать их.

— Без труда? Кто же тебе их даст?

— Почему без труда? Труд бывает разный.

— Так-то оно так, — глубокомысленно согласился Липст.

Не хватало еще, чтобы он затеял спор со Сприцисом. Уж Сприцис-то знает, что говорит.

— Ну, ладно, малыш, — сказал Сприцис. — Хватит, поваляли дурака. Бывай здоров! Мне пора идти… На работу… хе-хе…

— Ну, не буду тебя задерживать. — Липст встал и подал Сприцису руку. — Спасибо!

— Не за что. Поболтать со старыми друзьями — моя слабость. Не сердись, что отнял у тебя время.

— Да ты что! Мне торопиться некуда. Еще раз спасибо! Не опоздай на работу!

Сприцис один глаз прищурил, а другим на миг впился, как сверлом, в Липста.

— Знаешь что? Ты парень свой. Четвертную я тебе сегодня гарантирую. Пошли!

— Куда?

— Куда… куда… На работу, малявка!..

Теперь уже Липст уставился на Сприциса. В нем зашевелилось подозрение. Липст готов был послать Сприциса ко всем чертям. Но когда съедены сосиски и выпито пиво, как-то неловко не доверять приятелю.

— Послушай, Сприцис, а это дело чистое?

— Что? — переспросил Сприцис и сморщил физиономию. — Чистое ли это дело? Стыдись! Оно сияет белизной, как платье девочки на конфирмации.

— В таком случае пошли… А что я должен буду делать?

— Ничего. Только стоять и смотреть. И не забудь: с этой минуты ты младший техник газового управления. Идем!

Сприцис и Липст быстрым шагом рабочих людей поднялись по лесенке одного из домов Старой Риги. На третьем этаже Сприцис остановился и прочел надпись на потускневшей бронзовой пластинке.

— Итак, начинаем, — Сприцис потер руки и нажал кнопку звонка.

Почти одновременно со звонком за дверью раздался громкий женский голос:

— Кто там?

— Из газового управления… Это девятая квартира?

Звякнула цепочка, и дверь отворилась. На пороге, скрестив руки на пышной груди, стояла хозяйка. Нельзя сказать, чтобы ее широкое лицо сияло особым радушием. Чего не было, того не было.

Липст покраснел, сухо откашлялся и незаметно чуть-чуть отступил. Сприцис, добродушно улыбаясь, коснулся двумя пальцами кепки и помахал какой-то красной книжечкой.

— Здравствуйте, хозяюшка! К нам поступила жалоба, что ваше драгоценное здоровье в опасности. Говорят, трубы газ пропускают. Домишко старый, трубы, наверно, тоже старые. Все может быть. Поглядим, что там можно сделать…

На лице хозяйки недоумение. Однако вскоре женское любопытство берет верх.

— Трубы, говорите, пропускают? — переспросила женщина, приглашая «специалистов» в квартиру. — Это как понимать?

— Дело серьезное, — с невозмутимостью могильщика принялся объяснять Сприцис, склонившись над газовой плитой. — Видите вот эту трубу — заржавела, да? А ржавчина нарушает герметичность в местах соединений. Если соединения не герметичны, они пропускают газ. Бутан, пропан и так далее. Понятно? В квартире постоянно отравлен воздух. Вас часто мучают головные боли, по ночам вы видите кошмарные сны…

— Да, да, — торопливо подхватила женщина. — И голова у меня часто болит и дурные сны снятся. А вот здесь все равно как иголкой покалывает… — и она показала на верхнюю часть объемистого живота.

— …И вот однажды вечерком вы ложитесь спать, а наутро уже не встаете! — деловито продолжал Сприцис. — Рыдают родственники, ваш убитый горем муж идет заказывать гроб… Сейчас проверим…

— Товарищ техник, будьте добры, дайте-ка мне спички!

Липст от стыда готов провалиться сквозь землю. Одеревеневшей рукой он лезет в карман за спичками, но женщина оказывается проворнее:

— Вот, пожалуйста! Берите, сколько надо!

Сприцис осторожно приблизил огонек к трубе. Ничего не произошло. Сприцис влез на стул, затем лег на пол. Он проверял на совесть. Женщина глотала слюну и тяжело дышала. Липст стоял, как истукан.

— Утечки в трубопроводах на сей раз нет, — констатировал в заключение Сприцис. — Можете не волноваться.

— А вы как следует проверили? Вдруг где-нибудь и есть?

— Ручаться, конечно, я не могу. Для верности надо бы сделать лабораторный анализ воздуха. Но для этого мне понадобится несколько пустых бутылок. Лучше всего с широкими горлышками.

— Вы имеете в виду молочные?

— Да, да, литровые молочные подойдут в самый раз.

Женщина подбегает к шкафу, и в следующее мгновение на кухонном столе выстраивается шеренга больших бутылок.

— Пять штук вам хватит?

— По одной на каждое помещение. Только, пожалуйста, сполосните!

Взятие проб воздуха оказывается на редкость простым делом. Бутылки под краном наполняются водой. В комнате, где надо взять пробу, воду выливают в ведро. Вот и все. Остается заткнуть бутылку бумажкой и отметить в блокноте, что бутылка номер один из кухни девятой квартиры, бутылка номер два из ванной, и так далее.

На прощание хозяйка ласково улыбается и благодарит молодых людей за старания.

— Я прямо не представляю, что было бы, не приди вы к нам! — говорит она.

— Ну, что вы, — Сприцис скромно потупил взор. — Мы только выполнили служебный долг. До свидания! Всего наилучшего!

На лестнице Липст вновь обрел дар речи.

— Слушай, Сприцис, — заговорил он. — Что мы теперь станем делать с этими бутылками?

— Сдадим в магазин. Пять бутылок по два целковых — это десять рублей за десять минут. Министры не зарабатывают больше.

Лишь теперь Липст до конца понял, что произошло. Он расхохотался.

— Фантастически! Неслыханное дело! Ну и анекдот!

Вдоволь насмеявшись, Липст вдруг посерьезнел:

— И все же это мошенничество…

— Мошенничество? Вот псих! Люди добровольно отдают несколько бутылок, а ты называешь это мошенничеством! Просто невинная шутка. Скучающие джентльмены мило развлекаются… Ну, пошли! Тут много мудрить не над чем. Не надо усложнять вещи. О’кэй!

Обещание Сприциса не было пустым — вечером в кармане Липста приятно похрустывала двадцатипятирублевая бумажка и звенела мелочь. Можно бы считать это в некотором роде удачей, но Липст не испытывал радости.

Сприцис предложил на прощание вместе поужинать.

— Разумеется, не в такой клоаке, как днем, — сказал он, — а по-солидному, в ресторане, с музыкой. Поверь мне, старая секира, мы заслужили это честно!

Было чертовски трудно что-либо возразить Сприцису. Да и деньги-то в основном «заработал» он, а вовсе не Липст.

— Ладно, — согласился Липст.

Весь этот день необычен и полон приключений. Так пусть он остается таким до конца… Он будет ужинать в ресторане. В рес-то-ра-не! Одно это слово уже ласкает слух. Думать о ресторане куда приятнее, чем вспоминать пережитую утром неудачу и сознавать, что ни на шаг не приблизился к цели. И более того, ради нескольких рублей он впутался в такое предприятие, что, честно говоря, сейчас ему чуточку страшновато…

— Ладно! — согласился Липст, в котором взыграл беспокойный дух авантюриста.

— А знаешь, Липст, — Сприцис прищурил глаз.

— Ну?

— Ты все-таки бедовый парень. И не парень, а настоящий вулкан!

— Ладно тебе, не болтай, — усмехнулся Липст. Тем не менее похвала приятно пощекотала его самолюбие.

Ресторан. Низкое круглое помещение со сверкающими зеркальными стенами. Сверкающий паркет. Сверкающие люстры. Сверкающие белизной скатерти. Сверкающие бокалы.

Липст притих и чувствует себя не в своей тарелке. Нечищеные башмаки, когда стоишь на блестящем паркете, не придают уверенности. И уж никак нельзя сказать, что белоснежная скатерть великолепно сочетается с заляпанными масляной краской рукавами потрепанного пиджачка. Внезапно Липст снова со всей остротой ощутил все заплаты на брюках, ощутил так, будто они были пришиты прямо к его коже.

А тут еще эта торжественная атмосфера, точно в храме! Народу пока маловато. Они со Сприцисом сидят у всех на виду, как на сцене. Исполненной достоинства походкой к столику приближается официант, почтительно склоняет убеленную сединами голову.

— Прошу, — произносит он, и Липст опасливо смотрит на Сприциса.

Почтенный официант сию же минуту выкинет их из зала. Быть не может, чтобы он не заметил грязных ботинок, залатанных брюк и дыр на локтях! «И в кармане у меня всего двадцать пять рублей, не считая мелочи, — с ужасом думает Липст. Каким счастьем было бы сейчас удрать отсюда! Душа у него ушла в пятки. — А Сприцис? Сидит себе как ни в чем не бывало, словно изваяние египетского фараона».

— Приветик, Аугуст! — небрежно кивнул он официанту. — Тебя просто не узнать. Наверное, содовые ванны принимал?

Сприцис заказал рагу и бутылку кахетинского. Привычным движением перебросив через руку салфетку, Аугуст засеменил на кухню. Липст с облегчением вздохнул. Теперь бы все было ничего, если бы он знал, куда девать руки: держать на коленях или облокотиться на край стола?

Аугуст мигом вернулся.

— Отменное «Саперави»! — сообщил он. — Было всего пять бутылок. Эта последняя…

— Сприцис, а может, спросить, сколько все это стоит? — едва шевеля губами, пролепетал Липст, когда Аугуст отступил на шаг от стола.

— Сиди и не рыпайся, — отмахнулся Сприцис. — Со мной не пропадешь.

Несколько часов пролетели так незаметно, будто стрелки просто перескочили по циферблату. Тем временем за окнами стемнело. Теперь уже все столики были заняты. За пюпитрами, которые раньше одиноко торчали на эстраде, напоминая надгробные памятники, уселись музыканты. Ровно светившие люстры погасли, по стенам заметались зыбкие цветные огоньки.

Так же неприметно развеялась и робость Липста. Он слушал, смеялся, без умолку говорил. С каждой выпитой рюмкой мир искрился все новыми и новыми чудесными оттенками. Жизнь повернулась, как вращающаяся сцена, стыдливо прикрыв кулисами все заботы и неприятности, оставив на переднем плане лишь то, чем она восхищала и манила.

Это было странное состояние. Даже вспоминая, как Юдите, ушла с пожилым пижоном, Липст почти ничего не ощущал. Теперь все уже не казалось таким безысходным. Нет, это еще было поправимо.

— Липст, индюк малохольный, ты что, подавился, что ли? Чего ты заглох на полуслове?

Липст, очнувшись, задорно поднял бокал.

— Не волнуйся, пожалуйста! Просто я хотел немножко остудить рот.

Сприцис, видать, славный парень, но чтобы Липст сказал ему хоть словечко о Юдите…

Оркестр заиграл снова. Над сутолокой танцующих вертелись синие, зеленые и красные огненные блики.

У дверей ресторана они расстались. Домой им было не по пути: Сприцис жил в Задвинье, Липст — у Андреевской гавани.

— До свидания, милорд, — сказал Сприцис. — Завтра в десять я буду у часов. Намотай на ус.

— До свидания, — ответил Липст, церемонно кланяясь. — Разрешите пожать вашу честную руку!

Сприцис увидел вдали свой трамвай, истошно вскрикнул и умчался как ракета. С минуту Липст глядел вслед, потом поднял воротник и зашагал к дому.

Улицы были освещены, но безлюдны. На редких прохожих взирали широко раскрытые, сверкающие глаза витрин. У подъездов, завернувшись в толстенные тулупы, дремали ночные сторожа. Трепетали неоновые надписи: «Храните деньги в сберкассе!», «Не позволяйте детям играть с огнем!»

Время от времени на полном ходу проносились такси.

Липст шел не спеша, тихонько насвистывая веселую мелодию. На одной из витрин слащаво улыбался бледный манекен в клетчатом осеннем пальто.

— Алло! — Липст приподнял кепку. — Чудесный вечерок, а? Привет завмагу и старшей кассирше!..

Ночная тишина подхватывала каждый звук. Шаги Липста раздавались на весь квартал. А ему казалось, будто он не идет, а плывет в струях теплого, ласкового течения. Мысли приливали и отливали. Даже пронизывающий ветер, который лез за шиворот, он воспринимал как некую благодать.

Перед освещенной витриной кино стояли девушка и двое парней в черных беретах. Девушка была похожа на Юдите, но, возможно, Липсту это только показалось. Последнее время он видел Юдите повсюду.

Липст присмотрелся внимательнее. Нет, не Юдите! Щупленькая, курносая. Да и волосы у Юдите намного светлее.

Двое в беретах стоят вплотную по бокам девушки. «Наверно, одного ей мало, — подумал Липст. — Им всегда надо по меньшей мере двоих». Липст идет дальше.

— Пустите меня! Пустите! Я закричу!

В чем дело? В голосе девушки слышны слезы. Липст остановился и повернул назад. Нет, тут что-то неблагополучно…

— Да отстанете вы от меня или нет!?

Липст видит, как парни схватили девушку за руки. Оказывается, она не желает знаться ни с одним из них! Пусть девушка и не Юдите, все равно. Липст не оставит ее беззащитной с этими двумя стилягами. Вот хотя бы с этим, в идиотском куцем пальтишке. Где он уже видал такое? Ба! Нечто подобное было на хлыще, ушедшем с Юдите.

Парни в беретах подняли головы и осклабились в ухмылке. На редкость противные рожи. Липст приблизился.

— Отпустите девушку, — заговорил он, и голос его чуть дрогнул. Не от страха. От ярости, вдруг обуявшей его. — Слышите?!

— Сматывайся, ублюдок несчастный! А то быстро шею сломаем! — прошипели они.

Девушка тщетно пыталась вырваться.

— Отпустите же! Кому говорят!

«Пусть она не Юдите, все равно!» Взгляд Липста впился в куцее пальто. «Пусть она не Юдите…»

— Не дошло?! — куцый сплюнул окурок сигареты. — Пошел прочь! Не суйся, рыло, куда не просят! Считаю до трех. Раз!

Он нагл и самоуверен: двое против одного, ерунда…

— До четырех все равно считать не умеешь.

— Что?! — куцый надвинул берет на лоб и стал в боевую стойку.

Дольше ждать нечего. Липст чуть повернулся, как бы отступая, и в тот же миг нанес удар. В боксе он именуется правым хуком. Куцее пальто отлетело к витрине.

В следующее мгновение Липст ощутил тупой удар в затылок. Звон разбитой витрины. Свист сторожей у соседних домов. Крики. Зовут милицию. Густой багровый туман.

— Что тут происходит? — строго спросил коренастый, широкоплечий сержант.

Липст глубоко вздохнул. В голове не стихает пронзительный звон, словно в нее вставили электрический звонок.

— Они приставали к девушке, — проговорил он.

— Кто это они?

— Ну те, двое…

Да, а где же девушка? Пусть она сама скажет! Липст оглянулся. Девушки не было. Не оказалось и тех двоих. Остались только милиционеры и он.

— Пошли, — сказал плечистый сержант.

— Товарищ лейтенант, вот вам еще один герой. Дрался. Разбил витрину кино.

По дороге в милицию Липст окончательно протрезвел и теперь все видел отчетливо. Неуютную комнату дежурного перегородил низкий барьерчик. По эту сторону — затоптанный пол, длинные деревянные скамьи, по другую — простой письменный стол и коротко подстриженный лейтенант. От этих скамеек, письменного стола и лейтенанта никуда не уйдешь. И еще куча неприятностей впереди. Матери сообщат. Возможно, и в газете пропечатают…

Липст проводит по лицу рукой — ладонь окрасилась кровью. Нос расквашен. Ну и видик у него, наверное! Куда теперь денешь эту руку? Перепачкает одежду, закапает пол. Липст трясет растопыренными пальцами и не знает, что ему делать. Со стороны вся эта картина довольно потешна. Лейтенант, окинув взглядом Липста, не выдержал и усмехнулся.

— Ну и герой! — сказал он. — Возьми-ка бумагу да оботрись. Тебя сам черт испугается.

Липст приблизился к перегородке, взял лист бумаги. Ни разу в жизни он еще не приводил себя в порядок столь старательно.

— Ну вот, — лейтенант с серьезным видом наблюдал за туалетом Липста. — Оказывается, ты вполне симпатичный паренек.

Липст опустил глаза. Его правая рука мнет скомканную бумажку, точно снежок. Левая ощупывает нос. Нос болит.

— Да, — выразительно вздохнул лейтенант. — Так что там было-то?

— Дрался, товарищ лейтенант, — коротко доложил сержант, борясь с зевотой.

— С кем дрался?

— Неизвестно. Когда мы прибыли на место происшествия, остальные уже удрали.

— Х-м. Ну, герой, с кем дрался?

Лейтенант грузный, спокойный человек. И каждое слово, которое он произносит, падает тяжело, точно мешок зерна, скинутый с плеч.

— Двое к девушке пристали… Я шел мимо и не выдержал, заступился… Им стóило дать, честное слово!

— Да, говорят, двое было, — сержант положил на стол перед лейтенантом паспорт Липста.

— Двое! — повторил Липст. — Ночные сторожа могут подтвердить.

— Обойдемся без свидетелей, — лейтенант взял чистый листок бумаги и снял колпачок с авторучки. — Оно и так видно. По твоему носу.

Липст громко высморкался. Лейтенант, кажется, ничего. На вид этот человек вытесан топором, но он явно не из дерева. Впрочем, это дела не меняет.

— Фамилия, имя, отчество? Адрес?

Липст отвечает, лейтенант записывает.

— Родители есть?

— Мать.

Липст снова опускает взгляд. Может, не стоило говорить. Для чего впутывать в эту историю еще и маму?

— Отец?

— Погиб на фронте.

— Как фамилия, говоришь? Тилцен?

— Тилцен.

Липст перегнулся через барьерчик и бросил бумажный комок в корзину. Лейтенант оторвал взгляд от протокола и неподвижно смотрел на абажур настольной лампы.

— Чем занимаешься? Школьник?

Липст молчит. «Ну, вот! Теперь пойдет. Теперь этот милиционер вытянет из меня все…» Перед взором Липста одна за другой сменялись картины сегодняшних «занятий». Об этом он, дуралей, совсем уже забыл. А ведь за проделки Сприциса ему тоже может влететь.

— Где работаешь?

Липст стиснул зубы. В тишине хрустнули косточки пальцев.

— Нигде…

Лейтенант отложил в сторону авторучку и стал ритмично постукивать сапогом по ножке стола.

— Нет, нет! Это не так! — Липст даже испугался своего громкого голоса. — Вы не думайте, я не какой-то!.. Я хочу работать! Я учился… А теперь хочу работать! Я ищу работу! Просто мне не везет…

Горечь в груди Липста переливает через край, словно кипящее молоко.

Был он на заводе. Был и на другом и на третьем… На первом ему сказали: «Несовершеннолетних не принимаем». На втором ответили: «С такими юнцами только одни неприятности». А на следующем посоветовали: «Приходите в апреле…»

По закону должны принимать!.. Ну, хорошо, для завода, допустим, невыгодно, чтобы он работал только шесть часов. Но он же может работать и все восемь. Он ведь не младенец. У него сил побольше, чем у иного взрослого.

Липст залпом выпаливает все свои горести и замолкает, излив мятущуюся душу до конца.

Лейтенант смотрит в глаза Липсту. Он слушает внимательно, Липсту кажется, будто лицо лейтенанта совсем рядом: так отчетливо в ярком электрическом свете он видит каждую морщинку, каждый волосок отросшей за день бороды. Наступает долгая пауза.

— Сегодня я был на велосипедном заводе, — несколько тише добавляет Липст. — То же самое!

— А потом ты встретил приятеля… вы малость выпили, повеселились, — спокойно продолжает лейтенант, будто читая все это на лбу Липста. — Ну, так было?

— Так…

На стене тикают часы. Нет, не на стене, где-то гораздо ближе. И часы не могут стучать так громко. Это гулко раздаются его собственные шаги на лестнице дома в Старой Риге. Потом Сприцис нажал кнопку звонка: «Откройте! Из газового управления…»

— Вот видите, — лейтенант мрачно обратился к сержанту. — Видите, что получается?

— Типичный случай, товарищ лейтенант. В этом возрасте в одиночку еще не пьют. Оно со временем приходит и тогда уже идет по другой категории.

Сержант хотел что-то добавить, но лейтенант перебил его:

— Да я не про пьянку… — лейтенант вышел из-за стола. — Может, у нас есть безработица, сержант Сондар? Как вы считаете?

Лейтенант остановился напротив Липста. Широкая, похожая на совок ладонь прошлась по подбородку.

— Значит, на велозаводе тоже был?

— Да, утром.

— Вот видите, сержант! При райисполкоме есть специальная комиссия по трудоустройству подростков. Вы бы только послушали, каким соловьем там разливался начальник отдела кадров велозавода!

Лейтенант взглянул на стенные часы, затем снял телефонную трубку и набрал номер. Липсту слышны длинные гудки в трубке.

— Поздно. Наверное, спать лег, — сказал лейтенант.

Наконец на другом конце линии кто-то отозвался.

— Товарищ Мерпелис? — черты сурового лица лейтенанта оживились, он даже кивнул головой, будто этот Мерпелис стоял рядом. — Говорит лейтенант Шеридо. Я не поднял вас? Нет? Тогда ладно… Понятно, необходимость. Иначе не стал бы вам звонить…

Телефонный разговор продолжается долго. Липст прислушивается к отрывистым фразам лейтенанта. Кое-что ему становится понятным. Но то, что он слышит, кажется совершенно неправдоподобным. Просто невероятно! Неужели он слышит все это, сидя в милиции? Быть может, он спит дома, в постели, и все это снится… Да нет, не спит он. Разбитый нос ноет так, что будь здоров.

— Ну вот! — положив трубку, лейтенант повернулся к Липсту. — Завтра с утра можешь идти на работу. Ясно? Надеюсь, впредь велозавод будет принимать на работу подростков.

Липст недоверчиво улыбнулся.

— Постой, паренек, не спеши. За витрину все равно платить придется.

Это уже мелочь — Липст улыбается.

И вот мир вновь обрел широту и краски. Надежды и мечты, словно искристый снег, запорошили все невзгоды.

Дома Липста встретила мать. Она еще не спала и сидела на кухне, уже в который раз подогревая ужин для сына.

— Где ты был, Липст? — спросила она взволнованно. — Как ушел с утра, так и пропал!

Какая она у него маленькая, добрая и заботливая.

— Знаешь что, мам! С завтрашнего дня я начинаю работать!

— Трудно тебе будет. Мог бы еще подождать…

— Ждать нечего. Теперь это решено окончательно!

Мать принялась было хлопотать над кастрюлями.

Липст схватил ее, крепко обнял и поцеловал в морщинистую щеку. Поцеловал и даже сам смутился — сколько лет минуло с тех пор, когда он поцеловал мать последний раз.

II

Вскоре после первой мировой войны некий делец из Мазсалацы — Янис Эренгельд, нажив хорошие деньги на спекуляциях зерном, открыл в Риге велосипедную мастерскую. Он поставил на счастливую карту, предприятие процветало, принося щедрые барыши. Медлительность выходила из моды, время навязывало новый темп жизни. В танцевальных залах публика отплясывала чарльстоны и кекуоки. Газеты сообщали об открытии воздушного сообщения. Богачи носились на гремящих «фордах», «фиатах» и «шевроле». Люди среднего достатка утоляли жажду скорости с помощью велосипедов. Это самобеглое чудо было предметом вожделения и рабочего человека в городе и подпаска в деревне.

Янис Эренгельд ходил в школу всего три зимы. За едой он громко чавкал, сморкался с помощью большого и указательного пальцев. Зато от корки до корки прочитал биографию Генри Форда.

Велосипедная мастерская постепенно разрасталась, но масштабы предприятия больше не удовлетворяли Эренгельда. Предприимчивый делец учредил акционерное общество, объединив виднейших в Латвии велопромышленников под вывеской новой фирмы «Эренгельд-Офега». Это мероприятие было выгодно по двум причинам: во-первых, крупное производство мигом поглотило мелких конкурентов; во-вторых, в руках Эренгельда оказались гораздо более значительные средства, что позволяло придать делу совсем иной размах. Скрывая от налоговой инспекции истинные доходы фирмы, акционерное общество значительную часть прибылей переводило на личные счета. Эренгельд выждал, пока в банке на его имя скопилась кругленькая сумма — сто тысяч латов, после чего приподнял шляпу и раскланялся:

— С приветом, господа компаньоны!

Так в результате довольно обычного для того времени мошенничества возникла велосипедная фабрика «Эренгельд-Оригинал», одно из крупнейших промышленных предприятий буржуазной Латвии.

Каждую субботу на граждан Латвии, открывавших газету «Яунакас Зиняс», смотрело громадное, во всю страницу, изображение улыбающегося велосипедиста. И улыбался он потому, что приобрел «неповторимый по качеству и умеренный по цене велосипед латвийского производства «Я. Эренгельд-Оригинал». Иногда вместо улыбающегося юноши бывал нарисован обливающийся потом обезьяноподобный выродок. Надпись над ним гласила: «За глупость приходится платить. Умный человек покупает велосипед только фирмы «Эренгельд-Оригинал» и ездит посвистывая!»

К газетным объявлениям присоединялся хор реклам и плакатов на столбах и стенах домов, транспарантов на трамвайных крышах, надписей-призывов на подставках для пивных кружек, на ежегодных каталогах и бесплатных календарях. Свой товар Эренгельд расхваливал с таким нахальным усердием, что даже самые упорные скептики в конце концов сдавались.

Получив крупный заграничный заказ, фирма Эренгельд в 1939 году перешла в решительное наступление на конкурентов и построила новый, огромный по тем временам заводской корпус. После реконструкции латвийский Форд выпускал за год двадцать пять тысяч велосипедов.

Во время фашистской оккупации производство заглохло, хотя Эренгельд лез из кожи, чтобы угодить гитлеровцам. При отступлении оккупантов ловкач из Мазсалацы удрал вместе с ними.

Завод остался в руках тех, кто сложил его стены.

Такова вкратце история завода, на котором начал работать Липст Тилцен.

Выйдя из отдела кадров, он увидел плакат:

«Дадим стране в этом году сто восемьдесят пять тысяч велосипедов!»

Сборочный цех тянется через весь верхний этаж главного корпуса. Большие окна льют обильный свет, придавая необозримо длинному помещению сходство с операционной в больнице или большой оранжереей. В воздухе пчелиное жужжание электромоторов. Пахнет ацетоном, нитролаком и еще не езженными шинами.

Войдя после полутемного коридора в сборочный, Липст в первый момент ничего не увидел, от яркого света пришлось зажмуриться. А потом, открыв глаза, он прямо-таки остолбенел — сколько тут велосипедов! Готовые, почти готовые, полуготовые. Приставленные к стенам, подвешенные к потолку, сложенные высокими штабелями. Повсюду велосипеды, велосипеды, велосипеды!

Липст стоял и глазел — нет, не таким представлял он себе завод. Смотри ты, на окнах занавески, на подоконниках цветы.

Кто-то подтолкнул Липста. A-а, да это тот самый старичок с козлиной бородкой, которого девушка из отдела кадров специально вызвала из цеха, чтобы проводить новичка. Он мастер или что-то вроде этого. И тоже ничем не похож на заводского человека — типичный аптекарь: на горбинке носа пенсне, макушка лысая.

Липст осторожно шагнул вперед, но уже в следующее мгновение ему пришлось отскочить.

— Берегись! — громыхнул чей-то бас, и мимо Липста проехала тележка, тяжело груженная велосипедными деталями.

Липст озирался по сторонам: нет ли новой угрозы его жизни? Он нагнал «аптекаря» с козлиной бородкой. «Аптекарь», как-то странно поджав губы, посмотрел на Липста (возможно, только на его тарзанью шевелюру), но ничего не сказал. Да и с чего бы ему говорить? Он же не экскурсовод и не лектор общества по распространению знаний.

Липст видел все, что происходило в цехе, и вместе с тем не видел ничего. Чтобы все толком осмотреть, нужны часы и дни. Ну, ничего, еще успеется. А теперь — выше голову, чтобы не выглядеть остолопом, зеленым мальчишкой, который таращится на каждый пустяк. Никто не должен знать, что он на заводе впервые.

Липсту кажется, будто его нарочно выставили напоказ под эти ощупывающие любопытные взгляды. Ну чего «аптекарь» идет так медленно, точно курортник по пляжу! Поскорее добраться бы до своего места, уйти прочь с этих глаз…

— Бриги-ись!

Липст хотел отскочить к стене, но споткнулся о какое-то железо и неловко плюхнулся между двумя девушками. Подняв глаза, он увидел, что они похожи друг на дружку, как две горошинки.

«Неужели у меня в глазах двоится? Наверно, это от вчерашней затрещины».

Девушки переглянулись, посмотрели на Липста и расхохотались. Значит, все-таки две. Слава богу!

— Извините… — буркнул себе под нос красный как помидор Липст.

— Постойте, молодой человек, — «аптекарь» тут же использовал это ерундовское происшествие, чтобы подтрунить над Липстом. — Куда вы так торопитесь? Это место занято. Вы будете работать вот здесь.

Липст отряхивал штаны и глупо улыбался.

— Здесь? — переспросил он.

Здесь! — кивнул «аптекарь». Сняв пенсне, подышал на стекла и принялся тщательно протирать их носовым платком.

Главный конвейер напоминал величаво текущую через весь сборочный реку. Каждые тридцать девять секунд она выплескивала новый велосипед. В начале конвейера здоровенный рыжий парень укреплял на специальном кронштейне велосипедную раму. Она медленно двигалась вперед. Следующий рабочий — одна из девушек-горошинок — устанавливала на раму переднюю вилку. Двойняшка привинчивала зубчатое колесо. В дальнейшем плавании по бесконечной ленте рождающийся велосипед обретал педали, седло, руль. Благополучно проследовав мимо семнадцати рабочих мест, он вполне готов — можно садиться и ехать. «Новорожденный» появляется на свет смазанным, припудренным и завернутым в чистые бумажные пеленки.

— Угис! — мастер остановился позади щуплого парнишки. — Покажи молодому человеку двенадцатую операцию.

Мастер положил руку на плечо Липсту и подтолкнул поближе к конвейеру, как это делают с упрямым ребенком, который не желает подойти поздороваться с незнакомой тетей.

— Ближе, ближе, молодой человек! Смотрите и учитесь. Очень простая операция: взять цепь, наложить на большую зубчатку, на звездочку и соединить замком концы.

То ли оттого, что за спиной Угиса стоял мастер, то ли потому, что ему доверили обучение новичка, но тщедушный паренек даже как-то раздулся изнутри, стал невероятно деятельным и важным. Он поморгал белобрысыми ресницами и несколько раз откашлялся, точно намеревался произнести длинную речь или спеть арию.

— Показать двенадцатую операцию? Слушаюсь! Будет сделано… Познакомимся: Угис Сперлинь.

— Липст Тилцен.

— Гляди, как это делается. Берешь цепь двумя пальцами и тянешь… тянешь… тянешь… Хоп! А теперь прижать… прижать… еще прижать — и… готово!

Угис смотрел только на Липста и на мастера, действуя с ловкостью шпагоглотателя. Наверно, он мог проделать все это с завязанными глазами.

— Чего тут долго толковать, — сказал мастер. — Номер не хитрый.

«Факт, ничего хитрого нет, — молчаливо согласился с «аптекарем» Липст. — В пределах программы политехнизации детских садов… Ну, на велосипедную цепочку его не поймают!..»

— Теперь сам попробуй, — подходил следующий велосипед, и Угис пустил на свое место Липста.

Никакого чуда не произошло. Липст цепь поставил. Однако он ковырялся слишком долго, это ясно. Пока он кончил, велосипед уже передвинулся к следующему рабочему месту. Чтобы проверить защелку замка, Липсту пришлось боком идти за велосипедом. Однако теперь он мешал соседке — вертлявой блондинке, которая привинчивала педали и за работой без умолку что-то тихонько напевала.

— Ты, Угис, помоги немножко молодому человеку, — сказал мастер. — Оставайтесь тут вдвоем до конца смены.

«До конца смены… О таких далеких вещах пусть думают астрономы. Вот уже подходит следующий велосипед. Как там было? Взять цепь двумя пальцами и сразу тянуть… тянуть… тянуть… Хоп! А теперь прижать… еще прижать — и… готово!»

На этот раз у Липста получилось удачнее.

Мастер Крускоп — старикан занозистый, еще из эренгельдовского инвентаря. С ним надо быть начеку! Самый верный признак надвигающейся грозы — подчеркнутая вежливость мастера. Если уж Крускоп к кому-то обращается на «вы», значит, в тучах собирается электричество, жди грома и молний. Рыжеволосый Робис, тот, что в конце конвейера, пользуется правом называть Крускопа по имени — Кришем. Робис освоил все операции по сборке и неофициально считается как бы заместителем мастера. Рыжий влюблен в одну из двойняшек — Ию, но когда они идут в кино или на танцы в заводской клуб, их неизменно сопровождает сестра Ии — Вия. Вертлявую блондинку, которая всегда распевает, молодежь цеха прозвала «ревущим буем». Настоящее имя блондинки — Клара Циекуринь. Прежде она носила фамилию Скрамсте, а еще раньше — Грубе…

Сведения струятся изо рта коротышки Угиса непрерывным булькающим ручейком. Когда Угис говорит, он время от времени облизывает губы, как бы пробуя произносимые слова на вкус. Судя по изменчивому выражению подвижного лица, вкус их бывает весьма различным.

Сам Угис на заводе уже второй год, живет в общежитии, учится в вечерней школе. И если бы ему удалось подрасти еще хоть на несколько сантиметров, он наверняка удивил бы мир великими свершениями. Нынешним летом он начал усердно заниматься учением йогов и спортом.

— Йогов? — удивился Липст. — Для чего?

— Чтобы закалить силу воли, подчинить плоть духу. И вообще… Где сказано, что человек в восемнадцать лет не может больше вытянуться? В особенности, если он занимается гимнастикой по древнеиндийской системе «Хатха-йога».

Сперлинь близорук. Всматриваясь в глубь цеха, он сильно щурится. При этом курносый нос задирается кверху и морщится. Зато когда Угис говорит с Липстом, глаза непомерно расширяются и блестят. Да и как быть этим глазам узкими, если в каждом из них по меньшей мере самосвал доброты и простодушия.

Вздох Угиса понуждает Липста к маленькой лжи:

— Рост не самое главное. Вон Григорий Новак едва выше метра, а был чемпионом мира по тяжелой атлетике… Наполеон тоже не был великаном. Твоего роста.

— Правда?

— Зачем мне врать? Длина ничего не решает.

— Конечно, не решает. А потом ведь я занимаюсь гимнастикой.

— Ну вот, видишь.

— Знаешь, ты только никому не трепись, весной я буду участвовать в велогонках. Потренируюсь и поеду. У Казиса есть гоночная машина на деревянных ободах. Он мне даст.

— С деревянными ободами?

— Ну да, ясеневые или дубовые… Постой, Липст, ты руку держи выше. Больше оттягивай влево!

Работа у Липста шла неплохо. Со стороны могло показаться, что он всю жизнь только и занимался сборкой велосипедов на конвейере. Угис больше не прикасался к цепям и зубчаткам. Он лишь поглядывал да изредка поправлял движения Липста.

— Вообще неудобно стоять так, без дела, — сказал Угис. — Я, пожалуй, пойду.

В обеденный перерыв конвейер остановился. В цех вошла тишина. Вошла громко, сразу же обратив на себя внимание. В первый момент у Липста возникло ощущение, словно что-то вдруг оборвалось. Оказывается, оборвалось пчелиное жужжание электромоторов, к которому он уже успел привыкнуть.

В руке Угиса появился огромный бутерброд.

— Есть две возможности, — сказал он, — пойти сейчас в столовую и питаться там рагу или остаться здесь и ждать, пока привезут чай. Лично я принадлежу к чаевникам.

Липсту, как рабочему человеку, мать тоже насовала в карманы немало бутербродов. Они всё и решили. Минут через пятнадцать Липст с Угисом уже вытерли рты, отдали чайные стаканы бородатой тетушке, которую Угис величал Розитой, и чувствовали себя великолепно.

— Сбегаем в клуб. Мне надо увидеть Казиса. Давай разомнем ноги, чтоб не заржавели! — Угис схватил Липста за рукав и потащил к двери.

В клубе на Липста с места в карьер насела Клара Циекуринь. В цехе у конвейера она продемонстрировала умение петь и дарить улыбки. Теперь она обнаружила незаурядные способности к устной агитации.

— Вас зовут Липст? Очень приятно. Уважаемый Липст, скажите, вы заняты вечером? Вы должны ходить в драмкружок. Не говорите «нет». Это общественная нагрузка.

Угис как бы невзначай наступил Липсту на ногу и скорчил страшную гримасу.

— Я не знаю, — пожал плечами Липст. — Подумаю. У меня нет никаких актерских данных.

— Данные и не требуются, — не отступала Клара. — Нам нужен мужчина! Понимаете, мужчина на роль Лачплесиса. Кокнесиса у нас играет женщина. И Кангар[1] женщина. А Лачплесиса, согласитесь, женщине уж никак не сыграть. Если вы не придете к нам, посудите сами — кто же будет Лачплесисом?

— Может, стоит с Розитой переговорить? — ехидно предложил Угис.

Клара на этот писк даже не обернулась. Она продолжала наступать на Липста, точно тяжелый танк.

— Ну, придете, а? Липст, дорогой! Приходите!

— Честное слово, не знаю, — развел руками Липст. — Прежде всего мне надо посоветоваться с женой. У нас двое детей, сами понимаете, ведь они тоже требуют времени…

Клара отскочила так стремительно, что едва не опрокинула приготовленный для игры столик новуса[2]. Угис облегченно вздохнул.

— Опасная женщина, — поежился он. — А главное, невероятно энергичная. Меньше чем за год ей удалось полностью развалить драмкружок. А что, у тебя, правда, двое детей?

Липст рассмеялся:

— Пока это только заявка.

— Двое — как раз в меру. Я решил твердо, у меня тоже будет двое детей. Мальчик и девочка.

Липст перестал смеяться и с сомнением поглядел на маленького Сперлиня, однако было похоже, что тот не шутил.

Они почти галопом промчались через несколько комнат. За большим концертным роялем сердитая женщина тренькала одним пальцем что-то несусветное. Казалось, старый рояль ржал, оскалив зубы из слоновой кости. У свежего номера стенгазеты столпилась такая орава читателей, что Угис с Липстом еле протиснулись. В двух углах стучали на новусе. Несколько юношей, скинув спецовки, прыгали вокруг зеленого фанерного поля настольного тенниса.

— Плохо дело, — сказал Угис, быстро окинув взглядом пеструю компанию. — Казис не пришел. Но тебе во что бы то ни стало надо с ним познакомиться. Он гений.

— Да ну?

— Точно! Мы с ним начали работать почти одновременно, а он уже токарь шестого разряда в экспериментальном цехе, секретарь комсомольской организации и чемпион завода по шоссейной гонке. В прошлом году экстерном сдал экзамены за десятилетку. Этой осенью поступил в институт… Просто уму непостижимо!

Из всего того, что Угис, захлебываясь от восторга, рассказывал о Казисе, Липст уразумел одно: Казис был божеством для Угиса. И уж если Сперлиню не сравниться в блеске с объектом поклонения, он, на худой конец, старался быть хотя бы его тенью. Вот откуда, видать, «йогизм» Угиса, его приверженность к спорту и все прочее. Отчасти Угису, пожалуй, можно было и позавидовать. Жизненный идеал во плоти и крови всегда находился перед ним. Он ежедневно мог стать рядом с этим идеалом, примериться, ощутить разницу и с непреклонным упорством продолжать переплавлять грубую руду сознания собственного ничтожества в искрящееся стремление достигнуть заветной вершины. Этот «гений» должен быть весьма занятной птицей. Жаль, что он не пришел.

— Постой! Есть еще одно местечко, где он может быть! — воскликнул Сперлинь и исчез.

Липст с интересом следил за игрой в настольный теннис. Только что закончилась ожесточенная партия. Проигравший демонстративно швырнул ракетку и выбежал из комнаты. Зато победитель, преисполненный гордости, небрежно кинул зрителям:

— Ну, кто следующий?

Никто не решался.

— Сдрейфили? Даю пять очков форы! Кто хочет?

У Липста зачесались руки. В конце концов он такой же рабочий, как и все. А что, если попробовать? Но чертовски страшно сделать первый шаг. Кругом столько незнакомых! Наверно, легче спрыгнуть с телевизионной мачты…

Липст поглядел по сторонам с тайной надеждой, что свободную ракетку возьмет кто-нибудь другой. Но она по-прежнему лежала на столе.

— Ну, так кто же будет играть? — повторил вызов победитель.

— я…

Отступать поздно. Джинн выпущен из бутылки. Теперь остается только бороться.

— Хватит пяти очков? — снисходительно спросил победитель.

— Спасибо! Попробую обойтись без форы.

— Да ты не стесняйся! Она тебе еще пригодится.

Первым подавал победитель. Он легок, как пробка, и подвижен, точно водяная блоха. Зато техника игры для него, видать, дело темное. Против левых «бекхэндов» Липста весь его великолепный балет — напрасное выкачивание пота. Липст разделывал его под орех.

«Вот тебе за нахальство! За чванство! За пять очков форы!» — приговаривал про себя Липст после каждого удачного удара.

Двух сетов для заносчивого малого оказалось вполне достаточно.

— Мне, приятель, теперь некогда — срочное дело! Сыграем в другой раз.

— Ладно, — согласился Липст. — Я понимаю. Всякое бывает.

Зрители довольно смеялись.

— Поделом этому Румпетернсу! Пусть не форсит!

Липст в центре внимания, все взоры устремлены на него.

«Очень хорошо. Пускай посмотрят, поговорят. Тут уж ничего не попишешь…»

С подчеркнутым равнодушием Липст поглядывал на окружающих. Сами себя мы ведь не видим. Липст тоже не замечал, что в этот момент он смахивал на хвастунишку Румпетериса.

— Кто будет играть? — спросил он.

К зеленому столу подошел долговязый бледный парень и, не говоря ни слова, взял ракетку. Маленький шарик с легким постукиванием снова заметался через сетку. Липст играл автоматически. Мысленно он продолжал разделывать Румпетериса и все еще наслаждался радостью победы. Когда он спохватился, было уже поздно. Он проигрывал.

Стиль игры долговязого совершенно непостижим. Он почти не двигался с места, зато его рука непрерывно описывала круги, словно крыло ветряной мельницы, и метала белые молнии.

Липст положил ракетку и поспешил юркнуть в гущу зрителей. Сейчас на него посыплется град насмешек, как перед этим на Румпетериса. «Так и надо этому хвастунишке Тилцену!»

Сквозь толкучку к нему пробивался Угис. «Черт бы его побрал! Совсем спятил, — злился Липст. — Зачем он тащит за собой эту хворостину!»

— Липст! — торжественно провозгласил Угис, и от избытка серьезности уши его вспыхнули. — Познакомься, мой лучший друг Казис!

Казис молча подал Липсту руку. Нет, он все-таки не хворостина. Такой рукой можно слона задушить.

Липст вытер лоб.

— Мы уже познакомились, — сказал он.

В порядке исключения мастер разрешил сегодня Липсту работать восемь часов — полную смену.

Завод остается заводом лишь до той минуты, пока не загудит сирена. После этого он превращается в стадион, где только что закончился футбольный матч. Сотни людей устремляются к выходу. Из душевой доносится плеск воды, скрипят и хлопают дверцы шкафчиков, но больше всего шума во дворе. Заводят машины, трещат мотоциклы, отмыкают цепи велосипедов. Многоголовая толпа людей широкой волной отливает к воротам и там ненадолго задерживается, пока ее не всосет узкая воронка проходной. На улице длинная шеренга, словно густое, темное масло медленно растекается во все стороны.

Еще светло. Погода разгулялась, но чувствуется поздняя осень: дню не хватает яркости. Тусклое небо голубовато-зеленого цвета. Повсюду лужи. Деревья, лишенные листвы, потряхивают ветвями, стыдясь своей наготы.

Поток рабочих подхватил и Липста. Тилцену кажется, будто он соскочил со стремительной карусели. Он чувствует себя малость обалдевшим. Мир перед глазами покачивается.

Свершилось! Мечта о некоей абстрактной работе на некоем призрачном заводе приказала долго жить. Вместо нее есть вполне реальный сборочный конвейер и операция номер двенадцать… Действительность чаще всего оказывается куда проще воображения.

«И это все? — спрашивает себя Липст. — Все на этом и кончается?» Он не верит. Должно быть еще что-то! Ну, а вдруг это «что-то» окажется слишком тяжелым и не хватит сил удержать его на плечах.

Липст вздыхает и поворачивает голову. A-а! Угис все еще идет рядом. В синем плаще вид у него нахохленный. Кажется, он стал еще меньше. А подрезанные при починке рукава плаща и ушастый шлем, который выглядит на нем как детская фланелевая шапочка, делают из Угиса совсем мальчугана.

— Угис, скажи, сколько ты зарабатываешь в месяц?

Угис вздрогнул. Он о чем-то задумался.

— Сколько? Ну, как когда. Семьсот выходит на круг.

— И в других цехах не платят больше?

— Сказанул! Токари заколачивают больше тысячи.

Угис помолчал, потом пристально посмотрел Липсту в глаза и добавил:

— На конвейере я так — до поры, до времени. У меня есть грандиозные планы!

И они снова углубились каждый в свои мысли.

— Липст! Ты не мог бы одолжить мне до завтра трешку? В «Риге» идут «Покорители космоса». Я забыл дома бумажник.

Липст сунул руку в карман пальто, но тут же осознал бессмысленность этого жеста. Мать утром дала на трамвай ровно шестьдесят копеек. А из старых трамвайных билетов и хлебных крошек деньги, к сожалению, не растут.

— Похоже, и я забыл… кошелек дома…

И вдруг Липста передернуло. Будто невзначай он прикоснулся к холодной жабе. В кармане лежали деньги! Двадцать пять рублей.

От неожиданности физиономия Липста вытянулась и приняла абсолютно идиотское выражение, однако он тут же опомнился. Все правильно! Эту двадцатипятирублевку вчера дал Сприцис Узтуп. Как он мог забыть об этом!

— Бери, — сказал Липст, — мельче у меня нет.

Угис вытаращил глаза, но к деньгам не прикоснулся. Уж не намерен ли Липст подшутить над ним?

— Бери, бери! — настаивал Липст. — Завтра отдашь.

Угис взял бумажку, заботливо вложил в блокнот и пожал Липсту руку.

— Этого я никогда не забуду, — взволнованно сказал он. — С этой минуты считаю тебя своим другом. Доверие — самое главное!

«Нет, это говорит не Угис. Это слова какого-то очень рассудительного человека. А может, из какой-нибудь мудреной книги? Поди знай…» Но ведь и Угиса он тоже еще не знает.

III

С незапамятных времен у Андреевской гавани стоят два газетных киоска. Один, побольше и посолиднее, — около управления пароходства. Второй, маленький и покосившийся, — напротив чайной «Белая чайка». Липсту больше по душе второй — в нем продает газеты его мать, вдова Кристапа Тилцена, старого портовика и партизана бригады Ошкална. До войны она работала на пивоварне. Возвратясь из эвакуации, Маргриета Тилцен нашла только развалины бывшего предприятия пивовара Вольфшмита. Липсту тогда было всего четыре года, он, как говорится, еще под стол пешком ходил. Киоск ее устраивал: работая, мать могла приглядывать за своим чадом.

— У меня есть отец, а вот у тебя нету! — дразнил, бывало, Липста сосед по парте, когда они ссорились.

— А у меня зато есть ларек с газетами… — не поддавался юный Тилцен.

В этом покосившемся ящике под островерхой жестяной крышей Липст в детстве спал на полке с газетами, от которых вкусно пахло типографской краской. Полка была самая обыкновенная, но в воображении Липста она превращалась то в каюту чудесного корабля, то в кабину самолета, то в боевую рубку подводной лодки.

За этим киоском Липст первый раз тайком затянулся папиросой.

Здесь сердце Липста впервые взволновала музыка. То надрывно тоскливая, то бесшабашно бравурная, иногда прерываемая криками, она лилась в вечерние часы из чайной подобно дивному аромату, который изредка приносят порывы ветра с дальних лугов, — во всяком случае, музыка никак не вязалась с пылью и булыжником городской окраины.

У киоска складывались первые представления Липста о людях. Тут постоянно толпились фабричные рабочие и языкастые грузчики. За киоском укрывался от ветра постовой милиционер. Около чайной иностранные матросы сбывали сомнительным типам мелкую контрабанду. В дни получки жены поджидали тут пьяниц мужей. Это было суровое время: черная тень недавней войны еще омрачала жизнь.

Из невзрачного мальчонки Липст как-то сразу вырос в красивого парня. Лицо у него было мужественное, и в кости он был широк, как старый Тилцен. Над светло-серыми глазами чернели густые брови. Крепкий, угловатый подбородок уже окутывала темная дымка. Липст был плечист, словно настоящий грузчик, недоставало ему пока только плотности.

Цветы быстрее растут в душном и знойном затишье теплицы. Человек скорее дозревает на ветру.

Липст уже две недели на заводе. Воскресное утро. Будильник с вечера не заводили, и потому Липст проснулся позднее обычного. Он спал бы и дольше, но острый лучик из щели в ставнях нахально светил прямо в глаза. Затем у Липста возникла некая приятная мысль, и сон окончательно покинул его: в ящике стола лежат три сотенных и одна пятидесятирублевка. Он сам положил их туда вчера. Сегодня он купит брюки. Со следующей получки можно приобрести пиджак, потом туфли. И обязательно самые лучшие, наивысшего качества. За ними последуют модное короткое пальто и велюровая шляпа. Разумеется, он не станет нахлобучивать ее по-пижонски на самые глаза, до этого он не опустится. И если потом встретит одного человека… Да, тогда он хладнокровно приподнимет шляпу:

— Здравствуй, Юдите! Ну, как поживаешь? Когда-то мы были знакомы, правда ведь?..

Это, так сказать, стратегический план Липста. Тысячи раз продумал он все детали до мелочей, однако сегодня полет фантазии подкреплялся немаловажным обстоятельством — в ящике стола лежали деньги. Первые заработанные им деньги. И он заработает еще! С каждым месяцем он будет зарабатывать все больше и больше…

Мать давно ушла.. На электрической плитке стынет завтрак — жареная картошка с яичницей. Порция внушительная. Липст, не видя ее, угадывает чутьем. Что поделаешь: он, даже проснувшись среди ночи, готов съесть быка.

Одним прыжком выскочив из постели, он натянул брюки и побежал умываться. Узкий полутемный коридор — кривая ветка, у которой вместо листьев двери комнат. Напротив Тилценов живет кассирша с ипподрома Зе́лтыня. В ее комнате тишина. Она, наверное, уже убежала к своему тотализатору. Дальше расположена кухня и ванная. А в самом конце коридора обитает бывшая владелица дома — мадемуазель Элерт. За матовыми стеклами дверей мяукают кошки и высокий голос распевает на мотив марша:

Познал ли ты спасителя.

Безгрешна ли душа твоя…

Липст до пояса вымылся холодной водой и долго растирался жестким льняным полотенцем. После этой процедуры кожу немного пощипывает, но зато самочувствие великолепное.

Он принялся было опустошать сковородку, но тут в дверь деликатно постучали. Затем она приоткрылась, из щели показалась женская голова. В следующее мгновение мадемуазель Элерт продвинула в комнату всю свою пятидесятишестилетнюю персону вместе с искусственной косой и физиономией гиппопотама.

— Я вас не побеспокоила? — мадемуазель широко улыбнулась. Вот этого ей делать не следовало бы. Когда у дамы такие зубы, лучше всегда быть серьезной. — Нет, нет, молодой человек, я не хотела вам мешать, боже сохрани…

Прежде всего мадемуазель подробно информировала Липста о своих последних импортных операциях — две ее сестры живут в Америке и регулярно присылают посылки. Затем она сделала пространный и поэтический обзор характеров своих кошек и посетовала на погоду.

— Ладно, ладно! — Липст в конце концов не выдержал — стрелка часов мчалась по кругу как сумасшедшая. — Знаете, я сегодня сон видел: пришли вы ко мне, и — не поверите! — была у вас какая-то пустяковая просьбишка…

— Правда? — мадемуазель всплеснула руками и громко хлопнула в ладоши. — Что вы говорите? Как любопытно!

Карие вишенки ее глаз вспыхнули, будто фонарики.

— Ну, так что на этот раз — примус испортился? Дров напилить? Картошку сажать вроде бы еще рано?

— Да что вы, сударь! О чем вы говорите! Единственным моим желанием, если это не слишком обременит вас, было сказать вам несколько слов. Видите ли, — она сделала жеманную гримаску, — ваша дверь как раз напротив двери Зелтыни. Я сегодня ночью явственно слышала, как ее несколько раз открывали и закрывали. Несколько раз!

— Ну и что же? — Липст еще раз взглянул на часы.

— Туда заходил мужчина, я это ясно слышала… — теперь мадемуазель склонилась к самому уху Липста и взволнованно зашептала: — И это не в первый раз. Просто ужас какой-то! Я не знаю, что творится в моем доме… А если здесь задержат беглого уголовника, ведь и такие вещи случаются?

Липст равнодушно пожал плечами и принялся за еду.

— Ничего я не слышал, — сказал он.

— Нет, но вы только представьте себе! И если об этом узнают? Что только с нами будет! Позор на весь дом! Я ведь все-таки была здесь хозяйкой. Я обязана быть в курсе дела.

— Вам виднее.

— Попомните мои слова: от Зелтыни мы еще натерпимся. Ипподром, азарт, преступления — все это идет рука об руку. Я в жизни не пустила бы ее в свой дом, но, видите ли, меня теперь никто уже не спрашивает.

— Ладно, мадемуазель Элерт, теперь мне пора идти. Надо купить кое-что. Извините.

— Извольте, сударь! Я и не помышляю вас задерживать, избави бог! Только не откажите в любезности и все-таки иногда поглядывайте. Вы ведь тоже другой раз возвращаетесь домой за полночь.

Липст поспешил распахнуть дверь перед мадемуазель.

— Дай бог доброго здоровья вашим кискам!

Процесс ее удаления из комнаты протекал в порядке строго обратном появлению: сначала туловище с ногами, потом на мгновение задержавшаяся между дверью и косяком голова.

— Только не сердитесь! Ради бога не сердитесь! И еще, осмелюсь вам заметить, не ставьте ведро с водой на пол. Невзначай можно брызнуть, а от воды портятся доски. Ведь когда-то этот дом был моим…

— Хорошо, хорошо!

Липст шумно вздохнул. Пора бежать. Даешь брюки!

Мать раскладывает в витринах киоска газеты и журналы. Она настолько занята, что даже не заметила, как подошел Липст. Секунду постояв за спиной у матери, он молча обхватил ее за талию и приподнял. Вот это крик! Голос — единственное, что Маргриета Тилцен никогда не экономит.

— Дай, мама, я сам пришпилю эту газетину, предложил Липст, опустив мать. — Тебе надо еще малость подрасти.

— Ах, ты! Ну, погоди, получишь у меня! Еще раз испугаюсь — из меня и дух вон… Ты куда так рано собрался? И шея голая! У тебя горло слабое.

— У меня горло из водопроводной трубы.

— Мог бы один денек и подольше поспать.

— Пойду покупать брюки.

Мать всплеснула руками.

— Да разве ты сможешь сам! Я пойду с тобой, Липст.

Липст не стал спорить, только усмехнулся:

— До свидания! К обеду вернусь.

— Покупай подлиннее, чтобы, когда обносятся, можно было подвернуть… И гляди, выбирай материал потолще. И светлые не покупай! Слышишь?

Сын приподнял кепку и шаркнул ногой.

— Липст! Вернись-ка… С деньгами поосторожней! Положи во внутренний карман и заколи булавкой.

— Ладно, ладно! — уже издали отозвался Липст.

Мать еще долго провожала его взглядом, тревожным и озабоченным. Можно подумать, что она провожала Липста по меньшей мере на фронт.

Сколько в Риге универсальных магазинов? Сколько магазинов готового платья? Это известно лишь министру торговли. Липст не имеет на сей счет ни малейшего представления. Впрочем, это не так уж важно. Взять хотя бы эту улицу — вон один магазин, чуть дальше второй, а напротив — третий. На других улицах тоже не меньше. Так что Липст совершенно спокоен за успех своего предприятия. Он преисполнен мужества. Можно сказать, он чувствует себя как человек, который в поисках одной елки отправляется в дремучий лес. И все его волнение лишь оттого, что впервые в жизни он покупает вещь, покупает сам, на деньги, которые заработал сам. Это вам не порция мороженого. И еще не хватало, чтобы он взял с собой мать. Как это выглядело бы: рабочий — с мамашей!

Липст торопится. Аккуратно сложенные в боковом кармане сторублевки щекочут и подгоняют его. Он теперь бежит, точно магазины могут вдруг взять да исчезнуть.

«Ну, была не была», — думает Липст, переступая порог первого универмага. Отдел готовой одежды на втором этаже. Покупателей не слишком много. Продавщицы равнодушно выкладывают на прилавки шерстяные и полушерстяные оболочки для человечьего тела. Покупатели щупают материал, разглядывают подкладку, совещаются друг с другом. Продавщицы за прилавком тем временем беседуют между собой. Конечно, не о материалах и подкладках. Этих вещей они касаются только руками.

Липст довольно долго топчется у прилавка. «Надо бы спросить, — пробует он побудить себя к решительным действиям. — А то я проторчу тут до вечера».

Он перемещается поближе к продавщице. Ну, вот! Его снова одолевает смущение. Просто напасть какая-то! Чем дольше он будет канителиться и раздумывать, тем глубже увязнет в дурацкой застенчивости. Ведь он сейчас отыщет десятки причин, чтобы только не обращаться к хорошенькой продавщице. Он себя хорошо знает.

Липст откашлялся и, словно в поисках поддержки и опоры, прикоснулся к карману с деньгами.

«Липст, не робей! Слышишь? Разве в тот раз, когда ты встретил Юдите, ты смущался? Где твоя сила воли? Где решительность?»

— Я хочу… купить брюки… — с трудом промямлил Липст.

— Какой размер?

— Размер? Я не знаю.

Не знать свой размер брюк, видимо, смертный грех, во всяком случае, если судить по убийственной гримаске продавщицы.

— Пятьдесят второй должен быть как раз, — девушка измерила фигуру Липста взглядом, твердым и холодным, как стальной метр. — Какого цвета?

И впрямь, ведь у брюк еще бывает и цвет! Липсту раньше это как-то не приходило в голову. Теперь под уничтожающим обстрелом взглядов продавший он сделал открытие: в его мечтах брюки были почему-то лишены цвета. Узкие и все. Цветом они не обладали.

— Какой вы посоветовали бы? — вымученно пошутил Липст.

— Я посоветовала бы уважать труд продавца, — девушка указала наманикюренным пальчиком на заключенный в нарядную рамку плакат с этим благородным призывом к покупателям.

Одни брюки цвета зеленого мха привлекли внимание Липста.

— Покажите мне, пожалуйста, эти, — сказал он.

— Пожалуйста. Немецкий импорт. Это «кникенброкеры». Застегиваются под коленями…

— Ах так…

— Ну, берете?

— Спасибо, нет.

— Так зачем же просите?

— Я ошибся.

Продавщица пожала плечами, и Липст перестал для нее существовать. Тут есть и другие покупатели, которые знают, чего они хотят.

Первую неудачу на коммерческом поприще Липст переживает сравнительно мужественно. «Ну, ничего, — думает он, — попытаюсь в другом месте. Теперь у меня есть опыт. Знаю хоть свой размер».

В магазине через улицу совсем иная атмосфера. Едва Липст переступил порог, как продавец уже закрутил его в бурном водовороте приказчицкой предупредительности.

— Ах, молодой человек желает пятьдесят второй размер? Сию минуточку! Как раз сегодня поступила партия брюк, пошитых для экспорта. Экспедитор случайно перепутал, и вся партия чудом попала в наш магазин. Завтра это, конечно, откроется, и будет страшный скандал. Но поздно — молодой человек брюки уже купит и будет носить на здоровье!

Любезный человек ни о чем Липста не спрашивает, он все видит, знает и понимает сам. Противодействовать бурной активности совершенно невозможно, и вот Липст через минуту уже стоит в одних трусах и перед большим зеркалом примерочной кабины облачает чресла в принесенные продавцом чудо-брюки.

Брюки и в самом деле хороши, только в любую штанину можно спокойно засунуть двух Липстов. В поясе они велики сантиметров на пять и висят мешком.

— Я в них похож на кенгуру, — шутит Липст. — Может, у вас найдутся поуже?

— Вы еще пополнеете. Одежда должна быть удобной. В брюки никого не забивают паровым молотом!

Любезный человечек подносит товар кипами. Убедившись, что Липста все-таки не удастся обрядить в обновку, он с искренним сожалением разводит руками:

— У вас, молодой человек, уникальная фигура. Вы чересчур… стройны.

Горечь и досада при расставании обоюдны.

Липст обошел еще четыре магазина. И впустую. В комиссионном на улице Стучки нашлась одна пара брюк, которая годилась по размеру, но зато оказалась не по карману.

«Остается еще сходить на рынок, — подумал Липст, — добрая, старая барахолка. Там больше магазинов с одеждой, чем во всей Риге».

Ледяной ветер пробирает до костей. Липст поднял воротник пальто и прибавил шагу.

— Вот чертовщина!

Липст не успел вымолвить это, как перед ним, словно из-под земли, возникла черная, понурая фигура с одутловатым лицом преждевременно состарившегося младенца.

— Каррамба! — вскричал Сприцис Узтуп. — Вот мы и снова встретились в пампасах Старой Риги. Ты еще не клюнул на крючок под названием «работа»?

— Да, я работаю, — проговорил Липст, придав голосу максимальную небрежность, на какую был способен. В действительности же он далеко не так равнодушен. Эта встреча ничуть его не обрадовала. Липст уже успел забыть историю с «инспекцией из газового управления» и остальные незавидные похождения того вечера. Все они снова всплыли в памяти вместе с появлением Сприциса. От смутных предчувствий Липсту становится не по себе. «Ей-богу, чертовщина, — злится он. — Разрази гром этого Сприциса! И что ему надо от меня? У нас нет с ним ничего общего».

Однако повернуться спиной и уйти было бы сущим свинством. Как-никак Сприцис тогда угощал его пивом и сосисками. Поделился последним рублем.

— Так, значит, ты теперь богат, — осклабился Сприцис. — Эх, салатик ты зеленый!

— Что ж. Я не жалуюсь.

— Джентльмен никогда не жалуется. Он знай себе поплевывает. Ну, а сколько кусков ты уже заработал?

Ирония Сприциса задевает чувствительные струны самолюбия Липста. Он лезет в карман и выхватывает теплую пачечку денег.

На заработок пожаловаться не могу, — говорит он, небрежно комкая сторублевки. — На карманные расходы хватает…

Эта демонстрация выбивает Сприциса из седла. Завидев столько денег, он по инерции еще продолжает ухмыляться, но затем скисает, морщится и вздыхает несколько раз подряд:

— А мне вот не везет. Сегодня я пуст, как вакуум.

Да, что и говорить, вид у Сприциса общипанный.

Он побледнел и отощал, подбородок зарос рыжей щетиной. И голос притих, звучит жалобно. А Липст богач! У него в руке пачка денег. Он может быть щедрым, даже расточительным. Он в состоянии отплатить великодушием за великодушие. Более подходящего случая просто и не придумать! Это просто счастье, что ему не удалось купить брюки! В бурном наплыве чувств Липст дружески хлопает Сприциса по плечу.

— Послушай, Сприцис, а ведь я перед тобой в долгу. За мной хороший обед.

— Тогда ты в долгу и перед бюро погоды за вчерашнюю слякоть.

— Нет, серьезно. Ты что, забыл?

— Такое помнить не принято.

Однако Сприцис снова заулыбался.

— Ну, куда пойдем? — спросил он с места в карьер.

Липст долго не раздумывал.

— Пошли в «Сосисочную». Прошлый раз мы там неплохо полопали.

— И пиво там что надо! О’кэй! И вообще Магомет учит: опрометчиво поступает тот, кто предает забвению место, где однажды познал радость.

Они перешли на другую сторону улицы, Сприцис все более оживлялся. Липст шагал, гордо выпятив грудь, и чувствовал себя героем.

— Желудок — чрезвычайно важный фактор, — философствовал Сприцис по дороге. — Думаешь, голова сделала человека венцом творения? О нет! Это заслуга живота… И, разумеется, кармана тоже. У обезьяны нет карманов. Потому-то она и не прогрессирует…

Все было точь-в-точь как в прошлый раз: табачный дым, шумные голоса, сосиски, пиво и булки. И как тогда, Липст, переступая заплеванный порог, усомнился: «Не стоило бы сюда забираться». Однако именно то, что он шел сюда вопреки внутреннему протесту, и придавало всему предприятию особую, романтическую окраску. «А почему, собственно говоря, я не могу это сделать?» — спрашивал себя Липст, и гордое сознание того, что он уже не мелюзга-школьник, а вполне самостоятельная личность, подсказывало вывод: «Я могу. Сегодня я могу позволить себе многое».

Липст достал деньги и расплатился по счету. Он непринужденно улыбался, молол всякую чепуху. У официантки не хватило мелочи.

— Можете оставить себе, — сказал Липст и вместо сдачи получил ослепительную улыбку. Липст восхищался собой.

«Ты что вчера делал, Липст?» — по обыкновению спросит его завтра Угис.

«Пил пиво в «Сосисочной», — ответит Липст. — Встретил старого приятеля, надо было угостить…»

Сприцис повеселел. Он колотил Липста по плечу и не скупился на комплименты.

Они вторично перешагнули порог, и пестрая змея улицы проглотила их, как двух сытых, беспечных кроликов. Над городом разливались свежие, прозрачные сумерки, предвещавшие ночью мороз. Автомашины зажгли фары и превратились в огнеоких ночных птиц.

— Послушай, Сприцис, — заговорил Липст, — а ты не считаешь, что тебе надо устроиться на работу?

Не будь Липст в таком блаженном состоянии, он не затеял бы подобного разговора. Но сейчас ему хотелось со всеми поделиться своим пирогом счастья.

Сприцис расхохотался.

— Я уже работаю.

— Да нет! Я имею в виду настоящую работу, на заводе.

— Это, малыш, для Сприциса Узтупа не подходит.

— Почему?

— Потому что в других местах деньги можно заработать гораздо проще.

— Но ведь нечестно, — не унимался Липст.

— Почему нечестно? Возьми, к примеру, пастора. Как он крестит младенца? Побрызгает воды на голову, перекрестится и прочитает псалом. Пять минут — и отчаливай. За это он огребает по меньшей мере полсотни. А если этот же самый пастор станет заниматься, как ты говоришь, честным трудом на заводе, так разве он столько заработает?

— Это исключение, — сказал Липст. — Об исключениях говорить не приходится. Обмыватели покойников зарабатывают еще больше.

— Законно! — согласился Сприцис. — Исключение… Каждый способный человек — исключение. Форд никогда не стал бы миллионером, а Эдисон — знаменитым изобретателем, если бы они работали на какой-нибудь захудалой фабричонке. — Но они нашли свое великое призвание, вложили в дело мозги, рисковали, и вот результат!

Липст пожал плечами:

— Насчет Форда и Эдисона ничего не скажу, тогда были другие времена.

Сприцис пропустил мимо ушей замечание Липста.

— Завод предназначен для заурядных людишек, — твердил он. — А у меня аппетит побольше. И еще одно: не выношу запаха пота.

Липсту не хотелось спорить. Однако последняя фраза Сприциса задела его.

— Поступай, как знаешь, — сказал Липст. — Только я думаю, что без работы можно докатиться до преисподней.

— А может, там не так уж плохо?

Сприцис раздул щеки, приложил ко лбу пальцы рожками и, хрюкая, стал прыгать на одной ноге. Липст волей-неволей улыбнулся.

— Сам же раньше сказал, что тебе не везет. И вообще…

— Ничего, повезет… И если тебе понадобится взаймы, приходи ко мне. На всякий случай я тебе и адресок оставлю: улица Лавизес, 3, квартира 27. Ты когда-нибудь задумывался над тем, почему люди так охотно покупают лотерейные билетики? — продолжал Сприцис. — Потому что человек по природе азартен. А еще жаден. Многих можно взять на испуг, какую-то часть — на сострадание, но на жадность ловятся почти все. Вот это я и учел! Эх, салатик, ты еще не знаешь мой новый номер. Он гениален.

— Брось хвастаться!

— Ей-богу! Игра называется «один к десяти, все-билеты беспроигрышные». Я посылаю десяти старушонкам свой адрес и прошу, чтобы каждая передала его десяти другим старухам. Все эти симпатяги присылают мне по рублю с уговором, что адрес каждой я сообщаю десяти другим участницам игры. Те, в свою очередь, высылают рубли по сообщенному адресу. И так далее и так далее… Каждый рубль приносит десятикратный доход. Чем не золотая жила?! К тому же игра имеет воспитательное значение. «Что не под силу одиночке, то сможет коллектив».

— Рано обрадовался, — заметил Липст. — Этот номер у тебя не пройдет.

— Пройдет! Вот увидишь, пройдет. Я сам буду делать только первый ход в игре, а дальше пусть действуют энтузиасты!

Сприцис прочитал импровизированный доклад о достоинствах нового плана обогащения. Он рассмотрел его с юридической и экономической точек зрения. Липсту все это показалось еще сомнительнее аферы с проверкой газовых труб.

Они прошли Кировский парк и зашагали по улице Архитекторов. Липст стал рассказывать о неудачах на поприще приобретения брюк. Эта тема живо заинтересовала Сприциса.

Ну, ясно, — сказал он, — даже брюки купить и то не можешь. Хоть спросил бы совета у своего ангела-хранителя Сприциса. Брюки надо покупать у иностранных моряков. Понял? Дешево и сердито. Моднейшие вещи! Сколько дукатов еще в твоем кошельке?

— Три сотни будет, — ответил Липст после некоторого колебания.

— Хо-хо! — Сприцис подбросил в воздухе кепку. — Тогда все в порядке. Считай, что штанины из бостона наивысшего качества уже трепыхаются вокруг твоих икр. Поручи, это дело мне, и пошли.

— Куда?

— В «Зеленый круг».

— Это что, опять в ресторан?

— Пошли, и нечего скулить. В церквах брюками не торгуют.

Что поделаешь? Брюки Липсту нужны. После минутного колебания он сдался.

— Ладно, — сказал Липст. — Но если ты меня надуешь, я набью тебе морду…

IV

Кто-то навалился Липсту на грудь, схватил и душит. Лодка маленькая, волны вздымаются до самого неба. Липст долго падает в черную пустоту, но душитель не отпускает его. Дышать уже нечем, надо кричать, а тут накатывается новая кипящая волна, и он опять опрокидывается в бездну…

Липст приоткрывает глаза. Лодки уже нет. Он лежит на кровати. Тем не менее дышать тяжело, и мозг не в состоянии связно мыслить. Хочется пить. Все вокруг опять поплыло, заколыхалось, закружилось. Что произошло? Который час?

Липст открывает глаза. Одежда аккуртно сложена на стуле. Рядом сидит мать и — смачивает в тазу полотенце.

— Тебе лучше? — спрашивает мать. — Уж больно ты давеча стонал.

Она отжала воду, положила влажное полотенце Липсту на лоб и вздохнула.

— Ох, сынок, сынок…

Теперь Липст вспоминает: проклятый Узтуп!.. До чего же ловко этот негодяй заманил его в «Зеленый круг»… Ни одного иностранного моряка там не было и в помине. Сприцис заявил, что надо немного подождать. Сидеть за пустым столиком было как-то несолидно, Липст заказал бутылку вина. Потом откуда-то подвернулись закадычные приятели Узтупа, и одна лихая девица пожелала выпить шампанского. Оркестр играл по их заказу, и счет выпитым бокалам был потерян…

Липст сел на постели. Зубы у него стучали. Во рту не язык, а высохший лист.

— Мам, дай пиджак.

— Куда же ты пойдешь?

— Никуда не пойду. Посмотрю только.

Мать сняла со спинки стула пиджак и положила перед Липстом.

— Там еще есть пятерка, — сказала она. — Ее мне отдал молодой человек, который привел тебя ночью.

Липст быстро посмотрел матери в глаза, а неуклюжие пальцы так и замерли в кармане.

— Может, тебе питье кисленькое приготовить? — мать повернулась и опять смочила в тазу полотенце.

Липст не ответил. Он снова лег и уткнулся лицом в подушку. Весь мир ходил ходуном.

— Послушай, мам. Я хочу тебе что-то сказать.

— О чем тут еще толковать…

— Не купил я брюки…

— Лежи уж, лежи лучше. У тебя еще есть часа два.

Рядом с Липстом спина матери. Она тоже качается. Качается весь мир.

— Вставай, Липст, а то опоздаешь!

Молчание.

— Вставай, сынок, вставай! На работу опоздаешь!

Тяжкий и долгий вздох.

— Вставай, хватит спать!

Липст медленно слезает с постели и тащится к столу. Ноги дрожат. Он ковыляет, как больной, который впервые поднялся после тифозной горячки. Еще никогда не бывало так тошно, как сейчас. Желудок, казалось, подступил к самой глотке, кишки спутались в змеиный клубок.

Липст посмотрел в зеркало: на него пялилась гипсовая маска с застывшей гримасой великомученика. Липст высунул язык и передразнил сам себя. Затем с трудом влез в брюки и потащился умываться. Он едва не опрокинул подслушивавшую за дверью мадемуазель Элерт. Какое-то время они так и стояли в обнимку, словно влюбленная парочка.

— Сегодня чудесное утро, — похожая на ковш экскаватора челюсть мадемуазель Элерт отверзлась в позолоченной улыбке.

Соседка приблизилась к Липсту и, стреляя глазами, заговорщицки прошептала:

— Надеюсь, вы не забыли наш уговор? Ночью у Зелтыни опять кто-то был…

Липст молча отстранил мадемуазель с дороги.

— Надеюсь, вы не забыли? — мадемуазель не отступала.

Липст мученически улыбнулся.

— Отойдите, — сквозь зубы быстро проговорил он. — Мне нехорошо…

Холодный душ творит чудеса. Десять минут спустя Липст уже некое подобие человека. Ноги по-прежнему дрожат, но теперь он может хоть стоять на них.

— Завтракать будешь? — спросила мать.

— Пожалуйста, не говори про еду!

— Ай-ай-ай! — вздохнула мать. — Ну как же так, не поевши!

— Посытней пообедаю, — проворчал Липст.

Мать стоит и испуганно смотрит Липсту в глаза.

— На еще три рубля. Тебе твоей пятерки не хватит.

Липст стиснул зубы.

«Ну, негодяй! Неужели опять возьмешь у матери деньги? А свои пропил, да? Что ж, придется брать. На что еще способны такие, как ты?»

— Обойдусь, — сказал Липст.

На завод Липст пришел с небольшим опозданием. Мимо седоусого стража он благополучно прошмыгнул, успев повесить табельный номерок. Удар судьбы настиг у дверей цеха, где, как назло, точно специально поджидая, стоял старый «аптекарь». Липст угодил прямо к нему в когти.

— A-а, молодой человек, — поманил пальцем мастер. — Может, вы будете так добры и скажете, который час?

Липст ничего не ответил. Часы тут же, над дверью.

— Заходите, заходите, — не без ехидства пригласил его Крускоп. — Потолкуем.

С насмешливой предупредительностью мастер проводил Липста в застекленную конторку.

— Где же это молодой человек так задержался? — Крускоп холодно усмехнулся под блестящими стеклами пенсне.

— Трамвая не было…

— Вполне возможно. Верю каждому вашему слову. После получки оно ведь частенько случается, что трамваи не ходят.

Не стоило врать. Липст тут же пожалел о своих словах. Мастер многозначительно потянул носом:

— И чего только не возят в этих трамваях!.. Похоже, вы ехали рядом с бидоном спирта. А? Может, я ошибаюсь?

Липст опустил голову. Он и так почти не дышит. «К чему бы прислониться! Прислониться бы только!»

— Так каково же самочувствие молодого человека? — удобно откинувшись на стуле, продолжал Крускоп. — Может, надо было лечь и проспаться? Говорят, кое-где можно даже по дешевке купить врачебную справку. Отчего же не попробовать? Это ничуть не хуже, чем напиваться, врать, опаздывать на работу…

Липст молчит. Усмешка мастера впивается, как сверло бормашины в больной зуб.

— Поверьте мне, — продолжал Крускоп, — я кое-что повидал на своем веку. Только ведь как теперь рассуждают? Плевать на то, что там бубнят старики. Они ведь отстали от жизни и не понимают современную молодежь. Ну, объявят выговор. И что с того? Отряхнулся — и порядок. Уволят? Перейдете на другой завод. Ерунда! Да и в конце концов разве нет таких, кто нигде не работает? Воруют, срывают у людей часы с рук.

Крускоп пододвинул Липсту стул.

— Присядьте, — сказал он. — Потолкуем. Вы, как видно, не очень торопитесь. И правильно делаете. Все равно кто-нибудь уже работает на вашем месте. Вы извините нас, но, увы, весь цех не мог ждать, пока товарищ Тилцен соизволит пожаловать на работу. Конвейер мы все-таки запустили… A-а, на водичку поглядываете! Попейте, попейте! Не стесняйтесь! Вчера вам не было стыдно хлестать водку, а сегодня воды попить стесняетесь.

Липст чувствовал себя так, будто его вытащили из смрадного болота, когда не хочется шевелиться, чтобы промокшая в вонючей жиже одежда не прикасалась к телу. Отдельные уколы совести уже давно превратились в сплошную тупую боль. Он презирал и клял себя на чем свет стоит. И все же колючее ехидство мастера постепенно будило в Липсте дух противоречия. В нем закипала злость. Липст заслужил наказание, но за что его так мучают и унижают? Разве это справедливо? Разве другие имеют право смеяться, когда сам он чуть не плачет?

Во многом Крускоп прав, но все же он недобрый человек.

— Ну, хорошо, — сказал Липст, когда мастер выговорился до конца. — Что мне теперь будет?

— Что будет? — удивился Крускоп. — Да разве кто-нибудь смеет вас наказывать? Хе! Считайте, что официально вам объявлен первый выговор. И продолжайте в том же духе…

Липст направился к выходу.

— Да, чуть не забыл, — добавил мастер, — скажите спасибо Сперлиню. Из-за вас этот ненормальный работает за двоих.

Липст вышел из конторки мастера и, не подымая глаз, пошел к рабочему месту. Большинство не обратило внимания на его появление — мало ли тут ходит всяких, — лишь Циекуринь криво усмехнулась да Робис погрозил пальцем.

В цехе стояла сонливая атмосфера утра понедельника. Люди по-настоящему еще не втянулись в обычный ритм, работали вяло.

— Ну вот, порядок! — радостно воскликнул Угис. — Я же сказал, что ты придешь! Когда человек живет так далеко, все может случиться.

— Спасибо, Угис.

— Не за что. Это было для меня хорошей тренировкой. Теперь попробовать бы сразу на трех операциях. Сегодня я и сам чуть не опоздал. Трамвая долго не было. А потом подошел битком набитый, еле влез.

Липст молча принялся за работу. Рядом с ним тихо ворковала глубоким грудным голосом Клара Циекуринь:

— Не стоит, милый, спешить…

— Что ты вчера делал? — спросил Угис, моргая белесыми ресницами и внимательно изучая страдальческое лицо Липста.

Липст угрюмо отмахнулся:

— Скотина я, Угис… Надрался. Все пропил…

— И потому сегодня на работу опоздал?

— Сказал ведь: я скотина.

— Меня интересует только один вопрос. Ты хотел напиться?

— Нет! Вышло по-дурацки.

— Вот это хуже! Будь у тебя желание напиться, дело было бы не таким скверным. А теперь ясно — у тебя нет силы воли.

— Факт, нету.

— И потому ты заслужил наказание… Ладно. В наказание тебе я сегодня оставлю себя без обеда. Я купил очень вкусные булочки, но есть их не стану. Это китайский прием. Готов поспорить: ты будешь переживать. Наказание пойдет тебе на пользу.

— Не валяй дурака, Угис!

Угис сама серьезность.

— Я ничуть не валяю дурака, — сказал он. — К главному наказанию еще дополнение: до вечера я с тобой не разговариваю. Мне надо сказать тебе одну важную вещь, но я потерплю…

Это были последние слова Угиса. Потом он молчал как рыба. Липст испробовал все способы разговорить друга. Напрасно — Угис не отвечал.

Дальше был кромешный ад. Все превратилось в сплошные мучения: стоять, поднимать руки, смотреть на безмолвного Угиса, слушать, как поет Клара. Мясорубка морального похмелья безжалостно кромсала Липста самыми острыми ножами. Будь Угис человеком, так можно бы отвести душу, и Липсту не пришлось бы столько думать о случившемся. Сперлинь молчит, и унылые мысли Липста, словно стреноженные кони в ночном, топчутся на одном месте.

«Ты негодяй, Липст. Негодяй, негодяй!.. Нет, хуже того, дурак… Первый заработок вылетел в трубу… В следующую получку ты мог бы к новым брюкам прикупить и нарядный пиджачишко… И даже очень нарядный… А теперь ничего… Таскайся по-прежнему в старье… А мать? Сколько ты, благодарный сын, даешь матери на еду, на квартиру, электричество? Да, много она видит от тебя радости… Кормилец… Глава семьи… Добытчик… Теленок молочный! Эх, плюхнуться бы сейчас на ленту «конвейера да разбить дурацкую башку о какую-нибудь железяку!»

Липст провел испачканной в масле рукой по влажному лбу и тяжело вздохнул.

Это один Липст. Но есть и другой — до него стон доносится как бы издалека, и он злится. Да, этот второй Липст суров к первому, даже жесток. И слова, с которыми он обращается, заимствованы у мастера.

«Ты стонешь? — говорит он. — А почему? Ты же сам купил себе эту боль, которая теперь разламывает голову и терзает душу. На собственные денежки. И обошлась она ни более, ни менее, как в твой двухнедельный заработок. Так чего же ты ревешь теперь? Радуйся, веселись…»

Однако суровости второго Липста тоже хватает ненадолго. В конце концов и суровость испускает последний вздох.

В обеденный перерыв Липста потянула за рукав девушка с косой.

— Вы будете товарищ Тилцен?.. Вас вызывают в отдел кадров. К товарищу Мерпелису. Он вас ждет.

— Спасибо, — сказал Липст. Но он слишком поздно спохватился. Девушка была уже далеко и не слышала. Слышал только Угис, который демонстративно крутился тут же со своими очень вкусными булочками. От внутреннего напряжения глаза Угиса потемнели и стали совсем круглыми — до того трудно было ему молчать. На миг показалось, он не выдержит и вот-вот заговорит. И все-таки Угис удержался.

Липст стоит. Он ни о чем не думает. Он просто стоит, без всякой нужды помахивает отверткой и почему-то разглядывает стекла в окне: два разбиты, одно немножко темнее остальных. Все ясно.

— Ну, ладно, — берет он, наконец, себя в руки. — Идти так идти!

Подыматься на эшафот еще не означает идти вверх. На эшафот можно спускаться и по лестнице, притом даже перепрыгивая через две ступеньки, как это делает теперь Липст.

В кабинет начальника Липст прошел вне очереди, но Мерпелис говорил по телефону, и потому пришлось подождать. На громадном столе появилась за это время еще одна чернильница — с зелеными чернилами. В остальном здесь все выглядело, как две недели назад.

«Теперь начнется самое скверное, — подумал Липст. — Интересно, когда это мастер успел наябедничать?»

Наконец начальник положил трубку и с глубоким вздохом откинулся на спинку стула. Все внешние признаки показывали, что он утомлен и в плохом настроении. Эти телефоны и чернильницы, горы бумаг и многочисленные посетители высосали из него все силы, а тут на его голову свалился еще какой-то Тилцен. Ему ведь и так хватает всяческих неприятностей.

— Послушайте, Тилцен, — заговорил начальник надломленным голосом глубоко огорченного человека. — Ну что вы там натворили? Мы приняли вас на работу, несмотря на то, что вы несовершеннолетний. У нас и так из-за вас куча осложнений. А вы еще позорите коллектив!..

«Так и есть, — Липст хрустнул косточками пальцев. — Сейчас меня уволят. Этого следовало ожидать. Хоть бы он поменьше распространялся…»

— Почему так получилось, — распалялся Мерпелис, — об этом можете мне не рассказывать. Причины известны: алкоголь, распущенность, нигилистическое равнодушие…

«Аптекарь» все ему рассказал…»

— Беда в том, что поначалу у нас с такими разгильдяями слишком много нянчатся, а потом отдают под суд и приходят в изумление — откуда, мол, такие берутся? Церемониться с вами нечего и незачем…

«Крышка. Уволят как пить дать…»

Начальник взглянул на часы, насупил брови и умолк. Он торопливо достал из ящика стола небольшой листок бумаги и подал Липсту.

— Заплатите и впредь не безобразничайте. Некрасиво!

Липст разинул рот. Он ничего не понял. До сих пор речь начальника кружила по строго определенной орбите, как мячик на резинке. Последние слова — неожиданный скачок в сторону. Платить? За что? Кому?

— Штраф?

— Нет, молодой человек. Милиция предлагает вам в течение пяти дней уплатить сорок два рубля и семьдесят пять копеек за разбитую витрину. Возьмите повестку. Неужели вы не могли найти развлечение поприличнее? Ну, все! Сейчас я тороплюсь. Поговорим в другой раз.

Чему тут радоваться? Липст ожидал атаку с фронта, а удар пришелся в спину. Какая, по сути дела, разница? Еще одной бедой больше, вот и вся радость. Еще бы! Сейчас он только о том и мечтает, как бы выложить кассиру в банке сорок два рубля из своего толстого кошелька. И именно теперь, когда у него и так петля на шее. Что делать?

Липст помял в руках повестку и пошел обратно в цех.

Навстречу бежит коридор. Вверх бетонным винтом уходит лестница. Снова коридор. Люди. Людей все больше. Липст комкает повестку.

Кто-то остановил его.

— Погоди-ка, Липст. Ты в клуб?

Это Робис. Он сунул Липсту в руки скатанную афишу.

— Приколи на доску объявлений, будь добр. Мне некогда.

— Что ты сказал?

— Приколи на доску объявлений…

— Ах, приколоть? Ладно. Приколю.

Липст даже не взглянул на афишу. Что для него афиша, если в другой руке повестка из милиции. И вообще он эту мазню приколол, оказывается, вверх ногами. Так все же оставить нельзя. Брак надо исправить.

Липст равнодушно взглянул на размалеванный лист бумаги. Однако и этого вскользь брошенного взгляда хватило, чтобы вызвать мгновенный взрыв в душе. Ведь тут изображена она, это ее изображение занимает почти половину афиши!

Юдите улыбается прохладной улыбкой Джоконды. На голове у нее легкомысленная шляпка, тело в облаке воздушного шелка, на ногах — туфельки с остро заточенными каблучками. Это она!

«Рижский Дом моделей устраивает в Центральном доме культуры вечер демонстрации мод, — читает Липст. — Вторник, начало в 8.30 вечера».

Завтра… Старый пижон в куцем пальто испарился из памяти Липста. Исчезла и долго нывшая обида. Юдите нашлась! Завтра в восемь вечера она будет в Доме культуры! Ему стоит только пойти туда, и он опять встретит Юдите, будет видеть ее, будет рядом. Он сделает это! Почему бы ему не пойти туда? Почему?

Тут Липст очнулся. «Идиот несчастный, ну что ты расфантазировался! Разве у тебя есть приличные брюки? Разве у тебя хватит денег на билет? Ты не в состоянии заплатить даже за стекло по требованию милиции. Да, Липст Тилцен, теперь испей до дна чашу возмездия. Подведи черту и подбей итоги вчерашним глупостям. Хороший урок тебе на будущее!»

Липст убит. Он медленно поворачивается спиной к афише и деревянным шагом идет в цех. В коридоре его ждет Угис.

— Ты, Угис, можешь не разговаривать. Это дело твое. Только послушай, что я тебе скажу. Ну, послушай хотя бы!

И Липст выложил все: про брюки, про вчерашнее, про милицию. Все, все. Даже про Юдите. Подробно и не щадя самолюбия. Он говорил о своих невзгодах с таким чувством, будто сбрасывал балласт с теряющего высоту аэростата. Да, так нужно, чтобы вновь обрести равновесие.

Угис слушает, его охватывает оживление, то самое, с которым он в первый день показывал Липсту, как ставят велосипедные цепи. Он с серьезным видом почесывает подбородок и расхаживает взад-вперед.

— Липст, — заговорил Угис. — Ты не вешай носа! Сейчас дела твои плохи, но ты возьмешь руль и повернешь все как надо.

— Это легче сказать, чем сделать.

— Нет! Это просто, как дважды два. Надо только захотеть. Железно! Я помогу тебе. Деньги ты можешь взять хоть сию минуту.

— Спасибо, Угис!

— Все будет в порядке, поверь мне. Вместе-то мы уж что-нибудь придумаем.

Угис произнес это столь убежденно, что не поверить ему невозможно.

— Теперь давай поедим, — добавил он, разворачивая сверток с румяными булочками. — Тебе надо поесть. Ты стал тонкий, как почтовая марка.

— Спасибо, Угис. Не хочется.

— Ешь, ешь. Я тоже буду. Понимаешь, не вышло на этот раз до конца с китайским наказанием. И я нарушил обет молчания. Но ведь были объективные причины, правда?

Они принялись уплетать булочки.

— Да, знаешь, что я хотел тебе сказать, — вспомнил Угис. — Теперь это не подлежит сомнению: в цехе будет свадьба. Робис женится на Ие.

V

Угис снабдил Липста не только деньгами, но и надеждами.

В какой именно момент Липст обрел надежды, сказать трудно. Деньги он получил на следующее утро.

— Условия такие, — предупредил Угис. — Прямо с завода ты идешь платить за стекло, а потом — ко мне в общежитие. Если я еще не приду с работы, ты подождешь. Ясно?

— Хочешь своими глазами видеть квитанцию? — улыбнулся Липст.

Угис поперхнулся, уши его трогательно зарделись.

— Зачем ты так говоришь? — смущенно заморгал он белыми ресницами. — Ты мне друг, и я тебе полностью доверяю. Но есть одно важное дело. Приходи обязательно!

— Ну ладно, — согласился Липст. — Приду.

Общежитие находилось примерно на полпути от завода к центру в тихом, мощенном булыжником переулке. Древнее продолговатое деревянное здание неопределенного цвета. Чтобы попасть в него, надо пересечь небольшой дворик. Осенние дожди превратили зеленую мураву в огромную грязную лужу, и старый дом напоминал неуклюжую баржу на якоре. Это впечатление усиливали дощатые мостки, проложенные дворником от ворот до двери. Рядом катит воды могучая река, плывут гордые, большие корабли, а старая баржа зашла в тихий затон, чтобы дожить свой век, принося, пока возможно, пользу людям.

Длинный коридор с множеством дверей по обе стороны. Красные морковины огнетушителей — единственное украшение унылых стен. Впрочем, нет, вот и картина: довольно сносная репродукция «Кузнецов» Дейнеки. И еще есть черная доска объявлений с пожелтевшими правилами пользования кухней.

Мимо Липста прошмыгнул с кастрюлей и полотенцем знакомый парень из инструментального. В одной из комнат тихонько играли на аккордеоне. Липст внимательно смотрел на номера. Нужная дверь должна быть справа. Ну, как же — даже «визитная карточка» вывешена:

Робис КРАСТКАЛН

Угис СПЕРЛИНЬ

«Шикарно, ничего не скажешь». Липст поскреб ногтем плотный ватман и легонько постучал. В следующий миг косяки двери превратились в большую раму, заключившую портрет Угиса в полный рост.

— Давай, давай, заходи, — крикнул Угис. — Погляди, что за комната у нас с Робисом, — настоящий танцзал. Раньше тут жили шестеро, а когда Робис женится, я останусь здесь один.

Пока Липст дошел до середины комнаты, Угис успел рассказать всю историю общежития, сообщить, кто живет по соседству, сколько приходится платить за койку и когда здесь последний раз ремонтировали.

— Фактически дни этого пристанища уже сочтены, — Угис придвинул стул Липсту. — Общежития — атавизм, вроде хвостовых позвонков у человека. При коммунизме общежитий не будет. Теперь завод строит жилые дома. В прошлом году выстроили два. Скоро будет готов третий. Семейных в общежитии уже нет. Остались только одиночки…

— И такие, кто надеется, — Липст кивнул на Робиса.

— Это ненадолго, — Угис продолжал болтать. — Робис отработал на стройке четыреста часов. Робис, покажи Липсту письмо Мерпелиса, где он пишет, что жилищная комиссия предоставила тебе в новом доме комнату.

Робис счастливо заулыбался.

— Я подарил это письмо Ие.

— И что Ия сказала? — не унимался Угис, сегодня он был особенно говорлив. Глаза у него сияли, точно пуговицы на парадном генеральском мундире.

— Ия сказала, что это не письмо, а поэма. Ничего лучшего она в своей жизни не читала… Теперь, говорит, ее любимым поэтом будет Мерпелис…

Робису хотелось еще поговорить об Ие, однако…

— Угис, ты же спалишь новый костюм!

Сперлинь в ужасе подскочил, хлопнул себя по лбу и кинулся к столу. Перегревшийся утюг на спрыснутых брюках шипел, как локомобиль.

— Робис, займи гостя! Мне тут надо еще немножко повозиться. Прошу прощения.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Робис и стал раскладывать бритвенный прибор.

— Если тебе скучно, можешь побросать вон ту штуку, — он показал Липсту на пудовую гирю.

Комната и в самом деле просторна и удобна. Фактически тут были почти две комнаты, — платяные шкафы делили ее на две части. В каждой стояло по кровати, письменному столу, тумбочке и по два стула. На половине Угиса книжная полка, глобус, несколько карт и чертежей. Зато имущество на половине Робиса брало своим весом: в углу — куча чугунных ядер, гантелей и прочих толкаемых, вздымаемых и растягиваемых снарядов. Взгляд Липста приковала фотография над кроватью Угиса: круглое добродушное лицо, чуть прищуренные глаза с большими, выпуклыми веками.

— Твой отец? — спросил Липст, подходя поближе к портрету. — Если приглядеться, сходство есть.

— Это на стенке-то? — Угис, кряхтя, жмет на утюг, словно хочет продавить им стол. — Сходство, говоришь? Нет, правда? И сразу узнать можно?

Угис выглядит весьма польщенным. На миг он даже отрывается от утюга и предается неподдельной радости.

— Да, — торжественно произнес он. — Это мой отец!

Робис громко фыркнул:

— Ишь ты…

Угис снова кинулся к утюгу. Он еще улыбается, но радость на лице погасла.

— Да, — признался он, — загнул малость, прошу извинить. Какое там — отец! Отцов так мало, что на всех не хватает. У меня отца даже и не было. На свет я появился сам по себе. А мать родила меня и забыла в больнице. Три кило двести граммов — сверток небольшой. Нет, Липст, это не мой отец. Это Тенсинг. Мне Казис подарил его.

— Тенсинг? Кто это такой?

— Ты не знаешь?! «Тигр снегов»… Он вместе с новозеландцем Хиллари взобрался на Эверест. Понимаешь, на самую высокую в мире гору, куда никто не мог взойти.

— А-а-а! — протянул Липст и тайком взглянул на фотографию еще раз. — Тенсинг, значит…

— На вид самый обыкновенный человек, верно? Из затерянного в горах племени. Раньше у меня на его месте висел Колумб. Когда я достал Тенсинга, Колумба снял. Нельзя же всю стену завешивать. Колумб жил пятьсот лет назад, в эпоху мрачного средневековья, а Тенсинг в одно время с нами.

— Надо было оставить, — вмешался Робис. — Бородатого Колумба Липст наверняка принял бы за твоего дедушку.

— На моей картинке Колумб был без бороды. А ты читал биографию Колумба?

— Нет, — честно признался Липст.

— В молодости Колумб был ткачом. Потом — коммивояжером. И все время ему не везло…

— Но ведь он открыл Америку!

— Это мы знаем теперь. Колумб не знал этого. Он искал путь в «Золотую страну Индию». Вообще он многого не знал и не понимал. Он сам был в тысячу раз мельче и незначительнее своего подвига. Ты почитай про него. У Казиса есть эта книжка.

Тихо поскрипывает под бритвой щетина Робиса. С нежным шипением скользит по брюкам утюг.

— Да, — мечтательно вздохнул Угис, плюнул на палец и пощупал, не остыл ли утюг. — Чудная мысль приходит мне иногда в голову: разве это не великое счастье, что я появился на свет человеком? Ведь с тем же успехом я мог бы родиться клопом или слепым червяком. Или, скажем, собакой. Собака не относится к презренным тварям, но ей не дано плавать по морям, брать штурмом вершины или открывать новые звезды…

— Ты его не очень-то слушай, — Робис повернул к Липсту намыленное по второму разу лицо. С белой бородой из пены и алыми яблоками щек он смахивал на добродушного Деда Мороза. — Угис неплохой малый, но голову заморочит кому угодно. Я‑то уж привык, меня этим не проймешь. А ты просто не слушай.

Липст рассмеялся.

— Угис, в конце концов я хочу знать, чем я обязан твоему приглашению. Может, у тебя какая-нибудь знаменательная дата?

Угис неторопливо отставил утюг, аккуратно сложил тряпицу, через которую гладил брюки, шагнул вперед и торжественно, как подносят на полотенце хлеб-соль, преподнес Липсту свои штаны.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, — обряжайся и ступай, куда тебе сегодня надо. Пиджак висит на стуле.

— То есть как это? — опешил Липст.

— А вот так: надевай — и дело с концом. Костюм почти новый. Погляди сам.

Дальше разыгрывать невозмутимость Угису невмоготу. В восторге от своей затеи, он вертится вокруг Липста, точно юла, хлопает в ладоши, чуть не скачет на одной ноге.

— Ты же хочешь пойти, да? Я знаю, хочешь! Одевайся и ступай. Нечего раздумывать.

Искушение слишком велико.

«Да нет, это невозможно, — не верит своим ушам Липст. — Неужели стоит мне надеть этот костюм, и я опять увижу Юдите? Не может этого быть».

Он выискивает какие-то «против», хотя тысячи громких «за» ликуют в каждой капле крови. Но вот все «против» исчезли.

— Угис, факир ты несчастный! Ты совсем спятил! Думаешь, на меня налезет твой костюм? Не смеши!

— Должен налезть… Костюмы я всегда покупаю на вырост. Все швы выпущены, даже отвороты у брюк. Я считаю, это их виду не повредит. Казис сказал: брюки без отворотов теперь в моде.

— Факт остается фактом, — пробурчал Робис. — Всю ночь Угис порол и шил до самой зари.

— Ну, тогда я, пожалуй, примерю, — Липст потянулся за брюками.

Переодевание происходило молниеносно, как в цирке. Впервые в жизни Липсту помогают одеваться. Угис с Робисом попросту вытряхивают его из старой одежды и наспех всовывают в новую.

Брюки едва доходят до щиколоток, рукава пиджака чуть пониже локтей.

— Да-а, — первый нарушает мертвую тишину Липст. — Все-таки не годится. Ни в какую…

— Постой, я еще погляжу, — Угис не отступает и изо всех сил растягивает какой-то шов. Однако все его старания напрасны.

— Все-таки не годится, — вздохнул Липст.

— Все труды на ветер, — сказал Робис. — Да-а…

Угис стал на цыпочки и помог Липсту стянуть пиджак.

— Жаль, — тихо проговорил он. — Очень жаль.

— Ничего, — с деланной веселостью заменил Липст, взяв Угиса за плечи. — Спасибо, старик! Обойдемся как-нибудь. Сегодня не пойду. Ведь не в последний раз устраивают такой вечер.

— Оно, конечно, — согласился Робис.

Угис сел на стол и обхватил голову руками.

— Ничего, — Липст попытался улыбнуться. — Схожу в другой раз.

Угис сидит и трясет головой.

— Ур-рра! — вдруг вскочил он с радостным воплем. — Придумал! Ур-рра!

— Ну, что еще? — недоверчиво спросил Робис.

— Костюм Липсту даст Казис! Вы оба — Голиафы, одного роста.

— Ты так думаешь? — усомнился Липст.

— Определенно. Готов поспорить на что угодно. Если только он дома. И где была моя голова вчера?! Робис прав, наверно, я и в самом деле тронутый.

Казис оказался дома. В байковом тренировочном костюме он сидел на кровати и штопал носки. Этого Липст никак от него не ожидал. После всех чудес, которые Угис рассказывал про Казиса, Липст рассчитывал, что они застанут чемпиона шоссейных гонок по меньшей мере стоящим на голове или жонглирующим кочергой. А он штопал носки и преспокойно слушал патефон. Для Липста это был удар.

Ага! Все же воспетый Угисом гоночный велосипед — не выдумка! Вилки и рама толщиной с макаронину, два ручных тормоза, сменная передача. Вещица хоть куда, ничего не скажешь!

Липст высвободил руку, которую крепко держал Угис, и остался стоять у порога.

На небольшой полочке у стены — книги, главным образом библиотечные. Над кроватью портрет. (Так же, как у Угиса!) Нет, это не Тенсинг. На снимке сам Казис в штурмовом костюме альпиниста с ледорубом в руке. Наискось через всю фотографию надпись: «На Эльбрусе. 1958 год».

Угис, захлебываясь, торопливо излагал причину их внезапного вторжения. В нескончаемом потоке слов не прозвучало ни одного, на взгляд Липста, вразумительного довода. Угис отнюдь не уговаривал Казиса. Все его старания были направлены на то, чтобы друг понял, в сколь ответственный поход сегодня намерен отправиться Липст и как выиграет костюм Казиса, если сегодня вечером окажется на Тилцене.

Казис спокойно слушал. Он слегка нахмурил лоб, на губах еле заметная ухмылка. Откажет, конечно… еще немного, и расхохочется. А пока Казис внимательно слушал, храня на лице каменную непроницаемость, которой мог бы гордиться любой индеец, если только они бывают белобрысыми.

— Ну, все, — Угис хлопнул в ладоши. — Давай сюда костюм. Ты ведь дашь, да?

— Сами берите, — сказал Казис, окидывая довольно смущенного Липста непостижимым для истолкования взглядом.

— Я не знаю… мне неудобно, — Липст почувствовал, что настал его черед что-то сказать. — Мы ведь почти не знакомы… Это идея Угиса.

Казис отбросил починенный носок и, раскинув мускулистые руки, растянулся на постели во всю длину.

— Если надо, бери, — сказал он. — Чего тут долго философствовать! Не знакомы? Наденешь мой костюм, и будем вроде как родственники. Кое-кто нас даже не различит.

— А тебе не жаль? — чтобы назвать Казиса тоже на «ты», Липсту пришлось изрядно поднатужиться. — Не знаю, дал ли бы я костюм другому… Могут испачкать, порвать…

— Конечно, жаль, — откровенно признался Казис. — И особого желания давать его тебе нет. Но эгоизм — отвратительное качество. Надо постепенно избавляться от него.

Что-то в этих словах показалось Липсту очень знакомым.

Их вполне мог бы произнести Угис! И тогда Липста они вряд ли удивили бы. Теперь же, в устах Казиса, они звучали куда многозначительнее.

— С одеждой дело не совсем так, — покачал головой Липст. — Я считаю, что одежда как бы часть самого человека. Как волосы и кожа. Даже в гроб никого не кладут раздетым.

— В наши дни есть люди, которые, когда надо, отдают другому даже кожу. Но я не смог бы, — сказал Казис.

— Я тоже нет, — вздохнул Угис. — Для этого нужна серьезная тренировка.

Выходной костюм Казиса немножко узковат в плечах, но в остальном сидит на Липсте отлично. А материалец каков! Такого Липст даже не видал — до чего тонок, до чего легок. А как сшит, что за работа!

— Наверное, шил у дорогого портного, — Липст осторожно прикоснулся к лацкану пиджака.

— Не угадал, — покачал головой Казис. — Фабричный. В Москве купил. Шерстью он даже не пахнет. Чистая химия. Подкладка не пришита, а на клею.

Липст перестал двигать перед зеркалом руками и подозрительно осмотрел плечевые швы.

— Правда?

— Не бойся! Химия — штука надежная.

— Я тоже хочу себе химический костюм, да в Риге не делают, — с сожалением констатировал Угис.

Он ни на миг не отходил от Липста, приподнявшись на цыпочки, разравнивал плечи у пиджака, снимал с воротника пылинки, расправлял малейшие складки.

— Липст, а галстук у тебя найдется? — деловито поинтересовался Казис. — Лучше всего подошел бы зеленоватый в полоску.

— Зеленоватого в полоску у меня нет.

— Тогда вот тебе еще и галстук. А платочек в нагрудный карман есть?

— Платочек я дам! — воскликнул Угис и бросился к двери. — Сейчас.

Минут через пять Липст стоял выряженный как для выставки.

— Вид у тебя потрясающий, — восторгался Угис, то отступая на несколько шагов, то медленно приближаясь.

Липст, вытянув шею и задрав голову, неуклюже поворачивался перед зеркалом и сконфуженно улыбался.

— Ну, ладно, — сказал Казис. — Носи на здоровье. Скоро уже семь.

— Семь?! — спохватился Угис. — Я должен бежать в школу.

Липст осторожно натянул старое пальто на новый костюм.

— Спасибо, — он протянул Казису руку. — Спасибо вам, ребята!

Из коридора Угис снова метнулся в комнату Казиса.

— Дай Липсту книжку про Колумба. В жизни бывает всякое. Может, на этом вечере будет не так уж интересно.

— Эх, Угис, и когда ты, наконец, поумнеешь? — сказал Казис. — Что значит «интересно»? Если человек в таком настроении, как сейчас Липст, то там он может быть только счастлив или несчастлив.

Угис стоит неподвижно — он думает медленно и каждое услышанное слово должен основательно разжевать, прежде чем переварить.

Казис сидит на кровати по-турецки и неторопливо накручивает патефон. Если бы фотограф запечатлел это мгновение, подпись подошла бы такая: «Монтигомо, предводитель команчей, слушает «Прелюдию» Листа (снимок сделан в юности)».

Однажды Липст видел иностранную кинохронику: где-то в Риме или Париже среди буржуев во фраках и декольтированных дам вертелись куклоподобные девицы в нейлоновых купальниках, отделанных мехом нутрии. Как выглядит демонстрация туалетов в советском Доме культуры, Липст не представлял. По сути дела, это и не очень его интересовало. С тем же успехом он мог бы отправиться на выставку грибов или научную консультацию по технике вышивания «крестиком». Если у Липста и пробежали мурашки по спине, когда он открывал дверь в зал, то только от смешанной с робостью надежды увидеть Юдите. По какому поводу здесь появится Юдите и как произойдет их встреча, Липст не думал. Он знает: здесь будет Юдите, и этого вполне достаточно, чтобы его захлестнула волна лихорадящей тревоги, начисто смыв остатки отваги и самоуверенности.

Липст вспомнил: костюм узок в плечах. Надетая утром сорочка потеряла свежесть. Из верхнего переднего зуба выпала пломба, а на носу вскочил маленький красный прыщик. Пугливо озираясь по сторонам, Липст еще раз подтянул галстук, провел ладонью по тщательно причесанным волосам (джунгли благодаря бриолину преобразились в культурный парк с дорожкой пробора над левым ухом).

От сцены через зал тянулось похожее на длинный стол возвышение. По обе стороны расставлены стулья. Сесть ближе третьего ряда у Липста не хватило смелости. Публики еще немного. Народ разный, как в театре. Когда люди приоденутся, по их виду не скажешь, кто перед тобой — инженер или рабочий, врач или конторщица. Несколько пожилых женщин, по всей видимости портних, пришли сюда словно на лекцию — с блокнотами и карандашами. Впереди Липста расположилась шумная компания. Крепкие челюсти, не переставая, что-то жуют, ноги в фантастических мокасинах отбивают такт и нетерпеливо шаркают. Для этих домонстрация одежды — последнее дело. Они ждут не дождутся, когда начнутся танцы.

Зал постепенно заполнялся.

Вдруг шея Липста вытянулась из воротничка. Неподалеку от сцены, в самом первом ряду, сидит мужчина с головой, похожей на головку голландского сыра. Этого типа Липст видел один-единственный раз, но узнал бы даже в карнавальной Маске. Тот самый пижон, что был с Юдите. Он поистине образец гармонии. Не только галстук прекрасно сочетается с сорочкой, но даже лицо с костюмом. К широкой, самодовольной роже на диво подходит красно-фиолетовая искорка бельгийского трико рублей этак по пятьсот за метр.

Темнота. Яркий свет. Аплодисменты. На сцене появляется женщина и что-то говорит. «Ну, конечно, — думает про себя Липст. — «Сыр голландский». Он… А как же иначе? Только болван мог надеяться, что его тут не будет». В первый момент Липст чувствует себя сраженным. «И что же мне все-таки надо? Издали полюбоваться Юдите? Увидеть, как ее встретит этот паршивец и, чванливо ухмыляясь, уведет отсюда?»

— Джо с Колдуньей вчера законный рок-н-ролл рванули у «Строителей», — прошепелявил впереди Липста кто-то из шумной компании.

— «Хулу» повертеть бы надо, да кольца не достанешь. Жуткая отсталость нашей промышленности, — отозвался другой.

Липсту вдруг показалось непонятным, почему он здесь, почему впереди восседают эти жвачные животные, а женщина на сцене распространяется о вкусе, культуре и красоте. Он прикрыл глаза и старался думать о другом. Наконец в туманном сумбуре мыслей одна засветилась ярче и перенесла Липста обратно в общежитие к Угису и Казису. Раздув щеки, усердствует, налегая на утюг, Угис. Как он там сказал:

«Разве это не великое счастье, что я появился на свет человеком? Ведь с тем же успехом я мог родиться клопом или слепым червяком…»

Казис протягивает костюм: «Конечно, жаль… Бери…»

«Почему сейчас на месте этих подонков не они?» — думает Липст. Если бы рядом были Угис и Казис, все выглядело бы иначе. Однако минута слабости миновала.

«Не отступать! Только не отступать! Чем ты хуже тех, что сидят вокруг? Ты затесался сюда совсем случайно. А почему бы нет? Юдите не захочет тебя узнать? Ты тоже можешь напустить на себя гордость: «A-а, привет, Юдите! Как поживаешь? Хорошо? Я тоже не могу пожаловаться…» И все. Неужели она до сих пор не разглядела, до чего этот «Сыр голландский» квелый и обрюзгший? Слизняк!»

Липст провел ладонью по рукаву химического костюма и выпятил грудь. В нем просыпалась жажда борьбы.

Очевидно, докладчица в душе была стайером-марафонцем: вступительное слово растянулось по меньшей мере на час. Наконец словесное наводнение пошло на убыль. В зале вздохом облегчения прошелестели жидкие аплодисменты.

Короткий перерыв. Приглушенная музыка, и на сцену вышла девушка в клетчатом костюме. Легкой, раскачивающейся походкой она двинулась по длинному «столу», иногда на ходу поворачиваясь, позволяя оглядеть себя со всех сторон. Докладчица дала объяснения «по части линий и материала модели номер двести семьдесят пять».

Затем появился юноша в коротком полушубке. Он тоже семенил мелкими шажками и вертелся в разные стороны, сохраняя на лице чрезвычайную серьезность и этакое снобистское равнодушие.

«Где же Юдите? — волновался Липст. — А вдруг ее вообще не будет?»

Она возникла из темноты и внезапно очутилась прямо перед Липстом, схваченная узким снопом света, который, казалось, лился из нее самой. Легкие парчовые туфельки ступают почти неслышно. Она скользит, как по воздуху, в тихом шелесте шелка.

— Модель номер семьсот пятьдесят семь, — сообщила докладчица. — Вечернее платье с пышной юбкой и низкой талией.

Липст вскочил. Он стоит затаив дыхание, напрягая взор, боясь упустить хотя бы малейшую подробность этого удивительного события.

«Какое вечернее платье? — лихорадочно думает он. — О чем там она болтает?»

У сегодняшней Юдите, за которой с восхищением следит весь зал, мало общего с девушкой, поцеловавшей его летом на трамвайной остановке. Преображенная сказочным волшебством, она стала еще прекраснее, но уже не принадлежала к этому миру. Таинственная, торжественная, недостижимо далекая.

Надежда на то, что Юдите заметит его и позднее одарит хотя бы словечком, кажется теперь совершенно смехотворной. Все восхищены ее великолепием, и очень-то ей нужен такой Липст. И если бы еще хоть химический костюм Казиса сидел на нем как следует…

— Молодой человек, может, вы все-таки сядете? — острый палец ткнул Липста в спину. — Вы ведь не стеклянный…

— Извините, — пробормотал он, усаживаясь и вздыхая.

Юдите движется дальше. Свет погас, и ее не стало.

На сцену снова вышел семенящей походкой парень, наряженный в какой-то дурацкий мешок со множеством карманчиков и нашивок. Он идет, смешно растопырив немощные ручки, делая вид, что у него бицепсы величиной с подушку.

— Модель номер триста тринадцать, — рекомендует докладчица. — Рабочий костюм металлиста.

Липст снова вздохнул.

— Чучело, а не металлист, — еле слышно шепнул он под нос. — Такому место в цирке, а не на заводе.

Но куда же девалась Юдите?

Она выходила несколько раз. Липст смотрел как зачарованный, понемногу забывая обо всем, что грузом лежало на сердце. Ему было безразлично, являлась ли Юдите в ситцевом сарафане или в тончайшем золоте парчи; были у нее волосы зачесаны на одну сторону или собраны большим узлом на затылке; украшали ее ноги обыкновенные сандалии или дорогие замшевые лодочки. Во всем этом калейдоскопе туалетов и безделушек он видел только Юдите, чья прелесть всякий раз раскрывалась по-новому, подчеркнутая всевозможными изысканными и таинственными средствами, которые непрерывно рождаются модой, чтобы сделать женщину еще красивее.

Один раз Липсту показалось, что Юдите заметила его. Он покраснел и укрылся за спинами сидящих впереди. Быть может, не следовало так поступать. Перед великолепием Юдите все прочее становилось таким незначительным и мелким. Липст ни о чем больше не сожалел. Но он ни на что и не надеялся, а просто смотрел, ощущая какое-то безотчетное счастье, в котором потонул, как камень, брошенный в омут.

Демонстрация моделей кончилась, в зале вспыхнул свет. Расталкивая стулья, публика заторопилась к выходу. Липст продолжал сидеть на месте. Он не мог так быстро вернуться в реальный мир. Он морщил лоб и моргал, словно после киносеанса, когда нахальный свет в мгновение ока рвет в клочки переживания зрителя, а громкоговоритель сотрясает нервы веселым маршем, будто минуту назад на экране не происходило никакой драмы.

Лишь постепенно Липст приходил в себя. Стулья расставили вдоль стен, сцену заняли музыканты. Скоро должны начаться танцы.

«Что теперь делать?» Липст старался сосредоточить мысли на только что виденном, боясь раздумывать о дальнейшем, которое не предвещало ничего хорошего.

Не приняв никакого решения, Липст отдал себя на волю бурлящему потоку, который подхватил его, оцепеневшего и растерянного, и вынес, словно тяжелое бревно, в коридор.

Из дверей, ведущих за кулисы, вышли «металлист» с докладчицей и направились вниз по лестнице.

Заиграла музыка, посетители хлынули обратно в зал. Липст уже хотел было спуститься в гардероб, но из курительной появился «Сыр голландский» и, засунув руки в карманы, остановился шагах в десяти от двери. Тогда Липст тоже засунул руки в карманы и прислонился спиной к прохладной бетонной колонне… У него было такое чувство, будто массивная опора вот-вот рухнет, но он продолжал стоять. Он, кажется, даже слегка улыбался и, словно насвистывая, вытянул губы.

Дверь со сцены отворилась, и вышла Юдите. «Стой! Стой! Стой!» — твердил Липсту внутренний голос. Он почему-то отчетливо увидел перед собой Угиса, который подавал ему брюки, и Казиса с еле приметной ухмылкой на непроницаемом лице индейца. Липст почувствовал, как затылок стукнулся о холодный бетон. От неожиданного толчка стало легче — столб был крепок и надежен.

Юдите прошла несколько шагов и остановилась. Она смотрела на «Сыра голландского», стянув к переносице тонкие дуги бровей. Пижон приоткрыл рот и двинулся к Юдите; однако до улыбки дело не дошло. Юдите резко повернулась и направилась дальше. В этот момент она заметила Липста. И очень обрадовалась. Да, у нее даже заблестели глаза, и улыбнулась она так ласково, что у Липста замерло сердце.

— Липстик! Здравствуй! Ты уже давно ждешь меня?

— Да, — отозвался Липст.

Круглое лицо «Сыра голландского» заметно вытянулось.

— Надевай пальто и проводи, — Юдите доверчиво взяла Липста под руку. — Видишь, какая у меня тяжелая ноша.

В руке у нее красная сумочка, чуть побольше спичечного коробка.

Все то множество слов, которое Липст в мечтах копил для Юдите, внезапно разлетелось стайкой вспугнутых воробьев. Их просто больше нет. «Что же теперь произойдет? — думает он. — В своем пальто я не смею ей показаться».

А потом страх вдруг исчез. Что такое в конце концов пальто, если на свете творятся такие чудеса!

Они пошли. Липст даже обернулся и поглядел на «Сыра голландского». Да, сейчас стоило посмотреть на лицо этого типа.

Липст рассмеялся. Юдите тоже смеется. Это сказочный миг.

Подмораживает. Лужи затянулись тоненькой корочкой льда, которая с хрустом ломается под ногами. Однако пальто у Липста нараспашку, одну полу он даже закинул назад. Веселость Юдите исчезла, она выглядит очень серьезной и погружена в какие-то, наверно важные, размышления. Липст не думает ни о чем, он только ощущает на локте узкую ладонь Юдите и старается нести ее как можно осторожнее.

— Где ты пропадал все это время? — Юдите, наконец, оторвалась от своих раздумий. — Мы идем, как в полонезе! Неловко так.

Ее рука гибко, словно рыба, выскользнула из-под локтя Липста и юркнула в прорубь кармана.

Ветер трепал неровные пряди густых волос Юдите. Свет из окон и от проезжавших машин скользил по ее лицу. На переносице между бровей у нее крохотная черная родинка. Брови стали другими, волосы тоже, а маленькая черная точка не изменилась. Юдите больше не казалась Липсту такой чужой, как там, в Доме культуры. «Как она красива! — подумал Липст. — Все прохожие оборачиваются…»

— Я очень занята, — сказала Юдите. — У меня много работы. Днем — примерки, вечером — показы.

— Зачем тебе надо примерять? Разве ты портниха?

— Я не примеряю, на меня примеряют. Я модель.

— A-а! И парень, который выходил в спецовке металлиста, тоже модель?

— Нет, — Юдите скорчила брезгливую гримасу. — Он кретин.

— Я тоже работаю, — сказал Липст.

Он хотел добавить: «На конвейере», но удержался. За конвейером стоят даже такие девчонки, как Ия с Вией. Тут хвастаться нечем.

— Кроме того, немножко занимаюсь спортом, — продолжал Липст. — Пинг-понг, шоссейные гонки и за лидером… Чудно, почему спортсменов обычно награждают кубками? Лучше давали бы трубки. Курение меньший порок, чем пьянство.

— Если бы это зависело от меня, я вместо кубков давала бы спортсменам молочные бидончики.

— А что, звучало бы не плохо: «…завоевал переходящий серебряный бидончик…» Ты любишь молоко?

— Мне нельзя его пить. От молока полнеют.

Из-за угла, как сумасшедшее, выскочило такси.

На обледенелом асфальте машину занесло. Липст схватил Юдите за руку и рванул в сторону.

— Липст! Ой, как я испугалась!

— Кого?

— Тебя…

— Меня?.. Почему меня?

Юдите повернулась к нему. Ее взгляд пробежал по смущенному лицу Липста. Их глаза совсем близко. Чудесно и ужасно близко.

— Потому что я дуреха, — сказала Юдите. — Только поэтому.

Она немного отпрянула, но ее узкая рука снова держится за локоть Липста.

— Покатаемся, — предложила она. — Завтра дворники песком засыплют.

Разгоряченные и запыхавшиеся, они прибежали на троллейбусную остановку.

— Теперь я поеду, — Юдите достала из сумочки зеркальце и привела в порядок растрепавшиеся волосы. Затем запахнула на Липсте пальто и стала застегивать верхнюю пуговицу.

— Закройся же, — приговаривала она. — Когда я смотрю на твое голое горло, меня бросает в дрожь.

— Мне жарко, — попытался возразить Липст. — Правда! Наша порода такая. Дедушка купался всю зиму.

— Застегивайся, — Юдите с трудом застегнула вторую пуговицу. — Во времена дедушек не знали, что такое вирусный грипп.

Приближался троллейбус. Вот он уже недалеко.

— Слушай, Юдите, — заикнулся Липст, с отчаянием наблюдая, как стремительно тает расстояние между ними и фарами троллейбуса. — У тебя и дальше будет так много работы?

Юдите, приподнявшись на цыпочки, изучала номер троллейбуса.

— А разве тебе не все равно?

— Я хотел бы с тобой встретиться.

Юдите ответила не сразу.

— Ну, хорошо. Приходи в четверг. Сюда.

— Ладно, Юдите! Я буду!

— До свидания!

— До свидания!.. Юдите! Юдите! А во сколько?

— В семь?

— Да-да.

Троллейбус набирал ход. Липст, лавируя среди высадившихся пассажиров, бежал рядом.

Створки двери с треском захлопнулись. Липст остановился у тротуара и помахал рукой. Плюгавый человечек смерил Липста презрительным взглядом и стал громко возмущаться.

— Ни дать ни взять сумасшедший. Бежит, пихается, людям на ноги наступает…

Липст снова распахнул пальто, вытер лоб и медленно пошел назад. «Старикаша, дорогой, — думал он, — ну что ты шумишь? Вот как обниму тебя да подброшу!»

Липст присел на лавочку. От безмерности свалившегося на него счастья он вдруг почувствовал себя усталым.

VI

В четверг утром Сперлинь влетел в цех с таинственным и серьезным лицом. Липст не удержался от вопроса:

— Угис, тебя назначили председателем совнархоза?

Не удостоив приятеля ответом, Угис подал ему руку и тотчас захлопотал у конвейера. Белые брови энергично сдвинулись, лоб разделили три глубокомысленные складки. Если бы Угис не напоминал своим видом ежа, столь сосредоточенное лицо могло быть только у Сократа.

— Почему ты не отвечаешь? — не отставал Липст. — Это что — опять «китайское молчание»?

Угис отвел Липста подальше от Клары и, теребя пальцами пряжку на комбинезоне, еле слышно прошептал:

— Чрезвычайно важное дело…

— Правда?

— Никому ни слова! Пока что это только слухи, хоть и из надежных источников: в ближайшее время на заводе будет объявлен молодежный конкурс на лучшее рационализаторское предложение. Назначено девять премий.

— Вон что, — протянул Липст. Он надеялся услышать что-нибудь поинтереснее. — А у тебя есть какая-нибудь идея?

— Пока нет, — продолжал Угис заговорщическим тоном. — Но еще есть время. Лучше шанса и не придумать.

Липст огляделся по сторонам, до начала работы считанные минуты. Детали уже подвезли. Крускоп выбрался из конторки и пошел включать конвейер. Клара, тихонько напевая, спешила намазать губы и, глядя в зеркальце, корчила неимоверные гримасы. Робис разговаривал с одной из двойняшек. Судя по блаженному выражению его лица, должно быть с Ией. Тут же рядом стояла и Вия. Липст до сих пор не научился различать сестер. Они во всем копировали друг друга — одинаково одевались, разом шмыгали носами, даже кашляли одновременно.

Липст рассчитал, что до семи вечера оставалось еще одиннадцать часов. Настроение у него было лучше некуда. Жаль, что у Клары не выпало из рук зеркальце. Он поднял бы! И тогда появился бы повод сказать, что Клара сегодня выглядит на десять лет моложе. Липсту страшно хотелось каждому сделать что-то приятное.

— Я думаю, если ты очень захочешь, сможешь получить премию, — сказал Липст Угису. — Почему бы тебе не придумать что-нибудь заковыристое?

— Надо попробовать, — Угис переминался с ноги на ногу. — Девять премий, это немало.

— Даже очень много!

— И главное, конкурс будет закрытый. Личность автора не будет играть никакой роли.

Угис задумался.

— Это единственная возможность, — добавил он. — Сколько раз просил я мастера, чтобы отпустил меня учиться на токаря. Все только смеются… А я мог бы, честное слово…

— Почему бы нет? — согласился Липст. — Конечно, сможешь.

Желание Угиса учиться на токаря было для Липста новостью.

— Ничего… — продолжал Угис. — Главное, сохранять твердость духа. Быть смелым. Ты можешь обладать умом, выдержкой, мужеством. Но какой от всего этого толк, если не хватает смелости взяться за большое дело? Предположим, ты скульптор и у тебя есть хорошая деревянная колода. Из нее можно создать произведение искусства, но можно извести дерево и на ерунду — скажем, на зубочистки.

— А если нету таланта?

— Я дьявольски завидую талантливым людям. Им, конечно, успех дается в руки гораздо легче. А тем, у кого нет таланта, остается только настойчивость и сила воли. Ты прочитал книгу о Колумбе?

— Да. Завтра верну Казису.

— Не дает мне покоя этот Колумб. И не он один — тут и Амундсен, — и Скотт, и Беринг, и Беллинсгаузен… Когда говорят о спутниках, о ракетах, о полетах в космос и путешествиях на другие планеты, я всегда почему-то думаю об этих людях. Почему это были именно они? Быть может, сама природа наделила их особыми качествами? Я понимаю, что бывает талант, скажем, к пению, рисованию, к математике. Но ведь нет такого особого таланта открывателя новых земель. А может, есть? Как ты считаешь?

Такие чудные вопросы умел задавать только Угис. Липст пожал плечами. Он никогда не задумывался над подобными вещами.

Загудели электромоторы. Медленно заскользила лента конвейера.

— Молодые люди, проснитесь! — усмехнулась Клара и запела.

Она права — пора было начинать работать.

Ровно через десять минут после пуска конвейера Крускоп направляется в первый обход. Мутноватые глаза поблескивают холодным, колючим блеском. В руках трепыхается пенсне, белоснежный платок не протирает его, а судорожно точит, словно нож.

Липст подмигнул Угису и придвинулся ближе к конвейеру, чтобы мастеру было легче пройти мимо. Сегодня «аптекарь» как бутылка с нитроглицерином. И у Липста нет ни малейшего желания оказаться детонатором. Первый гром не заставил себя долго ждать. Он грянул над Робисом.

— Товарищ Красткалн, — голос «аптекаря» звучит приглушенно, но достаточно громко, чтобы его расслышало полцеха. — Я не возражаю, когда вы коситесь на крашеные брови и химическую завивку, но вынужден заметить, что нельзя косо устанавливать раму на конвейер.

— Ладно, Криш, — Робис виновато улыбнулся, обменялся взглядом с Ией и легко, точно играя, продолжал работать. — Это верно — одну, кажется, немного перекосил.

— А вот эта? Укреплена прямо?

— Эта прямо. Честное слово, Криш!

— Вы мне своим «прямо» не морочьте голову. Кому охота в рабочее время любоваться перманентами, может поступить в парикмахерскую, а не на велозавод!

Однако Робис есть Робис. Возле него Крускоп больше не задерживается. Чуть подальше более подходящие громоотводы, на которых можно разрядиться. Вон, скажем, увалень Крамкулан. До того как поступить на завод, он был дояром в Вараклянском колхозе.

— Послушайте, Крамкулан, сколько вы уже работаете на нашем заводе? — Крускоп тычет пальцем в шатун, поставленный парнем.

— Сколько? Сейчас… — Крамкулан углубляется в вычисления. — В сентябре вроде бы год.

— А раньше что вы делали?

— Раньше в колхозе на ферме работал, — с серьезнейшим видом и уже в который раз докладывает Крамкулан.

Крускопу только того и надо. Он мгновенно надевает пенсне, подскакивает вплотную к Крамкулану и, как из пращи, мечет в него колючие, хлесткие слова.

— Отправляйтесь обратно на ферму! Поняли? За полтора года ни черта ничему не научились!

Крускоп вырывает из рук Крамкулана ключ и ударяет по проплывающей раме.

— Это вам не коровье вымя! Здесь точность подавай! Я вас спрашиваю, этот болт затянут до конца?

Гроза медленно приближается. Липст время от времеци поворачивает голову — дистанция между ним и Крускопом сокращается. Мастер почти рядом. Липсту почему-то вспомнились школьные годы… Математик Инкуш садится за стол и неторопливо ведет пальцем по списку учеников.

«Отвечать пойдет…»

В классе тишина, как в часовне. На лице Инкуша не дрогнет ни один мускул, он смотрит в список, и, кажется, класс для него вообще не существует. И все же те, кто сидит за партами, удивительным образом, почти физически ощущают: сейчас, сейчас палец приблизится к моей фамилии… Есть!.. Ты затаил дыхание, стынет кровь в жилах… Мимо! Ты это чувствуешь очень отчетливо, словно палец учителя провел тебе по лбу…

Так было в школе, и там Липст не мог похвастаться чистой совестью, в особенности на уроках математики. Теперь он на заводе, и для тревоги, казалось бы, нет оснований. И все-таки тревожно. Со времени последнего разговора в конторке мастера между Липстом и Крускопом возникла явная обоюдная неприязнь.

«Старый черт, — думает Липст. — Кого-кого, а уж меня ты укусишь наверняка». Липст больше не косится в сторону и с преувеличенным усердием сосредоточивается на работе. Еще немного — и он сам вместо цепи обовьется вокруг зубчаток и ввинтится вместо болта в резьбу.

«Аптекарь» стоит за спиной и смотрит. Он стоит по меньшей мере в двух шагах, но Липсту кажется, что тот, словно рысь, вскочил к нему прямо на плечи.

«Что? Ни к чему не можешь придраться?! Не можешь, да?!» Неприятное чувство нависшей угрозы сменяется у Липста желанием что-нибудь отчубучить. Лихо присвистнув, он выметывает цепь на зубчатки, как факир змею.

— Товарищ Тилцен!

Липст вздрагивает. Ну, ясно! Он так и знал: «аптекарь» придерется. Разве не ждал он этого?

— Слушаю, мастер!

— Вы полагаете, что монтажные детали привозят, чтобы они валялись на полу?

— Нет, я так не думаю.

— Ну, тогда поднимите. Что стоите, будто аршин проглотили? Может, ждете, чтобы я поднял? Извольте, могу! Не трудитесь, молодой человек. Не утруждайте себя, пожалуйста!

И Липст не успевает опомниться, как «аптекарь» уже подхватил упавшую цепь и швырнул на стол.

— Не трудитесь, молодой человек! Не переутомляйтесь, ради бога. А то у вас потом не хватит сил бегать по вечеринкам. Чего доброго, еще не сможете вытащить пробку из бутылки!..

Мастер Крускоп направляется дальше. Он уже не выглядит таким сердитым. Обойма расстреляна.

Липст посмотрел вслед «аптекарю». Показать бы ему сейчас язык да длинный нос! Но Липст только покачал головой, с удовлетворением отметив про себя, как смешно у «аптекаря» отвисли сзади брюки.

Обойдя конвейер, Крускоп заходит в свой стеклянный отсек. Это настолько приятный момент, что даже Клара вопреки обыкновению прерывает песню:

— Обратно в конуру залез. Слава богу!

Робис, питавший пристрастие к спортивной терминологии, обычно говорил:

— Бой на конвейере проходит в четыре раунда.

На языке простых смертных это означает: работа на конвейере организована так, что у рабочих, кроме обеденного перерыва, есть еще две пятнадцатиминутные передышки. Это большая привилегия сборщиков. Угис считал эти четверть часа чем-то вроде нагрудного значка, который отличает гвардейцев от обычной пехоты, или, скажем, красной майки, выделяющей чемпиона среди других спортсменов. Перерывы для отдыха он никогда не проводил в цехе, стараясь использовать их в соответствии со своей «личной программой». Медлительному Крамкулану четверть часа хватало только на то, чтобы потянуться как следует и поддернуть брюки. Угис за это время успевал сбегать в клуб, просмотреть доску объявлений, свежие газеты и журналы. В летнюю жару он нередко возвращался в цех, ероша волосы, напоминавшие смоченную одежную щетку, и говорил:

— В ванночке чудесная вода! Я чувствую себя на десять лет моложе…

(На заводском дворе был устроен бассейн.)

Но чаще всего он забирался в какой-нибудь тихий уголок, затыкал пальцами уши и зубрил химию.

Сегодня Угис ожидал пятнадцатиминутную паузу с особым нетерпением. Как только Крускоп отошел подальше, он наклонился к Липсту и сказал:

— Надо срочно поговорить с Казисом. Необходимо выяснить условия конкурса. Могу поспорить, он все уже знает. В перерыве сгоняем в экспериментальный.

— А в рабочее время можно разговаривать с Казисом?

— Конечно! Это будет блицсовещание.

— А там ведь написано на двери: «Посторонним вход воспрещен».

— Казис — комсомольский секретарь. К нему можно.

Липст вошел на завод, как в темное помещение, где даже выключатель приходилось отыскивать на ощупь. И теперь для него на заводе все еще оставалось много интересных, неосмотренных мест. Там происходят разные удивительные события. Подчас само название уже звучит заманчиво: экспериментальный! Цех находится этажом выше инструментального, где стальные глотки бесчисленных станков рычат, стонут и завывают, как голодные звери в десяти зоопарках. Да, прямо над инструментальным, где лучшие специалисты своего дела зарабатывают сказочные деньги…

— Ладно, — сказал Липст. — Сбегаем. Тогда останется только один цех, где я еще не был… Инструментальный.

Нигде нет надписи, предлагающей соблюдать особую тишину, но уже около двери они, словно сговорившись, встали на цыпочки и вошли осторожно, точно боялись кого-то разбудить. Однако тут было не до сна. У высоких чертежных станков стояли люди в белых халатах и что-то тщательно измеряли или вычерчивали. На вошедших никто не обратил внимания.

На стенах рядами развешаны путаные чертежи. Понимающему оку они, наверно, открывают большие тайны, а для экс-художника Липста это всего-навсего выставка ультрамодернистской графики, от которой мельтешит в глазах.

В просторном помещении собралась большая интернациональная компания — велосипеды и мопеды всевозможных фирм и моделей. Некоторые уже расчленены безжалостными анатомами на составные части. На низких столах разложены никелированные рога рулей и хромированные животы для бензина, отвинченные масляные глотки и стальные косточки всех калибров.

В последней комнате слышен шум, здесь тихо гудят сверлильные станки. Токарные и фрезерные сейчас стоят.

Казис сидит за столом. Обхватив руками голову, словно баскетбольный мяч, он внимательно изучает чертеж.

— Казис, ты, пожалуйста, не ругайся, — Угис тоже склонился над синькой. — У нас важное дело. Скажи, какая деталь велосипеда наиболее устарела? Какую надо бы изобрести, так сказать, заново?

Казис распрямился и длинными, похожими на пятизубые вилы, пальцами отгрёб в сторону упавший на глаза светлый чуб.

— Велосипед вообще устарел весь насквозь, — сказал Казис с обычной непроницаемостью на лице. — Для ветряной мельницы какие крылья ни изобретай, все равно она останется только ветряной мельницей.

— Не остри, пожалуйста, — Угис смущенно облизал губы. — Я спрашиваю серьезно. Может, мы помешали? Если злишься, я могу вмиг смотаться.

— Ведь и сам видишь, что мешаешь, — Казис спокойно посмотрел в глаза Угису. — Хочешь, чтобы я солгал, отрицал истину? Однако второй факт не исключает первого: велосипед, как средство передвижения, действительно уже достиг потолка.

— Странно, — Угис повернулся к Липсту. — Я ничего больше не понимаю.

— А я понимаю, — сказал Липст. — Только это неверно. В технике никаких потолков нет. Есть горизонт, который убегает с такой же скоростью, с какой ты к нему стремишься.

Липст удивился неожиданному приступу смелости и красноречия — он всегда малость стеснялся Казиса.

Убегающий горизонт! И откуда у него взялось такое поэтическое выражение? А внутри кто-то подзуживал: «Вот тема, на которую ты можешь поспорить с Казисом. Спорь! Это для Угиса Казис идол и божество, не для тебя».

Не раздумывая долго, Липст бросился в атаку.

— Возьмем хотя бы авиацию: когда первые аэропланы поднялись чуть повыше домов, многие считали, что это уже потолок. Сегодня самолеты забираются на тридцать километров в стратосферу, и никто больше не говорит о потолке.

Липст видит чудесное превращение, происходящее с Казисом. Чугунная маска сперва дала едва заметные трещинки около рта и в уголках глаз, Зародившаяся улыбка быстро распространилась на всю физиономию. Раздались громкие раскаты смеха — маска упала и рассыпалась. Открылся веселый спорщик, почуявший родственную душу.

— Правильно, черт возьми! — Казис сгреб Липста за плечи. — Но ты скажи мне, самолет достиг стратосферы на исчерпавшем свои возможности поршневом моторе?

— Нет. Почему на поршневом? На реактивном!

— Видишь, к чему мы подошли — к реактивному двигателю! Все решает принцип тяги, двигатель! Именно это я и имел в виду. Велосипед достиг потолка потому, что у него ограниченный в своих возможностях двигатель — человечьи ноги. Если тебе, Угис, так уж охота заняться изобретательством, изобретай велосипед, который… не велосипед. Иными словами, велосипед, на котором не надо крутить ногами педали!

Угис кивнул на соседнюю комнату:

— Такой велосипед уже изобретен. Полторы лошадиных силы и полтора литра бензина на сто километров.

— Это пол, — сказал Казис. — А до потолка мопеда еще дьявольски далеко.

— Меня мопед не интересует, — Угис, как ни странно, сегодня тоже возражал Казису. — Наш завод выпускает велосипеды.

— Завод — это главная колонна. Ты, как я понял, хочешь стать изобретателем. А изобретатели — разведчики, они должны идти впереди главных сил.

— Ты всерьез считаешь, что наш завод мог бы выпускать мопеды? — устами Липста заговорил Фома неверующий.

— Еще почище, чем итальянские «веспы» и немецкие «вандереры». Вот на этой бумаженции, — Казис с важным видом ткнул пальцем в чертеж, — ось нового мопеда.

— Правда? — оживился Угис.

— Дело решенное. Наш мопед будет называться «мальчик с пальчик». В будущем году должен быть сделан опытный образец.

— Не может быть!

— А потом мы будем производить только мопеды. Ни одного велосипеда! Лет через пять, через шесть. В общем в новой семилетке.

Угис ахнул. Это изъявление восторга как белый флаг капитуляции. Нет, Угис не огорчен! Он счастлив, что Казис опять смог изумить его чем-то из ряда вон выходящим.

— Да-а, — протянул Липст. — А я‑то, болван, думал, что пришел работать на велосипедный завод.

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы? — перешел на деловой тон Казис.

Липст отрицательно покачал головой.

— Я глух и нем, — присоединился Угис.

— Тогда катитесь ко всем чертям и дайте работать, лодыри несчастные!

Как раз в эту минуту Казис заметил еще одного «посетителя». В цехе появился Робис. Вид у него такой, точно в коридоре он столкнулся со «снежным человеком».

— Что с тобой, Робис? Беда какая-нибудь стряслась? — спросил Казис.

Робис, моргая глазами, смотрел на всех по очереди.

— Ты, может, захворал? — Угис взял Робиса за руку.

— Я только что получил нокаут.

— Ты дрался?

— Нет… был в завкоме. Не дают нам с Ией комнату… Дают кочегару Крампису.

— Почему вдруг Крампису?

— Говорят, ему нужнее. Двое детей, теща…

— Здорово, — сказал Казис. — И попробуй скажи кому-нибудь, что у Крамписа меньше оснований. Вы думаете только о себе, а он о детях и о теще.

Робис стоит как в воду опущенный. Это уже не тот Робис, что подкидывает пудовую гирю, как яблоко.

— Что теперь делать? — тихо спросил он, обращаясь, по всей видимости, к самому себе. — Свадьба послезавтра…

— Я потолкую с начальством, — немного погодя, сказал Казнс.

— Ты не беспокойся, — утешал Угис. — Мы что-нибудь да придумаем.

Липст не сказал ничего. Жаль Робиса! У него Ия. У него любовь. И несмотря на это, он сейчас выглядит таким несчастным. «Если бы у меня была Юдите, — думает Липст, — смог бы я чувствовать себя несчастным? Нет. Я был бы всегда счастлив! Даже ночью, в бурю посреди голого поля. Счастлив всегда и всюду…»

Вечером Липст пошел на свидание. Нетерпеливый и взволнованный, он явился по крайней мере на час раньше. Это его немного удивило, ведь всю дорогу он боялся опоздать.

Липст принялся расхаживать по бульвару, как часовой на посту. Круглая тумба для афиш напоминала пестро раскрашенную сторожевую будку. Около нее Липст поворачивал обратно. От «сторожевой будки» до остановки троллейбуса ровно девяносто семь шагов.

Отовсюду капало, будто город только что вылез из ванны. Темнота сражалась с яркими огнями, вокруг которых причудливо клубился туман. Сырые стволы лип отражали цветные блики световых реклам и упирались в небо, до которого можно было достать рукой. Вверху сверкали оранжевые ореолы фонарей, а дома казались оторванными от земли и, толкая друг друга, плыли вдоль бульвара, словно почерневшие айсберги.

Время тянулось убийственно медленно. Липст зажмурил глаза и старался не глядеть на большие электрические часы, хотелось, подняв веки, убедиться, что стрелки хоть немного передвинулись вперед и часы не остановились.

— Добрый вечер! — неожиданно раздался девичий голос за спиной. — Простите, за чем очередь? За насморком?

Липст вздрогнул. Юдите пришла. Он попробовал улыбнуться, чтобы скрыть смущение, всякий раз охватывающее его при встрече с Юдите.

— Как ты здесь очутилась? Ведь не прошло ни одного троллейбуса? — недоумевал Липст.

— Я выпрыгнула с парашютом, — Юдите помахала маленьким зонтиком. — Из такси.

Она выглядела еще элегантнее, чем обычно. Красивая, сияющая, самоуверенная. Липст, даже если бы и захотел, не смог бы увидеть в ней ни малейшего изъяна. Именно это поражало Липста в Юдите и влекло к ней.

Под широким, как колокол, пальто девушки шуршал шелк. В руке она держала маленькую театральную сумочку, расшитую бисером.

— Ну, вот я, — сказала Юдите. — Куда ты меня поведешь?

Липст не отрывал взгляда от сумочки. Только сейчас ему пришло в голову то, что уже давно он должен был бы понять. Лишь желторотый птенец, вроде него, мог надеяться, что в такой вечер Юдите доставит удовольствие болтать с ним на углу, ежась от капель.

— Куда ты меня поведешь? — спросила Юдите еще раз.

Ответ мог быть только один — никуда. Не на что…

Липст видел устремленный на него, полный ожидания взгляд. Счастливая случайность то, что Липст встретил ее, счастливая случайность, что она пришла теперь. К нему и в то же время не к нему, будто красивая бабочка, невзначай севшая на плечо, — достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы она вновь упорхнула навсегда.

Нет, Липст не в силах ответить Юдите: «никуда»…

— Видишь ли… — вздохнул он. — Я не успел надеть новый костюм… Сегодня чудесная погода. Мы могли бы немножко погулять…

Юдите посмотрела на Липста, потом на свои туфельки. На какой-то миг столь завлекательное предложение обескуражило ее, но она тут же весело рассмеялась.

— Сегодня действительно чудесный вечер, — сказала Юдите. — Если ты возьмешь меня под руку и не слишком будешь брызгаться…

Тучи и клубы тумана время от времени размыкались и ненадолго приоткрывали бледный серп месяца. Насыщенная зеленоватым свечением дымка густела снова, и город словно погружался в огромные ленивые волны.

— Куда мы пойдем? — Юдите коснулась руки Липста.

К Липсту отчасти уже вернулось самообладание. Фантастическая игра света и тумана подсказала ему заманчивую и отчаянную идею.

— Ты бывала ночью в Старой Риге?

— Нет. Почему бы не сходить?

— Пойдем… Я покажу тебе домик Палача, старые казематы, амбары Призраков…

— Бр-р-р! Страсти какие! А там нельзя потерять голову?

— Нет, — засмеялся Липст. — В худшем случае — каблук.

— Если ты обещаешь охранять меня…

— За это ты не беспокойся.

— Тогда пошли… Чего же мы стоим?

Лабиринт узких улочек старого города встретил их темнотой и безмолвием. С каждым шагом они все дальше и дальше отступали в прошлое. Электрические лампочки в старинных фонарях очерчивали тусклые световые круги. Древние дома, тихо поскрипывая жестяными флюгерами, нашептывали друг другу о далеких днях юности, а булыжник под ногами Липста и Юдите звучал, как в те времена, когда по нему ступали корабельщики и соловесы, наемные работники в доспехах и украшенные павлиньими перьями мужи из магистрата.

Липст рассказывал о замурованной в церковную стену девушке и о Красном Кардинале, который в полночь расхаживал по Домскому собору, о ведьмах и алхимиках Риги, о знаменитых балах Черноголовых, на которые приезжала сама императрица Екатерина, и о законах, которые определили, сколько материи может израсходовать рижанка на платье.

Липст вошел в азарт. Историю он путал с легендами и леденящими кровь преданиями, правдивые рассказы расцвечивал бенгальскими огнями фантазии. Иногда он так увлекался, что фундамент истины окончательно уплывал из-под ног, и он сам верил в вымысел: вот-вот распахнется дверь, и из нее выйдут люди, о которых он рассказывал. Зазвонят наводящие ужас чумные колокола. По тесной улочке, свершив свое дело, пройдет, весело болтая с подручными, городской палач…

Юдите слушала. Ее лицо было обращено к Липсту. Она улыбалась, красивые глаза широко раскрылись. Но Липсту казалось, что Юдите не видит его, смотрит куда-то вдаль, увлеченная причудливой игрой света и тьмы этого странного вечера.

Липст умолк. Забыв обо всем, он смотрел на Юдите. Рука девушки была в его руке. Он ощущал теплую ладонь, ощущал каждый палец в отдельности. Юдите… Она пришла и оставалась с ним. Чудо, которое Липст был не в силах объять разумом.

— Рассказывай еще… — услышал он голос Юдите.

Липст крепче сжал ее руку. Темень стала густой и почти упругой.

— Держись за меня, — сказал Липст. — Не то заблудимся, и пропадешь.

Они бродили долго. Исходив всю Старую Ригу, смешались с сутолокой бульваров, потом еще колесили по городу, пока не очутились в огородах, рядом с ипподромом. В воздухе чувствовался запах влажной земли и капустных кочерыжек. Ветер усилился. Юдите плотнее запахнула пальто, она слегка дрожала.

— Замерзла? — озабоченно спросил Липст и обнял плечи Юдите.

Она улыбнулась.

— Чуть-чуть. Наверно, промочила ноги.

— Я тебя сейчас провожу домой!

— Не надо, — энергично затрясла головой Юдите. — Это мне в наказание. За то, что не надела ботики.

Они стояли под уличным, фонарем. На ветру фонарь раскачивался, и световой круг танцевал вокруг них. Юдите прислонилась к столбу, сняла левую туфлю и стряхнула налипшую грязь. Затем стала снимать правую и, теряя равновесие, запрыгала на одной ноге. Как раз в этот момент мимо шел троллейбус. Юдите была слишком занята, чтобы остерегаться опасности, притаившейся в луже у тротуара. Фонтаны мутных брызг, разлетевшиеся из-под колес троллейбуса, она заметила слишком поздно, — когда Липст уже заслонял ее спиной и растопыренными руками.

Они разом вскрикнули и несколько мгновений стояли в оцепенении. Вместе повернули головы и почему-то долго вглядывались в темноту, куда умчался, поблескивая красными огоньками, громадина-хулиган.

Липст провел рукой по лицу и, сморщившись, сплюнул попавшую в рот грязь. Оставалось одно из двух — смеяться или плакать. Липст расхохотался. Сегодня это не трудно.

— Пожалуй, придется идти домой… — проговорил Липст.

— Да, пожалуй, — с брезгливой гримаской на лице Юдите отряхивала полы пальто. — Я живу недалеко отсюда. Ты зайдешь ко мне. Да?

Юдите подергала ручку, затем вынула из специального кошелечка ключ и отперла дверь.

— Входи, входи, — сказала она. — Мы здесь одни.

Липст несмело ступил грязными ботинками на красный ковер. Такой передней он еще не видывал: лампы дневного света, круглое зеркало, встроенный в стену шкаф, изящный телефонный столик.

— Пальто повесь тут, — Юдите подтолкнула его вперед. — Пылесосом мы его высушим в два счета. Что ты так смотришь?

Липст уставился на ботинки и переминался с ноги на ногу, будто ковер жег ему пятки.

— Мокрые… — проговорил он. — Я наслежу.

— Сними ботинки. Поставим их на плиту.

Юдите куда-то исчезла и появилась с большими войлочными шлепанцами.

— Пока надень вот эти. И ступай в комнату. Я сейчас приду.

Липст с превеликой осторожностью сделал несколько шагов. Рядом с дверью, прямо на полу, стоит большая ваза (ее он заметил в последний момент). Комната не слишком просторная, мебели тоже немного, и все же изумление Липста безгранично. Ему кажется, будто он высадился на далеком острове, где каждый камешек и стебелек травы полон тайны. Дома у Липста стул всего-навсего стул, и стол только стол. Теперь же Липст впервые в жизни разглядывал эти предметы почти с благоговением. Здесь, в доме Юдите, каждый пустяк, не говоря уж о столе и стульях, — созвучная нота в некоем особом, не слыханном им гимне любви к вещам.

«Вот ее комната», — Липст касается пальцем розового абажура торшера. Под абажуром покачивается пестрый пластмассовый попугай. Ниже, на столике, несколько книжек в красивых переплетах. Липст не решается к ним притронуться.

«На этом диване она спит, когда я по ночам мечтаю о ней. Хорошо, что я все это вижу. Теперь мне будет легче мечтать. Перед этим зеркалом она по утрам одевается и причесывает волосы. А может, перед этим?» В комнате несколько зеркал.

— Садись, пожалуйста! Чего ты стоишь?

Липст вздрогнул, точно его застигли за чем-то дурным. Юдите уже успела переодеться. Это, наверно, именуется домашним платьем…

— На тебе опять новый наряд…

— Да, — виновато кивнула она. — Это у меня скоро получается. Менять наряды — моя специальность.

— Послушай, Юдите, я хотел тебя спросить. Какая профессия у твоего отца?

— У меня нет отца, — Юдите сразу посерьезнела. — Уже второй год. Он был мастером цеха на обувной фабрике.

— А мой работал в порту…

— Это было неизбежно. Он жутко пил.

Липст машинально коснулся пестрого попугая еще раз. Пластмассовая птица закачалась на нитке.

— Тогда ты сама, наверно, много зарабатываешь?

Юдите помедлила с ответом.

— Нам живется в общем нелегко. Особенно матери. Когда отец был жив, она денег не считала. Теперь она работает на картонажной фабрике. Делает коробки для пирожных. Пятьсот рублей в месяц.

Попугай потихоньку остановился.

— Если ты имеешь в виду мои туалеты, — Юдите нарушила неловкую паузу. Тон у нее снова беззаботный и веселый, — я открою тебе маленькую тайну: почти все они перешиты из старья.

— Из старья? И вот это, что на тебе?

— Это — нет, — Юдите грациозным движением взялась за кончики воротника, приложила к щекам кружево, напоминающее морскую пену, и зажмурила глаза. — А тебе оно нравится?

— Нравится.

— Мне тоже. Платье должно нравиться. Вот я иногда увижу какое-нибудь платье и уже не могу оторвать от него глаз. Меня прямо в дрожь бросает, и я вся покрываюсь гусиной кожей. Тут нечему удивляться. Это великое искусство. Я не понимаю, почему о фильмах, о живописи и о романах пишут рецензии, а о нарядах нет.

Юдите включила электрический чайник, и вода вскоре закипела.

— Я могу предложить тебе только чай, — Юдите насыпала сахару в запотевшие стаканы. — Ты пьешь сладкий?

— Спасибо, нет. Я люблю совсем без сахара.

Откровенность Юдите вызвала в Липсте прилив нежности. Сознание того, что на Юдите тоже могут свалиться чисто человеческие заботы, разбудило в нем сочувствие и желание защитить ее. И от этого Юдите стала ему еще дороже.

Липст видит стройную, покрытую золотистым пушком шею, белые плечи и хрупкие руки. Сейчас, когда Юдите, забравшись с ногами на диван, расставляет на низком столике стаканы, она похожа на маленького ребенка на пляже, склонившегося над формочками для песка. Только движения ее ловки и грациозны, и в них есть что-то от кошки. И вдруг Липст осознает: перед ним женщина. Он знает только одну женщину — свою мать. И любит ее именно потому, что знает: она родная. С Юдите все иначе. Юдите для него самая глубокая тайна на свете, которая притягивает подобно необоримому воздушному потоку: невидимо, но ощутимо.

И Липст вдруг чувствует, что потерял способность двигаться, стал тяжелее каменной глыбы. Он больше не знает, как сидеть, куда смотреть, что делать с руками. Он больше не знает ничего. Его мужество бесследно испарилось. В этой комнате они наедине друг с другом. Их двое, и больше никого…

Липст отодвинул недопитый стакан и поднялся.

— Юдите, мне пора идти… Я совсем позабыл… Важное дело…

Юдите удивлена.

— Так вдруг? Пальто еще не высохло…

— Ничего. Пускай. Я должен идти.

— Еще пять минут, и будет сухое…

— Я приду в другой раз. Я тебе позвоню.

— Несколько вечеров я буду занята… До вторника.

— Тогда позвоню в среду.

Липст напялил сырое пальто и торопливо простился.

— До свидания, Юдите… Я буду звонить.

— До свидания.

Юдите смотрит странно изменившимся, почти испуганным взглядом.

Дверь захлопнулась. Липст сбегает по лестнице, которой нет конца. Вниз, вниз, вниз. У парадной двери он остановился.

«Идиот, зачем я убежал?» — думает он. Сообразив, что глупость непоправима, он обзывает себя самыми страшными словами. И с этого мига начинает ждать следующую среду. А до нее так далеко.

Домой Липст вернулся поздно. Свет повсюду погашен. Только за дверью Зелтыни тихо играет радио: нежное сопрано на непонятном языке по-девичьи воркует, наверное, о счастье под аккомпанемент электронного инструмента. Вибрирующие звуки плывут будто от далеких звезд, и в них слышится беспредельность вселенной.

Пение девушки кажется Липсту очень трогательным. В нем отголосок собственного настроения Липста, и потому он не спешит включить свет. Песня кончается, и в тот же момент Липст — слышит другой, уже совсем земной голос:

— Липст, любезный, это вы? Помогите мне, Липст…

Липст повернул выключатель. В коридоре никого нет. Лишь заспанная кошка, моргая, смотрит на него. Однако загадочный голос раздается опять. Вместе со словами долетает непонятный стук.

— Господин Тилцен… Смилостивитесь… Бог воздаст вам за это сторицей…

В том, что это голос мадемуазель, нет никакого сомнения. Однако слышится он очень слабо, будто из подземелья или из могилы.

— Где вы? — озираясь по сторонам, спросил Липст у невидимого существа.

— Тут я. В чулане…

Едва отошел засов, как дверь чулана распахнулась настежь, и навстречу Липсту с тяжким вздохом выкатилось восемьдесят килограммов обрюзгшей плоти.

— Мадемуазель Элерт! Как вы оказались в чулане?

— Я же должна выяснить, кто ходит по ночам к этой персоне. А у нее совесть нечиста, она что-то заподозрила — и дверь на засов.

Слезливый шепот мадемуазель быстро перерастает в воинственный клич, взывающий об отмщении:

— Ну уж я теперь покажу этой персоне! Она у меня теперь увидит! Я напишу в редакцию и в исполком, прокурору и президенту. Теперь пусть все это дойдет до Совета Министров!

— Мадемуазель… А разве религия позволяет вам? В библии ведь сказано: «Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую».

— Позволяет! Позволяет! В библии сказано и другое: «Мне отмщение и аз воздам»!

Липст усмехнулся, погладил выгорбленную спину кошки и ушел в свою комнату.

Он лежит в постели, закинув руки под голову, и смотрит в окно. Сон не идет. Кажется, с далеких светил льется тихая музыка. И нет ей, нет конца…

VII

— Никакой свадьбы не будет, — сказал Робис.

Ия повторила то же самое.

— Мы оформим только официальную сторону дела, и все.

Все же для самых близких друзей решили устроить скромный ужин в общежитии. Пока невеста с женихом в сопровождении эскорта сочувствующих поехали в загс, Угису с Липстом поручили украсить комнату и раздобыть столы. Обязанности главнокомандующего над жаркой и варкой добровольно приняла на себя уборщица общежития Алма. Поначалу эту честь собирались предоставить Вие, но она отказалась наотрез. Вия тоже сшила белое свадебное платье и пожелала стоять на церемонии регистрации обязательно рядом с сестрой (кое-кто подшучивал: «Не с Ией, а с Робисом!»).

Наконец все как будто в порядке. Старая комната общежития изменилась до неузнаваемости; платяные шкафы отодвинули к стенам, под потолком подвесили ленты из цветной бумаги, стулья молодых убрали пышными венками мяты.

Угис в длинном хлорвиниловом переднике, бледный от переживаний, бегал вокруг стола и в который раз пересчитывал стулья.

— Ну что ты все считаешь? — пошутил Липст. — Боишься, украдут?

— Только не забыть бы чего! Только не забыть! — Угис стучал кулаком по голове, встряхивая свои мыслительные центры. — А радиолу проверил?

— Проверил. Успокойся. Даже иголку сменил.

— А пластинка? Пластинку подобрал?

— «Свадебный марш» Мендельсона.

— Как только они появятся в двери — запускай!

— Слушай, Угис, а где они теперь будут жить?

— Пока что там же, где до сих пор, — каждый у себя.

— А у Ии нельзя?

— Нельзя. Санитарная норма не позволяет.

В приоткрытую дверь просовывается голова Алмы. Роста она маленького и всегда ходит, браво размахивая руками, как сержант-гвардеец, привыкший шагать впереди колонны и время от времени считать под ногу: «Ать, два; ать, два!»

— Не идут и не идут! — сокрушалась Алма. — Ай-ай-ай! Гусыня пережарилась, картошка сохнет. И где они так застряли?

— Наверно, стоят в очереди, — предположил Липст.

— Это в загсе-то очередь?! — удивилась Алма.

— И какая еще! Там такие очередищи — глядеть страшно. Там, тетя Алма, и при коммунизме будут очереди.

Липст налил Алме рюмку вина, чтобы она сама не высохла, как картошка, хлопоча у раскаленной плиты.

— Ай-ай-ай! — отмахивалась Алма. — Разве что полрюмочки, не больше.

Угис по-прежнему носится по комнате. Еще раз пересчитал тарелки, попробовал, не шатается ли стол, затем ринулся к двери. И тут замер, вытаращил глаза и отчаянно простонал:

— Плакат с поздравлением!.. Где плакат с поздравлением? Я же знал — что-нибудь да забудем… Я ведь предчувствовал!

Затем Угису приходит в голову воздвигнуть на скорую руку триумфальную арку во дворе. Из-за отсутствия стройматериалов идею приходится отбросить. Остается только поздравительный плакат. Но тогда уж надо побольше — метра в полтора длиной.

— Идет! — согласился Липст и расстелил на полу полосу бумаги. — А текст?

Угис почесал за ухом и глубокомысленно уставился на потолок.

— Может, возьмем из народной поэзии? Ну, скажем, «Иди, счастье, ты вперед, я следочком за тобою»?

— Слащаво! — прыснул Липст. — Робис парень серьезный.

— Можно и посерьезнее, — согласился Угис. — Ну хотя бы так: «Прочная семья — краеугольный камень социалистического общества!»

— Нет, нет, — затряс головой Липст. — Это уж чересчур. Напишем коротко и ясно: «Поздравляем от всей души!»

Они вдвоем энергично взялись за дело, но успели написать только «Поздравляем», когда вбежала Алма:

— Идут! Уже у ворот!

— Ой, ой, ой! — Угис рвал на себе волосы.

— Ничего, — утешал Липст. — Ставь восклицательный знак и давай вешать. «Поздравляем!» — тоже поздравление.

Угис взобрался Липсту на плечи и прибил плакат над дверью.

Прокладывая путь, первым маршировал Казис.

— Приветствие на славу! — воскликнул он. — Самое короткое и прочувствованное из всех, что я видел.

Входят под руку молодые. Они нагружены цветами, взволнованы и улыбаются.

— Опускай! — заерзал Угис на плечах у Липста. — Марш! Марш включай!

Заиграла музыка. Некоторое время все стоят посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

— Ну так… — первым преодолел замешательство Робис. — Ну, прошу…

Казис взялся откупоривать бутылки. Алма внесла жаркое. По щекам у нее сбегают крупные слезы.

— Молодость… — проговорила она. — Что поделаешь, коли молодость…

Веселье ненадолго расстраивается, как журавлиный клин, потерявший вожака, но потом снова шумно и жизнерадостно устремляется дальше. Аппетит у всех фантастический. Казис время от времени подливает в стаканы вино и провозглашает тосты. Но вот наступает момент, когда вино всем начинает казаться горьким. Казис берет бутылку.

— «Клубничное», — читает он вслух. — По идее должно быть сладким.

— Горькое! Горькое! — несется со всех сторон.

— Возвращать на завод раскупоренную бутылку бессмысленно, придется исправлять недостатки на месте…

Робис энергично жует как ни в чем не бывало.

— Может, так обойдется, — Угис беспокойно заерзал на стуле. — Я в одной книжке читал…

Но никто Угиса не слушает. Молодоженам не остается ничего другого, как «исправить брак» винного завода. Липст видит похожую на шкаф спину Робиса, которая медленно придвигается к Ие. Потом он видит руку Ии на плече Робиса. Да, эта рука — не рука Юдите. Пальцы короткие, грубые, натруженные. Но на плечо Робиса они ложатся так легко и нежно, что в груди Липста вздымается теплая волна. Липст поспешно отвернулся. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Угиса. Угис тоже отворачивается.

Минутное молчание сменяется взрывом восторга.

— Ура! Ура! За счастье Ии и Робиса!

Казис подносит новобрачным большой эмалированный таз.

— От заводских комсомольцев, — говорит он. — Предназначен для купанья младенца. Пока что можете мыть свои физиономии.

— Ой, дорогие мои! — спохватывается Клара Циекуринь. — Я же должна вручить подарок от цеха!

Она выходит в коридор и уводит за собой Крамкулана. Через несколько минут оба возвращаются, и теперь у Крамкулана в руках большая картонная коробка.

— Мелочь, конечно, так — кофейный сервиз, — ломается Клара.

А Крамкулан тягуче прибавляет:

— Сгодится небось. Кружки бьются скоро, потому купили побольше.

Пока Ия и Робис обмениваются многозначительными взглядами, краснеют и бледнеют, Вия включает радиолу. Громкий шум и неразбериху покрывает плавная мелодия «Дунайских волн».

Молодые должны танцевать первой парой. Робис протестует, ссылаясь на то, что никогда в жизни «такими пустяками не занимался». Танцуя, он держится от Ии на внушительном расстоянии и с опаской поглядывает под ноги.

Казис приглашает Вию. Они танцуют прекрасно. Расходятся, снова сближаются и кружатся, кружатся большими, плавными кругами.

Угис, сложив руки на груди, стоит в углу и мечтательно смотрит на танцующих.

— Ты, приятель, не грусти, — Крамкулан добродушно тычет Угиса в бок. — Глядишь, и тебя оженим. Хоть на Вие. Девка на большой!

Угис забивается поглубже в угол.

— Нет, нет! — похоже, он испугался не на шутку. — Мне сперва надо закончить десять классов!

— Да брось ты, Угис!

— Честное слово, я серьезно говорю.

— Да ты погляди, что Вия за деваха! — не унимается Крамкулан. — И главное, свободна!

— А по мне хоть есть она, хоть нет. Даже глядеть не стану.

Угис демонстративно отворачивается и солидным шагом идет к столу. Походку он тоже позаимствовал у Казиса, шаг для него явно широковат.

Кларе наскучило смотреть, как другие танцуют, и она затягивает песню. Искра упала на сухую солому. Запев сразу подхватывает целый хор:

Вей, ветерок,

Гони мой челнок…

Мелодия льется неторопливо и плавно. Кое-кто из гостей стал вдруг задумчив, у других, напротив, заблестели глаза. Робис держит Ию за руку, ее голова доверчиво и покорно легла на плечо мужа. Угис застенчиво дирижирует. Песня захватывает, бередит душу.

Свадьба удалась на славу, настроение у всех прекрасное, но Липст испытывает странное беспокойство. Ему чего-то не хватает. И, наконец, он сознает вполне отчетливо — не хватает Юдите. «Где ты сейчас, Юдите? Что делаешь в эту минуту?»

Мелодия постепенно угасает. Несколько секунд тишины. В комнату неслышным крылом летучей мыши залетают сумерки ноябрьского вечера. Угис включает электричество.

— А теперь что-нибудь веселенькое! — восклицает Вия. — На свадьбе надо веселиться!

— Что верно, то верно, — соглашается Робис.

На ясном небосводе возникает неожиданное облако. Приходит Крускоп. Как видно, настроение у него хорошее, он шутит, просит гостей не смущаться его появлением, однако все как-то сникают, и нет уже той веселой непринужденности.

Мастер в каком-то невероятном парадном костюме, в накрахмаленной сорочке со стоячим воротничком. Не исключено, что этот костюм у него хранится со времен собственной свадьбы — покрой как из исторического фильма, и материя попахивает нафталином.

Он поставил на стол бутылку вина и преподнес Ие шесть серебряных ложек.

— Ну, Криш, и разорился же ты. Это ведь стоит кучу денег! Зачем? — тряся иссохшую руку Крускопа, приговаривает Робис и усаживает мастера рядом с Липстом.

— Я сам знаю, что делаю, ты меня не учи, — обрывает Крускоп.

Не много надо, чтобы вывести мастера из себя.

«И, как назло, рядом со мной! Ну, пропал, — думает Липст. — Что мне теперь делать? Как себя вести? Может, надо бы налить ему? А вдруг он опять начнет меня поддевать за пьянство и прочее?»

Липст съежился и смотрит в тарелку, украдкой косясь на «аптекаря». Угощать мастера у него не хватает духу.

Некурящий Крускоп ладонью отгоняет клубы дыма: это Крамкулан сосет папиросу. Подходит Робис.

— Ничего особенного у нас нет, — показывает он на стол, — но попробуй что-нибудь, Криш.

— Разумеется, попробую, — один глаз у Крускопа улыбается, во втором уже поблескивает огонек вечного недовольства. — Папиросный дым я уже пробую. Ты не гляди, что у меня тарелка пустая, зато горло полное.

— Питерис, ты, может, пересядешь на другой конец стола? — Робис пытается спасти положение.

— С превеликим удовольствием! — охотно соглашается Крамкулан.

— Еще чего недоставало! — Крускоп приходит в ярость. — Ты чего тут, Робис, шебаршишь! Чего ты раскомандовался тут всеми! Я никого не хочу беспокоить. И вообще считайте, что меня нет здесь. Неужто и вправду я вас так стесняю?

Радужного настроения Липста как не бывало. В душе ой клянет «аптекаря» на чем свет стоит, поворачивается боком к мастеру и делает вид, будто не замечает его.

— Робис, куда ты девался? Иди-ка сюда! — глава семьи не успел вернуться на почетное место, а Крускоп уже снова зовет его. — Я хочу знать, где вы рассчитываете жить после свадьбы?

— Мы еще сами не знаем, — пожимает плечами Робис.

В двух словах он рассказывает о неудаче с квартирой. Что поделаешь? Заранее никто не мог предвидеть. Придется немного помучиться. Не пропадут.

Крускоп смотрит в глаза Робису. Его узкие, свинцово-серые зрачки постепенно, как бы оплавляются и раздаются вширь. Порезанный при бритье кадык беспокойно движется, и костлявая рука ударяет по столу.

— Почему ты мне раньше не сказал об этом?

— О чем тут рассказывать?.. Все равно ты ничем не смог бы помочь.

— Помочь, наверно, и не сумел бы. Но я не позволил бы вам жениться. Вы с Ией просто спятили. Извиняюсь за выражение, но другого слова у меня нет! Большего легкомыслия я в своей жизни не видывал!

Подошедшая Ия слышала только последнюю фразу мастера. Она взяла Робиса за руку и расхохоталась. Это окончательно взбесило Крускопа. Мастер схватил пальто, нахлобучил шляпу и опрометью выбежал из комнаты.

Самого Крускопа больше нет, но отголосок его изречений, казалось, еще долго слышался из всех углов.

— Ну и характер, — задумчиво проворчал Липст. — Хоть вместо бороны за трактором прицепляй.

— Музыку, давайте музыку! — крикнула Вия. — Теперь в самый раз потанцевать!

— Какую тебе еще музыку? Только что прослушали соло на барабане, — сострила Клара…

Первой попрощалась Циекуринь. Вместе с ней к двери направился Крамкулан. Старания Клары найти подходящего Лачплесиса увенчались успехом.

Вскоре и Вия заговорила о том, что пора домой. В течение часа ее робкий призыв раздавался не менее пяти раз. Наконец Вия набралась решимости и встала.

— Ну, пока, — сказала она. — Ия, ты не придешь?

Ия обвела взглядом присутствующих, опустила голову и стала играть кофейной чашечкой. Капля, оставшаяся на дне, выплеснулась на скатерть и растеклась темным пятнышком.

— Нет, Виинька. Не знаю. Наверное, не приду…

На широко открытые глаза Вии вдруг навернулись слезы, она вытерла их кулаком, как обиженный мальчуган, и быстро вышла. Первый раз нет с нею рядом Ии… Липсту показалось, что ушла половина чего-то целого.

— Вия, постой! — крикнул Казис. — Куда ты пойдешь одна, я тебя провожу!

Так, один за другим, разошлись почти все. В комнате остались четверо, если не считать Алмы, убиравшей со стола, — Ия, Робис, Угис и Липст.

— Ну, я потопал, — сказал Липст.

— А тебе куда бежать? — попробовал возразить Робис. — Оставайся.

— Надо идти. А то еще свой адрес забуду. Спасибо за все, — Липст попрощался с Ией и Робисом. — И хозяйке спасибо! Прощай, Угис!

— Со мной не прощайся, — отдернул руку за спину Угис, — я пойду тоже.

— И ты? Куда ты собрался?

— Ну, как… — запнулся Угис. — Есть кое-какие дела… Когда человек долго просидел в накуренном помещении… И вообще… еще не так поздно.

— Да, — согласился Липст. — Какое там — поздно. Совсем еще рано. Только половина четвертого. Ну, пока, Ия! До свидания, Робис! Все было здорово. Устройте как-нибудь еще такую свадьбу!

— На серебряную приходи без особого приглашения.

— С женой и детьми, — добавила Ия.

Липст еще раз попрощался со старой Алмой. Он даже поцеловал ей руку.

— Что вы делаете! — стыдливо улыбнулась Алма. — Я незамужняя. Девушкам руку не целуют.

На дворе морозно и ветрено. В ночной темноте освещенными ущельями тянутся пустые улицы. На дне причудливых каньонов поблескивают трамвайные рельсы, точно последние струйки иссякших рек, которые с приходом утра снова разольются и затопят ущелья пятиэтажных берегов. А сейчас — тишина и покой. На рельсах стоит платформа с вышкой для ремонта электропроводов. По самой середине тротуара лениво прогуливается кот. В воздухе трепещут мелкие, похожие на нафталин снежинки.

Угис и Липст идут не спеша, подняв воротники и надвинув кепки на уши. Угис притих. Липст немного устал, спать неохота.

— Угис… Как тебе кажется — они будут счастливы?

— Ия с Робисом? Надеюсь. У меня в этой области нет никакого опыта. Я только… теоретически.

— Ну, а ты сам? Если бы ты мог быть вместе с девушкой, которую любишь, был бы ты счастлив?

Угис остановился, сдвинул кепку на затылок. Молчит.

— Я на это смотрю так, — заговорил он наконец. — По-настоящему счастливым человек бывает лишь в том случае, если у него есть какая-то большая цель впереди. Настолько большая, что ее хватит на всю жизнь. И тогда ты бьешься за нее, страдаешь, преодолеваешь трудности и видишь, что она все ближе и ближе. Это и есть счастье. Если цель мелкая, легко достижимая, значит, и счастье мелкое и короткое. Вот, — Угис вытащил из кармана руку и протянул ладонью кверху, — скажем, эти снежинки. Упали на руку, и нет их…

— Ты хочешь сказать, что любовь — мелкая цель?

— Когда как. Даже если любовь большая и красивая, два человека не могут быть всю жизнь счастливы от одного того, что они всегда вместе. Перед любовью надо поставить еще какую-то важную цель, далеко впереди. Вот тогда — да. Тогда дело надежное.

— По мне твоя теория слишком умна. Ты мыслишь каллиграфически, с разными там завитушками. А вот если взять просто — может человека сделать счастливым красивый цветок, ясный день или необычный пейзаж?

— Может. И как еще, — признал Угис. — Но это будет счастье на миг. Короткий, случайный миг радости. Ты читал «Письма французских коммунистов, приговоренных к смерти»?

— Не попадалось.

— А последнее письмо Иманта Судмалиса?[3]

— Нет.

— Тогда послушай! — Угис прислонился спиной к стене. — Приговоренный к смерти человек ждет рассвета, когда приведут в исполнение приговор. Настала его последняя ночь. За дверью камеры ходят часовые. Черное небо за решеткой окна уже бледнеет. На полоске тонкой бумаги обломком графита Имант пишет прощальное письмо жене. Еще неизвестно, дойдет ли оно. «Умирать не хочется, но я ни о чем не сожалею. Я счастлив, что жизнь прожита не впустую. Если бы у меня была возможность начать ее сначала, я пошел бы тем же путем, каким шел до сих пор. Не оплакивайте меня и не скорбите. Овода тоже расстреляли весной на заре, когда пробивалась первая трава…»

Они стоят и смотрят друг на друга.

— Дальше не помню, — сказал Угис. — Я тоже был бы счастлив, если бы смог перед смертью написать такое письмо. В нем есть и любовь и все. Ах да, про любовь я, кажется, пропустил. Письмо длинное.

Тишина. В небе над городом полыхнуло алым. Может, то был сполох, может, отблеск от заводской котельной. Вдали проехал вагон с трамвайными служащими. Переговариваются ночные сторожа, их голоса слышно за квартал.

— Который час? Четыре? Тогда еще можно как следует вздремнуть.

Липст шагает, подставив грудь ветру. Угиса мучит насморк.

— Не пора ли тебе домой, Угис?

— Нет, нет! Мне торопиться некуда. Лучше потолкуем.

— Я на твоем месте пошел бы домой.

— Нет! У меня еще есть время! Редко удается так поговорить.

Вдруг откуда ни возьмись навстречу Казис. Он проводил Вию и возвращается домой.

— Вы что торчите на улице в такой час? Митингуете?

— Толкуем о жизни, о счастье и о прочих деликатных вещах, — ответил Липст. — Может, присоединишься?

Казис молчит. Он задумался. Но вид у него счастливый, и это сразу бросается в глаза.

— Пойдем-ка, Угис, домой, — предлагает он. — Пора бы и вздремнуть.

— Нет, нет! Домой не пойдем. Поговорим лучше.

— А я пойду, — Казис зевнул. — Спать охота.

Угис откашлялся, будто хотел что-то возразить, но с места не двинулся. Наконец он заговорил, обращаясь к Липсту:

— Я хотел попросить тебя… Я понимаю, что это очень неудобно. Но…

— Ну, давай выкладывай!

— Не мог бы я сегодня переночевать у тебя? Понимаешь… у Робиса осталась Ия. Одному надо было уйти — Ие или мне. У них свадьба… Потому я решил, что на этот раз надо уйти мне…

Угис смотрит на Липста, Казис на Угиса.

— Ты прав, — сказал Липст. — Пошли. Будешь спать по-царски. Как я сам не догадался!

— Погодите, ваше величество, — Казис схватил Угиса за пуговицу. — Пойдем в общежитие. У меня сегодня места хватит. Фрицис уехал в Москву, одна кровать свободна.

Разумеется, Угис тут же принимает приглашение Казиса. Со своим божеством он никогда не спорит.

Они уже попрощались и совсем было разошлись, когда Казис вдруг остановил Липста:

— Липст, я все собираюсь тебя спросить: а ты не собираешься устраивать свадьбу?

Липст принужденно усмехнулся.

— Об этом даже говорить излишне, — Угис ринулся на помощь другу. — Липст с Юдите — друзья, и только. Верно, Липст?

— Верно.

— Ну, ладно. До понедельника!

Дальше Липст идет один. Он снова думает о Юдите, как встретится с ней, что скажет. Сейчас Юдите спит. Этот самый месяц, что светит на уличный асфальт, сияет и в ее окне. А пестрый пластмассовый попугай на шелковом шнурке чуть покачивается от дыхания Юдите.

Словно брошенный озорным мальчишкой камешек, падающая звезда перечеркнула небо наискось.

«Надо бы что-то задумать», — подумал Липст. Но пока он размышлял, звездочка погасла.

VIII

— Липст, ты не забудь, о чем мы с тобой договаривались!

— Не забуду.

— Ну-ка, повтори, что ты должен сделать?

— Я должен прийти к тебе в общежитие.

— Во сколько будешь?

— Трудно сказать. Сегодня вечером вряд ли удастся… Я зайду завтра. Завтра наверняка. Во сколько ты хочешь?

Угис бросил взгляд через плечо.

— Ах, так, — сказал он, — понимаю. Нет, нет. Тогда сегодня не надо. Давай завтра. Мне очень важно выслушать твое мнение, и я покажу тебе эскизы чертежей.

— Договорились, Уги. Приду обязательно.

Липст отработал шесть часов и стал собираться домой. У конвейера его место занял Саша Фрейборн, неприметного вида тихий человек, который первую половину дня занимался всякими вспомогательными работами: подметал помещения, навинчивал ниппели на спицы, подвозил детали на сборку. Шумным Саша Фрейнборн становился только в дни получки. Позднее он обо всем очень сожалел, вид у него бывал помятый, и обед ему заменял хлеб всухомятку.

Выйдя из ворот завода, Липст прежде всего направился к ближайшему телефону-автомату. Он находился неподалеку, в парадном большого дома. Номер Липст знал на память, три пятиалтынных были положены в карман еще с вечера.

С бьющимся от волнения сердцем он опустил в аппарат монету и снял трубку. Сигнала не было. Липст немного подождал и повесил трубку. Монета не выпала. Липст попробовал еще. Номер он набрал старательно и не торопясь. Результат тот же. Было слышно, как монета падает в копилку. Липст разозлился и задубасил кулаком по аппарату. Никакого толку! Автоматический воришка равнодушно поблескивал никелированными пластинками. Совесть ему на заводе не вставили.

За квартал отсюда была еще одна телефонная будка. Там пришлось долго ждать. Бойкая рыжеволосая девица, удобно прислонившись к стеклянной стенке, долго и подробно рассказывала кому-то о своих похождениях в сочинском доме отдыха. Потом она попросила к телефону тетю Соню и завела бесконечную одиссею с самого начала.

Перед Липстом в очереди стоял нервозный человечек в широких брюках и с пуговкой на кепке.

— Кончайте же! Сколько вы еще намерены разговаривать? — время от времени взывал он к совести рыжей девицы.

Поскольку рыжая никак на его замечания не реагировала, он решил поделиться своими соображениями с Липстом.

— Безобразие, — сказал он, — мне надо звонить в больницу, а она тут болтает. Я бы поставил телефонные будки отдельно для мужчин и для женщин.

Липст улыбнулся.

— Что вы смеетесь? — обиделся человек. — Это не мой проект — американский. Янки — народ практичный. Почему мужчины должны страдать, когда бабам взбредет в голову потрепаться?

Наконец рыжая повесила трубку. Мужчина рванул дверь и ринулся в будку. Они фыркнули друг на друга, как две разъяренные кошки. Мужчина не соврал. Он позвонил в больницу. Заведующему складом. И болтал еще дольше, чем та женщина.

Третий пятиалтынный оказался счастливым. Раздалось два долгих гудка и после них отчетливо и совсем близко прозвучало «слушаю» Юдите.

— Да, да… Добрый вечер. Это я, — громко и торопливо сыпал словами Липст.

Голос у него вибрировал, как у итальянского тенора, но Липст ничего не мог с этим поделать.

— Не слышу. Ни одного слова!

Липст закричал еще громче, но вспомнил, что не нажал на кнопку.

— Юдите, теперь слышишь меня?

— Теперь да.

— Я тебя слышу очень хорошо.

— У тебя опять шея голая? Голос какой-то. простуженный.

— Нет. Я дрожу от злости. Передо мной тут один тип целых полчаса болтал.

— И ты ждал… Бедный мальчик…

Юдите еще никогда не разговаривала с Липстом таким тоном — голос звучал нежно и заботливо.

— Повтори, пожалуйста. Я что-то не разобрал… Жуткий треск в трубке.

— Я сказала: противный мальчишка!

Тон Юдите придал Липсту храбрости.

— Я хотел бы встретиться с тобой! — крикнул он.

— Трещит и трещит. Что за телефон!

— Я хочу встретиться с тобой!

— Повтори еще раз.

— С удовольствием. Хоть десять раз: хочу с тобой встое-тить-ся! Встре-тить-ся!

— Сегодня?

Она обещала прийти «туда, где всегда». Через три часа. В семь.

Липст повесил трубку и лихим прыжком выскочил из будки. Снаружи никого не было. Сколько же времени он говорил?

Он решил разбивать в себе выдержку и с этой целью прийти на троллейбусную остановку точно в назначенное время. Ровно в семь. Ни секундой раньше!

В известной степени это ему удалось. Если не считать пятнадцати минут, которые он потратил на тщательное и всестороннее изучение витрины посудохозяйственного магазина.

На этот раз Липст заметил Юдите издалека. Она шла по противоположной стороне улицы. Юдите тоже увидала Липста. Между ними непрерывным потоком катились грузовые и легковые машины. Липст и Юдите стояли друг против друга будто на берегах реки. Потом оба, почти одновременно, пошли через улицу и встретились посередине.

— Здравствуй, — сказал Липст. — Сегодня вечер теплее, чем в прошлый раз, правда? И с неба ничего не падает.

Юдите выглядела немного утомленной.

— Погода препротивная, — сказала она, берясь руками за локоть Липста. — Я, наверное, опоздала?

Автомашины проносятся совсем рядом и обдают их едкими выхлопами бензина.

— Здесь не очень удобно стоять, — Юдите прижалась к Липсту. — Отойдем к тротуару.

Липст взял Юдите за руку и потащил за собой. У толстой афишной тумбы они остановились

— Сегодня мы могли бы куда-нибудь пойти.

Липст, не отрывая взгляда, смотрел на Юдите.

Она была, как всегда, красива. Только необычно задумчива. На какой-то миг тень сомнения легла на ее лицо. Лишь на миг, но Липст успел ее заметить.

— Я говорю, — повторил он, — мы могли бы пойти куда-нибудь.

Юдите смотрела на белую полосу посреди улицы, где они встретились, и небрежно играла перчатками.

— Да, хорошо бы, — отозвалась она. — Только я не могу. Сегодня у меня вечер занят. Скоро я должна буду уйти. Когда ты звонил, я еще не знала.

Липста охватило дурное предчувствие.

— Погода такая противная. Думала, ты ведь будешь ждать. Я пришла, чтобы предупредить тебя…

Сказано ясно. Даже очень ясно.

— Ты будешь занята весь вечер? — спокойно спросил Липст и удивился странному звучанию своего голоса.

— Да. Весь вечер, — из перчатки Юдите торчала нитка, и она безжалостно тянула ее, распуская шов. — Это связано с работой… Я должна обязательно пойти…

У Липста перед глазами, словно из синего тумана, вынырнула красная физиономия «Сыра голландского». Липст снова отчетливо увидел картину, которая уже забывалась: вот он хочет подбежать к Юдите, идущей по другой стороне улицы, но появляется «Сыр голландский», берет девушку под руку и уводит…

«Связано с работой…» Самая обычная отговорка. Хоть из уважения к нему могла бы соврать поскладнее.

Липст убит. С какой трепетной надеждой и радостью он ожидал этой встречи! В кармане тридцать рублей, и он, дурень, надеялся, что на эти деньги распахнет перед Юдите весь мир. Но главная беда заключалась в том, что он не мог скрыть свою досаду, и это было невыносимо.

— Что ж, ничего не попишешь, — сказал он. — Иди…

Юдите, смотрела куда-то в сторону. Правую перчатку она наполовину уже распорола.

— Мне еще рано, — она вдруг резко повернулась. — Я не знаю… Я думаю, минут десять мы могли бы погулять.

— Как хочешь.

Они могли ходить десять минут и даже десять часов — радости от такой прогулки уже не было.

Юдите оперлась на руку Липста. Они пошли. Липст шагал молча и понуро — как за гробом.

Юдите тоже молчала. Время от времени она украдкой взглядывала на Липста. Тот ничего не замечал.

У сверкающего окна витрины толпилась гурьба ребятишек. Монументальный Дед Мороз держал перед собой большущий мешок с подарками.

— Уже елочные игрушки продают, — сказала Юдите. — Как быстро летит время! Скоро Новый год…

Липст промолчал.

— Ты чувствуешь это, Липст?

— Нет, — в голосе слышался вызов. — Мне это совершенно безразлично. Я давно вышел из того возраста, когда радуются блестящим шарикам.

Вопиющая ложь! Но иначе Липст не мог. Он чувствовал себя оскорбленным, хотелось наговорить Юдите резкостей.

Юдите невольно улыбнулась. В ее глазах мелькнул веселый огонек.

— Тебе надо идти, — напомнил Липст. — Почему же ты не уходишь? Я не хочу, чтобы ты опаздывала из-за меня.

— Может, мы могли бы встретиться завтра? — спросила Юдите.

Липст замялся.

— Завтра на заводе важное собрание. Буду занят.

— Ну, тогда, может, послезавтра или в субботу? С завтрашнего дня у меня все вечера свободны.

— У меня нет. Как раз наоборот — все вечера заняты. Десять собраний подряд, одно важнее другого…

Юдите посмотрела Липсту в глаза. Она смотрела долго и со странной улыбкой. Выражение ее лица почти не изменилось, только все оно как-то посветлело.

Она взяла руку Липста в свою. Липст стоял, нахмурив лоб, и кусал губы. Машинально он тянул руку все ближе и ближе к себе, но Юдите не выпускала его ладони. Он чувствовал, как ее волосы, раздуваемые ветром, касаются его лица, ощущал их нежную ласку и тепло руки Юдите, передававшееся через порванную перчатку.

— Почему ты не идешь? — спросил Липст теперь совсем тихо и без раздражения.

— Я никуда не пойду, — сказала она. — Я передумала.

Слова Юдите дошли до сознания не сразу. Липст почувствовал, как его вдруг обдало жаром.

— Ты останешься? — недоверчиво переспросил он. — Со мной?

— Да, Липст, — ответила она. — С тобой. Чему ты удивляешься?

— Как же это?

— Вот так… Я передумала. Это не очень важно.

— Ты прости меня, — Липст отпрянул от Юдите и подошел к зеркалу рядом с витриной. — Дай-ка самому на себя поглядеть. Такого дурака увидишь не часто…

Недавно открывшийся широкоэкранный кинотеатр «Палладиум» сверкал огнями, и люди, бежавшие от осенней темноты, вились вокруг, словно ночные бабочки у яркой лампы. Показывали французскую комедию с Дани Робэн и Жаном Марэ. Перед дверьми кишела толпа.

Юдите прилипла к яркой витрине.

— Жан Марэ и Дани Робэн! — воскликнула она. — Посмотри, Липст, какие чудесные снимки!

— Да, Юдите, я вижу.

— И через пятнадцать минут начинается сеанс!

Восторженный шепот звучит в ушах Липста приказом. Наконец-то ему выпало счастье исполнить желание Юдите, доставить ей удовольствие. О чем тут раздумывать — действовать, и немедленно!

— Надо достать билеты, — решительно сказал он. — Пойдем в кассу.

В толкучке Липст не успел даже отыскать конца очереди. Над окошком появился плакатик: «Все билеты проданы». В мгновение ока очередь рассыпалась, народ спешно покидал кассу, словно она была тонущим пароходом. Оставалась единственная надежда — попытаться купить билеты у входа.

Юдите вела себя героически.

— Ничего, — успокаивала она Липста. — Не всю неделю будет такая очередь, посмотрим в другой раз.

Липст даже не стал ее слушать. Он проталкивался через толпу, поближе к широким стеклянным дверям.

— Ну, ребята, у кого есть лишний билетик? Не стесняйся, вытаскивай!

— У меня, дяденька, есть, — сомнительного вида шпингалет потянул Липста за рукав.

— Сколько?

— Пятнадцать рублей.

— Я спрашиваю, сколько у тебя билетов?

— Один.

Мне надо два.

Вокруг мальчишки сразу началась свалка.

— Мне дай… Мне… Ах ты, спекулянт… Маленький, а уже такой испорченный.

Прокладывая дорогу к Юдите, Липст устремился вперед.

— У кого лишние билеты?

Вдруг Липст сделал пугливый рывок в сторону. Поздно. Перед ним, словно из-под земли, выросла сутулая фигура в черном плаще. Физиономия преждевременно состарившегося младенца ухмылялась. Опять этот злой гений Липста — Сприцис. И надо же, чтобы сейчас, когда здесь Юдите…

«Да будь ты скользкий, как банановая кожура, — подумал Липст, — но на этот раз на тебе не поскользнусь».

— У меня есть билеты, — Сприцис скромно потупил глаза. — Юная пара нуждается?

Липст в смущении посмотрел на Юдите. Что делать? Знакомить их? Может, поздороваться только самому?

— Ты что, продаешь? — спросил Липст довольно вызывающе. Он просто растерялся.

— Что вы сказали? — переспросил Сприцис с поклоном.

Он изысканно вежлив, ни дать ни взять учитель танцев. Ни единым жестом не выдал, что знаком с Липстом.

— Продаю ли я? Совершенно случайно и неожиданно. Хотел пойти с бабусей, но у нее вдруг оказались неотложные дела.

Липст не в состоянии вымолвить ни слова.

— Нам нужны два, — сказала Юдите.

— Извольте! Отдам вам свой билет. Без бабушки я никуда, ни ногой.

— Да что вы́ говорите! — Липст сделал особое ударение на «вы». — Сколько же вам заплатить?

— Разумеется, сколько на билете написано.

Липст еще раз окинул Сприциса недоверчивым взглядом, затем вручил деньги и забрал билеты.

— Благодарю, — сказал он, — вы очень любезны.

— Свойство характера, — поклонился Сприцис. — Тут уж ничего не попишешь. Всего наилучшего!

Юдите в радостном возбуждении смотрела на часы.

— Пойдем, Липст, — торопила она. — Сейчас начнется.

Липста торопить излишне. Сквозь пальто он чувствует ухмылку Сприциса. Она жжет ему спину.

После кино Липст провожал Юдите домой. Крупными белыми хлопьями падал снег. Липст и Юдите шли, не выискивая дороги покороче, тихими, уже уснувшими переулками, время от времени перебрасываясь ничего не значащими фразами. Разговор постепенно затухал — ни один из них не испытывал особой потребности в словах. Было и без них хорошо. Липст ни о чем не думал, отдавшись равномерному ритму ходьбы: он был счастлив. Белые хлопья тихо, казалось, затая от счастья дыхание, спускались с неба. Липст слушал, как в тишине тротуар монотонно отвечал на шаги: клик-клак, клик-клак. Стук шагов его и Юдите сливался в единый неделимый звук.

Потом они стояли у дома Юдите.

— Когда я тебя увижу? — спросил Липст.

— Позвони. Номер ты знаешь.

— Хорошо, я буду звонить.

На свою распоротую перчатку Юдите надела неуклюжую варежку Липста — Липст хотел на прощанье пожать руку Юдите, но она не снимала варежку. Там тоже отыскалась торчащая нитка.

— Когда ты позвонишь, Липст?

— Завтра.

— Во сколько?

— Как обычно.

— Хорошо. До свидания.

Липст взял руку Юдите. Большая варежка шлепнулась на землю. Липст смотрит мимо Юдите. Он не уходит. Он не может уйти.

— Ну, мне пора.

Юдите вздыхает. Она подымает упавшую варежку и подает Липсту. И снова Липст чувствует — глаза Юдите медленно приближаются к нему.

— Ты не сердишься на меня, Липст?

— Нет, Юдите. За что?

Он дрожит, как дерево под напором ветра. Необоримая сила толкает вперед, но он словно врос в землю. И тогда налетает последний порыв, и уже ничто не держит его. Коротким движением Липст обнимает Юдите. Его стиснутые губы неловко ищут губы Юдите. Его уже ничто не держит.

— Эй, Липст! Липст! Оглох, что ли?

Чей-то голос нетерпеливо зовет его. Липст не может прийти в себя. Взгляд все еще никак не оторвется от двери, за которой только что исчезла Юдите. Кто-то зовет его?

Липст обернулся. Сприцис!

— Гордый стал? Не хочешь узнавать старых друзей? Легче встретить президента Турции, чем тебя.

Липст, пробормотав что-то невнятное, подал Сприцису руку.

«Чудно, — подумалось ему. — Сприцис разговаривает со мной обычным тоном и смотрит вполне обычно. Неужели он ничего не видит? Если бы у меня был выпачкан в масле нос, он наверняка заметил бы. А сейчас я больше уже не я — неужели это не бросается в глаза?»

— Ну, как твои дела?.. Что поделываешь? С того последнего кутежа мы сто лет не видались. Бр-р-р! Холод собачий… — Сприцис выразительно фыркнул.

Липст рассмеялся. Это отнюдь не искусственный смех, хоть он вроде бы и неуместен. Ему просто охота смеяться, оттого что он счастлив. Трудно скрыть это. Сейчас Липст с удовольствием запел бы или вытворял другие глупости, бегал наперегонки с трамваем, например.

— Знаешь что, Сприцис? Ты порядочная сволочь, и тебя надо сунуть в мешок и лупить о стенку. Но сегодня с билетами на «Жюльетту» ты меня здорово выручил.

Теперь, кажется, самый момент Сприцису поинтересоваться Юдите, однако он не обратил ни малейшего внимания на слова Липста.

— Я сейчас пошел в гору, — у Сприциса всегда свое на уме. — Бизнес налажен по всем линиям.

— Твоя игра в рублишки получила такой успех?

— Какие там, малыш, рублишки! Про игру я давно забыл. Я теперь орудую на ипподроме. Через месяц открытый счет в банке, и я, как Рокфеллер, буду расплачиваться только чеками.

Липста разбирает смех. Не будь он в таком настроении, он сказал бы сейчас Сприцису пару теплых слов.

— А ты все еще на заводе?

— Все там же.

— Ну-ка, выйди на свет, хочу рассмотреть тебя получше, — Сприцис взял Липста за локоть и принялся разглядывать со всех сторон. — Ну как, идет впрок трудовой энтузиазм? Толще ты вроде бы не стал. Что за книжка у тебя в кармане? Не Ремарк ли?

Липст присвистнул. Про книгу он совсем забыл. Он собирался еще утром отдать ее Угису.

— «Письма французских коммунистов, приговоренных к смерти».

— Ога!

— Да, — сказал Липст. — Всамделишные письма, написанные людьми в ожидании казни.

Сприцис поморщился.

— Чепуха все это, салатик. Не принимай близко к сердцу. Покажи мне хоть одного человека, который не был бы приговорен к смерти? Мы тут мыкаемся почем зря, но все это убиение скуки в ожидании свершения приговора.

— Высший класс философии похмелья!

— Конечно, в детских садах учат иному.

— По-твоему, мы все — это ничто?

— Нет, мы картошка. А у картошки, дорогой мой, не спрашивают, желает она вариться или не желает. И как вариться, с солью или без соли.

— Знаешь что, Сприцис? А ведь и правда у тебя в башке вареная картошка. Или, в лучшем случае, крахмал…

Сприцис прищурил один глаз.

— Тогда, может, поговорим о той даме…

Наконец! Щеки Липста обдало жаром, однако он прикинулся, будто не понимает, о ком речь.

— О какой даме?

— Да о той, с волосами коньячного цвета.

— Ах, вот оно что! А о чем тут, собственно, разговаривать?

Сприцис втянул щеки и причмокнул так, будто хотел высосать из десен редкие зубы.

— Ты, салатик, слушай меня, я старый спец по женской части. Берегись этих… жриц нейлона. Беги от них без оглядки!

— Почему?

— Не по твоему карману. И я ее немножко знаю.

Дальше Липст слушать не стал.

— Спасибо за совет. Ты можешь быть грубияном, но не хамом!

— Я облегчил душу и исполнил долг христианина. Дальше действуй по своему усмотрению. Сыворотка против любовного бешенства еще не придумана.

— Из тебя сегодня можно уксус выжимать.

— Ладно, не будем спорить. Замерз я, как черт. Пойдем-ка, отогреем чем-нибудь душу.

— Нет, Сприцис. Сегодня не пойдем.

— Ну, пошли, пошли!

— Нет, не пойдем.

— Один молочный коктейль в «Луне». Прошу! Один только…

Липст посмотрел на Сприциса — красноречивее любых просьб был его вид. Сприцис посинел, как тетрадная обложка.

— Ну, ладно уж. Один молочный коктейль. И больше ни капли!

Сприцис сплюнул.

— Подонок! — проговорил он. — Молокосос принципиальный!

На следующий вечер, как и было условлено, Липст пошел в общежитие к Угису.

В комнате друга, оказалось, произошли большие перемены. С помощью еще одного шкафа «половину» Робиса наглухо отгородили от «половины» Угиса. Для прохода оставили только узкую щель у стены, но и ту занавесили.

— Это еще что? Состояние войны? Разрыв дипломатических отношений? — удивился Липст.

Все это выглядело подозрительно. Тем более что Угис ни о чем не рассказывал.

— Все в порядке, — уклончиво пробормотал Угис из-под кровати, куда он залез в поисках упавшей книги. Наружу высовывались только ботинки.

— Брось заливать! — не отступался Липст. — Ты ведь не умеешь врать. Поссорились?

— Нет.

— Ну, не хочешь — не говори.

Книга найдена. Взлохмаченный Угис вылез из-под кровати и положил томик на стол.

— Правда, все в порядке. Теперь там живут Робис с Ией.

— Да ну? Ия здесь? — громко переспросил Липст, но спохватился и многозначительно посмотрел на занавеску.

— Можешь говорить спокойно. Все трое ушли в кино.

— Все трое? И Вия тоже здесь?

— Нет. Вия тут только по вечерам.

— Хм, — протянул Липст и почесал затылок. — Довольно сложная ситуация.

— Ничего сложного я не нахожу. Ия и Робис — семейные люди, они должны жить вместе. А как же иначе? У Ии нельзя, а здесь места достаточно.

— А комендант общежития в курсе дела?

— Нет, только Алма.

— И милиция прописала Ию?

— Смешной вопрос! Это ведь мужское общежитие.

— Да, верно.

— Пока что все тихо и спокойно.

— Когда появятся дети, тихо не будет. Ты, наверное, не слыхал, как орут дети? Жуть! И пеленки… Где в мужском общежитии сушить пеленки?

Угис не отвечал. Возможно, именно последние слова Липста заставили его призадуматься.

— Ну, хорошо, — сказал Липст. — Бог с ними, с детьми. Лучше давай выкладывай свою идею. Только не рассуждай, я ненадолго.

— Может, сегодня тебе неудобно?

— Давай говори. Полчаса у меня есть.

Угис разложил перед Липстом книги, из которых белыми дразнящими языками разной длины торчали закладки. Затем открыл шкаф и к вороху книг прибавил еще охапку чертежей, эскизов и фотографий.

— С Казисом я на этот раз советоваться не могу, — сказал Угис. — Секретарь комитета — в жюри конкурса.

— Ну, показывай, — Липст наугад выдернул из кучи какой-то рулон и раскатал его.

— У меня четырнадцать вариантов. И вот не знаю, на чем остановиться, — пояснял Угис и при этом смотрел на товарища таким жалобным взглядом, будто только от него зависела судьба всех этих чертежей.

Проект Угиса по сути дела был весьма прост и в общих чертах сводился вот к чему: сборочный от склада отделяли три этажа, подсобные рабочие таскали мешки с деталями на плечах, спины людей и мешки Угис хотел заменить лифтом.

Не это поражало Липста. Наибольшее впечатление на него производило всесилие Угиса, с которым тот в своем воображении переиначивал и перестраивал завод. В его рассказе все чаще слышались такие фразы:

«Через три этажа пробить шахту… В перекрытиях пробить отверстия… Машину перенести в другой конец цеха. Разобрать стену».

Казалось, там орудовал не Угис, а по меньшей мере Лачплесис. Все старое он безжалостно разрушал, разбирал, ломал. Вокруг него рушились стены и стояли клубы пыли. А когда Угис — пусть пока только на бумаге — завершил эти чудесные преобразования, завод стал неузнаваемым. Он превратился в мечту, в сказку.

— Ну, как? — спросил в заключение Угис. — Стоит произвести такую реконструкцию?

Липст попытался себе представить, как выглядел бы сборочный, если бы детали подавались на конвейер автоматически, но фантазии у него не хватило.

— Не плохо было бы.

— Где, по-твоему, должен разместиться лифт?

Липст пожал плечами.

— Слушай, Угис, а не слишком ли ты размахнулся? Эти вещи решают, по-моему, в другом месте — в совнархозе, а то и в Совете Министров.

— Решают, если поступает предложение. Каждый из нас, скажем, министр собственных зубов. А когда мы обычно идем к врачу? Когда зуб подает предложение: начинает ныть и болеть.

— Есть люди и поумнее нас с тобой.

— Безусловно! Только им не давят на плечи мешки с деталями. Они планируют новые цехи, новые корпуса. По сравнению с этим такой лифт — сущий пустяк. О больших делах забывают редко. А о мелочах — сколько угодно.

Согнувшись над столом и подперев подбородок руками, Угис смотрел прищуренными глазами словно сквозь Липста, вглядываясь в какую-то бескрайную даль.

— Я вижу, ты совсем не в восторге, — проговорил он задумчиво. — Лифт — это всего-навсего лифт. Душу на нем не поднимешь. Я тоже не в восторге. Хотелось открыть что-то такое… Понимаешь, совсем новое, что потребовало бы очень больших усилий. Легкой победе цена не велика. Легко поднять с земли блестящую копейку. Но ведь она только копейка. Ты знаешь, как открыли радий? Пять долгих лет Пьер и Мария Кюри работали в заброшенном, холодном бараке, пока получили из восьми тонн руды несколько граммов чистого радия. Но зато был добыт радий! Человеческий ум проник в микрокосмос, наступила новая эпоха в науке.

Угис произнес все это в своем обычном стиле — громко и нараспев, энергично потрясая маленьким костлявым кулачком.

Липсту вспомнился вчерашний разговор со Сприцисом. Что же подразумевается под понятием «человек», если это слово обозначает два столь различных существа, как Угис и Сприцис? Угиса, который хотел всего, неизменно горел надеждой, был готов взвалить на плечи тяжесть любого нерешенного вопроса. Или Сприциса, который, исключая деньги, не хотел ничего, Сприциса, для которого окружающий мир — лишь повод позубоскалить, поглумиться, убивая скуку. Трудно преодолеть пространство, разделявшее этих двух людей, оно обширней Сахары! И на одном краю стоял Угис, на другом — Сприцис.

«А кто же такой я? — неожиданно возник у Липста вопрос. — И где стою я сам?»

Он было попытался найти ответ, но оказалось, что это далеко не так просто. Выходило, что своего, определенного места у него еще вообще не было.

«Я и не Сприцис и не Угис. Я, наверно, что-то среднее между ними».

— А ты не собираешься участвовать в конкурсе? — спросил Угис.

— Что ты сказал? В конкурсе? Я? — встрепенувшись, переспросил Липст.

Откровенное «нет» уже готово было сорваться с языка Липста. С тем же успехом его могли спросить, не собирается ли он участвовать в автомобильных гонках в Монте-Карло. И все же в последний момент Липст удержался.

— Не знаю, — сказал он. — Время еще есть. Подумать надо.

— У тебя глаз свежий. Это большое преимущество. С недостатками свыкаешься и тогда не замечаешь их.

Стук в дверь прервал разговор.

— Войдите, — отозвался Угис.

Но никто не вошел. Угис распахнул дверь — коридор был пуст. Он поглядел по сторонам, повернулся и уже хотел закрыть дверь. Но в этот момент чьи-то ладони сзади предательски закрыли ему лицо.

Угис попытался вырваться.

— Вия… Пусти… Пусти же! Слышишь?..

Шутка удалась. Из-за двери выскочили Робис с Ией. Вия рассмеялась и провела рукой по всклокоченным волосам Угиса.

— Ну, что ты, Уги, так перепугался, — проговорила она сюсюкающим голосом, будто обращалась к малышу. — Я же не съем тебя. Не бойся.

Одним прыжком Угис вернулся к столу. На Вию он даже не взглянул.

Робис стряхивал с воротника Ии снег. Они стояли, держась за руки, и не сводили друг с друга влюбленных глаз. Липст уже засомневался, прилично ли смотреть на такое.

Надежда на продолжение разговора с Угисом была невелика.

— Ладно, — поднялся Липст. — Мне надо идти.

— Постой, постой, — засуетился Угис. — Пошли вместе.

— Ты уже в школу? У тебя еще много времени.

Угис посмотрел на часы.

— Сегодня мне надо быть пораньше.

Угис лгал, это было ясно, как день. Он просто хотел уйти из дому.

По пути им оказалось только до ворот общежития. Тут они распрощались. Угис медленным шагом двинулся по направлению к центру. А Липст помчался к ближайшему автомату.

В субботу в заводском клубе новогодний карнавал. В сборочном все разговоры вертелись вокруг масок и плащей, накладных бород и пластилиновых носов. Так продолжалось до тех пор, пока Угис не огласил решения комсомольского комитета, которое отвлекло от легкомысленных разговоров на карнавальные темы хотя бы мужскую часть молодежи.

Дело было серьезное. Потирая ладони, Угис сообщил о нем так:

— Попахивает риском. Могу поспорить, что стычки не миновать. Короче говоря, комсомольцы организуют поход: «Война хулиганам». От цеха выделяются три патруля. От всего завода — пятнадцать. Действовать будем в контакте с милицией.

— Когда будет эта акция? — спросил Липст.

Восторг, с которым Угис напружинивал мускулы и смаковал предполагаемую «стычку», был заразителен.

— В среду. Райком поначалу предложил было субботу, но Казис не согласился, — Угис лукаво ухмыльнулся. — Карнавал тоже общественное дело, не отрываться же от него комсомольцам? Да, Липст, теперь решено окончательно — костюм марсианина я не надену. Вия говорит, у меня в нем сюрреалистический вид. Лучше наряжусь луком: большая желтая луковица с зелеными перьями. Не плохо, а? Как-никак сельское хозяйство сейчас в центре внимания.

— Ты говоришь, три патруля от нашего цеха? А кто пойдет?

Угис близоруко сощурил глаза.

— Кто пойдет? Все! Нам надо бы пристроиться в патруль, которым будет командовать Робис.

— Нам? — переспросил Липст. — Я что, тоже смогу пойти?

— А почему бы нет? Разве что только побоишься, — подзадоривал Угис.

— Угис! Смотри, у меня живо заработаешь!..

— Ну, ладно, ладно. Пойдем вместе. И только к Робису. Договорились? Да, я тебе, кажется, не сказал: Ия с Вией тоже пойдут с нами.

— Брось!

— Конечно! Ты еще не знаешь, какая хватка у этих девчонок! Так ты придешь, да? Я поговорю насчет тебя с Робисом, — пообещал Угис и побежал агитировать других.

Он уже был в экстазе. Его глаза сияли от восторга. Да что глаза! Казалось, всего Угиса смазали восторгом. Впрочем, это неверно. Смазать можно только снаружи. У Сперлиня восторг струился в жилах, он подпирал его вместо костей.

Поначалу все шло гладко. На заводском дворе состоялся короткий инструктаж, представитель милиции еще раз пояснил обязанности патрульных, затем Казис роздал старшим групп свистки, и патрули двинулись в обход.

На улице пахло только что выпавшим свежим снегом. Становилось холоднее. На закате дотлевало огнистое зарево, жадно заглатываемое наползавшей чернотой ночи.

Робис, Липст и Угис шагали впереди. На небольшом расстоянии позади, как бы прогуливаясь, шли под руку Ия и Вия. Они весело щебетали и громко смеялись, будто и не подозревали, что патрулю достался один из наиболее трудных районов, ограниченный с одного конца парком, а с другого — рестораном. В придачу тут был клуб, прозванный «Банькой», где по средам устраивали танцы.

Пока что повсюду царил идеальный порядок, если не считать мелких нарушений правил уличного движения, которых Липст раньше даже не замечал, зато сегодня, к великому удивлению, видел очень ясно.

Улицы были полны спешащими людьми. Народ возвращался домой с заводов, мастерских и учреждений. Люди шли торопливо, не оглядываясь по сторонам. Это было время большого прилива, затопившего и тротуары, и трамваи, и троллейбусы. Быстро схлынув, он оставил после себя женщин с хозяйственными сумками и матерей, забегавших в детские сады за ребятишками. Наступило недолгое затишье, а затем движение снова оживилось. Принарядившиеся мужчины и женщины направлялись в театры и концертные залы. Появились мечтательные парочки. Вышли «подышать свежим воздухом» крикливо одетые юнцы.

Темнота сгущалась. Один за другим вспыхивали огни. Лампы фонарей напоминали Липсту стеклянные поплавки, к которым рыбаки подвязывают сети. Все, что не вылавливалось из ночной тьмы, тонуло и пропадало, как в пучине моря.

— Ни черта нет, — Угис с кислой миной подвел итог первому часу обхода. — Хоть бы какой захудалый пьяница подвернулся, а уж о порядочном хулигане и мечтать не приходится.

— Дело обычное, — ухмыльнувшись, согласился Робис, — того, что надо, никогда нет.

Здоровенный усач в кожаной тужурке и высоких с отворотами рыбацких сапогах пытался зигзагами переправиться через улицу. Такси, ехавшее навстречу, затормозило в последний момент. Усач прыгнул на тротуар, плюнул с досады и сызнова отправился в путь на другую сторону улицы, напоминая собой лавирующий парусник.

Робис свистнул.

— Гражданин, вы нарушаете правила уличного движения!

Усач нехотя оглянулся.

— Чего? Чего?

— Вы нарушаете правила уличного движения, — повторил Робис.

— А вам какое дело? Вы кто такие?

— Комсомольский патруль.

Липст отвел взгляд в сторону. Ему было немного неловко. Робис сказал: «Комсомольский патруль». Получилось, что вроде и Липст комсомолец. И вообще имел ли он право делать замечания другим? Не было ли простой случайностью, что Липст стоял сейчас вместе с патрулем? Вчера, например, вместо вон той парочки неправильно переходили улицу они с Юдите…

Усатый угрюмо поворчал, но все же вернулся на тротуар.

Обход продолжался. В каком-то парадном Ия услышала подозрительную возню.

— Вперед! — Угис, не теряя времени, распахнул дверь.

Крепкий паренек лет десяти молотил кулаками мальчугана поменьше. Малыш защищался вяло, но орал здорово.

— Ага! — Вия схватила агрессора за руку. — Ты почему бьешь мальчика? Разве тебя в школе учат драться?

Старший не выказывал никаких признаков раскаяния. Скорее он был удивлен.

— Так это же мой брат, — сказал он.

— А за что ты его лупишь?

— За то, что он ябеда!

Малыш, всхлипывая и сморкаясь, боязливо пятился к двери. Старший подобрал с пола шапку, обтер ее рукавом и нахлобучил брату на голову. Они убежали вдвоем.

— Ты слышал, что он сказал? — немного погодя заговорила Вия.

— Да, — заметил резонерским тоном Угис. — Я считаю, что в данном случае мы соприкоснулись не с хулиганством, а с одной из нерешенных проблем педагогики…

После одиннадцати стало беспокойнее. Подвыпивший мясник нарушил ночную тишь, выводя истошным голосом арию Каварадосси:

И вот я умираю,

хоть никогда я так не жаждал жизни,

не жаждал жизни…

Он умолк после первого замечания, долго извинялся и потом засеменил мелкими шажками прочь. Под мышкой освистанный «Карузо» держал разлезшийся сверток со свиными ножками.

Возле двери «Баньки» буйствовал выброшенный из танцзала нарушитель порядка. Не в меру ретивый танцор хотел вернуться в зал через окно второго этажа и довольно ловко карабкался по водосточной трубе.

— Слезай! — крикнул Робис.

Вместо ответа парень швырнул ему в лицо липкий комок обмусоленной жевательной резинки. Это уже явно выходило за пределы вежливости.

— Обезьяний вид еще не дает права вести себя, как обезьяна, — разозлившийся Робис схватил юного хама за штанину.

— Не так фамильярно! — тихонько шепнул Угис на ухо Робису. — Говори с ним поофициальнее. Мы же представители власти.

Этого парня они не отпустили с повинной, а доставили в штаб.

Около полуночи из ресторана вывалилась шумная компания. Распалившиеся драчуны вошли в азарт и подняли на тихой улице невообразимый переполох.

— Патруль, вперед! — крикнул Угис.

Тут предстояло дело серьезное — это было видно с первого взгляда. Робис нахмурился. Тех четверо, и, судя по виду, они готовы на все.

— Девочки, отойдите-ка пока в сторонку, — посоветовал Робис.

Ия только и ждала этого. Она переглянулась с Вией и тут же высказалась с типичной позиции жены:

— Пожалуйста, не командуй, муженек. Мы тоже считаемся патрулем.

«Правильно, — подумал Липст. — Только считаетесь. Здесь-то и зарыта собака».

Он зол и на Ию и на Вию. Больше всего на Ию. Нашли когда устраивать семейную сцену. «Они тоже патруль». И для чего ей надо лезть вперед?

Скандалисты уже не дрались. У одного оторван воротник пальто, у другого — разбита губа. Вроде бы достаточно. Теперь они смеются, целуются, удовлетворенно рычат и хлопают друг друга по плечам. Весьма противного вида тяжеловес в ватнике пинает ногой железную урну.

— Граждане, потише бы, — решила утихомирить их Ия. — Люди уже спят.

Тяжеловес на секунду повернулся к ней и продолжал забавляться.

— Ну и что, куколка? Иди и ты тоже бай-бай. Разве я держу тебя?

Робис встал между Ией и Вией. Липст занял позицию сбоку от Ии. Угис вытянул насколько мог шею и сделал несколько шагов вперед.

— Мы вам серьезно говорим, — отрубил Робис, как топором, и в его голосе послышалось странное напряжение. — Прекратите! Вы не в лесу!

«Их четверо, — подумал Липст. — Они могут нас стереть в порошок».

Толстая рожа тяжеловеса маячила перед самыми глазами Липста: наискось через щеку большой красный шрам от ножа или бритвы. Короткие, еще не отросшие волосы. Наверное, рецидивист. Такому убить человека все равно, что придушить цыпленка. Их четверо. В иных обстоятельствах Липст, не раздумывая, смазал бы пятки. Но сегодня дело другое. Он в патруле. На Липста смотрят Ия и Вия. И здесь Робис с Угисом.

«Стой! Стой! Стой!» — тихо твердит Липсту внутренний голос. Но это требование совершенно излишне, потому что Липст знает: пока тут стоят Робис и Угис, будет стоять и он.

— Ступайте по домам, уважаемые граждане, — с упрямой решимостью предложил Угис.

— И притом тихонько, на цыпочках, — добавила Вия. — Уже ночь.

Тяжеловес оскалил в ухмылке крупные, неровные зубы.

— Эй, ребята, слышите? Соловьем поет, а?

— Не говори! — заржал тип с оторванным воротником и провез лапой Вии по лицу.

В тот же миг тяжеловес размахнулся ногой, чтобы пнуть Робиса. Однако Робиса врасплох не застать. Он отпрыгнул в сторону, поймал ногу и рванул вверх. Тяжеловес хлопнулся на тротуар, точно мешок с арбузами. В это время парень с рассеченной губой напал на Липста. Тупой и тяжелый удар в лицо. Но и нападавший тут же получил ответную зуботычину. Только не от Липста — от Робиса.

— Ах, так! — крикнул Робис. — Теперь уже нельзя отпустить вас по домам. Теперь отведем вас куда следует. В штаб!

Он вынул свисток, и над улицей понеслась тревожная трель.

Ни одного милиционера поблизости не видно. Что такое свисток — пластмассовая ерундовина с горошинкой внутри! И все же знакомый заливистый свист на этот раз решает все. Нервы хулиганов не выдерживают. Четверка срывается и бежит прочь.

— Стой! — крикнул Робис.

— Патруль, вперед! — скомандовал Угис. — Мы должны взять их!

Тут же, за рестораном, старые, еще с царских времен, казармы — три больших здания с бесконечными галереями коридоров, тесными лестницами и темными подвалами. Все три двора проходные. Узкими, как щели, проходами они соединяются с улицами. Беглецы забежали в первый двор и скрылись в темноте.

— Не дадим удрать! — услышал Липст впереди голос Угиса.

Робис бежал, не переставая свистеть. Топот шагов среди каменных стен вдвое громче. Маленькая, тусклая лампочка, небольшой освещенный круг, и снова темнота. Густая, непроглядная темень и смутно белеющий снег. Липст вытянул руки и ощупью пробирался дальше. Поленница. Занесенная снегом извозчичья пролетка. Какие-то ящики. Снова желтоватый проблеск лампочки. Посреди кромешной тьмы плывет маленький островок света. Липст обежал вокруг дровяных сарайчиков. Ага, вон один стоит! Но это Робис. Он вытирает лоб и тяжело дышит. С противоположной стороны подходят Ия и Вия.

— Удрали, — буркнул Робис.

Липст пощупал бровь. Она стала толстой и неподвижной. Теперь это не бровь — бугор. И горит огнем.

— Ребята, а где же Угис? — вдруг спохватилась Вия.

Угиса и впрямь нигде не видать. Куда он запропастился?

На крыше младенческим голосом орет кот. Ветер погромыхивает оторванным листом кровли. И больше никаких звуков. Внезапно Робис схватил Липста за руку:

— Слышишь?

— Что?

— Ну, прислушайся!

Да, теперь Липст слышит. Теперь это слышат все:

— Патруль, сюда-а!

Впечатление такое, будто кричат, не разжимая зубов. Голос доносится с третьего двора.

Первым бросился вперед Робис. Подгоняемые тревожным предчувствием, они бегут во весь опор.

— Угис, где ты?!

— Патруль, сюда-а-а!

Теперь Угис должен быть где-то близко. Вия на бегу подхватила увесистое полено.

— Угис, мы здесь! Держись!

У ворот, прямо под фонарем, Угис борется с толстомордым рецидивистом. Борьба неравная. Маленький Угис не бьет в ответ. Он повержен на колени. Он терпеливо сносит удары и пинки ногами. Но разъяренный тяжеловес брыкается напрасно — Угис его не выпускает.

— Сволочь! — прошипел Робис. — А ну-ка «прямой правой»!

Тяжеловес зашатался и начал кланяться. Робис еще раз занес руку. Ему помешала Ия.

— Хватит, милый! — сказала она. — Уже в самый раз…

Угис медленно поднимается с четверенек. В тусклом свете его лицо выглядит черным.

— Липст, посмотри-ка, у меня зубы целы?

— Да, Угис. Целы и невредимы.

— Все-таки я его не выпустил…

— Ты герой, Уги! — Вия взяла Угиса за плечи. — Кровь! Это же кровь!

Угис попытался улыбнуться.

Липст тоже взял Угиса за плечи. И тотчас прижал его к себе, потому что почувствовал, как Угис снова валится на снег.

Штаб патрулей находился в отделении милиции. В том самом, что так знакомо Липсту. Вдоль стен деревянные скамьи. Отгороженный перегородкой из планок загончик. Ничего не изменилось. Точно в мемориальном музее все сохранено, как в ту кошмарную ночь десять лет назад. Нет, еще раньше. Сто лет назад… Вот только рядом с дежурным за столом сидят Казис и представитель райкома комсомола.

Просторное помещение дежурного заполнено самой разношерстной публикой. Патрульные в ожидании разбора дела ни на шаг не отходят от задержанных. Громкие разговоры. Шум. Виновные оправдываются, божатся, плачут, ругаются, обещают исправиться. Подвыпившая женщина хохочет и рвется в пляс.

Тяжеловес теперь совсем скис. Апатично вытянув ноги, он сидел на скамейке и пытался вернуть в нормальное состояние онемевшую челюсть. Липст не мог оторвать глаз от его ушей. Они раздвоены, как у рыси, покрыты шрамами и заросли густой черной шерстью.

«Вот сволочь! — честил про себя Липст тяжеловеса. — Выродок! Из-за тебя пришлось отвести Угиса в поликлинику. Ну, ничего! Отсидишь теперь две недели, как миленький!»

Из соседней комнаты в дежурную вошел лейтенант милиции. Липст вздрогнул и отвернулся. Лейтенант Шеридо! Хоть бы он не узнал! Хоть бы не вспомнил…

Лейтенант направился прямо к ним. Он заметил тяжеловеса. Еще бы, разве кто-нибудь сможет пройти мимо эдакой бандитской рожи?

— Эй, Курбук! — лейтенант остановился в одном шаге от Липста. — Тебя уже выпустили?

— Выпустили и уже впустили, — Курбук продолжал ощупывать массивную челюсть. — Как всегда. Дай закурить, Шеридо!

— Я больше не курю. Решил под старость бросить. Подумал, исправляться никогда не поздно.

— Я неисправимый.

— У тебя вроде зубы разболелись?

— Зубы… Посылают тут всяких с милицейскими полномочиями. Разве есть у них понятие, как надо обходиться с гражданами? Никакой гуманности!

Лейтенант увидел Липста.

— И ты тоже здесь! — скривил он губы. — Постой, как же тебя звать? Нет, нет, не говори! Сам вспомню. Доставь мне это удовольствие. Липст Тилцен! Правильно?

— Точно!

— Стало быть, не исправился. Опять нос расквасили?

— На этот раз бровь.

— Так ты хоть оботрись!

Липст прикоснулся пальцами к саднящей ранке. И правда, кровь! Наверно, кожа содрана.

— Значит, прошлый раз ты надул меня? — Лейтенант смотрел Липсту в глаза. — Хитер ты, парень… Нет, нет, оправдываться нечего! Я не обижаюсь. Откровенно говоря, ты еще тогда показался подозрительным. И все же я тебя всучил заводу…

— И спасибо, товарищ Шеридо…

— Мерпелис мне спасибо не скажет. Ошибся…

Лейтенант стоял напротив Липста, но смотрел куда-то вбок. Возможно, он над чем-то задумался.

За перегородкой поднялся Казис.

— Кто следующий?

Робис подтолкнул Липста в плечо.

— Пошли, Казис зовет.

Липст покраснел.

— Идем, — повторил Робис и дернул тяжеловеса за лацкан пальто. — Подымайся, ну! Подбери конечности и топай вперед. Насидишься еще!

Они провели тяжеловеса через толкучку. Лейтенант вытаращил глаза и провел рукой по коротко подстриженным волосам.

— Ну-ка, Тилцен, поди сюда…

Липст повернулся. Остановились и Робис с тяжеловесом.

— Так ты что, Тилцен? — спросил Шеридо. — В патруле, значит?

— Точно, товарищ лейтенант! В патруле. Извините, нам надо вести этого типа.

— Погоди-ка. Это ты привел Курбука?

— Наш патруль. Нас пятеро. Их было четверо. А у нас две девушки.

Лейтенант помрачнел.

— Действительно, ты надул меня, Липст. И в самом деле я ошибся. Что поделаешь! И милиция иногда ошибается. Прошу прощения…

Липст и Робис подтолкнули тяжеловеса к барьерчику.

— О чем вы говорили? — спросил Робис. — Я что-то ничего не понял.

Из милиции Липст с Робисом побежали в поликлинику. В приемной они застали Ию и Вию.

— С Угисом все еще возятся, — взволнованно сообщила Вия. — Ужасно долго. Наверно, бедняге натягивают новую кожу.

В противоположность шумной сутолоке отделения милиции погруженная в сон поликлиника казалась островком покоя и тишины. На стене мерно тикали часы. Сквозь матовые стекла из кабинета дежурного врача пробивался свет. Время от времени доносился старческий голос, иногда раздавалось чье-то юное сопрано. Звякали металлические инструменты.

В приемной царил приятный полумрак. Резко пахло какими-то лекарствами. Наконец белая застекленная дверь отворилась. Врач и сестра бережно вывели Угиса в коридор. Липст не ожидал ничего подобного. Угиса можно узнать только по пиджаку и большим ботинкам. Голова превратилась в круглый марлевый шар, из которого выглядывали наружу лишь глаза, курносый нос и рот. Обе руки тоже перевязаны.

— Вашему приятелю повезло, — сказал врач. — Двадцать семь ранений, но все легкие. Исключительный случай.

— Не забудьте завтра прийти на перевязку, — напомнила сестра.

— Уги, милый, тебе очень больно? — сочувственно спросила Вия. — Дай-ка помогу надеть пальто.

Угис энергично затряс марлевым шаром.

— Ерунда, — сказал он, — завтра выйду на работу.

— Не будем говорить об этом сегодня. — Робис счел за благо перевести разговор на другую тему.

Угис попробовал пошевелить забинтованными руками.

— Зеркальца ни у кого нет? — спросил он.

— Нету, — покачала головой Ия.

— У меня тоже нет, — у Вии всегда все как у Ии. — Осталось в сумочке. Ия сказала, в патруль сумку нельзя с собой брать. А ты выглядишь очень здорово!..

Зеркало оказалось в коридоре. Угис так близко наклонился к нему, что стекло запотело от дыхания. Он изучал свою внешность пристально и долго. В конце концов Угис испустил тихий вздох:

— Могло быть и хуже. Вот только ушей жаль — очки цеплять не за что.

И уже почти весело добавил:

— Зато не надо специально делать луковицу для карнавала. Присобачить только зеленые перья — и порядок. А может, лучше одеться под марсианина?

«Что ты скажешь! Он еще о карнавале толкует!» — восхищенно подумал Липст.

— Можно и под марсианина, — согласился Робис.

— До карнавала еще целых три дня, — добавил Липст.

Вия взяла было Угиса под руку, но тот вырвался.

— Пусти, Вия! Что ты делаешь! Я все же мужчина!

— Ты даже больше, чем мужчина, — сказала Вия, однако снова взяла Угиса под руку. — Ты — герой!

Липст вызвался проводить их до общежития.

— Не стоит. Мы поедем на такси, — сказал Робис. — «Победа» как раз возьмет четверых. Ну, пока.

Такси с зеленым глазком не заставило себя долго ждать. Липст помог усадить Угиса на заднее сиденье между Ией и Вией. Робис сел рядом с шофером, назвал адрес и захлопнул дверцу. «Победа» тут же на углу развернулась и умчалась. Липст еще успел заметить, как Угис и Вия помахали ему руками.

Липст постоял, пока машина не скрылась вдали, и посмотрел на часы. Половина второго! Идти на трамвайную остановку уже не имело смысла. Липст поднял воротник, сунул руки в карманы пальто и пошел домой.

Бровь болела, однако настроение Липста постепенно поднималось. «Ничего, выздоровеет Угис, — рассуждал он. — Главное — кости целы».

Перебирая в памяти события сегодняшнего вечера, Липст повеселел. Взять хотя бы встречу с лейтенантом. Чем плохой номер? Наивный старикан! Там, в милиции, Липста даже зло взяло на него, а теперь хотелось смеяться на всю улицу.

В случае с рецидивистами юмора было меньше, но и тут патрулю, надо сказать, повезло. Свистка испугались! Как там сказал Угис:

— Ступайте домой, уважаемые граждане.

И Вия, кажется, добавила:

— Тихонько, на цыпочках…

Липст представил, как четыре громилы пойдут домой на цыпочках, и окончательно развеселился. Потом пришла в голову вовсе нелепая мысль: а что, если бы с ними была еще и Юдите! А впрочем, почему бы и нет? Ведь пошли же Ия и Вия…

Эта идея оказалась счастливой находкой, и он тут же дал волю воображению: представил, как храбро бьется с хулиганами, чтобы защитить Юдите, слышал, как Юдите восхищается им, ощущал ее пальцы на расшибленном лбу.

Однако вскоре Липст одумался и стал себя ругать. Идея была идиотской до предела. Шутки шутками, дело-то все-таки опасное… Нельзя забывать про забинтованную голову Угиса. Как он посмел хотя бы в мыслях допустить, что Юдите могла подвергнуться опасности? И разве можно сравнивать Юдите с Ией и Вией, которые в замасленных комбинезонах вкалывали у конвейера наравне с мужчинами, а до этого работали на железной дороге — выгружали вагоны с песком и таскали рельсы… И вообще, кого можно было сравнить с ней?

Юдите… Юдите…

«Каким нищим я был еще вчера, — думал Липст, — и как богат сегодня!» Душу до краев переполняла нежность, и, кажется, даже дышать от нее стало трудно. Липст глубоко вздохнул. Он поглядел на небо. От этой красоты, от беспредельной радости захотелось кричать во все горло.

«Это тоже Юдите, — думал Липст. — Разве я когда-нибудь раньше смотрел на небо? Разве раньше я видел что-нибудь выше козырька кепки?»

Липст вслушался в ночную тишь. Она была холодной и прозрачной, ее можно было пить, как родниковую воду.

«Это Юдите, — думал Липст. — Разве когда-нибудь раньше я слышал тишину?»

Липст поглядел по сторонам. Куда его занесло? Ну и чудеса! Он шел вовсе не домой. Эта улица вела к дому Юдите. Бессознательно и незаметно он повернул и двинулся туда, куда его так неудержимо влекло.

Он в растерянности остановился. Надо было идти домой. Полседьмого он должен встать.

Липст стал смотреть в ночное небо. «Если упадет звезда, я сейчас же пойду домой», — решил он. Звезда упала, но Липст не двинулся с места.

До дома Юдите десять минут ходу. А если пойти? Только на одну минутку! Только взглянуть. Быть может, в окне Юдите горит свет. Возможно, она еще не спит, подойдет к окну и выглянет на улицу…

«Липст, ты совсем спятил! Ты же встретишься с ней в субботу».

«Но ведь только пойти и посмотреть, нет ли света в ее окне…»

«Липст, ты сумасшедший. Что это тебе даст?»

«Только на одну минутку…»

Идея эта захватила Липста с такой силой, что он больше не мог ей противиться. Она сверкнула молнией, что тушит своей яркостью все другие огни. Он больше не колебался. Больше не думал. Побежал.

Окно Юдите было темным. Лишь уличный фонарь, качаясь на ветру, отбрасывал зыбкую тень на белую занавеску.

«Ну, конечно, темно, — думал Липст, — как же иначе? Юдите спит. Ночь ведь. Я увижу ее в субботу. И мы пойдем на карнавал… Карнавал… Какое замечательное слово! Юдите, Юдите… Карнавал… Юдите…»

Осторожно, словно боясь потревожить сон Юдите, Липст подошел к парадному и положил ладонь на металлическую ручку. Она была теплая. Кто-то недавно согревал ее. Как хорошо знал он эту ручку! Он тоже грел ее теплом руки, когда они стояли тут с Юдите, оттягивая миг прощания.

Липст не испытывал разочарования. Ему было хорошо. Казалось, будто грудь ширится, наполняется и медленно распахивается настежь.

«Липст, — сказал он себе, — какой же ты счастливый! Ты хоть сам-то понимаешь это?..» Он еще раз посмотрел на окно Юдите и пошел.

Он шагал и улыбался. Было темно. Улыбку видели лишь месяц и звезды. Он принялся тихонько напевать.

В парадном сидел заспанный ночной сторож.

— И черт их знает, когда они только спят… — мрачно проворчал человек в тулупе.

Липст отпер дверь и осторожно переступил порог. Нога за что-то зацепилась и под аккомпанемент адского грохота он полетел на пол. Вместе с ним, казалось, рушились пять железных крыш и разгружались десять самосвалов с металлоломом.

В тот же миг в дальнем конце коридора открылась дверь, и в ослепительном луче света, точно из орудийного ствола, вылетела снарядоподобная фигура мадемуазель Элерт.

При виде Липста на ее отвислой нижней губе застыла приторно-сладкая улыбка.

— Ах, боже, это вы, Липст! — всплеснула она руками.

Липст оглянулся. Рядом с ним валялось опрокинутое корыто, специально поставленное поперек коридора напротив входной двери. Липст вскочил на ноги.

— Нет, — сказал он. — Я уголовник Зелтыни.

Лицо мадемуазель ангельски невинно. Липсту она напоминает кошку, которая только что съела птичку.

— Просто ума не приложу, как тут оказалось мое корыто!

— Святое чудо, правда? Но, говорят, чудес теперь не бывает.

Мадемуазель приблизилась к Липсту и, заглядывая в глаза, таинственно прошептала:

— Послушайте, но ведь Зелтыни до сих пор нету! Как я давеча сказала ей, что не потерплю свинства у себя в доме, она обругала меня и убежала. Если бы вы только слышали, как она меня обзывала! Я ей слово, она мне десять. И не возвращается. Что вы на это скажете? Темная личность!

Липст пожал плечами:

— Не могут же все быть ангелами. Что бы вы, два ангела, тут делали в таком маленьком раю?

Из комнаты выбежала мать в одной сорочке.

— Что за шум? Что тут опять случилось?

— Ничего, ничего, мама. Маленькое недоразумение.

— Да, да, — махнула рукой мадемуазель, поспешно ретируясь. — На Липста наскочило корыто.

Мать, бледная как полотно, налила в стакан воды из крана и выпила. Липст отодвинул корыто к стене.

— Иди спи, мама, — сказал он. — Не простудись. Огонь я погашу.

— Ай, ай, — вздохнула мать. — Нет покоя ни днем, ни ночью. Как в сумасшедшем доме. И где ты пропадаешь так поздно? Еда вся остыла.

— Дела были, мама. Хулиганов ловили.

— Доловитесь вы на свою голову.

Липст обнял мать за плечи. С распущенной косой она выглядела неожиданно молодо.

— Иди спать, мама, — сказал он. — Я сам все сделаю.

— Еда под подушками. В другой раз говори, когда придешь. Слышишь?

— Ладно, мама! В другой раз скажу…

Ужин еще теплый. Все заботливо укрыто. Липст сел к столу, наложил тарелку каши и начал было есть. Однако, как ни странно, есть не хотелось.

Липст смотрел на пестрый узор скатерти, нехотя ковырял ложкой кашу, а мысли его словно затянуло пестрой прозрачной пеленой. Яркий свет и черные тени. Равномерное тиканье часов… Усталость потихоньку опутывала Липста тонкими прочными нитями.

Липст выключил свет и стал раздеваться. В окно лилось голубоватое сияние луны. Дверь в комнату матери открыта. Сон у мамы чуткий. Она, наверно, еще не заснула. Он подошел к постели матери.

— Мам, ты спишь?

— Что, сынок?

Липст присел на краешек кровати.

— Там каши еще осталось немного. На утро.

— Надо было всю съесть.

— Мам, знаешь что…

— Ну, говори.

— Все же нет тебе от меня никакого толку.

Мать пошевелилась под одеялом.

— Детей не для толку растят, а для радости.

— Ну, большой радости ты от меня тоже не видала.

— Не говори так, Липст. Не надо так.

Молчание. Голубоватый блеск луны. У матери руки куда жестче, чем у Ии и Вии.

— Мам, знаешь что…

— Ну?

— Хулиганов мы ловили только до двенадцати. А потом…

— Ладно, Липст. Я и так знаю, куда ты опять ходил.

Липст подоткнул одеяло с боков, чтобы мать не зябла.

— Как ее звать-то?

— Ее зовут Юдите.

— Юдите, — повторила мать. — Ладно, сын. Не в имени дело.

Липст еще минуту посидел, потом поднялся.

— А кашу я всю не съел. На утро осталась. Ладно?

— Хорошо, хорошо.

Липст лег в постель и закрыл глаза. Мысли медленно уплывают за пестрый занавес. В ушах стихающим эхом звучат слова матери:

— Хорошо, хорошо, хорошо…

— Ты! — увидав Липста, воскликнул Угис. — Я падаю в обморок! До карнавала каких-то два часа, а он спокойно разгуливает!

— Не волнуйся, сейчас уйду. Забежал по дороге проведать. Ну, как твои дела?

— Дела хороши, — вместо Угиса поспешила ответить Вия. — У него только сердце ноет. Сегодня он сердечник.

В подтверждение Угис помахал белым шаром головы. Подпертый подушкой, он сидел в постели и походил на снежную бабу в белой рубашке. Вия пристроилась рядом на стуле и держала на коленях тарелку с горячим супом. Она зачерпывала суп чайной ложечкой и, прежде чем поднести к губам Угиса, старательно дула на ложку. Липст даже рот разинул от этакой идиллии.

— Да, — вздохнул Угис, — кажется, на этот раз я так и не попаду на карнавал. Наверно, не попаду… Видик у нас, ничего не скажешь, — аховый… Разве такое чучело может появиться в обществе?!

— Видик видиком, — сказала Вия, — но у тебя ж температура. Береженого бог бережет, смерим еще раз. Вот градусник, держи как следует!

— Не желаю я видеть этот градусник!

— Уги, детка, не спорь! Больным спорить строго воспрещается.

Вия расстегнула на Угисе рубашку. Он извивался, поджимал коленки к животу, краснел и бледнел. Это снова был старый Угис. Хотя бы потому, что он стеснялся показать Вии голую грудь. А может, и потому стеснялся, что при процедуре присутствовал Липст.

— Вия, ну, пожалуйста! Я не хочу! Слышишь?

— Не валяй дурака, — высунул голову Робис из-за занавески. — Не забывай, что Вия измеряет тебе температуру по комсомольской линии. Липст, поди-ка сюда! Иди посмотри, какая у меня будет маска.

— Нельзя, нельзя! — за спиной у Робиса испуганно закричала Ия. — Ты с ума сошел, Робис! Я же совсем голая!

— Ладно, — сказал Липст. — Я налюбуюсь твоей маской на вечере.

— Ты один придешь на карнавал?

— Нет, наверно, мы придем вдвоем, — ответил Липст со слабо скрытой гордостью.

— Ну, тогда на вечере ты наверняка ничего не увидишь. Лучше покажу тебе сейчас.

— Нет, лучше вечером. Я увижу, не сомневайся.

— С тобой будет Юдите? — растерянно заморгал глазами Угис. — И я не повидаю ее? Это катастрофа! Я сейчас же встаю и иду на карнавал! Честное слово, пойду!

Вия обхватила Угиса сильной рукой и усадила обратно в подушки.

— Лежи спокойно, малыш, — сказала она. — Не разбей термометр. Их сейчас нигде не достанешь.

— Видишь, Липст, моя песенка спета, — Угис еще раз попытался подняться. — Итак, я — жертва медицины.

— Лежи спокойно, жертва, — сказала Вия.

— Липст, я прошу тебя, — прижатый локтем Вии, Угис больше не артачился. — Прихвати с собой мою луковицу и походи в ней часок на карнавале. Маска небольшая, сложи и сунь в карман. Тогда у меня будет чувство, будто и я среди вас. Наденешь?

— Ладно, — сказал Липст. — Надену. А ты лежи спокойно и поправляйся. И не ссорься с Вией.

— Этого от меня не требуй. Этого я не обещаю.

— Ничего, ничего, все будет в порядке, — Вия поправила подушку под головой Угиса.

В тарелке еще оставался суп, и кормление Угиса продолжалось. Порядок тот же самый: Вия зачерпывала ложечку, старательно охлаждала и лишь тогда подносила к губам Угиса. Угис смирился. Забыв все печали, он послушно ел, не отрывая взгляда от румяного, здорового лица Вии. Он был счастлив. Широко раскрытые глаза сияли. Впервые в жизни Угиса кто-то о нем так нежно заботился, впервые к нему так ласково прикасались женские руки. Отблеск чудесного тепла любви, которым Угис не был согрет даже в детстве. От самого рождения он зяб. Теперь он блаженно грелся и льнул к этому теплу, — не замечая, что сам уже охвачен пламенем.

— Всем до свидания, — попрощался Липст.

Угис поднял голову.

— Не забудь, пожалуйста, мою луковицу.

— Не забуду, Угис. Я ее взял. Надеюсь, на мне она будет так же хороша, как на тебе.

Из-за занавески высунулись головы Ии и Робиса.

— Пока! — сказал Робис.

Ия не сказала ничего. В зубах она держала шпильки.

К семи часам Липст был в полной боевой готовности. Еще раз осмотрев себя в зеркале, он завернул в бумагу то, что надо было взять с собой, надел новое пальто и поехал к Юдите.

Дверь открыла ее мать.

— Добрый вечер! — Липст, краснея, снял кепку. — Простите, Юдите дома?

Если учесть, что Юдите уже кричала из кухни «пройди в комнату и подожди», вопрос Липста мог показаться глуповатым, однако ничего более умного ему не пришло в голову.

— Раздевайтесь, — предложила пожилая дама.

У нее всегда был недовольный вид, и она всегда курила, нервно стряхивая пепел с вымазанной губной помадой сигареты. Ни капли сходства с Юдите! В присутствии матери Липст всегда чувствовал себя как на вертеле. Больше всего выбивал из колеи взгляд этой женщины. Казалось, она никогда не замечала Липста. Даже когда смотрела в упор.

— Как тепло у вас, — помолчав, заметил Липст.

Ради приличия надо было что-то сказать. Он положил сверток на пол и не спеша расстегнул пальто.

Мать Юдите ничего не ответила, но Липст сразу почувствовал что-то неладное. Пожилая дама не сводила с него взгляда, в котором сквозил ужас.

Липст отвернулся и долго возился у вешалки, пока повесил пальто. Потом их взгляды опять встретились. Она по-прежнему смотрела так, будто хотела загипнотизировать Липста. Глубокие складки вспучили тщательно запудренный лоб, щеки постепенно приобрели зеленоватый оттенок.

Липст смущенно улыбнулся и, не зная, как быть дальше, посмотрел на себя в зеркало. О боже! Ведь он в карнавальном костюме! Короткие штанишки школьника и ярко-зеленая фланелевая блуза. Вязаные чулки обтягивали длинные мускулистые ноги, вместо галстука болталась похожая на огурец шелковая кисточка. В замешательстве он совсем забыл про это. Бедная женщина, все-таки у нее были стальные нервы!

— Извините! — пробормотал Липст. — Это костюм для карнавала. Я думал, Юдите вам…

Из ее уст вместе с серым клубом дыма вырвался звук, похожий на стон.

— Какая приятная неожиданность! Очевидно, Юдите забыла сказать, где она встречает Новый год, — женщина резко повернулась и исчезла.

— Почему ты стоишь в передней? — крикнула из кухни Юдите. — Пойди сядь на диван. Я сейчас!

Юдите влетела словно порыв ветра. Волосы заколоты на затылке, вся она благоухает свежестью, водой и мылом. На Юдите только черная кружевная комбинация.

Окинув Липста быстрым взглядом, она с веселым криком бросилась ему на шею.

— У тебя блестящий вид! — восторженно шептала она. — Ах ты мой школьник! Шалун мой маленький!

Тут же, за полуприкрытой дверью, шаркали шлепанцы матери. Не успев очухаться от предыдущего конфуза, Липст теперь окончательно смутился и вырывался из рук неодетой Юдите, но вышло почему-то так, что он прижался к ней еще сильнее. У него вдруг заложило уши, словно он вошел в цех, где клепали стальные корпуса кораблей. Этот грохот исходил из самого Липста, из его груди, которая прильнула к Юдите так крепко, что ощущала биение ее сердца. Липст теперь уже не прислушивался к шагам в соседней комнате. Он был глух ко всему. Юдите не отстранялась. Прижавшись подбородком к плечу Липста, она смотрела ему в глаза и молча улыбалась.

— Липст, — шепнула она, — уже много времени. Нам пора идти.

— Да, нам пора.

— Липст, ну, слышишь?

— Да. Я слышу.

Липст медленно разжал руки. Юдите, все еще улыбаясь, посмотрела на дверь и небрежно захлопнула ее.

— Липст, — сказала она, — ты озорник. А теперь не смотри. Мне надо надеть чулки.

— У тебя красивые ноги.

— Правда?

— У тебя красивые ноги. И руки красивые. И нос красивый.

— Ах ты! — Юдите взяла Липста за ухо. — А смотреть все равно не смей. Послушай, как у меня стучит сердце.

— Пусть стучит, — сказал Липст. — У тебя красивое сердце.

— Сердце не может быть красивым. Сердце может быть только хорошее или плохое.

— У тебя красивое сердце.

— Нет, Липст, ты не знаешь. У меня сердце не красивое. У меня плохое сердце. Совсем, совсем противное.

Они спорили, смеялись и дурачились, пока, наконец, их взгляд не упал на часы.

Липст подошел к окну. Отсюда поверх черных верхушек деревьев открывался вид на сверкающий огнями порт. Освещенные прожекторами вышки подъемных кранов торчали из темноты, как башни сказочного города.

Юдите спешно заканчивала туалет.

— Ну, теперь можешь смотреть, — сказала она, церемонно выходя на середину комнаты. — Тебе нравится?

— Даже чересчур! Когда ты так шикарна одета, я немного побаиваюсь тебя.

— Мужчина должен быть смелым.

— Я буду смелым. Сколько стоит это платье?

— Дорого. К сожалению, оно не мое. Ради тебя я одолжила его на сегодняшний вечер.

Липст прикоснулся к пышной, собранной в талии юбке.

— Это рококо? — спросил он. — Как называется такой костюм? А ля Мари Антуанетта?

— Липст! — Юдите схватилась за голову. — Ты абсолютно ничего не смыслишь в этих вещах. Это не костюм, а модное вечернее платье. В нем есть что-то от Кристиана Диора.

— От Кристиана Диора? Что? Я не хочу, чтобы у тебя было что-нибудь от Кристиана Диора.

— Так называется ателье мод в Париже. Сам Диор давным-давно умер.

— Его счастье.

— Если бы мы шли не на фабрику, а в хороший ресторан, я еще надела бы длинные перчатки. — Юдите осторожно достала из ящика тончайшие перчатки и прижала к щеке. — А сегодня не хочется. Какой-нибудь дурак еще станет смеяться.

— Мы идем не на фабрику, — сказал Липст. — Мы идем в заводской клуб. Ты можешь смело надевать эти перчатки.

— А ты хочешь?

— Я хочу всего, чего хочешь ты.

— Ладно, — сказала Юдите. — Тогда я надену.

И, присев в глубоком реверансе, добавила:

— А ля Мари Антуанетта идет в заводской клуб. Пошли, мой Людовик. Подай руку своей королеве!

Липст взял Юдите за руку.

— Пошли, — сказал он. Липст хотя и улыбался, но голос его звучал серьезно. Мысленно он уже знакомил Юдите с Казисом, Робисом, Ией и Вией. Он много раз думал об этой минуте. Теперь она приближалась.

Протолкавшись через толпу, они выбрались на середину пестро разукрашенного зала и закружились в вальсе. Заводские художники превратили потолок и стены в необозримые космические просторы. Каждая пара этой танцующей галактики вращалась словно планета — сама по себе и все вместе по круговой орбите. С балкона в зал летели зеленые, красные и желтые кометы серпантина, космическая пыль цветного конфетти.

Липст страшно волновался, хотя и старался изо всех сил остаться спокойным.

Началось с гардероба, где бородатая Розите многозначительно пропела:

— А-а-а…

— Добрый вечер, Розите! — небрежно бросил Липст, сделав вид, будто пропустил мимо ушей воркование престарелой сирены. И все же от смущения он выронил из рук кепку и забыл помочь Юдите снять пальто.

Танцуя, Липст проделывал каждое па с особой тщательностью. Он вел Юдите так бережно, словно малейший толчок мог стоить ей жизни. Липсту казалось, что все взоры устремлены только на них. Точнее — на Юдите. Это предположение наполняло Липста гордостью, но вместе с тем сковывало. Ему стало жарко, на лбу выступил пот. Они стукались коленями, и Липст наступил Юдите на ногу.

— Ничего, — сказала Юдите. — Знаешь, а мне здесь нравится.

Она с любопытством смотрела по сторонам. Юдите держалась смело и уверенно. И, конечно, была красивей всех. Во время пируэтов ее рыжеватые волосы окутывали горделиво откинутую голову золотистым облаком.

Большинство танцующих было в костюмах и масках, и потому даже знакомые в первый момент казались чужими. Плечистым Лачплесисом и одетой в белое его подругой Лаймдотой могли быть, конечно, только Крамкулан и Клара. Неподалеку танцевала белокурая «испанка». Ни дать ни взять Ия. По орбите вальса «испанку» энергично вращал «спутник» в станиолевом костюме. Судя по чехословацким туфлям, «спутником» был Робис. Он помахал Липсту рукой:

— Бип… бип… бип… бип.

— Мы сидим вон в том углу, — крикнула «испанка».

У Липста немного полегчало на душе. Если поразмыслить, он ведь был все равно что у себя дома.

Вальс кончился. Галактика поделилась на мелкие созвездия и в соответствии с утонченными за последнее время законами небесной механики воочию проявила тенденцию к рассеиванию. Липст повел Юдите в направлении, указанном «испанкой». Сквозь бурливую сутолоку они продвигались с большим трудом. В углу зала под висевшим на ниточке месяцем — он больше походил на кондитерский рожок — собралась почти вся компания из сборочного. Незнакомым выглядел только некий «пастор» в черном облачении, который всем на радость тонким, пискливым голоском читал проповедь о благотворном влиянии рок-н-ролла на очищение души. Заметив Липста с Юдите, «пастор» притих, а Клара протянула точь-в-точь как Розите в гардеробе:

— А-а-а-а…

— Бе-е-е! — в тон ей отозвался Липст. — Познакомьтесь, пожалуйста… Это — Юдите. А это — Вия.

— Ничего подобного.

— Извиняюсь, это не Вия. Это Ия. Вия вот. А это Робис.

Клара поспешила сама назвать свое имя и, сладко улыбаясь, долго трясла руку Юдите. После церемонии представления воцарилось молчание. «Проповедник» мрачно посмотрел сквозь черную маску на Липста.

— Ах ты, греховодник, — сказал он. — А нас ты знакомить не желаешь? Нет — не надо. Садитесь, Юдите. Съедим по кисленькой конфетке? Зовите меня Иоанном Крестителем.

— Тут что-то не так, — Юдите без колебаний запустила руку в кулек с конфетами. — Иоанн Креститель не ел леденцов. Он питался саранчой, высушенной на солнце.

— Потому что в те времена не делали леденцов, — Робис тоже поспешил забраться в кулек. — И вообще библии верить нельзя.

— А ты не хочешь? — обратился «священник» к Липсту. — Специально сделаны, чтобы зубы ломать. Правда, Юдите?

Липст в замешательстве поглядел на Робиса. Он не знал, что делать. Следовало ли сносить оскорбление, нанесенное в присутствии Юдите писклявым незнакомцем? И как смеет этот нахал, эта черная ночная рубаха фамильярничать с Юдите!

— Благодарю! — оттолкнул Липст протянутый незнакомцем пакет. — Зубами рисковать нельзя.

Оркестр заиграл фокстрот, и было объявлено, что желающие могут во время танца забирать чужих партнеров. Липст не успел опомниться, как «священник» уже пригласил Юдите.

— Я не знаю, — замялась Юдите, глядя на Липста.

Липст пожал плечами. Друзья не перестали смеяться и когда «священник» с Юдите ушли. Не смеялась одна лишь Вия.

— Что это за чучело гороховое? — спросил Липст у Робиса, пытаясь глазами отыскать Юдите среди танцующих.

— Какое чучело?

— Ну этот кретин с леденцами.

— А ты что, в самом деле не узнал его? Это же Казис!

Несколько мгновений лицо Липста отражало все нюансы настроения человека при переходе от пессимизма к оптимизму. Кончилось тем, что Липст и Робис расхохотались до слез.

Вия пристально вглядывалась в пеструю кутерьму танцующих, затем встала и быстро ушла. Немного погодя подошла Юдите.

— У меня отняли кавалера, — сказала она. И тихо, чтобы не слышали другие, спросила:

— Ты сердишься, Липст?

Липст рассмеялся.

— Нет, — ответил он. — Я ревную.

— К «Иоанну Крестителю»?

— Конечно.

— Успокойся. У него есть своя девушка. И влюблены друг в друга по уши.

— У Казиса — девушка? — недоверчиво переспросил Липст. — Не может быть! Ты ошибаешься!

Юдите покачала головой.

— Можешь мне верить. В таких вещах я никогда не ошибаюсь.

Она была права. Когда Казис и Вия вернулись после танца, Липст сам в этом убедился, ибо любовь невозможно утаить, если она есть, так же как невозможно сделать вид, будто она есть, если ее нет.

«Ах я, слепая курица, — честил себя Липст. — И как это я раньше не заметил. Бедняга Угис…»

Углубиться в детали Липст не успел. Робис пригласил всех в буфет и объявил, что платит за пирожные.

— Никуда не денешься — положение обязывает, — сказал он. — Пока что я самый негодный «спутник» на свете — совершенно пустой.

— Неправда, — возразил Казис. — В тебе сидит лев.

— Вы будете самый вкусный «спутник» — с начинкой из пирожных, — сказала Юдите.

Она прекрасно освоилась в новой компании и нашла общий язык даже с Кларой. А мужчины и вовсе были готовы на руках носить ее, хотя Юдите больше ни на шаг не отходила от Липста, не скрывая своей нежности к нему. Липст чуть не лопался от гордости. Он не сводил с Юдите глаз и, даже когда сидел рядом, не выпускал ее руки из своей.

Оркестр заиграл кубинскую румбу.

— Ну, дело пошло на высоких оборотах, — сказал Липст.

— Танцы — архаическое развлечение, — Робис, по-видимому, впервые в жизни решил пуститься в рассуждения.

— А философствование — развлечение еще более архаическое, — засмеялся Казис. — Сперва был Сократ и только много позднее — Иоганн Штраус.

— А вот я люблю танцевать, — сказала Юдите. Она не умничала. Она просто сказала, что думала.

— Правильно, Юдите, — тотчас поддержал Казис. — Человек, который не любит танцевать, наполовину уже труп.

— Ну, а если для разнообразия попробовать что-нибудь еще, — не сдавался Робис. — Если мы, скажем, пошли бы в комнату состязаний?

— Пошли состязаться! — одновременно раздалось несколько голосов. — Надо, надо и туда сходить!

С тех пор как в заводском клубе стали ежегодно устраивать карнавал, комната состязаний стала традиционной в программе этого вечера. Под нее обычно приспосабливали спортзал. Всякую мелочь в фонд премирования победителей припасали члены физкультурного коллектива.

Начали с эстафеты. На старте все присели на корточки и уперли руки в бока. Участникам соревнования вложили в рот по ложке. На ложке надо было пронести яйцо и не уронить его.

Липст, Ия и Робис смогли сделать всего по десяти шагов. Юдите, Казис, Вия и Клара продолжали борьбу. Под бурю оваций победу одержала Юдите. Призом была сверкающая кухонная терка.

— Браво! — громче всех кричал Липст. — Поздравляем!

— Вам, Юдите, надо в цирке выступать, — как сумел, польстил ей Крамкулан.

— Я просто не понимаю, как это у вас получилось? — удивлялся Казис.

— Как? — улыбаясь словно ни в чем не бывало, Юдите вертела в руках терку. — Очень просто, я приклеила яйцо к ложке ириской…

Казис поперхнулся от смеха, и пришлось колотить его по спине.

— Это было здорово! — восторженно прошептал на ухо Юдите Липст.

Она незаметно для остальных сжала ему руку.

— Пустяки! Я каждый день хожу с книжкой на голове, чтобы выработать грациозную походку.

— А вот сейчас будет номер так номер, — объявил Робис, — кто дальше всех пройдет на руках. Кто будет участвовать?

— Я! — первым вызвался Казис, мигом подоткнув полы своей рясы.

— Я тоже! Ия! — тотчас отозвались Липст с Крамкуланом.

По сигналу все стали на руки и «зашагали». Крамкулана дисквалифицировали еще на старте, потому что он не смог устоять на руках. Робис сдался, проковыляв с грехом пополам пять шагов. Лишь Казис с Липстом довольно резво топали вперед.

— Нажми еще! Нажми! — слышал Липст рев болельщиков.

Совсем рядом он видел налившееся кровью лицо и белую шевелюру Казиса. У Липста дрожали мускулы и раскачивались ноги. Он на секунду остановился, чтобы восстановить равновесие. Казис подмигнул и обошел. Липст уже хотел было опустить ноги, но услышал голос Юдите:

— Липст, не сдавайся!

Думая лишь о победе, он, стиснув зубы, двинулся вперед. Мускулы адски болели, в ушах стоял звон и стучало в висках, но Липст ступал все дальше и дальше. Это были автоматические движения. Казалось, в сложном механизме управления человеческой волей и поступками нажали какую-то кнопку, сработал контакт, и теперь Липст будет шагать на руках, даже если бы вокруг рушился весь мир.

Липст снова увидел рядом побагровевшее лицо Казиса и прямые белокурые волосы. Полы рясы выбились из-за пояса и свисали вдоль рук черными поникшими крыльями. Путаясь в тряпках, Казис сделал еще несколько шагов, потом потерял равновесие и плашмя растянулся на полу. Липст победил! Но и он тоже, тяжело отдуваясь, рухнул рядом.

Они помогли друг другу встать на ноги.

— Вот черт! — проговорил Казис, немного отдышавшись. — Не ожидал такого!

Подбежала Юдите, звонко чмокнула Липста в щеку, закричала «ура» и захлопала в ладоши. Робис и Крамкулан трижды подбросили Липста в воздух. В награду он получил глиняную уточку-свистульку.

— Пошли танцевать, — предложила Юдите.

Она сказала это одному Липсту, но слышали все.

— Танцевать, танцевать, — подхватили женщины.

Все вернулись в танцевальный зал, и вихрь вальса завертел их, словно бездонный омут. Юдите ласково улыбалась и, танцуя, смотрела Липсту в глаза.

— Ах ты мой малыш, герой мой маленький…

Липст крепче прижал к себе Юдите. В этот миг он чувствовал в себе силы взмыть в воздух.

— Без четверти двенадцать! — всплеснула руками Ия. — Быть не может! Послушайте, дорогие, уж не испортились ли у меня часы?

— Эх, чего там смотреть теперь на часы, — ответил Робис. — Погляди лучше на Вию с Казисом.

Вия и Казис в противоположном углу зала отплясывали липси. Увидав их вдвоем, Липст опять подумал об Угисе. И тут он, наконец, вспомнил про маску. «Ах, да — маска же! Эта несчастная луковица!..» Липст отвел Юдите в сторонку.

— Ты извини, — сказал он, — но я должен на минутку оставить тебя одну. Мне надо сбегать в гардероб переодеться…

Он рассказал Юдите об уговоре с Угисом. Юдите вынула из сумочки зеркальце.

— Сейчас настанет полночь, — она мечтательно прикрыла глаза. — Самый торжественный момент карнавала.

— Я сбегаю и сейчас же вернусь обратно.

— Что за глупости, Липст! Скажи Угису, что ты надевал маску, и все.

— Нет, Юдите. Я обещал…

— Он же не будет знать.

— Все равно. Обещания надо выполнять. Теперь он думает о нас.

Юдите убрала зеркальце, поправила перчатки и повисла на руке у Липста. Ее улыбающиеся глаза чуть косят, они темные-темные и бездонной глубины.

— Ты мой хороший, — проговорила она. — Самый лучший.

— Я сейчас вернусь.

— Ладно. Теперь ты уже не будешь школьником, ты будешь луком.

— Я буду Угисом Сперлинем.

— Ладно, — рассмеялась Юдите. — Ты будешь моим Угисом.

Она проводила Липста до дверей зала.

— Я буду ждать тебя здесь. В зале жарко, — сказала она. — Приходи поскорее. Сегодня самый чудесный карнавал на свете.

Липст помчался в гардероб. На середине лестницы он остановился, помахал Юдите рукой и одним прыжком перепрыгнул оставшиеся ступеньки. Переодевание заняло несколько минут, не более. На обратном пути Липст придумывал, как бы подкрасться к Юдите незаметно, что́ ей сказать и как вести себя в новом костюме. Начнет он, скажем, так:

Я не призрак, не злой дух,

Перед вами — репчатый лук…

К дверям зала Липст приближался, крадучись вдоль стены.

Но где же Юдите? Почему ее не видно? Липст пробился через толчею танцующих в дальний угол зала. Под висящим на ниточке месяцем Юдите тоже не было.

— Вы не видали Юдите? — спросил Липст.

— A-а! Это ты? — зашумела компания сборщиков. — У Липста новая шкура! А ну-ка повернись, покажись!

— Она не подходила сюда?

— Юдите? Не видели.

— Куда же она девалась?

— Ай, ай-ай, совсем как маленький, — потешался над ним Робис. — Куда девалась? Оставь на пять минут девушку в покое.

— Ну, где же она может быть?

Стоять и ждать — это свыше сил Липста, он побежал на поиски. Может, среди танцующих? Или в коридорах. А если снова спуститься в гардероб?

Юдите и след простыл. Липстом овладевал смутный страх. Он сновал в веселой сутолоке, как челнок на станке, пока, наконец, не сел по соседству с дверью. Он снял луковицу и вытер мокрый лоб. Оркестр заиграл туш. Ровно двенадцать. Липсту на это наплевать. Он беспокойно озирался по сторонам. Где Юдите? Где Юдите?

Он еще не был в комнате игр. Может, она пошла туда? Липст вскочил и снова нырнул в толпу. И вдруг сердце словно вырвали из тисков. В конце коридора стояла Юдите! Липст присвистнул и веселым жеребенком помчался к ней.

— Что ты делаешь здесь одна? Я уж думал, тебя заколдовал волшебник и упрятал в свою шапку. Ну, идем же!

Юдите стояла, прислонившись к стене. Она была чем-то расстроена. Нет, это совсем не та Юдите, что обещала ждать Липста у дверей зала, не та девушка, для которой нынешний карнавал показался самым чудесным на свете.

— Я хочу домой. Проводи меня.

— Что случилось, Юдите? Что еще за шутки?!

— Отведи меня сейчас же домой. Я прошу тебя!

Лоб Липста покрылся испариной. «Это оттого, что я бегал», — решил он.

— Тебе не нравится здесь?

— Липст, не мучь меня. Здесь один человек, которого я не хочу встретить. Когда-нибудь потом я тебе все расскажу.

Липст рассмеялся. Этот смех совсем не радостен. Он засмеялся оттого, что ему стало страшно. Рядом стояла Юдите, вокруг сновали люди, но Липст внезапно почувствовал себя страшно одиноким. Человек, заблудившийся ночью в лесу, иногда пытается петь. Липст пробовал смеяться. Невидимый поток уносил от него Юдите, она опять уплывала куда-то. Липсту хотелось закричать, крепко вцепиться в нее, удержать, а он почему-то смеялся.

— Хотел бы я встретить того человека, — сказал он.

Липст стоит под качающимся на ветру уличным фонарем. Он немного пришел в себя и снова может рассуждать. Он помнит, что минут десять назад подавал Юдите пальто, открывал перед ней дверь, но делал все это машинально, как заведенный. У входа стояло такси. Юдите назвала шоферу адрес. Липст смотрел на светящийся в темноте циферблат часов и всю дорогу молчал. Машина остановилась. Юдите выскочила на тротуар и обернулась. Она ждала Липста. Липст сидел и не двигался. Огромная тяжесть прижала его к сиденью. Он просто забыл, что надо выйти. Шофер спросил:

— Будете ждать или дальше поедем?

— Поедем дальше, — ответил Липст, но, услышав свои слова, вздрогнул и тут же отказался от них. — Нет, я вылезу!

Юдите уже не было. Она исчезла бесследно. Лишь дверь парадного распахнута настежь, и черное ущелье коридора таращится на Липста, как незасыпанная могила.

Уличный фонарь со скрипом раскачивается на ветру над Липстом и швыряет через улицу черную тень.

Липст стоит, потом проводит рукой по лицу, ежится и бежит прочь. «Что же произошло? — думает он. — Ведь только что я был самым счастливым человеком на свете…»

Перед мысленным взором Липста всплыла картинка из его детства: он пускает мыльные пузыри. На конце соломинки, переливаясь всеми цветами радуги, медленно вырастает мерцающее чудо, отрывается от соломинки и, слегка вздрагивая, летит. Но стоит даже тихонько тронуть шарик, как он лопается. И не остается ничего, только будто кто влажно дохнул тебе в лицо — и все.

«Так что же, любовь всего-навсего мыльный пузырик? — спрашивает себя Липст. — Блестящий призрак, мерцающая пустота? Нет, нет, этого не может быть. Истинная любовь должна быть крепкой… Любовь… А если это не любовь? Нет, нет, Липст, с чего ты взял? Это неверно! Что ты сам себе говорил вчера и позавчера? «Ради Юдите не пожалел бы и жизни…» И всего несколько минут назад ты готов был отдать за нее жизнь. Что же это было, если не любовь? Что? Может, твоя любовь, но не любовь Юдите?..»

Из ночной тьмы перед Липстом возникла глумливая усмешка Узтупа.

— Ты берегись ее! — предупреждает Сприцис. — Я ее немножко знаю…

Липст разрубил тьму кулаком. «Провались ты ко всем чертям. Знаток нашелся!..»

Не любовь? А глаза и губы Юдите, ее улыбка, яркие зимние звезды в пустынных улицах над ними двоими, встречи в дождь и снег, в туман и мороз; ресницы Юдите в сумраке Старой Риги; следы их шагов на занесенных снегом дорожках Исторического парка…

«И если она все-таки не любит тебя! Если тебя все-таки водили за нос?»

«Неправда, — Липст сдвинул кепку с потного лба на затылок. — Так не шутят. Так шутить нельзя. Вспомни, какой несчастный вид был у нее самой».

«Нет, нет, — думает Липст. — Причина не во мне и не в Юдите. Беда нагрянула откуда-то из-за угла, неожиданная и одинаково страшная для нас обоих. Юдите виновата в этом меньше всего. Я должен был оберегать ее…»

«Тебе видней, — глумится из темноты Сприцис. — Тебе видней. Но я‑то знаю…»

Липст остановился. Надо перевести дух.

На столбе качается лампочка. Но это не та, что горит у дома Юдите. В руке какой-то сверток. Ах, да, это же луковица Угиса, злосчастная маска. Надо ее отдать. Теперь он хоть знает, куда пойти. В общежитие, к Угису.

Длинная безлюдная улица. Громыхая, промчался трамвай. И опять тишина, нарушаемая лишь тихой капелью с крыш домов.

Угис мигом вскочил и сел в постели.

— Почему ты не на карнавале? — изумился он. — Не пошел? Случилось что-нибудь?

— Нет, — сказал Липст. — Я был. Все в порядке…

Настольная лампа с зеленым абажуром. Рядом с кроватью Угиса на табуретке стакан с оранжево-красным компотом. В стакане чайная ложка. Свет лампы падает на блестящий конец ложки и отбрасывается ярким бликом на затененный потолок.

— Ну, тогда рассказывай, как там было! Почему ты ничего не рассказываешь?

— Было весело.

— Что сказала Юдите?

— Она сказала: «Это самый чудесный карнавал на свете…»

Липст прикоснулся пальцем к ложке. Зайчик на потолке задрожал.

— Нет, лучше не рассказывай, — Угис притянул Липста и усадил на край кровати. — Лучше я сам тебе расскажу. Мне надо только сосредоточиться, и я все ясно увижу перед собой: вы входите в зал… У дверей давка… Оркестр играет вальс… Свет то красный, то синий, зеленый, желтый… Ты надевал мою луковицу?

— Надевал…

— Уррра! А… а Вия видела?

— Видела.

— Ей понравилось?

Липст поежился. Ложка в стакане с компотом звенит: «Динь, динь, динь». Зайчик скачет по потолку от стены к стене.

— Я пролил твой компот, — сказал Липст.

— Ничего. Понравилось ей?

Липст поднял голову.

— Кому?

— Вии.

— Вии? Наверно. Мы не говорили об этом. Как-то не получилось…

— Это понятно. Столько народищу! К тому же ты был с Юдите.

Липст промолчал. Немного погодя встал и протянул Угису руку.

— Спасибо, Липст. Хорошо, что зашел. Для меня это был счастливый вечер. Надеюсь, для тебя тоже.

Угис взял руку Липста и притянул его к себе.

— Ну, так что у вас? Поссорились?

— Нет, мы не ссорились. Она устала и захотела домой.

— Тогда все в порядке. Завтра вы опять встретитесь?

Липст посмотрел на зеленый абажур.

— Вот твоя маска, — сказал он.

— Спасибо. Я сохраню ее. Не знаешь, Робис с Ией скоро придут?

— Придут, не волнуйся. Ты их не жди, спи лучше.

— А ты как думаешь… она тоже придет?

— Вия?

Липст неуверенно посмотрел Угису в глаза.

— Не знаю… — проговорил он. — Может быть…

Липсту чудилось, будто он стоит на тонком льду. И надо бежать, бежать. Если он остановится, лед треснет, и тогда — конец.

Улица. Длинная безлюдная улица. Почему она так пустынна? Лишь холодные, неживые огни да мокрые бесчувственные камни. Освещенные витрины, но и они безжизненны. Неподвижные гипсовые куклы в пестрых платьях. Призраки в человечьей одежде. Пустота. Какая-то жуткая пустота.

Внезапно Липст ощутил такую безумную тоску по Юдите, что перехватило дыхание. Тоска течет, как горящая нефть, разливается по всему телу, проникает внутрь и жжет, жжет.

«Мы расстались, даже не попрощавшись, — думает Липст. — Почему? Юдите ждала меня, а я хоть бы хны — сидел как дурак в машине…»

Липст снова перебирал в памяти каждую мелочь: встревоженное лицо Юдите и умоляющий голос: «Проводи меня домой…», свой обидный смех и ехидные замечания.

«Она ждала меня, а я даже не посмотрел на нее. Виноват я, и только я. Никто другой!» Липст огляделся по сторонам. Неподалеку виднелась телефонная будка. В три прыжка Липст был возле нее. В следующий миг он уже набирал номер Юдите. Палец сорвался и не довел диск до упора. Надо набирать еще раз.

Гудок. Гудок. Гудок.

— Алло…

«Это ее голос. Это голос Юдите. Теперь надо говорить».

— Юдите, я чудовище…

В трубке послышался тихий смех.

— Ты уже спала, Юдите?

— Нет. Я ведь знала, что ты позвонишь.

— Знала?

— Да, я ждала.

— Юдите… Иногда у меня бывают заскоки. Тут я ничего не могу поделать… Я исправлюсь… Ты слышишь?

— Я уже все забыла. О чем ты говоришь?

Липст вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем вспоминать. Никогда. Что ты сейчас делаешь?

— Убираю платье. Немножко запачкалось, наверно, придется нести в чистку. Брр! Мне холодно в передней.

— Ты не сердишься?

Она засмеялась.

— Ну, скажи: «Я на тебя не сержусь».

— Я на тебя не сержусь.

— И в среду мы снова встретимся?

— Почему же нет?

— Там же, где всегда?

— Конечно.

— Спокойной ночи, Юдите!

Липст повесил трубку. Он еще постоял, прижавшись головой к холодному металлу аппарата, затем вышел из будки и глубоко-глубоко вздохнул.

Какая чудесная ночь! Улица сверкает тысячами радостных огней. Переливаются световые рекламы. Над крышами домов встает волшебная луна. В витрине магазина улыбается красивая девушка в модном платье.

IX

3 апреля 1940 года было для Липста знаменательной датой — в этот день он появился на свет. Сразу же Липст обнаружил и нетерпеливую натуру — вопреки всем расчетам его появление состоялось на две недели раньше первоначально намеченного срока. Это, казалось бы, незначительное арифметическое отклонение едва не стоило Липсту жизни.

Он родился в машине «Скорой помощи» по дороге к Первой городской больнице. Хилый краснокожий младенец вызывал большие сомнения у медиков касательно его дальнейшего существования на белом свете. Только родители ни на минуту не теряли уверенности, что сын будет жить. Он должен был жить! Маргриете Тилцен шел уже сорок второй год, и она отлично понимала, что Липст не только ее первый, но и последний ребенок.

О начальном периоде своей жизни у Липста, естественно, никаких воспоминаний не сохранилось, все это он узнал гораздо позднее. Собственные воспоминания Липста начинались со времен эвакуации. Он с матерью жил в деревеньке, затерянной в снегах Кировской области: маленькое оконце в шесть стеклышек, за ним белая равнина. На ногах у Липста валенки, громадные, как корабли, ходить в них он не может — поковыляет, поковыляет и падает… Липст прекрасно помнит долгое путешествие обратно в Латвию весной сорок пятого года: звон станционного колокола, встречные эшелоны с войсками, радостные лица, нескончаемые песни и пляски, цветы, воткнутые прямо в стволы пушек, слезы матери…

Липсту всегда казалось, что время движется слишком медленно. Он жил вечным ожиданием: «Когда вырасту большой…» На дворе Липст был самым маленьким и потому никак не мог дождаться, когда у него, наконец, будет достаточно сил, чтобы отплатить обидчикам. Летом он нетерпеливо ждал школьных занятий, а как только садился за книжки, сразу начинал ждать зимних каникул. Потом ждал лета, а потом — снова осень, школу.

С годами многое изменялось. На месте уже достигнутых целей у голубого горизонта будущего возникали все новые и новые. И все, что делал Липст теперь, казалось лишь маленьким разбегом перед чем-то большим и значительным, что наступит когда-нибудь позднее.

Из хилого мальчугана Липст давно уже вытянулся в стройного юношу, но это старое: «Когда вырасту большим…» — по-прежнему таилось где-то в глубине сознания. С нетерпением он ожидал восемнадцатый день рождения — день, когда должна была рухнуть стена, которая официально отгораживала от «больших». Липста всякий раз коробило, когда мастер после шести часов работы подходил и говорил ему:

— Теперь ступай домой.

В его ушах это звучало иначе:

«Теперь, сынок, иди-ка ты спать! Мал еще…» — «Почему другие еще не ложатся?» — «Другие — взрослые…»

Липст воспринимал это как обиду. Он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы сунуть головой в мешок многих из тех, кто обзывал его мальчишкой. Как и многие его ровесники, он считал молодость несчастьем и охотно украл бы для себя несколько лишних лет. Всего несколько, чтобы сравняться с Казисом или Робисом. Ну хотя бы два года, чтобы ему исполнилось столько же, сколько Юдите, — двадцать!

Однако годы не спешили к нему. Прожитые дни падали в чашу вечности редкими каплями, словно им и дела не было до жажды Липста.

И, наконец, долгожданный день настал! Проснувшись утром, Липст увидел на столе подарок матери и снова закрыл глаза, чтобы ненадолго предаться раздумьям: «Сегодня мне стукнуло восемнадцать! Это уже кое-что значит. Обычное серое утро… А мне оно распахивает ворота в большой, настоящий мир! Ближе к Юдите! Ближе к тому, что суждено свершить. Что это будет? Этого я в данный момент сказать себе не могу. Ничего, я еще найду великую цель. И тогда… тогда, Юдите, начнется настоящая жизнь. Вот тогда ты увидишь…»

Липст выпрыгнул из постели на середину комнаты и раскинул руки. Это было утро его восемнадцатого дня рождения.

Угис встретился с Липстом у раздевалки. От растерянности Сперлинь молча развел руками и заморгал.

— С ума сойти, — сказал он, — ну, прямо с ума сойти! Забыл дома!

— Что забыл?

— Подарок! Вчера вечером завернул в бумагу, положил на стол, чтоб был под рукой, а утром проспал и дунул бегом… Ну, так хоть поздравляю тебя со знаменательной датой!

— Ах, вон ты про что! — Липст сделал небрежный жест рукой. — Нашел из-за чего расстраиваться. Что нового?

— Новостей по горло, — Угис иллюстрировал их количество соответствующим жестом. — Знаешь, кто будет вместо Крускопа? Робис!

— Старая костяная пила просидит здесь еще десять лет. Говорили, уйдет еще с первого.

Угис затряс головой.

— Из надежных источников: сегодня Крускоп последний день на заводе!

Угис осекся на полуслове и, не в силах сдержать улыбку, прикусил губу. Он старался сделать вид, будто ничего не произошло, однако ведь ясно, что со своего места Угис заметил какой-то подвох, замышляемый за спиной Липста. Тот хотел оглянуться, но опоздал. Его уже усадили на стул. Лес рук подкидывал его вместе со стулом к потолку, ловил и подбрасывал снова.

— Ура! Да здравствует новорожденный! Ура! Ура! Ура!

— Хватит! Ну, хватит же, — пытался вырваться Липст. — Лампу не разбейте! Не пробейте мной потолок!

Восторженные поздравители подкидывают Липста еще выше. На вожделенную твердь пола он возвращается взболтанный, как молочный коктейль.

— Вы, наверно, хотите, чтобы я получил бюллетень в подарок, — сказал Липст, заправляя рубаху в штаны.

— Мы только проверили, достаточно ли в тебе веса для совершеннолетия.

Откуда-то вынырнула Клара. В руке у нее желтые тюльпаны.

— Ах, Липстик, я и не знала, что вы так молоды! Поздравляю, поздравляю!

— Я с удовольствием поменялся бы с вами возрастом, — ответил Липст с церемонным поклоном. Он подозрительно покосился на тюльпаны и почесал за ухом.

— Это мне?

— Нет, Липстик, вам только один. Пожалуйста! Весь букет получите, когда пойдете на пенсию.

— Поздравляю, Липст, — сказал Робис серьезно. Он выглядел бледным и невыспавшимся. Торопливо пожал Липсту руку, как-то смущенно отвернулся, бросил в урну недокуренную сигарету и пошел в цех. Несколькими шагами дальше стояли Ия и Вия. Они дождались, пока Робис ушел, и подошли к Липсту.

— Поздравляю, Липст. — Ия задумчиво покусывала нижнюю губу.

— Спасибо! Как ваши дела?

— Изумительно, — сказала Вия.

— Прекрасней некуда, — вторила ей Ия.

У двери цеха Ия случайно столкнулась с Робисом. Но они смотрели в разные стороны, как бы не замечая друг друга.

Липст тоже пошел в цех. Тюльпан он воткнул в петлицу спецовки. Со стороны это выглядело довольно забавно. Цветок крупный и красивый. И главное — подаренный. Липст притянул петлицу с тюльпаном к носу — пахнет! Впервые Липст видел душистый тюльпан.

Из стеклянной конторки вышел мастер. Липст хотел быстро пройти мимо, но взоры их встретились. Для щучьего взгляда «аптекаря» желтый тюльпан на груди Липста все равно что блесна. Вцепился и не отпускает. Острая козлиная бородка и худые щеки приходят в движение, словно Крускоп что-то жует.

— Доброе утро, мастер! — сказал Липст.

«Аптекарь» степенно кивнул головой.

— С сегодняшнего дня начнешь работать по восемь часов?

— По восемь, мастер.

Бороденка Крускопа замерла.

— Чему ты, Тилцен, улыбаешься? — негромко спросил он.

— Сегодня у Липста день рождения, — не выдержал Угис.

— Да. С сегодняшнего дня начну работать по восемь часов, — повторил Липст.

— Это дело серьезное, — проворчал «аптекарь». — Проработать восемь часов — не цветок в петлицу воткнуть.

Крускоп опустил голову, подержался за грудь и пошел в дальний конец цеха. Липст, ухмыляясь, поглядел мастеру вслед.

— Не обижайся. — Угис смущенно взял Липста за руку. — Считай, что это было его поздравлением.

— Нет, прощанием, — усмехнулся Липст.

За окном распевают птицы. Их ликующий весенний щебет проникает через стекла, через стены, смешивается с человеческими голосами, звоном металла, гудением моторов и десятками других шумов — и все же не растворяется в них. Рвется серая пелена облаков, и солнце тотчас расписывает светлыми узорами пол, конвейер, стены. «Это цветы стали, — думает Липст. — Нежные и зыбкие, как мимозы. Их не сыскать ни на одном лугу, ни в одном лесу, они цветут только здесь — в этом саду металла и техники».

— Вия сегодня в новом платье, — Угис вытянул шею, глядя поверх широкой спины Крамкулана.

— Ия? — обернулся Липст.

— Вия.

— Ия сегодня какая-то странная. И Робис тоже.

— Ой! — Угис схватился за голову. — Я не успел тебе раньше рассказать. Семейная катастрофа! Началось вчера вечером. И, знаешь, из-за чего? Из-за блинов. Ты понимаешь?

— Нет, — покачал головой Липст.

— Я тоже… А виноват Робис. У него в сознании еще сохранились пережитки феодализма.

Клара дернула Липста за рукав.

— В обеденный перерыв будет маленькое собрание. Вы не сказали бы Крускопу на прощание несколько теплых слов?

— Нет уж, спасибо, — засмеялся Липст. — Из меня, пожалуй, никакого тепла не выжать. Когда я разговариваю с мастером, у меня пятки примерзают к полу.

Часом позже у конвейера неожиданно вспыхнул скандал. По правде говоря, Липст еще раньше заметил: Угис то и дело поглядывает на руки Крамкулана, ничего не говорит, но сопровождает каждый поворот отвертки сердитым кряканьем.

Вдруг Угис отбросил отвертку и вскочил:

— Крамкулан! Если не станешь затягивать болты до конца, я не буду ставить зубчатки! Что хочешь делай, а брака не пропущу!

Как и все миролюбивые люди, не привыкшие ссориться, Угис от волнения кричит. Голос дрожит и звучит по меньшей мере на две октавы выше обычного.

— Ну, что случилось? Чего ты разоряешься? — поднял голову Крамкулан.

— А то, что ты портач! Полюбуйся! Разве на таких соплях можно закрепить зубчатку как следует? Ведь все болтается!

Лента конвейера неумолимо движется. Рама с небрежно закрепленной Крамкуланом кареткой уже давно вошла на участок Угиса, однако Сперлинь не ставит зубчатое колесо, и Липсту остается только разводить руками — если нет зубчатки, цепь некуда надевать. Это и послужило началом всей заварухе.

— Угис, чего ты дурака валяешь! — закричала Клара — Совсем обалдел? Я вот скажу мастеру!

— Пожалуйста, говори! — Угис скрестил руки на груди и, сверкая горящими ушами, независимо прошелся взад-вперед у рабочего места.

— Ты вредитель! — разозленный Крамкулан поднес отвертку к самому носу Угиса. — Тебя отдадут под суд!

— Брак пропускать не буду!

— Ты не техконтроль!

— Не хватало еще, чтобы всякую дрянь доводить до техконтроля. Бери и исправляй!

— Я вот тебя самого сейчас исправлю! — Крамкулан угрожающе замахнулся здоровенным веснушчатым кулаком.

Роковой велосипед тем временем дошел до Клары. Несколько мгновений Клара растерянно озиралась, затем беспомощно всплеснула руками и побежала к Угису.

— Товарищ Сперлинь, кончайте валять дурака! Питерис, что тут у вас такое?

— Угис не валяет дурака, — вмешался Липст. — Угис прав. Крамкулан не дотягивает болты.

— Я не знаю, чего эта вошь привязалась… — вылупил глаза Крамкулан и презрительно пожал плечами. — Эй, дохлятина, я последний раз спрашиваю, будешь ставить зубчатку?

— Пока не исправишь брак, не буду!

Мимо Угиса один за другим медленно проплыли еще два велосипеда, не укомплектованные его деталями. Спокойно текущую реку конвейера они запрудили, как затопленные поперек фарватера суда. Вокруг спорщиков собирались сочувствующие и любопытные.

— Что у вас здесь? Почему прекратили сборку?

— Остановите конвейер!

— Ну сейчас заварится каша!..

— Надо мастера звать!

Будь мастер в цехе, он и без особого приглашения уже давно появился бы у конвейера. Но Крускоп куда-то вышел.

— Робис, ступай ты. Погляди, что там у них. Давай, Робис, сходи!

Робис нехотя пошел вперед. Сегодня Робиса не узнать.

— В чем дело? — спросил он Угиса.

— Сперлинь саботажник, — постарался перехватить инициативу Крамкулан. — У меня все сделано во! На большой.

— Кто Сперлиня не знает! — презрительно скривилась Клара. — Трепач и шизофреник.

Липст не мог равнодушно слушать такое.

— Угис прав! — крикнул он. — А Крамкулан портачит!

— В чем дело? — тихо повторил Робис.

— Крамкулан надеется, что я скрою его брак, — Угис воинственно поправил очки. — Он хочет, чтобы я ставил зубчатку, и тогда брака уже не заметить. А я не стану этого делать! Для жульничества пускай поищет другого.

Робис бросил взгляд на злосчастную каретку.

— Доверни! — кивнул Крамкулану Робис. — Нашли из-за чего торговаться.

— Это я должен довернуть? — вытаращил глаза Крамкулан.

— А кто же еще? Сам видишь — головки болтов торчат из потая наружу.

Крамкулан посмотрел исподлобья на Угиса, на Робиса, потом на Клару.

— А я не стану доворачивать. И мотайте отсюда! Нашлись командиры!

— Довернешь! — сказал Робис.

— Факт, довернешь, — поддакнул Липст. — И чего уперся как баран!

— Кончайте там живее! — нетерпеливо крикнул кто-то с конца конвейера. — Сейчас Крускоп нагрянет.

— Все вы одна шайка! — злился Крамкулан.

Несколько мгновений он еще стоял, вызывающе подавшись вперед, потом сник, опустил голову и стал чистить ладонью брюки.

— Ну, где довернуть? — спросил он. — Ну, покажите, покажите…

— Я покажу, не беспокойся, — сказал Угис и, прихватив три зубчатки, пошел вслед за Крамкуланом.

Через некоторое время в цех вернулся Крускоп, но все были уже снова на своих местах. От недавнего затора в потоке конвейера не осталось и следа. Монотонно гудят электромоторы, волнами перекатывается шум работы, словно тростник на ветру, шелестит бумажная обертка рам.

Крускоп подозрительно огляделся, посмотрел на указатель готовой продукции и направился к Робису.

— Случилось что-нибудь? — спросил он. — Слышал, вроде искали тут меня.

Робис пожал плечами.

— Не может быть. Все в наилучшем порядке…

Крускоп дошел до Угиса.

— Звал меня кто-нибудь?

— Впервые слышу.

Крускоп двинулся дальше. Угис подмигнул Липсту.

— И кто бы это мог звать Крускопа? Эй, Крамкулан, уж не ты ли звал его?

Крамкулан исподлобья посмотрел на него.

— Я вам, подлецы, еще покажу, — проворчал он. — Жабы чертовы…

Сразу же после гудка на обед в цех пришли Мерпелис, парторг Шапар и Аболина — председатель завкома. Пока ставили стол президиума и вносили стулья, подошел и заместитель директора Жуковский.

— Ну, вроде бы все собрались, — заговорил Мерпелис. — Можно, пожалуй, начинать?

— Подождите, подождите, — мужеподобная Аболина медленно и грузно, словно орудийная башня линкора, повернулась и обозрела присутствующих. — А где же сам Крускоп?

— Чудно́, — заметил Шапар. — Я ведь только что видел Криша. Ребята, ну-ка разыщите его!

Крускоп сидел в стеклянной конурке. Как и обычно, в это время дня он преспокойно жевал бутерброды, запивая чаем из самодельного термоса. Как и обычно, перед ним была расстелена белая салфетка. И, как обычно, за едой он читал газету.

— Извините, пожалуйста, товарищ Крускоп, — Клара стояла в двери, робко потупив глаза. — В связи с вашим уходом на пенсию мы хотели бы попросить…

— О чем попросить? — перебил Крускоп. — Чтобы поскорее убирался отсюда?

— Боже ты мой, да с чего вы взяли?! — всплеснула руками Клара. — Народ хочет попрощаться с вами. Начальство пришло. Зачем вы так шутите?

Крускоп сидел, вцепившись руками в край стола.

— Мне ваши жалостные речи не нужны.

Сломить упрямство Крускопа удалось только совместными усилиями Шапара и Аболиной. Первый брал настойчивостью и шутками, вторая — силой. Аболина обняла Крускопа и постепенно вытолкала за порог.

— Только давайте покороче и побыстрей, — предупредил Крускоп.

Прощание получилось суховатым. Присесть Крускоп наотрез отказался, все время нетерпеливо смотрел на часы и метал укоризненные взгляды на выступающих. Когда же он слышал в свой адрес похвалу, лицо его делалось совсем унылым.

Красноречие быстро иссякло. Молодежь в задних рядах принялась со скуки болтать и переходить с места на место.

— …Как маленькие винтики и заклепки в этот асфальтовый пол, втоптаны несчетные дни вашей трудовой жизни…

Пожилые работницы в первом ряду вытащили носовые платки принялись громко сморкаться.

— …Мы выдадим вам, товарищ Крускоп, почетный пропуск. Если вам когда-нибудь вдруг станет скучно, приходите и помогите нам своим многолетним опытом. Мы вас никогда не забудем…

Крускоп раздраженно махнул рукой.

— …Семьдесят лет? Ерунда. Мы верим, вы проживете вдвое больше…

— Кто еще хочет высказаться? — Клара, ребром приложив ладонь ко рту, довольно громко обратилась к тем, кто стоял подальше.

— …Вы работали здесь еще в то время, когда многих из нас даже не было на свете…

— Ха, ха, ха! — донесся смех из последнего ряда.

Заместитель директора от имени заводоуправления вручил Крускопу набор рыболовных принадлежностей. От рабочих сборочного Клара преподнесла букет тюльпанов.

Липсту показалось, что, принимая цветы, Крускоп посмотрел на него. Тюльпан, торчавший из петлицы Липста, был точно такого же оттенка, что и у тех, которые Крускоп неловко взял из рук Клары и положил на стол.

— И вот еще книга, — добавила Клара. — От драмкружка.

Крускоп в первый раз улыбнулся, но, взглянув на черную обложку, снова насупился:

— Ремарк… «Время жить и время умирать»… — покачал он головой. — Спасибо… Очень подходящая книжка…

Наступило неловкое молчание. Сзади опять кто-то засмеялся.

— Спасибо, — сказал Крускоп. — Благодарю. Ну довольно, пора кончать. Людям надо еще пообедать.

Он повернулся и пошел в конторку, постепенно ускоряя шаг.

Несколько молодых парней, гикая, выбежали из цеха. Липст стоял и смотрел на дверь стеклянной конторки Крускопа.

Послеобеденная часть смены прошла незаметно. В обычное время пришел Саша Фрейборн и хотел занять место Липста. Он был весьма удивлен известием о том, что стал «безработным».

— Сочувствую тебе, — хлопнул Липста по плечу Фрейборн. — Миновали золотые денечки.

— Ничего, — со смехом сказал Липст. — Я не побегу за ними вдогонку. А ты что теперь будешь делать?

— Я? Пожалуй, обратно на склад вернусь. Там столько работы, что и рехнуться недолго.

Перед тем как уйти, Саша наклонился и понюхал тюльпан Липста. Липст, в свою очередь, насладился ароматом «Московской особой». Вчера у Саши была получка. У него начался период веселья.

Липст горделиво огляделся по сторонам. Обратил ли Робис внимание на то, что Липст сегодня работает восемь часов? А Ия с Вией, Крамкулан, Клара — они заметили это?

«Теперь мы все равны», — подумал Липст, вспомнив услышанную где-то фразу о том, что лишь равные обязанности предоставляют равные права. Конечно, работать шесть часов было не так уж плохо. Но эта поблажка так унижала его!

В отличие от других цехов, где работа стихала постепенно, в сборочном она обрывалась внезапно. Конвейер прекращал бег, как резко заторможенный автомобиль. Вместо визга тормозов гудела сирена. И сразу слышались все звуки, незаметные во время работы: тихо пели вентиляторы, стучали по асфальтовому полу каблуки, скрипели двери. Наскоро прибрав рабочие места, люди устремлялись в раздевалку. Цех быстро пустел и стихал, как театральный зал после спектакля.

Угис стремглав умчался на дополнительную консультацию по алгебре. Крамкулан с особой тщательностью и терпением укладывал оставшиеся детали, пока Клара нагляделась в зеркало и намазала губы. Ия ушла вместе с Вией. Робис немного задержался.

Липст вспомнил, как Крускоп впервые втолкнул его в цех словно слепого щенка. Тогда Липста больше всего поразил яркий свет и специфический запах. Липст окинул взглядом помещение — неужели здесь было так светло? Вроде бы ничего особенного. Липст принюхался — никакого специфического запаха он тоже не ощутил. Все здесь давно стало близким и милым, как лицо матери. Мы уже не видим, красиво оно или некрасиво, не замечаем, прибавилось ли на лбу морщин или их все столько же.

Липст не торопился. Он вытер руки и заметил, что остался в цехе последним. Волна голосов и шума из раздевалки уплывала все дальше, дошла до лестницы, схлынула во двор и покатилась к воротам. А в цехе тишина, слышно, как пролетает муха.

«Словно в летний полдень в лесу», — подумал Липст и вдруг вздрогнул. В нескольких шагах от него стоял Крускоп!

«Аптекарь»… Старый живодер… Плешивый дьявол… У Липста мурашки пробежали по спине. Затаив дыхание он с перепугу пятился подальше от такого соседства, пока мастер его не заметил.

Нет, это был не тот Крускоп, которого знал Липст. Внешнее сходство не могло заслонить разительного отличия, которое он видел все отчетливее. Этот Крускоп был немощным, сгорбившимся старичком с поникшей головой. Одной рукой он прижимал к груди рыболовные принадлежности и увядшие тюльпаны, под мышкой зажата злополучная книга. Другая рука с растопыренными пальцами словно ощупывала умолкшие моторы, замерший конвейер, потолок и стены, окна и пол. Глаза он зажмурил, и потому лицо и лоб стянуло множество морщин, и все же из-под дряблых век пробивались слезы, катились по щекам и падали на цветы, на обложку книги.

Каким старым выглядел сейчас Крускоп! Как желта и прозрачна его кожа! И тощая шея — как предательски вздрагивает она в слишком просторном вороте рубахи!..

Раньше Липст всего этого не замечал. Ему и в голову не приходило, что и у Крускопа иногда может болеть сердце, что у «аптекаря» может быть тяжело на душе.

В груди Липста что-то сдвинулось с привычного места и распалось. Он почувствовал себя виноватым, ему было жаль Крускопа. Вся неприязнь к мастеру — сущий вздор. Глупое ребячество!

С громким лязгом со штабеля свалился грязевой щиток. Липст машинально посмотрел на пол и, когда поднимал взгляд, встретился глазами с Крускопом. Он и мастер стояли друг против друга, одни во всем громадном цехе, в безмолвной тишине.

«Хоть бы он отругал меня, что ли, — подумал Липст, — хоть отругал бы на чем свет стоит, как никогда раньше не ругал».

Но Крускоп достал носовой платок, высморкался, вытер щеки и ничего не сказал.

— Вы домой? — услышал Липст свой голос. Он показался ему чужим и нелепым. И вопрос тоже был нелепый.

— Домой? — Крускоп не спешил с ответом. — В постель… Дом у меня был тут.

Липст опустил голову.

— А ты-то чего в пол уставился? Ты завтра опять будешь расхаживать здесь! — Крускоп сердито притопнул ногой.

На книге — сырое пятно. Крускоп забарабанил пальцами по влажному переплету, затем повернул книжку сухой стороной наружу.

— Еще годик-другой я бы поработал, — сказал он, — да астма у меня. Заела совсем…

— Вам полечиться бы. Может, в больницу надо…

— Ты меня не учи. Я и сам знаю, что мне делать. Вы, молодые, больно умны стали. Все вам кажется легко и просто… Другой раз прямо зло берет…

— Мне очень жаль.

— А чего тебе жалеть-то? Это мне жаль. Я, когда молодой был, мастеру сапоги чистил и плевки за ним подтирал.

— Вам отдохнуть надо. Вы это заслужили.

— Что значит отдыхать, если не надо больше работать?

— Вы еще будете работать. У вас почетный пропуск. Можете каждый день приходить.

— Приходить и у других под ногами мешаться. Нет, я теперь стану рыбку удить.

Крускоп смолк. Рука с удочкой опускалась, будто тонкая бамбуковая трость становилась с каждой минутой все тяжелее.

Тишина. Хриплое дыхание Крускопа. За окном щебечут птицы. На дворе рычат моторы автомобилей, трещат мотоциклы. Беспечный тенорок заводит:

Как пущу рысцой гнедого…

Крускоп встрепенулся.

— А ты чего домой не идешь? — он сердито посмотрел на Липста и опять стал старым «аптекарем». — Ты чего тут стоишь? У самого день рождения.

— Я уже иду, — Липсту хотелось сказать старику что-то очень теплое, сердечное, но он почувствовал, что момент упущен, и, возможно, навсегда.

Мастер удалялся тихими, осторожными шагами, и казалось, подметки его ботинок нежно целовали дочерна замасленный пол цеха. Видно, крепко сроднились они друг с другом — черный асфальтовый пол и старый Крускоп, который, наверно, не пожелал бы себе иного надгробья, чем кусок этого асфальта.

У Липста защемило в груди. «Старый, славный «аптекарь», — подумалось ему. — Каково будет мне, когда через много лет и я должен буду уходить отсюда? Неужели и я заплачу тоже? — Липст огляделся вокруг. — Я. бы и сейчас, наверно, разревелся…»

Липст пошел вслед за Крускопом. Казалось, что и его уже связывают с черным полом цеха какие-то таинственные неразрывные узы. Ему предстояло сюда возвращаться изо дня в день. Завтра и послезавтра, всегда. Волшебный пол, который вбирал в себя каждый трудовой шаг, исподволь и незаметно заставлял полюбить себя и под конец предъявлял человеку всю его жизнь, словно вексель, и говорил: «Ты мой!»

«А ведь пришел я сюда вроде бы невзначай, — думал Липст. — Чтобы заработать на модное пальто, на велюровую шляпу…»

Часы показывали двадцать минут восьмого. Юдите все еще не было.

«На следующем троллейбусе она обязательно приедет», — решил Липст и, коротая время, еще раз отсчитал девяносто семь шагов до толстой афишной тумбы.

Солнце опустилось за крыши домов, но приятное тепло дня не хотело покидать город. Небо еще светилось прозрачной, легкой голубизной. Улицы полны шумного народа. Одни по привычке еще кутаются в шубы и зимние шапки. Другие уже переоделись в светлые плащи и ходят с непокрытой головой. Ядреный весенний воздух, точно проворный кот, залезал на самые сумрачные чердаки и, казалось, всем что-то сулил.

Но и следующий троллейбус не привез Юдите. Стрелка на часах бойко завершила круг. «Придет, — Липст не очень беспокоился, — она должна прийти. Немного позже или раньше — какая разница?»

Они виделись позавчера. Юдите знала, что у Липста сегодня день рождения, и сама напросилась к нему в гости.

«Ты только встреть меня в семь у троллейбуса», — предупредила она… Ушел восьмой, девятый, десятый троллейбусы.

«Ну, получит она у меня по шее, — злился Липст, шаря в поисках мелочи по карманам. — Сейчас позвоню. Юдите наверняка еще не вышла из дому…»

Ближайший автомат через улицу. Сперва Липсту показалось, что он попал не туда: в трубке раздался незнакомый женский голос.

— Да-а… Я слушаю.

— Это квартира Жигуров? — спросил Липст на всякий случай. — Можно Юдите?

— Вы просите Юдите?.. Ах, это вы, молодой человек!.. — незнакомый голос преисполнился любезности. Липсту и во сне не приснилось бы, что мать Юдите может так ласково с ним разговаривать. — Как удачно вы позвонили! Будьте любезны, придите сейчас к нам.

— А вы не попросили бы Юдите к телефону?

— Это получилось так неожиданно… По телефону я ничего не могу вам рассказать. Зайдите, пожалуйста. Приходите сейчас!

— Что-нибудь случилось?

— Приходите к нам и все узнаете!

Липст положил трубку. Его слегка трясет. Тепло ранней весны обманчиво.

Что делать? Ждать троллейбуса? Из переулка выскочил «Москвич» с зеленым огоньком.

— Эй, шофер, — Липст поднял руку. — Скорее!

…За дверью долго бренчат ключами. Если бы он только знал, что случилось! Если бы он имел хоть малейшее представление… Но он теряется в догадках. Он словно мчится в тумане и ждет неминуемого удара. «Скорее, скорее!»

Мать Юдите с обворожительной улыбкой отпирает дверь. Липсту не сразу удается отдышаться. В ушах стучит. Наверно, слишком быстро бежал.

Никакого несчастья не произошло — Липсту это уже ясно. Пожилая дама настроена весьма благодушно и весело. Ее пальцы кокетливо играют сигаретой, испачканной в губной помаде. Слава богу!

— Снимите пальто, молодой человек. Заходите, пожалуйста. Что вы сегодня такой застенчивый?

Нет, лекарствами не пахнет. Тянет вином, коньяком и кофе. Из расстроенного приемника вперемежку с шумом и треском несутся звуки тирольского вальса.

«Значит, меня перехитрили. Вечеринка… Может, гости?»

— Вам жарко. Мы сейчас угостим вас холодным шампанским.

Куда девалась угрюмость и неразговорчивость этой женщины? Кислое, брюзгливое выражение лица? Кофе, коньяк и музыка сделали из нее совсем другого человека. Мадам так и распирает от блаженного самодовольства, от упоения собственной утонченностью. Она вьется вокруг Липста, словно, большая рыба, наконец запущенная обратно в родной омут.

Липст подозрительно поглядел на вешалку и, не видя иного выхода, снял пальто и повесил рядом с серым макинтошем.

— Хорошо, что вы позвонили, — пожилая дама, радостно бормоча, подталкивала Липста в комнату. — Ну, ну, пожалуйста. Проходите смелее!

Дверь в комнату наполовину открыта, Липсту остается лишь приотворить ее пошире. «Прямо-таки невероятно, — думает он. — Еще десять минут назад я стоял на троллейбусной остановке, и вот я уже у Юдите».

И тут Липст остолбенел — на диване, как раз под пестрым пластмассовым попугаем, удобно протянув ноги, сидит «Сыр голландский»…

— Познакомьтесь, — многозначительно улыбаясь, промурлыкала мать Юдите. — Директор Шумскис, большой друг Юдите, — кивнула она на «Сыра», — и… а как же вас звать, молодой человек?

— Липст Тилцен.

«Сыр голландский» поднялся и, улыбаясь, протянул руку:

— Очень приятно познакомиться.

«Очень приятно было бы выбросить вас за окно», — подумал Липст.

— Кажется, мы с вами где-то уже встречались?

— Очень возможно, — сказал Липст. — Наверно, в Доме культуры. Если не ошибаюсь, вы там как-то раз стояли на лестнице.

«Друг Юдите, — думает Липст и смотрит на «Сыра», как на приготовленную для себя петлю на виселице. — Нечего сказать, угодил же я в западню, где сверху невинные прутики, а на дне натыканы острые колья. Волку хорошо, он может оскалить зубы, кусаться, рвать когтями. А я человек, у меня собственное достоинство. Мне долго вбивали в голову, как надо себя прилично вести. И потому я сейчас должен сидеть, улыбаться, говорить «пожалуйста» и «спасибо». Конечно, могу и уйти, но я этого не сделаю, не окажусь последним трусом».

Липст впервые видит «Сыра голландского» вблизи и имеет возможность рассмотреть его во всех подробностях. На вид ему лет сорок, может, чуть больше. Круглое, румяное лицо, тщательно подстриженные и причесанные усики, прилизанные редкие волосы и длинные белые пальцы. Честно говоря, он вовсе не так уж противен. Во многом он выгодно отличается от Липста: на нем великолепный костюм, нарядный галстук; он умеет непринужденно держать себя, знает, что делать с руками и ногами в зависимости от ситуации. У него есть деньги, которыми он так начинен, что того гляди они посыплются из него.

— Альберт, дорогуша, — мать Юдите ласково коснулась плеча «Сыра», — а что, если нам выпить за ее здоровье?

«Сыр голландский» тотчас же принялся за дело. На столе несколько бутылок, тощих и пузатых, оплетенных соломой и завернутых в блестящий станиоль. Посреди стола навалены бананы, ананасы, похожие на большие еловые шишки, апельсины и яблоки. Вокруг крепостным валом расположились открытые и неоткрытые консервные банки. Прямо на скатерти раскиданы конфеты, разломанные плитки шоколада. Как видно, никто особенно не заботился, чтобы накрыть стол по-настоящему. Под столом навален ворох оберточной бумаги, бечевок.

«А Юдите? Где же Юдите? — мучительно думал Липст. — Ее же нет здесь! Ну, конечно, нет! «Сыр голландский» здесь, мать здесь, а Юдите нет».

— Да, Юдите нет, — с нарумяненных щек пожилой дамы печально осыпалась пудра. — Юдите сегодня утром улетела в Москву. Совершенно неожиданно. Вы только представьте, — мать Юдите обращалась к Шумскису, в это она посвящала только его, — сидим завтракаем — и вдруг подкатывает машина. Международный показ мод, и, вы только подумайте, одна из самых красивых московских манекенщиц заболела…

Липст взял бокал и залпом выпил.

— Она вам, молодой человек, оставила тут какой-то сверточек. Вы только подумайте, я совсем забыла про него. Слава богу, что вы позвонили…

Мать Юдите прошла в другую комнату и вскоре вернулась с небольшим свертком.

— Вот возьмите! Ну, что вы смотрите?

Она старается побыстрее отделаться от неприятной обязанности. Очень надо ей сейчас думать о каком-то дурацком свертке, когда на столе все сверкает и источает аромат, когда она снова наконец почувствовала себя хозяйкой дома, которая в состоянии угощать коньяком и шампанским, анчоусами и черной икрой, когда в ее обществе столь незаурядный, замечательный человек, как директор Шумскис, и в довершение всего у нее есть возможность произвести всем этим на кого-то впечатление. На худой конец, хотя бы вот на этого назойливого юнца, который уже давно действует ей на нервы.

— Что вам налить, молодой человек? Вам знаком вкус «Мартини»? Впрочем, разумеется, не знаком. Вы еще так молоды…

Сверток гладкий и холодный. Липсту кажется, будто он ощущает прикосновение рук Юдите. За тесемкой, которой крест-накрест перевязан сверток, письмо. Липст неловко разорвал конверт, вынул из него листок голубой бумаги и пробежал глазами несколько строчек.

«Милый Липст!

Я и огорчена и рада одновременно, и не знаю — что больше. Сегодня вечером я хотела быть у тебя, но сама судьба уносит меня туда, куда попасть было моей мечтой. Не расстраивайся, Липст! Весь вечер я буду думать только о тебе. Вернусь дня через три.

Юдите.

Р. S. Подарок сделан наспех, но, надеюсь, мама хоть отнесет его вовремя».

— Молодой человек, у вас полная рюмка…

— Коньяком «Мартини» не брезгайте. «Мартель», разумеется, лучше. Особенно если удается раздобыть «Гордон блю» с синей полоской. У меня есть один парнишка, который достает.

Липст спрятал письмо в боковой карман и, улыбаясь, поглядел вокруг. «Сыр голландский» деликатным жестом, оттопырив мизинец, поднял рюмку. Пожилая дама благоговейно чистила банан и после каждого слова «Сыра» наклоняла голову:

— Неужели? Да что вы говорите! Не может быть!

«Пусть его сидит здесь, — у Липста отлегло от сердца. — Пускай они пьют свой «Мартини» и жрут бананы. Юдите будет весь вечер думать только обо мне. Обо мне! И через три дня она вернется…»

— Спасибо, — Липст поднялся. — Я пойду.

— Что? — У мадам вид обиженного ребенка. Она свою программу еще не закончила. И этот бессовестный мальчишка так ничего и не понял. Он еще и улыбается! — Куда вы так торопитесь?

— Дела, — сказал он, — очень срочные дела.

— Но вы даже не выпили «Мартини», — отечески заметил «Сыр голландский».

— Ничего. У меня от «Мартини» болит живот.

— Очень жаль, — осклабился «Сыр». — Через полчаса я отвез бы вас на машине.

— Благодарю вас, не стоит, — Липст изобразил нечто вроде реверанса. — В моем возрасте полезнее ходить пешком.

— Может, передать привет Юдите? Завтра утром я еду в Москву.

— Спасибо. Поезжайте, куда вам угодно.

Выйдя на улицу, Липст еще раз потрогал пакет. Открыть бы его поскорее! Но нет, здесь, около «Волги» «Сыра», он останавливаться не будет. Надо уйти немного подальше.

Липст кинулся вперед, не чуя под собой ног от радости. Вот и скамейка. Чудесно! Лучше места не найти. Он поглядел по сторонам, положил сверток на колени и аккуратно развязал парчовую тесемку. Сердце глухо стучит в груди, руки налились усталостью, будто он весь день тесал камень. Последний слой бумаги. Осталось только приподнять краешек…

Из соседнего дома две старушки вывели на вечернюю прогулку маленьких лохматых собачонок. Липст принялся небрежно теребить парчовую ленточку и что-то насвистывать. Как раз напротив скамейки Липста собачонки начали рыться в земле. Старушки тоже остановились и занялись обсуждением вчерашней телепередачи о роли свежего воздуха для долголетия человека.

«Милые песики, пройдите, ради бога, подальше, — мысленно умолял Липст. — Не будьте собаками…» Наконец он снова в одиночестве. Теперь можно. Он затаил дыхание и быстро приподнял бумагу. Пальцы ощутили мягкое вязанье… Шарф! Самый красивый шарф на свете! Липст прижал к лицу пушистую вещицу. Подобно нагревшемуся на солнце камешку, который долго хранит полуденное тепло, шарф, подарок Юдите, хранил аромат ее одежды.

Липст вскакивает со скамейки. Он размахивает шарфом, словно пестрым флагом, и как одержимый мчится по бульвару.

«Липст, одумайся, — заговорил в нем разум. — Если тебя увидят, «подумают, что ты рехнулся. Пусть! Рассудительным быть легче, чем счастливым…»

Смеркается. Вспыхивают фонари. Небо прячется за черно-синим занавесом. Лишь у самого горизонта плотная темная ткань чуть разорвана и открывает взору сказочные цвета заката: плавится золото, полыхает огонь, переливаются свет и тень.

Это был вечер, когда даже сырой булыжник мостовой, обласканный теплым ветром, мечтал о весне и счастье.

Домой Липст явился около полуночи. У ворот стоял криворогий гоночный велосипед. Владельца поблизости не было видно. Липст вошел во двор. Навстречу ему из темноты двинулась низенькая фигурка и, видимо, демонстрируя вполне миролюбивые намерения, тихо замурлыкала «Катюшу». Столь немузыкальным голосом во всем подлунном мире обладал лишь один человек — Угис.

— Ты здесь? — удивился Липст.

— Не спалось, ну и подумал: не заехать ли к тебе?

— Почему не зашел в дом?

— Постеснялся. У тебя там грандиозный бал. Такой хор заливался — куда там! Женщин штук десять, не меньше.

— Это, должно быть, моя соседка Элерт. Она перед сном молится и сама себе заменяет орга́н.

Сейчас за дверью никто больше не пел, зато отчетливо слышалась перебранка.

— Слышишь, обе мои соседки встретились, — сказал Липст. — После вечерней молитвы у мадемуазель всегда воинственное настроение.

— Давай постоим на дворе, — Угис взял Липста за руку. — Я ведь только на минутку заскочил.

В другом конце двора белела груда досок.

— Пошли туда, — Угис показал на доски, — Айван — первый сорт! Я только заведу велосипед во двор.

Когда Угис вернулся, у него в руке было что-то плоское, похожее на книгу большого формата. Нет, это не книга, в темноте блеснуло стекло.

— Вот голова садовая — с утра забыл взять с собой, — оправдываясь, проворчал Угис. — Это подарок тебе.

— Спасибо. И ты из-за этого приехал?

Стекло было теплое. По дороге Угис держал подарок за пазухой.

— Спасибо, Угис. Что это — картина?

— Нет, это портрет Колумба.

— A-а! Ты мне когда-то рассказывал… Это тот самый? — Угис кивнул. Липст поднес портрет поближе к глазам и всмотрелся.

Они взобрались на доски и некоторое время сидели молча.

— Христофор Колумб, Америго Веспуччи, Васко да Гама… — задумчиво проговорил Липст. — Когда-то мне здорово понравилась книга «На кораблях Васко да Гамы». Я и сейчас еще помню обложку: надутые паруса, летят каравеллы. Вымпелы развеваются, клокочет океан, впереди простор…

— Время великих открытий… — вздохнул Угис. — Когда в школе я читал об этом в учебнике истории, мне всегда становилось грустно. Живи я в то время, говорил я себе, обязательно поплыл бы на одном из кораблей Колумба. Но меня тогда еще не было на свете. Всё открыли без меня…

Обхватив руками колени, Угис сидел на длинном конце доски и тихо раскачивался. Его лица не было видно в темноте.

— И все-таки это не так, — мечтательно продолжал Угис. — Настоящая эпоха великих открытий только начинается. Человек шагнул в космос… Все моря и океаны Земли — крохотная капля по сравнению с бесконечностью вселенной! Сколько там еще таится новых земель и миров! Или взять, скажем, физику и химию — тут еще столько нехоженых морей, что и подумать страшно. А наш, человеческий мир? Ведь и коммунизм в конце концов такой же новый мир, в который еще никто не ступал ногой… И вот теперь паруса снова надулись, каравеллы с храбрецами уходят в плавание. Иногда задумаешься вот так, и сердце сжимается. Угис, как же это? А ты на корабле? А если ты остался на берегу?.. Если вдруг всё откроют без тебя…

Блестя красными и зелеными огоньками, высоко над ними в черном небе прогудел самолет. На Даугаве громко крикнул буксир. В покрытых набухшими почками ветвях деревьев тихо шелестел бетер.

— Да, — сказал Липст, — это ты все здорово придумал.

— Я? — Угис поднялся. — Почему я? Казис тоже так считает. У нас на эту тему было специальное комсомольское собрание.

Сирену буксира подхватил глуховатый, сердитый гудок, звучавший так низко, что почти не был слышен, ощущалась только вибрация воздуха.

— Юдите мне подарила шарф, — сказал Липст.

— Послушай, Липст… Ты любишь ее?

Липст повернулся к Угису и уставился на него.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Мне хочется знать, как это бывает, когда любят…

— Словами не скажешь… Я ведь не поэт. Но если ты готов ради нее в любую минуту пожертвовать жизнью…

Липст осекся: наверно, это прозвучало слишком высокопарно.

Угис вздохнул:

— Да. Тогда, наверно, и я тоже люблю…

— Вию? — спросил Липст.

— Откуда ты знаешь? — Угис вскочил с доски. — Я этого не говорил! Разве я сказал это?

— Нет, не сказал.

— Пожалуйста, не говори никому. Я тебя очень прошу. Поклянись, что никому не скажешь! Липст, ты ведь мне друг?

— Я никому не скажу, — Липст торжественно поднял руку. — А Вия знает об этом?

— Нет, — Угис сломил веточку и принялся грызть ее. — Вия даже не подозревает… Я даже Казису ничего не говорил.

Самолет сделал широкий круг над городом и пошел на снижение. Из моторов вырывались сине-красные языки пламени.

— Ну, хорошо, — Угис встряхнулся. — Наговорились! Пора ехать домой. Уже поздно.

— Половина второго.

— Надо ехать! А то завтра не встану. Спокойной ночи! — Угис подал Липсту руку. — Как ты считаешь, я настоящий советский человек или нет?

Липст рассмеялся:

— Интересно, а кто же ты тогда?

— Понимаешь… Иногда меня вдруг охватывают всякие сомнения. И часто мне не хватает смелости. Я, так сказать, не «монолит».

— Не валяй дурака, Угис.

— А Крамкулан? Нет, ты скажи мне, Крамкулан советский человек? Он сознательно делает брак!

— Ты имеешь в виду сегодняшний скандал?

— Терпеть дольше я не мог.

— Все это не так просто, — заговорил Липст неуверенно. — Сегодня утром я немного думал об этом. Вот ты говоришь: Крамкулан сознательно выпускает брак. Трудно поверить этому. Я не хочу оправдывать Крамкулана, но, по-моему, главная причина в другом. Слишком быстро идет конвейер. У конвейера толчется слишком много людей, мешают друг дружке, операции раздроблены до невозможности. Я, например, должен ставить цепь. А если бы конвейер двигался немного медленнее, я запросто успевал бы ставить еще и педали. Освобождается один человек, и работать удобнее.

Угис пустился в рассуждения:

— Тогда людей потребовалось бы меньше, возможно даже наполовину. Из освободившихся можно составить вторую смену. Почему сборочный цех должен работать только одну смену? Постой, а ведь в этом что-то есть, — Угис схватился за лоб. — Постой, постой, дай-ка прикинуть: половину рабочих долой, во вторую смену, конвейер пустить вдвое тише…

Липст настолько вперед никогда не загадывал. Деловитые рассуждения Угиса расшевелили его фантазию, теперь устремившуюся в новый, более смелый полет.

— Нет никакой нужды замедлять скорость вдвое, — возразил он. — Достаточно и на одну треть. А оставшиеся две трети будут чистым выигрышем. Понял? Мы сможем выпускать на две трети больше велосипедов, чем до сих пор.

Они обменялись пристальными взглядами, потому что оба одновременно почувствовали, что сделали хоть и несложное, но весьма значительное открытие.

— Мировая идея! — Угис лихо вскочил на велосипед.

X

— Нет, Ия, это ты все выдумала.

— Ты сказал, что я хотела тебя отравить.

— Я сказал: «Ты меня отравишь». Это не одно и то же.

— Абсолютно одно и то же.

— И в основном спор у нас вышел из-за дырявой рубахи, — Робис обращался к Казису. — Я хотел выяснить раз и навсегда, должна жена чинить мужу рубахи или нет? Ну, скажи, Казис, ты секретарь комсомольской организации, — должна чинить или нет?

Скинув пиджак, Робис выбежал на середину комнаты. Оба рукава сорочки на локтях были разорваны, точно в них попала разрывная пуля.

— Как тебе не стыдно! — Ия громко всхлипывает. — Ты же показал мне это только вчера вечером.

— И еще я желаю знать, сколько дней подряд человек может питаться блинами?

Казис прыснул. Угис был ошеломлен. Липст чувствовал себя неловко и предпочитал смотреть в окно.

— Вам легко смеяться, — вытерев слезы, Ия бросила уничтожающий взгляд на Казиса. — Ты лучше скажи, много ты учил меня в комсомоле, как готовить еду? Может, меня в школе кто-нибудь выучил этому?

«Некстати затесался, — подумал Липст. — Попал как кур во щи». Он пришел к Угису, чтобы на свежую голову еще раз обсудить великую идею, возникшую у них прошлой ночью. А тут полным ходом идет дискуссия о семейном быте.

— Угис, я забегу попозже или завтра, — Липст отвел «соавтора» в сторону и многозначительно кивнул на спорщиков.

— Нет, оставайся, — Угис облизнул пересохшие губы. — Сам видишь, дело серьезное.

— Оставайся, оставайся, — сказал Казис. — Разве мы чужие? На свадьбе гуляли вместе, почему не поприсутствовать и при разводе? Откровенно говоря, более интересного разговора о любви мне слышать не приходилось.

— Брось ерунду городить, Казис, — Робис снова засунул драные рукава в пиджак, словно вложил меч в ножны. — О любви тут никто речь не ведет. И о разводе тоже.

— А о чем же? — нарочито удивился Казис. — Только о рубашках и о блинах? В таком случае почему вы ведете разговор в таких шекспировских тонах? Чудно́. Другие китайскому языку выучиваются, а вот Ия не может научиться даже суп варить. А вообще я не понимаю, как ты, Робис, дотянул до свадьбы? Хотя оборванным и голодным я тебя никогда не видел.

Робис понурил голову.

— Я сам cмогу и чинить и варить, но это дело не мужское. Я человек женатый и не желаю, чтобы меня подымали на смех.

— Ты слышишь, Липст! — кивнул Угис. — Пережитки феодализма налицо! Я тебе вчера говорил.

Казис спокойно смотрел в глаза Робису. Его белокурые волосы по собственной инициативе разделялись посредине головы и спадали на оба уха.

— Послушай, Робис, — сказал Казис. — А может, нам все-таки стоит немного поговорить и о любви. Или, пожалуй, лучше всего сделаем так, — глубокомысленно рассуждал он, — организуем экспедицию для спасения любви.

— Правильно, — тотчас согласился Угис. — Неплохо бы.

— Что за экспедиция? Куда? — В голосе Ии послышалась подозрительность.

— На кухню. Сварим общими усилиями… Ну, Липст, какой суп ты хотел бы сегодня на ужин?

— Я? — переспросил Липст. — Перловый, что ли…

— На кухню нельзя, — сказала Ия. — Не забывайте, что я здесь живу нелегально.

— Верно, — Казис закусил губу. — Я совсем позабыл…

И добавил:

— Ничего. Можно в комнате на электроплитке. Все будет в порядке!

В дверь трижды постучали.

— Да, да, — отозвался Угис. — Входи, Вия, входи!

Глубоко убежденный, что постучала именно Вия, он заблаговременно покраснел.

Дверь открылась. Вместо Вии на пороге стоял Мерпелис. Справа и слева его эскортировали две решительного вида женщины в белых халатах. Позади виднелось испуганное лицо старой Алмы. Угис чуть не упал от неожиданности. Разговор оборвался.

Липст, Робис и Ия вскочили на ноги, точно по команде.

— Санитарный контроль, — сообщила правая нападающая.

Мерпелис, придирчиво поглядев по сторонам, достал из кармана исписанный лист бумаги и молча перечитал его. Затем он направился прямо на половину Робиса. «Ассистентки» последовали за ним, как две белые тени. Алма переглянулась с Угисом и бессильно развела руками.

Мерпелис вернулся, держа двумя пальцами ночную сорочку Ии.

— Это что такое? — спросил он упавшим голосом, в котором звучало такое отчаяние, что можно было подумать, будто тонкая, усеянная цветочками ткань душила его за горло.

— Ночная сорочка, — сказал Робис.

— Я желаю знать, какая это сорочка?

— С санитарной точки зрения вполне безукоризненная.

— Мужская или дамская?

— Вроде бы дамская, — с выдержкой закаленного дипломата пришел на помощь Робису Казис. — Хотя такое определение для данного конкретного случая не совсем точно. Это не дамская сорочка вообще, а ночная сорочка жены Робиса — Ии Красткалн.

Мерпелис закатил глаза и громко простонал:

— И это мне говорите вы — секретарь комсомольской организации! Вы, кто должен был первым ударить в набат, когда налицо имеется вопиющее на сегодняшний день нарушение норм советской морали! Как могут происходить подобные вещи у вас под носом?! Вы знали об этом?

— Да, — смиренно признался Казис. — Я знал, что Робис Красткалн женился. Я только не знал, что это называется нарушением советской морали.

Тут подоспели «ассистентки». Одна из них держала за металлическую пряжку сандалию Ии, в руке у второй была пустая винная бутылка.

— Товарищ Мерпелис, все указанное в заявлении соответствует действительности, — сказала первая.

— Все точь-в-точь как там сказано, — добавила вторая.

— В заявлении? — воскликнул Угис. — В каком заявлении?

Мерпелис помахал исписанной бумажкой:

— Вот в этом!

— Ах, вот оно что, — заинтересовался Казис и подошел к Мерпелису. — Если это не государственная тайна, мы тоже охотно ознакомились бы с таким любопытным документом.

— Я зачитаю только те места, которые товарищ директор подчеркнул красным карандашом, — Мерпелис осуждающе посмотрел на белую как мел Ию: «…было бы преступлением продолжать замалчивать позорную правду о том, что в мужском общежитии нашего завода седьмая комната превращена в «дамский рай». Некоторые легкомысленные женщины нашли в ней для себя удобный приют и находятся там без прописки днем и ночью. Аморальный образ жизни жильцов этой комнаты — Роберта Красткална и в особенности Угиса Сперлиня — отрицательно влияет на остальных живущих в общежитии…»

— Хватит, хватит. Незачем слушать дальше эту муру, — отмахнулся Робис и ласково обнял Ию за плечи.

В глазах Казиса заплясали озорные чертики. Угис принялся большими шагами расхаживать по комнате.

— Это все вранье, — сказал он. — Гнусное, зловредное вранье.

Мерпелис аккуратно сложил исписанный мелким почерком листок и спрятал в бумажник.

— Может, и эта сорочка вранье? — спросил он.

— Товарищ Мерпелис, будьте любезны, присядьте, — Казис указал на ближайший стул. — И вы тоже уважаемые товарищи санитарные контролеры. Поговорим серьезно. Мы вам сейчас все объясним…

— Меня интересует только одно, — Мерпелис даже не поглядел на предложенный стул. — Вот эта гражданочка, — он указал на Ию, — пребывает здесь также и ночью?

— Да, — ответил Казис, — она тут живет.

— Ну, вот видите, — Мерпелис в отчаянии воздел руки к потолку. — Какие еще нужны объяснения?!

— Эта гражданка, во-первых, имеет имя и фамилию — Ия Красткалн, во-вторых, она комсомолка, работает на нашем заводе, и, в-третьих, она жена Роберта Красткална.

— Безразлично. Она здесь не прописана.

Мерпелис повторил жест короля Лира.

— Все, — сказал он. — Не будем понапрасну терять время. Эх, молодежь, молодежь, и чем вы только занимаетесь! Чем занимаетесь!

— Это заявление клеветническое, — сжав кулаки, Угис преградил путь Мерпелису. — Вы не хотите верить живым людям, а гнусному анонимному клеветнику верите!

Мерпелис горестно покачал головой.

— Заявление не анонимное, — возразил он. — Его подписал рабочий П. К. из вашего же цеха, если не ошибаюсь.

Мерпелис обратился к помощницам.

— Вещественные доказательства мы заберем с собой.

Процессия направилась к двери.

— Лично я, конечно, не решаю эти дела, — Мерпелис обернулся. — Во всем этом разберутся дирекция и заводской комитет, но на вашем месте, товарищи Сперлинь и Красткалн, я все же заранее стал бы подыскивать себе комнату в другом месте… А вы, товарищ уборщица, — Мерпелис сделал знак Алме, — пройдемте к коменданту общежития. У нас будет особый разговор.

Алма по очереди окинула взглядом всех оставшихся в комнате, опять развела руками и, ничего не сказав, вышла. На электроплитке громко булькала в кастрюле вода.

— Кипит, — первым нарушил молчание Казис. — Нашим кулинарным курсам немножко помешали. В горячую воду перловку засыпать нельзя.

— Спасибо за угощение, — сказал Робис, — у меня всякий аппетит пропал.

— Вот свинство! — воскликнул Угис. — Рабочий П. К.! Я завтра убью этого Крамкулана и сам явлюсь в милицию.

— Спокойно, спокойно, — урезонил Казис. — Завтра надо будет зайти к Шапару. Не всегда прав тот, кто громче всех орет.

— Конечно, — согласился Угис, — но Крамкулана я все-таки убью!

— Ладно, — сказал Казис. — Я надеюсь, мы эту историю уладим. Как ты считаешь, Липст? Уладим, а?

Липст посмотрел на Казиса. Он еще не успел разобраться в беспорядочном ворохе мыслей, возникших в результате вторжения санитарного контроля. В первый момент Липст оторопел, потом его стали разбирать и смех и злость, и, наконец, он стал понимать, что ситуация складывалась довольно запутанная и выглядела гораздо серьезнее, чем могло показаться сначала. Неужели действительно заявление настрочил Крамкулан?

— Я думаю, все уладится, — сказал Липст.

Он произнес это вполне убежденно. Снова предстояла схватка, в которой, как и тогда, в патруле, он будет стоять плечом к плечу с друзьями — Казисом и Угисом, Ией и Робисом. Иначе и быть не могло. Только так!

— Я думаю, мы это уладим… — повторил Липст еще раз.

— Иди-ка. сюда, — Угис потащил Липста за руку. — Хватит лодыря гонять. Давай за дело.

— И у тебя еще есть настроение? Может, отложим на завтра?

— Почему? — Угис упер руки в бока. — Именно сейчас. Назло им!

— А суп сварим завтра, — предложил Робис. — Договорились?

— Ладно, — согласилась Ия. — Сегодня я вам испеку чудесные блинчики.

— Вот это другое дело, — сказал Робис. — Это у нас делается быстро!

Дома Липста ожидал сюрприз. На столе лежали адресованная ему телеграмма и аккуратный, завернутый в белую бумагу сверток. Телеграмма была на русском языке. Значит, из Москвы! Значит, от Юдите! На свертке не было никакой надписи. Не было и марки. Его могли просто принести. Но кто?

Липст торопливо распечатал телеграмму. Полосатый бланк хранил в себе два коротких слова: «Целую, Юдите». Телеграмма помечена вчерашним днем.

Липст несколько раз перечитал телеграмму. Он не понял, как это получилось, но вдруг маленькая бумажка, которая довольно противно пахла клеем и похожей на гуталин штемпельной краской, оказалась у его губ.

Липст положил телеграмму на стол только после того, как тщательно и многократно исследовал все почтовые шифры, служебные пометки и витиеватую подпись контролера.

Толстая бумажная обертка скрывала в себе необычной формы бутылку. Сразу было видно — продукция заграничная. Более тщательный осмотр позволил Липсту определить, что бутылка содержит коньяк, и лишь потом он разобрал надпись на этикетке: «Мартель»… «Гордон блю»…

Три последние слова поразили Липста, как удар грома. Он уже успел позабыть, что на свете существует денежный мешок по имени Альберт Шумскис. А-а, это он, «Сыр голландский»… вчера сказал Липсту:

— Коньяком «Мартини» не брезгайте. «Мартель», разумеется, лучше, особенно если удается раздобыть «Гордон блю» с синей полоской…

Липст посмотрел на этикетку. Проклятая синяя полоска! Он задыхался от злости. Больше всего почему-то возмущала именно эта паршивая полоска. Словно «Сыр» провел ее нечистым пальцем по лицу Липста и по лицу Юдите.

Все как-то нелепо и внезапно смешалось в одну кучу — счастье, принесенное телеграммой, и проклятая бутылка, Юдите и директор Шумскис, радость и обида, надежда и подозрение.

Липст схватил бутылку за горлышко и с размаху трахнул об пол. В нос ударил резкий запах.

В дальнем конце коридора открылась дверь мадемуазель Элерт. Торопливый топот шагов. Затем из замочной скважины донеслось шумное, как у морского льва, дыхание. Робкий стук в дверь. Как и всегда, в узкой щели сперва появилась голова мадемуазель.

— Я очень извиняюсь, — шустрые глазки мигом обежали всю комнату, — у вас ничего не разбилось?

Казалось, от чрезмерного волнения она сама того гляди рассыплется на мелкие кусочки.

— Надо посмотреть, — сказал Липст. — Я вроде бы не слыхал. А! Вот разбитая бутылка!

— Ах, как жаль! — мадемуазель всплеснула рунами. — Да и на полу к тому же! Теперь будет пятно. Чем это здесь пахнет?

Липст промолчал.

— Это, наверно, та самая бутылка, которую принес ваш товарищ, — мадемуазель вздохнула. — Как жаль!

— Товарищ?!

— Да, — соседка лукаво улыбнулась. — Кажется, тот, что прошлой осенью привел вас однажды под утро домой…

— Сприцис? — невольно вырвалось у Липста.

— Он не соизволил отрекомендоваться.

Липст стал подбирать осколки стекла. Теперь он вообще ничего не понимал. И тем не менее предчувствие подсказывало, что странное совпадение не было простой случайностью. За всем этим что-то крылось. А если все-таки Шумскис?

«Неверно, что наибольшей скоростью распространения обладает свет, — слухи разносятся быстрее», — подумал Липст, придя на следующее утро на завод. В раздевалке все разговоры вертелись вокруг вчерашней проверки в общежитии. Сведения были весьма противоречивые. Выводы тоже звучали по-разному: одних это событие возмущало, другие сочувствовали, кое-кто зубоскалил.

Клара поочередно подходила к каждому и чуть не плакала от негодования.

— Только подумайте, что это за безобразие с моральной точки зрения! Супружеская жизнь при посторонних людях в общежитии! Каково, а?!

— Какая уж там супружеская жизнь, — сокрушенно качая головой, говорила старая Фельдманиете, сборщица колес. — Там эти женщины сущий проходной двор устроили. И чего там только, говорят, не нашли!

Завидев Липста, Клара подскочила к нему.

— Ай, ай, ай, Липст! Этакая неприятность! Говорят, и вы там замешаны?

Липст утвердительно кивнул.

— Да, — сказал он. — Я был там.

— Ну, и что нового слышно? Что теперь будет?

— Говорят, рядом с заводом построят большой загон.

— Большой загон?

— Да, — Липст с таинственным видом наклонился к самому уху Клары. — Чтобы было куда слона поставить…

— Какого слона? — Клара заподозрила подвох.

— А того, которого кое-кто раздувает из мухи!

Все, кто слышал, расхохотались. Клара обиженно фыркнула и, постукивая каблучками, умчалась в цех.

Прибежал Угис. Он еще не успел переступить порог, как уже спросил о Крамкулане. При этом он яростно почесывал ладони и с хрустом сжимал кулаки.

— Угис, не валяй дурака, — сказал Липст. — Питерис еще не пришел.

Угис посмотрел на часы, быстро снял пальто и занял позицию поблизости от шкафчика Крамкулана. Тут и произошла их встреча. Крамкулан сделал вид, что не замечает Угиса.

— Нам надо поговорить, — Угис подошел к Крамкулану. — Выйдем отсюда на минуточку.

— Чего? — поднял брови Крамкулан. — Некогда, Мне переодеться нужно.

— Выходи, говорят! Слышишь!

Крамкулан, ворча и чертыхаясь, нехотя направился к двери. Угис двинулся по пятам за ним. Дело грозило принять серьезный оборот. Вид у обоих был такой мрачный, будто они шли заказывать себе место на кладбище.

Липст надел синюю робу. Можно идти в цех. Однако он мешкал — поковырялся в замке шкафчика, сделал несколько шагов, вернулся обратно. Его все больше беспокоило отсутствие Угиса. Нет, больше ждать нельзя, надо сходить поглядеть, что там натворил Угис.

«Поздно!» — пронеслось в мозгу Липста, когда он услыхал подозрительный шум в конце коридора. Липст ринулся вперед, но никого не было видно. Однако шум угрожающе нарастал. Временами слышался голос Крамкулана, временами — Угиса. Все это довершали всякие непередаваемые звуки, будто по цементному полу двигали деревянную лавку, раздавались глухие удары и стук, словно трамбовали глину и кололи дрова.

«Они в душевой, вот откуда весь этот шум», — решил Липст и попытался отворить дверь. Она была заперта изнутри на задвижку. Липст задубасил кулаком.

— Кончайте там! Откройте!

Шум становился все громче.

— Если вы не перестанете, я выключу свет! — пригрозил Липст.

Это подействовало. Тайфун в душевой понемногу пошел на убыль. Некоторое время слышались лишь отдельные выкрики, затем все стихло, и дверь медленно отворилась.

Первым вышел Крамкулан. За ним с довольно растерянным видом плелся Угис. Оба они выглядели так, словно только что побывали в парной: красные, вспотевшие, волосы взлохмачены, дышат тяжело. Крамкулан с опаской поглядел на Липста, поддернул штаны и бросился бегом по коридору. Угис стоял, беспомощно опустив руки.

— Ну? — спросил Липст. — Стало легче?

Угис задумчиво пощупал левый бок.

— Что-то непостижимое! Крамкулан не признается.

— Не признается… Почему ты считаешь, что писал именно Крамкулан? В цехе есть несколько «П. К.» — Потримп Калнынь, Паулина Кукуринь, Питерис Киркум…

Угис затряс головой.

— С чего вдруг этим людям писать такую ересь? Крамкулан, тот хоть на меня зол. Но он не признается…

— Не верю, чтобы он на это пошел.

— А кто же?..

Рабочий день начался. Несколькими минутами позднее в цех явился рабочий Шмидре из материального склада и подошел к Робису. Они о чем-то переговорили, после чего Шмидре зашел в стеклянную конторку Крускопа. Вскоре их короткий разговор стал известен всем:

— Товарищ Красткалн, не обижайся, — сказал Шмидре. — Я тут ни при чем, но меня прислали временно исполнять обязанности мастера цеха.

В кабинете парторга Шапара Липст был впервые. Он имел полную возможность все внимательно осмотреть, так как разговор длился уже не меньше часа. Рядом с Липстом сидели Казис и Угис. Робис в последнюю минуту передумал и наотрез отказался идти к Шапару.

Парторгу не сиделось на месте. Он ходил взад-вперед по комнате. Стоя у стены, он принимался зачем-то тереть пальцем обои. Достигнув окна, он подкручивал никелированный шпингалет или внимательно оглядывал заводской двор. Подойдя к письменному столу, проводил по нему ладонью, точно проверяя, не запылилась ли полированная поверхность. За столом для видимости стояло дряхлое кресло на кривых, рахитичных ножках. Этот музейный экспонат не выдержал бы и половины веса Шапара. Центр стола занимала стеклянная пепельница с величественной горой окурков, дымивших, словно угасающий жертвенный костер. Шапар проработал двадцать лет в кузнечном цехе и мускулатурой напоминал профессионального атлета-борца. Голос у него был громкий, он любил посмеяться и при этом энергично шевелил густыми черными бровями, бегавшими по лбу, словно маленькие косматые зверьки.

Говорит Казис. Он говорит долго, и уже третий или четвертый раз. Липст никогда не видел, чтобы он так горячился.

— Я не оспариваю принципиальную сторону вопроса. Мужское общежитие есть мужское общежитие — это все верно. Но нет правил без исключений. Геологические партии где-нибудь в тайге ведь не ставят отдельные палатки для мужчин и для женщин. И в высокогорных приютах для альпинистов тоже не предусмотрено отдельных спален. Я считаю, что все зависит от самих людей, их поведения. Преступление против морали с одинаковым успехом может быть совершено и в общежитии и в отдельной пятикомнатной квартире. У Мерпелиса мещанский подход к делу. Он поднял такой крик, будто Ия пришла в общежитие с улицы, будто она не жена Красткална и не работает на одном заводе с нами. Ее комсомольского значка Мерпелис не видит, он видит только гнусную анонимку клеветника и ночную сорочку Ии.

Шапар спокойно слушает и не перебивает Казиса. Он даже не смотрит на кипятящегося комсорга и старательно заклеивает сломанную папиросу.

— Она все время была прописана. Только у себя, где снимала койку, — вмешался Угис.

— А что касается законов, — не унимается Казис, — то они справедливы, но далеко не полны. Представим себе на минуту, что произошло бы, если Робис действовал по закону. Робиса к Ии не прописали бы, потому что там нет лишней площади. Им пришлось бы жить как до женитьбы — каждый сам по себе. После десяти вечера они имели бы право встречаться только на улице, поскольку закон воспрещает непрописанным лицам оставаться на ночь в чужих квартирах. Странно, конечно, но у нас нет особого закона, который предоставлял бы право женатым людям жить вместе…

— И если Робиса прописали бы в комнате Ии, — увлеченный боевым пылом друзей, вмешался Липст, — с моральной точки зрения результат был бы тот же самый — кроме молодоженов, там жила бы и Вия. Вся разница в том, что там комната втрое меньше.

— Мы действовали так ввиду чрезвычайных обстоятельств, — Казис вскакивает со стула и становится напротив Шапара. — И я тут ничего страшного не вижу! Через несколько лет, когда молодоженам вместе с брачным свидетельством смогут вручать ключи от новой квартиры, безусловно, таких случаев не будет.

Шапар внимательнейшим образом изучает кончик папиросы и будто не слышит громких, возмущенных голосов ребят.

— Ясно, — наконец кивает он. — В отношении Мерпелиса все более или менее ясно. За незаконный обыск и «вещественные доказательства» мы его взгреем. Но теперь, может, ты сам мне скажешь, чего в этом деле не смогли понять вы, в чем вы допустили ошибку?

Казис ничуть не смущен вопросом.

— Мы виноваты тоже, — говорит он. — Я и не собираюсь этого отрицать. Нельзя делать все только по своему усмотрению.

— Что верно, то верно, — удрученно вздыхает Угис. — Малость переборщили…

Наконец сломанная папироса отремонтирована. Угрюмо наморщив лоб, Шапар прикуривает ее, подходит к столу и ударяет по нему кулаком. Однако Липст чувствует, что откровенность его друзей пришлась Шапару по душе. «Если бы мы тут жалобно расхныкались и попробовали выкручиваться и врать, он уже давно выставил бы нас за дверь», — думает Липст.

— То-то же, — ворчит Шапар. — Хотя, по сути дела, надо бы сейчас снять ремень да всыпать вам всем по первое число. И в первую очередь тебе, Казис! Когда комсомольцам нужен доклад о подпольной борьбе в буржуазной Латвии, ты находишь время разыскать старика Шапара. А когда надо открыто бороться с бюрократами, ты обходишь парторганизацию стороной. Все равно что повивальная бабка — когда операция не удалась, звонишь в «Скорую помощь»… Раз отработал Робис четыреста часов, стало быть, ему положено дать квартиру. У него еще нет детей? Другой раз те, у кого семеро ребят, могут легче перетерпеть, чем те, у кого еще не было ни одного!

— Не знаю, можно ли сказать, — Угис неуверенно смотрит на Казиса. — Но мне кажется, у Робиса скоро будет…

— Вот видите! — Шапар выпускает клуб дыма. — Здорово вы защищаете интересы своих товарищей! Вместо того чтобы вытащить несправедливость на свет, вы ее засовываете в темный угол и думаете, сотворили доброе дело. Чего же тут удивляться доносам и клевете? Сами даете повод!

— Мы пустили Ию к себе только до тех пор, пока Робису не дадут комнату, — говорит Угис. — Лишнего часа не продержали бы у себя!

Шапар ходит по кабинету и сердито ворчит. Вдруг он останавливается и снова берет Казиса за пуговицу.

— Вот ты сам скажи мне, как следует теперь поступить? Что было бы справедливо и правильно?

— Это мы пришли к вам за советом, — Казис виновато улыбается. — Мы в своих грехах покаялись. Надеюсь, парторганизация все-таки поддержит нас…

— Нет, ты не увиливай! Вот говори сам, что надо делать! Сегодня ты секретарь комсомольской организации, а завтра, возможно, тебе придется заменить меня.

Казис смотрит парторгу б глаза:

— По-моему, надо поговорить с директором. Временно, пока достроят новый дом, Ия могла бы оставаться у Робиса…

Шапар задумчиво пошевелил бровями.

— Вот пуговица, — начал он. — Пуговицы надо пришивать крепко. Ты говоришь, Ия могла бы остаться у Робиса? А куда же ей деваться еще? Но надо собрать молодежь цеха и поговорить, понял? Надо делать так, чтобы люди сознавали, что происходит вокруг них.

«Все будет хорошо, — облегченно вздыхает Липст. — Нет, Казис определенно гений. И Шапар тоже дядька что надо. С таким человеком стоит поговорить».

И Липст вдруг с удивлением начинает обнаруживать массу родственных черт в этих внешне таких различных людях — Казисе, Угисе и Шапаре. Сходство это угадывается каким-то чутьем, и тем не менее оно очевидно и несомненно, так что не обнаружить его нельзя. И если в Угисе Липст давно заметил стремление быть похожим на Казиса, то теперь он понял, кто служит примером для Казиса — им, хоть и не в таком конкретном выражении, был Шапар. «Все будет хорошо», — думает Липст.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошел Крамкулан.

— Что скажешь? — устало повернул голову Шапар.

Крамкулан неуверенно топчется у двери.

— Понимаете, товарищи, — робко заикнулся он. — Для справедливости я должен сказать… если собрание еще не кончилось…

— Ну, ну, говори, что ты мнешься?

Все смотрят на Крамкулана с напряженным вниманием. Липст слышит, как стучит сердце Угиса.

— Я хотел сказать… Я никакой жалобы про общежитие не писал. Это другой наврал от моего имени.

Шапар прошелся до стены и потрогал вешалку.

— Это хорошо, что ты не писал, — проговорил он.

— Но я могу сказать, кто написал…

Липст поглядел на Угиса. У того волосы стояли дыбом.

— …Циекуринь, — пробормотал Крамкулан.

— Клара? — воскликнул Угис. — Точно?

— Честное слово. Она мне сама призналась.

— Циекуринь, — повторил Липст. — Но почему Циекуринь?

— Говорит, добра, мол, хотела, — Крамкулан развел руками. — А мне сдается, из мести. И еще потому, что дура.

Шапар рассмеялся. Угис крепко сжал руку Крамкулана и не выпускал ее из своей. Казис хранил серьезное молчание.

— Ладно, — сказал Шапар. — На сегодня будем считать собрание закрытым. С директором я поговорю. А пока пусть все остается так, как есть. Но чтобы это было в последний раз, поняли?

XI

Июньское утро над Ригой еще отливало прохладной синевой, словно только что брошенный в огонь хрустальный кубок, однако белые сполохи солнца, взбиравшиеся все выше на небосклон, предсказывали, что уже скоро все вокруг засверкает и заискрится в палящем зное.

На вокзале воскресное столпотворение. Каждая электричка на взморье походила на последний поезд, вырывающийся из осажденного города. Липст втащил Юдите в вагон в последнюю секунду. Их зажали в тамбуре. Стиснули так, что не вздохнуть, но потом стало легче. В раскрытые двери врывалась приятная свежесть. Под колесами весело пели рельсы.

— Едем! — радостно воскликнул Липст. — Хорошо!

— Мы счастливцы, — Юдите попробовала повернуться. — Я не стою на твоей ноге?

Липст отрицательно мотнул головой.

— Здесь самое хорошее место, — сказала Юдите.

— Главное — самое надежное. Рукоятка тормоза прямо перед носом.

— А моя сумка у тебя?

— Ручку, во всяком случае, держу.

В Засулауксе оказалось, что вагон наполовину пуст, и в него ворвалось еще чуть не пятьдесят пассажиров. Мужчина в растерзанной ковбойке жонглировал над головой клеткой с канарейкой. До Ба́бите канарейка молчала, потом вдруг запела.

— Ей, видать, жарко, — словно оправдываясь, сказал мужчина.

— Нет, — возразил Липст, — просто она оптимистка.

— Может, платье не слишком помнется? — робко предположила Юдите.

— Ты тоже оптимистка.

Поезд подходил к Приедайне. Человек с канарейкой готовился к выходу.

— A-а, теперь мне понятно, почему она запела… У нее были основания, — сказала Юдите.

Липст тихонько свистнул.

— Юдите, а ты бывала в рыбачьем поселке Буллюциемс?

— Нет.

— Тогда для какого лешего нам ехать дальше? Тут самые красивые места. Две реки, море, лес. Извините, уважаемые граждане, мы выходим!

Растрепанные и помятые, они остались на тихом перроне вдвоем, словно крупицы огромной лавины, с грохотом умчавшейся дальше.

Держась за руки, они шагали по лесу. Сумку Юдите и темный выходной пиджак Липст повесил на палку и нес на плече. Тихо шумели кроны сосен. Ветер шелестел шелушившейся корой. По красноватым стволам и сучьям прыгали белки, бросая на тропинку вылущенные шишки. Поляны и вырубки звенели от душного зноя. Пахло смолой и багульником. Дорога временами приближалась к Лиелупе и шла над осыпающимся песчаным обрывом высокого берега.

— А что, если я брошусь вниз? — Юдите зажмурилась, стоя на самом краю Белой дюны.

Липст сжал ее руку крепче. Юдите открыла глаза.

— Шучу, шучу, не бойся, — сказала она.

— Гляди, вон море, — Липст показал вдаль.

Юдите улыбнулась:

— Словно расстеленная широкая голубая юбка с кружевными оборками.

В том месте, где спокойное течение Лиелупе сталкивалось с морскими волнами, белых кружев было особенно много. В просвеченной солнцем водной шири отчетливо виднелись мели.

— Пошли, — сказал Липст. — Нам еще далеко.

— Почему далеко?

— Я поведу тебя на край света.

— Хорошо, — без колебаний согласилась Юдите, — только я, кажется, уже проголодалась.

Старый рыбак перевез их на смоленой лодке через реку.

— Далеко еще до края света? — спросила Юдите Липста.

— Далеко, далеко. Это только Буллюциемс.

На кольях сушились сети, кукарекали петухи, лаяли собаки. Рыбачьи домики, прильнув к песчаным пригоркам, дремали на солнцепеке, как пестрые котята.

От поселка они свернули влево и снова брели вдоль Лиелупе, пока не дошли до устья.

— Так, — проговорил Липст. — Вот мы и на краю света.

— Чудесно! — воскликнула Юдите, сбросила туфли, взяла сумку и скрылась за ближайшим бугорком. Липст нашел для себя какую-то ямку. Спрыгнув в нее, он первым делом скинул рубаху. До чего, оказывается, он отвратительно белый!

— Липст, где ты? Ау-у!

Липст приподнялся на локтях. В нескольких шагах от него над поросшим травой бруствером опасливо высовывала голову Юдите. И вдруг, точно по сигналу, они выскочили и помчались к морю. Глухой топот голых пяток. Фонтаны брызг. Липст видел, как вокруг ног Юдите заискрилась маленькая радуга.

В залитом солнцем небе ни облачка. Сверкая белизной крыльев, носились чайки. Море и берег без устали играли друг с другом. Тихо улыбаясь и рокоча, море набегало и тут же виновато откатывалось назад, и тогда берег устремлялся за ним вдогонку. Это была извечная игра, старая как мир.

Волнение на море улеглось. На дюнах не шевелилась ни одна травинка. Юдите лежала, прижавшись головой к плечу Липста. Ее лицо, обращенное к солнцу, поблескивало светлым янтарем. С волос стекали сверкающие капли воды и медленно катились по шее и груди. Время от времени Юдите зачерпывала горсть песка и просеивала между пальцами. Липст старался поймать этот песок в свою горсть, и — когда удавалось, тоже цедил сквозь пальцы.

Прилетела голубая стрекоза и, шелестя крыльями, закружилась над ними. Бережно поддерживая Юдите за плечи, Липст приподнялся на колени.

— У тебя стрекоза на волосах, — сказал он.

Юдите поймала руку Липста.

— Не прогоняй. Может, это счастливая стрекоза.

— Мала́ больно.

— Она вырастет.

— Уже улетела.

Юдите приоткрыла ресницы, улыбаясь, поглядела на Липста, обняла его и прижала к себе.

— Она еще прилетит, Липст.

Губы у Юдите в песке, лицо пахнет морской солью.

— Юдите, скажи мне…

— Ну что?

Теперь они оба стоят на коленях. Друг против друга.

— Почему ты поцеловала меня тогда, в Парке культуры?

— Тогда? — засмеялась Юдите. — Теперь уже не помню. Наверно, ты показался мне забавным.

— Ты, правда, не помнишь?

— Нет. Тогда я еще не любила тебя. А когда не любишь, поцеловать очень просто. Тогда это ничего не стоит.

— Юдите, поцелуй меня! Теперь!

Она приподнялась и, вытянув губы, легко коснулась щеки Липста.

— А теперь — не просто?

— Теперь тоже просто. Но совсем по-другому.

— Я не хочу, чтобы это было просто. Слышишь?

— Да, слышу. А где стрекоза?

— Юдите… В тот раз, на карнавале, ты увидела Шумскиса?

Она отвернулась. Ее рука медленно сползла с плеча Липста.

— Юдите, я должен знать. Иначе я не могу. Мы больше никогда не будем говорить об этом. Я обещаю тебе.

— Шумскис или другой, — начала Юдите, — все они одинаково противны. Со своими деньгами и лысинами, со своими «Волгами» и дачами. У всех у них есть жены, но они им больше не годятся — устаревших моделей. Им хочется поразвлечься с более молодыми и красивыми. Они себе могут это позволить…

— Поразвлечься? — Липст вскочил на ноги. — К черту! Какое это имеет отношение к тебе?

— Не будь наивным. Каждый вечер в зале сидит по крайней мере десяток шумскисов, которые после показа с удовольствием стояли бы у выхода и дожидались меня.

— Ты это всерьез?

Юдите устремила на Липста прямой горящий взгляд. Таких глаз Липст еще никогда у нее не видел. Сейчас они не доставляли никакой радости. Скорее он испытывал смутный страх и желание защититься от этих глаз, выстоять. Устоять перед красотой глаз и перед словами, которые безжалостно произносит Юдите.

— Мне нравится быть красивой, — продолжала она. — Я люблю, когда на меня смотрят. Все девушки любят это, поверь мне. Но когда на тебя пялят глаза такие шумскисы, другой раз плеваться хочется.

Липст молчит, и Юдите немного погодя продолжает:

— Они терпеливы. Они пристают, подлизываются, льстят, соблазняют. Для них это спорт, вроде охоты. Ты понятия не имеешь, как трудно приходится красивой девушке!

— И тебе тоже? — спросил Липст. В его голосе почему-то звучит холодная ирония. Будто он не допускает мысли, что Юдите красива. «Со мной творится что-то непонятное, — думает Липст. — Не слушай меня, Юдите! Из всех красивых девушек тебе труднее всего, ведь ты самая красивая…»

Юдите пропустила иронию мимо ушей.

— Да. И мне тоже, — кивнула она.

— Интересно, почему так?

— Потому что красота, мой мальчик, стоит денег. На шестьсот-семьсот рублей далеко не уедешь.

— Шестьсот-семьсот — деньги немалые, — возразил Липст.

— Возможно. Но когда снимешь туфельки из парчи, уже не хочется влезать в дешевые, нескладные. И если несколько минут назад сотни людей с восторгом и завистью смотрели, как чудесно ты выглядишь в вечерних туалетах, сшитых лучшими портными, штапельное платьишко, купленное в магазине, кажется противнее мешка. Каждый вечер я показываю другим: в нынешнем сезоне модны такие-то ткани, линии, такой-то цвет. Другим. Себе нет. Я могу сшить себе не больше четырех-пяти платьев в год.

Липст крепко взял Юдите за сжатые в кулачки руки и резко поднял на ноги.

— Ты все это прекрасно знаешь и все-таки позволяешь ему приходить в гости. Как он смеет разваливаться на твоем диване, пить из твоих рюмок и оставлять в твоей комнате свой запах? Я хочу знать! Я этого не понимаю.

По лицу Юдите пробежала едва заметная тень.

— Ко мне он никогда не приходил. Если он ходит к матери…

«Сейчас она лжет, — у Липста в горле застрял горький комок. — Юдите, для чего ты врешь? Я ведь вижу…»

— Ах, к матери… — усмехнулся Липст: такой усмешкой можно испугать покойника. — Ах, он и под твою мамашу подбивает клинья! Прости тогда! Ее красоты я как-то не приметил…

Юдите смотрит вдаль. Душный гнетущий зной. Кажется, даже море дышит жаром, точно расплавленный свинец.

— Ты сваливаешь в одну кучу разные вещи — грязь и красоту. И пытаешься оправдаться.

Юдите нахмурилась:

— О чем ты говоришь?

— Быть может, я круглый идиот, но одно знаю точно — грязной кисточкой ничего красивого не нарисуешь. Выходит, ради красоты можно красть, взламывать, грабить? Конечно, есть и такие, кто идет на это. Только не ради красоты, а ради денег. Но если это почти одно и то же…

Липст!..

Он держит руки Юдите крепко, как в тисках. У него такое чувство, будто Юдите опять стоит над обрывом. Но это не солнечная Белая дюна, под которой спокойно течет Лиелупе. Это жуткое, маслянисто-скользкое ребро. Под ним в бездонной глубине клокочут холодные омуты. Она сейчас свалится туда и исчезнет. Для него и для самой себя. И с нею исчезнет все, все…

— Я тебе не позволю. Слышишь! Я не буду пускать тебя, и все. Ты скоро сама очнешься и увидишь, как мерзко…

Упрямая складка меж бровей Юдите расправилась. Юдите глядит на море. Полнеба уже затянулось синевато-алыми тучами.

— Я знаю, — говорит она. — Может, я тоже идиотка, но не такая уж большая. Смотри, Липст, гроза будет! Я боюсь грозы.

— Дай слово, что Шумскис никогда к тебе не придет. Дай слово, что ты больше никогда не будешь с ним разговаривать!

Юдите уже успела стряхнуть осадок от этого разговора, как стряхивают с рукава случайно приставшую соринку. Она опять беззаботно смеется.

— Липст! Ну что ты злишься? Даю тебе слово. Ты сам видел, как я сбежала от него на карнавале. Я буду делать все, как хочешь ты. Мне нравится, что ты такой смелый и сильный. Тебе бы надо отлупить меня.

Юдите, прижавшись головой к плечу Липста, так неимоверно серьезно смотрела ему в глаза, что тот не выдержал и улыбнулся.

— Ты мог бы побить меня?

— И еще как!

Юдите смеется.

— Как ты думаешь, гроза пройдет стороной?

Липст поглядел на тучи.

— Ничего страшного. Побрызгает дождик, и все.

Они молча идут вдоль самой воды. Рука Юдите в руке Липста. Солнце потускнело. В воздухе повисла горячая мгла. Тревожно кричат чайки. В их нервном кряканье замешательство и страх. Что-то надвигается, воровато подкрадывается. Все живое и неживое затаило дыхание, силится распознать шаги грозного пришельца. Напряженное безмолвие. И все же что-то близится, близится.

— Гроза идет прямо на нас, — Юдите беспокойно озирается. — Ветер, кажется, с той стороны.

— Гроза идет с собственным ветром.

— Что нам делать?

— Ты хочешь домой?

— Я сама не знаю, куда я хочу.

Тишина. Вдали слышны раскаты грома. Жалобно мычит забытая на лугу корова. Низкие синеватые тучи мчатся над вершинами деревьев, словно муть, подхваченная стремительным потоком, но черное ядро грозы кажется неподвижным. Высоко взметнувшееся в небо и сверху заостренное, оно напоминает голову огромной кобры, занесенную для удара.

Безмолвие. Свет быстро меркнет. Вдали мечутся молнии.

— Уж скорее бы началась, — Юдите обхватила руками плечи. — Мне что-то прохладно.

— Сейчас польет, — сказал Липст. — Давай соберем одежду.

Сперва налетел легкий шелест. Вскоре он перешел в мощный шум, словно зашептала в испуге тысячеголовая толпа. И вдруг точно прокатился гигантский каток. Деревья пригнулись и задрожали. Взметнулся песок и облетевшие листья. Большие и шумные, упали первые капли дождя.

Они бегут к поселку. Сверкает молния, разметывая длинные фиолетовые тени. Оглушительно грохочут раскаты грома. Юдите выбилась из сил, Липст тянет ее за руку. К счастью, неподалеку на песке перевернутая лодка. Забраться под нее можно только ползком. Липст хохочет. Потоки дождя и сумасшедший бег вырвали его из тягостного оцепенения. К нему снова вернулась бесшабашная удаль. Эта веселая радость взбурлила в самых глубоких родниках памяти: гроза и босые ноги, сверкающие лужи и теплые шумные реки возле уличных водостоков, бумажные кораблики и капли дождя на носу. Все это как встреча с чем-то близким, дорогим и издавна знакомым.

Гроза буйствует прямо над ними. Удары грома следуют один за другим. Под увесистыми каплями рассохшееся дно старой лодки гремит, как барабан. Перед «входом» встает текучий занавес водяной бахромы.

Липст ощущает на лице дыхание Юдите, чувствует, как частыми толчками вздымается ее грудь. Рука Юдите находит руку Липста и доверчиво ложится на нее. Он накрывает Юдите пиджаком и обнимает ее крепко, крепко.

— Не бойся, милая. Скоро пройдет!

— Я и не боюсь. Я только дрожу.

— С нами ничего не может случиться.

— Когда ты со мной, я ничуть не боюсь. Ты меня

любишь?

— Я из-за тебя как помешанный.

— А ты любил бы меня некрасивую? Совсем–совсем некрасивую?

— Да, Юдите! Да!

Она обнимает Липста. Его губы ищут губы Юдите.

— Липст, мне страшно! Если бы ты знал, какая я некрасивая!

— Ты самая красивая, самая лучшая!

В плоском сумеречном свете отчетливо видно лицо Юдите. Лоб обрамлен легкой тенью и кажется совсем темным, а глаза лучатся и искрятся удивительным сиянием. Прекрасна она или уродлива, Липсту сейчас безразлично. Он об этом не думает. Он знает лишь, что нет для него ничего дороже этого лица. Они друг подле друга. В белых вспышках молний, в громовом неистовстве грозы рушатся время и пространство. Глаза Юдите все ближе и ближе, в них молнии, море и берег. Вот они совсем близко, и теперь в них весь мир.

Липст приподнял голову и стал слушать. Гроза кончилась. Возможно, она длилась вечность, а может, всего несколько мгновений. Раскаты грома, глухие и утомленные, слышались где-то далеко, у самого горизонта. В небе горело золотое зарево заката. Море опять волновалось и рокотало. Воздух свеж и прохладен. С мокрых краев лодки шлепались редкие капли. Липст посмотрел на Юдите. Она лежала с закрытыми глазами и, казалось, была охвачена легкой дремотой. Липст коснулся руки Юдите, и она приоткрыла веки.

— Юдите! — проговорил он.

Ее неподвижный взгляд был устремлен на черное днище лодки.

— О чем ты сейчас думаешь?

Юдите, не отвечая, слегка приподнялась на локтях и положила голову на колени Липсту.

— Я слушаю, как капает вода. Я не хочу думать.

Немного погодя она добавила:

— Наверно, самое правильное всегда то, что человек делает не раздумывая. Так мне кажется с тех пор, как я познакомилась с тобой. Ты — мальчишка, а я хочу видеть тебя, сама не знаю почему. Я бегу к тебе и забываю обо всем на свете. Я делаю глупости, и мне хорошо.

— Юдите… Я никогда не забуду этот день.

— Ах, Липст!

— Не смейся, Юдите.

Липст наклонился и губами нежно коснулся ее лба.

— Юдите, — сказал он, — с сегодняшнего дня все пойдет по-другому. Слышишь? Я тебе обещаю. На конвейере я больше работать не стану. Перейду в инструментальный. Выучусь на токаря. Каждый месяц буду вносить по рационализаторскому предложению, вот увидишь…

Все сомнения бесследно улетучились. Он чувствовал, как растут и множатся в нем силы. Мысль обрела крылья, он строил планы на будущее один смелее другого. Ничто больше не казалось Липсту трудным или неосуществимым.

Он и сам не заметил, как мечты о Юдите и о будущем воплотились в сухие арифметические расчеты. Он зарабатывал слишком мало. Это ясно как день. Надо зарабатывать больше — получать самую высокую зарплату и самые большие премии. У него теперь есть Юдите! И нельзя, чтобы Юдите разочаровалась, в нем.

— Я буду заниматься и на будущий год поступлю в вечернюю школу. Потом в институт… Завод реконструируют, строят новые цехи, всюду нужны мастера, техники, инженеры…

Юдите слушала и молчала. От каждой капли, падавшей с края лодки, ее ресницы тихо вздрагивали.

Красный солнечный шар погрузился в яркую синь моря. Небосвод, некоторое время еще пылавший и плавившийся, гаснул и подергивался окалиной сумерек.

— Хорошо, что темнеет, — сказала Юдите. — Платье выглядит так, будто его из мешка вытащили. Тебе не стыдно ехать со мной в одном вагоне?

— Успокойся, — засмеялся Липст. — В вагон нам все равно не попасть. Хорошо, если достанется место на подножке.

— Плечи огнем горят! Как бы теперь кожа не сошла!

Юдите оживилась. Она долго расчесывала волосы, потом тщательно намазалась кремом, попудрилась, накрасила губы и ресницы. Все это напоминало религиозный ритуал. Без соблюдения его она даже ночью не могла отправиться в путь. В эти минуты проявилась некая иная сущность Юдите, жившая в ней сама по себе и для которой действительность не определялась ни местом, ни поздним часом, ни тем, что принес этот день. Сосредоточенно и самозабвенно она охорашивалась, приоткрыв перед Липстом еще на несколько сантиметров завесу над своим таинственным миром.

Липст стоял и смотрел. Как он любит Юдите! Как он любит ее!

Любовь эта была так ярка, что ослепляла, так сильна, что подчиняла все другие чувства, так драгоценна, что он не знал, как ее уберечь. Он стоял и смотрел.

— Вот я и в порядке, — сказала Юдите. — Можно идти.

На берегу Булльупе они долго ждали перевозчика. Месяц выткал золотом по речной глади причудливый восточный ковер. По нему на противоположный берег перебегал ленивый южный ветерок.

Ночь стояла душистая и светлая. Тихо шумел лес, кутаясь в призрачные тени. Юдите шла, крепко вцепившись в руку Липста, покорная и доверчивая. Над иззубренными верхушками деревьев чуть светилось небо с редкими июньскими звездами.

Потом лес стал гуще. Деревья вплотную подступили к тропинке, выстроившись по обе стороны как почетный караул, и поминутно трогали плечи путников колючими ладонями хвои. В чаще крикнула спросонок ночная птица. Юдите испуганно оглянулась.

— Что там так блестит на земле? — спросила она. — Вон там, как золото…

Липст обнял Юдите за плечи.

— Это гнилушки. Обыкновенные гнилушки.

— А до чего ярко блестят!

В ночной тишине ясно слышалось, как по железнодорожному мосту прогрохотала электричка. Дорога вынырнула из леса и пошла берегом реки. Над лугами слоился белый туман. Вдали тускло светились окна дач.

— Нам еще долго идти? — спросила Юдите.

— Ты устала?

Юдите покачала головой.

— Мне кажется, у сегодняшнего дня нет конца.

— А мне нет, — сказал Липст. — Мне он кажется слишком коротким…

Через четверть часа они сели в поезд. Электровоз рванул длинную вереницу вагонов и помчал в сверкающий огнями город.

XII

Через несколько дней по пути на работу Липст встретил в трамвае Робиса с Ией. Супруги сияли. Они обменивались туманными полунамеками, и вид у них был подозрительно загадочный, будто им здорово повезло в лотерее.

— Как дела Угиса? — поинтересовался Липст.

— У него последние экзамены, — ответила Ия.

— Скоро дозреет и свалится, — добавил Робис.

— Думаешь, не выдержит?

— Нет. Я думаю, получит аттестат зрелости.

Робис с Ией переглянулись. «Можно ему сказать?» — спрашивали глаза Ии. «Можно. Отчего же нет?» — отвечал взгляд Робиса.

— Мы уже не живем в общежитии. — Ия тут же воспользовалась немым разрешением,

— Сенсация! Дали квартиру?

— Квартиру обещали к осени, — Ия поправила воротник сорочки Робиса. — Пока что мы на взморье.

— Теперь у нас собственный за́мок, — усмехнулся Робис. — Шапар отвоевал для нас у дачного треста на пять лет. С кондиционированным воздухом. Днем подается теплый, ночью — холодный.

— Семнадцать квадратных метров, не считая чердака, — уточняла Ия. — Одно окно выходит в лес, другое — на море. И никакого холода ночью не подается, ты не верь ему. Ночью в комнату подаются комары.

Все это было сказано с улыбкой и оттенком иронии, но Липст прекрасно видел, что они оба совсем ошалели от счастья. Красткалны готовы были скакать и кувыркаться, взявшись за руки, плясать вокруг унылой кондукторши с бородавкой на кончике красного носа.

Липст недоверчиво развел руками.

— Ну, поросята, я вам просто завидую!

Робис с Ией опять переглянулись.

— Ты мог бы как-нибудь заехать к нам в гости, — Робис почесал подбородок.

— Хоть один, хоть вдвоем, как тебе удобнее, — улыбнулась Ия.

Примечание Ии приятно пощекотало самолюбие Липста. Он чувствовал себя польщенным.

— Спасибо, — сказал он. — Можете не сомневаться. Приеду как штык!

— Что ты собираешься делать сегодня вечером?

Липст пожал плечами — сегодня у Юдите показ.

Что он мог делать в такой вечер?

— Хотел зайти к Угису.

— Угис вечером будет у нас. Может, и ты заедешь?

— Надо подумать.

— Ия собирает народ, — Робис подмигнул, — надо перетащить старый шкаф на чердак. Я один не справлюсь.

— Правда, Липст, приезжай! Не задавайся.

— Ну, если шкаф… Вдвоем с Угисом вы вряд ли его подымете.

— Следующая остановка Велозавод, — проворчала угрюмая кондукторша.

«Съезжу, — решил Липст. — Что тут особенного?» Мысли его вскоре умчались по привычному маршруту. К Юдите. Опять вечер без нее. Липст сможет делать все что угодно и идти куда вздумается — и все это бессмысленно. Но так или иначе эти часы тоже надо было пережить, чтобы дождаться мига, когда Юдите будет опять с ним. «Ну ладно, съезжу», — решил он.

Саша Фрейборн несерьезный противник для Липста. В первом сете он еще кое-как держался, но вскоре выдохся и окончательно утратил боевой дух. Второй сет для Саши прошел в основном под столом в поисках шарика. Такая игра была пустой тратой времени.

Липст поглядел на часы — до конца обеденного перерыва пятнадцать минут. Наконец Саша швырнул ракетку и поднял руки:

— Сдаюсь! Что делать? Я игрок другого класса…

Липст уже хотел было отправиться в цех, но тут к нему подошел Румпетерис. Липст тотчас его вспомнил, хотя с той первой встречи ни разу больше не видал и даже не знал, где он работает.

— Товарищ Тилцен, у меня к вам небольшой разговорчик.

«Не поленился узнать мою фамилию, — усмехнулся про себя Липст. — И на «вы»… Какая честь!»

— Ну что ж, — Липст закатал рукава рубахи. — На каких условиях?

Румпетерис пристально посмотрел на него.

— Никаких условий.

«Сегодня он мне пять очков форы не предлагает. Тоже неплохо. Как говорится, скромность украшает человека…»

— Кто начинает? — Липст взял шарик и спрятал руки за спину. — В какой руке?

Румпетерис смутился.

— Собственно, я играть не собирался, — сказал он. — Заводской газете нужен художник. Материал уже собран, но некому сделать иллюстрации. В субботу должен выйти первый номер. Я слышал, вы учились в художественном училище.

Такого оборота дела Липст не ожидал. Честно говоря, он чувствовал себя несколько обескураженным. «Нужен художник… Ху-дож-ник». А что, если Румпетерис его разыгрывает? Что-то подозрительно прозвучало это упоминание об училище.

— Это что еще за газета?

— Редакция тут рядом. Может, зайдете…

Румпетерис — воплощенная любезность, Он танцевал вокруг Липста, точно вокруг стола для пинг-понга.

— Пока что ничего особенного у нас нет — пишущая машинка и шапирограф. Начинать всегда трудно. Но наш завод — растущее предприятие с громадными перспективами. Через год газета будет печататься типографским способом, по крайней мере в тысяче экземпляров. Для рисунков будут изготовляться растровые клише, применим многоцветную печать!

Единственный стол, стоявший посреди комнаты, завален кучей всяких бумаг, из-под них торчит никелированный рычаг пишущей машинки.

— Я даже не знаю, — Липст окинул взглядом редакционную комнатушку. — Я очень занят…

— Это займет у вас всего несколько часов в неделю.

— Ху-дож-ник! — словно передразнивая кого-то, протянул Липст. — Почему вы решили говорить об этом именно со мной? Какой я художник?

— Вас порекомендовали.

— Интересно, кто же?

— Секретарь комсомольской организации.

И Румпетерис еще раз нарисовал перед Липстом картину развития газетно-издательского дела на заводе. Его речь так и пестрела всевозможными «линотипами», «офсетами», «тиражами» и «ротациями».

— Что-нибудь намалевать я бы, конечно, мог, — перебил его Липст. — Но я ничего не смыслю в рисунке пером.

Румпетерис достал из синей папки узкую полосу, отпечатанную на машинке.

— Для передовицы надо нарисовать виньетку. Гвоздь номера! Результаты конкурса…

Рука Липста машинально потянулась вперед.

— Результаты конкурса?!

— Да. Я надеюсь, вы сохраните редакционную тайну. Пока газета еще не вышла…

— Покажите, пожалуйста! Какой высоты должна быть эта виньетка?

Первые строки Липст читать не стал. «Чтобы способствовать», «чтобы развивать», «чтобы развернуть»… История рационализаторского движения. Цитата. Дальше, дальше! Взгляд Липста пробежал по диагонали листок. Ага, вот! Первая премия. Вторая… Третья… Игорь Савишко, Янис Буринь, Владислав Крейцерис…

Вдруг Липст увидел свое имя. Он не прочитал его, а просто узнал по знакомым очертаниям. Нет, он не ошибся, так и написано черным по белому: «…комиссия жюри особо отмечает организационное предложение Липста Тилцена и Угиса Сперлиня, которое, несмотря на то, что не отвечает условиям настоящего конкурса, заслуживает самого пристального внимания…»

Липст посмотрел на Румпетериса, потом снова на статью.

«…особо отмечает организационное предложение Липста Тилцена и Угиса Сперлиня… Липста Тилцена и Угиса Сперлиня…»

Липсту кажется, будто какая-то чудесная сила отрывает его от пола и подымает в воздух. Губы Липста расплываются в широчайшей улыбке, щеки пылают, а глаза не в силах оторваться от узкой полоски бумаги. Румпетерис удивленно смотрит. Поведение Липста не очень понятно.

— Высота должна быть пять сантиметров.

Липст положил статью на стол и собрался уходить.

— Ну, будет виньетка? — Румпетерис взял Липста за рукав. — Нужна к завтрашнему дню.

— Виньетка? Да, да. Будет… Точно!

— Ну вот и хорошо, — довольный Румпетерис присел на край стола. — А мне казалось — с кем, с кем, а с Тилценом не договоришься…

Они посмотрели друг на друга и засмеялись,

«А ведь он неплохой малый», — подумал Липст.

— Я считал, ты из заносчивых, — добавил Румпетерис.

— Вот еще глупости, — отмахнулся Липст. — Виньетка будет! И еще какая! Высший класс!

На седьмом небе от счастья, Липст облетел все клубные комнаты, но спуститься на грешную землю так и не удавалось. Через несколько дней его имя будут повторять в каждом цехе. Его прочтут в передовой статье газеты! Липст Тилцен и Угис Сперлинь! Угис Сперлинь и Липст Тилцен! Юдите, ты слышишь? Я тебе обещал, помнишь, — впредь все пойдет по-другому. Первый прыжок с трамплина, и, извольте, каково, а?.. Поглядишь, что еще дальше будет!

Липст чувствует необходимость двигаться, что-то делать. Прежде всего не худо было бы с кем-нибудь поговорить. «А знаешь последнюю новость? Нет? Ну, конечно, откуда тебе знать! Пока что это редакционная тайна. Если ты дашь честное слово никому не разболтать, я тебе, как другу…»

В первую очередь надо бы рассказать Угису. Он, бедняга, ничего и не подозревает. Вот это будет новость для Угиса! Не исключено, что его кондрашку хватит. Но это можно сделать только вечером у Робиса.

Первый прыжок и первая победа… Липст никак не может успокоиться. Турбина честолюбия завертелась и гонит его вперед. Дальше! Дальше! Теперь не останавливаться на полпути. Сразу же сделать второй прыжок, третий. В отдел кадров к Мерпелису! Три дня подряд Липст отирался у двери отдела кадров, но всякий раз ему не хватало капельки храбрости, чтобы переступить порог. Сегодня Липст даже не заметил дверь. Он влетел точно реактивный «ТУ», которого гонит по посадочной полосе непреодоленная сила инерции полета.

— Мне к товарищу Мерпелису!

Секретарша энергично затрясла модной шевелюрой:

— Приходите завтра. Начальник занят. Он едет в совнархоз.

— Мне надо поговорить с ним сейчас.

— Завтра с утра!

— Я все-таки войду. Всего несколько слов.

Липст берется за холодную никелированную ручку, но не успевает открыть дверь кабинета. Она распахивается сама. Точнее говоря, ее изнутри толкает начальник отдела кадров. В одной руке у него шляпа, в другой — старенький, потертый портфель.

— Через час должны собраться цеховые табельщики. Позвоните, что совещание откладывается на завтра. Пока!

Липст преграждает Мерпелису путь.

— Товарищ Мерпелис, одну минутку…

— Завтра, молодой человек, завтра. Я спешу.

Липст не отступает ни на пядь.

— Я вас долго не задержу… Только на минутку.

Липст наступает. Он просто-напросто заталкивает Мерпелиса обратно в кабинет. Заталкивает, как вырвавшегося из загона теленка.

Мелкими, аккуратными шажками Мерпелис возвращается к письменному столу, садится сам и указывает на стул Липсту. Лицо на миг скрывается под бледными ладонями, затем руки, словно занавес, раздвигаются, и Липст видит нечто неожиданное — глаза Мерпелиса смеются.

— Слушаю вас, — говорит он, и голос звучит весело. Можно подумать, что они рассказывали друг другу анекдоты и теперь настала очередь Липста.

Липст наспех пытается подобрать нужные слова, и тут храбрость ему вдруг изменяет… Наконец все сказано.

— Хочу перейти в инструментальный. Хочу учиться на токаря.

На словах все это звучит довольно обыденно, незначительно. «И для чего я загонял Мерпелиса обратно в кабинет? — думает Липст. — А если он теперь опоздает в совнархоз? Даже совещание табельщиков отложили, а я пристал к нему».

Мерпелис отыскал синюю папку с надписью «Липст Тилцен». В папке анкета и еще какие-то бумажки. Мерпелис внимательно просматривает их.

— Мастер Крускоп написал характеристику, — говорит он. — Так, так…

Липст вздрагивает.

— Может, мне все-таки зайти завтра, — говорит он, — раз вы торопитесь…

Мерпелис, по-видимому, не расслышал, он продолжает неторопливо листать бумажки. Он уже никуда не спешит. «И что там столько времени читать в такой маленькой бумажке? Интересно, что Крускоп накатал про меня?»

Наконец бумаги изучены. Папка перекочевала на свое место. Щелкнул замок шкафа. Мерпелис спрятал ключ в карман жилета.

— Ладно, — говорит он. — Отдел кадров сам не решает такие вопросы, но я считаю, что у остальных тоже не будет возражений. Токари заводу нужны. В отпускной период цех вас, наверно, не отпустит. Учиться сможете начать осенью. Я отмечу в блокноте.

— Спасибо, — это единственное, что Липст в силах выговорить.

Сказочный замок семейства Красткалнов оказался весьма симпатичным домиком по соседству со станцией. Он так хитро запрятался среди густых деревьев и кустов, что создавалась полная иллюзия уединения и близости к природе. Липсту больше всего понравилась наружная деревянная лестница на чердак. Экзотический вид был и у крытой дранкой обомшелой кровли. Сам домик воздвигнут на довольно высоких каменных столбах, расположенных по углам, и, возможно, потому напоминает большую голубятню.

— Ну, — проговорил Робис, когда Липст закончил осмотр. — Факты соответствуют действительности, а? Ни в чем не соврали?

— Из какого окна видно море? — с невинным видом задал каверзный вопрос Липст.

— Ах, море? Вид на море открывается с чердака.

— А может, с верхушки трубы, — съехидничал Липст. — Что вам стоит, двум молодым людям…

— Еще ничего не устроено, — вмешалась Ия. — Вот здесь будет зеркало, а тут подвесная ваза на шнурках. Перегородим этот коридорчик занавеской, и тогда у нас будет кухня. Плита не нужна, летом можно отлично готовить на примусе. Даже лучше, не так жарко. А погляди, что здесь — кладовка! Клубничный кисель можно будет ставить сюда, чтобы остывал. Робис сластена. Он у меня как маленький…

Ия величественным жестом открыла и закрыла дверь чуланчика.

— Очень здорово! — сказал Липст. — Надо бы только полки сделать.

— Робис, ты слышишь! Липст тоже говорит, что нужны полки.

— Сделаю, сделаю.

— И не повредило бы маленькое окошко, — подливал масла в огонь Липст.

— Робис, слышишь?!

— Тебе было бы лучше за Липста выйти замуж. Я смотрю, у вас много общих интересов.

Ия побежала в магазин за покупками. Липст вспомнил, что еще не вручил новоселам подарок, и вынул из кармана бутылку вина и соленые пивные сухарики.

— Где шкаф, подлежащий эвакуации на чердак? — Липст поглядел по сторонам.

— Нет никакого шкафа.

— Как? Ты же сам утром говорил!

Робис виновато пожал плечами:

— Иначе ты не приехал бы.

Дипст погрозил Робису кулаком.

— Ты уголовник, — сказал он. — И с Угисом ты тоже надул меня?

— Нет! — Робис клятвенно прижал руку к сердцу. — Угис будет.

— Ну тогда еще ладно. Мне сегодня обязательно надо его увидеть. Чрезвычайно важное дело.

Липст посмотрел на Робиса и осекся. «Больше я не смею ничего ему говорить», — напомнил себе Липст. Впрочем, он не был убежден, что удержится от разглашения «редакционной тайны», если Робис станет выспрашивать поэнергичнее. Уберечь на кончике языка такой приятный секрет чертовски трудно! Однако Робис не проявлял ни малейшего любопытства. «Чрезвычайно важное дело», как ни странно, ничуть не заинтересовало его. Он продолжал болтать о разных пустяках. Интригующий тон, таинственное лицо Липста и выразительная мимика — все прошло мимо Робиса. Это несколько огорчило Липста.

— Хоть бы Угис приехал, — повторил он. — Мне надо ему рассказать одну вещь…

Липст прекрасно понимал, что заходит слишком далеко и сам вызывает Робиса на расспросы. Но у него так и чесался язык.

«Все! — успокаивал Липст свою совесть. — Больше я ничего не скажу, честное слово. — Но тут же его снова одолевал соблазн. — Интересно, Робис ни о чем не спросит, если я прибавлю, что чрезвычайно важное дело связано с рационализацией? Ведь пока Робис еще ничего не понял, секрет не выдан». И Липст добавил, что ему надо поговорить с Угисом насчет конкурса рационализаторских предложений.

— Конкурс закончился, — сказал он. — Кое-что уже известно…

— Что известно? — оживился вдруг Робис. Дремавший тигр любопытства, которого все время теребили за хвост, наконец, вскочил на ноги. Это обрадовало Липста. В то же врейя он струсил: «А как же теперь?» К счастью, в этот момент в калитку вошли Вия и Казис.

Робис встал со стула и вразвалку двинулся навстречу гостям. Сердце Липста забилось быстрее.

— Еще двое гостей! — воскликнула Ия с притворным отчаянием.

— Разрешите доложить, — Казис по-военному щелкнул каблуками, — бригада шкафоносильщиков прибыла!

— Хилая бригада, ерундовская, — сказал Робис.

— Неправда, отборная, — Казис вышел вперед и протянул Робису руку. — Привет!

Затем он поздоровался с Липстом:

— И ты здесь? Послушайте, Красткалны, вы, наверно, объявили всеобщую мобилизацию?

Казис был в новом светлом костюме и выглядел так, будто сошел с киноэкрана. Обрамленное белыми волосами, его загорелое лицо казалось вырезанным из темной сосновой коры. Он был необычно весел и разговорчив. Вия стояла подле Казиса. Они то и дело переглядывались и улыбались друг другу.

— Заходите в дом! Заходите! — приглашала Ия.

Липст не выпускал руку Казиса.

— А Угис будет?

Липст и сам слышал, как странно прозвучал его вопрос. Вместо нетерпения в голос прокралась явная тревога. И вдруг захотелось, чтобы Угис не приехал. Казис с Вией опять переглянулись.

— Нет, Угиса не будет, — сказал Казис. — В порядке укрепления силы воли корпит над учебниками. Послезавтра последний экзамен.

Липст отпустил руку Казиса. Ее тотчас перехватила Вия. Они пошли в дом. Липст проводил их взглядом. Ему стало жаль Угиса и взяло зло на Вию с Казисом.

Они сидели под кустом жасмина и пили вино. Цветы в сумерках мерцали, как чистый снег, и разливали дурманящий аромат. Вскоре над деревьями всплыла луна. Казалось, на темной сковородке неба зажарили яичницу-глазунью с красивым, кругленьким желтком.

Казис рассказывал анекдоты грузинских альпинистов. В промежутках Робис играл на губной гармошке, а сестры-двойняшки пели. Липст в основном воевал с комарами — давил их, выкуривал дымом и проклинал.

Ия с милым радушием выполняла обязанности хозяйки дома. Гостеприимство, как и вино, приходилось пить чайными стаканами. Каждые пять минут Ия желала иметь последние данные о самочувствии гостей. Иногда у нее возникали «идеи», например: затаить всем дыхание и послушать стрекотание кузнечиков в темноте.

— Чудесно, правда? — глаза Ии сияли от восторга. — Какой страшный шум — и все-таки тишина.

Она изучала небеса и хотела разглядеть на западном крае свет отошедшего дня.

— Посмотри лучше, не виден ли свет завтрашнего дня, — засмеялась Вия.

Робис запел арию Ленского «Что день грядущий мне готовит?».

— Выпьем, — предложил он, — за завтрашний день! За много завтрашних дней! Авансом, месяца за два вперед!

— Тебе что — уже сказал кто-нибудь? — спросил Казис.

— О чем?

— О трех месяцах.

Робис искренне удивился.

— Понятия не имею.

— Не притворяйся! Ведь знаешь…

— Говори прямо, в чем дело. О чем я, собственно, могу знать?

Липст насторожился. Война с комарами отошла на второй план.

— Сегодня у Шапара было небольшое совещание, — Казис сжимал пальцами пустой стакан. — Разговор шел о производстве мопедов. Скоро будет готов новый мопедный цех. Но, понимаешь, у нас на заводе нет по этой части специалистов.

— Что теперь будет, доклад или политинформация? — перебил Робис.

— Ты послушай, — продолжал Казис. — Это может и тебя заинтересовать. Понадобятся, например, мастера по сборке. А кто из нас хотя бы во сне видел, как собирают на конвейере мопеды? Вот и решили послать наших ребят в Харьков. Пускай поработают на заводе месяца три, посмотрят, поучатся. В том числе и ты тоже…

Наступило молчание. Когда ракета неожиданности достигла зенита, последовал взрыв: Ия застонала, Вия залилась смехом, Липст громко шлепнул себя по щеке, услышав над ухом нахальный писк.

— Меня?! — вскричал Робис. Судя по выражению лица, в его мозгу протекали весьма сложные процессы, завершившиеся совершенно практическим вопросом: — Когда ехать?

— Приблизительно через неделю.

— На три месяца?

— Съездить понюхать там воздух не имело бы смысла.

— Что за глупости?! — Ия вскочила на ноги. — Робис никуда не поедет! — И, обращаясь по очереди то к Казису, то к Робису, она стала торопливо считать по пальцам: — Июль, август, сентябрь… Вы что! Теперь, когда у нас, наконец, есть свой дом! Когда наступает самое хорошее время и у нас будет отпуск вместе. Робис, ты ведь не окажешься таким дураком? Я никуда тебя не пущу!

Ия подбежала к полулежащему на траве Робису, сгребла за плечи и принялась трясти. Она была одновременно и растерянна, и напугана, и взбешена.

— Постой, Ия, не психуй, — Робис обнял жену и привлек к себе. — Надо подумать… Дьявольски интересная затея. Надо подумать обязательно!

— Роби, я прошу тебя… Казис, как тебе не стыдно!

Казис невозмутимо играл пустым стаканом.

— Посылают, Ия, добровольно, — сказал он. — Силой никто твоего Робиса не погонит. От всего завода командируют только трех человек.

— Я на твоем месте даже гордилась бы, — Вия хотела приласкаться к сестре. Ия сердито оттолкнула ее.

— Гордиться и все лето жить одной. Спасибо! Думаешь, Робису не надо отдыхать? Для чего мы вообще тогда сюда переехали? Один раз нам посчастливилось, но кто-то должен тут же сунуть палку в колеса…

— Для Робиса это большая удача, — сказал Казис, — а для завода большая необходимость.

— А сам ты поедешь?

— Нет, — Казис покачал головой, — не поеду.

— Чего же ты?

— Меня не посылают.

— Ах, тебя не по-сы-ла-ют! — засмеялась Ия. Резкий, очень высокий звук ее голоса как бы надломился, тупо оборвался и перешел в тихие всхлипы. — Тебя не посылают…

— Ну, брось, Ия. Не надо, — Робис приподнялся на колени и в поисках платка ощупывал карманы. — Ну что за глупости… Все будет хорошо.

— Нюни еще распусти, — проворчала Вия. Она не выносила слез.

Ия вытерла глаза и резко повернулась к Робису:

— Я хочу знать, что ты им ответишь?

Робис в раздумье пожал плечами.

— Трудно так сразу… Подумать надо.

— Да или нет?

— Мопедный конвейер… Это интересно… Он будет, наверно, раза в два подлиннее нашего…

Ия сложила руки на коленях и больше ни о чем не спрашивала. Она уже слышала ответ. Не первый день она знала Робиса.

Ия уставилась неподвижным взором на причудливо темневший на фоне ночного неба дом, который как будто подпирал крышей всю массу звезд, а на самом деле не доставал даже до верхушек деревьев. В этом томе еще не было занавесок на окнах, не висела ваза на шнурках и в кладовке не появились полки. Окна темные, комната пуста. Таким это все и останется. Еще ничего не построено, а уже рушится. Это не были развалины Колизея. Рухнула только маленькая мечта: семнадцать квадратных метров, не считая чердака. Над такими развалинами не рыдают…

Вначале, слушая Казиса, Липст позавидовал Робису: «Эх, вот бы меня послали!» Теперь он испытывал только жалость — бедная Ия! Какой у нее убитый вид! Нескладно заканчивался этот вечер. Было два счастья, они столкнулись, и вдруг родилось горе. Почему? Бедная Ия… Робис сидел, понурив голову, ему тоже не по себе. Тут даже не стоило докапываться, на чьей стороне была правда, потому что сама правда имела две стороны. Как роза — на одной ветке и цветок и шипы. И сорвать их можно только вместе.

«А если бы на месте Ии была Юдите, а на месте Робиса я, — подумалось Липсту, — что было бы тогда? Как поступил бы я? Что делала бы Юдите?» Липст так и не нашел ответа на эти вопросы. Настроение было окончательно испорчено. Он взглянул на часы. Робис сразу заметил это.

— Ты чего?

— Уже поздно.

— Вот чудак! Куда тебе торопиться?

Казис тоже посмотрел на часы:

— И правда поздно. Я своего добился — вечер испортил. Могу ехать домой.

Казис подал руку Ии.

— Это тебе удалось неплохо, — сказала она. — Благодарю…

Рядом с Ией стояла Вия.

— Надеюсь, мы едем все вместе? — спросил Казис.

Вия отрицательно покачала головой.

— Нет. Я останусь ночевать здесь. Казик, пройдемся немножко…

Они отошли вдвоем в сторону и обменялись несколькими фразами, не предназначавшимися для посторонних ушей. «Казик» называла его Вия… Липст всем пожал руки.

— Дорогу знаешь? — спросил Робис.

— Не беспокойся. Можешь идти спать.

— До свидания, Ия, — прощался Казис. — До свидания, Робис! До свидания, Вия! До утра!

Робис помахал рукой:

— Утро вечера мудренее.

Ия помахала тоже. Липст не мог разглядеть ее лица. Голова Ии была опущена.

Поезда долго не было. По ярко освещенной платформе прохаживались запоздалые пассажиры. Вдали светились зеленый глаз светофора и огоньки стрелок. За железной дорогой в доме отдыха гремела радиола.

— Ия еще разок умом пораскинет и поймет, — сказал Казис.

Липсту не хотелось говорить на эту тему. Он вспомнил, что еще ничего не сообщил Казису о переходе в инструментальный, и теперь коротко пересказал дневной разговор с Мерпелисом.

— Что ж, хорошо, — сказал Казис. — Я только не понимаю, почему в инструментальный? Ты ведь мечтал одно время об экспериментальном.

Хотя эти слова были произнесены самым дружелюбным тоном, тем не менее Липста они задели.

— Одно время мечтал, — нахмурился он, — а теперь передумал. Для меня самое важное — выучиться на токаря. Разве имеет значение, в каком цехе?

— Все-таки. Ну, раз ты уже передумал…

У Липста было такое чувство, будто он убегал, а Казис преследовал его. Он мчался что было мочи, но убежать не мог. Схвачен! Сознание этого вызвало чувство стыда, а стыд перешел в упрямый вызов.

— Да, — сказал он, резко поворачиваясь к Казису. — Я хочу больше зарабатывать. Хочу честно работать там, где лучше платят. На нашем же заводе. Разве этого надо стыдиться? Не все ли равно, в каком цехе работать?

— Если ты действительно думаешь, как говоришь, тогда все равно. Но если в глубине души ты считаешь иначе, но ради денег хочешь похоронить свое призвание… — Казис странно улыбнулся и покачал головой, — тогда ты навсегда останешься рабочим с маленькой буквы, для которого труд только добыча средств существования, и все. Тебе никогда не узнать, что такое страсть и неистовство в работе, какими бывают отчаяние и счастье в труде. Чего там говорить о заводе! Возьмем все наше государство. Миллионы разных людей работают в тысячах разных цехов. Один — бухгалтер и весь день сидит на мягком стуле и в тепле. Другой — в дождь и снег пробивается сквозь дикую тундру и ищет алмазы. Оба делают полезное и нужное дело. И пусть это будет торговец каким-нибудь барахлом, но если он занимается своим делом по призванию, я сниму перед ним шляпу. Но если этот торговец в душе искатель алмазов и торгует только потому, что так может больше заработать, он самый жалкий человек на свете. Нет, дружище, деньги в день получки не единственное вознаграждение за труд. Есть еще и другое. Если бы его не было, как ты думаешь, опускались бы люди в морские глубины, взбирались на неприступные вершины, впрыскивали себе неизученные вакцины и просились бы в полет на далекие звезды? Конечно, в инструментальном спокойнее. Аккордная работа. Там тебе заплатят за каждый болт, который ты нарежешь. Рублей, возможно, набежит больше. А в экспериментальном ты будешь, — Казис опять улыбнулся, — искателем алмазов на повременной зарплате. Будут и дожди, и снег, и напрасно пройденные километры, за которые тебе никто не заплатит. Но когда ты, наконец, найдешь то, что искал, — это вознаградит за все!

Липст дальше не слушал. Особенно больно его ударили слава Казиса о торговце барахлом. «Торговец барахлом… Торговец…» Липст даже почувствовал что-то вроде легкой дурноты. Лицо Казиса вдруг исчезло в зыбкой тьме. Но, возможно, дело было только во влаге, навернувшейся на глаза. «Торговец барахлом… Это он о тебе сказал…»

— Послушай, Казис, — Липст сжал кулаки с такой злостью, что хрустнули пальцы. — Ты за меня не беспокойся. Я свое барахло распродам как-нибудь и без твоей помощи!

Казис расхохотался. Он ничего не отвечал, только держался за живот от смеха. Это взбесило Липст а еще больше. «Кто он такой, что считает себя вправе учить меня? И почему он насмехается надо мной?»

Злость, нахлынувшая на Липста вечером, когда он увидел Казиса вместе с Вией, вспыхнула сызнова. И он вдруг возненавидел Казиса. Возненавидел за этот неуместный смех, за то, что Угис обманывался в своей любви к Вии. Возненавидел за причиненное Ии огорчение и за испорченный вечер. Но Казнсу и этого было мало. Теперь, наверно от зависти, он хотел еще вмешаться в дела Липста.

Ему захотелось сказать Казису что-нибудь поехиднее.

— Интересно, кто стал бы учить меня в экспериментальном цехе токарному делу? Может, ты? Но ведь тебе надо искать алмазы…

— Нашлось бы кому учить, — Казис не обратил внимания на насмешливый тон Липста. — Я и сам охотно учил бы тебя.

— Ты?! А почему же ты не учишь Угиса? Он тебя уже сто раз просил.

— С Угисом дело другое. Угис должен закончить школу. И физически он слабоват.

Липст отрывисто усмехнулся:

— Я тебе могу назвать настоящую причину. Если решил отбить девушку у приятеля, очень выгодно в глазах других сделать из него чудака и заморыша…

Липст и сам испугался своих слов. Откуда они взялись? Как у него повернулся язык? Но слово не воробей… Казис опешил, на его лице удивление и растерянность: не ослышался ли он?

Липст ожидал всего, чего угодно — удара железного кулака Казиса, нового приступа уничтожающего смеха, отеческого поучения, проклятий, — всего ожидал Липст, но только уж никак не растерянности. Казис медленно провел рукой по волосам.

— Как ты сказал? О ком ты говоришь? Об Угисе и Вии?

— Точно — об Угисе и Вии.

— Хоть убей меня, ничего не понимаю.

— Тут и понимать нечего: Угис любит Вию.

— Угис любит Вию?

— Ха! Вот чудеса-то, правда? Вспомни, как она хлопотала около него, когда он лежал избитый.

Замешательство Казиса доставило Липсту удовольствие. «Ага, у тебя тоже есть чувствительное место… Вот видишь, парень, все мы одинаковы…»

— Тебе Угис сам сказал об этом?

— Конечно. Я удивляюсь, как он не завалил экзамены. Он же стал сущим лунатиком.

Казис посмотрел Липсту в глаза.

— Я не знал, — сказал он. — Все это очень плохо.

Липст отвернулся. Казис ерошил волосы и, прищурив глаза, смотрел туда, откуда должен был появиться поезд.

Неподалеку мерцал огонек стрелки. За железной дорогой в доме отдыха радиола играла польку. Прощупывая ночь километровым лучом прожектора, подошел поезд. Казис поднялся в вагон первым. Липст хотел последовать за ним, но почему-то не двигался с места. В последний момент, когда поезд уже тронулся, он вскочил в соседний вагон.

«С вокзала поеду к Угису и расскажу ему все, — размышлял Липст. — Пускай знает. Рано или поздно — все равно узнает. Лучше раньше, чем позже. Но ведь это убьет беднягу…»

Липст вспомнил: Угису предстоит экзамен. «Он наверняка срежется. Рассказывать нельзя. К Угису зайду, но скажу только о результатах конкурса. Остальное в следующий раз, когда будет не так опасно. А вдруг Казис сам пойдет к Угису и захочет объясниться? Что тогда получится?»

От этой мысли Липста бросило в дрожь. Полупустой вагон ритмично покачивался. Кто-то сел рядом с Липстом, вытянул ноги и громко крякнул. Липст не отрывал взгляда от окна. «Тут есть и моя вина тоже. Давно надо было сказать Угису правду. Почему я не сделал этого?»

Сидящий рядом пассажир фыркнул и толкнул Липста ногой.

— Пардон!.. Мы случайно не знакомы с мосье?

Липст вздрогнул. От неожиданности он, кажется, даже вскрикнул: рядом сидел Сприцис! Он не узнал Узтупа! Комизм фантастического стечения обстоятельств развеселил Липста и оторвал от мрачных раздумий.

Насмеявшись, он почувствовал известное облегчение. Это сразу настроило его благожелательнее к Сприцису, чем он сам того хотел бы.

— Сприцис! Ты откуда свалился?!

— Нашел чему удивляться! — Сприцис, поддернув брюки, закинул ногу на ногу. — Рижское взморье — излюбленное место отдыха трудящихся.

— И такое превращение! Будь я католиком, я подумал бы, что дева Мария сотворила с тобой чудо!

— Со мной чудеса творит только святой Рубль.

Сприцис был живым подтверждением своих слов. От старого Узтупа сохранились лишь дряблые, как гриб-дождевик, щеки и жиденький хохолок надо лбом. Все остальное на нем было новехоньким и стоило не одну тысячу. Светло-серый бостоновый костюм сидел с таким шиком, что Липст только поежился от зависти. К ярко-голубой нейлоновой сорочке как нельзя лучше подходил вишневый в горошек галстук. Носки серых замшевых туфель были острее бычьих рогов. Даже от круглого подбородка Сприциса пахло деньгами, воплощенными в стойкий запах «Шипра».

Липст с простодушным любопытством разглядывал соседа. Что за жалкий и убогий вид был у Сприциса, когда они встретились в последний раз, и какой солидный, благообразный джентльмен сидел теперь рядом! Совсем другой человек! Липст изучал костюм Сприциса с недоверчивым удивлением, подобно тому как в цирке рассматривают букет цветов, только что вынутый фокусником из уха ассистентки. Какой-то фокус тут определенно был, но со стороны ничего подозрительного не заметно.

— Чем ты тогда занимался, игрой в «рублики» или ипподромом? — пытался вспомнить Липст.

— Оставим историю в покое, — отмахнулся Сприцис. — Лошади — животные вымирающие, а ипподром — жидкая баланда для нищих. В моду, малыш, входят международные связи — экспорт, импорт, посредничество…

— Высоко хватил, Сприцис!

— Все в пределах закона и существующей глупости.

— Да-а?

— Не ной, салатик. Нытики ничего в жизни не добиваются.

— «Посредники» нет-нет да садятся в тюрьму…

Сприцис осклабился и самоуверенно потрогал узел дорогого галстука.

— У нас с тобой нет взаимопонимания, — сказал он. — Ты говоришь о темной уголовщине, а я о светлом искусстве жизни. Мое новейшее увлечение — научно-практическое усовершенствование учения Фрейда. Я исхожу из соображений психологического порядка. Все моряки пьяницы. Из этого факта закономерно вытекают два следствия. Во-первых, у пьяниц всегда в наличии пустые бутылки, но никогда нет денег. Во-вторых, чтобы раздобыть денег, пьяницы с удовольствием продают бутылки.

— О бутылках лучше не будем вспоминать.

— Я говорю не о молочных бутылках. Меня интересует заграничная стеклотара с благородными этикетками. Представь себе такую картину: с Мадагаскара прибывает лайнер «Бель Ами». Стюард пожелал в ресторане «Рига» пропустить русской водочки, а рубликов маловато. Что делает он? Он собирает пустые пузырьки из-под виски, добавляет к ним бутылки из-под выпитого капитаном французского коньяка и сходит на берег к Сприцису Узтупу. Навстречу таможенник. «Ну-ка, иди сюда. Что у тебя тут, милый?» Моряк любезно открывает чемоданчик. «Эмпти, милорд, — совсем пустой. Бонжур, елки-палки». Пустые бутылки никогда не считались контрабандой. Моряк получает честно заработанный червонец, а Сприцис Узтуп может выбросить на рынок очередную партию виски и «Мартеля» своего изготовления. Все счастливы и довольны, и покупатели и продавцы.

Липст слушал захлебывающегося от восторга Сприциса, и перед его взором туманно маячила кирпично–красная физиономия Шумскиса. И тут же Липст вспомнил бутылку с яркой этикеткой «Мартель. Гордон блю» и бутылки на маленьком столе в комнате Юдите. И ему снова пришлось расшифровывать загадочный ребус, в котором существовала определенная, но еще не известная Липсту связь между Сприцисом, Шумскисом и этими бутылками. А может, к нему причастны и Юдите и он сам?..

— Если божьи люди могут торговать телячьими ребрами, выдавая их за кости Христа, велик ли грех продавать хороший армянский коньяк за знаменитое заграничное сусло? Люди испытывают потребность в поклонении. Одни перед костями Иисуса, другие перед заграничными этикетками. Для чего лишать их этой радости? У нас свобода вероисповедания.

— Благодарю тебя, Сприцис.

— За что?

— За армянский коньяк, который ты принес мне на день рождения…

— Стоп! Это был настоящий «Мартель». Честное слово! Мой единственный оригинальный экземпляр, так сказать, эталон фирмы. Я его достал у полупьяного бельгийца. Он хотел купить невесте янтарные бусы.

Они с любопытством смотрели друг на друга.

— Клянусь тебе, тот был настоящий! — божился Сприцис. — Друзей я не околпачиваю. Да еще в день рождения!

Хитро улыбаясь, он добавил:

— Я подумал тогда — ведь Липст один пить не станет. У него в гостях, наверно, будет нейлоновая принцесса Юди Жигур. Ну, думаю, пускай мисс разок попробует, каков на вкус настоящий «Мартель». Она знает толк в таких вещах…

Сприцис подмигнул, исподтишка наблюдая, как отзовется на собеседнике это замечание. Липст не обратил внимания на изменившееся выражение лица Сприциса. И подчеркнутая интонация тоже прошла мимо его слуха. Но то, что Сприцис отдал единственную бутылку настоящего «Мартеля», растрогало Липста.

— Дай пять, Сприцис, — проговорил Липст. — Ты все-таки железный парень. Не сердись на меня.

— Людям свойственно ошибаться.

— Беру свои слова обратно.

— О’кэй. Обойдется. У тебя сегодня чертовски кислый вид. Неприятности?

— Всякое бывает.

Сприцис понимающе покачал головой.

— Жизнь коротка и несовершенна, — зевнул он. — С этим приходится мириться. Свинство существует испокон веков. Почитай историю. Почему именно мы с тобой обязаны улучшать мир? Да и можно ли его улучшить? Вот, скажем, в этом вагоне грязный пол. Так что ж, мы должны немедленно снять с себя рубахи и начать мыть? Мы едем только до своей станции, а там сойдем. Незачем делать жизнь сложнее, чем она есть.

Липст не знал, что ответить. Слушая Сприциса, он мысленно продолжал спор с Казисом. Что мог он возразить? Сприцис высказал вслух лишь то, о чем умолчал Липст, но что логически продолжало его аргументы. Не согласиться со Сприцисом означало бы в той или иной степени признать правоту Казиса. Нет уж, спасибо! Это никак не входило в намерения Липста.

«Может, Сприцис отчасти и прав? — подумал он. — Я, конечно, согласен не со всем из того, что он тут наговорил. Человек должен жить по возможности лучше и красивее, без ненужных трудностей и лишних осложнений. Деньги — не самое главное, но они отнюдь не мешают».

Пиджак Сприциса с покатыми плечами. Последняя мода. Как раз такой костюм Липст недавно видел в журнале у Юдите. Химический костюм Казиса куда старомоднее… Сприцис сунул руку в боковой карман и вытащил несколько сотенных.

— Гляди, — сказал он, — вот ось, на которой вертится мир! Когда-нибудь, может, и перестанет, но пока что вертится на ней. Сегодня я тебя излечу от всех печалей. Куда пойдем?

— Пойду домой, спать. Ах, нет! У меня еще есть дело.

— Никуда я тебя не пущу. Будем лечить печали.

— Нет у меня никаких печалей.

— Будем пить самые лучшие лекарства. От печалей бывших и от тех, что ждут нас впереди!

Сприцис смеялся. Липстом помаленьку тоже овладевало нервное желание пуститься на какое-нибудь безрассудство. «Почему бы нет? — думал он. — Почему нет? Вот так, всему назло!»

— Полечимся, Липст. Ты еще не знаешь, какой я мировой врач.

— Врач обязан быть хорошим.

— Бывают и плохие.

— Не имеют права. Потому что плохой инженер-дурак, плохой мясник — болван, а плохой врач — убийца.

Приблизительно через час Липст звонил из ресторана Юдите. Желание слышать ее голос, обменяться несколькими словами было так сильно, что он дольше не мог ему противиться. Сприцис нес всякую чушь и пустозвонил. Оркестр играл, точно на собственных похоронах, коньяк отдавал клопами. Все было лишено значения, пусто и бессмысленно. Только Юдите могла сейчас помочь разогнать жгучую тоску… На другом конце провода несколько раз продребезжал звонок.

— Хелло! — отозвалось заспанное сопрано. — Это не Юдите. Это ее мать.

— Добрый вечер! Вы не могли бы позвать Юдите?

Пожилая женщина замялась.

— Юдите еще не вернулась… Она ушла… Позвоните завтра.

— Извините.

— А кто ее спрашивает?

— Мы с вами не знакомы. Благодарю. Привет.

Липст бросил трубку и тяжелым шагом вернулся в зал. Он чувствовал себя абсолютно трезвым.

«Идиотский вечер, — думал Липст по пути домой. — Даже к Угису не сходил…» Тут он спохватился, что еще надо нарисовать виньетку к передовой. И не какую-нибудь, а высший класс! К счастью, до утра оставалось порядочно времени.

XIII

Как всегда после конца смены, в коридоре общежития царили шум и суета. Еще открывая наружную дверь, Липст поймал себя на непонятном малодушии: «Я озираюсь и крадусь как вор. Неужели я действительно боюсь встречи с Казисом?»

Случайное открытие неприятно царапнуло Липста: «Что еще за глупости! Я иду к Угису, и плевать мне на Казиса. Да пусть он хоть десять раз попадется мне навстречу. Я даже не посмотрю на него». У двери Угиса Липст умышленно помешкал, потоптался около нее и лишь потом постучал.

— Давай, давай! — крикнул Угис.

— Ах, да! Ты же теперь один во всем ангаре! — переступая порог, Липст еще раз выглянул в коридор.

Угис лежал на кровати и, заложив руки под голову, мечтательно глядел в потолок.

— А я думал, у тебя сегодня последний экзамен! — удивился Липст.

— Точно! Химия.

— Перед экзаменом обычно занимаются.

— Не могу, — Угис подскочил как на пружине и сел, хлопнув себя костлявой ладошкой по лбу. — У меня прямо голова кругом идет!

— Нездоровится?

— Я как будто во сне.

— Ты просто-напросто переучился.

— Нет, Липст, тут совсем другое. У меня замирает сердце, и все время кажется, вот-вот я проснусь…

— Да что с тобой?

Угис вскочил и подбежал к Липсту.

— Я никогда не выигрывал ни в одной лотерее. На экзаменах мне всегда достаются самые плохие билеты. Даже в детдоме, когда, бывало, надо кого-нибудь наказать для острастки, всегда попадало мне. Скажи, с чего вдруг Вия прислала мне письмо?

Липст обомлел.

— Письмо?.. Какое письмо?

— Вот прочти. — Угис достал из кармана аккуратно сложенную записочку.

«Милый Угис!

Хочу с тобой поговорить. Приходи в восемь в кафе «Мороженое». Только обязательно. Буду ждать до девяти.

Вия».

— Когда ты его получил?

— Только что. Конверт сунули под дверь… Липст, скажи, что это мне не снится, — Угис разглаживал на ладони листок тонкой бумаги. — Письмо это или не письмо? А?

— Да, письмо… — нерешительно протянул Липст,

— А я думал, Вия ни за что мне не напишет. Может, когда-нибудь, в будущем… Через много лет. Я‑то думал, она не знает…

Липст несмело посмотрел в глаза Угису.

— Угис, — начал он. — Письмо еще ничего не значит. Иногда пишут просто так. Ну, надо что-нибудь, вот и пишут…

— Нет, нет, — тряс головой Угис. — Что ты! Вия пишет: «Милый Угис. Буду ждать до девяти». Это что-нибудь да значит!

— Ерунда все! Иногда девчонки просто разыгрывают.

— Ты не знаешь Вию. Она никогда не стала бы шутить такими вещами.

— Послушай, что я тебе скажу.

— Не надо, Липст, не надо.

— Я на твоем месте думал бы только о последнем экзамене.

— Химия — чепуха.

«Как бы ему сказать? — ломал голову Липст. — Он же смертельно болен. Слеп, глух и совсем рехнулся».

— Угис, а я тебе тут принес кое-что…

— Что?

— Погляди! Первый номер заводской газеты! Свеженький, только с шапирографа.

— Вышел уже! Да ну! — Угис благоговейно взял в руки оттиск.

— Прочти передовицу «Результаты конкурса». В ней и тебя поминают.

Угис поднес газету ближе к глазам. Некоторое время он читал молча, затем начал все громче бормотать:

— «…особо отмечает организационное предложение Липста Тилцена и Угиса Сперлиня, которое, несмотря на то, что не отвечает условиям настоящего конкурса, заслуживает самого пристального изучения…»

Последние слова Угис прокричал уже во весь голос, прижал газету к груди и подпрыгнул:

— Липст! Держи меня! Я падаю в обморок! Ты понимаешь! Победа! Победа!

— Наше предложение рассмотрит дирекция. Инженер Апсис считает, что обязательно внедрят.

— Урра! Липст! Нет, я сегодня определенно спячу! Как дважды два — четыре!

— Нам дают поощрительную премию.

— Победа! Липст! Налей мне, пожалуйста, воды. Нет, не надо. Бежим к Казису! Он должен быть дома.

Угис схватил Липста за руку и потащил к двери.

— Постой, Угис. Не бесись! К Казису сходишь после.

— Нет, идем сейчас! Он будет очень рад.

— Погоди. Сейчас не надо.

— Ура! К Казису!

Угис тащит Липста с невероятной силой. Это не худышка Угис, а настоящий электровоз. Липст не успел опомниться, как они уже в коридоре, у двери Казиса. Упираться дальше нелепо. Люди смотрят. Вон и старая Алма.

Угис спешит, он слишком взволнован, чтобы еще стучать в дверь.

— Ура! — врывается Угис в комнату.

Ликующий клич какое-то мгновение еще звучит, затем постепенно замирает. Посреди комнаты стоит Казис. Казис с Вией. И Казис держит Вию за плечи. И Вия положила обе руки на плечи Казису.

Липст стоит сравнительно далеко, но видит, как на лице Угиса бледность чередуется с румянцем, как под дрожащими белыми ресницами ширятся и тут же сощуриваются неверящие глаза. Ноги по инерции делают еще шаг вперед, но туловище уже рвется обратно.

— Извините… Я… наверно, помешал. Я не знал…

Казис спокойно смотрит Угису в глаза, на его лице не дрогнет ни один мускул. Вия чуть отпрянула, однако не высвободилась из рук Казиса.

— Может, так оно и лучше… — проговорил Казис.

— Я видел, как сюда входила Вия… Хотел только сказать ей, что сегодня не смогу прийти в кафе «Мороженое»… Со временем не выходит… А то пришлось бы зря ждать…

Вия тряхнула головой и принужденно засмеялась.

— Спасибо, Угис. Я должна была тебе что-то сказать, но, кажется, опоздала. Теперь это уже не имеет значения. Я тебя всегда считала хорошим товарищем. Да, хорошим товарищем. Я думала, ты это понимаешь…

— Нет, Вия. Я жуткий дурак. Я этого не понимал. А теперь понял.

— Не сердись, что так получилось.

— Чего тут сердиться?..

Угис круто повернулся и выбежал из комнаты. Липст не может так быстро прийти в себя от замешательства и какое-то время не двигается с места, затем, не произнеся ни слова, следует за Угисом.

У себя в комнате Угис падает на постель и зарывается лицом в подушку. Он лежит, свернувшись в клубок, подтянув колени к самому подбородку. Немного погодя входит Казис.

— Давай-ка поговорим по душам, — предлагает он. — Мы друзья, но, оказывается, у нас были свои секреты.

— Больше мы не друзья, — Угис вскакивает и становится напротив Казиса. — Знаю, виноват во всем я один. Но я не могу! Из-за Вии я всегда буду завидовать тебе, и это будет грязная, подлая зависть. Мы больше никогда не будем друзьями!

— Почему?

— Потому, что я Вию… Черт возьми, неужели ты действительно не понимаешь?

— Мне и в голову не приходило!

— Я так гордился нашей дружбой…

— Ну что ж, теперь хоть все стало на свое место. Ради дружбы можно поделиться последним куском хлеба, последним глотком воды, последним патроном, но любовью поделиться нельзя. И отказаться от нее тоже нельзя — на, мол, бери… Вчера я все сказал Вии, и она…

— Тебе незачем объяснять. Я достаточно насмотрелся на себя в зеркале.

— Угис… Ты всегда будешь моим лучшим другом. Даже если станешь врагом мне.

— Уйди, Казис! Сейчас уходи. Прошу тебя!

Дверь за Казисом притворяется медленно и с грустным скрипом. Угис тупо смотрит в пол. «На него свалилось двойное горе, — думает Липст. — Вместе с любовью он теряет и друга».

— Я никогда не выигрывал ни в одной лотерее, — сказал Угис. — Наверно, для меня годится лотерея с одним билетом…

— Ничего, когда-нибудь ты еще выиграешь, — отозвался Липст. — Определенно. Самый большой выигрыш.

— Не утешай меня. Дураков незачем утешать, дураков надо бить.

Угис сел к столу и стал выгружать портфель.

— Что ты собираешься делать? — спросил Липст.

— Буду учить химию. Сегодня последний экзамен. Теперь буду думать только об экзамене. Двадцать седьмой билет: «Органические кислоты. Катализаторы. Промышленные способы получения искусственного волокна». Эх, Липст, хорошо такому вот искусственному волокну — ни сердце у него не болит, ни ревность не мучает! Друзей тоже нет…

— Не мели чепуху.

Липст отошел к окну и закурил. «Угиса жаль, но как он мог быть таким слепым? Ну, пусть я ему не сказал — очень плохо, но где были его собственные глаза? Ходил шальной от любви и ничего не ридел. Я вот тоже люблю Юдите… Люблю так, что сильнее уж нельзя любить… — Вдруг Липста охватил ранее неведомый ему страх. — А что, если я тоже слепой? Если я тоже хожу словно с завязанными глазами?»

Но Липст тут же прогнал эту мысль и взглянул на часы — в семь его будет ждать Юдите.

Липст пошел обычной дорогой — через парк. До семи времени еще много. Он решил свернуть с главной диагонали и сделать небольшой крюк по боковой дорожке, которая петляла среди клумб и цветущих кустов. Во всех уголках парка слышался ребячий галдеж. Около скамеек прогуливались невозмутимые голуби и ссорились нахальные воробьи. На подстриженных газонах благоухали трогательные копенки сена. «Спешить некуда, — подумал Липст. — Прогуляюсь».

Около фонтана он повернул обратно. У детской площадки крайнюю скамейку обступила кучка взволнованных женщин.

— Вот оно каково старому-то человеку! — громко рассуждала словоохотливая нянька. — Из дома вышел, а назад и не вернулся.

Липст протолкнулся к скамейке. Прежде всего он заметил валявшуюся на земле шляпу. Какая-то девочка подняла шляпу и стряхивала с нее песок. Лысина человека показалась Липсту очень знакомой, так же как и черный суконный костюм.

— Молодой человек, что вы толкаетесь! — горластая нянька сердито ткнула Липста кулаком. — Издали поглядеть не можете? Надо вперед других лезть?

Липст был уже возле скамьи.

— Товарищ Крускоп! Что с вами?

«Аптекарь» с трудом поднял морщинистые веки.

В груди у него свистело и клокотало. На шишковатом лбу блестел пот.

— Мне уже лучше, — сказал он. — Теперь совсем хорошо. Ступай, Тилцен, ступай. Не задерживайся из-за меня.

— Надо бы «Скорую помощь» вызвать.

— Нет, нет! Мне уже лучше. Совсем хорошо. Сейчас пойду домой.

— Я отведу вас. Вот ваша шляпа.

— Да я сам. Слушай, когда тебе говорят.

«Аптекарь» огляделся и попробовал встать.

— Где мое пенсне?

Под его ногами что-то хрустнуло.

— Наверно, оно уже не годится… — Липст подобрал стекляшки.

— Ничего, Тилцен. Ничего.

— Гляди, заговорил, — вздохнула нянька. — Сухие, они всегда живучие. Их так скоро не свалишь. Юрик, крошка, ты что там делаешь? Цветочек сорвал! Ах ты, проказник…

Она отбежала. Остальные женщины восприняли это как сигнал отбоя и стали расходиться. Минут через десять «аптекарь» еще раз попытался встать. Липст взял его под мышки. Он не желал опираться, старался идти сам, но быстро выдохся, и тощее тело обмякло на руках Липста.

— Я сам, Тилцен. Ступай, ступай. Нечего тебе нянчиться со старой развалиной.

— Может, посидите немножко?

— Мне хорошо. Совсем хорошо. Я пойду.

Маленькое землистое лицо было неузнаваемо и напоминало расплавленную оловянную пуговицу: на подернутом окалиной верхнем слое угадывались прежние очертания, но это лишь расплывающийся отпечаток того, что навсегда исчезло.

«Что с ним произошло за эти несколько недель! — думал Липст. — Всего за несколько недель. Так быстро…»

Крускоп жил на четвертом этаже старого дома. Деревянная спиральная лестница была узкой, крутой, со стоптанными ступеньками. Даже с помощью Липста Крускоп еле-еле, с трудом взбирался наверх. В его груди опять шипело и клокотало. На каждом этаже приходилось подолгу отдыхать.

На верхней площадке было три двери. Крускоп позвонил в среднюю. Вышла сгорбленная старушка. Она сразу все поняла, испуганно всплеснула руками и тихонько ахнула:

— Боже ты мой! Так я и знала! Я всегда говорила — не расхаживай ты один, не дойдешь до дому!

— Помалкивай, и без тебя тошно, — проворчал «аптекарь».

— Видите, вот всегда он такой, — старушка изучала Липста слезящимися глазами. — Разве он когда послушает? Больной человек, а бегает с утра до вечера то за водой на нижний этаж, то за дровами…

— Полно болтать, слышишь, — проговорил Крускоп через силу.

— А чего тебе было одному в город тащиться?

— Надо было. Не надо — не пошел бы.

По темному коридору они прошли в комнату. «Аптекарь» присел на краешек кровати. Старушка, не переставая охать, сняла с него пиджак, разула, расстегнула сорочку.

Кроме кровати, в комнате еще шкаф, стол и несколько плюшевых стульев. Посредине стола старинный будильник. Этот громкий учетчик времени, по-видимому, был сердцем дома.

На стене две фотографии в самодельных деревянных рамках. Одна, уже изрядно пожелтевшая, запечатлела мастерскую с несколькими верстаками. На переднем плане — группа гордо улыбающихся мужчин. Усатый молодой человек с пышной волнистой шевелюрой смахивает на Крускопа. На уголке надпись тушью: «Велосипедный завод Эренгельда. 1922 год». Второй снимок совсем новый. Он мог быть сделан незадолго перед уходом Крускопа на пенсию. Старый мастер с серьезным выражением лица стоит посреди сборочного на фоне конвейера.

Больше на стенах ничего не было. Не было даже традиционных свадебных портретов. Только две эти фотографии. Два моментальных снимка. Но в них вся жизнь Крускопа.

— Спасибо, Тилцен, — посмотрел на него «аптекарь». — Благодарю тебя. Как дела на заводе?

— Хорошо, мастер. Скоро начнем выпускать мопеды.

— Если тебе надо идти, иди. Я тебя не задерживаю… Кто теперь на моем месте?

— Шмидре из материального склада.

— Почему не Робис?

— Робис будет мастером мопедного цеха. Сегодня уехал в Харьков учиться.

Крускопу стало хуже, он дышал с трудом.

— Это все потому, что по лестнице бегом бегаешь. Вверх-вниз, вверх-вниз, — сокрушенно укоряла старушка.

— Я мимоходом зайду как-нибудь, — сказал Липст. — Вам нельзя дрова пилить.

— Насчет этого не беспокойся.

— У вас лестница очень плохая. Крутая и узкая.

— Да, лестница паршивая, — Крускоп смотрел остановившимся взором в потолок.

Липст вышел на улицу, полную кипучей жизни и движения, с минуту постоял, затем двинулся к центру. В ушах еще не смолк глухой гул, которым отзывалась узкая деревянная лестница на его шаги. О Юдите Липст вспомнил только у следующего квартала. Он взглянул на часы: пять минут девятого. «Поздно!»

«Я все расскажу Юдите, и она поймет, — думал он. — Встретимся с ней завтра или послезавтра. У нас ведь еще столько времени… Удивительная эта штука — время!» Тем не менее он прибавил шагу, питая слабую надежду на то, что Юдите еще ждет его.

«Может, еще не поздно. Пробегу мостик через канал и увижу ее». Липст даже не заметил, как с шага перешел на бег. Над перекрестком горел красный огонь. Липст бросился через улицу, ловко лавируя среди мчавшихся машин.

Ее не было. Липст остановился. Без Юдите оживленная троллейбусная остановка казалась мертвой пустыней.

«Может, она не успела уйти далеко. — Липст пробежал до конца бульвара. Юдите не было. — Ну, конечно… Уже половина девятого. Позвонить? Еще не успела прийти домой. Надо попозже».

Через полчаса Липст дважды пробовал дозвониться к Юдите. Никто не отвечал. Она еще не вернулась.

С тяжелым сердцем Липст поехал домой.

Липст не успел войти в дверь, как его поймала за рукав мадемуазель Элерт.

— Ах, боже! Если бы вы, милый Липст, знали, что здесь только что происходило! Если бы вы знали! — от волнения ее гиппопотамий зоб трясся, а коричневые глазки косили и стреляли по сторонам. — Эта персона хотела вывалить на меня кипящую кашу. Я вхожу на кухню, ставлю на конфорку кастрюлю, и что вы думаете? Она снимает ее! «Не прикасайтесь к моей посуде! — говорю я ей. — Вы, к кому по ночам стоит целая очередь мужчин». Больше я ничего не сказала, но эта некультурная извозчица — если бы вы только слышали, какой она крик подняла!

Липст вытер ноги о коврик.

— Да, — проговорил он, — это уж я, видно, пропустил. Что поделать, не взыщите.

— Скажите, сколько все это может продолжаться?

— Мне тоже хотелось бы знать.

Из комнаты вышла мать. Вид у нее был смущенный.

— Где ты, сын, был так долго? Заходи скорее, у тебя гости.

— Гости?

— Ну да, иди в комнату. Я чайник поставлю.

«Сприцис, — промелькнуло в голове у Липста. — Опять принес какой-нибудь «эталон фирмы». Черт бы его побрал!»

— Как же, как же, у вас ведь гости, — понимающе закивала головой мадемуазель. — И, представьте, эта извозчица позволила себе учинить на кухне скандал. Фу, какая неприятность…

Липст шутки ради постучал в свою дверь. Приоткрыв чуть-чуть, он просунул в щель руку и помахал кулаком. Затем услышал голос Юдите: «Пожалуйста» — и от неожиданности едва устоял на ногах.

— Юдите, ты? Я думал, Сприцис… Вот уж не ожидал!

Юдите стояла спиной к окну, в котором пылал огненный закат. На фоне солнечного зарева она выглядела особенно стройной и изящной. В сверкающие волосы вплеталось живое пламя. Видеть Юдите в своей комнате Липсту казалось настолько неправдоподобным, что в первый момент он никак не мог свыкнуться с этим. Внезапная радость свалилась на него как снег на голову.

— Юдите! Как ты здесь очутилась?

Липст хотел обнять ее и привлечь к себе, но Юдите взяла его за руки и слегка отстранилась.

— Пришла, и все, — сказала она. — Ты меня приглашал уже раз десять. Когда ты надул меня, я решила тебя наказать и воспользоваться приглашением.

— У меня была очень серьезная причина. С мастером Крускопом случился припадок, надо было отвести его домой.

— Зачем ты оправдываешься? Недоволен наказанием?

Юдите говорила медленно, словно думая над каждым словом. На губах играла странная улыбка, а глаза смотрели серьезно и даже немного грустно. Липст был слишком обрадован, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

— Ну, видишь, — Липст обвел широкий круг рукой. — Так вот мы и живем. Одна комната мамина, другая — моя. Ничего особенного нет — обои старые, потолки почернели, полы обшарпанные. Надо срочно ремонтировать.

— А это то самое окно, из которого виден Исторический парк?

— Теперь уже не виден. Рядом строят новый дом. Теперь видны только леса.

— А это печка, которая плачет, когда на дворе ветер…

— Да, Юдите. Совсем как человек. Раньше, когда был маленьким, я боялся. Еще боялся «черную рожу» — вон то большое рогатое пятно на обоях.

— Я все так себе и представляла. По твоим рассказам.

— Именно так?

— Да. И все-таки чуточку иначе…

— Послушай, Юдите… Ты пришла, когда они там грызлись. Тебя это не испугало?

Юдите разглядывала «черную рожу».

— Нет, Липст. Я не так уж пуглива. Скорее они сами испугались меня. Во всяком случае, та полная дама.

— A-а, это соседка, мадемуазель Элерт. Жанр для публики с крепкими нервами. Надеюсь, вы подружитесь.

Юдите покачала головой.

— Ты думаешь? А какой смысл в этом?

— В чем именно?

— Например, в моей дружбе с мадемуазель Элерт…

Вошла мать с чайником и несколькими разнокалиберными стаканами. Липст бросился навстречу, подхватил мать и вынес на середину комнаты.

— Липст, чай! Кипяток ведь! Сейчас вот получишь у меня! Как ты себя ведешь при гостье!

— Мама, это Юдите! Я же вас еще не познакомил.

— Спохватился! Мы и сами познакомились.

— Можешь не удивляться, — сказала Юдите. — Мы тут и без тебя вполне обошлись.

Юдите смеялась и много говорила заискивающе-ласковым голосом, старалась всячески помогать матери Липста. Да и мать тоже… Липст не помнил, чтобы она когда-нибудь была такой хлопотливой и вместе с тем на редкость неловкой, взволнованной и трогательно-робкой, как сегодня.

— Вы уж не взыщите за нашу посуду, — чайник в ее руках задрожал, и чай пролился мимо протянутого Юдите стакана. — Я и не помню, когда у нас последний раз гости были. Своим добром Липст еще не обзавелся.

— Чем плоха посуда? — удивилась Юдите. — Ах, я вам доставила столько лишних хлопот!

Юдите придвинула стакан Липсту. Край был чуточку выщерблен. Откровенно говоря, Липст раньше не замечал, из какого стакана он пьет, но сейчас это показалось ему невероятно зазорным. Он даже покраснел от стыда. Чтобы скрыть от Юдите свое смущение, он поспешно рассмеялся.

— Это мой любимый стакан. Краешек я откусил, когда мама однажды сварила удивительно вкусное какао!

Мать в ужасе развела руками.

— Господи! Ну что ты только говоришь! Не слушайте его. Он у меня не всегда такой взбалмошный.

— Я знаю, — сказала Юдите, — я знаю.

И первый раз за сегодняшний вечер она взглянула на Липста светло и открыто.

Липст пошел проводить Юдите. Близилась полночь, но по улицам бродило еще много народу. Ночные бульвары протянулись длинными бороздами, в которые неведомый садовник натыкал бесчисленные фонари. Освещенные окна и неоновые рекламы бросали на лица прохожих призрачные отблески. Дневного шума и суеты не было, вместо бензина тянуло свежестью, запахом трав, древесной коры и жасмина.

Липст рассказывал Юдите про Вию и Угиса, о заводской газете и результатах конкурса.

— Теперь все ясно, — сказал он. — Перехожу в инструментальный. Научусь токарному делу и буду зарабатывать самое малое полторы тысячи в месяц. Даже две, а то и больше…

Юдите шла молча, она хранила серьезность и как-то ушла в себя. Возможно, она вовсе и не слушала его, а думала о чем-то своем.

— Ты только вообрази — две тысячи в месяц! — размечтался Липст. — И это будут наши деньги!

— Может быть, — пожала плечами Юлите. — Я не знаю.

Рдруг она остановилась у какой-то витрины.

— Погляди-ка, Липст!

Липст повернул голову: на длинноногой кукле висела кудрявая каракулевая шуба.

— Красиво, а? — Юдите прильнула к стеклу.

— Ничего.

— Знаешь, сколько она стоит? Двенадцать тысяч…

— Ого!

— Она сшита из самых нежных шкурок, которые сдирают с еще не родившихся ягнят.

— Бедные барашки!

— Но есть женщины, которые могут носить такие шубы. Почему? Разве потому, что они лучше, умнее или красивее? Большей частью это тупые, ограниченные старухи, которые…

— …хорошо зарабатывают?

— Зарабатывают? — рассмеялась Юдите. — Дорогой Липст! Очень мало женщин ходит в шубах, заработанных ими самими. Очень мало!

Юдите взяла Липста за локоть, и они пошли дальше. Липст еще раз оглянулся на блестящее черное манто.

— Не плачь, детка, — сказал он. — Я тебе куплю такое. Ты сама себе купишь. Не в этом году и не в следующем, а немножко позднее.

— Когда стану противной старухой… Спасибо! Тогда оно уже будет не нужно.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом Юдите взяла Липста за руку.

— Ты меня не слушай сегодня. У меня дурацкое настроение. Я, наверно, говорю глупости.

— Я тоже.

— Не нужны мне никакие шубы. Пускай их носят на здоровье гнусные старухи.

— Правильно. Баранья шкура им к лицу. Ты и без шубы самая красивая.

— Ну, хватит об этом.

— От этих чертовых шуб мне жарко стало.

— Я сейчас с удовольствием искупалась бы.

Липст остановился.

— Юдите, — воскликнул он. — Посмотри на эту витрину!

— Что там еще?

— Купальные костюмы!

— Милый!

Тут же перед витриной она поцеловала Липста в щеку. Взявшись за руки, они бежали до самого перекрестка.

Липст медленно открыл дверь и, осторожно поднимая в темноте ноги, прошел в комнату. Ему показалось, что мать в постели тихо вздохнула. Липст остановился.

— Мама, — еле слышно шепнул он. — Она тебе понравилась?

Мать не отвечала. Значит, все-таки спит.

— Мам, она ведь самая лучшая, правда? — прошептал он еще тише, чтобы не разбудить мать.

В своей комнате Липст распахнул окно и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать. Закинув руки под голову, он смотрел в темноту, и все пережитое за день завертелось, замелькало пестрой каруселью воспоминаний. Там были и счастье и горе, отчаяние и надежда, радость и печаль, сила и бессилье, и все это сливалось в одну сплошную полосу. «Моя доля — счастье, оно ясное и верное, — думал Липст. — Я буду счастливее других». Но карусель вращалась слишком быстро. В опасной близости со счастьем кружилось несчастье, с радостью — горе и с силой — слабость…

Вдруг Липст вздрогнул. Карусель остановилась. Он лежал одетый. Из комнаты матери доносилось тихое всхлипывание. Может, это в печной трубе?

Липст разделся, забрался под одеяло. И еще долго он не мог отделаться от чувства страха, которое после многих лет снова охватило его совсем как в детстве.

XIV

В начале сентября Юдите улетела в Таллин на демонстрацию мод осеннего сезона. Липст попрощался с ней в пятницу. В воскресенье утром, на славу выспавшись, он решил навестить старого Крускопа. В последнее время Липст иногда захаживал к маетеру. Дверь открыла старушка.

— Доброе утро! Мастер спит еще?

— Станет он тебе спать… — недовольно бросила старушка. — В подвале дрова пилит. Чуть не с полуночи. Заходите, заходите!

— Нет, спасибо. Лучше я спущусь вниз.

— Ну, вы дорогу уже знаете.

Из черной глотки подвала дышало застоялой сыростью. Пахло плесенью, сырыми дровами и кислой капустой. В конце узкого прохода тускло светилась лампочка, двигалась черная тень и ритмично вжикала пила. Крускоп не заметил, как подошел Липст.

— Бог в помощь, — сказал он. — Дровокол не нужен?

Крускоп продолжал пилить. Лишь когда полено было перепилено, он ненадолго остановился перевести дух.

— Пока что и сам могу.

— Может, все-таки подсобить?

— Нет, нет, Тилцен, отойди, — Крускоп отмахнулся. Голос звучал строго, но в его сердитой нетерпимости слышалась просьба.

— Тут на весь год уже напилено! Разве не хватит?

Крускоп поглядел на груду дров, на Липста и кивнул:

— Может, и хватит…

Липст опустил глаза.

— Я думаю, вам надо поберечь здоровье, — смущенно заметил он.

Крускоп молча положил на козлы суковатое полено и снова стал пилить, но после нескольких движений остановился.

— Что нового на заводе?

— Всё об одном и том же спорят — переходить на две смены или нет. Начальник цеха за переход, а главный инженер не соглашается. Экспериментальные мопеды выдержали испытание — ребята изъездили на них весь Крым и Кавказ. Семь тысяч километров! Почему вы никогда не заходите на завод?

Крускоп тяжело вздохнул, поднял пилу, провел ладонью по блестящим стальным зубьям.

— Никто меня там не ждет, — помедлив, проворчал он. — Рады, что отделались от старика…

Липст покачал головой:

— Неправда!

Крускоп словно и не слышал. Торопливо и с необычным для него жаром он продолжал говорить, выбираясь из-под вороха мучительных раздумий и слов, которые и в дневном одиночестве и долгими бессонными ночами заваливали с головой и душили.

— …Знаю, как обзывали меня в цехе, как высмеивали. Знаю — сатанинская у меня натура и характер чертов. Но не могу я спокойно любоваться молодым шалопаем, который по нерадивости, по неповоротливости своей глумится над работой или калечит хороший инструмент. Вы, молодые, слишком избалованы. Все вам слишком легко дается, быстро и без усилий. Прибежите, несколько часов поработаете, потом в школу, в институт, в разные там клубы, театры, на самодеятельность. Работа для вас так, между прочим: есть — хорошо, нету — еще лучше. Но пусть мне скажут: что в мире важнее работы? Ведь человек-то, по сути дела, сам и есть то, что он создает. Только это и может он оставить после себя как ступеньку, по которой мир поднимется на сантиметр выше. Работа любви требует. Мне сдается, слишком мало у вас этой любви…

На лице Крускопа мелькнуло болезненное выражение.

— Надоело мне с вами грызться без конца. Дай, думаю, уйду, да и дело с концом. Поживу без забот. Глупости! Раньше я по вечерам валился усталый в кровать, но это была усталость от сделанной работы, приятная, сладкая. А теперь я устаю оттого, что без сна ворочаюсь в постели, и меня только совесть мучит, что день прошел и ничего не сделано…

Крускоп умолк. В канализационных трубах под потолком подвала негромко журчало и булькало. Липст смотрел на спокойный рыжеватый свет лампочки.

— А разве только каждый день надо принимать в расчет? — сказал он. — Это слишком мало! Берите побольше — годы, десятилетия. Вот тогда увидите, сколько вы сделали.

Крускоп нетерпеливо стукнул пилой.

— Нашелся утешитель! Ты лучше о себе подумай. Ты ведь точь-в-точь такой же, как и все вы, молодые, все по верхам да по верхам. Было время, играл в ящике с песком, пирожки пек, а теперь забавляешься у конвейера — собираешь велосипеды. Никакой серьезности. Жизнь для тебя этакий веселый танец — кружись, и ладно. Но когда-нибудь и ты станешь искать и прикладывать друг к другу каждый прожитый час, положишь на весы все сделанное тобой и скажешь: только-то…

Липст улыбнулся:

— Правильно! Признаюсь… Танцевать мне пока нравится больше, чем работать.

— Ну вот видишь!

— А вы в молодости не любили танцевать?

Крускоп молчал. «Чего я ему в душу лезу? — подумал Липст. — Может, только зря расстраиваю человека? Старики никогда по-настоящему не понимали молодежь. И все-таки каждый старик был когда-то молодым и делал все, что положено делать в молодости, — и плохое и хорошее. Со временем Робис будет мастером не хуже Крускопа. Даже лучше! У него будет все, что есть у Крускопа, и еще много такого, чего у Крускопа не было и быть не могло. Ведь мир не стоит на месте, а идет вперед».

Липст посмотрел на согбенную спину «аптекаря». Пила, взвизгнув, сызнова въелась в сухое полено, старик тянул ее со злобным упорством. Вторая рука крепко вцепилась растопыренными пальцами в чурбак, словно оберегая от тех, кто вздумал бы посягнуть на него.

Как же велика должна быть сила, столь крепко державшая в своей власти больного и ослабевшего Крускопа! Ему необходим был труд. Труд он любил с неослабевающей страстью, ревниво и сурово. «Конечно, может, труд — самое важное в жизни, — размышлял Липст. — Но только не сам по себе, не как угрюмая одержимость, а труд, который сделает мир прекраснее, счастливее. И в этом мире — не взыщи, милый Крускоп, — найдется место и для смеха, и для танцев, и для любви…»

— Ну хоть оттащить наверх мешок наколотых вы мне разрешите? — постояв еще, спросил Липст.

— Нет, нет, — тряс головой Крускоп. — Пускай здесь останется. Наверх ничего нести не надо. Там места нет.

— Тогда я пойду. Когда же вы зайдете на завод?

Полено перепилено. Крускоп отложил пилу, вытер лоб и, тяжело вздохнув, уселся на колоду. Это и был его ответ.

В три часа в клубе должен был состояться матч по настольному теннису с командой электротехнического завода. Противников ожидали уже с час. Но никто не появлялся.

Липст сыграл несколько партий с Румпетерисом и собрался было уже ехать домой. В коридоре он попался на глаза Угису.

— Липст, ты куда? — позвал тот.

— Домой.

— В такой чудесный денек?! — удивился Угис.

Он был в коротких спортивных штанах и красной майке, на руках кожаные велоперчатки, похожие на кондукторские в зимнее время — пальцы до половины обрезаны.

— Ты куда?

— На Псковское шоссе. Сегодня небольшая прикидка. Можешь поехать с нами. Нам как раз не хватает секундометриста.

— Кто еще едет?

— Вся команда: Казис…

— А-а, — протянул Липст. Дальше он уже не стал слушать. — Я, пожалуй, все-таки не поеду…

Угис покраснел, взглянул Липсту в глаза и нервно передернулся.

— Я тоже буду там, — произнес он твердо. — Интересы команды стоят выше. Понял?

Липст колебался. Погода действительно была прекрасная. К тому же дома его никто не ждал. Разве что мадемуазель Элерт…

— Ну, поедешь? — Угис дернул Липста за рукав.

— Я еще не обедал.

— У меня бутерброды.

— Дождь не пошел бы…

— Не растаешь! Не морочь голову, Липст. Нам нужен секундометрист.

— Ну ладно, тогда придется съездить.

— Урра! — Угис хлопнул в черные негритянские ладоши с белыми пальцами. — Ты об этом не пожалеешь!

Минут через десять из заводских ворот выезжал крытый грузовик с гоночными велосипедами и спортсменами. Липст с Угисом вскочили последними.

— Привет, Липст! — сказал Казис. — Давненько не виделись. Как дела?

— Спасибо, что интересуешься, — холодно ответил Липст. — Дела идут отлично.

— А как Юдите?

— Тоже не жалуется. Улетела в Таллин.

Казис ни о чем больше не спрашивал. Убедившись, что официальный обмен любезностями завершен, Угис наклонился к Липсту ближе:

— Юдите в Таллине?

— Да, — сказал Липст, — в служебной командировке.

— Надолго?

— В среду вернется.

— Всех куда-нибудь да командируют, — с завистью заметил Угис, — всех, кроме меня.

Казис внимательно изучал проплывающие мимо дома и стучал по коленкам.

— Первый раз еду в таком цыганском дилижансе, — Липст перевел разговор на другие рельсы. — Чего тут только нет — целая аптека, даже шины для поломанных костей…

— Шоссейные гонки не шутка, — отозвался Угис. — Всякое бывает.

Машина, нетерпеливо гудя, выскочила, наконец, за город. Кузов время от времени подпрыгивал, словно радуясь приятной прогулке.

Договорились, что Липст будет засекать время на финише. Его высадили первым. Остальные уехали дальше.

Кругом была глубокая тишина. Под тронутыми желтизной березками краснели несколько сыроежек и большой пестрый мухомор.

Липст сидел на заросшем травой откосе кювета и грелся на нежарком осеннем солнце. Все было подготовлено: на шоссе, против километрового столба, прочертили широкую белую полосу, предупредительные флажки повешены, поставлен щит с надписью «Финиш». Оставалось только ждать первых гонщиков, но они могли подъехать не ранее как через полчаса.

Время от времени мимо проносились автомашины — вдали гудение мотора напоминало комариный писк, потом все нарастало, приближалось с ревом и постепенно замирало опять. И снова воцарялась тишина.

Потом до слуха Липста донесся странный звук. Вначале было даже непонятно, откуда он шел, — Липст посмотрел на шоссе, окинул взглядом лесную опушку. Лишь позднее он сообразил взглянуть на небо — к югу длинным клином летели перелетные птицы! Смешались, опять построились и, сильно взмахивая крыльями, полетели дальше. Клин уже давно исчез, но беспокойные крики птиц все еще звучали в ушах.

Сегодня вечером в Таллине показ. Юдите, наверно, одевается и нервничает. Гуляя по незнакомому городу, возможно, она задержалась где-нибудь и теперь бежит со всех ног. Свидание с ней еще страшно далеко — пройдет понедельник, вторник, утро среды, полдень среды…

В прозрачно-голубом небе высоко-высоко плыли три белых маленьких облачка. «Они летят к Таллину. Эх, сесть бы на одно из них, — мечтал Липст, — тогда, возможно, мы еще сегодня вечером увиделись бы». Липст лежал на траве и мечтал. От ветки березы отделилась паутинка и, легкая, как дыхание, медленно полетела через шоссе.

Уткнувшееся в горизонт копье шоссе. На его острие появилась крохотная светлая точка. Липст вскочил на ноги, взял в каждую руку по секундомеру и замер у линии финиша. Точка медленно растет. Уже виден зеленый картуз — это Казис. Метрах в трехстах за ним — гонщик в красном. Вероятно, Угис. Лидер приближается в стремительном темпе. Липст видит молниеносное мелькание ног, динамичный выгиб спины. Расстояние между Казисом и полоской финиша быстро сокращается. Угис отстает.

И тут Липст замечает серую «Волгу», которая тоже быстро приближается. Громко сигналя, машина обгоняет Угиса. Съезжает на обочину и выскакивает на середину шоссе. Вот она уже за спиной у Казиса. Сигналит, гудит. Казис бросает велосипед в сторону, оглядывается, машет рукой. Машина делает зигзаг.

— Как ты едешь, идиот! — вскрикивает Липст.

Машину заносит, потом она рывком кидается вперед. Казис сворачивает на другую сторону.

Визг тормозов. Поздно! Казис вместе с велосипедом описывает в воздухе мертвую петлю и падает на черный асфальт.

Липст видит катастрофу в малейших подробностях, словно смотрит замедленную киносъемку.

Машина, виляя, мчится дальше. Она в двадцати шагах от Липста. Липст выскакивает на середину шоссе и поднимает руки. «Волгу» необходимо задержать! Любой ценой!

Сверкающей хромировкой, глухо рокочущим мотором, широко раскрытыми глазами фар машина льнет к Липсту.

— Стой! Остановись, слышишь!

В лицо Липсту ударяет горячий воздух. Широко раскрытые от ужаса глаза все ближе, ближе, ближе.

Юдите! Юдите! Неужто это твои глаза?!

Машина остановилась. Трясущейся рукой Липст распахивает дверцу. Он стоит и безмолвно смотрит. Ему надо прийти в себя. Он стоит и не может отпустить ручку дверцы.

— Вылезайте! — говорит он.

Юдите сидит на месте водителя, закрыв лицо руками. Брошенный руль держит Шумскис.

Липст бежит к Казису. Каждый шаг дается с таким трудом, будто ноги по колено вязнут в асфальте. Жив ли Казис?

Переднее колесо велосипеда цело и продолжает вращаться в торчащей кверху вилке. Рама искорежена. Из заднего колеса — крендель.

Казис силится встать. Половина лица будто содрана грязным напильником. Сквозь черноту пунцовой росой проступает кровь. Но левая рука! Главное — левая рука!

— Юдите ни при чем, — говорит Казис. — Я сам виноват. У меня, наверное, слабые нервы…

— Казис! Что с рукой?

— Ерунда! Все в порядке.

Казис хочет согнуть локоть, но вскрикивает и прикусывает губу. Подъезжает Угис.

— Что случилось? — кричит он еще издали.

— Где грузовик? Нужны бинты.

— Шина лопнула.

— А, черт! Когда надо, так его нет.

— Как тебя угораздило, Казис? — спрашивает Угис перехваченным от волнения голосом. — Здорово болит?

Липст стаскивает с себя рубаху.

— Не трепись! Рви лучше на полосы. Руку надо привязать к груди. Ну рви давай!

— Не надо было рубаху переводить, — качает головой Казис. — Хватило бы флажков.

— Можно еще туже? — спрашивает Липст.

— Тяни, Липст, тяни… Ох! Надо до больницы добраться. Тогда все будет хорошо.

Шумскис, нервно покуривая, ходит кругом машины. Ощупывает поцарапанное крыло.

— Угис! Помоги посадить Казиса в машину! командует Липст. — Только осторожно, слышишь! Сам останься, дождись остальных. И обломки убери с дороги!

Шумскис услужливо распахивает заднюю дверцу:

— Да, да, я отвезу вас. С удовольствием. Только, может, вы немного оботрете кровь? А то на сиденье останутся пятна. Их трудно вывести, — кирпично-красное лицо Шумскиса становится лимонно-бледным. — Простите, но с кровью я не могу…

— Поехали!

Шумскис послушно включает мотор.

— Липст, посади его спереди, — тихо говорит Юдите. — Я хочу сесть рядом с тобой.

— Сиди, где сидишь.

— Спереди Казису будет удобнее.

— Поезжайте! Ну чего вы еще ждете?

Казис полулежит наискосок на заднем сиденье. Глаза закрыты. Под кожей щек шевелятся желваки мускулов.

— Мне очень неприятно, — не может успокоиться Юдите, — но это просто несчастный случай…

— Действительно, несчастный случай… — мрачно соглашается Липст. — Сшибла бы другого, как все было бы хорошо!

— Я сама не знаю, что со мной стряслось. Вдруг смотрю: знакомый человек мне рукой машет. Это получилось так неожиданно. Я ведь не первый раз еду…

— Охотно верю. Надо полагать, не первый раз.

Юдите виновато улыбается:

— Ну, не будь таким злым, Липст!

Липст смотрит на Юдите и молчит.

— Липст, слышишь…

Юдите перегнулась через спинку переднего сиденья.

— Казис, вы сердитесь на меня?

— Оставь Казиса в покое, — говорит Липст.

— Показ в Таллине прошел очень быстро. Я хотела послать тебе телеграмму, — Юдите обращается к Липсту, но смотрит на Шумскиса.

Липст отворачивается.

— Липст, я с тобой разговариваю…

— Напрасно стараешься.

Казис приоткрывает глаза:

— Где мы сейчас?

— Езжайте быстрей! — ударяет кулаком по передней спинке Липст.

Сигарета во рту Шумскиса дрожит и роняет пепел.

— Девяносто! — говорит он. — Сейчас начнется город. Я боюсь…

Встретив в зеркале взгляд Липста, Шумскис наклоняется ближе к рулю и жмет на газ.

Город. Первые светофоры. Зеленый и красный свет. Остановки и черепаший ход вперед.

— Я надеюсь, мы договоримся по-тихому, — говорит Шумскис. — Вмешается милиция, начнутся допросы, суды. Я вас очень прошу! Неприятностей хватит для всех. И больше всего, конечно, для Юдите, главной виновницы…

Машина останавливается у ворот больницы. Шумскис берет Липста за руку.

— Так договоримся, а? Скажете, мол, произошел несчастный случай. Я вас очень прошу! Я за все заплачу. Только давайте без скандала. Знаете, на работе и… дома опять же…

Шумскис крепко держит Липста за руку и смотрит на него глазами тонущей собаки.

— Я за все, за все заплачу, до последней копейки…

— Откройте дверцу, — говорит Липст и поворачивается к нему спиной.

Липст идет. Где-то неподалеку пересвистываются паровозы. Мимо спешат люди с чемоданами и узлами, толкаются, что-то говорят. Загрохотав предохранительной решеткой, круто обрывает бег трамвай. Вагоновожатый высовывается с площадки и грозит Липсту кулаком. В белой коляске ревет младенец. Двое идут, взявшись за руки, и заглядывают друг другу в глаза. Свистит милиционер. Сопит лохматый пес в наморднике.

Липст постепенно замедляет шаг. Что это за улица и куда она выходит? А впрочем, какая разница! Где-то позади осталась больница, бредовая поездка в одной машине с Юдите, с Казисом, с Шумскисом. Впереди — ничего. И странно, что в небе еще светит солнце, спешат, смеются люди, смотрят друг другу в глаза, уезжают в далекие города. Как будто все в порядке, будто ничего и не произошло. Липст озирается по сторонам с грустным недоумением.

«А я сам? Как упавшие на пол часы. Потрясешь — колесики крутятся, механизм даже тикает. Но какой от этого толк, если главная ось обломилась?»

Липст останавливается. Мысли перемешиваются со жгучей горечью, которая заполнила пустоту в груди, подступает к горлу, давит на веки. Хватит думать! Довольно!

Липст идет к ближайшей скамейке и садится. «На сегодня хватит! Подумаю завтра, на свежую голову». Он закрывает глаза и сидит, не дыша, только прислушивается к тысячеголосому говору города, шуму моторов, смеху и вздохам прохожих, к обрывкам разговоров, к беспорядочным звукам смешавшейся с ветром музыки. Но за всем этим Липст даже с закрытыми глазами видит Юдите. Он слышит сказанное тихим шепотом: «До свидания!» — и тут же вспоминает, что полчаса назад расстался с Юдите, не простившись.

Свистнула электричка, и перед мысленным взором Липста возникло вспененное море у берега.

— Кому сливочный пломбир, пожалуйста! — выкрикивает старческий голос.

«Любимое мороженое Юдите», — думает Липст.

Словно ножом полоснул скрипучий голос из приемника в такси:

А Коломбину Арлекин похитит.

Смейся, паяц…

Липст вскакивает. Щемящая боль гонит прочь. Он быстро идет дальше — безразлично куда, только бы дальше. «А я так верил тебе…»

Люди спешат, разговаривают, смеются. Липст бежит через улицу. Визжат автомобильные тормоза. «Я был таким же слепым, как Угис…» Он идет дальше.

— «Смейся, паяц…» — орет ему вдогонку репродуктор.

— Сливочный пломбир, сливочный пломбир! — не отстают от Липста выкрики мороженщицы, словно они прилипли к его подметкам.

— До свидания… — слышится девичий шепот.

Липст стоит в оцепенении перед пестрой кинорекламой.

«Со среды смотрите на экранах…»

Его пронизывает леденящий душу холод. «Среда, — думает он. — Странно! В мире по-прежнему есть понедельники, вторники, среды… Только нет больше Юдите…»

— Липст, Липст!

Липст оглядывается. Это Угис. И каким-то непостижимым образом тут же оказываются и больничные ворота.

— Я хотел к Казису, а меня не пускают. Давно не попадался такой болван сторож!

Угис заезжал домой переодеться. На нем выходной костюм. Белоснежная сорочка. Волосы смочены и приглажены, однако они уже готовы по обыкновению стать торчком. Лицо раскраснелось от быстрой ходьбы.

— Завтра, Угис! Сейчас Казису нужен покой.

Угис слушал, моргая белыми ресницами.

— Ему очень плохо? — спросил он немного погодя.

Липст пожал плечами.

— Как тебе сказать — трещина в затылке, левая рука в двух местах переломлена.

— Тогда еще не так страшно! Когда я увидел, как он полетел… Ей-богу, могло быть куда хуже… И это все она натворила?..

Липст смотрит Угису в глаза.

— …Ну, та размалеванная кукла, Угис попытался жестами изобразить прическу Юдите.

«Он издевается надо мной, — подумал в первый момент Липст и тут же спохватился. — Угис не знаком с Юдите, раньше никогда ее не видел…»

— Она тебе показалась такой уродиной? — спросил Липст.

— Паскуда первый сорт! Пока ты связывал кости Казису, она охорашивала прическу.

Липст молчал.

— Да и какая порядочная девушка будет раскатывать с таким стариком? Думаешь, это был ее отец?

Липст сделал неопределенное движение головой.

— Благодарю тебя за откровенность, — проговорил он наконец. — Я, наверно, забыл вас познакомить. Это была Юдите…

— Что ты сказал? — Угис подступил ближе. — Липст! Что ты говоришь? Не может быть! Скажи, что это неправда!

— Если бы я знал, что правда, а что неправда…

— По одной прическе нельзя судить о человеке. Ты ее знаешь лучше. Гораздо лучше. Поди знай, что за старик был. Может, товарищ по работе или… В Таллине мог случайно оказаться кто-нибудь из Риги…

— Не будем больше говорить об этом.

Угис схватился за голову и зажмурил глаза.

— Нет, нет! Тут какое-то недоразумение! Поверь мне. Я беру все свои слова обратно. Забудь все, что я тут наболтал.

— Казису от этого не легче.

— Казису нет… Тебе.

— Мне тоже, — сказал Липст.

Угис воздел руки к небу.

— Но ты же любишь ее! — воскликнул он. — Если любишь, надо верить!

Оба долго молчат. Липст машинально двинулся вперед. Угис за ним. Они идут рядом и думают каждый о своем.

— Послушай, Липст…

— Ну?

— Разве любовь обязательно должна быть счастливой? И несчастная любовь может быть красива. Если твое чувство настоящее и большое, никто не может отнять его у тебя или принизить. Раньше она ни о чем не знала, теперь не хочет ничего знать. Но ведь я‑то все равно люблю. Может, еще больше.

Липст взял Угиса за руку.

— О ком ты говоришь? Ты все еще любишь Вию?

Угис улыбнулся.

— Разве может быть иначе?

— Даже несмотря на то, что через месяц у них с Казисом свадьба?

— Это ничего не меняет.

Липст вздохнул:

— Извини меня, но ты не в своем уме.

Но почему-то вдруг стало легче на душе.

— Да, — проговорил Угис. — Тут я ничего не могу поделать. Да!

XV

Настало утро, хмурое и сырое. Моросил дождь. Как только Липст пришел в цех, его вызвали в отдел кадров.

— Хорошо, — равнодушно кивнул Липст, — сейчас приду.

Мерпелис сидел за письменным столом и пил минеральную воду.

— Присаживайтесь, товарищ Тилцен, — сказал он. — Вам известно, что такое «гепар»?

— Нет, не знаю.

— Печень, мой друг, печень. В вашем возрасте и я, славу богу, не знал этого.

Мерпелис вытер губы и вынул из ящика блокнот.

— Тут у меня записано: «Перевести Липста Тилцена в инструментальный учеником». Не передумали?

— Нет, — ответил Липст. — Почему же…

— Тогда сейчас самый подходящий момент. В сборочном реорганизуют процесс. На конвейере некоторые операции объединяют.

Мерпелис говорил негромко. Липст смотрел в окно, и казалось, голос начальника доносится откуда-то из-за стены.

— Не знаю, объединят ли. Возражают против второй смены.

— Это дело решенное, — Мерпелис захлопнул блокнот и положил в ящик. — Посменная работа не наш идеал, но в данном случае она даст экономический эффект.

«Значит, в конце концов наше предложение принято», — подумал Липст. Однако долгожданное известие не радовало.

— Как ученику, вам несколько месяцев будут платить пониженную зарплату. Надеюсь, вы знаете об этом? Откровенно говоря, я вас не пустил бы, но Крускоп написал такую хвалебную характеристику… — Мерпелис поднялся. — Вот и все, что я хотел вам сообщить.

— С какого числа я буду переведен? — спросил Липст.

— Я думаю, с пятнадцатого. Но вам еще скажут об этом.

— Благодарю вас, — сказал Липст, — до свидания!

Мерпелис как-то странно взглянул на него.

— Постойте, Тилцен. Еще один вопрос. Вы не хотели бы стать начальником отдела кадров?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Да так. Я с удовольствием пошел бы учиться на токаря.

В коридоре Липст остановился. «Надо зайти в инструментальный, — пришла в голову мысль. — Разве не чудно, что я облазил весь завод вплоть до амбулатории и котельной и еще ни разу не был там, где мне предстоит работать? Все-таки надо поглядеть, что там такое». Липст посмотрел на часы — поздно, сейчас включат конвейер. «Ничего. Схожу в обеденный перерыв».

Из бухгалтерии выбежала девушка в ярко-красном платье. Девушка уже давно скрылась из виду, а Липст все стоял, как прикованный к полу.

«Платье точь-в-точь как у Юдите». И мысль, преследовавшая его со вчерашнего дня, мысль, которую он не мог из себя вырвать, снова зашевелилась в глубине и причинила такую боль, что хотелось биться головой о стену.

В столовой Липст невзначай натолкнулся на Ию. Суп из ее тарелки плеснулся Липсту на рукав.

— Тише, Липст, тише, — засмеялась Ия. — Пожалей мой суп.

— Приятного аппетита, — буркнул Липст в ответ.

— Садись, здесь место свободно.

Липст поставил свою тарелку рядом с тарелкой Ии.

— Как там Робису живется в Харькове?

— Лучше не спрашивай. Еще неизвестно, вернется ли к Октябрьским праздникам.

— И ты одна на взморье? — Липст покачал головой. — Полки, наверно, так и не сделаны?

— Нет. Почему же? — в голосе Ии послышалась чуть наигранная бодрость. — Полки я сделала сама. У Робиса получилось бы не лучше.

— А окошко?

— И окошко выпилила.

— Да, да, — вздохнул Липст. — Покажи-ка руки.

Ия повернула к нему ладони. Они были жесткие, натруженные. Липст вспомнил день свадьбы Ии и Робиса, вспомнил, как легли тогда эти руки на плечи Робиса. Теперь они выглядели еще жестче, были еще краснее.

— Ты могла мне сказать. Я помог бы… Ну, а письма-то он тебе пишет?

— Раз в неделю. Когда ему писать чаще!

— Да, да, — проговорил Липст. — Трудновато, значит, тебе?

Ия улыбнулась. Ее глаза заблестели, всю суровость сразу как рукой сняло.

— О чем тут говорить? Ты только подумай: что, если б Робис из-за меня никуда не поехал! Он же тогда извелся бы. Ты ведь знаешь Робиса. А теперь он счастлив. Видишь, я тоже не умерла…

Она достала из кармана голубой конверт.

— Вот последнее. Позавчера получила. Читать все равно не дам, — Ия покраснела и спрятала письмо обратно. — Ничего, скоро вернется.

Липст молча кивнул. Он смотрел на Ию и ничего не говорил.

— Да, я еще не сказала: в новом доме нам дают квартиру. На этот раз уж наверняка, я была у директора. Робис об этом даже не подозревает, для него будет сюрприз. Вот буду переезжать, тогда позову тебя на помощь.

Липст не ответил.

— Почему ты не ешь? — удивилась Ия. — Суп стынет.

— Ничего, — сказал Липст, — я ем. Пусть остынет немножко.

Он не отрывал взгляда от Ии, испытывая одновременно изумление, щемящую грусть и даже зависть. Но все это было второстепенным. Главным было чувство странного любопытства. Глядя на усеянное рыжими веснушками широкое лицо Ии, он неожиданно для себя открыл нечто такое, о существовании чего раньше не подозревал, и это «нечто» теперь заставляло Липста на многое посмотреть по-иному.

Ия поела и умчалась. Из столовой Липст направился в спортзал посмотреть, как играют Крамкулан с Сашей Фрейборном, потом вышел во двор и закурил сигарету. Моросил мелкий дождик, быстро бежали низкие серые тучи. Липст поежился и вернулся в корпус. Он вспомнил о своем намерении побывать в инструментальном.

На лестнице стоял сырой полумрак. Горели тусклые лампочки. Сквозь большие окна в корпус проникал бледный и немощный свет осеннего дня.

У инструментального Липст замедлил шаг, без особого интереса заглянул в открытые двери. И прошел мимо.

Последующие три дня не принесли ничего нового. В привычном заводском ритме, в шуме и суете дня время летело незаметно. Труднее было по вечерам, когда Липст оставался один. Сразу охватывало чувство, будто чего-то не хватает. Шагать становилось тяжелее, а тишина кричала все громче: «Нет ее!.. Нет ее!.. Нет ее!..»

По ночам его преследовали кошмары: то снилась встреча с Юдите, то он преграждал путь машине, у которой было лицо Шумскиса, то падал в темную бездну, снова и снова переживал муки оскорбленного самолюбия. Проснувшись, Липст подолгу ворочался с боку на бок, всматриваясь в непроглядную тьму. Он прекрасно сознавал, что топчется на месте, а жизнь — это не кинотеатр, где и в темноте всегда горит красная надпись: «Запасной выход». «Что делать? Что делать?» — спрашивал себя Липст. Ответ не приходил. Мысль о том, что Юдите могла для него исчезнуть, пугала, он не мог примириться с ней. И каждый раз все начиналось сызнова, с самого начала.

К утру его смаривала тупая дремота.

— Вставай! Вставай же, Липст! — вскоре трясла его за плечи мать.

Потягиваясь, он вылезал из постели и бежал умываться. Только по пути на работу, уже в трамвае, Липст из комка взбудораженных нервов постепенно превращался в человека.

В четверг, выходя из проходной, Липст увидел Юдите. Она стояла на противоположной стороне улицы и, привстав на цыпочки, пристально вглядывалась в густой поток людей. Липст сразу заметил ее ярко-желтое пальто, машинально помахал рукой и стал вырываться из человеческой лавины.

В первый момент Липст ощутил радостное облегчение. Опять все по-старому, опять как всегда. Юдите ждала его, и он спешил к ней. Их разделяла только улица. Но уже через несколько шагов он обрел чувство реального. Радость улетучилась, осталось тревожное волнение.

— Здравствуй, — виновато улыбаясь, поздоровалась Юдите. — Я хотела повидать тебя. Ты совсем перестал мне звонить.

Ветер слегка растрепал ей волосы, но, возможно, они просто не так тщательно причесаны, как обычно. В улыбке чувствуется неуверенность. Лицо слегка побледнело.

— Здравствуй, — Липст отвернулся. — О чем нам еще говорить? Вон трамвай идет…

«Не надо, — подумал Липст, — почему я так резок с ней? Она пришла первая, а я корчу из себя черт знает кого».

Юдите молчит. Черные изгибы бровей чуть выпрямились.

Трамвай быстро приближается. Остановился. Пассажиров много, посадка затягивается. Липст стоит и теребит пуговицу пальто. Кондуктор дал звонок. Трамвай уходит.

— Может, все-таки пройдемся? — спрашивает Юдите после короткой паузы.

Они идут к центру города. До перекрестка ни один из них не произносит ни слова, потом изредка роняет ничего не значащие фразы.

Улица. Мокрый асфальт. Низкие серые тучи — Липст видит их не в небе, а в лужах, зияющих черными омутами. Новый сквер с мелкими, начавшими желтеть деревцами. Пустынные мокрые скамьи. Нахохлившиеся голуби. Залитый водой ящик с песком.

— Юдите, — останавливается Липст, — скажи, что будет дальше?

Юдите проходит несколько шагов, медленно поворачивается к Липсту:

— Я выхожу замуж за Шумскиса.

Черные мокрые скамьи. Черные нахохлившиеся голуби. Рябь ветра на громадной луже. Над Липстом словно вырастает гудящий купол из волнистого бракованного стекла. Все, что он видит через него, представляется искаженным, перекошенным, уродливым. Юдите больше не в силах выдерживать его взгляд.

— Если бы ты знал, как я не хотела! Как я не хотела! Но что делать? Ты еще не знаешь мою мать, она ужасный человек. И в одном она, возможно, права, считая, что мы с тобой не пара. Жизнь, Липст, не летнее воскресенье на взморье, когда ни о чем не надо задумываться. Ты слишком молод. Тебе еще надо учиться, завоевать положение. Нам с тобой пришлось бы нуждаться, каждый божий день ссориться по пустякам. Ведь я, Липст, себя знаю. Когда женщина считает копейки, она старится прежде времени, теряет красоту. Ты ведь никогда не задумывался над такими вещами. А я… я старше тебя…

Липст грустно улыбается.

— Да, ты, как видно, ни о чем не забываешь подумать. Разве что о такой мелочи, как любовь.

— Ссоры быстро подточат любовь, — Юдите перебивает Липста. — Я избалована, у меня большие запросы, я не смогла бы ходить в бумажных платьях, мыть раковину в коммунальной кухне и постоянно цапаться с твоей мадемуазель Элерт. Очень скоро мы стали бы вымещать друг на друге обиды, и любовь сменилась бы ненавистью. Почитай объявления о разводах. Эти люди тоже когда-то любили друг друга.

— Или тоже женились по расчету, как собираешься ты.

— Липст!

— Что, Юдите?

— Не забывай, что я все-таки манекенщица. В известной мере идеал красоты для тысяч женщин. Сейчас я езжу в Таллин, Ленинград, Москву. А завтра мне, возможно, будут аплодировать в Праге, Будапеште, Париже или Риме. Это моя мечта, моя цель. А вечерние туалеты нельзя демонстрировать, когда у тебя руки оттянуты базарной сумкой и пальцы почернели от картошки. Такая манекенщица никому не нужна!

Липст слушает, широко раскрыв глаза. Слова Юдите ударяют в него, как ледяные волны. Он вспоминает жесткие руки Ии и ее счастливую улыбку.

— Юдите, опомнись! Человек не вешалка для одежды. У человека есть сердце. Ты хочешь обмануть и себя и других — светиться как гнилушка в темноте. Подумай, тебе ведь придется жить не только с деньгами Шумскиса. Ты должна будешь жить с ним самим, с мужчиной, которого ты не любишь и никогда не полюбишь. Да понимаешь ли ты, на что идешь?

— Ты говоришь про Шумскиса, а думаешь о себе. Конечно, у тебя есть все основания поступать так.

— Я думаю не о себе — теперь это уже не имеет значения. Я думаю о тебе.

— Альберт вовсе не так уж плох, как ты пытаешься его изобразить. И не так стар. Ему всего-навсего сорок. Возможно, я даже немножко люблю его.

— У него жена и двое детей.

— Он разведется.

— С детьми? Расскажи, как это делается?

— Дети останутся с матерью. У Альберта скоро будет готов дом.

— Юдите, тебя словно околдовали. Когда-нибудь ты очнешься, и тебе захочется повеситься.

— Вполне возможно.

— Знаешь, что делают солдаты на фронте во время артобстрела со своими товарищами, которые, обезумев от ужаса, хотят выскочить из окопа? Их связывают. Тебя тоже не мешало бы связать.

Губы Юдите презрительно искривляются. Она пинает острым носком туфли бетонный барьерчик.

— Может, я поступаю нехорошо, — тихо говорит она, — но, ради бога, не пытайся меня переубедить. Не стоит!

— Тогда я не понимаю, зачем ты пришла? Для чего рассказываешь мне все это? Хочешь, чтобы я благословил вас?

Липст отворачивается. «Неужели я разговариваю с Юдите? Чужое, незнакомое лицо! Разве эти губы я целовал? И чьи это глаза? Только черная родинка между бровями, одна она сохранилась от Юдите, которую я знал…»

— Послушай, Юдите. Делай как хочешь, я тебе больше не ни «да», ни «нет». Только не торопись! Не лети сломя голову. Повремени, подумай. Через три месяца я буду тебя ждать на этом самом месте. На Новый год. Ну, скажем, третьего января. Который сейчас час? Пять? Значит, третьего января в пять часов. Если хочешь — запомни.

Некоторое время они молча стоят друг против друга.

— Желаю тебе всех благ, — говорит Липст.

— Липст…

— Больше мне сказать тебе нечего.

Юдите поворачивается и уходит. Липст, не двигаясь с места, провожает ее взглядом.

Он словно окаменел. Неимоверная тяжесть заживо вгоняет его в землю.

Юдите уходит все дальше, с каждым шагом становясь все меньше, меньше… Липст стоит, сжав руки в кулаки, и слезы катятся из его открытых глаз.

В кармане пальто ключа не оказалось. Он обшарил по очереди все другие карманы. Там тоже не было. Пришлось постучать.

— Кто там?

— Я ключ забыл.

Дверь отворилась.

— Спасибо, — поблагодарил Липст.

Мадемуазель Элерт комкала в пальцах большой шелковый платок и тяжело вздыхала.

— Зелтыня ушла, — сказала она, печально покачивая головой. — Вы только представьте себе! В обед собралась и уехала. Со всеми вещами.

— Уехала? Куда?

— На другую квартиру. Поменялась. Получила совсем отдельную комнату с газом и ванной.

— Ну что ж, можете теперь радоваться. Празднуйте победу. Наконец-то для вас настанет покой.

— Ах, не говорите так! — мадемуазель высморкалась. — Мы так сжились за эти годы. А теперь грустно на душе. Сразу как-то все опустело…

Липст пошел к своей двери.

— Не беспокойтесь, комната пустовать не будет. Сможете начать все сначала.

— Да, но это будет уже не то, — вздохнула мадемуазель. — Совсем, совсем не то…

XVI

Липст посмотрел на часы — шесть утра. «Куда меня несет в такую рань? — подумал он. — Скоро буду убегать на работу в полночь».

Было свежее прозрачное утро начала осени. Ушедшее лето, казалось, надумало в последний раз оглянуться через плечо, перед тем как вступить в серые туманы осени. Липст вылез из трамвая двумя остановками раньше. Недалеко от завода его нагнал Угис.

— Липст, поздравляю.

— С чем?

— С последним днем работы цеха по-старому и с последним днем твоей работы в сборочном!

— Такова, браток, жизнь. Каждый день мы что-нибудь делаем либо в первый, либо в последний раз.

— И все-таки, — Угис энергично размахивал локтями. — Подумать только: всего несколько месяцев назад нам стукнуло в голову перекроить технологию сборки. А завтра цех уже начнет работу по-новому. Ты помнишь ночь у тебя во дворе, когда мы сидели на досках? Теперь в это дело многие добавили своего ума, но сама идея, предложение-то — наше! Получается, будто у тебя в руке здоровенный рычаг — только поверни его, и, пожалуйста, весь цех завертится наоборот.

— Да, — сказал Липст, — ту ночь я помню очень хорошо.

— Странная ночь была. В такие ночи спишь и видишь сны, не смыкая глаз. Не знаю, как у других, а у меня все планы зарождаются по ночам.

— Тогда мало тебе остается времени для сна, — улыбнулся Липст.

— Как когда.

— А что, опять какой-нибудь план?

Угис взял Липста за руку и остановился.

— Да, — сказал он. — Я уезжаю. В такое место, где надо заново открывать мир, где надо начинать все с самого начала, с первого колышка, с первого кирпича.

Угис смотрел на Липста сияющими глазами и, испугавшись, что тот может перебить его или не понять, торопливо продолжал:

— Это не каприз, нет! Ты только послушай, Липст. У меня для этого есть очень серьезная причина, я все продумал и сто раз прикинул. Вчера был в больнице у Казиса. Встретил там Вию. Не могу, понимаешь! Я надеялся справиться с этим. Не тут-то было! Я не желаю стать жалким, несчастным влюбленным, который угрюмо завидует чужому счастью. Не хочу измельчать. Чтобы не потерять к себе уважения, мне теперь надо взвалить на себя большое, трудное дело. И надо справиться с ним, одержать победу. Потому и решил уехать. Возможно, в Казахстан или на строительство электростанции в Сибирь. Вариантов хватает…

Внешне Липст оставался совершенно спокойным, но внутри у него все перевернулось. Казалось, в нем что-то оборвалось и он увидел Угиса да и себя тоже с новой, поразительной ясностью. Увидел то, что потерял, и то, что сейчас неожиданно было найдено.

Над городом с унылыми криками пролетали журавли, Липст задрал голову. Небо было чистое, прозрачное и высокое. Угис, прищурившись, тоже закинул голову, но так резко, что уронил кепку.

— Замену мне найдут быстро, — сказал он, подымая кепку. — Не бог весть какая сложная специальность. Пройдет несколько месяцев, и все позабудут, что работал в цехе такой Угис Сперлинь. Конечно, я вернусь когда-нибудь, лет через пять или через десять…

Липст покачал головой.

— И ты это решил бесповоротно? А пороху хватит?

— Конечно, нелегко будет. Но я выдержу. На этот раз я должен победить или навсегда остаться при мнении, что я ноль.

Они подошли к заводским воротам.

— Знаешь что, Угис? Ты меня здорово, встряхнул. Спасибо тебе!

Угис наморщил лоб:

— За что?

— Да так.

В проходной новый вахтер — преемник белоусого Мартыня. Его украшали не менее эффектные усы, но только черные. Вместе со старым Мартынем на пенсию ушла и «коллекция бабочек». Теперь на стене тикали большие часы, точно отмечавшие на контрольной карточке время прихода и ухода каждого человека.

Последний день работы сборочного по старому распорядку начался как обычно. Посмотрев, все ли на своих местах, мастер пошел включать конвейер.

Робиса замещал Саша Фрейборн. В последнее время с «вечным заместителем» произошла большая перемена: он бросил пить. Ходили слухи, что Саша прошел специальные курсы трезвенников и получил какое-то особое лекарство. Сам он отрицал это и только посмеивался:

— Бросить пить — самое плевое дело на свете. Марк Твен проделал это сорок пять раз.

Вия прибежала в последнюю минуту. Разгоряченная и запыхавшаяся, она еще издали показывала сестре письмо, по всей вероятности от Казиса. У Ии была новая прическа. Платье тоже новое. И не было никаких оснований полагать, что в ближайшее время Вия сошьет себе такое же.

Крамкулан равнодушно посмотрел на Клару Циекуринь и столь же равнодушно отвернулся. Клара одарила его не менее холодным взглядом. Затем торопливо намазала губы и принялась вполголоса напевать какую-то модную заграничную песенку.

Угис возился около подвезенных деталей, раскладывал их по особой собственной системе.

— Послушай, Липст, — сказал Крамкулан. — Ты не хотел бы участвовать в драмкружке? У нас нехватка мужчин.

— Благодарю, — буркнул Липст. — Не обладаю талантом. Клара уже пыталась меня сагитировать. Тебя что, выдвинули ей в помощники?

— Меня? — Крамкулан нахмурил брови. — Ты что! Клару давно сместили с должности. Она больше не староста. Теперь я там заправляю. Ты все же подумай, талант еще может открыться.

— Ладно, — сказал Липст, — подумаю.

Загудели моторы. Конвейер двинулся.

«Завтра в это время я уже буду в инструментальном», — подумалось Липсту.

Незадолго до обеденного перерыва произошло нечто неожиданное — в цех вошел Крускоп. Весть эта мгновенно облетела из конца в конец просторный зал. Все взгляды тотчас обратились к двери. Шмидре, благожелательно улыбаясь, выбежал из конторки, подал Крускопу руку и пригласил пройтись по цеху.

Старик страшно осунулся. Лицо землисто-серое, в запавших щеках ни кровинки. Подъем на третий этаж измучил и утомил Крускопа. Из его груди вырывались громкие хрипы, он с трудом хватал губами воздух.

Шмидре вынес стул, но, пока он обтирал ладонью сиденье, Крускоп успел отойти к доске с показателями выпуска готовой продукции. Изучив цифры, он повернулся лицом к цеху, сделал несколько шагов к конвейеру и остановился. Его грудь вздымалась резкими толчками, в такт опускалась и подымалась голова.

Тяжело волоча ноги, старый мастер попятился к стене, прислонился к доске с показателями и как-то неестественно скорчился. К счастью, в этот момент подошел Шмидре и взял Крускопа под руку. Теперь он уже не противился и позволил отвести себя в стеклянную конторку.

Минут через пять в конторку мастера вошла медсестра с санитарной сумкой. У Крускопа начался приступ астмы.

Как только остановили конвейер, люди столпились у стеклянной будки. Крускоп сидел на своем старом стуле и мучительно корчился от удушья. Липст вошел в конторку. Крускоп посмотрел на него и кивнул головой. Медсестра вызывала «Скорую помощь».

— Захватите кислородную подушку, — предупредила она.

Из груди Крускопа вылетал хриплый свист, казалось, кто-то длинной ржавой пилой устало пилил фанеру: раз проведет и остановится, проведет и остановится.

— Жжет… здесь… — Крускоп прижал руку к груди.

Глядя на его желтые костлявые пальцы, Липсту чудилось, будто он видит руку смерти, уже протянувшуюся за Крускопом.

Вскоре подъехала «Скорая помощь». Вошли санитары с носилками. Молодой врач осмотрел Крускопа и сделал сразу несколько уколов.

— Что там осматривать, — покачал головой Крускоп. — Я и сам знаю, что со мной.

— У него астма, — сообщил Шмидре врачу.

Врач нахмурил лоб.

— Не только астма. Это сердечный приступ. Придется ехать в больницу, — сказал он Крускопу.

— В больницу не поеду, — махнул рукой Крускоп. — Слышите? Я запрещаю… Везите меня домой…

— Мы не имеем права. Обязаны положить вас в больницу.

— Я прошу вас!

Врач пожал плечами:

— На вашу ответственность.

Крускопа уложили на носилки. Шмидре открыл дверь. Печальная процессия тронулась в путь.

— До машины далеко нести, — обратился Липст к санитарам. — По лестнице будет трудно спускаться. Я помогу. Давайте возьмем вчетвером. Крамкулан, иди-ка сюда.

Санитар удивленно посмотрел на Липста, но тот уже взялся за ручку носилок. Крамкулан — за вторую.

Народ медленно расступался. Шмидре, Угис, Саша и еще многие молча шли за носилками.

Сжимая ручку носилок, Липст вспомнил, как однажды они с Крускопом подымались по этой лестнице. Год назад. Тогда мастер сопровождал Липста, впервые привел его в цех, на завод, в новый мир. Теперь Липст сопровождал «аптекаря» из цеха. Куда?

После работы Липст сразу же поехал к Крускопу.

— Я думала, врач, — призналась, впуская его, старушка. — Мы врача поджидаем. — Вид у нее был несколько разочарованный.

Липст остановился в передней.

— Снимайте пальто и проходите.

— Ну, как, мужу лучше?

— Вы про Криша? — смахнула слезу старушка. — Какое там лучше. — Она плакала молча, без единого звука. — Страшно под старость одинокому, — добавила она немного погодя, хотя Липсгу эта пауза и показалась бесконечно долгой. — Я ведь ему не жена, а соседка — тоже чужой человек, как и вы.

— У него нет никаких родственников?

— Да вроде есть где-то. Проходите, проходите.

В комнате полумрак. Серое лицо Крускопа казалось темной тенью на белых подушках. Подушек было много. В постели он полусидел и дышал с трудом, изгибаясь всем телом. На столе лежала резиновая кислородная подушка. Видимо, толку от нее маловато.

— Гость пришел, — сказала старушка.

Крускоп не отозвался. Глаза у него были закрыты.

— Садитесь, — старушка придвинула стул поближе к Липсту.

Вскоре Крускоп задышал ровнее, повернул голову и открыл глаза.

— Подай мне вон ту фотографию, — медленно проговорил он, указывая на стену.

Липст снял рамку, ту, что висела ближе.

— Нет, не эту… вторую… Где я молодой еще…

Крускоп поднес снимок к глазам.

— Темно, не вижу ничего…

Старушка включила свет.

Остекленевшим взглядом Крускоп смотрел на фотографию.

— Погасите свет, — промолвил он наконец. — Глаза режет.

В комнате опять воцарились сумерки, только еще более густые, более темные.

Хриплые вздохи слышались реже. Старушка безмолвно плакала. Где-то далеко, на Даугаве, выл буксир.

Время текло темным, медлительным потоком. Сумрак становился все гуще.

В передней раздался звонок. Старушка встрепенулась, зажгла свет и пошла открывать дверь. Пришел врач. Он говорил громким, деловитым голосом, не торопясь вымыл на кухне руки, в комнату вошел улыбаясь.

Подошел к постели, внимательно поглядел на больного, взял руку Крускопа и молча нащупал пульс. Затем он опустил руку и больше не улыбался.

— Скончался, — проговорил врач.

У Липста мурашки пробежали по спине. Ему показалось, что этот бодрый, громкоголосый человек бессовестно врет, и все же в глубине сознания он понимал — это правда. Но больше всего его поразило, что кончина человека оказалась такой простой вещью.

Лил осенний дождь. Уже потерялся счет времени, сколько он лил. И неизвестно, сколько Липст бродил по широким и тесным улицам, выходил на освещенные бульвары, упирался в песчаные пустыри окраин, поворачивал обратно и снова колесил по городу.

Он чувствовал себя усталым и опустошенным. Казалось, словно он сам стоял на месте, а улицы, здания и бульвары проплывали мимо. Все скользило мимо, исчезало и возникало опять: старый Крускоп и Юдите, Угис и Казис, Ия и Робис, тысячи людей с радостными и печальными лицами. Он снял кепку, зажмурил глаза и откинул голову — на лицо падали холодные капли дождя, катились по мокрым щекам. Он даже не знал, тоскливо ему или нет, он только шел, шел и чувствовал, как бьют по лицу дождевые капли.

— Хи, хи, хи-и-и! — рядом раздался смех.

Идиотское ржанье больно резануло по нервам.

Липсту казалось, что за всю свою жизнь он не слыхал ничего более бессмысленного и неуместного.

Липст хотел идти дальше, но смех назойливо дребезжал поблизости. Липст оглянулся: черная сутулая фигура с распростертыми руками бежала к нему, словно с намерением заключить в объятия.

— Хи-хи-хи! Липст! Без шапки! Вот мы и снова встречаемся на пастбищах Старой Риги. Приветик!

— Здравствуй, — сказал Липст.

— Приятель! Да ведь тебя мне ниспослал сам небесный папаша! Нужен компаньон. Сегодня вечером заработаешь пару бумаг, не считая ужина!

Липст стоял в оцепенении.

— С каждым встречным-поперечным я не связываюсь. Ты мой друг. Когда-то работали заодно.

«Друг… компаньон… когда-то работали заодно…» — повторял про себя Липст.

— На кого ты похож? — ужаснулся Сприцис. — Мокрая курица! Начисто скис. Послушай меня, бросай все к чертям! Будем вместе гнать виски и утопать в деньгах. На заводе тебя вши сожрут.

«Вши… Это тебя сожрут вши…» Так же как и утром, после разговора с Угисом, в голове Липста постепенно наступило странное прояснение, словно светящийся холодным светом рентгеновский экран, на котором видна вся скрытая сущность предметов.

Липст безучастно смотрел на Сприциса. Он всегда испытывал инстинктивную неприязнь к этому типу. Всегда! Теперь же Липст впервые увидал Сприциса насквозь, до самого скелета, до мозга костей. И то, что предстало его взгляду, вызывало лишь отвращение.

— Со мной ты заработаешь втрое больше, чем на заводе, и к тому же останешься свободным человеком, — искушающе шептал Сприцис.

Липст, как перед дракой, сжал кулаки и подался вперед.

— Давай не будем говорить о заводе, — голос Липста звучал сурово. — Какое понятие ты имеешь о заводе, а?

У Липста промелькнуло желание рассказать Сприцису про Крускопа, крикнуть этому ублюдку: «Только что умер человек, пойми ты это, мешок с требухой! Только что умер человек, которому завод был дороже всего на свете!..» Но презрительная ухмылка Сприциса заморозила язык, и Липст лишь крепче стиснул кулаки.

Сприцис несколько удивленно скривил физиономию.

— О заводе я знаю ровно столько, чтобы больше не желать ничего знать о нем.

— А вообще есть ли такое, о чем ты хотел бы знать?

— Конечно! Монетто! Липст, голуба, не лезь в бутылку. Не спорь со своим ангелом-хранителем Сприцисом.

— Провались ты ко всем чертям!

— Постой, куда тебя несет? Посмотрим на этот вопрос философски: я человек с интеллектом — гомо сапиенс — и потому обеспечиваю свое существование не по́том, а разумом.

Липст обернулся.

— Знаешь, кто ты? — посмотрел он в лицо Сприцису. — Ноль! Вошь! «Твое» только то, что ты в состоянии высосать из других. Если бы таких, как ты, было много, люди ходили бы нагишом и жили в пещерах. На свете не было бы даже пустой бутылки…

Липст повернулся к Сприцису спиной и зашагал прочь.

— Погоди, Липст, ну куда ты прешь как угорелый?

Липст не слушал.

— Салатик, не будь дураком, — кинулся за ним Сприцис. — Два куска сегодня будут твоими, не считая ужина. Потрепались, и хватит.

Липст не слушал, он был уже далеко. Сприцис поднял воротник пальто и зло сплюнул:

— Ну и беги, идиот несчастный! Как был дураком, так и остался. А меня пригласили на свадьбу к Юдите! Слышишь! Шумскис заказал ящик «Мартеля»!

Липст слышал. От этого ему не стало ни веселее, ни грустнее. Только свинец усталости тяжелее лег на плечи и в груди еще шире раздалась пустота. Сплошная пустота. Липст остался один. Без надежды, без сил.

Дождь, темень, пронзительное завывание ветра. В темноте Липст обо что-то больно ударился. Столбик трамвайной остановки! В Риге тысячи подобных ему, но этот казался знакомым — в двух местах погнутый, с покосившимся наконечником. Липст присмотрелся внимательнее — и верно, это же его остановка, на которой он сходит каждое утро, приезжая на работу, и каждый вечер ожидает трамвая, выйдя с завода! Липст прижался лбом к холодному металлу, и у него несколько отлегло в душе. Это его остановка. Стало быть, в мире еще есть предметы, стоящие на своих местах.

Главный заводской корпус, монотонно гудя моторами, сияя множеством освещенных окон, плывет сквозь ночь, словно светлый корабль. Закопченная стеклянная крыша кузницы в красных отблесках пламени. Среди перекрытий нового мопедного цеха сверкают яркие мечи электросварки. Примыкающие друг к другу здания образуют многогранную гору. Ее завершает высокий пик — толстая дымовая труба, курящаяся, словно беспокойный вулкан. Окна сборочного темны. Завтра ночью и они заиграют огнями. А вон экспериментальный! Люди работают, и каждый знает, что он должен делать.

Липст очнулся. Представшая взору такая близкая, знакомая до мелочей и в то же время неповторимо чудесная картина раздвинула в груди неведомые шлюзы, и в нее, заполняя пустоту, хлынула мощным потоком всемогущая, живительная сила бытия. Она затопляла сомнения, тоску и робость, без слов давая ответ на все вопросы неоспоримой логикой, звучащей в гудении каждого мотора, в каждой мгновенной вспышке света. Нет больше Крускопа, но здесь его труд, он есть и будет, потому что каждый проработанный час подобен плодоносному семени, которое, исчезая, оставляет после себя что-то более крупное, ценное.

«В этих каменных стенах есть и частица меня, — думает Липст, — в этих могучих стенах, созданных волей, которая во много раз сильнее невзгод и горечи разочарования».

Липст обтер мокрое лицо и облегченно вздохнул. Наконец он снова крепко стоял обеими ногами на земле. Липст еще поглядел на завод. Домой он пошел медленно, чуть расслабленным шагом, словно после трудной болезни, словно только что сбросив с плеч тяжелую ношу.

За стеной в комнате матери часы пробили двенадцать. Липст сидел у стола и задумчиво смотрел на зеленый абажур лампы. Ящик стола был открыт. Липст только что сложил туда письма Юдите. На самое дно, к старым табелям успеваемости, рядом с гербариями, собранными еще в школьные годы, и альбомами марок, к которым он уже давно не прикасался. Ящик не отличался порядком, все в нем было свалено вперемешку: тетради, пожелтевшие рисунки, акварельные краски, сломанные оловянные солдатики.

Часы за стеной пробили половину первого.

Вошла мать.

— Ложись-ка лучше, — сказала она. — Глядишь, и вставать скоро. В другой раз приходи домой пораньше.

— Ладно, мама.

— Погляди на свое пальто — совсем промокло. Повесь на кухне.

— Ладно, ладно.

— И что вам было по дождю ходить? Ты ведь можешь Юдите и к себе пригласить.

Мать недовольно помяла мокрый воротник пальто, бросила на Липста быстрый взгляд и почему-то смущенно отвернулась. Липст, прищурив глаза, смотрел на зеленый абажур лампы.

— Та Юдите, которую ты видела, была ненастоящая, — сказал он. — Это была не та, о которой я рассказывал тебе.

Мать только руками развела.

— Да, — повторил Липст, — та была ненастоящая…

Часы пробили три. За окном выл ветер.

«Сприцис ради денег мошенничает и плюет на все, — думал Липст. — Юдите ради тряпок продает себя. А ты? На много ли ты лучше их? Сегодня ты пойдешь в инструментальный. Что тебя туда тянет, кроме заработка? Ну, скажи, что? Разве это не мошенничество, когда человек обманывает сам себя? Ты такой же шкурник, как Сприцис и Юдите…»

В порту загудел пароход. Темнота в комнате уже не казалась такой непроглядной. Половина четвертого… Когда часы пробили четыре, в голове у Липста окончательно прояснилось. Далеко, очень далеко успел он зайти неверным путем. Однако еще не поздно исправить ошибку. Это потребует больших усилий и будет не особенно приятно. Но его место — в экспериментальном цехе. Туда и только туда!

Теперь можно бы несколько часов поспать, но сон как рукой сняло. Он зажег свет.

XVII

Многие знаменательные даты в тысячелетиях человеческой истории погребены под сугробами забвения. Первый человек, который собственными руками добыл огонь, вряд ли мог оценить великое значение своего открытия. Он не умел писать и был слишком слаб, чтобы воздвигать монументы. Мы так и не узнаем дату начала победного шествия человеческого разума.

2 января 1959 года человечество будет помнить до конца своих дней. 2 января 1959 года человек преодолел силу земного притяжения, бросив ракету в беспредельный океан вселенной. Далекий сильный брат перводобывателя огня — советский человек — совершил первый шаг к тому, чтобы из пленника Земли стать хозяином вселенной.

Мир затаил дыхание. Наша древняя, беспокойная планета стала легче на тысячу четыреста семьдесят два килограмма. Блистающая ракета с красным вымпелом стремительным кораблем промчалась мимо Луны и взяла курс на Солнце. Извечная мечта о полете к далеким звездам превратилась в реальный порыв поколения. Инженеры уже проектировали космические корабли, и электронно-счетные машины лихорадочно вычисляли координаты траекторий. Мартены варили сталь для звездных кораблей, химики создавали для них топливо. А искатели с отважными сердцами собирались в путь. Навстречу неизведанным опасностям, новым трудностям и новым победам.

В вантах снова пел свежий попутный ветер: вперед, человек! Вперед! Люди, идите дальше и дальше! Горизонт не предел, а только рубеж. Перед смелыми горизонт отступает.

Это произошло 2 января, за день до того, когда Липст в маленьком скверике, неподалеку от завода, должен был ждать Юдите.

Ия и Робис хотели купить стол — первую настоящую мебель для новой квартиры. Договорились, что Липст тоже пойдет в магазин в качестве эксперта и поможет доставить покупку домой, поскольку Ии уже нельзя было поднимать тяжести.

Липст примчался с большим опозданием, взволнованный и запыхавшийся.

— Слыхали? Ну, что вы скажете? — крикнул он еще с порога.

— О чем? — вытянув навстречу Липсту подбородок, Робис деловито ощупывал свежевыбритые щеки.

— О космической ракете! Не знаете? Радио только про нее и говорит!

Липст коротко пересказал сообщение ТАСС. Робис прикурил и выпустил струю белого дыма.

— Послушай-ка, жена, — сказал он. — Я считаю так: стол сегодня покупать не будем, наш старый развалюга еще продержится. Надо купить радиоприемник. А то живем, как в дремучем лесу.

Несколько часов спустя посреди комнаты уже стояла большая картонная коробка с новейшим приемником завода ВЭФ.

— Господи, бумаги-то сколько! — поразилась Ия, докапываясь в обильной упаковке до приемника.

— Осторожней, осторожней, — пошутил Робис, — не выброси его вместе с тарой!

Липст на скорую руку протянул комнатную антенну. Засветился зеленый кошачий глаз, из репродуктора послышалось жужжание и треск. Потом сквозь шум прорезался торжественный мужской голос:

— Продолжая свое движение, ракета пересекла восточную границу Советского Союза, прошла над Гавайскими островами и продолжает движение над Тихим океаном, быстро удаляясь от Земли… приблизительно в 7 часов 4 января 1959 года космическая ракета достигнет района Луны.

— Слышишь? Достигнет Луны!

Ия вздохнула и нежно погладила полированные бока приемника.

— Звук отличный, — сказал Липст.

— Следующее сообщение о полете ракеты слушайте через час, — закончил диктор.

Из приемника полилась музыка. Ия села у окна. На дворе шел снег. Место у радиоприемника тотчас занял Робис. Блестящие ручки настройки так и манили покрутить их. Стрелка указателя пробежала по шкале. Торжественную увертюру сменила торопливая россыпь слов иностранной речи. Лондон и Бонн, Париж и Рим, Стокгольм и Брюссель — весь мир говорил об одном и том же: ракета, космос, Советский Союз.

— Давай-ка настрой на нашу, — сказал Липст. — Заграница только повторяет сообщения Москвы.

— Невероятно! — мечтательно вздохнул Робис. — Мы тут сидим как ни в чем не бывало, а ракета летит к Луне… Вы хоть понимаете, что за день сегодня!

— Когда-нибудь, через много лет, — фантазировала Ия, — мы сможем рассказать своим внукам: «В тот раз, когда запустили первую космическую ракету, стоял пасмурный январский день. Шел снег. Мы с дедушкой Робисом и дядей Липстом настроили радио…»

— Вашим внукам это покажется не бог весть как интересно, — засмеялся Липст. — Они захотят узнать не про дедушку Робиса и дядю Липста, а о тех, кто построил ракету. «Почему вы делали велосипеды в то время, когда другие создавали ракеты?» — спросят они. И что ты им тогда ответишь?

— Я отвечу: «В те времена велосипеды тоже были нужны».

— «Э-эх! — скажут они. — Ну и неказистые старики у нас…»

— Откровенно говоря, я и сама хотела бы увидеть людей, которые сделали эту ракету. Как они выглядят, как живут, о чем думают?

— Могу тебе сказать, — заговорил Робис. — Будь уверена, не святые сделали ее. Самые обыкновенные люди. Некоторые из них подумывали насчет вступления в комсомол, — Робис подмигнул Липсту, — кое-кто радовался новой квартире и высчитывал дни но календарю, — тут Робис улыбнулся Ии. — Некоторые были…

— …болтунами и баламутами, — перебила Ия, но Робис продолжал свое:

— …несчастными влюбленными. Иногда грустили, иногда веселились. Как вообще заведено у людей…

Снег за окном падал крупными мягкими хлопьями. В комнате полумрак, тихо играла музыка.

Диктор объявил о начале передачи для работников сельского хозяйства. В передней раздался звонок. Робис выбежал открыть дверь. Пришли еще двое гостей — Казис и Вия.

— Только ноги вытирайте как следует, — напомнила Ия.

Казис просунул из передней голову. Он был весь в снегу.

— Вия, нам не о чем говорить с этими буржуями! — сказал он. — Они вон радиоприемник купили себе…

Через минуту, раскрасневшиеся и свежие, они вошли в комнату. На левой щеке у Казиса еще чуть заметно белел шрам. Обстриженные в больнице волосы отрастали. Вию по внешности теперь нельзя было спутать с Ией, но повинна в этом была не Вия.

— Последнюю новость знаете? — спросил Казис, поздоровавшись со всеми.

— А как же, — отозвалась Ия. — У нас, дорогой мой, теперь новейшая радиотехника!

— С новостями надо приходить пораньше, — добавил Робис, — ракета скоро мимо Луны пролетит.

Казис покачал головой:

— Значит, ничего вы еще не знаете: Угис завтра уезжает в Магадан. Сегодня утром я был в райкоме. Оказывается, у него уже и бумаги все на руках. Характеристику дал Шапар.

Липста это сообщение не так поразило, как Ию и Робиса, но, однако, слова Казиса стегнули его, точно плеткой. «Значит, все-таки уезжает. И уже завтра! И в Магадан!..»

Ия назвала Угиса беглецом, Робис предложил позвонить в райком и устроить комсомольское собрание, но Липсту показалось, что вся эта бурная реакция вызвана только неожиданностью — слишком внезапна новость, и друзья просто еще не успели свыкнуться с ней. По сути дела, не было никакого смысла пытаться удержать Угиса.

Вскоре, по-видимому, все это поняли, и шумные пересуды сменились молчанием. Казис ломал спичечный коробок Липста, Вия подсела к Ии и смотрела, как за окном падает снег.

— Когда отходит поезд? — спросил Липст, вспомнив, что завтра в пять часов он должен встретиться с Юдите.

— Что-то около десяти вечера, — отозвался Казис.

— Мне просто не верится, — сказала Ия. — Неужели он уедет? Именно теперь, когда готовят к выпуску мопеды, создаются цехи коммунистического труда, когда конвейер начал работать по вашему предложению. Нет, не понимаю я этого…

Робис подбежал к приемнику и настроился на Москву.

В этот момент в квартире опять зазвенел звонок. Все разом повернули головы к двери.

— Пойди, Робис, открой, — сказала Ия. — Это, наверное, Угис.

Он не стал раздеваться в передней, а сразу влетел в комнату. Увидев Казиса и Вию, немного смутился и покраснел. Словно замерзшего щенка, Угис держал за пазухой радиоприемник «Турист», который тихонько чирикал то же самое, о чем его большой брат на полу вещал самодовольным басом.

— Я только на минуту, — буркнул Угис, комкая в руках мокрую ушанку, — забежал в связи с ракетой. А заодно и попрощаться.

Все молча уставились на Угиса как на привидение.

— Надо еще заскочить на почту и послать телеграмму в Москву, пускай меня зачислят в первую команду астронавтов, которые полетят на Луну, — сказал он, и нельзя было понять, шутил он или говорил всерьез. — Надеюсь, на этот раз мой рост будет преимуществом…

— Послушай, Угис, — сказал Робис, — не валяй дурака. Ты что, действительно завтра уезжаешь?

— Да, — Угис повернулся к Робису и сразу напустил на себя торжественность, — завтра.

— Даже если бы я взял тебя в свою бригаду по сборке мопедов?

— Да, — подтвердил Угис, — даже и тогда.

Казис шагнул к Угису. Их взгляды встретились. Глаза Угиса сделались большими и темными.

— Угис, — сказал Казис, — даже в том случае, если бы я просил тебя не уезжать? Экспериментальный цех расширяется. У Липста скоро кончается срок обучения, и тогда я мог бы тебя…

Угис бросил быстрый взгляд на Вию, потом на Липста, на Ию, на всех по очереди. Лишь на короткое мгновение нескрываемая радость сменила на его лице выражение твердости, но тут же он уверенно повернулся к Казису и отрицательно покачал головой.

— Даже и в этом случае, — сказал он. — Спасибо, Казис! В твоей дружбе я никогда не сомневался.

И добавил после паузы:

— Это дело решенное. Я ведь не бегу от вас. Я уезжаю, потому что считаю это более правильным. Неужели так трудно понять? Да и уезжаю не навсегда.

За окном по-прежнему падал и падал снег.

Последние известия кончились. Оба радиоприемника негромко наигрывали Пятую симфонию Чайковского. Угис сидел рядом с Ией, спиной к Вии, и, подперев подбородок руками, внимательно слушал. Казис стоял у окна и тихонько барабанил пальцами по стеклу. Робис, скрестив руки на груди, ходил взад-вперед по комнате.

Липст сидел на кровати и думал о завтрашнем дне. О Юдите, которая еще могла прийти, и об Угисе, который не мог оставаться. О любви и дружбе, о силе и слабости.

Великолепные аккорды симфонии прикасались к сердцу и заставляли его вибрировать подобно натянутой струне. И, быть может, благодаря тому, что в комнате царило такое странное приглушенное настроение, благодаря тому, что они, наконец, опять вместе, Липст не испытывал колючей грусти расставания.

Да и что значила грусть расставания по сравнению с благородной человеческой жаждой простора? Со стремлением к поиску и открытию? С неудержимым желанием покорить неоглядную даль горизонта?

Были времена, когда отважные искатели бесстрашно отправлялись за моря и океаны, даже не зная, есть ли конец им и край. Шли путями, которых не было ни на одной карте. Ведь и у них где-то оставались друзья и родные. Завтра человек рванется еще дальше. В преодолении непостижимых далей космоса на дорогу уйдут целые человеческие жизни, и лишь следующим поколениям будет суждено достигнуть конечной цели путешествия…

Угис уезжал в Магадан. Ну и что? Это же не означало его исчезновения. Люди могут быть очень далеко друг от друга и все же оставаться очень близкими. Так же, как они могут быть совсем рядом — и быть бесконечно далекими.

Первым эту истину осознал Угис. Угис — отважный, железный парень. «Да, — подумалось Липсту, — странно все-таки. А ведь очень часто мы даже не замечаем, какие замечательные люди идут с нами рядом…»

Стены маленькой комнаты словно раздвинулись, сливаясь с простором окружающего мира. Птицы-мысли летели на сверкающих крыльях через пространство и время.

Ночью Липст плохо спал — во сне он видел Угиса и Юдите. Втроем они подымались на гору. Потом сверху на них ринулась лавина: Юдите исчезла. Они с Угисом долго звали, кричали, но Юдите так и не откликнулась…

Липст пробудился и не мог больше заснуть. В комнате было темно, и лишь чуть синел квадрат окна.

«Придет она или нет? — думал Липст. — Вот и настал этот день». С того дождливого сентябрьского предвечерья, когда они расстались в пустынном сквере, Липст ни разу не видел Юдите. Она словно в воду канула, и Липст ничего не знал о ней. Ехидному замечанию Сприциса насчет свадьбы он не верил. Он по-прежнему любил Юдите и недоумевал, почему ее нет больше рядом. Время смахнуло и развеяло осадок горьких воспоминаний, оставалась лишь нетронутая красота первой любви, которая в череде дней не увяла и не погасла. Это чувство временами щемило, временами перерастало в жгучую боль, но не исчезало. Оно укоренилось навеки, и вырвать его можно было только вместе с сердцем. «Она придет, — думал Липст. — Ведь она не любит и никогда не любила Шумскиса. Затмение может тянуться месяц, год. Затмение не может продолжаться всю жизнь. Она придет…»

Январское утро медленно и нехотя вылезало из черных перин ночи.

Электрическое освещение в цехе не выключали почти до полудня, и оно лишь усиливало гнетущее ощущение, будто время остановилось и не будет конца ночи ожидания.

Незадолго до окончания смены Казис сказал Липсту:

— Поезд Угиса отходит в половине одиннадцатого. Ты придешь?

— Конечно…

— Надо бы минут за десять.

— Хорошо! Я буду раньше.

Липст поглядел на часы. До отъезда Угиса еще целая вечность. Об этом сейчас можно не думать. Через час ему идти на свидание с Юдите. «Придет или нет?» Где-то в глубине души Липст ощущал легкую дрожь. С каждой минутой она пробирала все сильнее. Дрожали губы и пальцы, постукивали зубы.

Из цеха Липст умчался самым первым. Пальто он натянул, когда бежал по лестнице. У ворот толпились практиканты-школьники. Липст протолкался через их веселую ватагу и выскочил на улицу.

Снаружи гораздо светлее, чем казалось из окна освещенного помещения. Недавно выпавший снег, постепенно тая, придавал городу предвесеннюю свежесть. Дул бодрящий ветер, как в марте или апреле, когда начинается ледоход. Липст миновал трамвайную остановку и шел прямо к скверу.

«Придет Юдите? — в который раз спрашивал он себя. — Она придет? Она придет?» — И мысли отзывались в нем лесным эхом: «Придет… придет… придет…»

Вот уже хорошо виден сквер. Сердце колотится, будто хочет выпрыгнуть из груди. Липст не поверил своим глазам. Она! Она! Юдите сидела на лавочке возле детского ящика для песка. Липст пробежал несколько шагов бегом.

Не Юдите… На скамейке сидела девочка в школьном берете. Она даже не походила на Юдите.

Липст остановился и принялся теребить пуговицы на пальто, то застегивая, то расстегивая их. Пуговицы были крупные и никак не пролезали в петли. На часах без десяти пять.

«Погоди, Юдите еще может прийти», — утешал себя Липст. Но уже знал, что она не придет.

Прождав до пяти, Липст решил уйти, но сзади кто-то тронул его за рукав. Это был Казис.

— Ты что здесь стоишь? — удивился он. — Ждешь кого-нибудь?

— Ждал, — кивнул Липст, — но не пришла.

Казис задумчиво посмотрел в глаза Липсту.

— В какую сторону теперь пойдешь? — спросил он, помедлив.

— Надо домой ехать.

Следующая остановка была довольно далеко. Липст оглянулся.

— Пожалуй, я пойду обратно, — добавил он.

Казис взял Липста за плечи. Они стояли один против другого, оба почти одного роста, большие и сильные. Липст за последнее время заметно раздался вширь.

— Назад не иди, — покачал головой Казис. — Пойдем вперед. Пошли. Нам по пути.

— Ты прав, — согласился Липст, — возвращаться не стоит.

На сквер сбежались ребятишки и, весело гомоня, принялись лепить снежную бабу. «И все-таки она придет, — думал про себя Липст. — Когда-нибудь она придет… придет…»

Состав уже подан. Липст, Казис, Робис и Вия с Ией ходили вдоль вагонов и разыскивали Угиса.

Он прибежал за пять минут до отхода и, задыхаясь, сел посреди перрона на тяжеленный чемодан.

— Это здорово, что вы пришли! — воскликнул Угис.

— Мы-то пришли, — Ия воткнула в его петлицу крохотный букетик цветов, — да вот за тебя уже начали волноваться.

— У меня была куча дел: сдать книги в библиотеку, получить белье из прачечной, попрощаться с Алмой…

Вия тоже держала букетик, прикрывая ладонью, словно огонек на ветру.

— Ну, Угис, — сказал Казис, — ну так…

— До свидания. Ведь не навсегда уезжаю.

— И пиши, как там у тебя дела пойдут. Сообщай свои координаты.

Угис не отвечал. Они долго не выпускали руки друг друга.

— Я буду тебе присылать заводскую газету, — пообещал Липст. — А если хочешь, и книги тоже. Только напиши.

— Спасибо, Липст.

— Теперь, Угис, ты поплаваешь на корабле…

— Это еще не скоро…

— Угис поплывет на второй полке, — засмеялся Робис. — Чего тут долго рассусоливать — держи лапу. Ну и вообще — не подкачай там.

Угис пожал руку прежде всего Липсту. Потом Робису. После этого отвернулся и довольно долго проверял замки на чемодане.

— Пожалуй, пора в вагон, — сказал, наконец, Угис. — А то, пока прощаемся, не заметим, как поезд уйдет.

Ия засмеялась.

— На севере холодно. Нос не отморозь. Одевайся потеплее.

— Не беспокойся. Застрелю десяток медведей и сошью себе шубу.

Ия опять засмеялась. Угис взялся за чемодан.

— Ну, так…

— Уги, милый… А со мной? Со мной ты не прощаешься? — Вия протянула руку с букетиком.

Тяжелый чемодан грохнулся на асфальт. Угис подошел к Вии и протянул ей руку. Вия проворно нагнулась и чмокнула его в щеку. Угис встрепенулся, подхватил чемодан и без оглядки побежал к вагону.

— Уги… цветы!

— Счастливого пути! — смеялась Ия.

— Счастливого пути! — кричали Липст, Казис и Робис.

Поезд дал свисток, громко зашипел воздух из тормозов, и колеса медленно повернулись. Угис стоял у окна и махал рукой.

Провожающие шагали рядом с вагоном. Поезд набирал ход.

— Счастливого пути! Счастливого пути!

Постепенно утихло пение рельсов, а друзья все еще махали и шли по освещенному перрону туда, где в темноте скрылся черный силуэт последнего вагона.

Ия достала платок, высморкалась и вытерла лицо.

Наступила тишина, и никто не хотел первым нарушить ее.

Возвещая о том, что впереди путь свободен, вдали светился зеленый огонек светофора.

ОБ АВТОРЕ

Когда в 1940 году в Латвию вернулась советская власть, сыну рижского рабочего Зигмунду Скуиню исполнилось всего тринадцать лет. Однако Зигмунд уже был вполне зрелым и сознательным пареньком — суровая жизнь в пригороде Риги дала ему первую закалку, и вот мы видим его среди активных юных ленинцев молодой Советской республики. Поездка в Москву вместе с первой делегацией латышской молодежи в августе 1940 года произвела на мальчика столь сильное впечатление, что он не мог не поделиться с другими своими чувствами и переживаниями. Вскоре в латышской пионерской газете появилось первое сочинение будущего писателя. За путевым очерком последовали другие работы, возникли новые замыслы, но осуществить их не удалось — помешали нашествие гитлеровских орд на Советский Союз и оккупация Латвии.

Семья Скуиней не успела своевременно эвакуироваться в глубь страны. «Пионерского литератора» преследовали фашистские власти, пока, наконец, в 1944 году его не арестовали и не угнали в рабство в Германию. Годы тяжких лишений вооружили Зигмунда Скуиня богатым жизненным материалом, и сразу же по возвращении на родину в 1945 году он публикует первые рассказы. Молодого автора приглашает на работу редакция латышской комсомольской газеты, он становится профессиональным журналистом, чьи очерки и рассказы привлекают к себе все более пристальное внимание читателей.

В 1954 году выходит в свет первая книга комсомольца Скуиня — повесть «Пути и перепутья», в которой уже довольно отчетливо наметились главные линии творчества молодого прозаика; актуальность тематики, стремление к всестороннему отображению жизни молодежи Советской Латвии, умение рассказывать о своих героях ярко, с типично латышским юмором.

В 1955 году 3. Скуинь публикует сборник детских рассказов «Радуга», в 1956 году – сборник рассказов «Я родился богатым», многие из которых имеют автобиографический характер. Сотрудничая в латышском сатирическом журнале «Дадзис», 3. Скуинь близко знакомится с жизнью рабочей, колхозной и школьной молодежи республики и в 1958 году приступает к созданию романа, на накопленном фактическом материале. В результате двухлетнего труда родилось своеобразное, пересыпанное «скуиньским» юмором повествование о современной рабочей молодежи одного рижского завода — роман «Внуки Колумба», перевод которого на русский язык теперь становится достоянием широких кругов советских читателей.

Янис Ниедре

Примечания

1

Лачплесис, Кокнесис и Кангар — герои латышского эпоса, персонажи драмы Яна Райниса «Огонь и ночь».

2

Распространенная в Латвии игра, напоминающая бильярд.

3

Имант Судмалис, Герой Советского Союза, в годы фашистской оккупации руководил в Латвии подпольной комсомольской группой, активно боровшейся с гитлеровскими захватчиками. Замучен в застенках гестапо в 1944 году. (Примечание переводчика.)

Content

Внуки Колумба

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ОБ АВТОРЕ

Примечания