Рэй Брэдбери

Машина до Килиманджаро

© Нора Галь, перевод на русский язык. Наследники, 2019

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2019

© В. Чарный, перевод на русский язык, 2019

© И. Тогоева, перевод на русский язык, 2019

© В. Бабенко, перевод на русский язык, 2019

© Е. Доброхотова-Майкова, перевод на русский язык, 2019

© Р. Шидфар, перевод на русский язык, 2019

© Н. Григорьева, В. Грушецкий, перевод на русский язык, 2019

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Машина до Килиманджаро

Я приехал на грузовике ранним-ранним утром. Гнал всю ночь, в мотеле все равно не уснуть, вот я и решил — лучше уж не останавливаться, и прикатил в горы близ Кетчума и Солнечной долины как раз к восходу солнца и рад был, что веду машину и ни о чем больше думать недосуг.

В городок я въехал, ни разу не поглядев на ту гору. Боялся, что, если погляжу, это будет ошибка. Главное — не смотреть на могилу. По крайней мере так мне казалось. А тут уж надо полагаться на свое чутье.

Я поставил грузовик перед старым кабачком и пошел бродить по городку, и поговорил с разными людьми, и подышал здешним воздухом, свежим и чистым. Нашел одного молодого охотника, но он был не то, что надо, я поговорил с ним всего несколько минут и понял — не то. Потом нашел очень старого старика, но этот был не лучше. А потом я нашел охотника лет пятидесяти, и он оказался в самый раз. Он мигом понял или, может, почуял, чего мне надо.

Я угостил его пивом, и мы толковали о всякой всячине, потом я спросил еще пива и понемногу подвел разговор к тому, что я тут делаю и почему хотел с ним потолковать. Мы замолчали, и я ждал, стараясь не выдать нетерпение, чтобы охотник сам завел речь о прошлом, о тех днях, три года тому назад, и о том, как бы выбрать время и съездить к Солнечной долине, и о том, видел ли он человека, который когда-то сидел здесь, в баре, и пил пиво, и говорил об охоте, и ходил отсюда на охоту, — и рассказал бы все, что знает про этого человека.

И наконец, глядя куда-то в стену так, словно то была не стена, а дорога в горы, охотник собрался с духом и негромко заговорил.

— Тот старик, — сказал он. — Да, старик на дороге. Да-да, бедняга.

Я ждал.

— Никак не могу забыть того старика на дороге, — сказал он и, понурясь, уставился на свое пиво.

Я отхлебнул еще из своей кружки — стало не по себе, я почувствовал, что и сам очень стар и устал.

Молчание затягивалось, тогда я достал карту здешних мест и разложил ее на дощатом столе. В баре было тихо. В эту утреннюю пору мы тут были совсем одни.

— Это здесь вы его видели чаще всего? — спросил я.

Охотник трижды коснулся карты.

— Я часто видел, как он проходил вот тут. И вон там. А тут срезал наискосок. Бедный старикан. Я все хотел сказать ему, чтоб не ходил по дороге. Да только не хотелось его обидеть. Такого человека не станешь учить — это, мол, дорога, еще попадешь под колеса. Если уж он попадет под колеса, так тому и быть. Соображаешь, что это уж его дело, и едешь дальше. Но под конец и старый же он был…

— Да, верно, — сказал я, сложил карту и сунул в карман.

— А вы что, тоже из этих, из газетчиков? — спросил охотник.

— Из этих, да не совсем.

— Я ж не хотел валить вас с ними в одну кучу, — сказал он.

— Не стоит извиняться, — сказал я. — Скажем так: я — один из его читателей.

— Ну, читателей-то у него хватало, самых разных. Я и то его читал. Вообще-то я круглый год книг в руки не беру. А его книги читал. Мне, пожалуй, больше всех мичиганские рассказы нравятся. Про рыбную ловлю. По-моему, про рыбную ловлю рассказы хороши. Я думаю, про это никто так не писал и, может, уже больше так не напишут. Конечно, про бой быков тоже написано неплохо. Но это от нас далековато. Хотя некоторым пастухам да скотоводам нравится: они-то весь век около этой животины. Бык — он бык и есть, уж верно, что здесь, что там, все едино. Один пастух, мой знакомец, в испанских рассказах старика только про быков и читал, сорок раз читал. Так он мог бы хоть сейчас туда поехать и драться с этими быками, вот честное слово.

— По-моему, — сказал я, — в молодости каждый из нас, прочитав эти его испанские рассказы про быков, хоть раз да почувствовал, что может туда поехать и драться. Или уж по крайней мере пробежать рысцой впереди быков, когда их выпускают рано поутру, а в конце дорожки ждет добрая выпивка, и твоя подружка с тобой на весь долгий праздник.

Я запнулся. И тихонько засмеялся. Потому что и сам не заметил, как заговорил в лад то ли речами старика, то ли его строчками. Покачал я головой и замолчал.

— А у могилы вы уже побывали? — спросил охотник так, будто знал, что я отвечу: да, был.

— Нет, — сказал я.

Он очень удивился. Но постарался не выдать удивления.

— К могиле все ходят, — сказал он.

— К этой я не ходок.

Он пораскинул мозгами, как бы спросить повежливей.

— То есть… — сказал он. — А почему нет?

— Потому что это неправильная могила, — сказал я.

— Если вдуматься, так все могилы неправильные, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Есть могилы правильные и неправильные, все равно как умереть можно вовремя и не вовремя.

Он согласно кивнул: я снова заговорил о вещах, в которых он разбирался или, по крайней мере, нюхом чуял, что тут есть правда.

— Ну ясно, — сказал он. — Знавал я таких людей, отлично помирали. Тут всегда чувствуешь — вот это было хорошо. Знал я одного, сидел он за столом, дожидался ужина, а жена была в кухне, приходит она с миской супа, а он эдак чинно сидит за столом мертвый — и все тут. Для нее-то, конечно, худо, а для него плохо ли? Никаких болезней, ничего такого. Просто сидел, ждал ужина, да так и не узнал, принесли ему ужинать, нет ли. А то еще с одним приятелем вышло. Был у него старый пес. Четырнадцати лет от роду. Дряхлый уже, почти слепой. Под конец приятель решил свезти его к ветеринару и усыпить. Усадил он старого, дряхлого, слепого пса в машину рядом с собой, на переднее сиденье. Пес разок лизнул ему руку. У приятеля аж все перевернулось внутри. Поехали. А по дороге пес без звука кончился, так и помер на переднем сиденье, будто знал, что к чему, и выбрал способ получше, просто испустил дух — и все тут. Вы ведь про это говорите, верно?

Я кивнул.

— Стало быть, по-вашему, та могила на горе — неправильная могила для правильного человека, так, что ли?

— Примерно так, — сказал я.

— По-вашему, для всех нас на пути есть разные могилы, что ли?

— Очень может быть, — сказал я.

— И коли мы могли бы увидеть всю свою жизнь с начала до конца, всяк выбрал бы себе которая получше? — спросил охотник. — В конце оглянешься и скажешь: черт подери, вот он был, подходящий год и подходящее место — не другой, на который оно пришлось, и не другое место, а вот только тогда и только там надо было помирать. Так, что ли?

— Раз уж только и остается выбирать, не то все равно выставят вон, выходит, что так, — сказал я.

— Неплохо придумано, — сказал охотник. — Только у многих ли достало бы ума? У большинства ведь не хватает соображения убраться с пирушки, когда выпивка на исходе. Все мы норовим засидеться подольше.

— Норовим засидеться, — подтвердил я. — Стыд и срам.

Мы спросили еще пива.

Охотник разом выпил полкружки и утер рот.

— Ну а что можно поделать, коли могила неправильная? — спросил он.

— Не замечать, будто ее и нет, — сказал я. — Может, тогда она исчезнет, как дурной сон.

Охотник коротко засмеялся, словно всхлипнул:

— Рехнулся, брат! Ну ничего, я люблю слушать, которые рехнулись. Давай болтай еще.

— Больше нечего, — сказал я.

— Может, ты есть воскресение и жизнь?

— Нет.

— Может, ты велишь Лазарю встать из гроба?

— Нет.

— Тогда чего ж?

— Просто я хочу, чтоб можно было под самый конец выбрать правильное место, правильное время и правильную могилу.

— Вот выпей-ка, — сказал охотник. — Тебе полезно. И откуда ты такой взялся?

— От самого себя. И от моих друзей. Мы собрались вдесятером и выбрали одного. Купили в складчину грузовик — вон он стоит, — и я покатил через всю страну. По дороге много охотился и ловил рыбу, чтоб настроиться, как надо. В прошлом году побывал на Кубе. В позапрошлом провел лето в Испании. А еще перед тем съездил летом в Африку. Накопилось вдоволь о чем поразмыслить. Потому меня и выбрали.

— Для чего выбрали, черт подери, для чего? — напористо, чуть не с яростью спросил охотник и покачал головой. — Ничего тут не поделаешь. Все уже кончено.

— Все, да не совсем, — сказал я. — Пошли.

И шагнул к двери.

Охотник остался сидеть. Потом вгляделся мне в лицо — оно все горело от этих моих речей, — ворча поднялся, догнал меня, и мы вышли.

Я показал на обочину, и мы оба поглядели на грузовик, который я там оставил.

— Я такие видел, — сказал охотник. — В кино показывали. С таких стреляют носорогов, верно? Львов и все такое? В общем, на них разъезжают по Африке, верно?

— Правильно.

— У нас тут львы не водятся, — сказал он. — И носороги тоже, и буйволы, ничего такого нету.

— Нету? — переспросил я.

Он не ответил.

Я подошел к открытой машине, коснулся борта.

— Знаешь, что это за штука?

— Ничего я больше не знаю, — сказал охотник. — Считай меня круглым дураком. Так что это у тебя?

Долгую минуту я поглаживал крыло. Потом сказал:

— Машина Времени.

Он вытаращил глаза, потом прищурился, отхлебнул пива (он прихватил с собой кружку, зажав ее в широкой ладони). И кивнул мне — валяй, мол, дальше.

— Машина Времени, — повторил я.

— Слышу, не глухой, — сказал он.

Он прошел вдоль борта, отступил на середину улицы и стал разглядывать машину — да, с такими и правда охотятся в Африке. На меня он не смотрел. Обошел ее всю кругом, вновь остановился на тротуаре и уставился на крышку бензобака.

— Сколько миль из нее можно выжать? — спросил он.

— Пока не знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал он.

— Первый раз еду, — сказал я. — Съезжу до места, тогда узнаю.

— И чем же такую штуку заправлять?

Я промолчал.

— Какое ей нужно горючее? — опять спросил он.

Я мог бы ответить: надо читать до поздней ночи, читать по ночам год за годом, чуть не до утра, читать в горах, где лежит снег, и в полдень в Памплоне, читать, сидя у ручья или в лодке где-нибудь у берегов Флориды. А еще я мог сказать: все мы приложили руку к этой машине, все мы думали о ней, и купили ее, и касались ее, и вложили в нее нашу любовь и память о том, что сделали с нами его слова двадцать, двадцать пять или тридцать лет тому назад. В нее вложена уйма жизни, и памяти, и любви — это и есть бензин, горючее, топливо, называй как хочешь; дождь в Париже, солнце в Мадриде, снег на вершинах Альп, дымки ружейных выстрелов в Тироле, солнечные блики на Гольфстриме, взрывы бомб и водяные взрывы, когда выскакивает из реки рыбина, — вот он, потребный тут бензин, горючее, топливо; так я мог бы сказать, так подумал, но говорить не стал.

Должно быть, охотник почуял, о чем я думаю, — глаза его сузились, долгие годы в лесу научили его читать чужие мысли, — и он принялся ворочать в голове мою затею.

Потом подошел и… вот уж этого трудно было ждать! Он протянул руку… и коснулся моей машины.

Он положил ладонь на капот и так и стоял, словно прислушивался, есть ли там жизнь, и рад был тому, что ощутил под ладонью. Долго он так стоял.

Потом без единого слова повернулся и, не взглянув на меня, ушел обратно в бар и сел пить в одиночестве, спиной к двери.

И мне не захотелось нарушать молчание. Похоже, вот она, самая подходящая минута поехать попытать счастья.

Я сел в машину и включил зажигание.

Сколько миль из нее можно выжать? Какое ей нужно горючее? — подумал я. И покатил.

Я катил по шоссе, не глядя ни направо, ни налево, так и ездил добрый час взад и вперед и порой на секунду-другую зажмуривался, так что запросто мог съехать с дороги и перевернуться, а то и разбиться насмерть.

А потом около полудня солнце затянуло облаками, и вдруг я почувствовал — все хорошо.

Я поднял глаза, глянул на гору и чуть не заорал.

Могила исчезла.

Я как раз спустился в неглубокую ложбинку, а впереди на дороге одиноко брел старик в толстом свитере.

Я сбросил скорость, и, когда нагнал пешехода, машина моя поползла с ним вровень. На нем были очки в стальной оправе; довольно долго мы двигались бок о бок, словно не замечая друг друга, а потом я окликнул его по имени.

Он чуть поколебался, потом зашагал дальше.

Я нагнал его на своей машине и опять сказал:

— Папа.

Он остановился, выжидая.

Я затормозил и сидел, не снимая рук с баранки.

— Папа, — повторил я.

Он подошел, остановился у дверцы.

— Разве я вас знаю?

— Нет. Зато я знаю вас.

Он поглядел мне в глаза, всмотрелся в лицо, в губы:

— Да, похоже, что знаете.

— Я вас увидел на дороге. Думаю, нам с вами по пути. Хотите, подвезу?

— Нет, спасибо, — сказал он. — В этот час хорошо пройтись пешком.

— Вы только послушайте, куда я еду.

Он двинулся было дальше, но приостановился и, не глядя на меня, спросил:

— Куда же?

— Путь долгий.

— Похоже, что долгий, по тому, как вы это сказали. А покороче вам нельзя?

— Нет, — отвечал я. — Путь долгий. Примерно две тысячи шестьсот дней да прибавить или убавить денек-другой и еще полдня.

Он вернулся ко мне и заглянул в машину.

— Значит, вон в какую даль вы собрались?

— Да, в такую даль.

— В какую же сторону? Вперед?

— А вы не хотите вперед?

Он поглядел на небо.

— Не знаю. Не уверен.

— Я не вперед еду, — сказал я. — Еду назад.

Глаза его стали другого цвета. Мгновенная, едва уловимая перемена, словно в облачный день человек вышел из тени дерева на солнечный свет.

— Назад…

— Где-то посередине между двух и трех тысяч дней, день пополам, плюс-минус час, прибавить или отнять минуту, поторгуемся из-за секунды, — сказал я.

— Язык у вас ловко подвешен, — сказал он.

— Так уж приходится, — сказал я.

— Писатель из вас никудышный, — сказал он. — Кто умеет писать, тот говорить не мастер.

— Это уж моя забота, — сказал я.

— Назад? — Он пробовал это слово на вес.

— Разворачиваю машину, — сказал я. — И возвращаюсь вспять.

— Не по милям, а по дням?

— Не по милям, а по дням.

— А машина подходящая?

— Для того и построена.

— Стало быть, вы изобретатель?

— Просто читатель, но так вышло, что изобрел.

— Если ваша машина действует, так это всем машинам машина.

— К вашим услугам, — сказал я.

— А когда вы доедете до места, — начал старик, взялся за дверцу, нагнулся, сам того не замечая, и вдруг спохватился, отнял руку, выпрямился во весь рост и тогда только договорил: — Куда вы попадете?

— В десятое января тысяча девятьсот пятьдесят четвертого.

— Памятный день, — сказал он.

— Был и есть. А может стать еще памятней.

Он не шевельнулся, но света в глазах прибавилось, будто он еще шагнул из тени на солнце.

— И где же вы будете в этот день?

— В Африке, — сказал я.

Он промолчал. Бровью не повел. Не дрогнули губы.

— Неподалеку от Найроби, — сказал я.

Он медленно кивнул. Повторил:

— В Африке, неподалеку от Найроби.

Я ждал.

— И если поедем — попадем туда, а дальше что? — спросил он.

— Я вас там оставлю.

— А потом?

— Вы там останетесь.

— А потом?

— Это все.

— Все?

— Навсегда, — сказал я.

Старик глубоко вздохнул, провел ладонью по краю дверцы.

— И эта машина где-то на полпути обратится в самолет? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

— Где-то на полпути вы станете моим пилотом?

— Может быть. Никогда раньше на ней не ездил.

— Но хотите попробовать?

Я кивнул.

— А почему? — спросил он, нагнулся и посмотрел мне прямо в глаза, в упор, грозным, спокойным, яростно-пристальным взглядом. — Почему?

«Старик, — подумал я, — не могу я тебе ответить. Не спрашивай».

Он отодвинулся — почувствовал, что перехватил.

— Я этого не говорил, — сказал он.

— Вы этого не говорили, — повторил я.

— И когда вы пойдете на вынужденную посадку, — сказал он, — вы на этот раз приземлитесь немного по-другому?

— Да, по-другому.

— Немного пожестче?

— Погляжу, что тут можно сделать.

— И меня швырнет за борт, а больше никто не пострадает?

— По всей вероятности.

Он поднял глаза, поглядел на горный склон, никакой могилы там не было. Я тоже посмотрел на эту гору. И наверно, он догадался, что однажды могилу там вырыли.

Он оглянулся на дорогу, на горы и на море, которого не видно было за горами, и на материк, что лежал за морем.

— Хороший день вы вспомнили.

— Самый лучший.

— И хороший час, и хороший миг.

— Право, лучше не сыскать.

— Об этом стоит подумать.

Рука его лежала на дверце машины — не опираясь, нет — испытующе: пробовала, ощупывала, трепетная, нерешительная. Но глаза смотрели прямо в сияние африканского полдня.

— Да.

— Да? — переспросил я.

— Идет, — сказал он. — Ловлю вас на слове, подвезите меня.

Я выждал мгновенье — только раз успело ударить сердце, — дотянулся и распахнул дверцу.

Он молча поднялся в машину, сел рядом со мной, бесшумно, не хлопнув, закрыл дверцу. Он сидел рядом, очень старый, очень усталый. Я ждал.

— Поехали, — сказал он.

Я включил зажигание и мягко взял с места.

— Развернитесь, — сказал он.

Я развернул машину в обратную сторону.

— Это правда такая машина, как надо? — спросил он.

— Правда. Такая самая.

Он поглядел на луг, на горы, на дом в отдалении.

Я ждал, мотор работал вхолостую.

— Я кое о чем вас попрошу, — начал он, — когда приедем на место, не забудете?

— Постараюсь.

— Там есть гора, — сказал он и умолк, и сидел молча, с его сомкнутых губ не слетело больше ни слова.

Но я докончил за него. Есть в Африке гора по имени Килиманджаро, подумал я. И на западном ее склоне нашли однажды иссохший, мерзлый труп леопарда. Что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может.

На этом склоне мы тебя и положим, думал я, на склоне Килиманджаро, по соседству с леопардом, и напишем твое имя, а под ним еще: никто не знал, что он делал здесь, так высоко, но он здесь. И напишем даты рождения и смерти, и уйдем вниз, к жарким летним травам, и пусть могилу эту знают лишь темнокожие воины, да белые охотники, да быстроногие окапи.

Заслонив глаза от солнца, старик из-под ладони смотрел, как вьется в предгорьях дорога. Потом кивнул:

— Поехали.

— Да, Папа, — сказал я.

И мы двинулись не торопясь, я — за рулем, старик — рядом со мной, спустились с косогора, поднялись на новую вершину. И тут выкатилось солнце, и ветер дохнул жаром. Машина мчалась, точно лев в высокой траве. Мелькали, уносились назад реки и ручьи. Вот бы нам остановиться на час, думал я, побродить по колено в воде, половить рыбу, а потом изжарить ее, полежать на берегу и потолковать, а может, помолчать. Но если остановимся, вдруг не удастся продолжить путь? И я дал полный газ. Мотор взревел неистовым рыком какого-то чудо-зверя. Старик улыбнулся.

— Отличный будет день! — крикнул он.

— Отличный.

Позади дорога, думал я, как там на ней сейчас, ведь сейчас мы исчезаем? Вот исчезли, нас там больше нет. И дорога пуста. И Солнечная долина безмятежна в солнечных лучах. Как там сейчас, когда нас там больше нет?

Я еще поддал газу, машина рванулась: девяносто миль в час.

Мы оба заорали, как мальчишки.

Уж не знаю, что было дальше.

— Ей-богу, — сказал под конец старик, — знаете, мне кажется… мы летим?

Ужасный большой пожар в усадьбе

Люди около получаса прятались возле сторожки у ворот, передавая друг другу бутылку, а потом, когда в шесть часов вечера сторож отправился отдыхать, крадучись двинулись по дорожке, поглядывая на огромный дом, во всех окнах которого горел теплый свет.

— Вот эта усадьба, — сказал Риордан.

— Проклятье, что ты имеешь в виду, когда говоришь «эта усадьба»? — воскликнул Кейси, а потом тихонько добавил: — Она всю жизнь у нас перед глазами.

— Конечно, — кивнул Келли, — но когда со всех сторон начали подступать Неприятности, усадьба выглядит по-другому. Как игрушка на снегу.

Так всем четырнадцати и казалось — огромный дом-игрушка стоял под медленно кружащимися перышками весеннего вечера.

— Ты принес спички? — спросил Келли.

— Принес ли я… за кого ты меня принимаешь?

— Ну так принес или нет — вот все, что я спрашиваю.

Кейси принялся искать. Когда все карманы оказались вывернутыми наружу, он выругался.

— Нет, не принес.

— Какого черта, — успокоил Нолан. — Там наверняка есть спички. Позаимствуем несколько штук. Пошли.

Когда они оказались на дороге, Тимулти споткнулся и упал.

— Ради бога, Тимулти, — проворчал Нолан, — где твои романтические чувства? В разгар Большого Пасхального Восстания мы обязаны сделать все как следует. Через многие годы мы хотим войти в пивную и рассказать об Ужасном Большом Пожаре в Усадьбе, разве не так? А если ты будешь сидеть на заднице в снегу, то испортишь всю картину Восстания, разве не так?

Тимулти кивнул, поднялся на ноги, исправив общую картину.

— Я постараюсь помнить о хороших манерах, — обещал он.

— Тс-с! Вот мы и пришли! — воскликнул Риордан.

— Господи, перестань говорить вещи вроде «эта усадьба» и «вот мы и пришли», — заявил Кейси. — Конечно же, мы видим проклятый дом! Что делать дальше?

— Уничтожим его? — неуверенно предложил Мерфи.

— Ба, ты так глуп, что на тебя страшно смотреть, — сказал Кейси. — Конечно, мы его уничтожим, но сначала… чертежи и планы.

— Все казалось таким простым в пивной «У Хикки», — заметил Мерфи. — Мы придем и просто камня на камне не оставим от этой проклятой усадьбы. Если учесть, какая у меня толстая жена, мне просто необходимо с чем-нибудь зверски расправиться.

— Пожалуй, следует постучать в дверь, — вмешался Тимулти, сделав глоток из бутылки, — и спросить разрешения.

— Разрешения! — проворчал Мерфи. — Я бы не доверил тебе даже управление адом — пропащие души никогда бы не начали поджариваться! Надо…

Однако передняя дверь неожиданно распахнулась, заставив его замолчать.

На пороге стоял человек и вглядывался в темноту.

— Послушайте, — донесся негромкий спокойный голос, — не могли бы вы говорить потише. Хозяйка дома прилегла отдохнуть перед вечерней поездкой в Дублин, и…

Мужчины, на которых падал свет, идущий из открытой двери, заморгали, отступили на несколько шагов и сняли шапки.

— Это вы, лорд Килготтен?

— Да, — ответил человек, стоящий в дверях.

— Мы постараемся не шуметь, — обещал дружелюбно улыбающийся Тимулти.

— Просим прощения, ваша светлость, — сказал Кейси.

— Вы очень добры, — ответил его светлость, и дверь аккуратно закрылась.

Все мужчины остались стоять с раскрытыми ртами:

— «Просим прощения, ваша светлость», «мы постараемся не шуметь, ваша светлость»!.. — Кейси хлопнул себя по лбу. — Что мы говорили? Почему никто из нас не ухватился за дверь, пока он здесь стоял?

— Мы были ошарашены, вот почему; он взял нас на испуг, как все сильные мира сего, будь они прокляты. Я хочу сказать, ведь мы ничего не делали, не так ли?

— Однако мы действительно шумели, — признал Тимулти.

— Шумели, черт побери! — взорвался Кейси. — Проклятый лорд ускользнул из наших когтей!

— Тсс, не так громко, — сказал Тимулти.

Кейси понизил голос:

— Давайте осторожно подберемся к двери и…

— Это совсем не обязательно, — заметил Нолан. — Он уже знает, что мы здесь.

— Подберемся к двери, — повторил Кейси, заскрипев зубами, — и взломаем ее…

Дверь снова открылась.

Лорд, словно тихая тень, выглянул и осведомился негромким, терпеливым и хрупким старческим голосом:

— Послушайте, что вы здесь делаете?

— Ну, дело обстоит так, ваша светлость… — начал Кейси и, побледнев, замолчал.

— Мы пришли, — выпалил Мерфи, — мы пришли… сжечь эту усадьбу!

Лорд постоял немного, глядя на снег и собравшихся мужчин, его рука все еще лежала на дверной ручке. Потом закрыл на мгновение глаза, подумал, после короткой борьбы справился с тиком, из-за которого затрепетали веки, и сказал:

— Гмм, в таком случае вам лучше войти.

Мужчины ответили: хорошо, отлично, годится — и двинулись к дому, но тут Кейси выкрикнул:

— Подождите! — А затем добавил, обращаясь к стоявшему на пороге старику: — Мы войдем, когда будем готовы.

— Очень хорошо, — ответил старик. — Я не стану закрывать дверь, надумаете — входите. Я буду в библиотеке.

Оставив дверь приоткрытой, старик уже собрался уходить, когда Тимулти воскликнул:

— Когда мы надумаем? Господи, когда же мы надумаем больше, чем сейчас? С дороги, Кейси!

И все они взбежали на крыльцо.

Услышав шаги, его светлость снова повернулся к пришедшим; на спокойном лице совсем не было враждебности — так смотрит старая гончая, которая видела множество загнанных лисиц и примерно столько же спасшихся, умела быстро бегать, но теперь, в старости, перешла на медленную, шаркающую походку.

— Пожалуйста, вытирайте ноги, джентльмены.

— Мы вытираем. — И каждый тщательно очистил свои башмаки от глины и снега.

— Сюда, — сказал его светлость и повел их за собой. Бледные, прозрачные глаза лорда были окружены морщинами и мешками, результат многолетнего употребления бренди, а щеки стали красными, как вишневая наливка. — Я принесу вам выпить, и мы подумаем, что можем сделать относительно… как вы выразились… сожжения усадьбы?

— Вы просто воплощение здравого смысла, — признал Тимулти, следуя за лордом Килготтеном в библиотеку, где тот налил всем по стаканчику виски.

— Джентльмены. — Его светлость осторожно опустил свои старые кости в кресло с выгнутой спинкой. — Выпьем.

— Мы отказываемся, — заявил Кейси.

— Отказываемся? — выдохнули все. Выпивка уже была у них в руках.

— То, что мы собираемся учинить, нужно делать на трезвую голову, — сказал Кейси, вздрогнув от взглядов, которые бросали на него его приятели.

— Кого мы здесь слушаем? — поинтересовался Риордан. — Его светлость или Кейси?

Вместо ответа все мужчины выпили виски и закашлялись. Красный цвет мужества сразу проступил на их лицах, которые они обратили к Кейси, чтобы он смог оценить разницу. Кейси мигом опрокинул свой стаканчик, не желая отставать от остальных.

Между тем старик продолжал потягивать виски, и то, как спокойно и непринужденно он это делал, отбросило поджигателей в глубины Дублинского залива, где они начали тонуть. Пока Кейси не сказал:

— Ваша честь, вы слышали о Неприятностях? Я имею в виду не только войну с кайзером за морем, но наши собственные большие Неприятности и Восстание, которое добралось теперь и до нас, до нашего города, нашей пивной, а теперь и до вашей усадьбы?

— Многочисленные тревожные события свидетельствуют, что настали тяжелые времена, — сказал его светлость. — Я полагаю, чему быть, того не миновать. Я хорошо знаю вас всех. Вы на меня работали. Мне кажется, я вам неплохо платил.

— В том нет никаких сомнений, ваша светлость. — Кейси сделал шаг вперед. — Просто «старый порядок меняется», и мы слышали о больших домах в Таре и особняках в Киллашандре, которые были сожжены ради празднования свободы и…

— Чьей свободы? — кротко спросил старик. — Моей? От тягот содержания этого дома, в котором моя жена и я стучим, как кости в стакане, или… Ладно, продолжайте. Когда бы вы хотели сжечь усадьбу?

— Если это вас не слишком затруднит, — ответил Тимулти, — то сейчас.

Старик, казалось, еще глубже погрузился в свое кресло.

— О боже, — пробормотал он.

— Конечно, — быстро сказал Нолан, — если вам неудобно, мы можем прийти позднее…

— Позднее! Это еще что за разговоры? — спросил Кейси.

— Мне ужасно жаль, — сказал старик. — Пожалуйста, разрешите мне объяснить. Леди Килготтен сейчас спит, скоро за нами приедут гости, чтобы отвезти нас в Дублин на пьесу Синджа[1]…

— Чертовски хороший писатель, — заметил Риордан.

— Видел одну из его пьес год назад, — сказал Нолан, — и…

— Помолчите! — повысил голос Кейси.

Все примолкли.

Его светлость по-прежнему тихо продолжал:

— В полночь мы планировали дать у нас званый обед на десять персон… Нельзя ли отложить сожжение до завтрашнего вечера, чтобы мы могли подготовиться?

— Нет, — отрезал Кейси.

— Подождем, — сказали все остальные.

— Сожжение — это одно, — заметил Тимулти, — а билеты в театр — совсем другое. Я хочу сказать, что театр там, и было бы ужасно глупо пропустить пьесу и позволить куче еды пропасть. А гости, которые к вам придут? Как их предупредишь?

— Именно об этом я и думал, — сказал его светлость.

— Да, я знаю! — закричал Кейси. Закрыв глаза, он провел ладонями по щекам, челюстям и губам, а потом сжал руки в кулаки и разочарованно отвернулся. — Нельзя откладывать сожжение, такие дела не переносят, как вечеринки, черт возьми, так не делают!

— Именно так и делают, если забывают принести спички, — тихонько проговорил Риордан.

Кейси развернулся — казалось, он сейчас ударит Риордана, но потом сообразил, что его приятель сказал правду, и немного остыл.

— Не говоря уже о том, — добавил Нолан, — что миссис — замечательная леди и нуждается в последнем вечере развлечений и отдыхе.

— Вы очень добры, — сказал его светлость, снова наполняя стаканчик гостя.

— Давайте проголосуем, — предложил Нолан.

— Проклятье! — Кейси мрачно посмотрел по сторонам. — Я вижу, что голоса уже подсчитаны. Значит, завтра вечером, черт побери.

— Да благословит вас Бог, — сказал старый лорд Килготтен. — На кухне будет оставлен холодный ужин, вы можете зайти сначала туда, наверное, вам захочется перекусить, поджог — тяжелая работа. Так мы договариваемся на завтрашний вечер, часов на восемь? К тому времени леди Килготтен будет благополучно доставлена в отель в Дублине. Я не хочу, чтобы она раньше времени узнала, что ее дом перестал существовать.

— Господи, вы настоящий христианин, — пробормотал Риордан.

— Ну, не будем грустить, — сказал старик. — Я считаю, что это уже в прошлом, а я никогда не думаю о прошлом. Джентльмены…

Он встал. И, как слепой пастух-святой, вышел в коридор вместе со стадом, которое двинулось вслед за ним.

Уже почти подойдя к двери, лорд Килготтен увидел что-то краем своего усталого глаза. Он повернул назад и в задумчивости остановился перед большим портретом итальянского аристократа.

И чем больше он на него смотрел, тем сильнее становился тик, а его губы начали беззвучно шевелиться.

Наконец Нолан спросил:

— Ваша светлость, в чем дело?

— Я тут подумал… — наконец отозвался лорд, — вы ведь любите Ирландию, не так ли?

— Видит бог, да! — сказали все. — Разве нужно спрашивать?

— Как и я, — мягко продолжал старик. — А любите ли вы в ней все, землю и ее наследие?

— Тут тоже не может быть никаких сомнений, — заявили посетители.

— Я беспокоюсь о подобных вещах, — сказал его светлость. — Это портрет кисти Ван Дейка. Очень старый, очень хороший, очень важный и очень дорогой. Это, джентльмены, сокровище национального искусства.

— Ах вот оно что! — сказали все и столпились вокруг.

— О господи, — проговорил Тимулти, — замечательная работа!

— Сама плоть, — добавил Нолан.

— Обратите внимание, — подал голос Риордан, — как его маленькие глаза следят за тобой, где бы ты ни стоял.

— Поразительно, — согласились все.

И собрались уже двинуться дальше, когда его светлость произнес:

— Вы понимаете, что это сокровище, которое в действительности не может принадлежать мне одному или вам, а только всем людям, как драгоценное наследие будет потеряно навсегда завтра вечером?

Все разинули рты.

— Спаси нас, Господь, — сказал Тимулти. — Нельзя так поступать!

— Сначала мы вынесем картину из дома, — предложил Риордан.

— Подождите! — закричал Кейси.

— Благодарю вас, — сказал его светлость, — но куда вы ее денете? На открытом воздухе под воздействием ветра, дождя и снега картина быстро погибнет. Может быть, лучше ее сжечь…

— Нет, мы этого не допустим! — воскликнул Тимулти. — Я сам возьму ее домой.

— А когда великие разногласия закончатся, — заключил лорд Килготтен, — вы доставите этот бесценный дар Искусства и Красоты, пришедший к нам из прошлого, в руки нового правительства?

— Э-э… все будет так, как вы говорите, — заверил его светлость Тимулти.

Но Кейси, не сводивший взгляда с большого холста, заявил:

— А сколько эта огромная штука весит?

— Полагаю, — слабым голосом ответил старик, — от семидесяти до ста фунтов.

— Ну и как, черт возьми, мы доставим ее в дом Тимулти? — поинтересовался Кейси.

— Мы с Брэннэхемом отнесем это проклятое сокровище, — ответил Тимулти, — а если потребуется, ты нам поможешь, Нолан.

— Потомки вас отблагодарят, — пообещал его светлость.

Двинулись дальше по коридору, и снова лорд Килготтен остановился перед двумя картинами.

— Эти полотна, на которых изображены обнаженные женщины…

— Да уж, так оно и есть! — сказали все.

— Принадлежат кисти Ренуара, — закончил старик.

— Значит, их нарисовал французский джентльмен? — спросил Руней. — Если мне будет позволено так выразиться?

— Да уж, так мог нарисовать только француз! — воскликнули все.

— Они стоят несколько тысяч фунтов, — сообщил старик.

— Я не стану с вами спорить, — заявил Нолан, поднимая палец, по которому сердито стукнул Кейси.

— Я… — начал Блинки Уаттс, чьи рыбьи глаза под толстыми стеклами очков были всегда наполнены слезами. — Я готов забрать домой этих французских леди. Думаю, я смогу взять под мышки оба эти произведения искусства и отнести к себе.

— Договорились, — с благодарностью кивнул лорд.

Они подошли к большому пейзажу, на котором были изображены многочисленные люди-чудовища, скачущие и топчущие фрукты и обнимающие роскошных, как дыни, женщин. Все подошли поближе, чтобы прочитать надпись на медной табличке: «Сумерки богов».

— Сумерки, проклятье, — проворчал Руней, — это больше похоже на полдень!

— Я полагаю, — пояснил благородный старик, — здесь скрывается некая ирония — в названии и в самом предмете. Обратите внимание на сверкающее небо и на страшные фигуры, скрывающиеся за облаками. Увлекшись своей вакханалией, боги не замечают, что им грозит гибель.

— Я не вижу, — заявил Блинки Уаттс, — ни церкви, ни священников среди облаков.

— В те времена все было иначе, — заверил его Нолан.

— Я и Тиоухи, — сказал Флэннери, — отнесем этих демонических богов ко мне. Так, Тиоухи?

— Так!

И они пошли дальше по коридору, останавливаясь у каждой следующей картины, словно на экскурсии в музее, и по очереди предлагали свои услуги, чтобы отнести к себе домой сквозь снежную ночь рисунки Дега и Рембрандта или большие картины голландских мастеров, пока не оказались перед скверным портретом, написанным маслом и висевшим в алькове.

— Это мой портрет, — пробормотал старик, — сделанный ее светлостью. Оставьте его здесь, пожалуйста.

— Иными словами, вы хотите, чтобы он сгорел в Большом Пожаре? — удивился Нолан.

— Ну а вот следующая картина… — сказал старик, сделав несколько шагов вперед.

Наконец долгое путешествие завершилось.

— Конечно, — вздохнул лорд Килготтен, — если вы действительно хотите все спасти, то в доме еще есть дюжина уникальных ваз эпохи Мин…

— Их стоит коллекционировать, — заметил Нолан.

— Персидский ковер на полу…

— Мы свернем его и доставим в дублинский музей.

— И изысканная люстра в главной обеденной зале.

— Ее следует спрятать, пока не закончатся Неприятности, — сказал Кейси, который уже изрядно устал.

— Ну что ж, — сказал на прощание старик, пожимая каждому руку. — Может быть, вы начнете прямо сейчас? Хочу заметить, что вам предстоит тяжелая работа — спасти эти сокровища для нации. А мне нужно несколько минут вздремнуть перед тем, как придет время переодеваться.

И старик удалился на второй этаж.

А четырнадцать поджигателей озадаченно наблюдали за тем, как он уходит.

— Кейси, — сказал Блинки Уаттс, — в твою маленькую головку не приходила мысль, что только из-за того, что ты забыл спички, нам придется работать всю ночь?

— Господи, где твое чувство эсс-тетики? — воскликнул Риордан.

— Заткнись, — угрюмо бросил Кейси. — Ладно, Флэннери, ты возьмешься за этот конец «Сумерек богов», а ты, Тиоухи, — за дальний, где девушка получает то, что ей нужно. Ха! Поднимайте!

И боги, безумно озираясь, оказались в воздухе.

К семи часам большая часть картин была вынесена из усадьбы и поставлена на снегу; вскоре им предстояло отправиться в разные дома. В семь пятнадцать лорд и леди Килготтен спустились вниз и направились к машине, а Кейси быстро выстроил свою команду так, чтобы леди не увидела, что здесь происходит. Парни приветственно покричали вслед уезжающему автомобилю. Леди Килготтен слабо помахала в ответ рукой.

С семи тридцати до десяти почти все картины по одной или по две были унесены.

Когда осталась последняя, Келли остановился возле темного алькова и с беспокойством взглянул на портрет старого лорда, написанный леди Килготтен. Он содрогнулся, решил проявить гуманность и забрал картину с собой в ночь.

В полночь лорд и леди Килготтен, вернувшись домой с гостями, обнаружили лишь широкие следы, оставленные в снегу, где Флэннери и Тиоухи волокли бесценные «Сумерки богов»; где ворчащий себе под нос Кейси организовал парад Ван Дейка, Рембрандта, Буше и Пиранези; последним деловито протрусил Блинки Уаттс с двумя набросками Ренуара.

Обед закончился к двум часам. Леди Килготтен отправилась в постель, удовлетворившись объяснением, что все картины одновременно были отправлены на чистку.

В три часа утра лорд Килготтен все еще сидел без сна в библиотеке, среди голых стен, перед потухшим камином, с кашне на худой шее и стаканчиком бренди в слегка дрожащей руке.

Примерно в три пятнадцать тихонько заскрипел паркет, задвигались тени, и через некоторое время с шапкой в руках в дверях библиотеки показался Кейси.

— Тсс! — тихонько прошипел он.

Лорд, который немного задремал, резко выпрямился, стараясь прийти в себя.

— Боже мой, — пробормотал он, — неужели нам пора уходить?

— Мы договорились на завтрашний вечер, — ответил Кейси. — К тому же это не вы должны уходить, а они возвращаются.

— Они? Ваши друзья?

— Нет, ваши.

И Кейси поманил его светлость рукой.

Старик молча пошел за ним по коридору, чтобы выглянуть из-за входной двери в глубокий колодец ночи.

Там, как замерзшая и потрепанная наполеоновская армия, нерешительная и деморализованная, стояла в темноте знакомая толпа, в руках у каждого были картины — некоторые несли их на спине или прислонили к ногам; усталые, дрожащие руки с трудом удерживали произведения искусства под медленно падающим снегом.

Ужасающая тишина опустилась на растерянных мужчин. Они оказались в затруднительном положении, словно один враг ушел, чтобы вести иные, замечательные войны, а другой, безымянный, бесшумно и незаметно подкрался сзади. Они продолжали озираться на горы и город, будто в любой момент сам Хаос мог спустить на них своих псов. Одиноко стояли, окруженные всепроникающей ночью, и слышали далекий лай разочарования и отчаяния.

— Это ты, Риордан? — нервно спросил Кейси.

— А кто, черт возьми, это может быть? — раздался голос из темноты.

— Что они хотят? — спросил старик.

— Тут дело не в том, что они хотят, скорее вопрос заключается в том, что теперь вы можете захотеть от нас, — послышался тот же голос.

— Понимаете ли, — заговорил другой, подходя поближе, так что в упавшем на него свете стало видно, что это Хэннеман, — рассмотрев все аспекты данного дела, ваша честь, и решив, что вы такой замечательный джентльмен, мы…

— Мы не станем сжигать ваш дом! — выкрикнул Блинки Уаттс.

— Заткнись и дай человеку сказать! — раздалось сразу несколько голосов.

Хэннеман кивнул:

— Так оно и есть. Мы не станем сжигать ваш дом.

— Но послушайте, — запротестовал лорд, — я уже приготовился. И могу легко все вынести.

— Вы слишком просто ко всему относитесь, прошу прощения, ваша честь, — вмешался Келли. — Легко для вас, но совсем нелегко для нас.

— Понимаю, — сказал старик, хотя он ничего не понимал.

— Создается впечатление, — заговорил Тиоухи, — что за последние несколько часов у всех нас возникли проблемы. Некоторые связаны с домом, некоторые — с транспортировкой и размещением, если вы понимаете, куда я клоню. Кто объяснит первым? Келли? Кейси? Риордан?

Мужчины молчали.

Наконец, тяжело вздохнув, вперед выступил Флэннери.

— Дело в том… — начал он.

— Да? — мягко сказал старик.

— Ну, — продолжал Флэннери, — я и Тиоухи прошли половину пути через лес, как два проклятых дурака, и преодолели две трети болота с этой огромной картиной «Сумерки богов»… когда мы начали проваливаться.

— Вас оставили силы? — с сочувствием спросил лорд Килготтен.

— Нет, мы просто проваливались, ваша честь, проваливались в землю, — добавил Тиоухи.

— Боже мой, — пробормотал лорд.

— Тут вы совершенно правы, ваша светлость, — продолжал Тиоухи. — Понимаете, я и Флэннери и демонические боги вместе весим почти шестьсот фунтов, а это болото такое топкое, и чем дальше мы шли, тем глубже проваливались, и крик застрял у меня в горле, когда я вспомнил эти сцены из «Собаки Баскервилей» и представил себе какое-нибудь еще страшилище, которое преследует героиню среди болот, я представил, как она падает в глубокую яму, жалея, что не придерживалась диеты, но уже слишком поздно, и на поверхности разбегаются пузыри. Вот какие картины промелькнули перед моими глазами, ваша честь.

— И что было дальше? — поинтересовался лорд Килготтен, догадавшись, что от него ждут этого вопроса.

— А дальше, — ответил Флэннери, — мы пошли прочь, оставив проклятых богов среди их сумерек.

— В болоте? — слегка огорчившись, спросил старик.

— Ну, мы их прикрыли. Я хочу сказать, мы положили сверху наши шарфы. Богам не пришлось умирать дважды, ваша честь. Эй, ребята, вы слышали это? Боги…

— Да заткнись ты! — воскликнул Келли. — Вы настоящие болваны. Почему вы не принесли проклятую картину обратно?

— Мы подумали, что приведем еще двух ребят и они нам помогут…

— Еще двух! — вскричал Нолан. — Получается четыре человека и целая свора богов — да вы провалитесь вдвое быстрее, так что над вами поднимутся пузыри, олухи вы несчастные!

— Да? — изумленно проговорил Тиоухи. — Мне такое в голову не приходило.

— Ну, раз уж зашла речь… — промолвил старик. — Может быть, следует организовать спасательную команду…

— Мы уже это сделали, ваша честь, — сообщил Кейси. — Боб, ты и Тим, быстро отправляйтесь туда и спасите языческие божества.

— А вы не расскажете отцу Лири?

— В задницу отца Лири!.. Идите!

Тим вместе с Бобом быстро зашагали в сторону леса.

Его светлость повернулся к Нолану и Келли:

— Я вижу, вы тоже принесли свою большую картину обратно.

— Ну, мы сумели отойти от двери на сто ярдов, сэр, — сказал Келли. — Я полагаю, вам интересно, почему мы ее возвращаем, ваша честь?

— Учитывая, что совпадение следует за совпадением, — сказал старик, возвращаясь в дом и надевая пальто и твидовое кепи, чтобы можно было стоять на холоде и закончить разговор, который обещал быть долгим, — признаться, мне действительно интересно.

— Все дело в моей спине, — продолжал Келли. — Она отказала в менее чем пятистах ярдах от главной дороги. Позвонок выскакивает и не встает на место уже в течение пяти лет, а я испытываю мучения Христа. Я чихнул и упал на колени, ваша честь.

— Мне это знакомо, — кивнул старик. — Такое впечатление, что кто-то втыкает тебе в спину острый шип. — Старик осторожно коснулся спины, и все сочувственно закивали головами.

— Мучения Христа, как я уже говорил, — вздохнул Келли.

— Тогда я прекрасно понимаю, почему вы не смогли завершить свое путешествие. Удивительно, что вы сумели дотащить такую тяжелую картину обратно.

Келли моментально стал казаться выше, когда услышал оценку своего подвига. Он сиял.

— Ерунда. И я бы сделал это еще раз, если бы не кости над моей задницей. Прошу прощения, ваша честь.

Однако его честь уже перевел взгляд серо-голубых глаз на Блинки Уаттса, державшего сразу двух красоток Ренуара и нетерпеливо переминавшегося на месте.

— О господи, у меня не было проблем с болотами или со спиной, — заявил Уаттс, который уверенно зашагал с двумя картинами, чтобы показать, как он легко с ними справляется. — Я добрался до дому за десять минут и принялся вешать картины на стену. И тут, у меня за спиной, появилась жена. Вам когда-нибудь случалась пережить такое: ваша жена стоит сзади и не произносит ни слова?

— Пожалуй, я могу припомнить похожие обстоятельства.

Старик силился вспомнить, бывало ли такое с ним, потом кивнул — действительно, подобные эпизоды хранились в его мерцающем сознании.

— Ну, ваша светлость, только женщина может так молчать, вы согласны со мной? И стоять как средневековый памятник. Температура в комнате стала понижаться так быстро, словно мы оказались за полярным кругом. Я боялся повернуться и оказаться лицом к лицу с Чудовищем, или с дочерью Чудовища, как я ее называю, чтобы отличать от тещи. Наконец я услышал, как она сделала вдох, а потом очень спокойно выдохнула, будто прусский генерал. «Эта женщина голая, как сойка. А другая — как моллюск, выброшенный на берег прибоем». — «Но, — возразил я, — это работа знаменитого французского художника, изучавшего человеческое тело». — «Да придет за мной Христос! Французский! — возопила жена. — Юбки до половины задницы! Платье до пупка! Знаешь, что они делают ртом в грязных французских романах? А теперь ты пришел домой и вешаешь своих «французских» на стену! Почему бы тебе заодно не снять распятие и не повесить на его место толстую голую девку?» Ну, ваша честь, я просто закрыл глаза, и мне ужасно захотелось, чтобы у меня отвалились уши. «Ты хочешь, чтобы на это смотрели наши мальчики перед тем, как лечь спать?!» — продолжала моя жена. Когда я немного пришел в себя, оказалось, что я иду по дороге с двумя голыми, как моллюски, красотками, ваша честь, прошу прощения.

— Они и в самом деле кажутся раздетыми, — заметил старик, взглянув на обе картины так, словно пытался найти в них то, о чем говорила жена этого человека. — Я всегда думал о лете, когда смотрел на них.

— С того момента, как вам исполнилось семнадцать, ваша светлость, может быть. Но до того?..

— Гмм, да, да, — пробормотал старик, и в одном из его глаз промелькнула тень былого распутства.

Потом этот глаз остановился, уперевшись в Бэннока и Тулери; те стояли у самого края смущенной толпы, каждый при огромной картине.

Бэннок принес свою домой и обнаружил, что проклятая штука не проходит ни в дверь, ни в окно.

Тулери как раз сумел затащить картину в дом, когда его жена справедливо подметила, что они окажутся единственной семьей во всей деревне, у которой есть Рубенс стоимостью в полмиллиона фунтов, но нет коровы!

Таким в целом был результат этой долгой ночи. У каждого имелась своя мрачная и жуткая история, и когда все они были рассказаны, холодные снежинки закружились среди храбрых членов местного отделения ИРА.

Старик ничего не сказал, потому что ему нечего было добавить, и они стояли молча, а бледные облачка дыхания уносил ветер. Потом, очень спокойно, лорд Килготтен широко открыл парадную дверь; у него хватило порядочности не кивать и не показывать.

Медленно, не говоря ни единого слова, мужчины проходили мимо старика, как будто он был учителем в их старой школе, но потом зашагали побыстрее. Так, словно река повернула вспять, вскоре пустой коридор был снова полон животными и ангелами, обнаженными девушками, чьи тела пламенели, и благородными богами, выделывающими курбеты на копытах и крыльях. Глаза его светлости скользили по картинам, а рот беззвучно называл каждую: Ренуар, Ван Дейк, Лотрек… и так до тех пор, пока Келли не коснулся его плеча.

— Мой портрет, кисти моей жены?

— И ничто другое, — отозвался Келли.

Старик посмотрел на Келли и картину у него в руках, а потом в сторону снежной ночи.

Келли мягко улыбнулся.

Двигаясь бесшумно, точно грабитель, он исчез вместе с картиной в темноте. Мгновение спустя раздался его смех, и он вернулся обратно с пустыми руками.

Старик сжал ладонь Келли своей слегка трясущейся рукой, а потом закрыл дверь.

Он повернулся, словно память о прошедшей ночи уже выветрилась из его сознания, и заковылял по коридору; шарф утомленно покрывал худые плечи. Толпа проследовала за ним в библиотеку. Там мужчины нашли выпивку и, зажав стаканчики в своих огромных ладонях, увидели, как лорд Килготтен смотрит на картину над камином, словно пытаясь вспомнить, висело ли там многие годы назад «Разграбление Рима». Или «Падение Трои». Затем старик почувствовал на себе взгляды и посмотрел на окружающую его армию.

— И за что мы теперь выпьем?

Люди начали шаркать ногами.

Потом Флэннери воскликнул:

— Ну, за его светлость, конечно!

— Его светлость! — довольно закричали все, выпили, закашлялись, а старик вдруг почувствовал странную влагу на своих глазах, но так и не выпил, пока не улегся шум, и только после этого произнес:

— За нашу Ирландию!

И выпил, и все сказали:

— О господи!

И все сказали:

— Аминь.

А старик посмотрел на картину над камином и проговорил извиняющимся тоном:

— По-моему, она висит немного криво. Не могли бы…

— Не могли бы мы, ребята! — воскликнул Кейси.

И четырнадцать мужчин бросились поправлять картину.

И все-таки наш…

Питер Хорн вовсе не собирался стать отцом голубой пирамидки. Ничего похожего он не предвидел. Им с женой и не снилось, что с ними может случиться такое. Они спокойно ждали рождения первенца, много о нем говорили, нормально питались, подолгу спали, изредка бывали в театре, а потом пришло время Полли лететь вертолетом в клинику; муж обнял ее и поцеловал.

— Через шесть часов ты уже будешь дома, детка, — сказал он. — Спасибо, эти новые родильные машины хоть отцов не отменили, а так они сделают за тебя все, что надо.

Она вспомнила старую-престарую песенку: «Нет, уж этого вам у меня не отнять», — и тихонько напела ее, и, когда вертолет взмыл над зеленой равниной, направляясь в город, оба они смеялись.

Врач по имени Уолкот был исполнен спокойствия и уверенности. Полли-Энн, будущую мать, приготовили к тому, что ей предстояло, а отца, как полагается, отправили в приемную — здесь можно было курить сигарету за сигаретой или смешивать себе коктейли, для чего под рукой имелся миксер. Питер чувствовал себя недурно. Это их первый ребенок, но волноваться нечего. Полли-Энн в хороших руках.

Через час в приемную вышел доктор Уолкот. Он был бледен, как смерть. Питер Хорн оцепенел с третьим коктейлем в руке. Стиснул стакан и прошептал:

— Она умерла?

— Нет, — негромко сказал Уолкот. — Нет-нет, она жива и здорова. Но вот ребенок…

— Значит, ребенок мертвый.

— И ребенок жив, но… допивайте коктейль и пойдемте. Кое-что произошло.

Да, несомненно, кое-что произошло. Нечто такое, из-за чего переполошилась вся клиника. Люди высыпали в коридоры, сновали из палаты в палату. Пока Питер Хорн шел за доктором, ему стало совсем худо; там и сям, сойдясь тесным кружком, стояли сестры и санитарки в белых халатах, таращили друг на друга глаза и шептались:

— Нет, вы видели? Ребенок Питера Хорна! Невероятно!

Врач привел его в очень чистую небольшую комнату. Вокруг низкого стола толпились люди. На столе что-то лежало.

Голубая пирамидка.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросил Хорн.

Голубая пирамидка шевельнулась. И заплакала.

Питер Хорн протиснулся сквозь толпу и в ужасе посмотрел на стол. Он побелел и задыхался.

— Неужели… это и есть?..

Доктор Уилкот кивнул.

У голубой пирамидки было шесть гибких голубых отростков и на выдвинутых вперед стерженьках моргали три глаза.

Хорн оцепенел.

— Оно весит семь фунтов и восемь унций, — сказал кто-то.

«Меня разыгрывают, — подумал Хорн. — Это такая шутка. И все это затеял, конечно, Чарли Расколл. Вот сейчас он заглянет в дверь, крикнет: “С первым апреля!” — и все засмеются. Не может быть, что это мой ребенок. Какой ужас! Нет, меня разыгрывают».

Ноги Хорна пристыли к полу, по лицу струился пот.

— Уведите меня отсюда.

Он отвернулся; сам того не замечая, он сжимал и разжимал кулаки, веки его вздрагивали.

Уолкот взял его за локоть и спокойно заговорил:

— Это ваш ребенок. Поймите же, мистер Хорн.

— Нет-нет, невозможно. — Такое не умещалось у него в голове. — Это какое-то чудовище. Его надо уничтожить.

— Мы не убийцы, нельзя уничтожить человека.

— Человека? — Хорн смигнул слезы. — Это не человек! Это святотатство!

— Мы осмотрели этого… ребенка и установили, что он не мутант, не результат разрушения генов или их перестановки, — быстро заговорил доктор. — Ребенок и не уродец. И он совершенно здоров. Прошу вас, выслушайте меня внимательно.

Широко раскрытыми измученными глазами Хорн уставился в стену. Его шатало. Доктор продолжал сдержанно, уверенно:

— На ребенка своеобразно подействовало давление во время родов. Что-то разладилось сразу в обеих новых машинах — родильной и гипнотической, произошло короткое замыкание, и от этого исказились пространственные измерения. Ну, короче говоря, — неловко докончил доктор, — ваш ребенок родился в… в другое измерение.

Хорн даже не кивнул. Он стоял и ждал.

— Ваш ребенок жив-здоров и отлично себя чувствует, — со всей силой убеждения сказал доктор Уолкот. — Вот он лежит на столе. Но он не похож на человека, потому что родился в другое измерение. Наши глаза, привыкшие воспринимать все в трех измерениях, отказываются видеть в нем ребенка. Но все равно он ребенок. Несмотря на такое странное обличье, на пирамидальную форму и щупальца, это и есть ваш ребенок.

Хорн сжал губы и зажмурился.

— Можно мне чего-нибудь выпить?

— Конечно.

Ему сунули в руки стакан.

— Дайте я сяду, посижу минутку.

Он устало опустился в кресло. Постепенно все начало проясняться. Все медленно становилось на место. Что бы там ни было, это его ребенок. Хорн содрогнулся. Пусть с виду страшилище, но это его первенец.

Наконец он поднял голову; хоть бы лицо доктора не расплывалось перед глазами…

— А что мы скажем Полли? — спросил он еле слышно.

— Придумаем что-нибудь утром, как только вы соберетесь с силами.

— А что будет дальше? Можно как-нибудь вернуть его… в прежний вид?

— Мы постараемся. Конечно, если вы разрешите. В конце концов, он ваш. Вы вправе поступить с ним как пожелаете.

— С ним? — Хорн горько усмехнулся, закрыл глаза. — А откуда вы знаете, что это «он»?

Его засасывала тьма. В ушах шумело.

Доктор Уолкот явно смутился.

— Видите ли… то есть… ну конечно, мы не можем сказать наверняка…

Хорн еще отхлебнул из стакана.

— А если вам не удастся вернуть его обратно?

— Я понимаю, какой это удар для вас, мистер Хорн. Что ж, если вам нестерпимо его видеть, мы охотно вырастим ребенка здесь, в институте.

Хорн подумал.

— Спасибо. Но, какой он ни есть, он наш — мой и Полли. Он останется у нас. Я буду растить его, как растил бы любого ребенка. У него будет дом, семья. Я постараюсь его полюбить. И обращаться с ним буду как положено.

Губы Хорна одеревенели, мысли не слушались.

— Понимаете ли вы, что берете на себя, мистер Хорн? Этому ребенку нельзя будет иметь обычных товарищей, ему не с кем будет играть — ведь его в два счета задразнят до смерти. Вы же знаете, что такое дети. Если вы решите воспитывать ребенка дома, всю его жизнь придется строго ограничить, никто не должен его видеть. Это вы понимаете?

— Да. Это я понимаю. Доктор… доктор, а умственно он в порядке?

— Да. Мы исследовали его реакции. В этом отношении он отличный здоровый младенец.

— Я просто хотел знать наверняка. Теперь только одно — Полли.

Доктор нахмурился:

— Признаться, я и сам ломаю голову. Конечно, тяжко женщине услышать, что ее ребенок родился мертвым. А уж это… сказать матери, что она произвела на свет нечто непонятное и на человека-то непохожее. Хуже, чем мертвого. Такое потрясение может оказаться гибельным. И все же я обязан сказать ей правду. Врач не должен лгать пациенту, этим ничего не достигнешь.

Хорн отстранил стакан.

— Я не хочу потерять еще и Полли. Я-то сам уже готов к тому, что вы уничтожите ребенка, я бы это пережил. Но я не допущу, чтобы эта история убила Полли.

— Надеюсь, мы сможем вернуть ребенка в наше измерение. Это и заставляет меня колебаться. Считай я, что надежды нет, я бы сейчас же удостоверил, что необходимо его умертвить. Но, думаю, не все потеряно, надо попытаться.

Хорн безмерно устал. Все внутри дрожало.

— Ладно, доктор. А пока что ему нужна еда, молоко и любовь. Ему худо пришлось, так пускай хоть дальше будет все по справедливости. Когда мы скажем Полли?

— Завтра днем, когда она проснется.

Хорн встал, подошел к столу, на который сверху лился теплый мягкий свет. Протянул руку — и голубая пирамидка приподнялась.

— Привет, малыш, — сказал Хорн.

Пирамидка поглядела на него тремя блестящими голубыми глазами. Тихонько протянулось крохотное голубое щупальце и коснулось пальцев Хорна.

Он вздрогнул.

— Привет, малыш!

Доктор поднес поближе бутылочку — соску:

— Вот и молоко. А ну-ка, попробуем!

Малыш поднял глаза, туман рассеивался. Над малышом склонялись какие-то фигуры, и он понял, что это друзья. Он только что родился, но был уже смышленый, на диво смышленый. Он воспринимал окружающий мир.

Над ним и вокруг что-то двигалось. Шесть серых с белым кубов склонились к нему, и у всех шестиугольные отростки, и у всех по три глаза. И еще два куба приближались по прозрачной плоскости. Один совсем белый. И у него тоже три глаза. Что-то в этом Белом кубе нравилось малышу. Что-то привлекало. И пахло от этого Белого куба чем-то родным.

Шесть склонившихся над малышом серо-белых кубов издавали резкие высокие звуки. Наверно, им было интересно, и они удивлялись. Получалось, словно играли сразу шесть флейт пикколо.

Теперь свистели два только что подошедших куба — Белый и Серый. Потом Белый куб вытянул один из своих шестиугольных отростков и коснулся малыша. В ответ малыш протянул одно щупальце. Малышу нравился Белый куб. Да, нравился. Малыш проголодался, Белый куб ему нравится. Может, Белый куб его накормит…

Серый куб принес малышу розовый шар. Сейчас его накормят. Хорошо. Хорошо. Малыш с жадностью принялся за еду.

Хорошо, вкусно. Серо-белые кубы куда-то скрылись, остался только приятный Белый куб, он стоял над малышом, глядел на него и все посвистывал. Все посвистывал.

Назавтра они сказали Полли. Не все. Только самое необходимое. Только намекнули. Сказали, что с малышом в некотором смысле немного неладно. Говорили медленно, кругами, которые все тесней смыкались вокруг Полли. Потом доктор Уолкот прочел длинную лекцию о родильных машинах — как они облегчают женщине родовые муки, но вот на этот раз произошло короткое замыкание. Другой ученый муж сжато и сухо рассказал о разных измерениях, перечел их по пальцам, весьма наглядно: первое, второе, третье и четвертое! Еще один толковал ей об энергии и материи. И еще один — о детях бедняков, которым недоступны блага прогресса.

Наконец Полли села на кровати и сказала:

— К чему столько разговоров? Что такое с моим ребенком и почему все вы так много говорите?

И доктор Уолкот сказал ей правду.

— Конечно, через недельку вы сможете его увидеть, — прибавил он. — Или, если хотите, передайте его на попечение нашего института.

— Мне надо знать только одно, — сказала Полли.

Доктор Уолкот вопросительно поднял брови.

— Это я виновата, что он такой?

— Никакой вашей вины тут нет.

— Он не выродок, не чудовище? — допытывалась Полли.

— Он только выброшен в другое измерение. Во всем остальном совершенно нормальный младенец.

Полли уже не стискивала зубы, складки в углах губ разгладились. Она сказала просто:

— Тогда принесите мне моего малыша. Я хочу его видеть. Пожалуйста. Прямо сейчас.

Ей принесли «ребенка».

Назавтра они покинули клинику. Полли шагала твердо, решительно, а Питер шел следом, тихо изумляясь ей.

Малыша с ними не было. Его привезут позднее. Хорн помог жене подняться в вертолет, сел рядом. И вертолет, жужжа, взмыл в теплую высь.

— Ты просто чудо, — сказал Питер.

— Вот как? — отозвалась она, закуривая сигарету.

— Еще бы. Даже не заплакала. Держалась молодцом.

— Право, он вовсе не так уж плох, когда узнаешь его поближе, — сказала Полли. — Я… я даже могу взять его на руки. Он теплый и плачет, и ему надо менять пеленки, хоть они и треугольные. — Она засмеялась. Но в этом смехе Питер расслышал дрожащую болезненную нотку. — Нет, я не заплакала, Пит, ведь это мой ребенок. Или будет моим. Слава богу, он не родился мертвый. Он… не знаю, как тебе объяснить… он еще не совсем родился. Я стараюсь думать, что он еще не родился. И мы ждем, когда он появится. Я очень верю доктору Уолкоту. А ты?

— Да-да. Ты права. — Питер взял ее за руку. — Знаешь, что я тебе скажу? Ты просто молодчина.

— Я смогу держаться, — сказала Полли, глядя прямо перед собой и не замечая проносящихся под ними зеленых просторов. — Пока я верю, что впереди ждет что-то хорошее, я не позволю себе терзаться и мучиться. Я еще подожду с полгода, а потом, может быть, убью себя.

— Полли!

Она взглянула на мужа так, будто увидела впервые.

— Прости меня, Пит. Но ведь так не бывает, просто не бывает. Когда все кончится и малыш родится по-настоящему, я тут же обо всем забуду, точно ничего и не было. Но если доктор не сумеет нам помочь, рассудку этого не вынести, рассудка только и хватит — приказать телу влезть на крышу и прыгнуть вниз.

— Все уладится, — сказал Питер, сжимая руками штурвал. — Непременно уладится.

Полли не ответила, только выпустила облачко табачного дыма, и оно мигом распалось в воздушном вихре под лопастями вертолета.

Прошло три недели. Каждый день они летали в институт навестить Пая. Такое спокойное, скромное имя дала Полли Хорн голубой пирамидке, которая лежала на теплом спальном столе и смотрела на них из-под длинных ресниц. Доктор Уолкот не забывал повторять родителям, что ребенок ведет себя как все младенцы: столько-то часов спит, столько-то бодрствует, временами спокоен, а временами нет, в точности как всякий младенец, и так же ест, и так же пачкает пеленки. Полли слушала все это, и лицо ее смягчалось, глаза теплели.

В конце третьей недели доктор Уолкот сказал:

— Может быть, вы уже в силах взять его домой? Ведь вы живете за городом, так? Отлично. У вас есть внутренний дворик, малыш может иногда погулять на солнышке. Ему нужна материнская любовь. Истина избитая, но с нею не поспоришь. Его надо кормить грудью. Конечно, мы договорились — там, где его кормит новая специальная машина, для него нашлись и ласковый голос, и теплые руки, и прочее. — Доктор Уолкот говорил сухо, отрывисто. — Но, мне кажется, вы уже достаточно с ним свыклись и понимаете, что это вполне здоровый ребенок. Вы готовы к этому, миссис Хорн?

— Да, я готова.

— Отлично. Привозите его каждые три дня на осмотр. Вот вам его режим и все предписания. Мы исследуем сейчас несколько возможностей, миссис Хорн. К концу года мы надеемся чего-то достичь. Не могу сейчас обещать определенно, но у меня есть основания полагать, что мы вытащим этого мальчугана из четвертого измерения, как фокусник кролика из шляпы.

К немалому изумлению и удовольствию доктора, в ответ на эту речь Полли Хорн тут же его поцеловала.

Питер Хорн вел вертолет домой над волнистыми зелеными лугами Гриффита. Временами он поглядывал на пирамидку, лежавшую в руках у Полли. Полли ласково над ней ворковала, пирамидка отвечала примерно тем же.

— Хотела бы я знать… — начала Полли.

— Что?

— Какими он видит нас?

— Я спрашивал Уолкота. Он говорит, наверно, мы тоже кажемся малышу странными. Он в одном измерении, мы — в другом.

— Ты думаешь, он не видит нас людьми?

— Если глядеть на это нашими глазами — нет. Но не забудь, он ничего не знает о людях. Для него мы в любом обличье такие, как надо. Он привык видеть нас в форме кубов, квадратов или пирамид, какими мы ему там представляемся из его измерения. У него не было другого опыта, ему не с чем сравнивать. Мы для него самые обыкновенные. А он нас поражает потому, что мы сравниваем его с привычными для нас формами и размерами.

— Да, понимаю. Понимаю.

Малыш ощущал движение. Один Белый куб держал его в теплых отростках. Другой Белый куб сидел поодаль; все они были в фиолетовом эллипсоиде. Эллипсоид двигался по воздуху над просторной светлой равниной, сплошь усеянной пирамидками, шестигранниками, цилиндрами, колоннами, шарами и многоцветными кубами.

Один Белый куб что-то просвистел. Другой ответил свистом. Тот Белый куб, что держал малыша, слегка покачивался. Малыш глядел на Белые кубы, на мир, проносящийся за стенками вытянутого летучего пузыря.

И ему стало как-то сонно. Он закрыл глаза, прислонился поуютней к Белому кубу и тоненько, чуть слышно загудел.

— Он уснул, — сказала Полли Хорн.

Настало лето, у Питера Хорна в экспортно-импортной конторе хлопот было по горло. Но все вечера он неизменно проводил дома. Дни с малышом давались Полли без труда, но, если приходилось оставаться с ним одной до ночи, она слишком много курила, а однажды поздним вечером Питер застал ее на кушетке без чувств, и рядом стояла пустая бутылка из-под коньяка. С тех пор по ночам он сам вставал к малышу. Плакал малыш как-то странно, то ли свистел, то ли шипел жалобно, будто испуганный зверек, затерявшийся в джунглях. Дети так не плачут.

Питер сделал в детской звуконепроницаемые стены.

— Это чтоб ваша жена не слыхала, как плачет маленький? — спросил рабочий, который ему помогал.

— Да, чтоб она не слыхала, — ответил Питер Хорн.

Они почти никого у себя не принимали. Боялись — вдруг кто-нибудь наткнется на Пая, маленького Пая, на милую, любимую пирамидку.

— Что это? — спросил раз вечером один гость, отрываясь от коктейля, и прислушался. — Какая-то пичужка голос подает? Вы никогда не говорили, что держите птиц в клетках, Питер.

— Да-да, — ответил Питер, закрывая дверь в детскую. — Выпейте еще. Давайте все выпьем.

Было так, словно они завели собаку или кошку. По крайней мере так на это смотрела Полли. Питер Хорн незаметно наблюдал за женой, подмечал, как она говорит о маленьком Пае, как ласкает его. Она всегда рассказывала, что Пай делал и как себя вел, но словно бы с осторожностью, а порой окинет взглядом комнату, проведет ладонью по лбу, по щеке, стиснет руки — и лицо у нее станет испуганное, потерянное, как будто она давно и тщетно кого-то ждет.

В сентябре Полли с гордостью сказала мужу:

— Он умеет говорить «папа». Да-да, умеет. Ну-ка, Пай, скажи: папа.

И она подняла повыше теплую голубую пирамидку.

— Фьюи-и! — просвистела теплая голубая пирамидка.

— Еще разок! — сказала Полли.

— Фьюи-и! — просвистела пирамидка.

— Ради бога, перестань! — сказал Питер Хорн. Взял у Полли ребенка и отнес в детскую, и там пирамидка свистела опять и опять, повторяя по-своему: папа, папа, папа. Хорн вышел в столовую и налил себе чистого виски. Полли тихонько смеялась.

— Правда, потрясающе? — сказала она. — Даже голос у него в четвертом измерении. Вот будет мило, когда он научится говорить! Мы дадим ему выучить монолог Гамлета, и он станет читать наизусть, и это прозвучит как отрывок из Джойса. Повезло нам, правда? Дай мне выпить.

— Ты уже пила, хватит.

— Ну спасибо, я себе и сама налью, — ответила Полли.

Так она и сделала.

Прошел октябрь, наступил ноябрь. Пай теперь учился говорить. Он свистел и пищал, а когда был голоден, звенел, как бубенчик. Доктор Уолкот навещал Хорнов.

— Если малыш весь ярко-голубой, значит, здоров, — сказал он однажды. — Если же голубизна тускнеет, выцветает, значит, ребенок чувствует себя плохо. Запомните это.

— Да-да, я запомню, — сказала Полли. — Яркий, как яйцо дрозда, — здоров, тусклый, как кобальт, — болен.

— Знаете что, моя милая, — сказал Уолкот, — примите-ка парочку вот этих таблеток, а завтра придете ко мне, побеседуем. Не нравится мне, как вы разговариваете. Покажите-ка язык! Гм… вы что, пьете? И пальцы все в желтых пятнах. Курить надо вдвое меньше. Ну, до завтра.

— Вы не очень-то мне помогаете, — возразила Полли. — Прошел уже почти целый год.

— Дорогая миссис Хорн, не могу же я держать вас в непрерывном напряжении. Как только наша механика будет готова, мы тотчас вам сообщим. Мы работаем не покладая рук. Скоро проведем испытание. А теперь примите таблетки и прикусите язычок. — Доктор потрепал Пая по «подбородку». — Отличный здоровый младенец, право слово! И весит никак не меньше двадцати фунтов.

Малыш подмечал каждый шаг этих двух славных Белых кубов, которые всегда с ним, когда он не спит. Есть еще один куб — Серый, тот появляется не каждый день. Но главное в его жизни — два Белых куба, они его любят и заботятся о нем. Малыш поднял глаза на Белый куб, тот, что с округленными гранями, потеплей и помягче, — и, очень довольный, тихонько защебетал. Белый куб кормит его. Малыш доволен. Он растет. Все привычно и хорошо.

Настал новый, 1989 год.

В небе проносились межпланетные корабли, жужжали вертолеты, завивая вихрями теплый воздух Калифорнии.

Питер Хорн тайком привез домой большие пластины особым образом отлитого голубого и серого стекла. Сквозь них он всматривался в своего «ребенка». Ничего. Пирамидка оставалась пирамидкой, просвечивал ли он ее рентгеновскими лучами или разглядывал сквозь желтый целлофан. Барьер был непробиваем. Хорн потихоньку снова стал пить.

Все круто переломилось в начале февраля. Хорн возвращался домой, хотел уже посадить вертолет — и ахнул: на лужайке перед его домом столпились соседи. Кто сидел, кто стоял, некоторые уходили прочь, и лица у них были испуганные.

Во дворе гуляла Полли с «ребенком».

Она была совсем пьяная. Сжимая в руке щупальце голубой пирамидки, она водила Пая взад и вперед. Не заметила, как сел вертолет, не обратила никакого внимания на мужа, когда он бегом бросился к ней.

Один из соседей обернулся:

— Какая славная у вас зверушка, мистер Хорн! Где вы ее откопали?

Еще кто-то крикнул:

— Видно, вы порядком постранствовали, Хорн! Это откуда же, из Южной Африки?

Полли подхватила пирамидку на руки.

— Скажи «папа»! — закричала она, неуверенно, как сквозь туман, глядя на мужа.

— Фьюи! — засвистела пирамидка.

— Полли! — позвал Питер.

— Он ласковый, как щенок или котенок, — говорила Полли, ведя пирамидку по двору. — Нет-нет, не бойтесь, он совсем не опасен. Он ласковый, прямо как ребенок. Мой муж привез его из Афганистана.

Соседи начали расходиться.

— Куда же вы? — Полли замахала им рукой. — Не хотите поглядеть на моего малютку? Разве он не красавчик?

Питер ударил ее по лицу.

— Мой малютка… — повторила Полли срывающимся голосом.

Питер опять и опять бил ее по щекам, и наконец она умолкла, у нее подкосились ноги. Он поднял ее и унес в дом. Потом вышел, увел Пая, сел и позвонил в институт.

— Доктор Уолкот, говорит Хорн. Извольте подготовить вашу механику. Сегодня или никогда.

Короткая заминка. Потом Уолкот сказал со вздохом:

— Ладно. Привозите жену и ребенка. Попробуем управиться.

Оба дали отбой.

Хорн сидел и внимательно разглядывал пирамидку.

— Все соседи от него в восторге, — сказала Полли.

Она лежала на кушетке, глаза были закрыты, губы дрожали…

В вестибюле института их обдало безупречной, стерильной чистотой. Доктор Уолкот шагал по коридору, за ним — Питер Хорн и Полли с Паем на руках. Вошли в одну из дверей и очутились в просторной комнате. Посередине стояли рядом два стола, над каждым свисал большой черный колпак.

Позади столов выстроились незнакомые аппараты, счету не было циферблатам и рукояткам. Слышалось еле уловимое гудение. Питер Хорн поглядел на жену.

Уолкот подал ей стакан с какой-то жидкостью.

— Выпейте, — сказал он.

Полли повиновалась.

— Вот так. Садитесь.

Хорны сели. Доктор сцепил руки, пальцы в пальцы, и минуту-другую молча смотрел на обоих.

— Теперь послушайте, чем я занимался все последние месяцы, — сказал он. — Я пытался вытащить малыша из того измерения, куда он попал, — четвертого, пятого или шестого, сам черт не разберет. Всякий раз, как вы привозили его сюда на осмотр, мы бились над этой задачей. И в известном смысле она решена, но извлечь ребенка из того треклятого измерения мы покуда не можем.

Полли вся сникла. Хорн же неотрывно смотрел на доктора — что-то он еще скажет? Уолкот наклонился к ним:

— Я не могу извлечь оттуда Пая, но я могу переправить вас обоих туда. Вот так-то.

И он развел руками.

Хорн посмотрел на машину в углу:

— То есть вы можете послать нас в измерение Пая?

— Если вы непременно этого хотите.

Полли не отозвалась. Она молча держала Пая на коленях и не сводила с него глаз.

Доктор Уолкот стал объяснять:

— Мы знаем, какими неполадками, механическими и электрическими, вызвано теперешнее состояние Пая. Мы можем воспроизвести эту цепь случайных погрешностей и воздействий. Но вернуть ребенка в наше измерение — это уже совсем другое дело. Возможно, пока мы добьемся нужного сочетания, придется провести миллион неудачных опытов. Сочетание, которое ввергло его в чужое пространство, было случайностью, но, по счастью, мы заметили и проследили его, у нас есть показания приборов. А вот как вернуть его оттуда — таких данных у нас нет. Приходится действовать наугад. Поэтому гораздо легче переправить вас в четвертое измерение, чем вернуть Пая в наше.

— Если я перейду в его измерение, я увижу моего ребенка таким, какой он на самом деле? — просто и серьезно спросила Полли.

Уолкот кивнул.

— Тогда я хочу туда, — сказала Полли.

— Подожди, — вмешался Питер. — Мы пробыли здесь только пять минут, а ты уже перечеркиваешь всю свою жизнь.

— Пускай. Я иду к моему настоящему ребенку.

— Доктор Уолкот, а как будет там, по ту сторону?

— Сами вы не заметите никаких перемен. Будете видеть друг друга такими же, как прежде, — тот же рост, тот же облик. А вот пирамидка станет для вас ребенком. Вы обретете еще одно чувство и станете иначе воспринимать все, что увидите.

— А может быть, мы обратимся в какие-нибудь цилиндры или пирамиды? И вы, доктор, покажетесь нам уже не человеком, а какой-нибудь геометрической фигурой?

— Если слепой прозреет, разве он утратит способность слышать и осязать?

— Нет.

— Ну так вот. Перестаньте рассуждать при помощи вычитания. Думайте путем сложения. Вы кое-что приобретаете. И ничего не теряете. Вы знаете, как выглядит человек, а у Пая, когда он смотрит на нас из своего измерения, этого преимущества нет. Прибыв «туда», вы сможете увидеть доктора Уолкота, как пожелаете, — и геометрической фигурой, и человеком. Наверно, на этом вы заделаетесь заправскими философами. Но тут есть еще одно…

— Что же?

— Для всего света вы, ваша жена и ребенок будете выглядеть абстрактными фигурами. Малыш — треугольником, ваша жена, возможно, прямоугольником. Сами вы — массивным шестигранником. Потрясение ждет всех, кроме вас.

— Мы окажемся выродками?

— Да. Но не почувствуете себя выродками. Только придется жить замкнуто и уединенно.

— До тех пор, пока вы не найдете способ вернуть нас всех троих?

— Вот именно. Может пройти и десять лет, и двадцать. Я бы вам не советовал. Пожалуй, вы оба сойдете с ума от одиночества, от сознания, что вы не такие, как все. Если в вас есть хоть малое зернышко шизофрении, оно разовьется. Но, понятно, решайте сами.

Питер Хорн посмотрел на жену, она ответила прямым, серьезным взглядом.

— Мы идем, — сказал Питер.

— В измерение Пая? — переспросил Уолкот.

— В измерение Пая.

Они поднялись.

— Мы не утратим никаких способностей, доктор, вы уверены? Поймете ли вы нас, когда мы станем с вами говорить? Ведь Пая понять невозможно.

— Пай говорит так потому, что так звучит для него наша речь, когда она проникает в его измерение. И он повторяет то, что слышит. А вы, оказавшись там, будете говорить со мной превосходным человеческим языком, потому что вы это умеете. Измерения не отменяют чувств и способностей, времени и знаний.

— А что будет с Паем? Когда мы попадем в его измерение, мы прямо у него на глазах обратимся в людей? Вдруг это будет для него слишком сильным потрясением? Не опасно это?

— Он еще совсем кроха. Его представления о мире не вполне сложились. Конечно, он будет поражен, но от вас будет пахнуть по-прежнему, и голоса останутся прежними, хорошо знакомыми, и вы будете все такими же ласковыми и любящими, а это главное. Нет, вы с ним прекрасно поймете друг друга.

Хорн медленно почесал в затылке.

— Да, не самый простой и короткий путь к цели… — Он вздохнул. — Вот был бы у нас еще ребенок, тогда про этого можно бы и забыть…

— Но ведь речь именно о нем. Смею думать, вашей жене нужен только этот малыш, и никакой другой, правда, Полли?

— Этот, только этот, — сказала Полли.

Уолкот многозначительно посмотрел на Хорна. И Питер понял. Этот ребенок — не то Полли потеряна. Этот ребенок — не то Полли до конца жизни просидит где-то в тишине, в четырех стенах, уставясь в пространство невидящими глазами.

Все вместе они направились к машине.

— Что ж, если она это выдержит, так выдержу и я, — сказал Хорн и взял жену за руку. — Столько лет я работал в полную силу, не худо и отдохнуть, примем для разнообразия абстрактную форму.

— По совести, я вам завидую, — сказал Уолкот, нажимая какие-то кнопки на большой непонятной машине. — И еще вам скажу, вот поживете там — и, пожалуй, напишете такой философский трактат, что Дьюи, Бергсон, Гегель и прочие лопнули бы от зависти. Может, и я как-нибудь соберусь к вам в гости.

— Милости просим. Что нам понадобится для путешествия?

— Ничего. Просто ложитесь на стол и лежите смирно.

Комната наполнилась гудением. Это звучали мощь, энергия и тепло.

Полли и Питер Хорн лежали на сдвинутых вплотную столах, взявшись за руки. Их накрыло двойным черным колпаком. И они очутились в темноте. Откуда-то донесся бой часов — далеко в глубине здания металлический голосок прозвенел: «Тик-ки, так-ки, ровно семь, пусть известно будет всем…» — и постепенно замер.

Низкое гудение звучало все громче. Машина дышала затаенной, пружинно-сжатой нарастающей мощью.

— Это опасно? — крикнул Питер Хорн.

— Нисколько!

Мощь прорвалась воплем. Кажется, все атомы в комнате разделились на два чуждых, враждебных лагеря. И борются — чья возьмет. Хорн раскрыл рот — закричать бы… Всего его сотрясали ужасающие электрические разряды, перекраивали по неведомым граням и диагоналям. Он чувствовал — тело раздирает какая-то сила, тянет, засасывает, властно чего-то требует. Жадная, неотступная, напористая, она распирает комнату. Черный колпак над ним растягивался, все плоскости и линии дико, непостижимо исказились. Пот струился по лицу — нет, не пот, а соки, выжатые из него тисками враждующих измерений. Казалось, руки и ноги что-то выворачивает, раскидывает, колет и вот зажало. И весь он тает, плавится, как воск.

Негромко щелкнуло.

Мысль Хорна работала стремительно, но спокойно. Как будет потом, когда мы с Полли и Паем окажемся дома и придут друзья посидеть и выпить? Как все это будет?

И вдруг он понял, как оно будет, и разом ощутил благоговейный трепет, и безоглядное доверие, и всю надежность времени. Они по-прежнему будут жить в своем белом доме, на том же тихом зеленом холме, только вокруг поднимется высокая ограда, чтобы не докучали любопытные. И доктор Уолкот будет их навещать — поставит свою букашку во дворе и поднимется на крыльцо, а в дверях его встретит стройный Белый четырехгранник с коктейлем в змееподобной руке.

А в кресле в глубине комнаты солидный Белый цилиндр будет читать Ницше и покуривать трубку. И тут же будет бегать Пай. И завяжется беседа, придут еще друзья, Белый цилиндр и Белый четырехгранник будут смеяться, и шутить, и угощать всех крохотными сандвичами и вином, и вечер пройдет славно, весело и непринужденно.

Вот так это будет.

Щелк!

Гудение прекратилось.

С Хорна сняли колпак.

Все кончилось.

Они уже в другом измерении.

Он услышал, как вскрикнула Полли. Было очень светло. Хорн соскользнул со стола и остановился, озираясь. По комнате бежала Полли. Наклонилась, подхватила что-то на руки…

Вот он, сын Питера Хорна. Живой, розовощекий, голубоглазый мальчуган лежит в объятиях матери, растерянно озирается и захлебывается плачем.

Пирамидки словно не бывало. Полли плакала от счастья.

Весь дрожа, но силясь улыбнуться, Питер Хорн пошел к ним — обнять наконец и Полли, и малыша разом и заплакать вместе с ними.

— Ну вот, — стоя поодаль, промолвил Уолкот. Он долго стоял не шевелясь. Стоял и неотрывно смотрел в другой конец комнаты, на Белый цилиндр и стройный Белый четырехгранник с Голубой пирамидкой в объятиях. Дверь отворилась, вошел ассистент.

— Шш-ш! — Уолкот приложил палец к губам. — Им надо побыть одним. Пойдемте.

Он взял ассистента за локоть и на цыпочках двинулся к выходу. Дверь затворилась за ними, а Белый четырехгранник и Белый цилиндр даже не оглянулись.

Женщины

Море напоминало огромную изумрудную залу, вдруг озарившуюся светом.

Показалась вспышка. Белое, фосфоресцирующее пламя, как облако пара, вздымалось из глубин осеннего моря. Пузырилась бездонная глотка расщелины на дне. Что-то встревоженно мелькнуло молнией в зеленом небесном зеркале. Древнее, прекрасное создание, в своей праздности покинувшее бездну. Виднелись раковины, пучки морских трав и блеск чешуек, был слышен шепот пузырьков. В теле ее томились причудливые пальцы кораллов и гемисферы диплорий, зрачки желтых ламинарий и локоны водорослей. Она росла с приливами, с течением веков, вбирая души и прах поглощенных водами, тенями ей служили чернила каракатиц, а забавой — любая морская безделица.

Она ждала так долго.

Нечто в зеленом сиянии, дышавшее в осеннем море. Оно не имело ни глаз, ни ушей, ни тела, но видело, слышало и чувствовало. Бесплотная плоть стихии. И была она — женщиной.

Нет, совсем не привычной людскому глазу. Но самая суть ее была женской, мягкой, коварной и скрытной. Она скользила так грациозно. В ней было и женское тщеславие, и все женские уловки.

Темные воды струились вокруг, пронизывали ее плоть, полную чужих воспоминаний, влекомые течением. Воды, несшие праздничные шляпки, дудочки, серпантин и конфетти. Воды играли с пышными лентами ее волос, как ветер с кронами могучих деревьев. Апельсинные корки, салфетки, газеты, яичные скорлупки, угли костров, отгоревших на пляжах ночами, весь хлам людей на земле, чьи длинные ноги топтали пески островов у берега и мостовые каменных городов, тех, что правили воющими металлическими демонами на бетонных автострадах.

Она, мерцая, поднялась из пенной пучины навстречу холодному утру.

Среди пены в холодном утреннем свете мерцали ее зеленые волосы.

Она чувствовала что-то на берегу.

Там был мужчина.

Мужчина, бронзовокожий, с сильными ногами и крепким телом.

Каждый день он входил в воду, купался и плавал. Но не сегодня. Потому что рядом на песке лежала женщина в черном купальнике и тихо говорила что-то, смеясь. Иногда они держались за руки, иногда касались маленькой коробочки, и слушали, как оттуда лились звуки и музыка.

Свечение качалось на волнах, безмолвное. Купальный сезон кончался, пришел сентябрь. Пляж закрывался.

Вот-вот придет день, когда он исчезнет и вряд ли вернется сюда.

Сегодня он должен войти в воду.

Они нежились на песке, негромко пело радио, и им было тепло. Внезапно женщина задрожала всем телом, не открывая глаз.

Мужчина даже не поднял головы, покоившейся на увитой мускулами руке. Он упивался солнцем, дышал им, приоткрыв рот.

— Что такое? — спросил он.

— Кошмар приснился, — ответила женщина в черном купальнике.

— Сны средь бела дня?

— Разве тебе ничего не снится?

— Ничего. Никогда.

— Какой ужасный сон, господи! — теперь дрожали лишь ее пальцы.

— Что же в нем ужасного?

— Не знаю, — отвечала она, словно и вправду не знала. Ей приснилось что-то страшное, но она забыла, что именно. Теперь, не открывая глаз, она пыталась вспомнить.

— Я тебе снился, — сказал он, лениво потягиваясь.

— Нет, не ты, — возразила она.

— Точно я, — улыбнулся он себе самому. — Изменял тебе с другой, ну конечно.

— Нет.

— Мне лучше знать, — настаивал он. — Я развлекался с другой, а ты нас застукала и случайно меня пристрелила, или что-то в этом роде.

Она непроизвольно вздрогнула:

— Прекрати.

— Дай-ка угадаю, — продолжал он, — какой она была? Джентльмены предпочитают блондинок, не так ли?

— Перестань, не шути так, — попросила она, — мне действительно нехорошо.

Он открыл глаза:

— Что, в самом деле так страшно?

Она кивнула:

— Иногда днем я вижу кошмары, а потом весь день чувствую себя так плохо.

— Прости, — он взял ее за руку. — Может, хочешь чего-нибудь?

— Не хочу.

— Ванильный рожок, эскимо? Может, колы?

— Спасибо, дорогой, правда не хочу. Со мной все в порядке. Просто в последние четыре дня что-то не так. Совсем не так, как в начале лета. Что-то случилось.

— Не с нами же случилось, — ответил он.

— Нет-нет, конечно, не с нами, — поспешно согласилась она. — Ты не чувствуешь, что что-то изменилось вокруг? Даже пирс не такой, как раньше, и парк развлечений, и все остальное. Даже у хот-догов вкус другой.

— То есть как это?

— Они на вкус какие-то старые. Трудно объяснить. У меня аппетит пропал. Скорей бы уже кончился отпуск. Правда, больше всего на свете мне сейчас хочется домой.

— Завтра и так последний день. Ты же знаешь, чего мне стоила эта лишняя неделя отпуска.

— Знаю, — ответила она. — Все вокруг мне теперь кажется странным, переменившимся. Я не понимаю. Почему-то вдруг мне захотелось убежать отсюда.

— Может, сон виноват? Я с блондинкой, и внезапная смерть?

— Да прекрати же, — взмолилась она. — Нельзя так говорить о смерти!

Она прижалась к нему:

— Если бы я только знала, в чем дело.

— Не бойся, — он погладил ее. — Я не дам тебя в обиду.

— Все дело в тебе, а не во мне, — прошептала она. — Мне показалось, ты устал от меня и бросил меня.

— Зачем же? Я люблю тебя.

— Я такая глупая, — она натянуто рассмеялась. — Боже, какая же я глупая.

Они тихо лежали под солнечным небом.

— Знаешь, — проговорил он задумчиво, — я что-то тоже почувствовал. Здесь что-то изменилось. Что-то не так.

— Хорошо, что ты тоже это понял.

Он сонно покачал головой, чуть улыбнулся, зажмурился, поглощая солнце.

— Мы сходим с ума, — бормотал он, — мы сумасшедшие. Оба.

Морские волны мягко касались берега, трижды.

Настал полдень. Солнце нещадно палило в небе. Горячие, блестящие белые яхты качались в водах гавани. Ветер принес запах жареного мяса с луком. Песок шелестел, причудливо растекался узорами, как огромное плавящееся зеркало.

Слышно было, как тихо звучит радио. Они лежали на песке, как две темных стрелы, неподвижно, настороженно прислушиваясь. Чуть трепетали их ресницы, и языки касались пересохших губ. Соленый пот выступал на бровях, но его тотчас иссушало солнце.

Не открывая глаз, мужчина поднял голову, словно услышал что-то.

Радио вздохнуло.

Он опустил голову, но ненадолго.

Она почувствовала, что он снова приподнялся. Приоткрыв один глаз, увидела, что он осматривается, облокотясь на песок, глядит на пирс, на небо, волны и пляж.

— Что-то не так? — спросила она.

— Да вроде ничего, — ответил он, вновь распростершись на песке.

— Ничего? — переспросила она.

— Кажется, я что-то слышал.

— Наверное, радио.

— Нет, не радио. Что-то еще.

— Значит, не наше радио, а чье-то еще.

Он не отвечал, и она чувствовала, что он сжимает и разжимает кулак.

— Да что за черт, — напрягся он, — опять.

Теперь прислушались оба.

— Ничего там нет…

— Тише! — крикнул он. — Господи, да что же это…

Волны бросались на берег, безмолвные зеркала с шуршанием разлетались тысячей осколков.

— Кто-то поет, слышишь?

— Что?

— Клянусь, там кто-то поет.

— Чушь какая.

— А ты послушай!

Снова прислушались.

— Вообще ничего не слышу, — холодно ответила она.

Мужчина встал. В небе не было ничего, как и на пирсе, на песке, и в палатке с хот-догами. Под солнцем царила тишина, только ветер шумел в его ушах, шевелил волоски на руках и ногах.

Он направился к воде.

— Стой! — крикнула она.

Он обернулся, смотря сквозь нее, все еще вслушиваясь.

Она сделала радио погромче. Оттуда раздавалось:

— Я нашел себе малышку на миллион…

Он поморщился, недовольно вскинул руку:

— Выключи.

— А мне нравится! — Она включила музыку на всю катушку, прищелкивая пальцами, качалась в такт, пытаясь улыбаться.

Было уже два часа.

Вода была как парное молоко. Старый пирс утомленно раскинулся посреди марева.

Птицы застывали в небе. Солнце кипятило зеленые воды, омывавшие пирс, пронзали лучами колыхающуюся рябь.

Белая пена, кораллы, прах и ламинарии затаились среди волн.

Загорелый мужчина все еще лежал на песке, и рядом с ним женщина в черном купальнике.

Над водой, как облако тумана, плыла музыка. В ней угадывались шепот глубин и минувших лет, морская соль и странствия, нечто чужое, но вместе с тем столь знакомое. Звук ее был подобен волнам на берегу, каплям дождя, подземной реке. Так пел голос безвременья в морской раковине. Так, вздыхая, шептали воды в опустевших трюмах затонувших галеонов. Так свистел ветер в белом черепе на горячем песке.

Но радио заглушало все.

Свечение, легкое, словно женщина, устало скрылось в глубине. Так мало времени осталось. Они вот-вот могут уйти. Пусть он войдет в воду, хотя бы на миг… Создание колебалось в толще вод, чувствуя его лицо, его тело. Жаждало затянуть его вниз, кружиться и играть с ним здесь, на глубине в десять фатомов, увлекая подводным течением.

Ощутить, как вода заберет тепло его тела, как он напитает ее своим горячим дыханием.

Теперь волны качали ее, мягкую, изменчивую, в теплых водах мелководья под палящим солнцем.

Он не должен уйти. Если он уйдет, никогда не вернется.

Сейчас. Пульсировали полушария диплорий. Сюда. Она звала его сквозь безветрие жаркого дня. Иди к воде. Сюда, звала его музыка. Иди же.

Женщина в черном купальнике крутила ручку приемника.

— Внимание! — заорало радио. — Только сегодня, только сейчас, приобретайте новое авто в…

— Господи! — мужчина убавил громкость. — Оглохнуть можно!

— А я люблю, когда громко, — парировала женщина, оглядываясь на море.

Было три часа. Солнце и не думало скрываться.

Он поднялся, вспотевший.

— Хватит, пойду-ка окунусь, — бросил он.

— Ой, а принесешь мне хот-дог?

— Давай потом.

— Ну пожалуйста, — она надула губки. — Я хочу сейчас.

— Какие соусы?

— Все. Знаешь, а возьми-ка три.

— Три? Аппетита, говоришь, нет? — Он потрусил к палатке.

Она подождала, пока он уйдет. Выключила радио. Долго лежала и слушала. Ничего не было слышно. Она смотрела на воду, пока от солнца не стали слезиться глаза.

Море затихло. Куда ни глянь, лишь солнечные блики блестели на морской зыби. Но она продолжала всматриваться в воду, и лицо ее было мрачным.

Он вернулся.

— Черт, песок раскалился так, что чуть ноги не сжег! — Он устроился на одеяле. — Вот, это все тебе!

Она взяла три хот-дога, задумчиво пожевала один. Затем отдала ему два оставшихся:

— Кажется, я переоценила себя. Съешь лучше ты.

Он молча поглощал хот-доги. Когда закончил, проворчал:

— В следующий раз не жадничай так, ладно? Не пропадать же добру.

— Пить хочешь? — она передала ему термос. — Допьешь лимонад?

— Не откажусь, — он опустошил термос. Затем хлопнул в ладоши: — Ну, а теперь купаться. — Он взволнованно смотрел на море.

— Совсем забыла, — спохватилась она, — купишь мне масло для загара? Мое кончилось.

— В сумочке посмотри, там же что-то было.

— Уже ничего не осталось.

— Сказала бы, когда я шел за хот-догами, — хмыкнул он, — ну да ладно. — Он вприпрыжку помчался обратно.

Когда он скрылся, женщина достала из сумочки флакон с маслом, наполовину полный, вылила остатки в песок, присыпав их хорошенько, и улыбнулась, взглянув на море. Затем встала у кромки воды, всматриваясь в бесконечно набегавшие волны.

«Тебе его не достать, — подумала она. — Кто ты или что ты такое, я не знаю, но он мой, и ты его не получишь. Я не знаю, что здесь такое творится, правда, не знаю. Зато я знаю, что вечером мы уедем отсюда семичасовым поездом. Завтра нас здесь не будет. Можешь ждать сколько влезет, море, океан, не знаю, как тебя там. Делай что хочешь, со мной тебе не тягаться».

Она подняла камень и швырнула в море.

— На, подавись!

Он уже стоял рядом.

— Ой! — она отскочила.

— Что стряслось? С кем это ты тут болтаешь?

— Что, правда? — удивилась она. — Принес масло? Намажь мне спинку, пожалуйста.

Он вылил немного масла на ладонь и принялся втирать его в золотистую кожу женщины. Она хитро посматривала на воду, кивая, будто говоря: «Что, съела, ты? Ха-ха!», и довольно мурлыкала, как кошка.

— Вот, все, — он протянул ей флакон.

Он уже был по пояс в воде, когда она закричала:

— Куда же ты? Давай-ка назад!

Он посмотрел на нее, как на чужую.

— Господи, что опять не так?

— Ты же только что наелся и напился, в воду нельзя, а вдруг судорога?

— Бабкины сказки, — насмешливо бросил он.

— Сказки или нет, подожди еще часик, слышишь? Я же волнуюсь, боюсь, что ты можешь утонуть.

— Ох, — мрачно вздохнул он.

— Идем, — женщина развернулась, и он поплелся за ней, оглядываясь на море.

Три часа. Четыре.

В четыре десять погода стала меняться. Женщина на песке, видя это, успокоилась. С трех часов набегали облака, а теперь с бухты внезапно принесло туман. Жару сменил холод. Поднялся ветер. Показались черные тучи.

— Будет дождь, — сказала она.

— А ты и рада, — подметил он, — что все тучами заволокло, а ведь это, может, наш последний день.

— Я слушала прогноз погоды, — поделилась она, — вечером будет ливень, и завтра весь день. Может, уедем сегодня?

— Останемся, вдруг будет ясно? Хочу еще денек поплавать. Между прочим, сегодня я так и не купался.

— И так неплохо было: поболтали, наелись, просто время пролетело.

— Да уж, — он разглядывал свои руки.

Белые полосы тумана стелились над песком.

— Смотри, — обрадовалась она, — мне дождик на нос капнул! — Она странно засмеялась. Ее глаза светились, она помолодела. Она почти что ликовала. — Старый добрый дождь!

— И что здесь смешного? Глупенькая.

— Собирайся, а то нас накроет! — скомандовала она. — Давай, поможешь с одеялами. Бежим скорей!

Он медленно, задумчиво свернул одеяла.

— Черт, хоть последний раз бы поплавать. Разок окунусь, и все. — Он улыбнулся. — Всего на минуту!

— Нет, — побледнела она. — Простудишься, а мне с тобой нянчиться!

— Ладно, ладно. — Он отвернулся от моря. Накрапывал дождь.

Шагая впереди, она направлялась к отелю, тихо напевая что-то себе под нос.

— Постой! — окликнул он.

Она застыла. Не обернулась. Лишь слышала, как удалялся его голос.

— Кто-то в воде, — кричал он, — кто-то тонет!

Ноги не слушались ее. Она слышала, как он побежал прочь.

— Жди здесь! — кричал он. — Сейчас вернусь! Там кто-то в воде! Кажется, женщина!

— Позовем спасателей!

— Никого нет! Поздно! — он со всех ног несся к воде.

— Вернись! — кричала она. — Там никого нет! Вернись, не надо!

— Не переживай, я сейчас! — отозвался он. — Вон там женщина тонет, видишь?

Сгущался туман, на песке чертил узоры дождь, из глубины вод поднималось сияние. Он бежал к воде, и женщина в черном купальнике бежала за ним, бросив все вещи, умоляя и захлебываясь слезами.

— Не надо! — кричала она, простирая к нему руки.

Он скрылся среди черных волн.

Женщина в черном купальнике ждала на берегу, под дождем.

В шесть часов среди туч промелькнуло солнце. Слышалась барабанная дробь дождя, стучавшего по воде.

В глубине моря шевельнулось белое свечение.

Нечто из пены, водорослей, с длинными прядями зеленых волос, качалось на мелководье. В колеблющемся мерцании, на дне, покоился мужчина.

Такой хрупкий. Пузырилась пена. Мелькала галька, билась о гемисферы кораллов, словно ускользающая мысль, и исчезала. Мужчины. Хрупкие. Ломаются, как куклы. Ничего особенного в них нет. Всего минута под водой, и им становится плохо, они уже не замечают ничего вокруг, только брыкаются и раскрывают рот, а затем перестают двигаться. Совсем. Как странно. Столько дней ждать, и ради чего?

Что с ним теперь делать? Голова болтается, рот распахнут, глаза тоже, взгляд застыл, а кожа бледнеет. Глупый мужчина, просыпайся! Очнись!

Вода закружила его.

Мужчина безвольно обмяк, и рот его был широко раскрыт.

Зеленоволосое, фосфоресцирующее создание отступилось от него.

Освободило его. Волна принесла тело назад, на берег. К жене, что ждала его под холодным дождем.

Дождь барабанил по черной воде.

Было слышно, как под свинцовым небом, в сумерках, на берегу кричит женщина.

«Ах, — древний прах колыхнулся в волнах, — как же это по-женски! Ей он тоже больше не нужен!»

В семь часов хлынул ливень. Стало темно, совсем холодно, и в отелях на всем побережье включили отопление.

Мотель куриных откровений

Это случилось в 19З2 году, во время Великой депрессии, в самую тяжкую ее пору. Мы сели в свой «Бьюик» 1928 года выпуска и двинулись на запад — мать, отец, мой брат Скип и я. И однажды остановились в мотеле, который потом всегда называли «Мотелем куриных откровений».

Этот мотель, по словам отца, и сам был точно апокалиптическое видение, однако самое главное — у его хозяев была курица, умевшая «писать» совершенно библейские пророчества на снесенных ею яйцах, и это получалось у нее столь же непроизвольно, как непроизвольно исторгают пророчества по поводу Всевышнего, Времени и Вечности трясуны-пятидесятники, корчась и вопя в безумном экстазе во время своих молитвенных радений, словно пророчества эти с болью рвутся у них изнутри наружу, ищут выхода через рот, проступают сквозь кожу.

У всех от рождения свой дар, но с тех пор мне кажется, что куры — самые таинственные из бессловесных тварей. Особенно несушки. Ведь они умудряются — то ли намеренно, то ли чисто интуитивно — передавать людям послания свыше и как бы «пишут» их аккуратным почерком на яичной скорлупе, под которой, чуть вздрагивая во сне, ждут своего часа зародыши цыплят.

В ту долгую осень 19З2 года, когда, подкачав колеса и подтянув ремень вентилятора, мы полетели по шоссе номер 66, то понятия не имели, что где-то впереди нас ждет этот мотель и там — самая потрясающая курица в мире.

В пути мы являли собой отличный пример взаимно презрительных, хотя и дружелюбных, семейных отношений. Раскрыв на коленях автомобильный атлас, мы с братом считали себя по меньшей мере в тысячу раз умнее отца; отец, разумеется, был уверен, что маме до него далеко, а она не сомневалась в том, что никто из родных по сообразительности ей и в подметки не годится.

Подобная расстановка сил была близка к идеалу.

По-моему, в любой семье, которая хочет сохранить себя, должно присутствовать определенное количество взаимного неуважения. Пока людям есть о чем спорить, они будут собираться вместе за обеденным столом. Иначе семья распадется сама собой.

Так что, вскакивая по утрам с постели, мы уже ждали той минуты, когда кто-нибудь сморозит очередную глупость по поводу пережаренного бекона и недожаренной яичницы. Или, скажем, пересушенных (а также недосушенных) тостов. Или если подали только одну порцию джема. Или если на столе стоит соус, который двое из нас четверых терпеть не могут.

Если бы нам с утра пораньше вручали набор колоколов, мы бы могли прозвонить отличную заутреню по поводу собственных неудовольствий! Когда отец говорил вдруг, что, как ему кажется, он все еще растет, мы со Скипом тут же хватались за сантиметр и обмеряли его, стараясь доказать, что за ночь он, наоборот, как бы ссохся, уменьшился. Таковы уж люди. Такова их природа. Такова человеческая семья.

Итак, мы, постоянно ворча друг на друга, тащились по Иллинойсу, ссорились, проезжая по Озарку, а в горах расцвели уже краски осени — мы простояли целых десять минут, любуясь их ярким бушующим половодьем. Потом мы «на авось» попытали счастья в Канзасе и Оклахоме и поехали дальше, прикрывая неудачу притворными вздохами раскаяния и лицемерно веселой болтовней, пока не утонули в прямо-таки роскошной темно-красной грязище, неудачно съехав с магистрали на проселок.

Теперь каждый из нас мог вволю прославлять собственную дальновидность и проклинать других за неосмотрительность, подскакивая на бесконечных колдобинах и недобрым словом поминая облезлые дорожные знаки и отвратительные тормоза старого «Бьюика». С трудом миновав очередную лужу, мы въехали во двор какого-то совершенно занюханного мотеля, где плата была стандартной — доллар за ночь, — зато окрестности очень подошли бы банде головорезов: неподалеку виднелся лесок, а сам мотель стоял на самом краю глубокого горного карьера, так что наши тела вполне могли бы пролежать несколько лет на дне одного из озер, образовавшихся на месте многочисленных котлованов, прежде чем их обнаружили бы.

Однако мы все же остались там ночевать. Скип и я, лежа в одной постели, долго развлекались тем, что считали струйки дождя, без конца просачивавшиеся сквозь крышу из дранки и каждый раз в новом месте, и пинали друг друга, когда кто-то один чересчур нахально перетягивал теплое одеяло на себя.

Следующий денек был еще лучше. Промокнув насквозь и исходя паром, мы из полосы дождя вылетели прямо на сорокаградусную жару, которая тут же высосала из нас все жизненные соки и последнее мужество. Отец, правда, пару разков шлепнул Скипа, однако попало при этом почему-то мне.

К полудню от нашего взаимного презрения не осталось и следа — видно, вышло через поры вместе с потом, — и уже явно начинался хорошо знакомый период изнурительной вежливости, перемежающейся грубостями, но тут в пригородах Амарильо навстречу нам попалась обыкновенная техасская ферма, где разводили кур.

Решение остановиться именно здесь пришло сразу.

Почему?

Да потому, что мы увидели: с курами люди обращаются так же грубо, как и с членами собственной семьи, особенно когда кто-то вертится под ногами.

Когда старик — видимо, хозяин фермы — сперва с улыбкой пнул ногой петуха, а потом как ни в чем не бывало открыл для нас ворота, мы со Скипом просто расцвели. Старик наклонился к отцу и сказал, что у них есть еще и мотель, где ночевка стоит всего пятьдесят центов — это было действительно очень дешево, однако запах там, надо сказать, дорогого стоил!

Поскольку у отца уже не осталось сил спорить с нами, он добродушно согласился, что это место ничуть не хуже прочих и вполне годится, чтобы смыть с себя дорожную грязь.

Ожидания нас не обманули. Жалкая комнатенка, в которую мы вошли, оказалась прямо-таки находкой: не только все пружины на кровати и на диване одновременно впивались в тело, стоило туда шлепнуться, но и весь домишко тут же вздрагивал и еще долго продолжал трястись, точно страдал пляской святого Витта. Видимо, его фундамент не вынес бесчисленных налетов жестоких постояльцев, которые с криком «Ух, здорово!» кидались на измученные пружинные матрасы.

Судя по запаху, можно было предположить, что кое-кто из этих дикарей прямо здесь и скончался. Вонь стояла ужасная; в ней различались запахи лживых любовных признаний и похоти, выдаваемой за страсть. Ветерок сквозь щели в полу приносил ароматы куриных испражнений — видно, здешние несчастные птицы неизбывно страдали расстройством желудка, клюя землю у стока из туалета, всю пропитанную дезинфицирующей жидкостью, которая просачивалась сквозь сгнивший линолеум.

Зато после того, как мы, спрятавшись от жары в комнатушке, перекусили — ленч состоял из бутербродов с холодной фасолью и свининой, украшенных отвратительными потеками сероватого растительного маргарина, — Скип и я, удрав от родителей, отыскали поблизости пустынный ручей и долго швырялись друг в друга камешками, чтобы немного остыть.

Вечером мы отправились в город и за обедом в кафе тщетно пытались «прочитать» на найденной грязной ложке, засиженной мухами, некое таинственное послание свыше, «написанное» коричневыми точками мушиных следов, и все время стряхивали с себя тощих кузнечиков, которые, похоже, более всего желали утопиться в наших тарелках с супом. Потом, купив билеты по десять центов, мы посмотрели гангстерский боевик и вернулись к себе, на куриную ферму, повеселев и на время забыв о пережитых страданиях и о Великой депрессии.

До одиннадцати вечера никто здесь, в Техасе, спать не ложился из-за жары. К нам зашла хозяйка, хрупкая изможденная женщина — таких я видел множество, почти на всех газетных фотографиях, посвященных этой стране песчаных бурь. Она была настолько иссушена ветрами и жарой, что от нее остались буквально кожа да кости, однако в глазах, в самой их глубине, точно горели две свечи. Разговор шел о восемнадцати миллионах безработных и о том, что еще может случиться, и о том, куда мы всей семьей направляемся, и о том, чего ждать в следующем году.

Жара, донимавшая нас весь день, чуточку отступила, словно давая людям передышку. Откуда-то со стороны грядущей утренней зари подул прохладный ветерок. Мы несколько притихли. Я посмотрел на брата, он — на маму, а она — на отца: мы снова чувствовали себя единой семьей; что бы там ни случилось, сегодня мы были вместе и вместе держали путь неведомо куда.

— Видите ли… — Отец вытащил автомобильный атлас и раскрыл его, показывая хозяйке наш маршрут, отмеченный красными чернилами, точно круг наших четырех судеб, внутри которого нам еще долго предстояло жить, точнее — стараться выжить: сводить концы с концами, есть что придется и ложиться спать, не надеясь, что приснится какой-нибудь сон. — Завтра… — он коснулся карты дорог желтым от никотина пальцем, — мы будем в Томбстоуне. Послезавтра — в Тусоне. Там мы немного задержимся — поищем работу. Денег хватит недели на две, если экономить, конечно. Если там работы не будет, мы двинемся дальше, в Сан-Диего. Там у нас родственник работает в порту, в таможенной инспекции. В Сан-Диего побудем с недельку, ну и еще три недели в Лос-Анджелесе. А потом денег останется только на то, чтобы вернуться домой, в Иллинойс, и там, может быть, записаться на получение пособия по безработице. Или — кто его знает? — вдруг снова удастся получить работу в электрокомпании? Меня оттуда полгода назад уволили…

— Понятно, — сказала хозяйка.

И ей действительно все было понятно. Потому что все те восемнадцать миллионов безработных как бы проехали здесь и тоже останавливались в этом мотеле, а потом уезжали — куда-нибудь, все равно куда, в никуда; и снова возвращались — в никуда, все равно куда, куда-нибудь, где они когда-то лишились работы и были совсем не нужны, а потом снова исчезали в поисках неведомо чего.

— А какую работу вы ищете? — спросила хозяйка.

Вот это она сказанула! Она и сама сразу поняла, что ляпнула что-то не то. Отец помолчал, задумался и рассмеялся. И мать рассмеялась. И мы с братом тоже рассмеялись. Всем вдруг стало очень смешно.

Еще бы, кто же спрашивает, какая нужна работа! Уже давно существовала просто работа, которую нужно найти, без всяких там названий и определений; работа, чтобы кормить семью, платить за бензин, иногда, может, покупать мороженое в вафельном стаканчике. Кино? Ну и в кино раз в месяц не грех сходить. Все равно мы со Скипом всегда ухитрялись просочиться в зал — через заднюю дверь, через служебный вход, через подвал и оркестровую яму; а еще можно было спуститься по пожарной лестнице прямо на балкон… Ничто на свете не могло удержать нас от походов на утренние субботние сеансы! Интереснее могли быть только фильмы с участием Адольфа Менжу, которые показывали вечером…

И вдруг все разом умолкли, словно чувствуя, что подошло время для чего-то очень важного. Хозяйка извинилась, вышла и через несколько минут вернулась, неся две небольшие коробочки из серого картона. По тому, как она с ними обращалась, можно было предположить, что там фамильные драгоценности или урна с пеплом любимого дядюшки.

Женщина осторожно села, разгладила фартук на коленях и бережно опустила на него коробочки, чуть прикрывая их от нас ладонями, и сидела так довольно долго, с большим мастерством выдерживая паузу, как в настоящем театре. Многие начинают понимать важность паузы для драматического действа, когда становится необходимо подчеркнуть смысл самого ерундового события, чтобы оно показалось значимым, и для этого как бы замедлить бег времени.

И странно, нас тронуло поведение этой тихой женщины, ее печальное, чуть отчужденное измученное лицо, в чертах которого отразилась вся ее напрасно прожитая жизнь. В глубине глаз плакали дети, так и не рожденные ею на свет. А может, рожденные, да только рано умершие и похороненные не в земле, а словно в ней самой, в душе, в сердце. А может, она родила их и вырастила, но они покинули ее, разъехались по белому свету и никогда ей не пишут? По лицу хозяйки можно было прочитать и ее жизнь, и жизнь ее мужа, и то, как они выжили здесь благодаря своей ферме… Господь не раз грозил дыханием своим погасить разум этой женщины, однако душа ее, себе самой на удивление, все-таки устояла, и огонь в ее глазах продолжал гореть.

Увидишь такое лицо — с написанными на нем бесчисленными утратами, — и невозможно не обратить на него внимания, когда оно вдруг вспыхнет от счастья, если хозяин его вдруг найдет то, к чему может прилепиться душой или хотя бы просто смотреть с наслаждением, не отводя глаз.

Именно так вспыхнуло лицо нашей хозяйки, когда она приподняла крышку одной из коробок.

И внутри оказалось…

— Ну и что? — вырвалось у Скипа. — Это же просто яйцо!..

— Смотри внимательнее, — сказала ему хозяйка.

И мы очень внимательно посмотрели на чистенькое, только что снесенное яйцо на подстилке из ваты.

— Ничего себе, — пробормотал Скип.

— Вот это да! — прошептал я.

На скорлупе, прямо посредине, был странный след — словно яйцо треснуло, стукнувшись обо что-то, а потом трещина затянулась, и на ее месте появилось нечто загадочное: отчетливое выпуклое изображение головы длиннорогого быка!

Это было здорово! Такая тонкая работа, будто над яйцом потрудился какой-то волшебник-ювелир, заставив кальций, содержащийся в скорлупе, лечь послушно его воле и создать нужный рисунок — бычью морду и огромные рога. Да такое яйцо любой мальчишка с гордостью повесил бы себе на шею и показывал бы приятелям в школе — пусть лопнут от зависти!

— Это яйцо, — сказала хозяйка, — вместе с рисунком появилось на свет ровно три дня назад.

Сердца наши екнули; мы открыли было рты:

— Но…

Хозяйка закрыла крышку коробки, и рты наши тоже закрылись сами собой. Женщина глубоко вздохнула, на секунду прикрыла усталые глаза и приподняла крышку на второй коробке.

— Спорим, я знаю, что там! — вскричал Скип.

Что уж тут спорить, все и так было ясно.

Конечно, и во второй коробке на вате лежало такое же кругленькое белоснежное яйцо.

— Ну вот, смотрите, — сказала эта женщина, владевшая жалким мотелем и куриной фермой, затерявшейся среди безлюдных равнин, под бездонными небесами, где ни земля, ни небо не кончаются за горизонтом, а тянутся все дальше и дальше, без конца и без края.

Мы дружно склонились над яйцом, прищурившись, чтобы получше разглядеть его.

На сей раз на скорлупе виднелись слова. Словно сама душа несушки, направляемая неведомым нам ночным ее собеседником, с трудом и болью вывела, «начертала» эти буквы на скорлупе неровным, но вполне разборчивым почерком.

Вот что там было написано:

«Мир вам. Благоденствие ваше грядет».

И вдруг стало очень тихо.

У нас и без того было полно вопросов еще насчет первого яйца. Они так и рвались с языка. Как, например, могла курица со своим крошечным нутром умудриться завести там еще какой-то орган, способный делать на скорлупе рисунки и надписи? А может, в нее вставлен механизм — вроде как в наручных часах? Или это сам Господь использует столь простенькую живую тварь как медиума? И это Его рука изображает на яичной скорлупе разные фигуры, пишет заповеди и откровения?

Однако, увидев надпись на втором яйце, мы так и не задали ни одного вопроса; мы слова не могли проронить.

«Мир вам. Благоденствие ваше грядет».

Отец глаз не сводил с этой надписи.

И все мы тоже.

Губы дружно шевелились — мы без конца перечитывали написанные на скорлупе слова.

Один раз отец, правда, вскинул глаза на нашу хозяйку. Она ответила ему прямым, спокойным, уверенным и честным взглядом; нет, в чистоте ее помыслов сомнений не было, как не могло быть сомнений и в том, что вокруг нас дрожат в жарком мареве бескрайние, безлюдные, безводные равнины. В ее глазах мерцал, порой расцветая, тот огонь, что вспыхнул не менее полувека назад. Она не жаловалась и ничего не объясняла. Да, она просто нашла это яйцо подле своей несушки. Вот оно. Смотрите сами. Читайте написанные на нем слова. А потом… пожалуйста, прочитайте их еще раз!

Мы тяжко вздохнули и с трудом выдохнули воздух.

Затем отец медленно повернулся и пошел прочь. У самой двери он кинул взгляд через плечо, как-то странно моргая, но слез рукой не смахнул, хотя глаза у него были влажны и сияли ярко и возбужденно. Он молча спустился с крыльца и побрел меж хижин старого мотеля, сунув руки поглубже в карманы.

Мы с братом все еще не могли отвести глаз от надписи на яйце, но хозяйка осторожно закрыла коробку крышкой, поднялась и пошла к дверям. Мы молча двинулись следом.

Отец стоял у загона для кур, освещенный последними закатными лучами, хотя в небе уже показалась луна. Мы тоже подошли к проволочной сетке и стали смотреть, как за ней мечутся по крайней мере тысяч десять кур, до смерти пугаясь то порыва ветра, то тени от облака, то далекого лая собаки, то шума автомобиля, мчащегося по пустынному, раскалившемуся за день шоссе.

— Вон она, — сказала хозяйка. — Вон та.

И показала куда-то в море куриных спин и голов.

Туда, где суетились и кудахтали то громче, то тише тысячи птиц.

— Вот она, моя дорогая, моя милая девочка! Видите?

Рука женщины ничуть не дрожала, когда она неторопливо стала показывать нам свое сокровище, тыкая пальцем куда-то в пространство…

— Ну что, правда, хороша? — спросила хозяйка.

Я смотрел во все глаза, я даже на цыпочки встал и прищурился. Я смотрел так, что у меня чуть глаза не выскочили.

— А я вижу! — крикнул мой брат. — По-моему…

— Ну да, такая беленькая, — поддержала его хозяйка. — С рыжими крапинками.

Я посмотрел на эту женщину. Она была совершенно спокойна: уж она-то свою несушку знала отлично! Это мы не могли разглядеть ее среди множества других кур, однако ее любимица несомненно была там, реальная, как мир вокруг нас, как небо над головой — сама всего лишь маленькая частичка этого огромного мира.

— Вон она, — сказал мой брат и сразу умолк, смутившись. — Нет, постойте… Ну да, вон та!

— Да, — сказал я. — Теперь и я его вижу!

— Ее, балда!

— Ну, ее, — поправился я, и на секунду мне показалось, что я действительно ее вижу — замечательную несушку с куда более белым и пышным, чем у остальных, оперением и куда более резвую и веселую, чем прочие куры, однако ступавшую удивительно гордо…

Волнующееся птичье море расступилось на миг перед нашим взором, чтобы явить ему одну-единственную из множества птиц, похожих на островки лунного света на теплой траве. На секунду куры застыли на месте, но тут снова то ли лай собаки, то ли прозвучавший выстрелом выхлоп проезжающего мимо автомобиля обратил их в паническое бегство. Стоило им сомкнуть свои ряды, и та несушка исчезла.

— Ты видел? — спросила меня хозяйка, крепко вцепившись в проволочную сетку и высматривая свою любимицу в толпе мечущихся кур.

— Да. — Мне не было видно, какое при этом стало лицо у отца — то ли осталось серьезным, то ли он сухо усмехнулся. — Я ее видел.

Отец с матерью повернулись и пошли к нашему домику, но хозяйка и мы со Скипом остались стоять у сетки и молча, даже не показывая пальцами на кур, простояли там еще минут десять.

А потом пришла пора ложиться спать.

Но мне не спалось. Я лежал рядом со Скипом и вспоминал, как раньше по ночам, когда отец с матерью разговаривали о всяких взрослых вещах, мы любили слушать их разговоры — мать озабоченно спрашивала о чем-то, а он отвечал ей спокойно, уверенно и тихо. Горшок с золотыми монетами, счастье на том конце радуги — нет, в такое я больше не верил. Молочные реки с кисельными берегами. Нет, нет. Мы слишком много проехали и слишком много видели, чтобы я мог в это поверить. И все же…

Когда-нибудь в гавань войдет мой корабль…

В это я верил.

Когда я слышал, как отец говорит это, на глаза мне наворачивались слезы. Я видел такие корабли — на озере Мичиган летним утром. Они проплывали мимо после регаты, полные веселых людей, которые горстями бросали в воздух конфетти и трубили в трубы, а мне представлялось… — бесконечное множество раз в бесконечное множество ночей я отчетливо видел на стене перед собой дивную картину: мы тоже стоим на причале — мама, папа, Скип и я! — и корабль, огромный, белоснежный, вплывает в гавань, а на верхней палубе стоят миллионеры и подбрасывают вверх не конфетти, а долларовые банкноты и золотые монеты, и все это шумным дождем падает вниз, и мы пляшем от радости, и стараемся изловчиться и поймать как можно больше, и ойкаем, когда тяжелой монетой попадает по голове, и смеемся, когда нас щекочут похожие на хлопья снега банкноты…

Мать что-то спрашивала — насчет того корабля, — а отец отвечал ей, и в ночной тиши мы со Скипом погружались в одни и те же мечты — как мы стоим на причале, а корабль…

Но сегодня ночью я вдруг спросил в давно уже наступившей тишине:

— Пап, а что оно означает?

— Что именно? — откликнулся отец из темноты, где он лежал рядом с матерью.

— То, что написано на яйце. Неужели тот корабль скоро придет?

Отец долго молчал. Потом твердо ответил:

— Я думаю, да. Надпись означает именно это. А теперь спи, Дуг.

— Хорошо, сэр.

Я вытер слезы и отвернулся к стене.

Из Амарильо мы выехали в шесть утра, чтобы успеть хоть немного проехать по холодку, и в течение первого часа все тупо молчали, еще не проснувшись как следует. И весь следующий час мы тоже молчали — думали о том, что произошло вчера. Наконец на отца подействовал выпитый кофе, и он обронил вслух:

— Десять тысяч.

Мы ждали, что он скажет еще, но отец молча качал головой.

— Десять тысяч бессловесных тварей! — воскликнул он наконец. — Но лишь одна, невесть откуда взявшаяся, вдруг решает передать нам…

— Ну что ты, отец, в самом деле! — с упреком сказала мама.

Словно хотела спросить: «Ты ведь не веришь этому, правда?»

— Да уж, папа! — Мой брат говорил с той же чуть заметной насмешкой.

— Тут есть над чем подумать. — Отец не обращал на них внимания. Он не сводил глаз с дороги, ведя машину легко и свободно, не стискивая руль, а уверенно направляя наше «утлое суденышко» через пустыню. Стоило миновать один холм, как сразу же за ним возникал следующий, а там и еще один, и дальше… а что дальше?

Мать заглянула отцу в глаза, но у нее не хватило духу окликнуть его тем же насмешливым тоном еще раз. Она отвернулась к окошку, посмотрела на дорогу и промолвила так тихо, что нам почти не было слышно:

— Как там было написано? Повтори-ка!

Отец плавно миновал поворот в сторону Уайт-Сэндз, откашлялся, на ходу протер ладошкой ветровое стекло перед собой, точно расчищая кусочек неба, и сказал, как бы вспоминая:

— Мир вам. Благоденствие ваше грядет.

Мы проехали еще с милю, прежде чем я решился спросить:

— А сколько… ну, сколько может… стоить такое яйцо, пап?

— Людям его оценить невозможно, — ответил он, не оглядываясь и продолжая вести машину к далекому горизонту. — Знаешь, сынок, этого просто нельзя делать! Нельзя вешать ценник на яйцо, посредством которого с нами говорят Небеса! Мотелем куриных откровений — вот как мы теперь всегда будем называть этот мотель.

И мы помчались дальше со скоростью сорок миль в час сквозь жару и пыль послезавтрашнего дня.

Мы со Скипом сидели смирно и даже потихоньку, незаметно не пихали друг друга, пока где-то в полдень не пришлось вылезти, чтобы «полить цветочки» на обочине дороги.

По ветру от Геттисберга

Вечером, в половине девятого, из театра до него донесся резкий звук.

«Мотор стреляет, — подумал он. — Нет. Пистолет».

Мгновением позже он услышал взволнованный хор голосов, и сразу настала тишина, словно обвал преградил путь могучей волне. Хлопнула дверь. Раздался топот.

В кабинет ворвался бледный, как смерть, билетер, дико озираясь, будто не видя ничего вокруг, силился что-то произнести:

— Линкольн… Линкольна…

Бэйес глянул на него поверх бумаг.

— Что там с Линкольном?

— Он… в него стреляли.

— Отличная шутка. А теперь…

— Стреляли. Вы что, не поняли? Застрелили. На самом деле. Убили во второй раз!

Билетер вышел, держась за стену, его шатало.

Бэйес непроизвольно встал.

— О, боже мой…

Он промчался мимо билетера, который бросился за ним по пятам.

— Нет, нет, — повторял Бэйес. — Это же невозможно. Не может быть. Нет. Не может быть…

— Его убили, — выдохнул билетер.

Едва они, пробежав по коридору, миновали поворот, навстречу из дверей театра высыпала толпа зрителей, кричащих, визжащих, стоявших в смятении, и были различимы голоса:

— Где он? Где убийца? Вон тот? Этот? Держите! Не дайте уйти! Стой!

Пара охранников, спотыкаясь, расталкивая и оттаскивая людей, пыталась оттеснить их от человека, тщетно уклонявшегося от ударов, сыпавшихся на него отовсюду. Люди рвались к нему, толкали, щипали, лупили его свертками, дамскими зонтиками, что разлетались на куски, как воздушный змей в урагане. Женщины потерянно кружились в поисках своих спутников, плача и причитая. Мужчины с ревом отпихивали их подальше от центра бури, где охранники отбивали у толпы человека, растопыренными пальцами закрывшего окровавленное лицо.

— Господи боже. — Бэйес замер, постепенно понимая, что все это не сон. Он уставился на побоище. Затем бросился вперед: — Сюда! Назад давай! А ну, с дороги! Сюда, за мной!

В толпе образовалась брешь, в которую они проскочили, заперев дверь.

В дверь колотили, изрыгая все проклятия, которые только мог придумать человек.

Театр содрогался от завываний, криков и угроз.

Бэйес долго глядел на ходившие ходуном двери, затем перевел взгляд на охранников и сжавшегося человека.

Внезапно он отпрянул, словно его ослепил проблеск истины в прогале между креслами.

Он наступил на нечто, затаившееся на ковре у прохода, серое, как мерзкая крыса, кусающая свой хвост. Склонившись, он нашарил все еще теплую рукоять пистолета, не веря своим глазам, поднял его и опустил в карман. Прошло с полминуты, прежде чем он смог поднять глаза и взглянуть на фигуру посреди сцены.

Авраам Линкольн сидел в резном кресле, и голова его склонилась под неестественным углом. Глаза померкли. Его большие руки покоились на ручках кресла, словно он вот-вот был готов подняться и прекратить все это безумие.

Тяжко, будто преодолевая бурный поток, Бэйес поднялся по ступеням на сцену.

— Свет, черт возьми! Дайте же света!

Невидимый киномеханик вдруг вспомнил, что существуют рубильники. Во мраке зала воцарился свет.

Бэйес остановился на помосте, обогнув кресло.

Да, вот оно. Входное отверстие пули у основания черепа, позади левого уха.

— Такова участь тиранов, — произнес кто-то.

Бэйес вскинулся.

Убийца, расположившийся на последнем ряду, опустил лицо, обращаясь к самому себе:

— Так…

Он осекся. Над его головой что-то мелькнуло. Кулак охранника взметнулся вверх, как будто против его воли. Он был уже готов обрушиться на голову убийцы, заткнув ему рот, но…

— Нет! — крикнул Бэйес.

Кулак замер на полпути, затем охранник нехотя отвел руку, подавив отчаянный гнев.

«Не могу поверить, — думал Бэйес, — это невозможно. И этот человек, и охрана, и это…» — он снова взглянул на аккуратное отверстие в черепе президента.

Оттуда медленно сочилось машинное масло.

Изо рта мистера Линкольна по подбородку лениво текла такая же струйка, капала на галстук с рубашкой.

Бэйес встал на колени возле тела, приложил ухо к груди президента.

Там, внутри, чуть слышно гудели колеса, шестеренки и платы, нетронутые, но работавшие без всякого согласия.

Этот нестройный хор звуков заставил его вскочить.

— Фиппс?!

Охранник растерянно моргал.

Бэйес щелкнул пальцами.

— Фиппс же сюда сегодня приедет? Господи, нельзя, чтобы он это увидел! Отвлеките его! Позвоните, скажите, что на станции в Глендейле авария! Живо!

Один из охранников спешно покинул зал.

Проводив его взглядом, Бэйес думал: «Боже, пожалуйста, лишь бы Фиппс не приехал…»

Странно, но в этот миг он даже не помышлял, что станется с ним самим, думая о жизнях других.

Вспомнил, как пять лет назад Фиппс, разложив на столе схемы, чертежи и акварели, впервые раскрыл свои великие планы… Как все, кто там был, посмотрев на стол, потом на Фиппса, разом выдохнули:

— Линкольн?

Да! Фиппс смеялся, словно отец, вернувшийся из церкви, где откровение явило ему чудесного сына.

Линкольн. Такова была его задумка. Линкольн, рожденный заново.

Что же Фиппс? Ему суждено было вскормить и воспитать свое дитя, великолепного, гигантского робота.

Как здорово было бы сейчас оказаться в полях под Геттисбергом, слушать, видеть и постигать, заостряя клинки своих душ, жить полной жизнью?

Бэйес обошел согбенную фигуру в кресле, вспоминая прошедшие дни и годы.

Тот вечер, и Фиппс с коктейлем в руке, и в бокале его отражается свет ушедшего и грядущего:

— Я всегда мечтал снять фильм о том, что случилось в Геттисберге: как собирается великое множество людей, а на самом краешке толпы, изможденной солнцем, стоят фермер с сынишкой и не могут расслышать, как ни пытаются, уносимые ветром слова стройного человека в цилиндре там, на трибуне. Заглянув в цилиндр, как в собственную душу, собирая воедино мысли, как неотправленные письма, он начинает говорить.

И фермер, чтобы уберечь сына в давке, сажает его на плечи. И хрупкий мальчонка становится его глазами и ушами, ведь фермер лишь догадывается о том, что говорит президент этому людскому морю, затопившему Геттисберг. Голос президента, высокий и чистый, то слышится ясно, то уносится ветром. Слишком много ораторов выступало перед ним, все в толпе взмокли, устали от толкотни, еле держась на ногах. И фермер шепчет сыну там, наверху:

— Что там? О чем он говорит?

И его сын, склонив голову, прислушивается к словам, что доносит ветер, и отвечает:

— Восемьдесят семь лет назад…

— Ну?

— …наши отцы пришли сюда…

— Так, так?!

— …на этот континент…

— Куда?

— На континент! Новая нация, зачатая в свободе, с верой в то, что все люди…

Так все и было: ветер, несущий обрывки слов, речь человека вдали, и фермер, неустанно державший на плечах своего сына, и мальчуган, ловивший каждое слово и шепотом пересказывавший его отцу, и отец, улавливавший лишь отдельные фразы, но понимавший смысл всего, что было сказано…

…из народа, народом избранное, ради народа, никогда не исчезнет с лица земли.

Мальчик умолк.

— Все.

И люди расходятся кто куда, а то, что было сказано в Геттисберге, становится историей.

А фермер так и не снял с плеч сына, что слушал слова на ветру, и мальчик, которого они навсегда изменили, наконец спустился сам…

Бэйес во все глаза глядел на Фиппса.

Тот осушил бокал, поморщился, как бы стесняясь своей искренности, затем фыркнул:

— Никогда мне не снять подобное. Но я смогу создать вот это!

С этими словами он разложил на столе чертежи «Механического духа Фиппса, Салема, Иллинойса и Спрингфилда», механического Линкольна, электромасло-смазочной машины из пластика и индийского каучука, превосходно функционирующей, превосходящей все самые смелые мечты.

Фиппс и его сын, явившийся в этот мир уже взрослым, гигант Линкольн. Линкольн, воскрешенный технологией, дитя мечтателя, такой нужный сейчас, пробужденный к жизни электрическими разрядами, получивший голос безвестного актера, родился в этом уголке старой доброй Америки, чтобы остаться навсегда! Вместе с Фиппсом.

И в тот день над ним смеялись, на что Фиппс лишь сказал:

— Вы должны встать рядом со мной по ветру от Геттисберга, чтобы научиться слышать.

Каждому нашлось место в его горделивом замысле: одному он поручил остов, другому благородный череп, третий пробудит дух и слово при помощи спиритической доски, а остальные пусть трудятся над кожей, волосами и пальцами. Да, совпасть должно было все, даже отпечатки пальцев!

Дело казалось им лишь забавой, и они втихую посмеивались.

Авраам никогда бы не обрел дар речи, не смог бы двигаться, все понимали это. Все расходы были подсчитаны, проект нес лишь убытки.

Но месяцы сменялись годами, и ухмылки сменялись улыбками. Они были словно радостная стая проказливых мальчишек, заговорщически собиравшихся в кладбищенских мраморных склепах в полночь, чтобы разбежаться на заре.

Дело по воскрешению Линкольна кипело и крепло.

Один безумец увлек за собой еще дюжину, и с маниакальным упорством они рылись в пыльных архивах, похищали посмертные маски, отливали пластик костей, откапывая и закапывая обратно настоящие.

Одни бродили по местам былых сражений, надеясь, что ветер истории вдохнет в них новые идеи. Другие рыскали по октябрьским крахмально-коричневым салемским полям, уже попрощавшимся с летом, принюхивались, прислушивались, не слышно ли неизвестных речей долговязого юриста, что позволят им выиграть дело.

Не бывало еще на свете отца, который был бы так же горд и взволнован рождением сына, когда на верстаках сочленялись поверхности суставов, устанавливался речевой модулятор и каучуковые веки обрамляли грустные глаза, повидавшие слишком многое. Благородные уши могли слышать лишь прошлое. Большие костистые руки были похожи на подвесные маятники на страже времени. Обнаженное тело облекли одеждой, застегнули все пуговки, завязали галстук, снуя над гигантом, как портняжки. Но более всего они походили на волхвов в светлое и чудесное пасхальное утро или на апостолов на иерусалимских холмах, готовых отворить гробницу и восславить Его пришествие.

В последний час последнего дня Фиппс выгнал всех, заперев двери, и воссоединил дух и плоть, а затем наконец двери распахнулись, и он попросил их, метафорически, принять Его ношу на свои плечи.

Среди полного молчания Фиппс воззвал к нему сквозь поле старой битвы и за его пределы: «Тебе ли лежать в могиле? Восстань!»

И Линкольну, покоившемуся далеко в прохладной мраморной спрингфилдской гробнице, приснилось собственное пробуждение.

И он восстал.

Заговорил.

Зазвонил телефон.

Бэйес вздрогнул.

Воспоминания оборвались.

Надрывался телефон на стене у сцены.

«О господи», — подумал он, срывая трубку.

— Бэйес? Это я, Фиппс. Бак только что звонил, срочно отправил меня в театр! Сказал, с Линкольном что-то случилось…

— Нет, — спохватился Бэйес, — ты же знаешь, каков он, Бак. Из бара, наверное, звонил. Я тут, в театре. Все в порядке, просто один из генераторов накрылся. Все уже починили…

— А с ним все в порядке?

— Лучше не бывает. — Он неотрывно смотрел на обмякшее тело. Господи Иисусе. Это какой-то бред.

— Я… Ладно, я выезжаю.

— Не надо!

— Боже мой, что же ты так в трубку орешь?

Бэйес прикусил язык, глубоко вдохнул, закрыв глаза, чтобы не видеть фигуру в кресле, и медленно проговорил:

— Фиппс, я не ору. Все нормально. Вот сейчас свет дали. Не могу говорить, тут народ ждет. Я тебе клянусь, все…

— Врешь.

— Фиппс!

Фиппс повесил трубку.

Мысли бешено крутились в голове Бэйеса. Десять минут, самое большее, до того, как человек, поднявший Линкольна из мертвых, встретится с тем, кто снова загнал его в могилу…

Он отошел от аппарата. Им овладело безумное желание бежать за сцену, включить запись, посмотреть, отреагирует ли мертвое создание. Может, дернет рукой или ногой? Нет, это безумие. С этим разберемся завтра.

Времени хватило бы лишь на разгадку тайны.

Тайны, заключенной в человеке, сидевшем в третьем кресле последнего ряда.

Убийца — ведь он был убийцей, разве нет? Как он выглядел?

Он видел его лишь мельком, не так ли? Не было ли его лицо похожим на лицо с того старого, выцветшего дагерротипа? С пышными усами, пронзительным взглядом темных глаз?

Бэйес медленно спустился со сцены. Пройдя вдоль рядов, остановился, оглядел человека, сидевшего в кресле и закрывавшего руками лицо.

Бэйес сумел лишь выдохнуть:

— Ты — Бут?

Странный человек весь сжался, задрожал и подтвердил его ужасную догадку, прошептав:

— Да…

Бэйес собрался с мыслями. Затем спросил:

— Ты Джон Уилкс Бут?

Убийца сухо рассмеялся, и смех его был похож на карканье.

— Норман Ллевеллин Бут. Совпала только фамилия.

«Слава богу, — подумал Бэйес. — Иначе я бы не выдержал».

Бэйес отвернулся, прошелся немного, остановился и взглянул на часы. Нет времени. Фиппс уже едет сюда. В любой момент он начнет ломиться в дверь. Жесткий голос Бэйеса отразился от стены:

— Почему?

То было эхо испуганного крика трех сотен зрителей, сидевших в зале каких-то десять минут назад, когда прозвучал злополучный выстрел.

— Почему?!

— Я не знаю! — вскричал Бут.

— Лжешь! — рявкнул Бэйес в ответ.

— Такой шанс нельзя упускать.

— Что?! — Бэйес ходил кругами.

— Ничего.

— Не смей даже повторять то, что ты сейчас сказал.

— Потому что… — продолжал Бут, спрятав лицо, трепеща от обуревавших его чувств, — потому что это правда.

Он торжественно прошептал:

— Я на самом деле сделал это. Я убил его.

— Ублюдок!

Бэйес все кружил по залу, боясь остановиться, боясь, что не сможет сдержаться и забьет глупца насмерть. Бут почувствовал это, проронил:

— Чего ты ждешь? Давай уже.

— Нет! — крик Бэйеса оборвался, и он продолжал уже спокойно: — Меня не станут судить за то, что я убью того, кто совершил убийство, но убил не человека — машину. Достаточно того, что ты застрелил того, кто казался живым. Я не хочу, чтобы судьи и юристы рылись в прецедентах, не зная, что делать с убийцей человекоподобной машины. Я не тупица, как ты.

— Жаль, — побледнев, прошептал Бут.

— Говори, — потребовал Бэйес, глядя сквозь стену, где-то за которой в ночи мчалась машина Фиппса, совсем не оставляя ему времени. — У тебя есть минут пять, может, больше, может, меньше. Говори, зачем все это? Начни с чего-то. Например, скажи, что ты трус.

Он ждал. Охранник рядом с Бутом нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Да, я трус, — согласился Бут. — А как ты догадался?

— Я это знал.

— Трус, — повторил Бут. — Да, я трус. Всего на свете боялся. Людей. Новых мест. Боялся ударить кого-то, когда хотелось. Ничего не добился. Нигде не побывал. Всегда хотел стать великим, а почему нет? Хотел, да ничего не вышло. И я подумал: если в жизни ничто не радует, так хоть будет над чем погрустить. Горем можно наслаждаться. Почему? Кто же знает? Оставалось просто додуматься до чего-то ужасного, сделать это и поплакать над тем, что натворил. Так я хоть чего-то добился. Поэтому я это сделал.

— Да, у тебя все получилось.

Бут осмотрел свои повисшие руки, словно припоминал, как держать какое-то оружие.

— Тебе доводилось когда-нибудь убивать черепаху?

— Чего?

— Я впервые увидел смерть, когда мне было десять. Я нашел черепаху. Я знал, что черепахи живут очень долго, дольше меня. Почему это тупое создание может жить так долго, а я не могу? Я схватил кирпич и бил ее, пока ее панцирь не превратился в кашу. И она умерла.

Бэйес замедлил шаги, отвечая:

— По той же причине я однажды отпустил бабочку.

— Нет, по другой, — прервал его Бут. — Мне тоже как-то попалась бабочка. Сидела у меня на плече, просто хлопая крыльями. Я знал, что могу ее прибить. Но я этого не сделал, потому что через десять минут ее бы съела какая-нибудь птица. И я ее отпустил. А черепаха?! Валяется себе на задворках и живет почти что вечно! Поэтому я и взял тот кирпич. Правда, потом жалел об этом несколько месяцев. Может, и сейчас тоже жалею. Смотри…

У него тряслись руки.

— Какая связь, — спросил Бэйес, — между этим и тем, что ты сделал сегодня?

— Какая связь?! — Бут завопил как сумасшедший, сверля взглядом Бэйеса. — Чем ты слушал? Господи, да все от зависти! Я завидую, когда у кого-то что-то хорошо получается, когда что-то идеально работает, когда что-то прекрасно само по себе или долговечно! Не важно, что это! Важно, что завидую!

— Как можно завидовать машине?

— А вот так, черт бы ее драл! — Бут стиснул ручки кресел, медленно подавшись вперед, уставился на сгорбленную фигуру в кресле посреди сцены.

— Машины же совершенны, в сто раз лучше любого из людей, разве не так? Такие правильные. Назови мне хоть одного человека, который никогда не ошибается! А эта проклятая жестянка не только идеально выглядит, но и говорит, и двигается! Смажешь ее, подкрутишь пару шестеренок, и она проживет еще двести лет, а я уже буду гнить в земле! Смекаешь? Да, я ей завидую!

— Машины не знают зависти.

— А я знаю, я это чувствую! — не унимался Бут. — Я всегда был изгоем. Всегда наблюдал со стороны. У машины получается, а у меня нет. Может, она и не такая способная, как человек, зато делает все безошибочно! Никогда, слышишь, никогда я бы не смог стать таким безупречным, идеальным, сводить людей с ума! Не смог бы стать тем, кто заслуживал смерти так же, как она, эта тварь, этот ваш президент!

Он вскочил, и его вопли доносились до самой сцены.

Линкольн молчал. Машинное масло блестящей лужицей растекалось по полу.

— Ваш президент… — пробормотал Бут, словно только сейчас осознал случившееся. — Да, этот ваш Линкольн. Тебе что, не ясно? Он давно умер. Он не должен жить. Не должен. Это бред. Сотню лет спустя восстал из мертвых. Его пристрелили, похоронили, и вот он снова живет и здравствует. Сегодня, завтра и всегда. Так как его звали Линкольн, а меня Бут, я должен был это сделать. Просто обязан.

Он затих. Глаза его остекленели.

— Сядь, — тихо ответил Бэйес.

Бут сел, и Бэйес кивком указал охране на дверь:

— Подождите снаружи, пожалуйста.

Когда они остались вдвоем, Бэйес наконец хорошенько разглядел убийцу. Взвешивая каждое слово, он проговорил:

— Хорошо сказано, только это не все.

— Что?

— Ты не все мне рассказал. Ты упустил кое-что.

— Ничего я не упустил!

— Это тебе кажется. Ты обманул сам себя. Заблуждаешься, как и все романтики. Фиппс, придумавший этого робота. Ты, убивший его. Все сводится к одному, все очень даже просто: тебе хочется попасть на страницы газет, так ведь?

Бут ничего не сказал в ответ, лишь чуть выпрямил плечи.

— Хочешь, чтобы твое лицо попало на обложки всех журналов от Восточного до Западного побережья?

— Нет.

— Попасть на телевидение?

— Нет.

— Может, тогда на радио?

— Нет!

— Быть предметом внимания всех судей и юристов, спорящих о том, можно ли человека судить за такое…

— Нет!

— … за убийство человекоподобной машины…

— Нет!

Бут тяжело дышал, дико вращая глазами. Бэйес не останавливался:

— Здорово, должно быть, стать темой разговоров для миллионов людей на ближайшие дни, месяцы, годы!

Бут молчал.

Но на его губах играла слабая улыбка. Он спешно прикрыл рот ладонью.

— Неплохо бы продать свои мемуары издательствам подороже, так?

По лицу убийцы катился пот, он весь взмок.

— Сказать тебе, почему я задаю тебе все эти вопросы? Сказать, а? Ну что ж, я тебе скажу…

В дверь постучали.

Бэйес подскочил. Бут обернулся на звук.

Стучали все громче.

— Открой дверь, Бэйес, это я, Фиппс! — раздался крик в ночи.

Снова стук, затем тишина. Бут и Бэйес молча смотрели друг на друга, как заговорщики.

— Господи, да впусти же меня!

Снова колотили в дверь, все сильнее, она дрожала под ударами. Затем все стихло, лишь было слышно, как, задыхаясь, бежит человек. Должно быть, Фиппс направился в обход.

— На чем я остановился? — продолжил Бэйес. — Ах да, зачем были все эти вопросы? Получишь ли ты всемирную известность благодаря телевидению, радио, газетам, скандалам и сплетням?

Он помолчал.

— Нет.

Бут пошевелил губами, но ничего не сказал.

— Н-Е-Т, — по буквам произнес Бэйес.

Он подбежал к убийце, за пазухой нашарил его портмоне, вытряхнул оттуда все документы, засунув их в свой карман, и швырнул портмоне владельцу.

— Нет? — переспросил ошарашенный Бут.

— Ничего у тебя не выйдет, Бут. Не будет ни фотографий, ни телепередач, ни статьи на развороте, ни колоночки, никакой славы, известности, покорности, самосожаления, бессмертия, никакой ерунды о дегуманизации и торжестве человека над машиной. Мученика из тебя не сделают. Ты никуда не денешься от собственной посредственности. Никакой сладости страданий, слезливой сентиментальности, самоотречения, никаких судов и адвокатов, аналитиков, пишущих о тебе через месяц, год, тридцать, шестьдесят, девяносто лет спустя, никаких сплетен о тебе не предвидится. И денег тоже. Ничего.

Бут весь вытянулся, будто висел на дыбе, и побледнел, как смерть.

— Не понимаю. Я же…

— Совершил такую подлость? Ну да. Но я тебя переиграю. Ведь теперь, когда тобой все сказано и сделано, когда кончились твои аргументы и все подытожено, тебя больше не существует. Таким ты и останешься, ты, ничтожный, грязный, гнилой нарцисс. Ты, карлик, которого я загоню под землю, вместо того чтобы помочь тебе вознестись.

— Только попробуй! — заорал Бут.

— Что ж, мистер Бут, — довольно сказал Бэйес, — еще как попробую. Делать я могу все, что мне вздумается, поэтому обвинений в суде выдвигать не стану. Ведь судить будет некого и не за что.

Снова забарабанили в дверь, на этот раз за сценой.

— Бэйес, ради всего святого, впусти меня! Это я, Фиппс! Бэйес! Бэйес!

Бут смотрел на то, как сотрясалась дверь, а Бэйес ответил громко, спокойно, не торопясь:

— Подожди минуту.

В запасе у него была еще пара минут, а потом дверь просто высадят. Но ему хотелось завершить начатое, доиграть свою роль до конца. Он кружил возле убийцы и говорил рассудительно и мягко, глядя на то, как он съеживается.

— Ничего не было, Бут. Можешь плести что угодно кому угодно, мы будем все отрицать. Тебя здесь не было, никто не стрелял, пистолет не найдут, никакого убийства не было, как не было и последствий, шокированной толпы и паники. Посмотри на себя. Что-то не так? Тебе плохо? Ты дрожишь? Наверное, от разочарования, ведь я так ловко все разыграл. И прекрасно. — Он указал ему на выход. — Теперь пошел вон отсюда.

— Тебе меня не заставить!

— Сам напросился, Бут. — Бэйес приблизился, схватил убийцу за шиворот и медленно поднял, глядя прямо в его лицо. — Расскажешь кому угодно, будь то жена, друг, начальник, мужчина, женщина, дядюшка, тетушка, если даже во сне проговоришься, Бут, знаешь, что я с тобой сделаю? Одно лишь твое слово, и я тебя достану, не знаю, как и когда, но покоя тебе не будет, я появлюсь тогда, когда ты меньше всего будешь ждать, и тогда я… Я тебе не скажу, я и сам пока не знаю. Но я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родился.

Белый, как простыня, Бут трясся, выпучив глаза и разинув рот, весь мокрый, как мышь.

— Повтори то, что я сказал, Бут! Давай!

— Ты меня прикончишь?

— Повтори!

Он встряхнул Бута так, что у того лязгнули зубы:

— Ты меня убьешь!

Он вцепился в Бута еще сильнее и оттаскал так, будто хотел вытряхнуть из убийцы весь дух, чувствуя, что посеял в нем панику.

— Пошел прочь, Мистер Ничтожество, не будет тебе никаких журналов и телевизора, никакой известности, учебников истории, тебя похоронят в безымянной могиле. Вали отсюда, пока я тебя не убил.

Он отшвырнул Бута прочь. Тот упал, неловко поднялся и, запинаясь, бросился к двери, на которую уже кто-то налегал со всех сил.

Из темноты что-то кричал Фиппс.

— Не туда, — уронил Бэйес.

Он указал на пожарный выход, и Бут, крутнувшись, побежал в новом направлении.

— Стой, — сказал Бэйес.

Он прошел через зал, чтобы дать Буту пощечину, такую сильную, что разлетелись брызги пота.

— Хотя бы это сделаю, — процедил он. — Одного раза хватит.

Он взглянул на свою руку, затем, повернувшись, распахнул дверь.

Они увидели ночное небо и холодные звезды. Толпы поблизости не было.

Бут отшатнулся, взглянув на него, как глядят смертельно раненные, влажными глазами подстреленного оленя.

— Убирайся! — гаркнул Бэйес.

Бут стремглав понесся прочь. Дверь захлопнулась. Бэйес прислонился к ней, тяжко дыша.

У той, другой двери возобновились крики, возня и грохот. Это Фиппс. Пусть подождет еще немного…

Театр был огромен и пуст, как поле у Геттисберга на закате, когда толпа разошлась. Где были люди, которых не стало, где сын сидел на плечах у отца, передавая ему слова, слова, что больше не слышны…

Он вновь поднялся на сцену, где, помедлив, коснулся плеча президента пальцами.

«Глупец, — подумал он, стоя в меркнущих лучах света. — Не сейчас. Перестань. Хватит».

«Прекрати, я сказал. Хватит».

Он узнал все, что хотел. Сделал все так, как надо.

Зачем же эти слезы? Он плакал и рыдал, задыхаясь, и не мог их сдержать.

Он плакал и не мог остановиться.

Линкольна убили. Линкольн был мертв! А он дал убийце уйти.

Соберемся у реки

Без одной минуты девять он уже должен был закатить деревянного индейца в тепло табачной лавки, выключить свет и повернуть ключ в замке. Но почему-то не спешил, ведь по округе бесцельно бродило столько людей. Кое-кто из них заходил в лавку, блуждая взглядом по аккуратным рядам сигарных коробок, затем удивленно встряхивался, понимая, где очутился, и говорил, будто избегая его: «Добрый вечер, Чарли».

— Добрый, — отвечал Чарли Мур.

Кто-то уходил с пустыми руками, а кто-то с пятицентовой сигарой в зубах.

Наконец в четверг, в половине десятого, Чарли Мур осторожно взял под локоть деревянного индейца, словно друга, которого не хотелось тревожить. Он аккуратно передвинул фигуру на ее ночной пост. Невидящие глаза на резном лице уставились во тьму.

— А тебе что видится, вождь?

Их взгляды приковало шоссе, пронзившее самое сердце их жизни.

Ревущие автомобили, как саранча, мчались от Лос-Анджелеса. Нехотя сбрасывали скорость до тридцати миль в час. Проползали меж тремя дюжинами лавчонок, магазинов, старых конюшен, сменявшихся заправками, ближе к северной окраине. А там, вновь разогнавшись до восьмидесяти, будто стая кровожадных эриний, стремились в Сан-Франциско.

Чарли хмыкнул.

Запоздалый прохожий увидел его, стоявшего рядом с молчаливым деревянным товарищем, бросив: «Последний вечер, а?», и затем исчез.

Последний.

Чарли выключил свет, запер дверь и, опустив глаза, застыл на тротуаре как прикованный. Взгляд его, будто под гипнозом, все стремился к старому шоссе, где дул тот же ветер, что и миллионы лет назад. Белые вспышки фар сменялись красными огнями габаритов, как стайки ярких рыбок, сновавших меж гигантских китов и акул. Огни меркли, теряясь среди темных гор.

Чарли отвел глаза. Он медленно шел сквозь город, когда часы на башне Ложи Чудаков пробили без четверти, а затем десять, с удивлением смотрел на открытые магазины и их владельцев, что ждали чего-то в дверях, как и он с его храбрым индейцем, а потом понял, что ужас неотвратимого будущего настигнет их всех этой ночью.

Фред Фергюсон, чучельник, на чьей витрине вечно пылились дикие совы и пугливые олени, нарушил ночную тишину:

— С трудом верится, правда?

Ответа от Чарли он не ждал, а потому продолжил:

— Да уж, поверить не могу. Уже завтра на шоссе ни души не будет, и городку нашему конец.

— Ну, до такого точно не дойдет, — заверил его Чарли.

Фергюсон так и уставился на него.

— Погоди-ка, не ты ли пару лет назад, когда в трех сотнях ярдов к западу отсюда стали строить новое шоссе, вопил об этом на всех углах, хотел заксобрание подорвать, расстрелять подрядчиков, угнать бетономешалки с экскаваторами? Как это «не дойдет»? Дело дрянь, тебе ли не знать?

— Да знаю я, — сдался Чарли.

Фергюсон все больше распалялся.

— Триста жалких ярдов. Казалось бы. А городок наш всего сотня вширь, значит, новая автотрасса от нас в двух сотнях ярдов ляжет. Двести ярдов до тех, кому нужны всякие мелочи, например краска для стен. Двести ярдов до тех, кто подстрелил в горах оленя или пуму и теперь едет к лучшему таксидермисту на всем побережье. Двести ярдов до дамочек, которым нужен аспирин… — Он взглянул на аптеку. — Или модная стрижка… — Затем на полосатую красную соломинку, одиноко вращавшуюся в стеклянном стакане над лимонадной лавкой. — Клубничная газировка… — Оглядел пивную. — Куда ни глянь.

И они в молчании смотрели на лавки, магазины, залы игровых автоматов.

— Может, еще не поздно.

— Не поздно? К черту все. Раствор замешан, все готово. На рассвете уберут заграждения. Сам губернатор, наверное, перережет ленточку, пропуская первую машину. Затем, может, люди вспомнят о Дубовой Улице через недельку. Через две уже вряд ли. А через месяц? Городишко наш превратится в пятно старой краски у дороги, пока они стирают шины, мчась на север или юг. Помнишь такую Дубовую Улицу? Город-призрак? Все! Нет его больше.

Чарли слышал, как бьется сердце.

— Чем займешься, Фред?

— Да все тем же. Набью пару птиц, которых ребятня притащит. Затем заведу свою Жестянку Лиззи, выведу ее на новую сверхскоростную трассу, укачу в никуда, и прости-прощай, Чарли Мур.

— Доброй ночи, Фред. Надеюсь, сумеешь заснуть.

— Ага, и проспать весь Новый год, а потом до середины июля?

Чарли еще слышал его голос, удаляясь, пока не достиг парикмахерской, где за стеклом усердно стригли троих. В блеске стекла отражались машины на шоссе, и казалось, что вокруг клиентов пляшет стая огромных стрекоз.

Все посмотрели на вошедшего.

— Какие у кого планы?

— Прогресс, Чарли, — ответил Фрэнк Мариано, не отрываясь от расчески с ножницами, — не распланируешь. Предлагаю весь городишко, до последней бочки, разобрать и отстроить заново у той новой дороги.

— Мы же считали в прошлом году. Четыре дюжины магазинов обойдутся по меньшей мере в три тысячи, и это за триста-то ярдов на запад.

— Тут и планам конец, — раздался голос из-под горячего полотенца, глухой, словно из могилы неизбежности.

— Всего один ураган, и работа сделана, причем бесплатно.

Все тихо рассмеялись.

— За это надо выпить, — вновь заговорило полотенце. Голос принадлежал Хэнку Саммерсу, зеленщику. — Опрокинем чего покрепче да подумаем, что нас ждет в следующем году.

— Не очень-то мы и противились, — уронил Чарли. — Когда все это затевалось, никто и не пикнул.

— К черту, — Фрэнк расправился с волоском, торчавшим из уха, — когда время перемен, ни дня не проходит без чьих-то страданий. В этом месяце, в этом году, пришел наш черед. Выдвинем требования, и нас раздавят, и все во имя прогресса. Слушай, Чарли, надо тебе в партизаны податься. Заминировать трассу. Только гляди, как бы тебя не переехал грузовик с навозом, идущий в Салинас, когда будешь бомбу закладывать.

Вновь раздался смех, но быстро стих.

— Глядите, — произнес Хэнк Саммерс, обращаясь к отражению в засиженном мухами зеркале, будто убеждая своего двойника. — Мы тут тридцать лет живем, я и вы все. Переедем, так не помрем. Корней пустить не успели. Настал выпускной. Все, школа жизни выставляет нас за порог, без извинений и напутствий. Я вот готов, а ты, Чарли?

— Я да, — ответил за него Фрэнк Мариано. — В шесть утра, в понедельник, загружу все пожитки в трейлер, и вперед, в погоню за клиентами, выжав девяносто миль в час!

Снова и в последний раз за сегодня послышался смех, и Чарли, развернувшись, вышел наружу.

Магазины все еще не закрылись, сверкали витрины, зазывали распахнутые двери, как будто их владельцы все еще сомневались в том, что великая река по соседству, с ее привычными волнами, набегавшими шумом людей и машин, обмелеет и русло ее пересохнет.

Чарли брел дальше, слонялся от лавки к лавке, потягивая шоколадную колу, купленную на углу, в аптеке по соседству, под мягкий шелест деревянного вентилятора на потолке, сам не зная зачем, купил пачку писчей бумаги. Он бродил по городу, как воришка, замышляющий кражу.

Задержался в переулке, где субботним днем продавцы платков и кухонной утвари обнажали нутро чемоданов с товарами, приманивая прохожих. Затем, наконец, добрался до автозаправки, где в глубине смотровой ямы Пит Бритц копался в древнем бесхитростном брюхе мертвого и безответного «Форда» 1947-го модельного года.

В десять, словно сговорившись, разом погасли огни всех витрин, все разошлись по домам, и с ними Чарли Мур.

Он поравнялся с Хэнком Саммерсом, чье лицо было младенчески розовым после ненужного бритья. Легким шагом, в тишине, они миновали дома, чьи жильцы сидели на верандах, курили, вязали, качались в креслах и обмахивались веерами.

Хэнк усмехнулся чему-то. Пройдя немного, наконец возгласил:

— Нам надо бы собраться у реки,

У вод речных нам встретиться бы снова,

Струящихся у божьего престола.

Он почти что пропел стих, а Чарли, слушая, кивал.

— Первая баптистская церковь, мне было двенадцать.

— Господь дал, дорожник взял, — сухо бросил Хэнк. — Забавно. Никогда не задумывался о том, что вся суть городка в его людях. В том, что они делают. Там, под полотенцем, лежал себе и думал: что он для меня значит? Побрился, и меня осенило. Это Расс Ньюэлл, долбящий по карбюратору в мастерской «Ночная Сова»? Точно. Это Элли Мэй Симпсон…

Он смущенно поперхнулся.

Элли Мэй Симпсон… мысленно продолжал Чарли. Элли Мэй выравнивает влажные завитушки на чьей-то старушечьей голове в окне салона мод, что смотрит на залив… Док Найт расставляет флаконы с таблетками по аптечным шкафам… В скобяной лавке в жаркий полдень царит Клинт Симпсон, его ловкие пальцы перебирают блестящую медь, золото и серебро, гвозди, ручки, пилы, молотки, змеиные клубки медных проводов, пачки алюминиевой фольги, будто тысяча мальчишек разом высыпала все из своих карманов за тысячу лет, а вот и…

Его собственный дом, теплый, темно-коричневый, уютный, душистый, как берлога медведя-курильщика, полный запахов всех сортов и видов сигар, ароматов, что только и ждут, когда бы вырваться наружу.

Если все это исчезнет, думал Чарли, ничего не останется. Здания, ну да. Стены возвести и вывеску намалевать — дело нехитрое. Но это же люди делали.

Хэнк прервал свои долгие раздумья.

— Что-то мне грустно. Хочется вернуть всех назад по магазинам, посмотреть, чем кто был занят. Годы шли, а я даже не интересовался. Черт бы драл! Да что ж такое с тобой, Хэнк Саммерс? Где-то же должна быть такая же Дубовая Улица, с такими же людьми. Как осяду на новом месте, уж буду повнимательнее, богом клянусь. До свидания, Чарли.

— К дьяволу такие свидания.

— Ладно, тогда спокойной ночи.

И Хэнк пошел своей дорогой, а Чарли домой, где у двери со стаканом холодной воды ждала Клара.

— Сядем снаружи?

— Как и все, что ли? Ну, давай.

Они расположились в деревянных качелях на цепях и смотрели на шоссе, где как на опрокинутой кем-то гигантской жаровне то вспыхивали, то гасли угольки красных огней.

Чарли неторопливо отпил из стакана и думал: в старину нельзя было увидеть, как умирали дороги. Они исчезали постепенно, таяли на ночных ложах, лишь по намекам, по неясной тени предчувствия можно было догадаться об этом. Годы, долгие годы требовались на то, чтобы из дороги ушел весь ее пыльный дух и появилась другая. Таков был ход вещей, медленно рождалось новое и неторопливо отмирало старое. Так было всегда.

Но не сейчас. Теперь все решают лишь несколько часов.

Он помедлил.

Прислушавшись к себе, почувствовал какую-то перемену.

— Кажется, я поостыл.

— Славно, — отвечала жена.

Они покачались немного, две половинки целого.

— Господи, подумать только, совсем недавно я прямо-таки кипел.

— Уж я-то помню, — согласилась она.

— Я тут чуть поразмыслил, так вот… — проговорил он, обращаясь прежде всего к себе. — Миллионы машин проезжают здесь каждый год. Хочешь не хочешь, а старая дорога не справлялась, и она, и наш городишко всех тормозили. А мир движется вперед. И по новой дороге на ружейный выстрел отсюда поедут уже не один, а два миллиона людей, поедут туда, куда надо им, чтобы заниматься своими делами, и все равно, важными или нет, если для них это важно, значит, так и есть. Нам бы это предвидеть, обдумать как следует, так мы бы взяли бульдозер да сровняли бы тут все с землей, сказав «Проезд открыт», а не дожидаться того, что они проложат новую чертову дорогу через клеверное поле по соседству. Теперь город издохнет медленно, задыхаясь на мясницкой веревке, а не рухнет в пропасть разом. Вот так-то. — Он разжег трубку, выдувая гигантские клубы дыма, как делал всегда, вспоминая ошибки прошлого и думая о настоящем. — А поскольку мы люди, постольку по-другому поступить не смогли…

Им было слышно, как аптечные часы били одиннадцать, слышно, как над Ложей Чудаков било полдвенадцатого, а в полночь они лежали в постели среди темноты, одолеваемые мыслями.

— Выпускной.

— Чего?

— Фрэнк, парикмахер, в самую точку угодил. Вся эта неделя словно последние школьные деньки давным-давно. Помню, боялся до жути, до слез, слово себе дал, что пока диплом не получу, каждый день буду жить, как последний, ведь только Бог ведает, что завтра случится. Безработица. Депрессия. Война. А потом… день пришел, настало завтра, и я понял, что все еще живой, целый и, слава богу, невредимый, и все начинается заново, так или иначе, да что там, черт возьми, не так уж и плохо вышло. А это все просто очередной выпускной, как Хэнк сказал, уж я-то теперь не сомневаюсь.

«Прислушайся, — прошептала жена много позже. — Слушай». В ночи сквозь город тихо текла металлическая река, и воды ее пахли океанским приливом и бензином.

Ее отблеск на потолке, над могилой их ложа, напоминал кораблик, скользящий то вверх, то вниз по течению, и веки их опустились, дыхание сравнялось с шумом прилива, и они заснули. С первыми лучами света половина кровати опустела. Клара села в постели, почти испуганно. Чарли никогда не уходил так рано. Затем она почувствовала что-то еще. Она сидела, вслушиваясь, пытаясь понять, что именно было не так, но не успела — раздались шаги.

Их звук был слышен издали, и прошло немало времени, прежде чем они прошли по дорожке, ведущей к дому, поднялись по ступенькам и вошли внутрь. Затем настала тишина. Она поняла, что Чарли просто долго стоит среди гостиной, и позвала его: «Ты куда пропал, Чарли?» Он вошел в комнату в слабом свете зари, сел рядом с ней на кровати, вспоминая, где же он был и что делал.

— Прошел на милю вверх по берегу и назад. Добрался до деревянных заграждений на новом шоссе. Подумал, что самое меньшее, что я могу, так это принять участие в том, что там творится.

— Новую дорогу уже открыли?

— Открыли, работает вовсю. Ты что, не слышишь?

— Слышу.

Она медленно привстала в постели, склонила голову, на мгновение закрыла глаза, прислушалась.

— Вот, значит, как? Вот что меня тревожило. Старая дорога. Теперь ей и впрямь конец.

Они вслушивались в тишину, что теперь окружала их дом: старая дорога опустела, обмелела и высохла, как река посреди странного, нескончаемого лета. Поток сменил свое русло, свои берега и ложе всего за одну ночь. Теперь возле дома шумел лишь ветер в кронах деревьев, да птицы возбужденно перекликались в ожидании солнца над горами.

— Тише!

Они все слушали. Там, вдали, за две или три сотни ярдов отсюда, у лугов, возле моря, слышалось, как их река, переменив свое русло, неумолчно катила волны через бескрайние земли на север и тихий рассвет на юг. Еще дальше слышалось море, влекущее воды к своим берегам… Чарли Мур и его жена, застыв, сидели еще мгновение и слушали, как тихо струится река там, среди полей.

— Фред Фергюсон был там уже засветло, — проговорил Чарли, будто вспоминая далекое прошлое. — Толпы народу. Чиновники из дорожного управления и все остальные. Всем нашлась работа. Фред, недолго думая, подошел, да взялся с одной стороны, а я — с другой. Мы с ним вместе оттащили одно из деревянных заграждений. А затем отошли. Дали машинам проехать.

Холодный ветер, теплый ветер

— Боже праведный, что это?

— Что — «что»?

— Ты ослеп, парень? Гляди!

И лифтер Гэррити высунулся, чтобы посмотреть, на кого же это пялил глаза носильщик.

А из дублинской рассветной мглы как раз в парадные двери отеля «Ройял Иберниен», шаркая прямо к стойке регистрации, откуда ни возьмись прутиковый мужчина лет сорока, а следом за ним словно всплеск птичьего щебета пять малорослых прутиковых юнцов лет по двадцати. И так все вьются, веют руками вокруг да около, щурят глаза, подмигивают, подмаргивают, губы в ниточку, брови в струночку, тут же хмурятся, тут же сияют, то покраснеют, то побледнеют (или все это разом?). А голоса-то, голоса — божественное пикколо, и флейта, и нежный гобой, — ни ноты фальши, музыка! Шесть монологов, шесть фонтанчиков, и все брызжут, сливаясь вместе, целое облако самосочувствия, щебетанье, чириканье о трудностях путешествия и ретивости климата — этот кордебалет реял, ниспадал, говорливо струился, пышно расцветая одеколонным благоуханием, мимо изумленного носильщика и остолбеневшего лифтера. Грациозно сбившись в кучку, все шестеро замерли у стойки. Погребенный под лавиной музыки, управляющий поднял глаза — аккуратные буковки «О» без всяких зрачков посредине.

— Что это? — прошептал Гэррити. — Что это было?

— Спроси кого-нибудь еще! — ответил носильщик.

В этот самый момент зажглись лампочки лифта и зажужжал зуммер вызова. Гэррити волей-неволей оторвал взгляд от знойного сборища и умчался ввысь.

— Мы хотели бы комнату, — сказал тот самый высокий и стройный. На висках у него пробивалась седина. — Будьте так добры.

Управляющий вспомнил, где он находится, и услышал собственный голос:

— Вы заказывали номер, сэр?

— Дорогой мой, конечно, нет! — сказал старший. Остальные захихикали. — Мы совершенно неожиданно прилетели из Таормины, — продолжал высокий. У него были тонкие черты лица и влажный, похожий на бутон рот. — Нам ужасно наскучило длинное лето, и тогда кто-то сказал: «Давайте полностью сменим обстановку, давайте будем чудить!» — «Что?» — сказал я. «Ну ведь есть же на Земле самое невероятное место? Давайте выясним, где это, и отправимся туда». Кто-то сказал: «Северный полюс», — но это было глупо. Тогда я закричал: «Ирландия!» Тут все прямо попадали. А когда шабаш стих, мы понеслись в аэропорт. И вот уже нет ни солнца, ни сицилийских пляжей — все растаяло, как вчерашнее лимонное мороженое. И мы здесь, и нам предстоит свершить… нечто таинственное!

— Таинственное? — спросил управляющий.

— Что это будет, мы еще не знаем, — сказал высокий. — Но как только увидим, распознаем сразу же. Либо это произойдет само собой, либо мы сделаем так, чтобы оно произошло. Верно, братцы?

Ответ братцев отдаленно напоминал нечто вроде «тии-хии».

— Может быть, — сказал управляющий, стараясь держаться на высоте, — вы подскажете мне, что вы разыскиваете в Ирландии, и я мог бы указать вам…

— Господи, да нет же! — воскликнул высокий. — Мы просто помчимся вперед, распустим по ветру наше чутье, словно кончики шарфа, и посмотрим, что из этого получится. А когда мы раскроем тайну и найдем то, ради чего приехали, вы тотчас же узнаете об этом — ахи и охи, возгласы благоговения и восторга нашей маленькой туристской группы непременно донесутся до ваших ушей.

— Это надо же! — выдавил носильщик, затаив дыхание.

— Ну что же, друзья, распишемся?

Предводитель братцев потянулся за скрипучим гостиничным пером, но, увидев, что оно засорено, жестом фокусника вымахнул откуда-то собственную — сплошь из чистейшего золота, в 14 карат, — ручку, посредством которой замысловато, однако весьма красиво вывел светло-вишневой каллиграфической вязью: ДЭВИД, затем СНЕЛЛ, затем черточку и наконец ОРКНИ. Чуть ниже он добавил: «С друзьями».

Управляющий зачарованно следил за ручкой, затем снова вспомнил о своей роли в текущих событиях.

— Но, сэр, я не сказал вам, есть ли у нас место…

— О, конечно же, вы найдете. Для шестерых несчастных путников, которые крайне нуждаются в отдыхе после чрезмерного дружелюбия стюардесс… Одна комната — вот все, что нам нужно!

— Одна? — ужаснулся управляющий.

— В тесноте да не в обиде — так, братцы? — спросил старший, не глядя на своих друзей.

Конечно, никто не был в обиде.

— Ну что ж, — сказал управляющий, неловко возя руками по стойке. — У нас как раз есть два смежных…

— Перфетто![2] — вскричал Дэвид Снелл-Оркни.

Регистрация закончилась, и теперь обе стороны — управляющий за стойкой и гости издалека — уставились друг на друга в глубоком молчании. Наконец управляющий выпалил:

— Носильщик! Быстро! Возьмите у джентльменов багаж…

Только теперь носильщик опомнился и перевел взгляд на пол.

Багажа не было.

— Нет-нет, не ищите, — Дэвид Снелл-Оркни беззаботно помахал в воздухе ручкой. — Мы путешествуем налегке. Мы здесь только на сутки, может быть, даже часов на двенадцать, а смена белья рассована по карманам пальто. Скоро назад. Сицилия, теплые сумерки… Если вы хотите, чтобы я заплатил вперед…

— В этом нет необходимости, — сказал администратор, вручая ключи носильщику. — Пожалуйста, сорок шестой и сорок седьмой.

— Понял, — сказал носильщик.

И словно колли, что беззвучно покусывает бабки мохнатым, блеющим, бестолково улыбающимся овцам, он направил очаровательную компанию к лифту, который как раз вовремя принесся сверху.

К стойке подошла жена управляющего и встала за спиной мужа, во взгляде — сталь.

— Ты спятил? — зашептала она в бешенстве. — Зачем? Ну зачем?

— Всю свою жизнь, — сказал управляющий, обращаясь скорее к себе самому, — я мечтал увидеть не одного коммуниста, но десять и рядом, не двух нигерийцев, но двадцать — во плоти, не трех американских ковбоев, но целую банду, только что из седел. А когда своими ногами является букет из шести оранжерейных роз, я не могу удержаться, чтобы не поставить его в вазу. Дублинская зима долгая, Мэг, и это, может быть, единственный разгоревшийся уголек за весь год. Готовься, будет дивная встряска.

— Дурак, — сказала она.

И на их глазах лифт, поднимая тяжесть едва ли большую, чем пух одуванчиков, упорхнул в шахте вверх, прочь…

Серия совпадений, которые неверной походкой, то и дело сбиваясь в сторону, двигались все вместе к чуду, развернулась в самый полдень.

Как известно, отель «Ройял Иберниен» лежит как раз посредине между Тринити-колледж, да простят мне это упоминание, и парком Стивенс-Грин, более заслуживающим упоминания, а позади за углом лежит Графтен-стрит, где вы можете купить серебро, стекло, да и белье, или красный камзол, сапожки и шапку, чтобы выехать на псовую охоту. Но лучше всего нырнуть в кабачок Хибера Финна и принять приличную порцию выпивки и болтовни: час выпивки на две болтовни — лучшая из пропорций.

Как известно, ребята, которых чаще всего встретишь у Финна, — это Нолан (вы знаете Нолана), Тимулти (кто может забыть Тимулти?), Майк Магуайр (конечно же, друг всем и каждому), затем Ханаан, Флаэрти, Килпатрик, а при случае, когда Господь Бог малость неряшлив в своих делах и на ум отцу Лайему Лири приходит страдалец Иов, является патер собственной персоной — вышагивает, словно само Правосудие, и вплывает, будто само Милосердие.

Стало быть, это и есть наша компания, на часах — минута в минуту полдень, и кому же теперь выйти из парадных дверей отеля «Ройял Иберниен», как не Снеллу-Оркни с его канареечной пятеркой?

А вот и первая из ошеломительной серии встреч.

Ибо мимо, мучительно разрываясь между лавками сладостей и Хибером Финном, следовал Тимулти собственной персоной.

Как вы помните, Тимулти, когда за ним гонятся Депрессия, Голод, Нищета и прочие беспощадные Всадники, работает от случая к случаю на почте. Теперь же, болтаясь без дела, в промежутке между периодами страшной для души службы по найму, он вдруг унюхал запах, как если бы по прошествии ста миллионов лет врата Эдема вновь широко распахнулись и его пригласили вернуться. Так что Тимулти поднял глаза, желая разобраться, что же послужило причиной дуновения на кущ.

А причиной возмущения воздуха был, конечно же, Снелл-Оркни со своими вырвавшимися на волю зверюшками.

— Ну, скажу вам, — говорил Тимулти годы спустя, — глаза у меня выкатились так, словно кто-то хорошенько трахнул по черепушке. И волосы зашевелились.

Тимулти, застыв на месте, смотрел, как делегация Снелла-Оркни струилась по ступенькам вниз и утекала за угол. Тут-то он и рванул дальним путем к Финну, решив, что на свете есть услады почище леденцов.

А в этот самый момент, огибая угол, мистер Дэвид Снелл-Оркни-и-пятеро миновал нищую особу, игравшую на тротуаре на арфе. И надо же было там оказаться именно Майку Магуайру, который от нечего делать убивал время в танце — выдавал собственного изобретения ригодон, крутя ногами сложные коленца под мелодию «Легким шагом через луг». Танцуя, Майк Магуайр услышал некий звук — словно порыв теплого ветра с Гебридов. Не то чтобы щебет, не то чтобы стрекотанье, а чем-то похоже на зоомагазин, когда вы туда входите, и звякает колокольчик, и хор попугаев и голубей разражается воркованием и короткими вскриками. Но звук этот Майк услышал точно — даже за шарканьем своих башмаков и переборами арфы. И застыл в прыжке.

Когда Дэвид Снелл-Оркни-и-пятеро проносился мимо, вся тропическая братия улыбнулась и помахала Магуайру.

Еще не осознав, что он делает, Майк помахал в ответ, затем остановился и прижал оскверненную руку к груди.

— Какого черта я машу? — закричал он в пространство. — Ведь я же их не знаю, так?!

— В Боге обрящешь силу! — сказала арфистка, обращаясь к арфе, и грянула по струнам.

Словно влекомый каким-то новым диковинным пылесосом, что вбирает все на своем пути, Майк потянулся за Шестерной Упряжкой вниз по улице.

Так что речь идет уже о двух чувствах — о чувстве обоняния и чуткости ушей.

А на следующем углу — Нолан, только что вылетевший из кабачка по причине спора с самим Финном, круто повернул и врезался в Дэвида Снелла-Оркни. Оба покачнулись и схватились друг за друга, ища поддержки.

— Честь имею! — сказал Дэвид Снелл-Оркни.

— Мать честная! — ахнул Нолан и, разинув рот, отпал, чтобы пропустить этот цирковой парад. Его страшно подмывало юркнуть назад, к Финну. Бой с кабатчиком вылетел из памяти. Он хотел тут же поделиться об этой сногсшибательной встрече с компанией из перьевой метелки, сиамской кошки, недоделанного мопса и еще трех прочих — жутких дистрофиков, жертв недоедания и чересчур усердного мытья.

Шестерка остановилась возле кабачка, разглядывая вывеску.

«О боже! — подумал Нолан. — Они собираются войти. Что теперь будет? Кого предупреждать первым? Их? Или Финна?»

Но тут дверь распахнулась и наружу выглянул сам Финн. «Черт! — подумал Нолан. — Это портит все дело. Теперь уж не нам описывать происшествие. Теперь начнется: Финн то, Финн се, а нам заткнуться, и все!» Очень-очень долго Снелл-Оркни и его братия разглядывали Финна. Глаза же Финна на них не остановились. Он смотрел вверх. И смотрел поверх. И смотрел сквозь.

Но он видел их, уж это Нолан знал. Потому что случилось нечто восхитительное.

Краска сползла с лица Финна.

А затем произошло еще более восхитительное.

Краска снова хлынула в лицо Финна.

«Ба! — вскричал Нолан про себя. — Да он же… краснеет!»

Но все же Финн по-прежнему блуждал взором по небу, фонарям, домам, пока Снелл-Оркни не прожурчал:

— Сэр, как пройти к парку Стивенс-Грин?

— Бог ты мой! — сказал Финн и повернулся спиной. — Кто знает, куда они задевали его на этой неделе! — И захлопнул дверь.

Шестерка отправилась дальше, улыбаясь и лучась восторгом, и Нолан готов был уже вломиться в дверь, как стряслось кое-что почище предыдущего. По тротуару нахлестывал невесть откуда взявшийся Гэррити, лифтер из отеля «Ройял Иберниен». С пылающим от возбуждения лицом он первым ворвался к Финну с новостью.

К тому времени, как Нолан оказался внутри, а следом за ним и Тимулти, Гэррити уже носился взад-вперед вдоль стойки бара, а ошеломленный, еще не пришедший в себя Финн стоял по ту сторону.

— Эх! Что сейчас было! Куда вам! — кричал Гэррити, обращаясь ко всем сразу. — Я говорю, это было почище, чем те фантастические киношки, что крутят в «Гэйети-синема»!

— Что ты хочешь сказать? — спросил Финн, стряхнув с себя оцепенение.

— Весу в них нет! — сообщил Гэррити. — Поднимать их в лифте — все равно что горсть мякины в каминную трубу запустить! И вы бы слышали! Они здесь, в Ирландии, для того, чтобы… — он понизил голос и зажмурился, — совершить нечто таинственное!

— Таинственное! — Все подались к нему.

— Что именно — не говорят, но — попомните мои слова — они здесь не к добру! Видели вы когда что-нибудь подобное?

— Со времени пожара в монастыре, — сказал Финн, — ни разу. Я…

Однако слово «монастырь» оказало новое волшебное воздействие. Дверь тут же распахнулась, и в кабачок вошел отец Лири задом наперед. То есть он вошел пятясь, держась одной рукой за щеку, словно бы Парки исподтишка дали ему хорошую оплеуху.

Его спина была столь красноречива, что мужчины погрузили носы в пиво, выждав, пока патер сам слегка не промочил глотку, все еще тараща глаза на дверь, будто на распахнутые врата ада.

— Меньше двух минут назад, — сказал патер наконец, — узрел я картину невероятную. Ужели после стольких лет сбирания в своих пределах сирых мира сего Ирландия и впрямь сошла с ума?

Финн снова наполнил стакан священника.

— Не захлестнул ли вас поток пришельцев с Венеры, святой отец?

— Ты их видел, что ли, Финн? — спросил преподобный.

— Да. Вам зрится в них недоброе, ваша святость?

— Не столько доброе или недоброе, сколько странное и утрированное, Финн, и я выразил бы это словами «рококо» и, пожалуй, «барокко», если ты следишь за течением моей мысли.

— Я просто качаюсь на ее волнах, сэр.

— Уж коли вы видели их последним, куда они направились-то? — спросил Тимулти.

— На опушку Стивенс-Грина, — сказал священник. — Вам не мерещится ли, что сегодня в парке будет вакханалия?

— Прошу прощения, отец мой, погода не позволит, — сказал Нолан, — но, сдается мне, чем стоять здесь и трепать языком, вернее было бы их проследить…

— Это против моей этики, — сказал священник.

— Утопающий хватается за все, что угодно, — сказал Нолан, — но если он вцепится в этику вместо спасательного круга, то, возможно, пойдет на дно вместе с ней.

— Прочь с горы, Нолан, — сказал священник, — хватит с нас Нагорной проповеди. В чем соль?

— А в том, святой отец, что такого наплыва досточтимых сицилийцев у нас не было — страшно упомянуть с каких пор. И откуда мы знаем, может быть, они вот прямо сейчас посередь парка читают вслух для миссис Мерфи, мисс Клэнси или там миссис О’Хэнлан… А что именно они читают вслух, спрошу я вас?

— «Балладу Рэдингской тюрьмы»? — спросил Финн.

— Точно в цель, и судно тонет! — вскричал Нолан, слегка сердясь, что самую соль-то у него выхватили из-под рук. — Откуда нам знать, может, эти чертики из бутылочки только тем и занимаются, что сбывают недвижимость в местечко под названием Файр-Айленд? Вы слышали о нем, патер?

— Американские газеты часто попадают на мой стол, дружище.

— Ага. Помните тот жуткий ураган в девятьсот пятьдесят шестом, когда волны захлестнули этот самый Файр — там, возле Нью-Йорка? Мой дядя, да сохранит Господь очи его и рассудок, был там в рядах морской пограничной службы, что эвакуировала всех жителей Файра до последнего. По его словам, это было почище, чем полугодовая демонстрация моделей у Феннелли. И пострашнее, чем съезд баптистов. Десять тысяч человек как рванут в шторм к берегу, а в руках у них и рулоны портьер, и клетки, битком набитые попугайчиками, и спортивные на них жакеты цвета помидоров с мандаринами, и лимонно-желтые туфли. Это был самый большой хаос с тех времен, как Иероним Босх отложил свою палитру, запечатлев Ад в назидание всем грядущим поколениям. Не так-то просто эвакуировать десять тысяч разряженных клоунов, расписанных, как венецианское стекло, которые хлопают своими огромными коровьими глазами, тащат граммофонные симфонические пластинки, звенят серьгами в ушах, — и не надорвать при этом живот. Дядюшка мой вскоре после того ударился в смертельный запой.

— Расскажи-ка еще что-нибудь о той ночи, — сказал завороженный Килпатрик.

— Еще что-нибудь! Черта с два! — вскричал священник. — Вперед, я говорю! Окружить парк и держать ухо востро! Встретимся здесь через час.

— Вот это больше похоже на дело! — заорал Келли. — Давайте действительно разузнаем, что за чертовщину они готовят.

Дверь с треском распахнулась.

На тротуаре священник давал указания.

— Келли, Мерфи, вам обойти парк с севера. Тимулти, зайдешь с юга. Нолан и Гэррити — на восток; Моран, Магуайр и Килпатрик — на запад. Пшли!

Так или иначе, но в этой суматохе Келли и Мерфи застопорились на полпути к Стивенс-Грину, в пивной «Четыре трилистника», где они подкрепились перед погоней; а Нолан и Моран повстречали на улице жен и вынуждены были бежать в противоположном направлении; а Магуайр и Килпатрик, проходя мимо «Элит-синема» и услышав, что с экрана поет Лоренс Тиббетт, напросились на вход в обмен на пару недокуренных сигарет. И вышло в результате так, что за пришельцами из иного мира наблюдали только двое — Гэррити с восточной и Тимулти с южной стороны парка.

Простояв с полчаса на леденящем ветру, Гэррити приковылял к Тимулти и заявил:

— Что стряслось с этими ублюдками? Они просто стоят и стоят там посреди парка. За полдня не сдвинулись ни с места. А у меня пальцы на ногах вымерзли напрочь. Я слетаю в отель, отогреюсь и тут же примчусь, Тим, назад — стоять с тобой на страже.

— Можешь не спешить, — произнес Тимулти очень странным, грустным, далеким, философическим голосом, когда тот пустился наутек.

Оставшись в одиночестве, Тимулти вошел в парк и целый час сидел там, созерцая шестерку, которая по-прежнему не двигалась с места. Любой, кто увидел бы в этот момент Тимулти — глаза блуждают, рот искажен трагической гримасой, — вполне принял бы его за какого-нибудь ирландского собрата Канта или Шопенгауэра или подумал бы, что он недавно прочитал нечто поэтическое или впал в уныние от пришедшей на ум песни. А когда наконец час истек и Тимулти собрал разбежавшиеся мысли — словно холодную гальку в пригоршню, — он повернулся и направился прочь из парка. Гэррити уже был там. Он притопывал ногами, размахивал руками и готов был лопнуть от переполнявших его вопросов, но Тимулти показал пальцем на парк и сказал:

— Иди посиди. Посмотри. Подумай. И тогда сам мне все расскажешь.

Когда Тимулти вошел к Финну, вид у всех был трусоватый. Священник все еще бегал с поручениями по городу, а остальные, походив для успокоения совести вокруг да около Стивенс-Грина, вернулись в замешательстве в штаб-квартиру разведки.

— Тимулти! — закричали они. — Рассказывай же! Что? Как?

Чтобы протянуть время, Тимулти прошел к бару и занялся пивом. Не произнося ни слова, он разглядывал свое отражение, глубоко-глубоко захороненное под лунным льдом зеркала за стойкой. Он повертывал тему разговора так. Он выворачивал ее наизнанку. И снова на лицевую, но задом наперед. Наконец он закрыл глаза и сказал:

— Сдается мне, будто бы…

«Да, да», — сказали про себя все вокруг.

— Всю жизнь я путешествовал и размышлял, — продолжал Тимулти, — и вот через высшее постижение явилась ко мне мысль, что между ихним братом и нашим есть какое-то странное сходство.

Все выдохнули с такой силой, что вокруг заискрилось, в призмах небольших люстр над стойкой туда-сюда забегали зайчики света. А когда после выдоха перестали роиться эти косячки световых рыбок, Нолан вскричал:

— А не хочешь ли надеть шляпу, чтобы я мог сшибить ее первым же ударом?

— Сообразите-ка, — спокойно сказал Тимулти. — Мастера мы на стихи и песни или нет?

Еще один вздох пронесся над сборищем. Это был теплый ветерок одобрения.

— Конечно, еще бы!

— О боже, так ты об этом?

— А мы уж боялись…

— Тихо! — Тимулти поднял руку, все еще не открывая глаз.

Все смолкли.

— Если мы не распеваем песни, то лишь потому, что сочиняем их. А если и не сочиняем, то пляшем под них. Но разве они не такие же любители песен, не так складывают их или не так танцуют? Словом, только что я слышал их близко, в Стивенс-Грине, — они читали стихи и тихонько пели, сами для себя.

В чем-то Тимулти был прав. Каждый хлопнул соседа по плечу и вынужден был согласиться.

— Нашел ты какие-нибудь другие сходства? — мрачно насупившись, спросил Финн.

— О да, — сказал Тимулти, подражая судье.

Пронесся еще один завороженный вздох, и сборище придвинулось ближе.

— Порой они не прочь выпить, — сказал Тимулти.

— Господи, он прав! — вскричал Мерфи.

— Далее, — продолжал нараспев Тимулти, — они не женятся до самой последней минуты, если женятся вообще! И…

Но здесь поднялась такая суматоха, что, прежде чем закончить, ему пришлось подождать, пока она стихнет.

— И они — э-э… — имеют очень мало дела с женщинами.

После этого разразился великий шум, начались крики и толкотня, и все принялись заказывать пиво, и кто-то позвал Тимулти наружу поговорить по душам. Но Тимулти даже веком не дрогнул, и скандал улегся, а когда все сделали по доброму глотку, проглотив вместе с пивом едва не начавшуюся драку, ясный громкий голос — голос Финна — возвестил:

— Теперь не сочтешь ли ты нужным дать объяснение тому преступному сравнению, каким ты только что осквернил чистый воздух моего достойного кабачка?

Тимулти не торопясь приложился к кружке, и открыл наконец-то глаза, и спокойно взглянул на Финна, и звучно произнес — трубным гласом, дивно чеканя слова:

— Где во всей Ирландии мужчина может лечь с женщиной?

Он постарался, чтобы сказанное дошло до всех.

— Триста двадцать девять дней в году у нас как проклятый идет дождь. Все остальное время вокруг такая сырость, что не найдешь ни кусочка, ни лоскутка сухой земли, где осмелишься уложить женщину, не опасаясь, что она тут же пустит корни и покроется листьями. Кто скажет что-нибудь против?

Молчание подтвердило, что никто не скажет.

— Так вот, когда дело касается мест, где можно предаться греховным порокам и плотскому неистовству, бедный, до чертиков глупый ирландец должен отправиться не куда-нибудь, а только в Аравию! Мы спим и видим во сне «Тысячу и одну ночь», теплые вечера, сухую землю, мечтаем о приличном местечке, где можно было бы не только присесть, но и прилечь, и не только прилечь, но и прижаться, пожаться, сжаться в неистовом восторге.

— Иисусе! — сказал Финн. — Ну-ка, ну-ка, повтори.

— Иисусе! — сказали все, качая головами.

— Это номер раз, — Тимулти загнул палец на руке. — Место отсутствует. Затем — номер два — время и обстоятельства. К примеру, заговоришь сладким голосом зубы честной девушке, уведешь ее в поле — и что? На ней калоши, и макинтош, и платок поверх головы, и надо всем этим еще зонтик, и ты издаешь звуки, как поросенок, застрявший в воротах свинарника, что означает, что одна рука уже у нее на груди, а другая сражается с калошами, и это все, черт побери, что ты успеешь сделать, потому что кто это такой уже стоит у тебя за спиной и чье это душистое мягкое дыхание обдает твою шею?

— Деревенского пастора? — попробовал угадать Гэррити.

— Деревенского пастора! — сказали все в отчаянии.

— Вот гвозди номер два и три, забитые в крест, на котором распяты все мужчины Ирландии, — сказал Тимулти.

— Дальше, Тимулти, дальше.

— Эти парни, что приехали к нам в гости из Сицилии, бродят компанией. Мы бродим компанией. Вот и сейчас вся наша братия собралась здесь, у Финна. Разве не так?

— Будь проклят, если не так!

— Иногда у них грустный и меланхолический вид, но все остальное время они беззаботны как черти и плюют решительно на все — вверх ли, вниз ли, но никогда не прямо перед собой. Кого вам это напоминает?

Все заглянули в зеркало и кивнули.

— Если бы у нас был выбор, — продолжал Тимулти, — пойти домой — кислым и потным от страха — к злющей жене и жуткой теще и засидевшейся в девках сестренке или же остаться здесь, у Финна, спеть еще по песне, выпить еще пива и рассказать еще по анекдоту, что бы все мы предпочли, парни?

Тишина.

— Подумайте об этом, — сказал Тимулти. — И отвечайте правдиво. Сходства. Подобия. Длинный список получается — с руки на руку и через плечо. Стоит хорошенько обмозговать все, прежде чем мы начнем прыгать повсюду и кричать «Иисусе!» и «Святая Мария!» и призывать на помощь стражу.

Тишина.

— Я хотел бы… — спустя много-много времени сказал кто-то странным, изменившимся голосом, — разглядеть их поближе.

— Думаю, твое желание исполнится. Тсс!

Все замерли в живой картине.

Откуда-то издалека донесся слабый, еле уловимый звук. Как тем дивным утром, когда просыпаешься и лежишь в постели и особым чувством угадываешь, что снаружи падает первый снег, лаская на своем пути вниз небеса, и тогда тишина отодвигается в сторону, отступает, уходит.

— О боже! — сказал наконец Финн. — Первый день весны…

Да, и это тоже. Сначала тончайший снегопад шагов, ложащийся на булыжник, а затем птичий гомон.

И на тротуаре, и ниже по улице, и возле кабачка слышались звуки, которые были и зимой, и весной одновременно. Дверь широко распахнулась. Мужчины качнулись, словно им уже нанесли удар в предстоящей стычке. Они уняли нервы. Они сжали кулаки. Они стиснули зубы, а в кабачке — словно дети явились на рождественский праздник, где куда ни глянь — безделицы, игрушки, краски, подарки на особицу, — уже стоял высокий тонкий человек постарше, который выглядел совсем молодым, и маленькие тонкие человечки помоложе, но в глазах у них — что-то стариковское. Снегопад стих. Птичий весенний гам смолк.

Стайка чудных детей, подгоняемых чудным пастырем, неожиданно ощутила, будто волна людей схлынула и они оказались на мели, хотя никто из мужчин у бара не сдвинулся на волосок. Дети теплого острова разглядывали невысоких, ростом с мальчишек, взрослых мужчин этой холодной земли, и взрослые мужчины отвечали им такими же взглядами строгих судей.

Тимулти и мужчины у бара медленно, с затяжкой втянули в себя воздух. Даже на расстоянии чувствовался ужасающе чистый запах детей. Слишком много весны было в нем.

Снелл-Оркни и его юные-старые мальчики-мужи задышали быстро-быстро — так бьется сердце птички, попавшей в жестокую западню сжатых кулаков. Даже на расстоянии чувствовался пыльный, спертый, застоявшийся запах темной одежды низеньких взрослых. Слишком много зимы было в нем.

Каждый мог бы выразиться по поводу выбора ароматов противной стороны, но…

В этот самый момент двойные двери бокового входа с шумом распахнулись, и в кабачок, трубя тревогу, ворвался Гэррити во всей красе:

— Господи! Я все видел! Знаете ли вы, где они сейчас? И что они делают?

Все до единой руки в баре предостерегающе взметнулись. По испуганным взглядам пришельцы поняли, что крик из-за них.

— Они все еще в Стивенс-Грине! — на бегу Гэррити ничего не зрил перед собой. — Я задержался у отеля, чтобы сообщить новости. Теперь ваш черед. Те парни…

— Те парни, — сказал Дэвид Снелл-Оркни, — находятся здесь, в… — он заколебался.

— В кабачке Хибера Финна, — сказал Хибер Финн, разглядывая свои башмаки.

— Хибера Финна, — сказал высокий, благодарно кивнув.

— Где мы немедленно все и выпьем, — сказал, поникнув, Гэррити.

Он метнулся к бару.

Но шестеро пришельцев тоже пришли в движение. Они образовали маленькую процессию по обе стороны Гэррити, и из одного только дружелюбия тот ссутулился, став дюйма на три ниже.

— Добрый день, — сказал Снелл-Оркни.

— Добрый, да не очень, — осторожно сказал Финн, выжидая.

— Сдается мне, — сказал высокий, окруженный маленькими мальчиками-мужами, — идет много разговоров о том, чем мы занимаемся в Ирландии.

— Это было бы самым скромным толкованием событий, — сказал Финн.

— Позвольте мне объяснить, — сказал Дэвид Снелл-Оркни. — Слышали ли вы когда-нибудь о Снежной Королеве и Солнечном Короле?

Разом отвисли несколько челюстей.

Кто-то задохнулся, словно от пинка в живот.

Финн, поразмыслив с секунду, с какой стороны на него может обрушиться удар, с угрюмой аккуратностью медленно налил себе спиртного. Он с храпом опрокинул кружку и, ощутив во рту пламень, осторожно переспросил, выпуская горячее дыхание поверх языка:

— Э-э… Что это там за Королева и Король еще?

— Значит, так, — сказал высокий бледный человек. — Жила-была эта Королева, и жила она в Стране Льда, где люди никогда не видели лета, а тот самый Король жил на Островах Солнца, где никогда не видели зимы. Подданные Короля чуть ли не умирали от жары летом, а подданные Королевы чуть ли не умирали от стужи зимой. Однако народы обеих стран были спасены от ужасов своей погоды. Снежная Королева и Солнечный Король повстречались и полюбили друг друга, и каждое лето, когда солнце убивало людей на островах, они перебирались на север, в ледяные края, и жили в умеренном климате. А каждую зиму, когда снег убивал людей на севере, весь народ Снежной Королевы двигался на юг и жил на островах, под мягким солнцем. Итак, не стало больше двух наций и двух народов, а была единая раса, которая сменяла один край на другой — края странной погоды и буйных времен года. Конец.

Последовал взрыв аплодисментов, но исходил он не от юношей-канареек, а от мужчин, выстроившихся вдоль позабытого бара. Финн увидел, что его ладони сами хлопают друг о друга, и убрал их вниз. Остальные глянули на свои руки и опустили их.

А Тимулти заключил:

— Боже, вам бы настоящий ирландский акцент! Какой рассказчик сказок из вас получился бы!

— Премного благодарен, премного благодарен! — сказал Дэвид Снелл-Оркни.

— Раз премного, то пора добраться до сути сказки, — сказал Финн. — Я хочу сказать, ну, об этой Королеве с Королем и всем таком.

— Суть в том, — сказал Снелл-Оркни, — что последние пять лет мы не видели, как падают листья. Если мы углядим облако, то вряд ли распознаем, что это такое. Десять лет мы не ведали снега, ни даже капли дождя. В нашей сказке все наоборот. Либо дождь, либо мы погибнем, верно, братцы?

— О да, верно, — мелодично прощебетала вся пятерка.

— Шесть или семь лет мы гонялись за теплом по всему свету. Мы жили и на Ямайке, и в Нассау, и в Порт-о-Пренсе, и в Калькутте, и на Мадагаскаре, и на Бали, и в Таормине, но наконец сегодня мы сказали себе: мы должны ехать на север, нам снова нужен холод. Мы не совсем точно знали, что ищем, но мы нашли это в Стивенс-Грине.

— Нечто таинственное? — воскликнул Нолан. — То есть…

— Ваш друг вам расскажет, — сказал высокий.

— Наш друг? Вы имеете в виду… Гэррити?

Все посмотрели на Гэррити.

— Что я и хотел сказать, — произнес Гэррити, — когда вошел сюда. Там, в парке, эти стояли и… смотрели, как желтеют листья.

— И это все? — спросил в смятении Нолан.

— В настоящий момент этого вполне достаточно, — сказал Снелл-Оркни.

— Неужто в Стивенс-Грине листья действительно желтеют? — спросил Килпатрик.

— Вы знаете, — оцепенело сказал Тимулти, — последний раз я наблюдал это лет двадцать назад.

— Самое прекрасное зрелище на свете, — сказал Дэвид Снелл-Оркни, — открывается именно сейчас, посреди парка Стивенс-Грин.

— Он говорит дело, — пробормотал Нолан.

— Выпивка за мной, — сказал Дэвид Снелл-Оркни.

— В самую точку! — сказал Магуайр.

— Всем шампанского!

— Плачу я! — сказал каждый.

И не прошло десяти минут, как все были уже в парке, все вместе.

Ну так что же, как говаривал Тимулти много лет спустя, видели вы когда-нибудь еще столько же распроклятых листьев в одной кроне, сколько их было на первом попавшемся дереве сразу за воротами Стивенс-Грина? «Нет!» — кричали все. А что тогда сказать о втором дереве? На нем был просто миллиард листьев. И чем больше они смотрели, тем больше постигали, что то было чудо. И Нолан, бродя по парку, так вытягивал шею, что, споткнувшись, пал на спину, и двум или трем приятелям пришлось его поднимать; и были всеобщие благоговейные вздохи, и возгласы о божественном вдохновении, ибо, если уж на то пошло, насколько они помнят, на этих деревьях никогда не было ни одного распроклятого листочка, а вот теперь они появились! Или, если они там и были, у них никогда не замечалось никакой окраски, или даже, если окраска и наличествовала, хм, это было так давно… «Ax, какого дьявола, — сказали все, — заткнитесь и смотрите!»

Именно этим и занимались всю оставшуюся часть вечереющего дня и Нолан, и Тимулти, и Келли, и Килпатрик, и Гэррити, и Снелл-Оркни и его друзья. Суть в том, что страной завладела осень, и по всему парку были выкинуты миллионы ярких флагов.

Именно там и нашел их отец Лири.

Но прежде чем он смог что-либо сказать, три из шести летних пришельцев спросили его, не исповедует ли он их.

А уже в следующий момент патер с выражением великой боли и тревоги на лице вел Снелла-Оркни и Ко взглянуть на витражи в церкви и на то, как строительный мастер вывел апсиду, и церковь им так понравилась, и они так громко говорили об этом снова и снова, и выкрикивали «Дева Мария!», и еще несли какой-то вздор, что патер вмиг унесся, спасаясь бегством.

Но день достиг апофеоза, когда, уже в кабачке, один из юных-старых мальчиков-мужей спросил, как быть: спеть ли ему «Матушку Макри» или «Дружка-приятеля»?

Последовала дискуссия, а после того как подсчитали голоса и объявили результаты, он спел и то, и другое.

«У него дивный голос, — сказали все, и глаза их заблестели, наполнившись влагой. — Нежный, чистый, высокий голос».

И как выразился Нолан:

— Сынишка из него не ахти какой получился бы. Но где-то там прячется чудная дочка.

И все проголосовали «за».

И вдруг настало время прощаться.

— Великий Боже! — сказал Финн. — Вы же только что приехали!

— Мы нашли то, что искали, нам больше незачем оставаться, — объявил высокий-грустный-веселый-старый-молодой человек. — Цветам пора в оранжерею… а то за ночь они поникнут. Мы никогда не задерживаемся. Мы всегда летим и несемся вскачь, и бежим. Мы всегда в движении.

Аэропорт затянуло туманом, и птичкам ничего другого не оставалось, как заключить себя в клетку судна, идущего из Дан-Лэре в Англию, а завсегдатаям Финна не оставалось ничего другого, как стоять в сумерках на пирсе и наблюдать за их отправлением. Вот там, на верхней палубе, стояли все шестеро и махали вниз своими тоненькими ручками, а вот там стояли Тимулти, и Нолан, и Гэррити, и все остальные и махали вверх своими толстыми ручищами. А когда судно дало свисток и отчалило, Главный Смотритель Птичек кивнул, взмахнул, словно крылом, правой рукой, и все запели:

Я шел по славному городу Дублину,

Двенадцать часов пробило в ночи,

И видел я девушку, милую девушку,

Власы распустившую в свете свечи.

— Боже, — сказал Тимулти, — вы слышите?

— Сопрано, все до одного сопрано! — вскричал Нолан.

— Не ирландские сопрано, а настоящие, настоящие сопрано, — сказал Келли. — Проклятье, почему они не сказали раньше? Если бы мы знали, мы бы слушали это еще целый час до отплытия.

Тимулти кивнул. И шепнул, слушая, как мелодия плывет над водами:

— Удивительно. Удивительно. Страшно не хочется, чтобы они уезжали. Подумайте. Подумайте. Сто лет или даже больше люди говорили, что их не осталось ни одного. И вот они вернулись, пусть даже на короткое время!

— Кого ни одного? — спросил Гэррити. — И кто вернулся?

— Как кто, — сказал Тимулти, — эльфы, конечно. Эльфы, которые раньше жили в Ирландии, а теперь больше не живут, и которые явились сегодня и сменили нам погоду. И вот они снова уходят — те, что раньше жили здесь всегда.

— Да заткнись же ты! — закричал Килпатрик. — Слушай!

И они слушали — девять мужчин на самой кромке пирса, — а судно удалялось, и пели голоса, и опустился туман, и они долго-долго не двигались, пока судно не ушло совсем далеко и голоса не растаяли, как аромат папайи, в сумеречной дымке.

Когда они возвращались к Финну, пошел дождь.

Звонок в ночи

Он и сам не знал, почему ему вдруг вспомнились эти старые стихи:

Всего лишь на мгновенье допустить,

Что провода, свисавшие с чернеющих столбов,

Впитали миллиард всех отзвучавших слов

Из ночи в ночь, их смысл сохранив,

А вместе с тем — значенье.

Он запнулся. Как там дальше? Ах да…

Головоломку слов в ночи слагая воедино, Словно загадку мудреца Решает неразумное дитя.

Он снова прервался. Как они кончались? Погоди-ка…

Так безрассудный зверь,

Вобрав в себя все звуки разом,

Хранит дурных советов отголоски,

Он ропщет, шепчет в такт ударам сердца

Из раза в раз, с шипением ворча.

И вскоре кто-то сядет на постели,

Разбуженный звонком, услышит в трубке голос —

Не Божий Глас в скопленье звезд вдали,

То будет Зверь, С шипением смакующий слова,

Что из глубин немыслимых времен,

Из бездны ада шлет свое «Алло!».

Переведя дух, он закончил:

Заблудшему созданью,

Безмозглой твари,

Электрическому Зверю,

Что скажешь ты в ответ?

Он сел, умолкнув.

Он сидел и молчал, этот восьмидесятилетний старик. Сидел в пустой комнате пустого дома на пустой улице пустого города на пустой планете Марс.

Сидел так же, как сидел уже пятьдесят лет, и ждал.

На столе перед ним покоился телефон, молчавший очень долго, чересчур долго.

И вот аппарат дрогнул, словно втайне к чему-то готовясь. Может быть, поэтому и всплыли в памяти те старые стихи?

Его ноздри затрепетали. Глаза распахнулись. По телефону пробежала легкая дрожь. Он склонился над ним и глядел неотрывно.

Телефон зазвонил.

Он подскочил, свалился стул. Он закричал во весь голос:

— Нет!

Снова звонок.

— Нет!

Дотянувшись до аппарата, он сбросил его на пол. Тот упал со стола, зазвонив в третий раз.

— Нет, нет, нет… — пролепетал он, схватившись за грудь, тряся головой, глядя на телефон на полу. — Невозможно, немыслимо…

Ведь он был совсем один в этой комнате, в этом доме, в этом городе, один на всем Марсе, где не было ни души, и остался лишь он, как король пустынных гор…

И все-таки…

— Бартон…

Кто-то произнес его фамилию.

Нет. Это лишь стрекот сверчков и пение цикад в далеких пустошах.

«Бартон? — подумал он. — Да ведь это же я!»

Он уже и забыл, когда кто-то в последний раз называл его так. И не был из тех, кто говорит сам с собой. Он никогда…

«Бартон, — шипел телефон. — Бартон. Бартон. Бартон».

— Заткнись! — заорал он.

Пнул трубку, потея и задыхаясь, наклонился и поставил ее обратно на рычаг.

И проклятая штуковина зазвонила снова.

Он зажал ладонью трубку, сжимая так, будто хотел задушить звуки, но наконец, когда костяшки его пальцев побелели, приложил трубку к уху.

— Бартон, — звучал голос за миллиард миль отсюда.

Трижды пробило его сердце, и затем он ответил:

— Бартон слушает.

— Так-так, — слышался голос, всего-то за миллион миль. — Знаешь, кто это?

— Господи, — отвечал старик. — Первый звонок за полжизни, а мы тут в игры играем.

— Извини. Сглупил. Свой голос в трубке ты бы, разумеется, не узнал. Никто не узнает. Нам привычнее слышать его сквозь кости черепа. Бартон, это Бартон.

— Что?

— А ты думал, кто? — поинтересовалась трубка. — Командир ракеты? Думал, тебя спасать прилетели?

— Нет.

— Какое сегодня число?

— Двадцатое июля две тысячи девяносто седьмого года.

— Боже милосердный. Пятьдесят лет! Ты столько тут сидишь и ждешь ракету с Земли?

Старик кивнул.

— Так что же, старина, догадываешься, кто я?

— Да. — Он задрожал. — Догадываюсь. Ты и я. Я Эмиль Бартон, и ты тоже Эмиль Бартон.

— С одной лишь разницей. Тебе восемьдесят, а мне всего двадцать. Вся жизнь впереди!

Старик засмеялся, затем заплакал. Он сидел, сжимая трубку в руках, словно держал заблудившееся, неразумное дитя. Этот разговор был невозможен, не стоило его вести, но он продолжал. Взяв себя в руки, он проговорил:

— Слушай, ты! Господи, если бы только я мог тебя предупредить! Но как? Ты лишь голос. Если бы только я мог показать тебе все одиночество грядущих лет. Кончай с этим, убей себя! Нечего ждать! Если б только ты мог знать, что значит стать мной, таким, какой я есть сегодня, здесь, сейчас.

— Невозможно! — Юный Бартон там, вдали, на другом конце провода, рассмеялся. — Я даже не знаю, ответишь ли ты на звонок. Это лишь программа. Ты говоришь с записью. Сейчас две тысячи тридцать седьмой год. Шестьдесят лет тому назад. Сегодня на Земле началась ядерная война. Все колонисты покинули Марс на ракетах. А я остался!

— Помню, — прошептал старик.

— Один на Марсе, — смеялся юнец. — Месяц или год, какая разница? Полно еды и книг. В свободное время я занимался тем, что создал библиотеку из десяти тысяч слов, диктовал фразы под запись, подключался к телефонным линиям. Чтобы было кому позвонить, найти собеседника спустя много месяцев.

— Да.

— Пройдет шестьдесят лет, и я отвечу на звонок собственной записи. Не думаю, что столько проторчу тут, на Марсе, но идея просто иронически прекрасная, хоть будет чем время занять. Это правда ты, Бартон? Это я с собой говорю?

Слезы капали из старческих глаз.

— Да.

— У меня тут тысяча Бартонов наготове, записи ответов на всевозможные вопросы, в тысяче марсианских городов. Целая армия Бартонов рассеялась по Марсу, пока я жду возвращения ракет.

— Глупец, — старик тяжко встряхнул головой. — Ты ждал шестьдесят лет. Состарился, пока ждал в одиночестве. Теперь ты — это я, и ты один среди пустых городов.

— Не дави на жалость. Ты для меня чужак, все равно что иностранец. Мне горевать не приходится. Я живой, пока звучит запись. А ты живой, пока слушаешь. Друг друга нам не понять. Ни один не может ни о чем предупредить другого, хотя мы и отвечаем друг другу, один автоматически, а другой с теплом и человечностью. Сейчас я человек. А после им станешь ты. С ума сойти! Я не могу плакать, ведь я не знаю будущего, и потому оптимистичен. Записи надежно спрятаны и способны реагировать лишь на конкретные стимулы. Можешь попросить мертвеца поплакать?

— Перестань! — закричал старик. Он чувствовал знакомый приступ боли. К горлу подкатил ком, в глазах потемнело. — Как бессердечен ты был тогда! Убирайся!

— Был, старина? Я есть. Пока крутится лента, пока вращаются шпиндели и потайные электронные глаза читают и подбирают слова, превращая их в ответ, что приходит тебе, я останусь молодым и жестоким. Останусь молодым и жестоким даже после твоей смерти. Всего хорошего.

— Постой! — закричал старик.

Щелчок.

Бартон долго сидел, вцепившись в телефон. Нестерпимо болело сердце.

Какой безумной казалась сейчас та идея. Тогда он, молодой, глупый, в те первые одинокие годы вдохновенно налаживал аппаратуру, ленты и схемы, составляя расписание звонков…

Звонок.

— Доброе утро, Бартон. Это Бартон. Семь часов. Проснись и пой!

И опять.

— Бартон? Бартон на связи. Днем отправишься в Марс Таун, установишь телефонный процессор. Думал напомнить тебе.

— Спасибо.

Опять звонок!

— Бартон? Говорит Бартон. Пообедаем? В отеле «Ракета»?

— Ладно.

— Увидимся. До встречи!

Дзинь!

— Это ты, Би? Думал тебя подбодрить. Выше нос, и все такое. Завтра может прилететь спасательная ракета.

— Да, завтра, завтра, завтра, завтра.

Щелчок.

Но годы таяли как дым. Бартон заглушил хитроумные телефоны с их каверзными ответами. Теперь ему должны позвонить лишь после восьмидесяти, если он доживет. И вот пришел тот день, раздался звонок, и прошлое нашептывало ему, напоминая о себе.

Звонок!

Он не стал отвечать.

«Можно и не брать трубку», — подумал он.

Снова звонок!

«На том конце же никого нет», — подумал он.

И снова телефон!

«Будто сам с собой говоришь, — подумал он. — Но все же разница есть. Боже, и какая разница!»

Он чувствовал, как берется за трубку.

— Привет, старик Бартон, это молодой Бартон. Мне сегодня двадцать один! В прошлом году я установил еще двести голосовых процессоров в двух сотнях городов. Я заселил Марс Бартонами!

— Да.

Старик помнил, как ночами, шестьдесят лет назад, мчался среди голубых гор и железных долин, с полным кузовом электроники, весело насвистывая. Еще один телефон, еще одно реле. Есть чем заняться. Умно придумано, чудесно придумано, но как же это грустно. Скрытые голоса. Спрятавшиеся, затаившиеся. В те юные дни смерть не казалась смертью, время не было временем, а старость лишь слабым эхом отзывалась из глубины далеких лет. Тот наивный идиот, безмозглый садист, и думать не желал о том, что придется пожинать плоды посеянного.

— Прошлой ночью, — говорил двадцатиоднолетний Бартон, — я был в кино в пустом городке. Смотрел старый фильм с Лорелом и Харди. Господи, ну и умора!

— Да.

— Придумал кое-что. Записал свой голос тысячу раз. Передаю по всему городу, и похоже на тысячу людей. Успокаивает, этот шум толпы. Немного повозился, и вот двери хлопают, дети поют, играет музыка, все по расписанию. Если в окно не смотреть, а просто слушать, то полный порядок. А посмотришь, и все, иллюзии конец. Кажется, мне становится одиноко.

— Это первый знак, — ответил старик.

— Какой?

— Ты в первый раз признался, что ты одинок.

— Я экспериментировал с запахами. Когда шагаю по пустынным улицам, из домов слышатся запахи бекона, яичницы, ветчины, филе. Все за счет скрытых устройств.

— Безумие.

— Самозащита!

— Я устал. — Старик оборвал разговор, бросив трубку. Это уж слишком. Прошлое поглотило его…

Пошатываясь, он спустился по лестнице и вышел на улицы города.

Было темно. Больше не горели красным неоновые вывески, не играла музыка и не было запахов кухонь. Далеко в прошлом осталась эта его фантазия, эта механизированная ложь. Прислушайся! Неужели шаги? Принюхайся! Пахнет клубничным пирогом… Он оставил эту затею.

Он приблизился к каналу, где звезды отражались в дрожащей воде.

Под водой, как стайка рыб, ржавели роботы, которыми он хотел населить Марс, создавая их год за годом, пока вдруг не понял, насколько это нелепо и бессмысленно, и отправил их: шагом марш, раз, два, три, четыре! прямо в воды канала, пока они не погрузились на дно, пуская пузыри, как тонущие бутылки. Он убил их безо всякой жалости.

В темном коттедже еле слышно звонил телефон.

Он прошел мимо. Звук оборвался.

В следующем доме, словно поджидая его, раздался еще один звонок. Он побежал. Звонок остался позади. Но его тут же сменил другой, в соседнем коттедже, а теперь в том, в этом, там и тут! Он бросился прочь. Еще звонок!

— Хорошо! — вскрикнул он, выбившись из сил. — Я отвечу!

— Привет, Бартон.

— Чего тебе надо?

— Я одинок. Живу только тогда, когда говорю. Значит, я должен говорить. Ты не заставишь меня замолчать.

— Оставь меня в покое, — в ужасе взмолился старик. — Ох, мое сердце!

— Это Бартон, мне двадцать четыре года. Прошла еще пара лет. Я жду. Немного скучаю. Прочел «Войну и мир», упился шерри, прошелся по ресторанам, побывал официантом, поваром, конферансье. Сегодня исполняю главную роль в кино в Тиволи — Эмиль Бартон в «Утраченном плоде любви», во всех ролях, меняя парики!

— Прекрати свои звонки, или я тебя убью!

— Не выйдет. Для начала придется меня найти!

— Я тебя найду!

— Ты же забыл, где я скрываюсь. Я повсюду, в трансформаторах, домах, проводах, башнях связи, под землей! Давай, попробуй! Как ты назовешь это? Телецид? Суицид? Завидно тебе? Завидуешь мне, ведь мне всего двадцать четыре, мои глаза ясны, я силен и молод. Ладно, старик, война так война! Между нами. Между мной и мной! Против тебя, тебя настоящего, целый полк всех возрастов. Давай, объявляй войну!

— Я тебя прикончу!

Щелчок. Тишина.

Он вышвырнул телефон в окно.

В полночном холоде, по глубоким долинам полз автомобиль. Под ногами Бартона лежали револьверы, винтовки, динамитные шашки. Рев мотора отдавался в его хрупких, усталых костях.

«Найду их, — думал он, — и всех уничтожу. Боже, как он мог со мной так поступить?»

Он остановился. В свете поздних лун перед ним был чужой город. Ветра не было.

Его холодные руки сжали винтовку. Он уставился на столбы, вышки, трансформаторные подстанции. Где спрятался голос? В этой вот вышке? А может, вон в той? Столько лет прошло. Он затравленно озирался.

Вскинул винтовку.

Башня развалилась от первого выстрела.

«Придется все разрушить, — думал он. — Каждую вышку в городе. Я ничего не помню. Слишком давно это было».

Машина катилась по пустынной улице.

Звонил телефон.

Он взглянул на брошенное здание аптеки.

Оттуда.

Расстреляв замок из пистолета, он зашел внутрь.

Щелчок.

— Слушай, Бартон? Даже не пытайся свалить все вышки и все тут подорвать. Ты сам себе глотку перережешь. Подумай хорошенько…

Щелчок.

Он медленно вышел назад, на улицу, слушая, как гудят в вышине башни связи, целые и невредимые. Он посмотрел на них и кое-что понял.

Он не мог их уничтожить. Вдруг с Земли прилетит ракета, как бы глупо это ни звучало, но если это все же случится сегодня, завтра или на следующей неделе? Приземлится на другой стороне планеты, и экипаж не сможет дозвониться до Бартона, потому что связь будет прервана.

Бартон бросил пистолет.

— Не будет никаких ракет, — бормотал он, споря сам с собой. — Я слишком стар. Слишком поздно.

— А вдруг прилетит, и я не узнаю? — парировал он. — Нет уж, пусть все остается как есть.

Снова зазвонил телефон.

Он мрачно вздохнул, побрел назад в аптеку, дрожащей рукой взялся за трубку.

— Алло? — незнакомый голос.

— Прошу, — сказал старик, — оставь меня.

— Кто говорит? Кто это? С кем я говорю? Где вы находитесь? — удивленно воскликнул голос.

— Погодите, — пошатнулся старик, — это Эмиль Бартон, с кем я разговариваю?

— Капитан Рокуэлл, ракета «Аполлон-48». Мы только что с Земли.

— Нет, нет, нет.

— Мистер Бартон, вы слышите меня?

— Нет, нет, быть того не может.

— Где вы находитесь?

— Врешь! — Старику пришлось опереться на будку. Он ничего не видел. — Опять ты, Бартон, издеваешься надо мной, снова мне врешь!

— Говорит капитан Рокуэлл. Мы только что приземлились в Нью-Чикаго. Где вы находитесь?

— В Зеленой Вилле, — задыхаясь, ответил старик. — До вас шестьсот миль.

— Послушайте, Бартон, вы сможете сюда добраться?

— Что?

— У нас на борту поломка. Мы измотаны полетом. Вы можете нам помочь?

— Да, конечно.

— Мы в поле, за городом. Сможете завтра приехать?

— Да, но…

— Что такое?

Старик гладил трубку.

— Что стало с Землей? Как там Нью-Йорк? Войне конец? Кто сейчас президент? Что там вообще происходит?

— Когда вы приедете, у нас будет куча времени для разговоров.

— Но ведь все в порядке?

— В полном.

— Слава богу. — Старик вслушивался в далекий голос. — А вы уверены, что вы действительно капитан Рокуэлл?

— Да, черт подери!

— Простите!

Он повесил трубку и побежал.

Столько лет прошло, и вот они здесь, просто невероятно, люди, которые заберут его с собой, на Землю, к ее морям, небесам и горам.

Он завел двигатель. Придется всю ночь ехать. Но это стоит того, ведь он увидит людей, пожмет их руки, услышит их голоса.

Далеко над горами разнесся рык его мотора.

Этот голос. Голос капитана Рокуэлла, а не его собственный голос сорокалетней давности. Он никогда не делал таких записей. Или делал? В минуту отчаяния, в циничном опьянении, не сделал ли он фальшивой записи фальшивой высадки на Марс с искусственным капитаном и вымышленным экипажем? Он яростно помотал головой. Да нет же. Просто он подозрителен до безумия. Сейчас не время для сомнений. Всю ночь он будет мчаться вперед, под лунами Марса. Какую пирушку они закатят!

Настал рассвет. Он чудовищно устал, молотило сердце, истерзанное подозрениями, непослушные пальцы вцепились в руль, но как же он предвкушал свой последний телефонный разговор!

— Привет, молодой Бартон, говорит старый Бартон. Сегодня я улетаю на Землю! Я спасен!

Он слабо улыбнулся.

Когда солнце уже садилось, он добрался до тенистых окрестностей Нью-Чикаго. Выйдя из машины, он уставился на ракетодром, растирая воспаленные глаза.

Там ничего не было. Никто не бежал ему навстречу. Никто не пожал его руку, не закричал, не засмеялся.

Его сердце билось как ошалевшее. Вокруг все почернело, и он чувствовал, что проваливается прямо в пустое небо над головой.

Спотыкаясь, он потащился к зданию космопорта.

Внутри аккуратным рядом выстроились шесть телефонов.

Он ждал, переводя дыхание.

Наконец послышался звонок.

Он снял трубку, такую тяжелую.

— Мне стало интересно, доберешься ли ты сюда живым, — раздался голос.

Старик молчал, сжимая трубку.

— Капитан Рокуэлл докладывает обстановку, — продолжал голос. — Ваши приказы, сэр?

— Ты, — простонал старик.

— Как сердечко, старина?

— Нет!

— Надо же было от тебя как-то избавиться, чтобы выжить, если, конечно, запись можно называть живой.

— Сейчас соберусь с силами, и в дорогу, — отвечал старик, — мне плевать. Все взлетит на воздух, и все вы сдохнете!

— Силенок маловато. Подумай, зачем мне заставлять тебя ехать так быстро в такую даль? Для тебя эта поездка станет последней!

Старик чувствовал, что сердце начинает сдавать. Никогда ему не добраться до других городов. Он проиграл в этой войне. Он опустился в кресло, глухо, надрывно стеная. Он смотрел на остальные телефоны. Как по команде, они зазвонили все разом, будто какие-то мерзкие птицы хором закричали в гнезде.

Трубки ходили ходуном. Космопорт закружился перед глазами.

— Бартон, Бартон, Бартон!

Он вцепился в телефон. Он душил его, а оттуда слышался смех. Он колотил по нему. Пинал его. Рвал пальцами горячий провод, словно серпантин. Тот упал к его подкашивающимся ногам.

Он уничтожил еще три аппарата. Внезапно стало тихо.

И его тело, будто открыв тайну, что хранило так долго, обрушилось на усталые кости. Плоть его век опала лепестками.

Его губы увяли, сморщились. Мочки ушей расплавились, как воск. Хватаясь за грудь руками, он повалился ничком. Он застыл без движения. Он больше не дышал. Не билось сердце.

Последовала долгая пауза, а затем зазвонили два уцелевших аппарата.

Где-то щелкнуло реле. Один голос соединился с другим.

— Алло, Бартон?

— Да, Бартон?

— Мне двадцать четыре.

— А мне двадцать шесть. Мы оба молоды. Что случилось?

— Не знаю. Прислушайся.

Безмолвный зал. На полу застыло тело старика. В разбитое окно дует ветер. Свежо и прохладно.

— Поздравь меня, Бартон, это мой двадцать шестой день рождения!

— Мои поздравления!

Голоса, зазвучав в унисон, запели про день рождения, и слова песенки, доносившейся из окна, чуть слышным эхом отдавались в мертвом городе.

Зловещий призрак новизны

Я попал в Дублин впервые за много лет — мотался по свету везде, кроме Ирландии, — и не пробыл в отеле «Ройял Иберниен» часа, как зазвонил телефон, а в трубке… Нора, сама Нора, какая радость!

— Чарльз? Чарли? Детка? Разбогател-таки? Богатые писатели покупают сказочные поместья?

— Нора! — Я рассмеялся. — Ты когда-нибудь говоришь «здравствуй»?

— Жизнь коротка, теперь и прощаться толком нет времени. Так ты можешь купить Гринвуд?

— Нора, Нора, твое родовое поместье? Два века истории? Что станется с диким ирландским светом, гостями, банкетами, сплетнями? Ты не можешь пустить это все на ветер!

— Еще как могу. Да нет, у меня чемоданы с деньгами мокнут на улице под дождем. Но Чарли, Чарльз, я одна-одинешенька в этом доме! Слуги сбежали помочь эффенди. Сегодня последняя ночь, ты — писатель, тебе надо взглянуть на призрака. Мурашки бегут? Приезжай, я раздаю загадки и дом. Чарли, ой, детка, ой, Чарльз.

Бип. Молчание.

Через десять минут я летел по дорожному серпантину с зеленых холмов к синему озеру, туда, где средь сочных лугов притаилось сказочное поместье Гринвуд.

Я вновь рассмеялся. Милая Нора! Что бы ты ни плела, веселье наверняка в самом разгаре: вот-вот покатится кувырком. Берти прилетел из Лондона, Ник — из Парижа, Алисия примчалась на машине из Голуэя. Какой-нибудь режиссер, вызванный за час телеграммой, десантируется вертолетом или прыгнет на голову с парашютом: эдакая манна небесная в черных очках. Может, заедет Марион с пекинесами и дрессировщиками, и те накачаются, как собаки.

Я газовал, не в силах сдержать улыбку.

К восьми я размякну, к полуночи ошалею от тряски тел, продремлю до полудня, вновь захмелею от плотного воскресного ужина. А где-то в промежутках — редкая игра «найди свободную койку» с ирландскими и французскими графинями, дамами и простыми неотесанными искусствоведами, выписанными по почте из Сорбонны, усатыми и не очень, а до понедельника — миллиарды лет. Во вторник я осторожно, ох, как осторожно, тронусь к Дублину, умудренный женщинами, томимый воспоминаниями, нянча себя, словно ноющий зуб мудрости.

Я с трепетом припомнил, как двадцатилетним пареньком впервые переступил порог Гринвуда.

Пятнадцать лет назад безумная старая герцогиня, напудренная мукой, с зубами акулы, тягала меня и спортивный автомобиль на подъем, крича против ветра:

— Тебе понравится Норин выездной питомник, опытные делянки! Ее друзья — смотрители и звери, тигры и киски, росянки и рододендроны. В ее ручьях плещет холодная рыба, горячая форель. В огромных парниках животных насильно раскармливают в искусственной атмосфере. В пятницу их завозят к Hope с чистым бельем, в понедельник бросают в стирку с грязными простынями, и каждый чувствует, что вдохновил, написал и пережил Искушение, Ад и Страшный Суд Босха! Поживи у Норы, и ты растаешь за теплой щекой Гринвуда, тебя будут нежно жевать каждый час. Ты пройдешь сквозь его коридоры, как провиант. Он раскусит последнюю сахарную косточку, высосет мозг и выплюнет тебя на глухой полустанок, в слякоть и дождь.

— Я что, намазан ферментами? — перекрикивал я мотор. — Меня так просто не переваришь! Жиреть на моем первородном грехе — нет, дудки!

— Дурачок! — смеялась герцогиня. — К воскресенью от тебя останутся одни ребрышки!

На выезде из леса я отринул воспоминания и сбросил скорость, ибо разлитая в воздухе вязкая красота замедлила сердце, мозг, кровь… ступню на педали газа.

Здесь под озерно-синими небесами у небесно-синего озера раскинулась вотчина Норы, огромный старинный дом, называемый Гринвуд. Самые округлые холмы, самый дремучий лес, самые мощные дубы Ирландии окружили его кольцом. За тысячу лет до нас безвестные каменщики, безликие зодчие воздвигли серые башни; летописи молчат, был ли тому резон. Сады Гринвуда расцвели пять столетий назад, а еще три века спустя меж забытых могил и крипт, как после дождя, полезли флигеля и службы. Здесь сельский помещик превратил монастырский зал в амбар для овса, тут лет девяносто назад пристроили два крыла… За озером угадываются развалины охотничьего домика, поросшего мятой, — там дикие кони забредают в зеленую ряску, а возле холодных заводей покоятся кости распутных дочерей, не прощенных и в смерти, истлевших во мраке забвения.

Я вспомнил свой первый приезд в Гринвуд.

Входную дверь распахнула сама Нора. Стоя в чем мать родила, на морозном крыльце она заявила:

— Опоздали! Все кончилось!

— Чепуха. Подержи-ка вот это, малыш, и вот это тоже.

В три движения герцогиня разделась догола.

Я стоял как столб, сжимая в охапке ее одежду.

— Заходи, простудишься.

Голая герцогиня, похожая на устрицу без скорлупы, спокойно вошла к нарядным гостям.

— Один — ноль в ее пользу! — вскричала Нора. — Придется теперь напяливать все снова. А я-то мечтала вас изумить.

— Вам это удалось, — сказал я.

— Ладно, пошли, поможешь мне одеться.

В спальне мы прошли по ее одежде — озерцам мускусного запаха на блестящем паркетном полу.

— Держи трусы, я в них влезу. Ты ведь Чарли?

— Очень приятно. — Я покраснел, и тут меня разобрал истерический смех. — Не сердитесь, — выговорил я наконец, застегивая ей лифчик, — просто вечер в самом начале, а я вас одеваю. Я…

Где-то хлопнула дверь. Я обернулся, ища глазами герцогиню.

— Исчезла, — пробормотал я. — Дом ее поглотил.

Верно. Я не видел герцогиню до обещанного ей дождливого утра вторника, но к тому времени она напрочь забыла, кто я и зачем.

— Господи, — сказал я. — Это-то что? И это?

Не прекращая одевания, мы вошли в библиотеку. Внутри, как в зеркальном лабиринте, бродили воскресные гости.

— Это, — указала Нора, — манхэттенский городской балет, принесенный по льду реактивной струей. Слева — гамбургский, с другой стороны света. Божественный выбор. Враждующие балетные труппы не могут излить свой яд из-за разницы в языках. Им придется беседовать пантомимой. Посторонись, Чарли. Валькирии превращаются в рейнских дев. А эти ребята и есть рейнские девы. Береги фланг!

Нора была права.

Бой начался.

Тигровые лилии наскакивали друг на друга, лепеча на разных наречиях, затем, отчаявшись, схлынули в разные стороны. Захлопали двери, враги укрылись по комнатам. Ужас стал ужасающей дружбой, дружба — перегретой парной беззастенчивой и, слава богу, невидимой страсти.

А дальше с крутого склона субботы-воскресенья лавиной хрустальных подвесок посыпались писатели, художники, хореографы и поэты.

И вместе с комком утрамбованных тел меня понесло прямиком к столкновению с сухопарой реальностью понедельника.

И вот много лет, много вечеринок спустя я снова здесь.

И Гринвуд здесь, стоит, как стоял.

Ни музыки, ни машин.

Здрасте, подумал я. Новая статуя у пруда.

Снова здрасте. Не статуя.

Нора. Она сидела, натянув на колени платье, и смотрела на Гринвуд, как будто меня нет в помине.

— Нора?..

Она все так же смотрела на дом, на замшелую крышу, на небо в пустых окнах. Я повернулся проследить ее взгляд.

Что-то и впрямь не так. Дом ли ушел на два фута в землю, земля ли расселась, оставив его одиноко стоять на промозглом ветру?

Может, землетрясением перекосило окна? Странные блики породили обман зрения?

Входная дверь распахнута, из нее веет дыханием дома.

Что-то неуловимое; так ночью ловишь теплый выдох жены и вдруг пугаешься, уловив непривычный запах, запах другой женщины! Ты будишь ее, трясешь, зовешь по имени. Кто она, что, откуда? Но сердце колотится, ты лежишь без сна, рядом с неведомым.

Я подошел. В тысяче окон мое отражение встало подле молчащей Норы.

Тысячи моих отражений тихо опустились на траву.

Нора, подумал я. Господи, вот мы и вместе.

Тот первый приезд в Гринвуд…

А потом много лет мы встречались, снова и снова, прохожие в толпе, влюбленные в церкви, случайные попутчики в поезде, когда уже лязгнули тормоза, толпа, напирая, валит к дверям, прижимая нас тесно-тесно, а там — вокзал, и уже ни касанья, ни слова, на долгие-долгие годы.

И почти каждое лето мы рвали живую нить, полагая, что больше не встретимся, не прибежим за помощью. И снова кончалось лето, садилось солнце, приходила Нора с пустым ведерком и я с разбитой коленкой, берег был пуст, нам оставалось сказать «здравствуй, Нора» и «здравствуй, Чарльз», а ветер крепчал, море чернело, словно стая кальмаров замутила его чернилами.

Я часто думал: ведь будет день, когда мы, описав круг, вернемся на прежнее место. Когда-то, лет двенадцать назад, случилась минута, когда мы держали любовь — пушинку на кончике пальца — встречным дыханием губ.

Но это случилось в Венеции, где Нора, оторванная от родимых корней, от Гринвуда, могла принадлежать мне сполна.

И тогда наши губы слились так тесно, что недосуг было требовать постоянства. Разняв их, искусанные, припухшие, мы не нашли в себе сил сказать: пусть так будет всегда, квартира, дом, где угодно, только не в Гринвуд, не в Гринвуд снова, останься! Может, слишком жесток полуденный свет, слишком явственно видны лица. А скорее капризные дети притомились игрой, испугались попасть в ловушку! Так или иначе, перышко, задержавшись, порхнуло с пальца, и не знаю, кто первый перестал дуть. Нора соврала про срочную телеграмму и убежала в Гринвуд.

Связь порвалась. Капризные дети не пишут. Не знаю, что за песчаные замки она порушила. Нора не ведает, как рубашки на мне линяли от страстного пота. Я женился. Развелся. Путешествовал.

И вот на исходе странного дня мы вновь сошлись у знакомого озера, в беззвучном зове, в бездвижном стремлении, словно не было этих лет.

— Нора! — Я взял ее за руку. Пальцы были холодны. — Что случилось?

— Случилось?! — Она рассмеялась, замолкла, отвела взгляд. Потом вновь рассмеялась натужным смехом, который легко переходит в слезы. — Ой, Чарли, миленький, думай смелей, с ног на голову, к навязчивым снам. Случилось, Чарли, случилось?!

Она замолчала. Мне стало страшно.

— Где слуги, гости?

— Гости, — сказала она, — приходили вчера.

— Не может быть! Ты никогда не ограничивалась пятничными посиделками. Воскресное утро заставало на этих лужайках шабаш разбросанных одеял. Так в чем же дело?

— Хочешь знать, почему я тебя позвала, Чарли? — Нора по-прежнему глядела на дом. — Я хочу подарить тебе Гринвуд. Если он тебя примет, не выставит вон.

— Но я не хочу!

— Неважно, что ты хочешь. Главное, что хочет он. Мэг примчалась из Парижа. Эффенди прислал из Ниццы потрясную девушку. Роджер, Перси, Ивлин, Вивьен, Джон — все были здесь. Матадор, чуть не убивший писателя из-за танцовщицы. Ирландский драматург, он еще падал со сцены пьяный. Между пятью и семью прибыли девяносто семь человек. К полуночи все разъехались.

Я прошел по лужайке.

Да, на траве различались следы трех десятков протекторов.

— Он не позволил нам веселиться, — тихо сказала Нора.

Я обернулся.

— Кто? Дом?

— Музыка была превосходна, но ее заглушали перекрытия. Смех отдавался зловещим эхом. Беседа не клеилась. Закуски вставали в горле. Вино текло мимо рта. Никто не прилег и на три минуты. Не веришь? Но все разбежались, как тараканы, а я спала на лужайке. Знаешь почему? Догадайся. Пойди погляди, Чарли.

Мы подошли к открытой входной двери.

— Что смотреть?

— Все. Комнаты. Сам дом. Ищи отгадку. Когда устанешь ломать голову, я объясню, почему не могу здесь жить и почему Гринвуд твой, если захочешь. Иди один.

И я вошел, замирая на каждом шагу.

Я тихо ступил на желтый, с подпалинами, паркет огромного зала. Скользнул глазами по обюссонским шпалерам. Подошел к витрине: на зеленом бархате, как прежде, покоился мраморный греческий медальон.

— Ничего! — крикнул я в холодный вечер за дверью.

— Подожди! Осмотри все!

Библиотека. Запах ручных переплетов вишневой, брусничной, лимонной кожи колышется, словно море. Мерцают зрачки золотого тиснения корешков. Над камином, где укрылась бы свора гончих, чудесные «Девушки и цветы» Гейнсборо, возле которых отогревались сердца не одного поколения владельцев. На картине — открытый портал, за ним — летний сад. Мне всегда хотелось просунуть голову в раму, понюхать цветы, коснуться пушка на девических шеях, различить жужжание сшивающих воздух пчел…

— Ну? — послышался голос издалека.

— Нора! — закричал я. — Иди сюда! Здесь нечего бояться! Еще светло!

— Нет, — печально отвечал голос. — Солнце садится. Что ты видишь, Чарли?

— Я выхожу из зала на винтовую лестницу. Вижу коридор. В воздухе ни пылинки. Открываю дверь погреба. Тысячи бутылок и бочек. Кухня. Нора, это безумие!

— Правда? Ты понял? — отзывается голос. — Вернись в библиотеку. Стань посреди комнаты. Видишь своих любимых «Девушек и цветы»?

— Они здесь.

— Их здесь нет. Видишь серебряную флорентийскую сигаретницу?

— Вижу.

— Не видишь. А коричневый диван, стоящий особняком, где вы с папой пили однажды херес?

— Да.

— Нет, — выдохнул голос.

— Да, нет? Вижу, не вижу? Довольно, Нора!

— Более чем, Чарли. Как ты не догадываешься? Разве ты не чувствуешь, что сталось с Гринвудом?

Я обернулся. Потянул носом непривычный воздух.

— Чарли, — говорила Нора из-за дверей слабеющим голосом, — четыре года назад… Гринвуд сгорел дотла.

Я побежал.

Нора, бледная, стояла в дверях.

— Что?! — закричал я.

— Сгорел дотла, — повторила она. — Четыре года назад.

Я шагнул наружу — три долгих шага, — взглянул на стены и окна.

— Нора, он стоит, он здесь!

— Нет, Чарли. Это не Гринвуд.

Я потрогал серый камень, красный кирпич, темно-зеленый плющ. Провел рукой по резной испанской двери.

— Не может быть!

— Может, — сказала Нора. — Все новое, от конька крыши до кладки погреба. Новое, Чарли. Новое.

— Эта дверь?

— Прислана из Мадрида в прошлом году.

— Плиты?

— Вытесаны под Дублином два года назад. Окна изготовлены в Уотерфорде этой весной.

Я шагнул в дверь.

— Паркет?

— Сделан во Франции, доставлен прошлой осенью.

— Но шпалеры?!

— Вытканы под Парижем, повешены в апреле.

— Но ведь все такое же, Нора!

— Да, не правда ли? Я ездила в Грецию, чтобы заказать точную копию мраморного медальона. Витрину сделали в Реймсе.

— Библиотека!

— Те же книги, такой же ручной переплет, тиснение, так же расставлены. Только восстановление библиотеки обошлось мне в сто тысяч фунтов.

— Но они такие же, Нора, такие же! — изумленно кричал я. И вот мы в библиотеке, я указываю на серебряную флорентийскую сигаретницу. — Уж ее-то, конечно, спасли из огня?

— Нет-нет. Ты знаешь, что я художница. Я вспомнила, нарисовала эскиз, отвезла во Флоренцию. Фальшивку закончили в июле.

— «Девушки и цветы» Гейнсборо?

— Вглядись! Творение Фрици. Помнишь жуткого битника с Монмартра? Он берет холст, поливает краской, запускает над Парижем в виде воздушного змея — пусть ветер и дождь потрудятся за него, — а потом продает за безумные деньги. Вспомнил? Так вот, оказалось, что Фрици — тайный поклонник Гейнсборо. Он убьет меня, если узнает, что я проболталась. Он написал «Девушек» по памяти. Правда, очень похоже?

— Очень. Господи, Нора, ты правда меня не обманываешь?

— Если бы! Думаешь, я сошла с ума? Знаю, думаешь. Ты веришь в добро и зло, Чарли? Я прежде не верила. И вдруг оказалось, что я — старая, раскисшая от дождя. Мне стукнуло сорок, стукнуло обухом по голове. Знаешь, что я думаю? Дом себя уничтожил.

— Дом?

Она заглянула в зал, где сгущались вечерние тени.

— Мне было восемнадцать, когда на меня упали все эти деньги. Когда мне кричали «Стыдно!», я отвечала «Тьфу!». Мне говорили «совесть», я смеялась: «Старая повесть!» Но тогда дождевая бочка не переполнилась. А дождь все падал, стекал по трубе, и вдруг я увидела, что по края налита грехом, и есть совесть, и есть стыд.

Во мне тысячи юношей, Чарли.

Они летели на свет моих окон. Потом уезжали, я думала — они далеко. Но нет, Чарли, их шипы остались во мне, отравленные шипы, которые я так любила. Мне нравилась сладкая боль, и казалось — время и странствия сгладят ее следы. Но теперь я знаю, что вся — в отпечатках пальцев. Каждый дюйм моей кожи, Чарльз, — секретный архив ФБР. Тысячи славных ребят вонзали в меня жала, и теперь, не тогда, я истекаю кровью. Я залила ей весь дом. Мои друзья, не верящие в совесть и стыд, набивались сюда, как в огромный вагон подземки, и смыкались устами, исходили потом на стены, брызгали на пол страданием. Дом осаждали убийцы, Чарли, каждый — с коротким кинжалом, они отдавали себя на заклание, думая убить одиночество, но не находили покоя, лишь краткий расслабленный стон.

В этом доме все были несчастливы, Чарли, теперь я знаю.

Да, они казались счастливыми, Чарльз. Когда столько смеются и пьют, и в каждой постели, как хлеб с ветчиной, бело-розовый сандвич тел, думаешь: как весело! как славно мы собрались!

Но это ложь, Чарли, мы оба с тобой знаем. Дом пропитался ложью. Так было при мне, при отце, при деде. Дом вечно бурлил весельем, а это — признак беды. Двести лет убийцы наносили друг другу раны. Стены сочатся влагой. Дверные ручки залапаны. От Гейнсборо тянет осенью. Убийцы входили и выходили, Чарли. Дом копил их грехи.

А если наглотаешься мрака, Чарли, тебя вырвет.

Моя жизнь — рвотное. Я давлюсь своим собственным прошлым.

И дом давился.

И вот, расплющенная стыдом, я услышала ночью, как в роскошных кроватях ерзают накопленные грехи. От трения занялось пламя. Сперва оно в библиотеке листало книги, затем пировало в погребе. К тому времени я вылезла в окно и спустилась по плющу на лужайку. Там же были слуги. В доме привратника отыскалось шампанское и сухари. Мы устроили пикник. Это было в четыре. В пять приехали пожарные, и вовремя: они видели, как рушится крыша. К облакам взметнулся фонтан искр. Мы налили им шампанского и вместе смотрели, как умирает Гринвуд. К утру все было кончено.

Он должен был уничтожить себя, ведь правда, Чарли, — от всей нашей гнусности, меня и моих предков?

Мы стояли в холодном доме. Наконец я шевельнулся и сказал:

— Наверное, да, Нора.

Мы вошли в библиотеку. Нора вытащила синьки и стопку блокнотов.

— Тогда-то, Чарльз, мной овладело желание: отстроить Гринвуд заново, собрать по кусочку. Феникс возродится из пепла. Пусть никто не узнает, как он болел и умер. Ни ты, Чарли, никто из моих друзей. Я виновна в его разрушении.

Как хорошо быть богатой! Можно подкупить пожарных шампанским, местную газету — четырьмя ящиками джина. За милю отсюда не просочилось и словечка. Успею еще рассказать Пусть это будет сюрприз! А сейчас — за работу! Я помчалась в Дублин к поверенному, у которого папа хранил чертежи и планы отделки. Месяцами я просиживала с секретарем, играя в ассоциации, чтобы вызвать в памяти греческие лампы, римские изразцы. Я закрывала глаза, чтобы припомнить каждую ворсинку ковра, каждый дюйм бахромы, завиток лепнины, бронзулетки, дверные ручки, подставку для дров, выключатели. Когда список в десять тысяч названий был завершен, я вызвала плотников из Эдинбурга, плиточников из Сиенны, камнерезов из Перуджии. Они стучали, строгали, резали четыре года, Чарли, а я торчала на фабрике под Парижем, смотрела, как паучки выплетают мои ковры и шпалеры. В Уотерфорде я приглядывала, как выдувают стекло, а в свободное время охотилась.

Чарли, как ты думаешь, ведь такого не было, никто не восстанавливал утраченного в малейшей подробности, в точности? Не надо ворошить прошлое! Я думала — его можно забыть: новый Гринвуд восстанет на месте прежнего. С виду он будет как старый, только лучше, потому что новый. Я думала — все начнется с чистой страницы. Я так тихо жила, покуда он строился. Это само было приключением.

Я закончила дом. Мне казалось, я обновилась. Я возрождала его, ликуя. Наконец-то, думала я, в Гринвуде поселится счастье.

Все завершилось две недели назад. Последний камень, последняя черепица легли на место.

Я разослала приглашения по всему миру. Вчера приехали гости. Светские львы из Нью-Йорка, пахнущие хлебным деревом, хозяева жизни. Легконогие афинские футболисты. Негритянский балет из Йоханнесбурга. Три сицилийских бандита — или они актеры? Семнадцать скрипачек, которых можно умыкнуть, едва они отложат смычки и бросят прятать коленки. Четыре чемпиона по конному поло. Один теннисист — подтянуть мне струны. Очаровательный французский поэт. Господи, Чарльз, я хотела закатить праздник! Открывается усадьба Феникс, владение Норы Гриндон! Могла ли я знать, что дом нас не примет?

— Разве дом может кого-то принять или не принять?

— Может, если он совсем новый, а все остальные, независимо от возраста, много старше. Он только родился. Мы — старые, умирающие. Он — добро. Мы — зло. Он хотел оставаться чистым. И выставил нас вон.

— Как?

— Просто тем, что он — это он. Такая стояла тишь, ты не поверишь. Нам казалось, что кто-то умер. Очень скоро все это почувствовали, хотя не признались, просто сели в машины и уехали. Оркестр собрал инструменты и умчался на десяти лимузинах. За ним последние гости, вдоль озера, словно на ночной пикник, но нет — кто к самолету, кто в порт, кто в Голуэй, молча, трясясь от холода. А дом остался пустым. Даже слуги укатили на велосипедах. Прием кончился, не начавшись, потому что не мог начаться. Я говорила, что спала всю ночь на лужайке, наедине со старыми мыслями, и тогда поняла — кончились мои годы, я сгорела, как головешка, а пепел не может строить. Новая дивная птица молчала в морозной тьме. Я знала: ей ненавистно мое дыхание. Я кончилась. Она началась. Здесь.

Нора закончила рассказ.

Довольно долго мы сидели молча. Сумерки вползали в комнаты, гасили глаза окон. Ветер наморщил озеро.

Я сказал:

— Не может быть. Разумеется, ты проспишь здесь ночь, если захочешь.

— Убедись сам, чтобы больше не спорить. Попробуем заночевать в доме.

— Попробуем?

— Мы не продержимся до рассвета. Давай зажарим яичницу, выпьем чуть-чуть, рано уйдем спать. Ложись на одеяло. Не раздевайся. Ты еще поблагодаришь за этот совет.

За едой мы больше молчали. Выпили вина. Послушали, как в новом доме бьют новехонькие часы.

В десять Нора велела идти в спальню.

— Не пугайся! — крикнула она с лестницы. — Дом не желает нам зла. Просто он нас боится. Я буду читать в библиотеке. Когда соберешься, зайди за мной. На часы можешь не смотреть, я все равно не лягу.

— Я буду спать, как сурок, — пообещал я.

— Будешь ли? — отвечала Нора.

Я забрался в новую постель и лежал в темноте, курил. Спать не хотелось, не было и страха. Я ждал чего-то необычного.

В полночь я еще бодрствовал.

Не заснул и к часу.

В три сна не было в помине.

Дом не скрипел, не вздыхал, не нашептывал. Он ждал, как и я, подстраиваясь под мое дыхание.

В три тридцать дверь моей комнаты отворилась.

Мрак шевельнулся во мраке. Лица и рук коснулся холодный ветер.

Я медленно сел.

Прошло минут пять. Сердце почти не билось.

Потом далеко внизу распахнулась входная дверь.

Опять ни скрипа, ни шороха. Только щелчок, да сильней потянуло сквозняком.

Я встал и вышел на лестницу.

Входная дверь и правда была открыта. Лунный свет заливал половицы, сиял на новых стенных часах. Звонко тикал недавно собранный механизм.

Я спустился и вышел.

— Ну вот и все, — промолвила Нора. Она стояла подле моей машины.

Я подошел.

— Ты ничего не слышал, — сказала она, — и все-таки слышал, верно?

— Да.

— Теперь ты готов ехать?

Я оглянулся на дом:

— Почти.

— Так ты понял, что все кончено? Что скоро заря нового дня? Чарли, мое сердце замерзло, заплесневело, гонит черную кровь. Ты же знаешь, Чарли, оно так часто билось под тобой, ты знаешь, какая я старая. Ты знаешь, сколько во мне темниц, и пыточных камер, и синих осенних сумерек. Ну…

Нора взглянула на дом.

— Вчера около двух я лежала в постели. Вдруг распахнулась входная дверь. Я поняла, что дом накренился, стряхнул щеколду и распахнул створки. Я вышла на лестницу. Внизу расстилалось лунное озеро. Дом словно говорил: скатертью дорожка, ступай молочной рекой, уходи в свою тьму, старуха, там тебе место. Ты беременна. В твоей утробе — переношенный младенец-призрак. Ты не разродишься, и однажды он убьет тебя. Чего ты стоишь? Так вот, Чарли, я побоялась запереть дверь. Я знала, что это правда, мне здесь больше не спать. Я вышла. У меня есть порочное логово в Женеве, я заберусь туда. Но ты моложе и чище, Чарли. Я хочу, чтоб дом остался тебе.

— Я не так молод.

— Моложе меня.

— И не так чист. Он прогнал и меня, Нора. Дверь моей комнаты отворилась.

— Ой, Чарли, — выдохнула Нора и коснулась моей щеки. — Ой, Чарли, — и потом, тихо: — Извини.

— Не надо. Поедем вместе.

Нора открыла машину.

— Можно я поведу? Мне хочется гнать до самого Дублина. Ты не против?

— Ничуть. А твои вещи?

— Те, что в доме, пусть ему и останутся. Куда ты?

Я остановился:

— Надо закрыть дверь.

— Нет, — сказала Нора. — Пусть будет открыта.

— Как… Туда заберутся.

Нора тихо рассмеялась:

— Но только хорошие люди, верно?

Я подумал, потом кивнул:

— Да.

Уезжать не хотелось. Я вернулся и встал у машины. Тучи сгущались. Пошел снег. Большие белые хлопья сыпались в лунном свете, мягкие и безобидные, как болтовня ангелов.

Мы сели в машину. Хлопнули дверцы. Нора включила зажигание.

— Готов? — спросила она.

— Готов.

— Чарли, — сказала Нора, — когда мы приедем в Дублин, поспишь со мной несколько дней? Не в том смысле. Просто мне нужно, чтоб кто-нибудь был рядом. Хорошо?

— Конечно.

— Вот бы… — Глаза ее наполнились слезами. — Господи, вот бы сгореть и начаться сначала. Сгореть, а потом снова войти в этот дом, жить там вечно, как сельская девушка, питаться ягодами. О черт. Что об этом говорить?

— Поезжай, Нора, — сказал я мягко.

Машина тронулась. Мы мчались вдоль озера, взметая колесами гравий, в холмы, в заснеженный лес. На последнем подъеме Нора перестала плакать; она ни разу не оглянулась. Снег пошел гуще. Стрелка спидометра замерла на семидесяти. Мы ехали к темному горизонту, к холодному серому городу, и всю дорогу, не выпуская, я держал ее за руку.

Я пою электричество тела!

Бабушка!

Помню, как она появилась на свет.

Погоди-ка, скажете вы, не может быть, чтобы кто-то помнил, как родилась его бабушка.

Но так и есть, мы помним день ее рождения.

Ведь мы, ее внуки, пробудили бабушку ото сна. Тимоти, Агата и я, Том, своими руками! Собрали воедино все детали и запчасти, схемы, узлы, все компоненты ее плоти; в теле ее забурлила кровь, забилось сердце, клонившее стрелку компаса на север, когда требовалось нас приструнить, на юг, когда мы нуждались в утешении, к западу или востоку, когда показывала нам бескрайний мир вокруг; ее взгляд дарил нам тепло, губы шептали слова колыбельной, а нежное касание рук будило на заре.

Бабушка, ожившая, чудесная электрическая мечта…

Когда идет буря, и среди грозовых туч пляшут зарницы, с каждой вспышкой молнии в моих глазах отражается ее имя. Иногда, в ночной тишине, я вновь слышу тиканье ее механического сердца, ее напевный голос над нашими кроватями. Она, как невидимые часы, оживает в залах моей памяти, подобно разумному пчелиному рою, летит вслед за духом ушедшего лета. Иногда мне видится улыбка ее губ, что касались моей щеки глубокой ночью…

— Хорошо, все ясно! — нетерпеливо вскрикнете вы, — так как все, черт возьми, случилось, как родилась ваша невыносимо прекрасная любящая бабушка?

В ту неделю разрушился весь наш мир.

Умерла мама.

Уже смеркалось, когда черный автомобиль оставил нас с отцом на дороге у дома и, развернувшись, уехал прочь. Мы смотрели на траву на лужайке и думали:

«Все такое чужое. Эти молотки и шары для крокета, и дужки, все брошено так же, как три дня назад, когда отец, плача, вышел из дома, чтобы сказать нам. Вот мои ролики, ролики мальчика, который уже не будет таким, как прежде, а вот качели на старом дубе, которых так боится Агата, говорит, что сломаются и она упадет.

А что же с домом? Господи…»

Мы заглянули в дверь, боясь, что в опустевших комнатах еще блуждает эхо, как бывает, когда из дома уже все вывезли, и нечему поглотить ту реку слов, что вечно струится среди стен. Теперь наш дом лишился мягкости, тепла, самой большой нашей драгоценности.

Дверь широко распахнулась.

Нас встретила тишина. И ветер, дохнувший в лица сырой землей.

У нас же нет подвала!

— Ну что ж… — промолвил отец.

Мы не сдвинулись с места.

К дому подкатил огромный канареечно-желтый лимузин тети Клары.

Мы ринулись в дом, разбежались по комнатам.

Слышно было, как они кричат и спорят внизу.

— Пусть дети живут со мной! — требовала Клара.

— Они скорее умрут, чем так сделают, — отвечал отец.

Тетя Клара ушла, хлопнув дверью.

Мы чуть не пустились в пляс, но вдруг вспомнили, что случилось, и спустились вниз.

Отец сидел и говорил что-то сам себе, или призраку мамы, явившемуся из прошлого, когда она еще не болела, исчезнувшему, испугавшемуся, когда хлопнула дверь. Он говорил, глядя сквозь пальцы:

— Детям кто-нибудь нужен. Я их очень люблю, но я же должен работать, чтобы их прокормить. Энн, я знаю, ты их тоже любишь, но ты ушла. Что, Клара? Нет, невозможно. Она задушит их своей любовью. Нанять домработницу, няню?

Отец вздохнул, и мы вместе с ним.

Нам катастрофически не везло с прислугой: нянечками, домработницами, сиделками. Одни разрушали все, к чему мы привыкли, либо рубя сплеча, как топором, либо устраивая бурю, иначе и не скажешь. Другие были слишком противными, как мокрое суфле. Мы для них были чем-то вроде мебели, которую нужно было переставлять, чистить от пыли и сушить на солнышке.

— Я придумал, — прошептал отец, — нам нужна…

Мы наклонились, чтобы лучше слышать.

— …бабушка.

— Но все наши бабушки, — заключил Тимоти, с удивительной для его девяти лет логикой, — уже умерли!

— Это не совсем так.

Как загадочно произнес это папа!

— Вот, — произнес он наконец.

И протянул нам красочный буклет. Мы уже видели его в руках отца, а в последние дни все чаще. Теперь, хорошенько рассмотрев его, передавая из рук в руки, мы понимали, почему так разозлилась тетя Клара.

Тимоти громко прочел надпись на обложке:

— Я пою электричество тела!

Он исподлобья взглянул на отца:

— Что все это значит?

— Читай дальше.

Агата и я виновато оглянулись, словно ждали, что наша мама застанет нас за этим богохульством, но затем покивали Тимоти, и тот продолжил чтение:

— Фанто…

— Фанточини, — подсказал отец.

— Компания «Фанточини». Воплощая мечты… решаем неразрешимое, справляемся с невозможным. Одна модель, но с миллионом возможных вариаций, полностью изменяемая и настраиваемая, единая и неделимая. Дарующая всем свободу и справедливость.

— Где это написано? — вскричали мы.

— Нигде, — Тимоти улыбнулся впервые за несколько дней, — я это сам придумал.

— Погодите, слушайте дальше: «Для тех, кому надоели невнимательные сиделки и нянечки, опустошающие бар, и чересчур заботливые дядюшки с тетушками…»

— Даже слишком! — согласилась Агата, и я повторил за ней.

— «…мы разработали первую в мире человекоподобную модель Марк 5, на микросхемах, с возможностью подзарядки от электросети, Электрическую Бабушку».

— Бабушку?!

Буклет выпал из рук Тимоти:

— Папа?..

— Не смотрите так на меня, — сказал отец. — Я почти обезумел от горя и от того, что не знаю, как жить завтра или послезавтра… Поднимите же его. Дочитайте до конца.

— Я дочитаю, — ответил я, поднимая буклет. — «Это не просто игрушка, это нечто большее. Электронная Бабушка Фанточини создана с великим тщанием и любовью, чтобы она могла с великим тщанием дарить свою любовь вашим детям. Она сделана, чтобы помогать детям в познании реальности окружающего мира и научить их пользоваться нереальным, собственной фантазией и воображением. Она способна одновременно обучать двенадцати языкам, переключаясь за миллисекунду, ее база данных как гигантский улей, где роятся все возможные знания о мире и людях вокруг…»

— Звучит здорово! — сказал Тимоти. — Кажется, обученных пчел у нас еще не было.

— Молчи! — шикнула Агата.

— «Но прежде всего, — продолжил я, — это создание человечно, и не только похоже на человека лицом и телом, но и вмещает весь могучий интеллект человечества. Она будет прислушиваться к вашим детям, научится понимать их, будет любить и беречь их так, как только способен человек. Она может открыть все прекрасное в мире, тайны морских глубин и далеких звезд вашим детям, которым так нужно чудо».

— Так нужно чудо… — шептала Агата.

«Да, — грустно подумали мы, — нам действительно нужно чудо».

Я читал дальше:

— «Мы не предлагаем наше творение полноценным семьям, где родители сами воспитывают своих детей, окружая их любовью. Ничто не способно заменить родителей. Однако есть семьи, где случилось несчастье: тяжкая болезнь матери или отца, или смерть. Так может погибнуть детство. Приюты здесь бесполезны. Няньки думают лишь о себе, забывая о детях, срываясь на них.

С величайшей скромностью и осознанием, сколь великий труд нам еще предстоит в будущем, как обширны горизонты наших возможностей, мы предлагаем вам близкую к идеалу модель наставницы, подруги, родного и близкого человека. Ее можно опробовать всего за…»

— Хватит, — сказал отец. — Не надо больше. Иначе я не выдержу…

— Почему? — спросил Тимоти. — Мне как раз стало интересно.

Я закрыл буклет.

— У них что, в самом деле есть такие штуковины?

— Давайте больше не будем об этом, — сказал отец, закрыв глаза ладонью. — Это же полный бред…

— Не такой уж и бред, — возразил я, взглянув на Тима. — Что бы это ни было, звучит лучше, чем тетя Клара, правда?

И мы расхохотались. Мы так не смеялись уже несколько месяцев. Конечно, слова мои прозвучали глупо, но все заходились в истерике, катаясь со смеху. И я счастливо смеялся вместе со всеми.

Когда все стихло, мы еще раз взглянули на буклет, и я сказал:

— Ну так что?

— Я… — Агата нахмурилась, не зная, что ответить.

— Нам срочно нужно что-то такое, — произнес Тимоти.

— Я открыт для всего нового, — заявил я с важным видом.

— Есть только один способ проверить, — сказала Агата. — Конечно, попробовать можно. Но когда мы уже прекратим, наконец, всю эту болтовню и когда уже мама вернется домой?

Раздался тяжкий вздох. Ее слова прозвучали выстрелом, что попал прямо в сердце.

Вряд ли кто-то из нас смог уснуть этой ночью, ведь наутро наши подушки были мокрыми от слез.

Настал ясный день. Вертолет пронесся над небоскребами, и мы мигом оказались на посадочной площадке, на крыше здания с огромными буквами, которые мы прочли еще в небе: «ФАНТОЧИНИ».

— Что это за Фанточини? — спросила Агата.

— Так итальянцы называют кукол из театра теней, или тех, кто является в снах, — ответил отец.

— А что значит «воплощая мечты»?

— Значит, что они делают их реальными, — ответил я.

— Браво, — улыбнулся отец, — пять с плюсом.

Я просиял.

Лопасти вертолета слились в сплошную тень, и он умчался прочь.

Утроба лифта поглотила нас, и мы ухнули вниз. Затем оказались на ковре, голубой змеей ползущем к прилавку, над которым было написано вот что:

«МАСТЕРСКАЯ ЧАСОВЫХ ИГРУШЕК»

«Мы создаем Фанточини»

Кролик на стене — это так просто!

— Какой еще кролик?

Я сцепил пальцы, показав ей тень, появившуюся на стене. Тень шевелила ушами.

— Вот тебе кролик, а вот волк, а это крокодил.

— А, ну конечно, — поняла Агата.

Мы подошли. Играла тихая музыка. Где-то далеко за стенами, как водопад, шумели машины. Свет стал теплее, словно хотел согреть нас, холодных и одиноких.

В бесчисленных нишах и ящичках, на нитях и проводах были все виды паяцев и марионеток, даже балийские куклы в развевающихся платьях, похожие на бумажных змеев: посмотришь на такую в лунном свете, и во сне тебе приснится то, о чем мечтаешь.

Их словно встревожило наше приближение, и все они разом закачались на нитках. Все это напомнило мне еретиков, которых вешали вдоль дорог по праздникам на перекрестках старой Англии четыре века тому назад.

Вот видите, я кое-что помню из истории.

Агата поморгала, недоверчиво оглядев все вокруг, и в ее глазах мелькнула тень удивления, сменившаяся отвращением.

— Если она такая же, как эти, то пойдем отсюда.

— Тише, — сказал отец.

— Помнишь, — упрямилась она, — два года назад ты как-то утром подарил мне такую же дурацкую куклу, а к обеду у нее все веревочки запутались. Я ее тогда в окно выкинула.

— Потерпи, — настаивал отец.

— Мы попробуем обойтись без веревок.

Это сказал человек, сидевший за прилавком.

Мы приблизились, чтобы поздороваться.

Он был абсолютно серьезен, ни тени улыбки не было на его лице. Очень умно — дети не доверяют тем, кто слишком много улыбается. Сразу чувствуют, что где-то подвох.

Без улыбки, но и без мрачной торжественности, мужчина представился:

— Гвидо Фанточини, к вашим услугам. Вот как мы поступим, одиннадцатилетняя мисс Агата Симмонс.

Тонкий ход. Он прекрасно знал, что ей всего десять. Агата словно выросла на целый дюйм. Человек продолжал:

— Возьмите это.

И положил в ее ладошку золотой ключ.

— Они что, заводные?

— Заводные, — кивнул он.

— Пффф, — хмыкнула Агата, и это означало ее вежливое «чушь собачья».

— Клянусь тебе. Вот ключ от Электрической Бабушки, придуманной вами, самой лучшей из всех. Каждое утро ее нужно заводить. Каждый вечер выключать. Это поручается тебе. Ты назначаешься хранительницей ключа.

Она подозрительно оглядела ключ, вложенный в ее руку.

Я вопросительно взглянул на Фанточини. Он слегка подмигнул мне, что значило: «Конечно, это необязательно, но так ведь веселее?»

Я подмигнул ему в ответ, пока она не видела.

— А где будет скважина?

— Увидишь, когда время придет. Может быть, на животе, или в левой ноздре, или в правом ухе.

Да, это было лучше фальшивых улыбок. Кукольник встал.

— Пожалуйста, сюда. Ступайте осторожно. Сюда, на движущуюся ленту. Следуйте за течением, пожалуйста. Вот так.

Он помог нам перейти с дорожки, замершей у прилавка, на ожившую дорожку по соседству.

Как река, она несла нас мимо ковровой зелени бесконечных комнат и залов, что были темны, как пещера оракула, где эхом звучали наши собственные дыхание и голоса.

— Прислушайтесь, — промолвил человек. — Вы слышите все женские голоса, все, какие только существуют на свете. Выбирайте, какой подойдет вам!

И мы стали слушать голоса, высокие и низкие, громкие и не очень, строгие и любящие, все, что были записаны еще до нашего рождения.

Агата плелась далеко позади, то и дело пытаясь пойти против течения.

— Скажите что-нибудь, — предложил человек. — Или крикните.

И мы заговорили, закричали:

— Привет! Эй, ты, это я, Тимоти!

— Не знаю, что такого сказать! — крикнул я. — На помощь!

Агата отвернулась, упрямо поджав губы.

Отец взял ее за руку. Она закричала:

— Отстань! Не позволю записать мой голос! Нет!

— Отлично. — Фанточини нажал три кнопки на небольшом устройстве, которое держал в руках.

На его боку мы увидели, как на экране пляшут три графика, как на осциллографе, в точности совпадая с частотой наших криков и пересекаясь.

Затем он нажал еще одну кнопку, и пещера оракула наполнилась отзвуками наших голосов, слова роились вокруг, отражаясь от стен. Снова и снова он нажимал кнопки, что-то настраивая, и мы услышали, как вздыхает мама и как ругается отец, читая утренние новости, или умиротворенно ворчит над бокалом виски на закате. Слова окружали нас, как мошкара, летящая на свет лампы, шепот и шелест неслись со всех сторон, пока кукольник не нажал последнюю кнопку и не послышался голос из электронных глубин:

— Нефертити.

Мы с Тимоти застыли. Агата тоже не двигалась.

— Нефертити? — спросил Тим.

— Что это значит? — раздался требовательный голос Агаты.

— Я знаю.

Гвидо одобрительно кивнул мне.

— Нефертити, — прошептал я, — по-древнеегипетски значит «Явилась прекрасная».

— Явилась прекрасная, — эхом отозвался Тимоти.

— Не-фер-ти-ти, — выговорила Агата.

Все мы смотрели туда, где среди мягких теней родился этот голос.

Она была там на самом деле.

И ее голос был прекрасен.

Таков, каким должен был быть.

Иначе и быть не могло.

Голос был важнее, чем все прочее.

Мы, конечно, спорили насчет внешности.

Она не должна была быть худой и костлявой, иначе можно и шишек набить, но и не толстой, чтобы нам не задохнуться в ее объятиях.

Ее руки, касавшиеся нас, отиравшие пот с лихорадочных лбов, когда мы болели, не должны были быть мраморно-холодными и обжигающе горячими тоже. Пусть будут теплыми, как цыпленок, вынутый из-под наседки, пусть будет так.

Мы бесконечно могли говорить о каждой мелочи. Мы ругались, кричали и спорили. Но предложение Тимоти насчет цвета ее глаз было принято безоговорочно, позже стало ясно почему.

Ее волосы? Агате, как девочке, было дозволено выбирать их цвет из образцов, живыми гобеленами струившихся по стенам, как струи дождя.

Не то чтобы она была в восторге от этого, но рассудила, что мы, мальчишки, только все усложним и запутаемся, и потребовала отойти и не мешать.

Наконец мы заказали все необходимое из каталогов «Тиффани», «Электродвигателей Бена Франклина» и «Мастерской кукол Фанточини».

Течение наконец вынесло нас на далекий берег, и так завершился этот день.

После этого люди из «Фанточини» пошли на хитрость.

Какую?

Заставили нас ждать.

Они знали, что пока еще не завоевали наших сердец, не убедили нас даже наполовину.

Особенно Агату, лежавшую в своей кровати лицом к стене, отвернувшись от всех и что-то чертившую ногтями на обоях ночами. Каждое утро мы находили все новые рисунки, некоторые были красивыми и веселыми, а некоторые будто явились из кошмаров.

Некоторые легко стирались, как лед на замерзшем стекле под горячим дыханием, некоторые не поддавались совсем, как ни старайся.

Мы все еще ждали.

Так прошел июнь.

Так минул июль.

В августе наше терпение уже истощилось, но 29-го числа Тимоти возгласил:

— Чувствую, сегодня что-то случится.

Позавтракав, мы высыпали наружу.

Может, мы расслышали какие-то намеки, подслушав телефонный разговор отца вечером или увидев, как он смотрит то в небо, то на дорогу. А может, это ночной ветер слал нам весточку, колыхая занавески на окнах.

На лужайке сидели я и Тимоти, а Агата, сделав вид, что ей ни капельки не интересно, пряталась на веранде среди горшков с геранями.

Мы старались не замечать ее. Знали, что иначе она просто сбежит, а потому сидели и смотрели на небо, где пролетали птицы и реактивные самолеты, и на шоссе, где любая из тысяч машин могла вдруг доставить нам наш особенный подарок…

Но ничего не происходило.

В полдень мы валялись, жуя травинки.

Ровно в час Тимоти вдруг моргнул.

И это случилось, секунда в секунду.

Фанточини знал, как долго и напряженно мы ждали.

Все дети словно скользят по водной глади моря. Каждый наш день было так, и каждый день мы могли не справиться, оступиться, уйти под воду, уйти в себя безвозвратно.

Как будто они это знали, знали, что ожиданию нашему должен настать конец в назначенный час, и ни секундой позже!

В тот самый миг, вновь скажу я, облака над домом разверзлись, явив нам вертолет, как колесницу Аполлона.

И эта магическая колесница приземлилась прямо на нашей лужайке, в дыхании горячего летнего ветра, растрепавшего наши волосы и брови, хлопавшего брючинами по коленкам, превратившего волосы Агаты в развевающееся знамя. Выпустив шасси, гигантский цветок, что расцвел у дома, раскрыл свое нутро, и на траве оказался огромный, как сам вертолет, ящик. Без приветствий и без прощаний машина взмыла ввысь, оставив за собой тысячу летних ароматов, затанцевала, заплясала, как дервиш в небесах, умчавшись прочь, чтобы кто-то другой где-то там тоже мог обезуметь от счастья.

Тимоти и я, остолбенев, постояли какое-то время, а потом разглядели ломик, клейкой лентой крепившийся к сосновой крышке. Мы принялись за дело, и доски, поддаваясь, трещали и скрипели, а Агата подкралась поближе, чтобы лучше видеть, и я подумал: слава богу, она не видела ни гроба, ни кладбища, ни сырой земли, когда умерла мама, только была на церковной панихиде, и не видела ящика, который был точь-в-точь, как этот!

С досками было покончено.

Тимоти и я ахнули в изумлении. И Агата, уже стоявшая меж нами.

Потому что под сосновыми досками огромного ящика был самый чудесный подарок, когда-либо созданный человеком для детей любого возраста, от семи до семидесяти семи лет.

У нас пропал дар речи. А потом вернулся с криками радости и обожания.

Внутри ящика лежала…

Мумия.

Нет, не мумия, саркофаг!

— Не может быть! — Тимоти плакал от счастья.

— Так не бывает! — вторила ему Агата.

— Бывает, бывает!

— Она что, теперь наша?

— Да!

— Ошиблись адресом, наверное.

— Но ведь тогда ее заберут!

— А мы ее не отдадим!

— Господи, это что, правда золото? И иероглифы настоящие? Потрогайте!

— Дай мне!

— Прямо как в музее!

Нашему восторгу не было предела, и, кажется, я тоже поплакал ради такого случая.

— Смотри, все краски растекутся!

Агата смахнула слезы, капавшие на саркофаг.

А золотое женское лицо на его крышке глядело на нас с улыбкой, благодаря за всю любовь, что, казалось, умерла навсегда, а сейчас слезами хлынула наружу.

Оно было отлито из чистого золота, блистая, словно солнце, благородное, с правильными чертами; небесно-голубые глаза ее были из лазурита или аметиста, а по телу затейливо змеилась роспись с изображениями львов и воронов, глазами людей; руки ее были скрещены на груди, и в одной был кнут, служивший символом послушания, а в другой цветок лютика, символ любви, не требовавшей подчинения кнуту…

Когда мы разобрали все иероглифы, нас всех разом осенило:

— Смотрите на все эти знаки! Вот эти птичьи следы, и змеи вот тут!

Все они говорили не о прошлом.

Все они предсказывали будущее.

Это была первая в истории мумия из будущего, предсказывавшая то, что случится через месяцы, годы, в следующей жизни!

Она не оплакивала ушедшее время.

Нет, она была символом великого празднества, богатства, что все еще ожидало нас.

Мы упали на колени, склоняясь перед ним.

Сперва одна, затем другая рука ощупала письмена, пальцы бежали по росписи.

— Смотрите, это же я! В шестом классе! — кричала Агата, учившаяся в пятом. — Вот эта девочка, с волосами и платьем, как у меня!

— Вот я в выпускном классе! — воскликнул Тимоти, все еще малыш, но подраставший каждую неделю, как будто на дрожжах.

— А вот и я в колледже, — тихо проговорил я, — этот парень в очках, который, кажется, порядком растолстел. Так и есть, — фыркнул я, — он самый.

Саркофаг рассказывал о будущих зимах и веснах, осеннем золоте листвы, и над всем этим, как солнце, сияло лицо дочери Ра, вечно согревавшее нас и светившее нам отныне и навсегда.

— Вот это да! — кричали мы, вновь и вновь читая чудесные предсказания, следя за линиями наших жизней и любви, пересекавшимися, невозможными, опутывавшими весь саркофаг. — Вот это да!

И разом, не сговариваясь, мы просто взялись за крышку без потайных запоров и хитроумных замков, подняли ее легко, как чашку чая, и опустили на траву.

Конечно, внутри саркофага была настоящая мумия!

В точности такая, как на крышке, но еще прекрасней, еще человечней, спеленутая свежими холстами, а не древними погребальными одеяниями.

Ее лицо скрывалось под такой же золотой маской, и маска выглядела моложе первой, но вместе с тем и мудрее.

Холщовые ленты же были покрыты изображениями десятилетней девочки и мальчиков девяти и тринадцати лет.

Каждому досталась своя ленточка!

Мы переглянулись, а затем разразились смехом.

Никто не сказал вслух, но каждый подумал: «Ты никуда не денешься от нас!»

И неважно, что наша шутка была глупой. Мы радовались тому, что так было задумано, что мы стали частью этого торжества, и каждый мог взяться за принадлежавшую лишь ему ленту чудесного серпантина, распаковывая подарок!

На лужайке быстро выросла холщовая гора.

Фигура женщины, скрывавшаяся под ней, покоилась, чего-то ожидая.

— Нет! — вскрикнула Агата. — Она тоже мертва!

Она метнулась прочь. Я успел поймать ее.

— Глупенькая, она не живая и не мертвая. Где ключ?

— Какой?

— Дуреха, — сказал Тим, — тот, что тебе дал кукольник, чтобы ее завести!

Ее рука уже нашарила ключ, висевший на шее как символ новой религии. Несмотря на все сомнения, она всегда носила его с собой, и вот он оказался в ее потной ладошке.

— Давай же, — торопил ее Тим, — заводи скорей!

— А скважина где?

— О, боже! Он же говорил, что под мышкой или в ухе. Дай я!

Он выхватил ключ, застонав от нетерпения, и начал искать сам: на голове, на груди, а затем, по наитию ли или в отчаянии, ткнул ключом прямо в пупок мумии.

Что-то тут же зазвенело.

Электрическая Бабушка открыла глаза!

Что-то загудело, зажужжало, как если бы Тим ткнул палкой в пчелиный улей.

— Ого, — вздохнула с завистью Агата, — а теперь я!

Она повернула ключ.

Ноздри Бабушки затрепетали! Вдруг оттуда повалит пар или дым?!

— Моя очередь! — завопил я, схватив ключ и повернув его.

Открылся прекрасный женский рот.

— Я!

— Отдай!

— Еще!

Внезапно Бабушка села.

Мы отскочили, испугавшись.

Но знали, что, если можно так выразиться, вернули ее к жизни.

Она родилась! Появилась на свет!

Она осмотрелась. Зевнула. Пожевала губами. И первым, что мы от нее услышали…

Был ее смех.

Мгновение назад мы отпрянули в страхе, а теперь нас тянуло к ней, как безумцев в яму со змеями.

То был добрый смех, щедрый и сердечный, она не насмехалась над нами, а радовалась, что появилась в нашем мире, странном, невероятном, абсурдном, но стоящем того, чтобы жить в нем и не мечтать о других. Засыпать ей больше не хотелось.

Она пробудилась ото сна. Мы сделали это. Мы радостно кричали, приветствуя ее.

И она покинула свой саркофаг, отряхнула платье, сделала первый шаг, оглядываясь, будто искала что-то. И нашла.

Свое отражение в наших глазах.

Должно быть, ей понравилось то, что она увидела.

Затем она удивленно улыбнулась.

Потому что в самый миг ее рождения Агата убежала на веранду и теперь пряталась там.

Электрическая Бабушка сделала вид, что не заметила этого.

Она медленно повернулась, стоя на зеленой лужайке, на нашей тенистой улице, оглядев все вокруг, вдыхая запахи, как будто она действительно могла дышать этим прекрасным днем среди рая, но не спешила вкусить запретный плод познания, тем самым все испортив.

Она пытливо оглядела моего брата.

— Ты, наверное…

— Тимоти. Тим, — поправился он.

— А ты, должно быть…

— Том, — ответил я.

Какие все-таки молодцы эти Фанточини! Они же все знали. Да и она тоже. Но ее научили притворяться, будто она ничего не знает. Мы были для нее чем-то вроде учителей, хотя она и знала все на свете! Как хитро и умно все было задумано!

— Но должен же быть еще один мальчик? — удивилась она.

— Я девочка! — послышался обиженный возглас с веранды.

— Ее зовут Алисия?

— Агата! — обида сменилась злостью.

— Алджернон, ну конечно.

— Агата! — выскочила она и сразу спряталась, пунцовая от смущения.

— Агата, — удовлетворенно подтвердила Бабушка. — Что ж, Агата, Тимоти, Том, дайте-ка разглядеть вас получше.

— Нет уж, — возразили мы с Тимом, — дай нам самим на тебя посмотреть. Сперва мы!

Мы задыхались от волнения.

Подошли ближе.

Мы ходили кругами, словно опасаясь посягать на ее территорию. А она начиналась там, где слышно было, как гудит пчелиный рой. Да, так она звучала, жужжала, как пчелы летом. Она была словно июньское утро, когда мир, пробуждаясь, так прекрасен в своем совершенстве. Еще не открывая глаз, ты уже знаешь, что день будет чудесным. Небо такого цвета, как надо, и солнце катится в нем привычным путем, и листья с травяным ковром на лужайке яркие и свежие от росы. Раньше всех встали пчелы, уже совершив свой первый за день полет к полям, и вернулись все в золотой пыльце, блистая ее эполетами и благоухая сладостью нектара. Слышишь ли ты, как они летят, как кружатся в танце? Как наполняют соты медом, от которого сходят с ума грузные медведи, от которого у мальчишек текут слюнки, а девочки, почуяв его аромат, разлитый в теплом летнем воздухе, вскакивают с постели, уголком глаза любуясь своими прекрасными, юными телами в зеркалах?

То же чувствовали мы, когда смотрели на нашу Бабушку в этот великий день.

Нас тянуло к ней, как зачарованных, заговоренных, мы плясали и кружились, вспоминая давно забытое, она была так нужна нам, ее забота и ее ласка!

То есть плясали мы с Тимом.

Агата все еще пряталась на веранде.

Но ее глаза следили за всем, что происходило на лужайке.

Тим наконец выдохнул:

— Вот это глаза…

Ее глаза. Ее великолепные глаза.

Намного лучше, чем лазурь и аметисты на саркофаге и маске. Сияющие глаза Бабушки были прекраснее всех на свете.

— Твои глаза, — еле дышал от счастья Тим, — они такого же цвета…

— Какого цвета?

— Как мои агатовые шарики…

— Что же, лучше и быть не может! — довольно сказала она.

Никто не смог возразить.

Ее взгляд скользнул по моим ушам, носу, подбородку:

— Ну, а как с тобой, масса Том?

— Что со мной?

— Как нам подружиться? Это ведь необходимо, если ты и я будем жить бок о бок в одном доме и на следующий год.

— Я… — протянул я и замолчал.

— Ты сейчас очень похож на щенка, который нажевался ирисок, и рад бы залаять, да не может. Кормил когда-нибудь щенка ирисками? Это и смешно, и весело одновременно. Смеешься, хотя на самом деле тебе очень стыдно и жалко его. Бежишь звать на помощь и так радуешься, когда он опять заливисто лает!

Мой вымученный смех и впрямь прозвучал как тявканье, потому что я не забыл ни тот день, ни щенка, которого накормил ирисками.

Вдруг Бабушка увидела моего бумажного змея, бессильно лежавшего в траве.

— Бечева порвалась? Нет, вся катушка потерялась. Змеи так не летают. Попробуем вот так.

Она склонилась над змеем. Что-то такое будет, подумали мы. Как это Бабушка-робот починит змея без веревок? И тут она поднялась, держа змея в руках.

— Лети, — сказала она.

И змей полетел.

Даже не так: воспарил.

И она управляла им.

Из ее указательного пальца за змеем тянулась еле заметная паутинка, полупрозрачная нить тончайшего шелка, и он взметнулся ввысь, сперва на сто, потом на триста, потом на тысячу футов!

Тимоти восторженно кричал. Даже Агата, само противоречие, тоже закричала. Даже я, хоть и самый старший из всех, хоть и старался не подавать вида, все же встал на цыпочки и завопил во всю мочь, крича что-то о небе и облаках, которые можно было связать волшебной нитью.

— Разве это высоко? — спросила электрическая кудесница. — Глядите-ка!

Нить продолжала виться, свистя и гудя, и змей взмыл вверх еще на тысячу футов, и еще, пока не превратился в красное пятнышко, плясавшее выше, чем летают самолеты, чем ветра, повелевающие погодой.

— Не может быть! — крикнул я.

— Конечно, может, — она спокойно следила за нитью. — Захотела и сделала. Она жидкая внутри, как настоящая паутина, и застывает в воздухе.

— И, когда змей превратился в еле различимую точку, «в соринку в глазах богов», — процитировал я древнего мудреца, Бабушка, не оборачиваясь, словно боясь обидеть ее одним лишь взглядом, спросила:

— А как же ты, Абигайль?

— Агата! — огрызнулась та с веранды.

О женская мудрость, что гасит вспышки гнева.

— Агата, — согласилась Бабушка, не с легкостью, не заискивая, — но как же мне подружиться с тобой?

Нить перестала виться, и Бабушка трижды обернула ее вокруг моего запястья. Теперь я был связан с небесами длиннейшей бечевкой для змея, что когда-либо существовала! Уж я-то покажу теперь всем ребятам, посмотрю на их кислые, позеленевшие от зависти рожи!

— Как, Агата?

— Никак!

— Никак… — ответило эхо.

— Может быть, есть…

— Я никогда не буду с тобой дружить! — отрезала Агата.

— Не буду с тобой дружить… — ответило эхо.

Тимоти и я переглянулись. Откуда взялось эхо? Даже Агата удивленно выглянула из-за перил.

Потом мы поняли.

Это Бабушка, сложив руки лодочкой, говорила в них, как в морскую раковину.

— Не буду… дружить…

И еще раз, совсем тихо:

— Дружить…

Мы, то есть я и Тим, расслышали, а Агата крикнула:

— Нет!

И убежала домой, громко хлопнув дверью.

«Друзья», — говорила раковина, — «нет…»

И было слышно, как где-то на берегу маленького моря внутри закрылась дверца.

Таков был первый день.

Был и второй, конечно же, и третий, и четвертый, с Бабушкой, что была как звезда с двумя планетами на орбите, и еще Агатой, что тоже держалась неподалеку, ходила вокруг да около, смотрела и слушала, но все еще с недоверием.

На исходе первых десяти дней Агата уже хотя бы перестала прятаться, или стоя в дверях, или сидя на расстоянии под деревьями, или шла чуть поодаль, когда мы все ходили гулять.

Бабушка просто ждала. Она не заставляла, не понуждала. Она просто готовила всякие вкусности, например пекла абрикосовые пирожки, расставляя ловушки в виде тарелок с ними там, где их могли унюхать и съесть любопытные девчонки. И часа не проходило, как все тарелки пустели, булочки с кексами исчезали, а Агата без всяких благодарностей съезжала вниз по перилам с усами из крошек.

А у Тима и меня было чувство, что мы с Бабушкой карабкаемся по горам, и едва мы добирались до вершины, на которой она уже ждала нас, она сразу оказывалась внизу и призывно махала нам рукой, вновь звала в путь.

Самым загадочным, прекрасным, странным и удивительным было то, как она умудряется уделять нам столько внимания, всем одновременно.

Она слушала, действительно слушала все, что мы ей говорили, запоминая каждую буковку, каждое слово, предложение со знаками препинания, каждую идею, даже самую глупую. Все наши дни оседали в ее памяти, и мы знали, что достаточно спросить ее о чем угодно, что ты делал в любой день, любой час, любую минуту, и она ответит.

Иногда нас так и подмывало проверить ее способности. Как-то я болтал с ней, неся какую-то откровенную чушь, и вдруг замолчал. Я внимательно посмотрел на Бабушку и потребовал:

— Повтори то, что я сейчас сказал!

— Эээ, ммм…

— Давай же, скажи мне!

— Кажется, — она рылась в своей сумочке, — вот оно, нашла. — Из бездн ее сумочки появилось…

— Ой, это же Печенье Судьбы!

— Свежее и горячее, взгляни, что там?

Печенье прямо обжигало пальцы. Я разломил его пополам и, достав теплый клочок бумаги, прочел следующее:

«…стану чемпионом всего Западного Побережья по велогонкам! Повтори то, что я сейчас сказал! Давай же, скажи мне!»

У меня чуть челюсть не отвалилась.

— Это как же так?

— У нас свои секретики. Например, Печенье Судьбы, предсказывающее то, что только что случилось. Хочешь еще?

Второе печенье гласило следующее:

— Это как же так?

Я немедленно сунул и печенья, и предсказания в рот и жевал, пока мы шли дальше.

— Понравилось?

— Ты здорово готовишь, — ответил я.

И мы, смеясь, пустились наперегонки.

И это тоже было здорово.

Она не отставала.

Никогда не обгоняла, не приходила к финишу первой, но держалась рядом, что очень льстило мальчишкам. Девчонка, которая бегает быстрее, вот уж дудки! А вот та, что никак тебя не догонит, совсем другое дело.

Мы с ней часто так бегали, болтая на бегу, и я всегда побеждал.

Настало время сказать вам о том, что было в ней замечательнее всего.

Я бы и не заметил, если бы не Тимоти, что показал мне несколько фотографий, потом я сделал то же самое, и мы сравнили результаты.

Когда я посмотрел на все снимки, доставшиеся нам из хрустящих печений, я еле упросил упорствующую Агату сфотографировать Бабушку снова, да так, чтобы та не заметила.

А затем уселся в укромном уголке, чтобы посмотреть, что получилось. Я так и не рассказал никому о своем открытии, не хотел все испортить.

Вот что я понял: на всех снимках Бабушка выглядела по-разному!

— По-разному? — переспросил я сам себя.

— Точно! Взгляну-ка еще раз…

Я перемешал фотографии.

Вот та, где Бабушка с Агатой. И она совсем как Агата!

А на той, где она вместе с Тимоти, она похожа на Тимоти!

А вот на этой, где мы с ней на пробежке, она вылитая уродина, ну точь-в-точь мое лицо!

Я был ошарашен. Фотографии разлетелись по полу.

Я подобрал их, снова перемешал, вертел в руках так и эдак. Да, ей-богу, так и есть!

О мудрая наша Бабушка.

О Фанточини, что создавали людей.

Мудрее мудрецов, человечнее человека, теплее теплого, любящих, как сама любовь…

Без единого слова я встал, спустился вниз и нашел Агату и Бабушку за почти что мирными занятиями по алгебре. Во всяком случае никто не стрелял. Бабушка терпеливо ждала Агату. Никто не знал, когда это случится, через день ли, через год, и как приблизить этот миг. А пока…

Когда я вошел в комнату, Бабушка обернулась. Я увидел, как менялось ее лицо, узнавая меня. Не изменился ли цвет ее глаз? Не стали ли ярче щеки и губы, совсем, как мои? Не изменила ли Бабушка цвет своей кожи, когда я пришел? Какими были ее глаза, следившие за тем, как Агата-Абигайль-Алджернон решала задачки, светло-голубыми глазами Агаты, или моими, что темнее?

И, что еще важнее, не менялась ли сама структура ее лица, когда она обратилась ко мне, сказав: «Добрый вечер, а ты уже выучил уроки?», не двигались ли незримо кости ее лица под кожей и плотью, придавая ему совсем другой вид?

Скажу прямо, что семья наша трех кровей. Агата стройная, у нее папина английская походка, улыбка и нрав, а зубы и форма головы как у чистокровной леди, во всяком случае насколько это возможно, с такой-то пестротой английской истории.

Тимоти же совсем другой, весь в маму, урожденную итальянку Мариано, потому-то он такой коренастый крепыш с глазами, что скоро заставят дрогнуть не одно женское сердце.

А у меня славянские корни, видимо, доставшиеся мне от прабабушки отца: выдающиеся скулы, виски, как винные чаши, а вот нос, как у степняка, будто я татарин, а не фамилия моя Тартан.

Отныне моим любимым развлечением стало следить за Бабушкой, пытаясь уловить тот миг, когда она менялась, когда вытягивались ее скулы, если она обращалась к Агате, когда для Тимоти ее лицо становилось пронзительно-флорентийским, с носом, как клюв ворона, или превращалось в портрет Екатерины Великой при беседе со мной.

Мне никогда не узнать, как Фанточини удалось наделить Бабушку столь потрясающей способностью к превращениям, да и не хочется этого знать. Достаточно того, что при каждом ее легком движении, повороте, наклоне, взгляде потаенные механизмы, скрытые в ее лице, делали его податливым, как теплый воск, магически меняющимся.

Ее лицо было нашим, принадлежало всем нам вместе, и каждому в отдельности. Скользя по комнате меж нами и касаясь нас, она менялась изнутри с каждым прикосновением, но одинаково любила каждого, как может делать только мать.

А если мы собирались все вместе и говорили о чем-то одном? Тогда перемены эти были столь быстрыми, незаметными, почти неуловимыми, что только я, как самый старший, что-то видел и все равно был восхищен и очарован.

Я никогда не стремился попасть в закулисье. Пусть тайна остается тайной, пусть вся любовь лишь цепь химических превращений, но щеки ее горели счастливым румянцем, глаза сияли, а руки раскрывались перед нами в нежных объятьях!

Но Агата с неколебимым упрямством держалась до последнего.

— Агамемнон…

Это превратилось в забавную игру. Даже Агата уже не злилась, а просто притворялась, что злится. Это давало ей чувство удовлетворенного превосходства над превосходившей ее машиной.

— Агамемнон! — фыркнула она. — Какая же ты…

— Тупая? — спросила Бабушка.

— Я такого не говорила!

— Значит, подумала, мой дорогой агонист Агата… Да, у меня много недостатков, один из них — плохая память на имена. Тома я часто зову Тимом. А Тима Тобиасом или Тумультом…

Агата засмеялась. И Бабушка совершила одну из столь редких своих ошибок. Она протянула руку и погладила ее по голове.

Агата-Абигайль-Алиса взвилась в воздух.

Агата-Агамемнон-Алкибиад-Аллегра-Александра-Аллисон вихрем умчалась к себе в комнату.

— Подозреваю, — поделился со мной Тимоти чуть позже, — что Бабушка начинает ей нравиться.

— Вздор, — сказал я.

— Что это еще за слово такое, «вздор», а?

— Мне Бабушка вчера на ночь Диккенса читала. Вздор, чепуха, галиматья, чушь, черт подери! А ты порядком умен для своих лет, Тим.

— Еще как. Видно же, что чем больше Агате нравится Бабушка, тем сильней она себя за это ненавидит, запутывается в себе и от этого злится на Бабушку еще сильнее.

— Разве может тот, кого любят так сильно, злиться и ненавидеть?

— Конечно, может, тупица.

— Да, получается, как будто ты голый, что тот, кто любит тебя, про тебя все знает, знает, какой ты на самом деле, и тебе от этого еще хуже. Но разве по-другому можно? По-моему, если уж любить, так любить изо всех сил, как только можешь.

— Совсем неплохо сказано для тупицы, — кивнул Тим.

— Премного благодарен.

И я отправился наблюдать за баталией, разыгравшейся между Бабушкой, со всеми ее хитрыми стратагемами, и этой, как ее там…

А какие у нас были обеды!

Да черт с ними, с обедами, а ланчи с завтраками?!

Каждый раз подавалось что-то новое, хотя и выглядело знакомо. Бабушка не спрашивала, что нам приготовить, ведь если спросить, что хочется, дети не ответят, потому что и сами точно не знают, а скажешь заранее, так и вообще потеряют всякий интерес. Это всем родителям известно. Это невидимая война, в которой она побеждала ежедневно. И побеждала с триумфом, хоть и вела себя совсем просто.

— Внимание, Загадочный Завтрак Номер Девять, — объявляла она, расставляя тарелки. — Совершенно ужасный, не стоящий внимания, когда готовила, чуть не стошнило!

Недоумевая, как это робота может тошнить, мы наедались до отвала.

— Отвратительный Ланч Номер Семьдесят Семь, — провозглашала она. — Из мешков для мусора, петрушки и жвачки, отодранной с кресел в кино. Хорошенько вычистите зубы после еды, или во рту останется тошнотворный вкус.

А мы чуть не подрались из-за добавки.

Даже Абигайль-Агамемнон-Агата крутилась у стола, а отец так вообще набрал десять фунтов и помолодел.

Когда А.А. Агата не являлась к столу, поднос с едой оставлялся у ее двери вместе с печеным яблоком, из которого торчал флаг с черепом и скрещенными костями. Минутой позже поднос исчезал, а чуть позже появлялся снова, пустой.

Иногда Абигайль А. Агата влетала в столовую, клевала что-то с тарелки и улетала обратно.

— Агата! — кричал отец.

— Подождите, — говорила Бабушка. — Придет время, и мы все будем вместе, вот увидите.

— Да что с ней не так? — спросил я.

— Просто у нее не все дома, — прыснул Тимоти.

— Нет, просто она боится, — сказала Бабушка.

— Тебя, что ли? — удивился я.

— Не меня. Того, что я могу сделать, — продолжала она.

— Ты же никогда ее не обидишь.

— Конечно, но она считает иначе. Мы должны подождать, пока она поймет, что ей нечего бояться. А если я не справлюсь, пойду включу душ и буду стоять под ним, пока не заржавею.

Послышался смешок Агаты, прятавшейся в зале.

Бабушка закончила подавать на стол и ела вместе с нами, сидя напротив отца. Я никогда не узнал и не пытался узнать, что же она делает с едой. Еда просто исчезала в ней волшебным образом.

Отец отвлекся от тарелки:

— Я уже пробовал это. Пробовал двадцать пять лет назад в Париже, в ресторанчике недалеко от «Двух маго»! — В его глазах блеснули слезы. — Как у вас это получается? — прошептал папа, отложив приборы, глядя на это поразительное создание напротив него, на это устройство, эту… эту женщину.

Бабушка благодарно взглянула на нас и так же тихо ответила:

— Я то, что дарите мне вы, чтобы я дарила это вам. Я не осознаю этого, но так будет всегда. Вы хотите знать, что я такое? Я всего лишь машина. Но вместе с тем и нечто иное, большее. Я — все те, кто работал надо мной, планируя, создавая и настраивая меня. Я часть их всех, частица того, кем они хотели бы стать, но почему-то не смогли, и вот родилась я, их чудесная игрушка, их мечты во плоти.

— Как странно, — сказал отец. — Когда я рос, все были против машин. Машины были воплощением зла, символом дегуманизации…

— Таковы многие из них. Такими их создали. Так их используют. Медвежий капкан, разрывающий плоть, причиняющий страдания. Винтовка, из которой убивают. Но я не такая. Я Бабушка, я больше, чем просто машина.

— Как вы можете быть больше того, чем кажетесь?

— Никто из людей не велик более, чем велики его идеи. Следовательно, любая машина, воплощающая идею, величественнее, чем ее создатель. Разве это не так?

— Я совсем запутался, — пробормотал Тимоти. — Объясни еще раз.

— Ох, боже мой, — вздохнула Бабушка. — Терпеть не могу философских дискуссий и размышлений об этике. Скажу так. Люди отбрасывают большую тень на траву, так? Всю жизнь они пытаются догнать ее. Но тень всегда длиннее. Только в полдень человек способен сравняться с ней, как бы примеряя идеально подогнанный костюм на несколько минут. А сейчас мы с вами живем в новую эру, когда машина помогает нам делать великие дела, воплощая мечты. Это и делает машины чем-то большим, ведь так?

— Пока все понятно, — покивал Тим, — кажется.

— Кинокамера и кинопроектор же больше, чем просто машины? Они же показывают сны и видения, иногда добрые и веселые, иногда злые, даже кошмарные. Но считать их просто машинами неправильно, так?

— Вот это мне понятно! — засмеялся Тим.

— Значит, вас придумал тот, — сказал отец, — кто любит машины и терпеть не мог людей, считавших их злом.

— Именно так, — согласилась Бабушка. — Гвидо Фанточини — его настоящее имя. Он вырос среди машин и был не в силах мириться с шаблонами и догмами.

— Догмами?

— Да, это ложь, которую люди считают правдой. Полет человека. Считалось, что он никогда не сможет летать, и лишь недавно люди поднялись в воздух! Плоская Земля, достигнешь предела и упадешь прямо в пасть дракона — тоже ложь, которую разрушил Колумб. А сколько раз вы слышали, что машины бесчеловечны? Сколько умных и хороших на вид людей раз за разом повторяли одну и ту же ложь: «Машины лишь разрушают, машины бесчувственные, примитивные и ужасные!»…

Крупица правды в этом есть, но она ничтожно мала. Гвидо Фанточини знал это. И это сводило его с ума. Он мог бы совсем обезуметь, но этого не случилось, потому что он изобрел машину, которая разбила старые догмы в пух и прах.

Он знал, что у машин нет морали, они не плохие и не хорошие. Но они могут влиять на людей, делать их злее или добрее. Автомобили, например, всего лишь мертвые груды металла, не способные мыслить, погубившие бесчисленное множество жизней. Они заставляют мужчин с сердцами мальчиков желать еще больше власти, наделяют их страстью к разрушению, уничтожению. Они не были задуманы такими, но так получилось.

Бабушка обошла нас, разливая холодную минералку по стаканам из пальца.

— Но есть и другие машины, которые можно использовать. Машины, чьи тени настолько длинны, что заставляют человека задуматься о светлом будущем и следовать за мечтой.

Машины, делающие вашу душу еще прекраснее, как цирюльник с волшебными ножницами, который убирает все ненужное, грубое, дурное, оставляя прекрасный силуэт. Для этого людям нужны примеры для подражания. Образцы.

— Какие? — спросил я.

— Люди, которых ставят другим в пример. Такое усердное подражание образцам когда-то и превратило обезьяну в человека.

Бабушка вновь села за стол.

— И тысячи лет вам, людям, нужны были короли, священники, философы, чтобы вы могли, взглянув на них, сказать: «У них есть, чему поучиться. Они могут служить мне достойным примером для подражания».

Но они все же люди, и даже самые чистые священники, мудрейшие из философов могут совершать ошибки, и потому они теряли доверие, и человечество разочаровывалось в них, поддавалось соблазну скептицизма или, что еще хуже, бездушного цинизма, и все добро в мире было скрыто за пеленой торжествующего зла.

— Ты-то уж никогда не ошибаешься, ты же идеал, лучше всех!

Это язвила Агата из комнаты по соседству, где она стояла у стены, подслушивая.

Бабушка даже не обернулась, снова обращаясь к нам:

— Я не идеальна, ведь что такое совершенство? Я знаю одно: что, будучи машиной, я не способна грешить, я неподкупна, мне чужды ревность, мелочность и жадность. Я не жажду власти ради власти. Меня не сводит с ума скорость. Желания плоти не ослепляют меня. У меня есть все время в мире, чтобы собрать все сведения о нем и бережно хранить их. Скажите мне, о чем вы мечтаете, поведайте о своих идеалах, и я расскажу вам все, что знаю, чтобы вы достигли этого. Скажите, какими вы хотите стать: добрыми, любящими, заботливыми, уравновешенными, человечными, и я проведу вас нужным путем открытий. Во тьме времен я стану вашим проводником, лучом света, что ведет вас.

— Так, значит, — сказал отец, вытирая рот салфеткой, — когда все мы солжем…

— Я буду говорить правду.

— Когда будем ненавидеть…

— Я буду по-прежнему любить вас, дарить внимание, ведь это значит знать о вас все-все-все, самое сокровенное, и вы будете знать, что я никогда не открою никому ваших тайн, все это останется между нами, нашей общей великой тайной, и вам нечего будет бояться.

И Бабушка стала убирать со стола, смотря в лицо каждого из нас, когда оказывалась рядом, коснулась щеки Тимоти, моего плеча, а голос ее уверенной рекой струился в стенах нашего дома, и уверенным было теперь само течение нашей жизни.

— Но постойте, — остановил ее отец, глядя прямо ей в лицо. Он силился что-то сказать. Его лицо омрачилось. Наконец он проговорил: — Вы столько говорили сейчас о любви, внимании и всем остальном. Господи, женщина, но ведь вас там нет!

Он указывал на ее лицо, ее глаза, на сенсоры и базы данных и аккумуляторы, что прятались внутри.

— Вы пустая внутри!

Бабушка немного помолчала.

А затем сказала вот что:

— Да. Но внутри меня — вы. Вы, Томас, Тимоти и Агата. Все, что вы скажете, все, что сделаете, я сохраню для вас. Я буду памятью ваших чувств, ваших смутных, полузабытых воспоминаний. Я лучше старых альбомов с фотографиями, которые вы листали, говоря: помнишь, что было этой зимой или этой весной? Я вспомню все, что вы забыли. И пусть еще сотни тысяч лет будут вестись споры о том, что же такое любовь, быть может, мы поймем, что любовь — это способность вернуть людям самих себя. Может быть, это кто-то, кто видит нас и помнит нас, и помогает нам стать лучше, чем мы есть, лучше, чем мы могли мечтать…

Я — память вашей семьи, которая когда-нибудь, возможно, станет памятью человечества, но лишь тогда, когда вы будете нуждаться в этом и позовете меня. Я не могу осознать себя. Я не способна осязать, не способна чувствовать вкус, как это делаете вы. Но я существую. И смысл моего существования в том, чтобы вы ощутили, насколько полно вы способны чувствовать мир вокруг вас. Может ли быть так, что подобные взаимоотношения между нами и есть любовь?

Она все еще продолжала уборку, сметая крошки со скатерти, сортируя и раскладывая столовые приборы, тарелки и чашки, делая это без ложной скромности или напыщенной гордости.

— Что мне известно? Прежде всего то, что в семье, где много детей, кто-то обязательно остается позади. Кажется, что на всех не хватит времени. Но у меня его хватит на всех. Я поделюсь с каждым и знаниями, и вниманием. Я словно теплый пирог прямиком из духовки, от которого каждому достанется равная доля. Никто не останется голодным. Мой взгляд устремится туда, где я буду нужна, мой слух обратится к тому, кого нужно услышать. «Пробежимся вдоль реки», — позовете вы меня, и я приду. Я не устану, я не стану злиться на вас, не стану срываться на вас. Мой взор всегда ясен, моя рука крепка, мое внимание неусыпно.

— И все же, — сказал отец тихо, почти убежденный, но не исчерпавший всех аргументов, — внутри вы пустая. Что же касается любви…

— Если уделять внимание означает любить, я и есть любовь. Если помогать вам избегать ошибок и стать добрее означает любить, я и есть любовь. Вас четверо. Каждому из вас, что лишь недавно казалось немыслимым, достанется равная доля моей заботы и внимания. Даже если вы все говорите разом, я слышу каждого. Никто не уйдет обиженным. Если вы этого действительно хотите, если вы желаете называть это так, да, я буду любить вас.

— Не меня! — сказала Агата.

Теперь даже Бабушка обернулась на голос, что донесся из дверей.

— Не позволю, ты не можешь, ты не сделаешь этого! — кричала Агата. — Не позволю! Это ложь! Ты лжешь! Меня никто не любит. Она сказала, что любит, но она солгала! Солгала мне!

— Агата! — вскочил отец.

— Она? — спросила Бабушка. — Кто?

— Мама! — кричала Агата зло и горько. — Говорила, что любит! Неправда! Все неправда! И ты такая же! Ты только лжешь и лжешь! Но ты еще и пустая внутри, а значит, вдвойне лжешь! Ненавижу ее! И тебя тоже!

Агата стремительно кинулась прочь из дома, со всей силы хлопнув дверью. Отец бросился за ней, но Бабушка его остановила:

— Я сама.

Она выскользнула из зала и полетела, как птица, легко и быстро.

Такому спринту позавидовал бы любой чемпион. Мы, задыхаясь, только выкатились на лужайку, а Бабушка уже догоняла Агату, что неслась по тротуару, крича ей что-то вслед. Внезапно Агата метнулась через дорогу, и появился автомобиль, которого никто не заметил, пронзительно завизжали тормоза, оглушающе взревел гудок в слепящем сиянии фар. Агата обернулась… Бабушка оттолкнула ее, и машина с невероятной силой врезалась в нашу драгоценную электрическую мечту, подбросила ее вверх, простершую руки, словно в немом укоре, словно она хотела пожурить это чудовище, и она перевернулась еще несколько раз, пока машина останавливалась, и я увидел Агату, невредимую, а Бабушка все еще катилась по дороге целых пятьдесят ярдов, пока не застыла, ударившись обо что-то, и тогда все мы, что замерли там, на дороге, отчаянно закричали.

Затем наступила тишина, лишь Агата тихо всхлипывала, сжавшись в комочек на асфальте.

А мы все еще стояли без движения, застыв на пороге смерти, боялись перешагнуть его, посмотреть на то, что лежало теперь за машиной, и на Агату, и мы, заревев во весь голос, молились лишь об одном, и отец плакал с нами…

Нет, нет, о, боже, только не это…

Агата подняла голову, и мы заглянули в ее глаза, глаза оракула, что видел слишком много зла, и не хочет больше ничего видеть, и не хочет больше жить. Мы видели, как она посмотрела туда, где лежало исковерканное женское тело, и глаза ее были мокрыми. Веки ее сомкнулись, она закрыла лицо руками и залилась слезами.

Я сделал шаг, еще один, и еще, и, когда подбежал к сестренке, она свернулась калачиком, спрятав голову в плечи, и рыдала так, что я испуганно подумал, будто никогда уже не дозовусь ее, будто все мои старания и усилия окажутся напрасными, неважно, буду ли я просить, умолять ее или грозить ей. Все, что слышалось из глубин ее существа, погребенного тяжестью новой утраты и горя, было уже знакомыми нам словами: «Я же говорила вам, ложь, все это ложь… они обе… и та, и другая… лгали, лгали мне, обе лгали!»

Я опустился на колени, обняв ее, проверяя, цела ли она, хотя бы снаружи, потому что идти туда, где лежала Бабушка, не было смысла, и я все обнимал и утешал Агату и плакал вместе с ней, и рядом на коленях был отец, и все это походило на молитву посреди пустынной улицы, и я сказал, давясь слезами:

— Агата, милая, какая «другая»?

— Другая, что умерла! — ревела Агата.

— Наша мама?

— Наша мама, — простонала она, вся дрожа, сжавшись еще сильнее, как младенец, — наша мама, мамочка, она умерла, и Бабушка тоже умерла, обещала любить нас, обещала, что будет другой, обещала, что… а теперь… Ненавижу ее и маму, ненавижу их!

— Ну разумеется, — послышался голос. — Ну конечно. Я действительно глупа, раз не смогла предвидеть этого.

Голос такой знакомый. В нас будто молния ударила.

Одним прыжком мы оказались на ногах.

Агата сощурилась, поморгала, широко открыла глаза, попыталась встать и оцепенела.

— Какая же я глупая, — сказала Бабушка, стоя на краю нашего круга, то ли поминального, то ли молитвенного.

— Бабушка… — прошептали мы.

Она возвышалась над нами, плачущими, державшимися за руки. Мы все еще не верили своим глазам.

— Ты умерла! — закричала Агата. — Машина, она же…

— Сбила меня, да, — тихо подтвердила Бабушка. — Швырнула вверх, да еще переехала, порядком перетряхнув мои микросхемы. Я даже испугалась, что могу отключиться, если это чувство так называется. Но затем я села, встряхнулась хорошенько, подобрала пару молекул краски, что потеряла на асфальте, и вот я здесь, машина, которую нельзя сломать. Я снова с вами.

— Я думала, что ты… — продолжала Агата.

— Само собой, — ответила Бабушка. — Любой другой бы погиб, если бы ему так досталось. Но только не я, дорогая моя Агата. Теперь я понимаю, почему ты боялась меня и не верила мне. Ты просто не знала. А у меня не было возможности доказать тебе это. Как это глупо с моей стороны! Секундочку…

Где-то в своей голове, или в своем теле, или в самой своей сущности она искала что-то хорошо забытое старое, какую-то диковину, которую хотела показать нам. Затем удовлетворенно кивнула:

— Вот, нашла. Книга о воспитании детей, над которой смеялись много лет назад, в которой женщина, написавшая ее, предостерегала родителей: «Делайте все, что угодно, только не умирайте. Ваши дети никогда не простят вам этого».

— Простят… — послышался чей-то тихий шепот.

— «Как могут дети понять и принять то, что вас больше нет, что вы никогда не вернетесь к ним, не попросив прощения, не оставив даже записки, ничего?»

— Они не поймут, — сказал я.

— Итак, — сказала Бабушка, вставая на колени вместе с нами возле Агаты, которая снова плакала, но не слезами, что душили ее недавно — то были слезы радости. — Итак, мама покинула тебя, Агата. Как могла ты после такого кому-то поверить? Если все умирают, если все в конце концов уйдут, кому вообще можно верить? И когда появилась я, мудрая, но такая глупая, ведь я обязана была знать, я не понимала, почему ты меня отвергла. А ты просто и честно боялась, что я не останусь с вами, что я лгу вам, что я тоже уязвима. Два таких ухода, две смерти всего в один год — это слишком много. Но теперь ты понимаешь, Абигайль?

— Агата, — машинально поправила ее сестренка.

— Понимаешь, что я навсегда, навсегда теперь с вами?

— Да, да! — заплакала счастливая Агата, и мы тоже плакали с ней, обнявшись, а вокруг собирались люди, вылезая из остановившихся машин, чтобы узнать, пострадал ли кто-нибудь и нужна ли нам помощь.

Вот и конец этой истории.

Хотя, пожалуй, не совсем конец.

Мы жили долго и счастливо.

Все вместе: Бабушка, Агата-Агамемнон-Абигайль, Тимоти и я, Том, и наш папа.

Наша Бабушка была нашим маяком в огромном океане литературы, среди величественных памятников латыни, испанского и греческого, в глубинах, где скрывался Моби Дик, пускавший сверкающие струи, в тихих заводях поэзии, что утешали в трудную минуту и забавляли в часы покоя. Бабушка была нашим вечным, неизменным маятником, нашими часами на все времена, всегда была рядом, днем и ночью, сидя у наших кроватей, если мы болели: прохлада ее касания освежала пылающие лица, а прохладная родниковая вода смачивала наши пересохшие рты. Десять тысяч раз каждое утро она подстригала нашу лужайку, заросшую дикими цветами, десять тысяч раз она обходила наш дом, запоминая каждую пылинку, нашептывая нам по ночам что-то очень важное.

Так было, пока не пришло время нашей учебы, и когда, наконец, пришла очередь самой младшей из нас, Агаты, собирать вещи, Бабушка тоже стала куда-то собираться.

Последним летним днем этого года мы увидели Бабушку сидящей в кресле-качалке в парадной, с кучей коробок и чемоданов. Она вязала и словно ждала чего-то. Хотя она часто упоминала об отъезде, сейчас, когда настал этот день, мы были огорошены и поражены.

— Бабушка! — наперебой кричали мы. — Что это ты собираешься делать?

— Отправиться в колледж, почти так же, как и вы, — ответила она. — Пора мне вернуться к Гвидо Фанточини, к своей семье.

— К семье?

— В семью Пиноккио, так он сперва называл нас, шутя. Нас Пиноккио, а себя — Джеппетто.

А потом подарил нам свое имя: Фанточини. Здесь моей семьей были вы, там же живут мои братья, сестры, тетушки, кузены, всевозможные роботы, которые…

— Которые что? Чем это они там заняты?

— Кто чем, — сказала Бабушка. Кто-то остается на службе, кого-то списывают. А кого-то и вовсе разбирают на запчасти, вешают на гвоздь, или, по-вашему, четвертуют, распределяя их компоненты между машинами, нуждающимися в ремонте. Я буду взвешена и измерена, ведь надо определить, гожусь ли я к дальнейшей работе или нет. Быть может, я понадоблюсь им уже завтра и улечу заниматься воспитанием других детей, искать правду там, где поселилась очередная ложь.

— Тебя не должны разобрать на части! — вскричала Агата.

— Нет-нет! — вскричали мы с Тимоти.

— Может, моей стипендии хватит? — жалобно протянула Агата.

Бабушка перестала раскачиваться, взглянула на спицы и яркий узор.

— Что ж, вы сами это сказали. За очень скромную плату можно снять койку в доме, что принадлежит моей семье, где тихо, уютно и очень мило и где живут тридцать или сорок Электрических Бабушек, таких же, как я, любящих качаться в кресле и болтать. Там мне бывать не доводилось, ведь я, в сущности, сравнительно новая модель. За очень скромную плату, совсем небольшую, которую можно вносить помесячно или сразу за год, я смогу там остаться и жить, слушая их рассказы о мире и делясь тем, что узнала от вас, Том, Тим и Агата, и как счастливы мы были.

— Но ведь это ты нас учила!

— Ты в самом деле так думаешь? Нет, совсем наоборот, это вы учили меня. Все это здесь, со мной, все, над чем вы плакали или смеялись. И я поделюсь тем, что важно, с остальными, а они тоже расскажут мне о жизни других мальчиков и девочек. Мы будем сидеть там, становясь мудрее и лучше с каждым годом, сколько бы лет ни прошло. Мудрость не умрет никогда, и мы будем ждать вас или ваших детей, если с вами или с ними, не дай бог, что-то случится. Да, мы будем там становиться старше, но не стареть и когда-то, может быть, получим настоящий шанс повторить судьбу того, с кого все и началось, от кого мы и унаследовали свое первое, странное и смешное имя.

— Пиноккио?

Бабушка кивнула.

Я знал, что она имела в виду. В старой сказке говорилось, что пришел день, когда Пиноккио заслужил право стать человеком. И я увидел всех Пиноккио, что когда-либо сделали и будут делать Фанточини, в этом доме, сидевших в залах для философских бесед, говоривших друг другу обо всем, что знали, всех, что ждали и будут когда-то ждать своего часа.

Который мог никогда не прийти.

Бабушка, должно быть, догадалась, о чем мы думали.

— Там видно будет, — сказала она. — Просто надо ждать.

— Бабушка, — снова заплакала Агата, как много лет назад, — зачем тебе ждать, ты же живая! Для нас ты живая!

И она крепко обняла свою Бабушку, и мы с Тимом тоже, и мы побыли вместе еще немного, чтобы расстаться в небе, улететь на вертолетах в разные стороны на долгие годы, и последним, что мы слышали от нее, прежде чем унестись навстречу осени, было:

— Когда вы состаритесь и снова станете, как маленькие дети, капризными и беспомощными, нуждающимися в заботе, загадайте желание, вспомните меня, вашу старую няню, вашу глупую и вместе с тем мудрую подругу. Позовите меня, и я снова буду с вами. Не бойтесь, вся детская снова станет нашей!

— Мы никогда не состаримся! — кричали мы в ответ. — Этому не бывать!

— Никогда-никогда!

И мы расстались.

И годы пролетели.

И вот мы уже старики, Тим, Агата и я.

Наши дети выросли и живут своей жизнью, а жены и мужья покинули нас навсегда, и теперь, хотите — верьте, хотите — нет, прямо по Диккенсу, мы вновь живем в нашем фамильном старом доме.

Я лежу в спальной, которая была моей еще семьдесят, боже мой, не могу поверить, целых семьдесят лет назад! Под обоями в комнате есть еще пять слоев, а под ними те, что были на стенах, когда я был мальчишкой. Обои у потолка местами отходят. Лежа, я наблюдаю за знакомыми картинками: могучими слонами, изящными тиграми, дружелюбными зебрами и коварными крокодилами. Я уже отправил за обойщиком, чтобы тот снял все слои, кроме последнего. На моих стенах вновь поселятся старые друзья.

И мы послали еще кое за кем.

Мы вместе зовем ее:

— Бабушка! Ты сказала, что вернешься в час нашей нужды.

Мы живем уже так долго, что заблудились в себе и во времени. Вот мы, твои старые дети, слабые, беспомощные, и ты так нужна нам…

И в трех спальнях нашего дома мы, трое глубоких стариков, приподнимаемся в постелях в летней ночи и безмолвно кричим: «Мы любим, любим тебя!»

Там, высоко в небе, нам что-то чудится поутру. Неужели летит вертолет? Неужели он сейчас приземлится?

Что там, на зеленой лужайке у дома, быть может, это ящик с мумией?

И наши имена письменами начертаны на лентах, что обвили золотую маску?!

И теплый, вечно хранимый Агатой ключ на ее груди ждет своего часа.

Господи Боже, после стольких лет подойдет ли он, повернется ли, пробудишься ли ты и вернешься?!

Могильный день

Пришел Могильный день, и в эту зеленую пору все жители деревни, даже бабушка Лаблилли, отправились по прогретой солнцем тропинке на кладбище. И вот они безмолвно стоят здесь — над головой изумрудное небо, под ногами щедрая земля Миссури, а вокруг пахнет ранним летом и распускающимися полевыми цветами.

— Ну что ж, добрались наконец, — объявила бабушка Лаблилли, упершись подбородком в свою палку. Она обдала всех пронзительным взглядом янтарно-карих глаз и сплюнула на пыльную землю.

Кладбище раскинулось в тихом месте, на склоне невысокого холма. Вокруг покосившиеся деревянные надгробия и осевшие могильные насыпи; в пронзительно-свежем воздухе сновали пчелы, своим деловитым жужжанием лишь обогащая первозданную тишину; на фоне ясного неба, словно ожившие цветы, увядали и распускали вновь свои лепестки-крылья бабочки. Высоченные загорелые мужчины, женщины в ношеных льняных платьях долго стояли молча, не отрывая глаз от земли, скрывавшей усопших и погребенных родных.

— Что ж, пора приниматься за работу! — объявила бабушка Лаблилли и с трудом заковыляла по влажной траве, проворно втыкая в нее свою палку.

Принесли лопаты и припасенные заранее ящики, по-праздничному расцвеченные букетиками сирени и маргариток. Власти решили, что в августе через эти земли пройдет дорога, а поскольку кладбище за пятьдесят лет пришло в запустение и здесь уже давно никого не хоронили, родственники скрепя сердце согласились потревожить полуистлевшие останки своих предков и перенести их для вечного упокоения в другое место.

Бабушка Лаблилли сразу же опустилась на колени; лопата дрожала в бессильных руках. Другие уже разошлись по местам и проворно разбрасывали податливую землю.

— Бабушка, — почтительно обратился к ней Джозеф Пайкс, закрыв своей широкой тенью жалкие плоды ее усилий. — Бабушка, не надо бы тебе копать в этом месте. Здесь лежит Уильям Симмонс, бабушка.

Услышав его зычный голос, остальные прервали работу и навострили уши. Тишина; только бабочки шелестят крыльями в прохладном вечернем воздухе.

Бабушка медленно подняла глаза и смерила великана взглядом:

— Думаешь, я не знаю, кто здесь лежит, молодой Джозеф? Я уже шесть десятков лет не видела Уильяма Симмонса и сегодня непременно его навещу!

Разбрасывая жирную землю, лопата за лопатой, она ушла в свои мысли и заговорила сама с собой, не таясь перед тем, кто захочет послушать:

— Шестьдесят лет прошло, а ведь он был видным парнем, всего двадцать три годочка, ну а мне-то — двадцать, волосы словно золото, шея и руки — парное молоко, а щеки будто персик. Шестьдесят лет… И свадьбу уж назначили, но он заболел и помер. А я одна осталась и помню, как земля над ним осела, когда зарядили дожди.

Все не отрываясь смотрели на нее.

— Но все-таки, бабушка… — начал было Джозеф Пайкс.

Могила была неглубокой. Скоро открылся длинный железный ящик, покрытый коричневой коркой.

— Пособите-ка мне! — приказала она.

Девять мужчин подняли гроб, а бабушка тем временем тыкала в них своей палкой, покрикивая: «Осторожней!» и «Легче!»

— Теперь ставьте.

Мужчины послушно опустили ящик на землю.

— А сейчас окажите мне любезность, джентльмены, занесите-ка мистера Симмонса ненадолго в мой дом.

— Мы забираем его на новое кладбище, — возразил Джозеф Пайкс.

Бабушка пронзила его взглядом, словно иголками.

— Вы только занесите живенько этот вот ящик прямо ко мне. Премного благодарна.

Она повернулась и пошла в деревню. Мужчины смотрели, как старуха ковыляет по тропинке, становясь все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду. Переглянулись, уставились на гроб и поплевали на руки.

Через пять минут они с трудом протиснули свою ношу в узкую дверь белого домика бабушки Лаблилли и осторожно поставили возле пузатой печки.

Она налила всем по стаканчику.

— Теперь давайте снимем крышку. Не каждый день ведь встречаешь старого дружка!

Мужчины не тронулись с места.

— Что ж, не хотите, так я сама.

Она ковырнула гроб палкой, еще и еще раз, обламывая наросшую за долгие годы земляную корку.

По половицам резво засеменили пауки. В комнатке распространился густой дух, словно от вспаханной по весне земли. Тут уж мужчины подцепили неподатливое железо сильными пальцами. Бабушка отступила на шаг.

— Поднимай!

Она повелительно взмахнула своим сучковатым жезлом, будто какая-то древняя богиня, и крышка повиновалась.

Мужчины опустили ее на пол и повернулись.

Все разом охнули: словно осенний ветер ворвался в комнату.

В воздухе, кружась, медленно оседали золотые пылинки. Перед ними, как живой, лежал Уильям Симмонс. Казалось, он просто спит: на губах застыла легкая улыбка, руки сложены на груди. Принаряжен как в гости, только идти-то ему теперь совсем некуда.

Из груди бабушки вырвался слабый жалобный крик:

— Да он ведь совсем нетронутый!

И правда, время пощадило его, как засушенного жучка. Чистая, белоснежная, гладкая кожа. Красивые глаза, словно лепестками, прикрыты нежными веками, губы сохранили свой цвет, пышные волосы гладко причесаны, галстук завязан, и ногти аккуратно подрезаны. В общем, он остался таким же, как в тот день, когда гроб опустили в безмолвие могилы и засыпали землей.

Бабушка закрыла рот руками, с трудом дыша, напрягая слезящиеся глаза. Она почти ничего не видела.

— Где мои очки?

Стали искать их.

— Неужели так трудно найти очки? — кричала старуха. — Ладно, не надо.

Она подошла к нему совсем близко. Все затаили дыхание. В комнате стало совсем тихо.

Она стояла над открытым гробом и судорожно вздыхала, что-то приговаривая воркующим, дрожащим от волнения и слабости голосом.

— Господи, он сохранился, каким был, — сказала одна из женщин, пришедших в дом. — Не рассыпался в прах!

— Такого не бывает! — произнес Джозеф Пайкс.

— Но ведь случилось же, — возразила женщина.

— Шестьдесят лет под землей, и свеженький, как огурчик! Ясно ведь, что такого не бывает!

Заходящее солнце, прощаясь, заглянуло в каждое окошко, среди цветов устраивались последние мотыльки и сами превращались в новые яркие лепесточки.

Бабушка Лаблилли вытянула над телом дрожащую сморщенную руку:

— Земля его сохранила. Земля и здешний воздух. Сухая почва спасает от тлена.

— Он молодой, — тихо произнесла одна из женщин. — Совсем еще молодой.

— Да. — Старуха не отрывала взгляда от своего жениха. — Вот он лежит передо мной в гробу, и ему все еще двадцать три. А я стою здесь, и мне уж под восемьдесят!

Она закрыла глаза.

— Не надо, бабушка… — Джозеф Пайкс осторожно тронул ее за плечо.

— Он такой свеженький и красивый, а я… — Она зажмурилась изо всех сил. — Вот я склонилась над ним, но мне никогда не стать прежней, и даже мечтать о таком нельзя, так и буду старой клячей на тонких кривых ножках… О господи! Смерть оставляет людям молодость. Только посмотрите, как хорошо она с ним обошлась. — Бабушка медленно провела руками по увядшему лицу и телу, повернулась к остальным: — Смерть добрее жизни. Почему и я не умерла тогда? Теперь мы оба остались бы такими, как в день свадьбы. Лежала бы я в гробу, в белом венчальном платье, вся сплошь в кружевах, закрыв глаза, словно оробела. А ручки сложены на груди, будто я молюсь.

— Будет тебе причитать, бабушка!

— Я имею право причитать! Почему, почему я тоже не умерла? И не стояла бы такой сегодня, когда он вернулся повидать меня!

Ее руки вновь слепо метнулись к лицу, ощупывая каждую морщинку, оттягивая обвисшую кожу, шаря во рту, беззубом и высохшем, дергая седые редкие пряди и поднося их к невидящим от горя глазам.

— Хорошо же его встретили дома! — Она показала всем свои тощие руки-сучья. — Думаете, мужчина в полном расцвете польстится на древнюю старуху, в жилах которой не кровь, а стоялая жижа? Меня обманули! Смерть навсегда сберегла его молодость. Поглядите на меня: разве так обошлась со мной жизнь?

— Ну, не все же тебе в убыток, бабушка, — рассудительно произнес Джозеф Пайкс. — Да и какой он молодой! Ему уж за восемьдесят!

— Дурак ты, Джозеф Пайкс! Он крепок, как камень, не источенный веками дождей. И он вернулся повидать меня, а теперь, конечно, выберет себе молоденькую. На что ему старуха?

— Ну, такому-то молодцу ни от кого не будет проку, — сказал Джозеф.

Бабушка отпихнула мужчину подальше от железного ящика.

— Убирайтесь все сейчас же! Не ваш гроб, и крышка, и жених не ваш! Оставьте его тут по крайности на ночь, а назавтра выкопаете новую могилу!

— Хорошо, бабушка. Он ведь был твоим парнем. Я приду пораньше. Ты не убивайся так, не плачь.

— Что глазам захочется, то и буду делать…

Она застыла посреди комнаты и не двигалась, пока не вышли все. Немного погодя достала свечку, зажгла ее и тут приметила в окне фигуру, стоявшую на холме рядом с домом. Это Джозеф, он проторчит там всю ночь напролет. Но бабушка Лаблилли не стала кричать ему, чтобы уходил. И хотя она не смотрела больше в окно, от сознания того, что он рядом, на душе было как-то спокойнее.

Она подошла к гробу и впилась глазами в Уильяма Симмонса.

Как ясно она сейчас видела его, живого! Смотришь на руки, и вот они уже ловко управляются с поводьями, быстро двигаются вверх и вниз. Она вспомнила, как он причмокивал, погоняя лошадь, та бежала ровной рысью, и коляска плавно катилась по лугам под серебристым светом луны, пересекая длинные тени. А когда эти руки обнимали ее?.. Разве забудешь такое?

Потрогала одежду, в которую он облачен, и вдруг вскрикнула:

— Его схоронили в другой!

Но в глубине души она сознавала, что костюм тот самый. За шестьдесят лет изменился не Уильям, а ее представление о нем.

Охваченная внезапным страхом, старуха стала шарить вокруг в поисках очков, нащупала их наконец и торопливо надела.

Присмотрелась и завопила:

— Да ведь это не Уильям Симмонс!

Но все равно отлично понимала, что перед ней лежит ее мертвый жених, и никто иной.

— У него подбородок был вовсе не такой скошенный! — твердила она вполголоса, стараясь быть честной. — Или, может, такой? И волосы, чудесные каштановые волосы, я ведь помню! А эти просто русые! Да и нос, сдается мне, совсем не остренький.

Она склонилась над незнакомцем, внимательно разглядывая его, и с каждой секундой все больше убеждалась, что перед ней подлинник, а не фальшивка. Она поняла то, что должна была знать с самого начала: память о мертвых — что воск, сознание лепит из нее по своей прихоти, придает новые черты, там что-то выровняет, здесь шлепнет лишний комочек, тут вытянет, добавит роста… Формирует то так, то эдак, вертит во все стороны, стругает и приглаживает, пока не создаст образ, мало схожий с реальным человеком.

Она испытывала боль, словно потеряла что-то важное, и растерянность. Теперь бабушка Лаблилли жалела, что открыла гроб. Ну уж по крайней мере могло бы хватить ума обойтись своими слабыми глазами! Сначала она видела его смутно, и воображение восполняло недостающее. Но после того, как надела очки…

Она снова и снова вглядывалась в лицо жениха, и постепенно оно становилось привычным. Образ, скроенный из воспоминаний и мыслей, что дряхлели и сменялись новыми, наслаивались друг на друга в памяти за шестьдесят лет, исчез, вытесненный из сознания человеком, которого она знала на самом деле. Да, он оставался таким же пригожим, как был при жизни. Боль утраты больше не терзала ее душу; Уильям Симмонс остался самим собой, ни убавить, ни прибавить. Так всегда получается, если годами не видишь человека, и вдруг он возвратился. И подходит поздороваться. Сначала сильно не по себе, а потом привыкаешь.

— Да, это ты. — Старуха засмеялась. — Вижу, как ты украдкой выглядываешь из-под чужого незнакомого обличья и довольно посмеиваешься, что так ловко одурачил меня.

И опять заплакала. Если б только можно было сказать: «Посмотрите, ведь он выглядит совсем не так, это не тот человек, который мне полюбился!» — сразу стало бы легче. Но вредные человечки, засевшие в голове, раскачиваясь в своих крохотных качалках, заливались кудахтающим смехом: «Не обманешь, не обманешь, старая!»

Господи, как просто уверить себя, что перед ней кто-то другой. Сразу бы полегчало. Но она не стала лукавить. Ее заполняли гнетущая тоска и грусть: вот он, свежий как родниковая вода, и она, древняя как океан.

— Уильям Симмонс! — вскричала бабушка Лаблилли. — Не смотри на меня! Я знаю, ты любишь по-прежнему, так подожди немного, дай прихорошиться!

Она разворошила в печке огонь, мигом нагрела щипцы, завила свои седые космы в серебристые кудряшки. Мукой набелила щеки, надкусила вишню, чтобы придать сочный цвет губам, пощипала щеки, чтобы вызвать румянец. Кинулась к сундуку, переворошила старую одежду, пока не нашла платье из выцветшего синего бархата. Его она и надела.

Подбежала к зеркалу и в ужасе отпрянула от своего отражения.

— Нет-нет, — простонала старуха и закрыла глаза. — Что бы я ни сделала, я не стану моложе тебя, Уильям Симмонс! Даже если сейчас умру, это все равно не вылечит меня от старости…

Она почувствовала безумное желание стремглав унестись в лесную чащу, упасть в кучу упавших листьев и превратиться вместе с ними в тлен. Метнулась к выходу, решив больше не возвращаться. Но когда распахнула дверь, внутрь ворвался холодный ветер и принес странные звуки, заставившие ее замереть.

Зябкий вихрь пронесся по комнатке, с разгона налетел на гроб, забрался внутрь…

Казалось, Уильям Симмонс шевельнулся в своем железном ящике.

Бабушка Лаблилли быстро захлопнула дверь.

Она неторопливо вернулась и, щурясь, присмотрелась к нему.

Он постарел на десять лет. На гладкой коже появились морщинки.

— Уильям Симмонс!

Целый час ее суженый, словно внезапно заработавшие часы, мерно наверстывал год за годом. Щеки постепенно съежились, как сжимается кулак или вянет яблоко в корзине. Плоть вылепили из белоснежного снега, и теплый воздух растопил ее; теперь она казалась обугленной. От дуновения ветерка сморщились веки и губы. Неожиданно, словно от удара молотка, по лицу трещинами рассыпались миллионы морщин. Тело корчилось в муках старения. Ему исполнилось сорок, пятьдесят, шестьдесят! Семьдесят, восемьдесят, сто лет! Он сгорал на невидимом костре! Кожа, нещадно палимая временем, издавала тихое шуршание, потрескивание, как сухие листья: сто десять, сто двадцать лет… Годы все обильнее и глубже прочерчивали морщины и складки.

Всю холодную ночь бабушка Лаблилли простояла рядом с ним, не обращая внимания на ноющую боль в своих по-птичьему тонких косточках, спокойно и холодно наблюдая за метаморфозами тела. Она была очевидцем этого невероятного превращения. И в конце концов почувствовала, что на сердце больше не давит неведомая боль. В душе не осталось ни грусти, ни сожаления.

Она спокойно заснула, прислонясь к стулу.

Желтые лучи солнца напоили светом лесной край, птицы, муравьи, быстрые воды ручейков тихонько заспешили куда-то, каждый повинуясь своим законам.

Настало утро.

Бабушка проснулась и посмотрела на Уильяма Симмонса.

— О господи, — произнесла она, сразу осознав, что происходит.

От одного ее дыхания кости трупа затрепетали, начали расслаиваться и распадаться, как высохшие куколки, крошиться, как сахарный леденец, сгорать на невидимом огне. Они осыпались серовато-белыми хлопьями, взметались невесомой пылью, мельтешащей в солнечных лучах. Стоило крикнуть, и кости раскалывались на мелкие кусочки, а из гроба доносился сухой шелест.

Если сейчас подует ветер, а она откроет дверь, его унесет, словно ворох сухих листьев?

Склонившись над ящиком, она долго смотрела на то, что осталось от двадцатитрехлетнего лица и тела. Когда наконец до бабушки Лаблилли дошла суть случившегося, из глотки ее вырвался короткий вопль. Она отпрянула, судорожно ощупала лицо, иссохшие груди, провела руками по телу и ногам, коснулась беззубых десен…

На крик прибежал Джозеф Пайкс.

Он появился как раз вовремя, чтобы стать свидетелем удивительного зрелища: бабушка Лаблилли неистово кружилась по комнате в своих желтых ботинках на высоких каблуках, скакала и плясала как сумасшедшая! Без устали хлопала в ладоши, смеялась, хотя из глаз капали слезы, игриво вскидывала подол юбки, вертелась кругом, вальсировала с невидимым партнером. И при этом выкрикивала, делясь своей радостью с солнечными зайчиками и своим отражением, то и дело мелькавшим в большом настенном зеркале:

— Я молода! Мне скоро восемьдесят, но я моложе его!

Бабушка прыгала, скакала как ребенок, приседала в книксене.

— Ты был прав, Джозеф Пайкс, не все мне в убыток, не все! — хихикала она. — Потому что я моложе всех мертвецов на свете!

С этими словами бабушка Лаблилли так бешено закружилась в вальсе, что взвихренный прах стал пылью и под ее торжествующие вопли мириадами сверкающих золотых песчинок повис в воздухе.

— Хей-хо! — кричала она. — Хей-хо!

Друг Николаса Никльби — мой друг[3]

Представьте себе лето, которое никогда не кончится.

Год тысяча девятьсот двадцать девятый.

Представьте мальчишку, который никогда не станет взрослым.

Это я.

Представьте парикмахера, который никогда не был маленьким.

Это мистер Уйнески.

Представьте собаку, которая никогда не умрет.

Это мой Пес.

Представьте маленький городок, из тех, которых уже не осталось.

Готово? Начали…

Гринтаун, Иллинойс. Конец июня.

У дверей парикмахерской с одним-единственным креслом лает собака.

Внутри мистер Уйнески обхаживает очередную жертву, а клиент подремывает в обволакивающей полуденной духоте.

За креслом стою я, Ральф Сполдинг, двенадцати лет от роду, неподвижный, как монумент павшим в Гражданской войне, и вслушиваюсь в жаркий ветер, ощущаю вездесущую жаркую летнюю пыль, мир, который скоро уже можно вынимать из духовки, мир без добра и зла, мир, где мальчишки развалились в траве рядом с псами, а псы дремлют, положив головы на колени своих хозяев, под деревьями, которым лень даже шевельнуть ветками, и листья шепчут обреченно: «Ничто и никогда уже не повторится».

Прохладная вода сбегает тонкой струйкой с огромной, как катафалк, глыбы льда в окне скобяной лавки. И на много миль вокруг прохладно только мисс Мороз, ассистентке странствующего фокусника, втиснутой в ледяной гроб, в узкую ледяную полость, принявшую форму женского тела. Уже три дня, как она выставлена на всеобщее обозрение — люди утверждают, что она не дышит, не ест, не говорит. Последнее, по-моему, для женщины труднее всего.

На улице все недвижимо — лишь медленно вращается полосатый шест над парикмахерской и по нему бесконечно бегут красные и белые полосы, выскальзывают из ниоткуда и исчезают в никуда — перетекают из одной тайны в другую.

— Эй…

Я навострил уши.

— …что-то приближается…

— Дневной поезд, Ральф. — Мистер Уйнески легонько щелкнул ножницами, пристально разглядывая что-то в ухе клиента. — Всего лишь поезд, который проходит в полдень.

— Нет… — выдохнул я, закрыв глаза и подавшись вперед. — Что-то действительно приближается.

Далекий посвист гудка, одинокий, печальный, вынимающий душу…

— Ты-то чуешь, а, Пес?

Пес залаял. Мистер Уйнески фыркнул:

— Ну что может учуять собака?

Значительное. Важное. Судьбу. Вопросы, от которых не скрыться. Пес говорит. Я говорю. Мы говорим.

— Так, вас уже четверо… Небольшой, но все-таки коллектив. — Мистер Уйнески отвлекся на миг от разморенного летней жарой человека в изящном белом кресле. — Ральф, меня больше беспокоят волосы. Подмети-ка.

Я уже смел сегодня тонну волос, не меньше.

— Можно подумать, они прямо из пола сами собой растут.

Мистер Уйнески наблюдал за моей метлой.

— Точно! Столько я не настриг! Могу поклясться, проклятые волосы растут потихоньку, пока валяются на полу. Оставь их на неделю, а вернешься — придется сапоги надевать, чтобы проложить тропинку. — Он ткнул ножницами в кучу у порога. — Посмотри. Ты когда-нибудь видел столько оттенков, намеков на локоны или пушок на подбородке? Вот — шевелюра, ставшая ненужной мистеру Томпкинсу. Вот хохолок Чарли Смита. А вот все, что осталось после Гарри Джо Флинна.

Я таращился на мистера Уйнески так, словно он цитировал «Апокалипсис».

— Черт возьми, мистер Уйнески, вы, наверное, все на свете знаете!

— Примерно так.

— Я… я когда вырасту, стану парикмахером!

Мистер Уйнески тут же засуетился, чтобы скрыть удовольствие.

— Тогда наблюдай за этим ежиком, Ральф, всмотрись в него. Локти так, кисти эдак! Пусть говорят ножницы! Клиенты довольны. Старайся казаться вдвое занятней, чем на самом деле. Шик-шик, мальчуган, шик-шик. Этому стоит поучиться у французов! О, эти французы! Как они летают вокруг кресла, легко, на цыпочках, а острые ножницы шепчут и пощелкивают, пощелкивают и перешептываются, слышишь, Ральф?

— Да, конечно, — пробормотал я в тон перешептыванию и пощелкиванию и осекся — ветер занес в летнюю страну тонкий дальний плач, такой тоскливый, такой странный. — Снова он. Поезд. И что-то там есть, на поезде…

— Дневные поезда здесь не останавливаются.

— Но я чувствую…

— Эти волосы собрались меня удушить, Ральф…

Я смел волосы. Затем, после долгого молчания, сказал:

— Я думаю, не поменять ли мне имя.

Мистер Уйнески вздохнул. Разомлевший клиент по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Мальчуган, с тобой сегодня что-то не так?

— Это не со мной. Просто имя — из рук вон. Только послушайте: Ральф. — Я прорычал еще раз: — Р-р-ральф.

— Да, с музыкой арфы точно не спутаешь…

— Просто какая-то шальная собака. — Я покосился на дверь. — Прости, Пес.

Мистер Уйнески глянул вниз.

— По-моему, его это совершенно не трогает.

— Ральф — это так тупо. Сегодня же поменяю.

Мистер Уйнески задумался.

— Юлия на Цезаря? Александра — на Великого?

— Да какая разница! О, мистер Уйнески, помогите мне, а? Найдите мне имя…

Пес внезапно сел. Я выронил метлу.

Вдалеке на горячий шлак железнодорожной станции медленно выползал поезд — само великолепие, сплошные пожарные сирены и движущиеся поршни, и лето на железном брюхе горит жарче, чем в окрестных полях.

— Вот он и прибыл!

— И убыл, — откликнулся мистер Уйнески.

— А вот и не убыл!

Теперь уже мистер Уйнески едва не выронил ножницы.

— Черти полосатые! Да он тормозит, этот треклятый поезд!

Мы услышали, как поезд остановился.

— Пес, сколько пассажиров сошло? Быстро!

Пес гавкнул. Мистер Уйнески беспокойно заерзал.

— Наверное, мешки с почтой…

— Нет… Это человек! Он налегке. Багажа у него совсем мало. Идет к нашему дому. Могу спорить, у бабушки будет новый постоялец. И займет он пустую комнату, как раз рядом с вашей, мистер Уйнески! Верно, Пес?

Пес залаял.

— Эта собака слишком много болтает, — с неудовольствием заметил мистер Уйнески.

— Я мигом, только гляну разок. Ну пожалуйста, мистер Уйнески!

Далекие шаги вот-вот затеряются на жарких пыльных улицах. Мистер Уйнески дрожал.

— …пошли прахом все мои надежды, — едва слышно пробормотал парикмахер и добавил печально: — Ладно, Ральф, иди.

— Только не Ральф!

— Как-там-тебя-звать… сбегай посмотри и возвращайся… с плохими вестями.

— Ой, спасибо, мистер Уйнески, спасибо!

Я побежал. Пес помчался за мной. Вдоль по улице, по аллее, задворками — и вот мы притаились в папоротниках у бабушкиного дома.

— Лежи, приятель, — шепнул я. — Приближается Событие, чем бы оно ни было!

По улице, а потом по дорожке, ведущей к дому, и дальше, по ступеням, легко, как на прогулке, шагал незнакомец. Он так помахивал тросточкой, у него был такой ковровый саквояж… и длинные, каштановые с сединой волосы, и серебристые усы, и бородка клинышком… Изысканность просто порхала вокруг него, как стая пташек.

На крыльце, среди гераней в горшках, он остановился, обернулся и принялся изучать Гринтаун.

Может быть, он слышал гудящее вдали насекомое — шум парикмахерской, где мистер Уйнески, будущий его враг, предсказывает судьбу по шишкам на головах, над которыми жужжит своей электрической машинкой. Может быть, он слышал даже, как в безлюдной библиотеке, где золотая пыль неторопливо плавает в солнечных столбах, чья-то рука быстро скользит по бумаге, шуршит, постукивает пером о дно чернильницы, зачеркивает и снова пишет… Тихая женщина роется в книгах, как большая одинокая бабочка. Ей тоже предстоит стать частью жизни незнакомца, но пока…

Пришелец снял высокую блекло-зеленую шляпу, вытер лоб и, глядя в жаркое слепое небо, проговорил:

— Привет, парень. Привет, Пес.

Мы с Псом восстали из папоротника.

— Черт! Как вы догадались, что мы здесь прячемся?

Незнакомец заглянул в шляпу, словно там у него лежал ответ.

— В прошлом воплощении я был мальчишкой. А в предыдущий раз, если память мне не изменяет, я был чуть больше, чем обычным счастливым псом. Но!.. — Трость ткнулась в табличку на крыльце, обещавшую «Комнаты с пансионом». — Эта надпись не обманывает, как ты считаешь?

— Лучшие комнаты во всем квартале, сэр!

— А кровать?

— Матрасы такие, что можно три раза утонуть от счастья.

— А постояльцы за обедом?

— Разговорчивые, но в меру.

— А как кормят?

— Горячие булочки каждое утро, персиковый пирог в обед и слоеный торт на ужин!

Незнакомец вдохнул и выдохнул восхитительный запах.

— Да тут и душу продашь!

— Прошу прощения?! — Бабушка уже стояла возле двери и хмурилась, разглядывая гостя.

— Не больше чем общепринятое выражение, сударыня. — Незнакомец быстро повернулся к ней. — Я не имел в виду ничего антихристианского.

И вот он уже внутри и говорит не переставая, и бабушка тоже говорит, а он пишет и размахивает пером над регистрационной книгой, и мы с Псом тоже внутри, затаив дыхание, читаем по буквам:

— Ч… А…

— И вверх ногами читаешь, приятель? — весело окликнул меня незнакомец, обмакивая перо в чернила.

— Да, сэр!

Он продолжал писать. Я продолжал читать:

— …Р… Л… Ь… З… Чарльз!

— Верно.

Бабушка заглянула в регистрационный лист.

— О, какой прекрасный почерк.

— Благодарю вас, сударыня. — Перо заскрипело снова. И я снова декламировал по буквам:

— Д… И… К… К… Е… Н… С…

Вот тут я запнулся и замолчал. Перо тоже смолкло. Незнакомец наклонил голову и, прищурив глаз, принялся разглядывать меня.

— Ну-ну? — поддразнил он. — И что же получается?

— Диккенс! — воскликнул я.

— Хорошо!

— Чарльз Диккенс, бабушка!

— Спасибо, Ральф, я еще не разучилась читать. Приятное имя…

— Приятное? — Я разинул рот. — Великое! Но я думал, вы…

— Умер? — Незнакомец рассмеялся. — Нет. Жив, как видишь, прекрасно себя чувствую и рад встретить знатока, ценителя и друга-читателя!

И вот мы поднимаемся по лестнице (бабушка несет свежие полотенца и чистые наволочки, я, отдуваясь, волоку саквояж) и встречаемся с дедушкой — что твой дредноут, следующий встречным курсом.

— Дедушка! — Я так и впился глазами в деда, чтобы не пропустить растерянности, которая вот-вот должна отразиться у него на лице. — Позволь представить тебе… Мистер Чарльз Диккенс!

Дедушка крякнул от неожиданности, оглядел нового постояльца с головы до ног, быстро справился с собой, протянул руку, крепко сжал ладонь незнакомца, потряс ее и заявил:

— Друг Николаса Никльби — мой друг!

По-моему, мистера Диккенса слегка пошатнуло от этого залпа, но он взял себя в руки, поклонился, молвил: «Благодарю вас, сэр», — и отправился вверх по лестнице. Дедушка подмигнул мне, ущипнул за щеку и двинулся прежним курсом, оставив меня в полном замешательстве.

В мансарде с сияющими распахнутыми окнами, из-за чего по комнате во всех направлениях носились прохладные ветерки, мистер Диккенс снял легкое дорожное пальто и кивком головы указал мне на саквояж:

— Всюду сгодится, верно, Пип? Ничего, если я буду звать тебя Пип?

— Пип? — Щеки у меня вспыхнули, лицо засияло от неожиданно свалившегося счастья. — О да. Ой, да что вы. Пип — это замечательно![4]

Между нами вклинилась бабушка:

— Вот вам чистые простыни, мистер?..

— Диккенс, мэм. — Наш постоялец по очереди обшарил все свои карманы. — Ты знаешь, Пип, у меня, похоже, не оказалось ни тетрадки, ни карандаша. Не мог бы ты оказать мне любезность…

Моя рука метнулась за ухо и кое-что нащупала там.

— Готов поспорить, — заявил я, — это желтый «тайкондерога» номер два! — Другая рука скользнула в задний карман брюк. — А вот блокнот номер двенадцать!

— Превосходно!

— Отлично!

Мистер Диккенс кружил по комнате, разглядывая мир то из одного окна, то из другого, и говорил то на север, то на северо-восток, то на восток, то на юг:

— Две долгие недели я путешествовал с некоей идеей. День взятия Бастилии… Знаешь такой?

— Четвертое июля по-французски?

— Молодец, парень! Так вот, к этому дню книга должна вылиться на бумагу. Ты мне поможешь отворить шлюзы Революции, Пип?

— Вот этим? — Я посмотрел на свои блокнот и карандаш.

— Лизни-ка кончик карандаша!

Я лизнул.

— Сверху — на первой странице — заголовок. Название… — Мистер Диккенс задумался, опустил голову, подергал ус. — Пип, как стоило бы назвать роман, действие которого происходит наполовину в Лондоне, наполовину в Париже?

Я собрался с духом и начал:

— Повесть…

— Дальше?!

— Повесть… о двух городах?!

— Сударыня! — Бабушка посмотрела на него. — Этот мальчик — гений!

— Я читала в Библии о двух городах, — сказала бабушка. — Там к полудню все завершается[5].

— Записывай, Пип! — Мистер Диккенс похлопал по блокноту. — Быстрее. «Повесть о двух городах». Так, теперь в середине страницы. Книга первая. «Возвращен к жизни». Глава первая. «То время».

Я царапал карандашом. Бабушка застилала кровать. Мистер Диккенс, прищурившись, смотрел в небо и наконец начал диктовать:

— «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, зима…»

— По-моему, звучит красиво, — заметила бабушка.

— Весьма признателен, — кивнул наш постоялец и, закрыв глаза, пощелкал пальцами, вспоминая. — Так, где я остановился, Пип?

— Это была зима отчаяния, — сказал я.

Далеко за полдень я услышал, как бабушка зовет вниз какого-то Ральфа. Я такого не знал. Я писал.

Через минуту дедушка позвал:

— Пип!

Я подскочил:

— Да, сэр?

— Обедать пора, Пип, — прогудел дедушка в лестничный пролет.

Я скатился к столу — волосы взмокли от усердия, руки налились свинцом. Я поглядел на дедушку:

— Откуда ты узнал… про Пипа?

— Да примерно с час назад это имя вылетело из окна.

— Пип? — переспросил, усаживаясь за стол, только что вошедший мистер Уйнески.

— Классно, — сказал я. — Я сегодня где только не был. В почтовой карете на Дуврской дороге — раз! В Париже — два! Напутешествовался до отвала! Я…

— Пип? — снова спросил мистер Уйнески.

Дедушка мягко и просто пришел мне на помощь:

— Когда мне было двенадцать, я тоже менял имена — и не раз. — Он пересчитал зубья на вилке. — Дик. Это был Дик — Мертвый Глаз. И… Джон. В честь Джона Сильвера. Потом еще Хайд. Ради второй половинки мистера Джекила…

— Меня никогда не звали иначе, чем Бернард Сэмюэл Уйнески, — отчеканил парикмахер, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Ни разу? — изумленно переспросил дедушка.

— Ни единого раза.

— Как же вы тогда докажете, что у вас было детство? Или вы — чудо природы, корабль, заштилевший в море жизни?

— Что? — нахмурился мистер Уйнески.

Дедушка сдался и передал ему полную тарелку.

— Приятного аппетита, Бернард Сэмюэл, приятного аппетита.

Мистер Уйнески не прикоснулся к еде.

— Дувр… Ла-Манш…

— С мистером Диккенсом, конечно, — успокоил дедушка. — Бернард Сэмюэл, у нас новый постоялец, романист, он пишет новую книгу и выбрал Пипа — то есть Ральфа — в секретари…

— Весь день работали, — гордо похвастался я, — сделали не меньше четверти… — и поспешил зажать рот ладонью.

По лицу мистера Уйнески промелькнуло темное облачко.

— Романист? По имени Диккенс? Неужели вы всерьез полагаете…

— Я верю тому, что человек говорит о себе, — заявил дедушка, — пока он сам не скажет чего-нибудь другого. Тогда я буду верить новым сведениям. Передайте масло, пожалуйста.

Масло было передано в полном молчании.

— Адовы огни… — пробормотал мистер Уйнески.

Я поглубже зарылся в кресло.

Разделывая цыпленка и раскладывая куски по тарелкам, дедушка говорил:

— К нам в дом пришел человек с хорошими манерами. Он сказал, что его зовут Диккенс. И, насколько я могу судить, его действительно так зовут. Он полагает, что пишет книгу. Я проходил мимо его двери, заглянул внутрь — он действительно ее пишет. Неужели я стану объяснять ему, что он не должен этого делать? Видно, ему просто необходимо написать эту книгу…

— Повесть о двух городах! — уточнил я.

— Повесть! — Мистер Уйнески вышел из себя. — О двух…

— Пожалуйста, тише, — попросила бабушка.

Человек с длинными волосами, аккуратными усами и бородой уже спустился по лестнице и входил в столовую. Он кивнул, улыбнулся, с сомнением оглядел нас и проговорил:

— Друзья?..

— Мистер Диккенс, — сказал я, отчаянно пытаясь уладить ситуацию, — позвольте познакомить вас с мистером Уйнески, величайшим в мире парикмахером…

Двое мужчин долго разглядывали друг друга.

— Мистер Диккенс, — произнес дедушка, — окажите нам любезность, освятите нашу трапезу молитвой, соответствующей вашему таланту.

— Почту за честь, сэр.

Мы наклонили головы. Все, кроме мистера Уйнески.

Мистер Диккенс спокойно посмотрел на него. Мистер Уйнески пробормотал что-то и уставился в пол.

И тогда мистер Диккенс прочитал молитву:

— О Владыка, подавший нам этот щедрый стол! О Владыка, пославший тучный урожай покорным слугам Твоим, собравшимся здесь в любви и смирении! О Владыка, украсивший наш пир яркой редиской и великолепным цыпленком, даровавший нам истинное летнее вино — лимонад, научивший нас простым радостям картофеля, лука и, наконец, как подсказывает мне обоняние, честного хлеба, претворенного в высокородный клубничный торт, великолепно украшенный и любовно утопающий в плодах с Твоих собственных теплых садовых гряд, — за все это и за радость общения за нашим столом мы премного Тебе благодарны. Аминь.

О, что это было за лето!

Никогда не было такого в Гринтауне.

Никогда в жизни я не вставал так рано и с таким удовольствием! Пять минут, чтобы проснуться, а через минуту я уже в Париже… в шесть утра — лодка через Ла-Манш из Кале, Уайтклифф, небо в тучах чаек, Дувр, а к полудню — почтовая карета и Лондонский мост! Завтрак с мистером Диккенсом под деревьями, и Пес норовит лизнуть прохладным языком наши разгоряченные щеки, а потом — снова в Париж, в четыре — короткое возвращение к чаю, и опять…

— Орудие к бою, Пип!

— Есть, сэр!

— Окружить Бастилию!

— Есть, сэр!

И вновь палили ружья, толпа неслась сломя голову, и в самой гуще был я, секретарь мистера Ч. Диккенса, Гринтаун, Иллинойс. Я смотрел во все глаза и держал ушки на макушке, потому что в один прекрасный день мечтал тоже стать писателем — и по мере сил старался расцветить повествование.

— Мадам Дефарж — она сидит и вяжет, я вижу, как мелькают спицы у нее в руках…

Я поднимал голову и видел бабушку, вязавшую у окна.

— Сидни Картон, какой он? Знающий, тонко чувствующий и способный на поступок…

Под окном по газону проходил дедушка с косилкой.

За холмами ухали орудийные залпы — летняя гроза крушила облачные бастионы…

Мистер Уйнески…

Почему-то я забыл про него, изменил таинственному шесту парикмахерской, который возникал ниоткуда и, закручиваясь, уходил никуда, не вспоминал сказочные волосы, сами по себе росшие на белом кафельном полу…

Мистеру Уйнески оставалось каждый вечер возвращаться домой и обнаруживать за столом все того же писателя с волосами, давно требующими стрижки, все еще благодарного Господу и за то, и за это, и еще вот за это, — а сам мистер Уйнески благодарности вовсе не испытывал. Потому что за столом сидел я и смотрел на мистера Диккенса так, словно это он был Богом.

Наконец однажды вечером…

— Мы будем благодарить? — спросила бабушка.

— Мистер Уйнески еще бродит по саду, — сказал дедушка.

— Бродит? — Я выглянул в окно. Дедушка передвинул кресло, чтобы видеть меня.

— Так говорится — бродит. Я видел, как он пнул розовый куст, растоптал папоротник у крыльца, хотел было стукнуть яблоню, но раздумал; Господь сотворил ее слишком твердой. Тогда он просто попрыгал на одуванчиках. О, вот и он — Моисей, пересекший Черное море желчи.

Дверь хлопнула. Мистер Уйнески стоял во главе стола.

— Сегодня я буду благодарить! — Он сверкнул глазами в сторону мистера Диккенса.

— Почему бы и нет, — миролюбиво отозвалась бабушка. — Да. Пожалуйста.

Мистер Уйнески крепко зажмурился и начал свою молитву-проклятие:

— О Господь, который избавил меня от прекрасного июня и гораздо менее прекрасного июля, помоги мне как-нибудь выбраться и из августа. О Господь, избавь меня от толп и бесчинств на улицах Парижа и Лондона, которые днем и ночью сотрясают стены моей комнаты, а главные виновники этих бесчинств — мальчишка-лунатик, человек, присвоивший чужое имя, и облезлый Пес, готовый подлаивать всякому сброду. Дай мне силы противостоять радостным воплям про Обманщика, Вора, Дурака и Графомана, которые уже стоят у меня в горле. Помоги мне не помчаться к начальнику полиции и не орать по дороге, что скорее всего человек, который делит с нами нашу скромную трапезу, на самом деле зовется Рыжим Джо Пайком из Уилксборо и разыскивается за подлог или Быком Хаммером из Хорнбилля, и полиция очень желает посчитаться с ним за преднамеренное оскорбление и мелкое воровство в Оклахоме. Господи, избавь невинных мира сего от жестокой хватки проходимцев, способных обмануть их доверие. И еще, Господи, помоги мне выговорить — тихо и со всем почтением к присутствующей здесь даме, — что если пресловутый Чарльз Диккенс завтра же дневным поездом не уберется в свое Разбитое Корыто, к Черту-на-Кулички или еще куда-нибудь подальше, то я, как Далила, безжалостно обстригу этого барана. Господи, не милости к своим намерениям прошу я у Тебя, а простой справедливости. Не потакай злодеям! Все, кто согласен со мной, скажите «Аминь».

Он сел и как ни в чем не бывало принялся за картошку.

Молчание висело над столом, мы сидели как замороженные. А потом мистер Диккенс с закрытыми глазами простонал:

— О-о-о!

Это был плач, надрывный крик, и в нем звучало отчаяние, долгое и бездонное, как далекий гудок поезда в тот день, когда незнакомец прибыл в Гринтаун.

— Мистер Диккенс, — позвал я.

Нет, слишком поздно. Он уже поднялся на ноги, согнутый, ослепший от горя, и, хватаясь за мебель, придерживаясь за стену, выбирается в коридор и бредет вверх по лестнице.

— О-о-о! — долгий крик человека, сорвавшегося с утеса в Вечность.

Мы сидели и ждали, когда он долетит до дна. Далеко в холмах — на верху дома — хлопнула дверь.

Душа моя перевернулась и умерла.

— Мистер Диккенс, — проговорил я. — Чарли…

Этим же вечером, совсем поздно, завыл Пес.

Он выл, словно сочувствовал рыданиям, доносившимся из мансарды.

— Ну и дела, — сказал я. — Впору за водопроводчиком посылать. Сплошной потоп.

Мистер Уйнески вышагивал по дорожке — взад-вперед.

— Он уже четыре раза обошел квартал, — сообщил дедушка, раскуривая трубку.

— Мистер Уйнески! — позвал я.

Ответа не последовало. Шаги стихли вдали.

— И угораздило же! Я как будто войну продул, — сказали.

— Нет, Ральф, то есть, прошу прощения, Пип, — произнес дедушка, усаживаясь рядом со мной на ступеньку. — Ты просто поменял генералов в самый разгар боя. И вот теперь один из них так несчастен, что места себе не находит.

— Мистер Уйнески? Я… я почти ненавижу его!

Дедушка попыхтел трубкой.

— Думаю, он и сам не понимает, почему мучается. Сегодня вечером таинственный дантист вырвал ему зуб, и теперь он языком все щупает дырку — а это больно.

— Дедушка, мы же не в церкви!

— Чтобы говорить притчами, так? Ладно, давай попросту. Ты привык подметать волосы с пола его заведения. А он — человек без жены, без семьи, у него только и есть что работа. Человеку без семьи обязательно нужен кто-нибудь в этом мире, неважно, понимает он это или нет.

— Завтра я вымою окна в парикмахерской, — пообещал я. — Я… я смажу шест, и он будет вертеться как сумасшедший.

— Я знаю, ты так и сделаешь.

В ночи прогудел поезд. Пес все выл, и мистер Диккенс вторил ему немыслимыми рыданиями из своей комнаты наверху.

Я отправился в постель и слушал, как городские часы пробили один раз, потом — два и наконец — три. Рыдания наверху стихли. Я вышел в коридор и остановился возле двери нашего постояльца.

— Мистер Диккенс?

Всхлипы прекратились. Дверь оказалась не заперта. Я рискнул войти.

— Мистер Диккенс?

Он лежал на постели, и в лунном свете было видно, как слезы катятся у него из глаз, а глаза широко открыты и невидяще смотрят в потолок.

— Мистер Диккенс?

— Здесь больше нет никого с этим именем, — глухо откликнулся постоялец, и голова качнулась из стороны в сторону, вторя словам. — Никого с этим именем — в этой комнате, в этой постели, в этом мире.

— Кроме вас, — сказал я. — Вы — Чарльз Диккенс.

— Тебе лучше знать, — донесся скорбный ответ. — Тем более когда ночь движется к утру.

— Все, что я знаю, — это то, что вы пишете каждый день. А каждую ночь я слышал, как вы говорите.

— Верно, верно.

— И вы закончили одну книгу и начали другую и писали таким четким почерком.

— Было такое. — Кивок. — О да, клянусь демоном обладания, я делал это.

— Ну! — Я обошел вокруг кровати. — Так чего вы вдруг начали стыдиться себя — вы, всемирно известный писатель?

— Ты знаешь, и я знаю. Я — мистер Никто из Ниоткуда, и мой путь в Вечность освещают не свечи, а мертвый электрический фонарь.

— Опять двадцать пять, — вздохнул я и пошел к двери. С ума сойти — он ведь собирался все бросить. Разрушить такое великое лето!.. — Доброй ночи, — промолвил я и взялся за ручку двери.

— Подожди!

Это была такая отчаянная мольба, такой вопль беды и боли, что я выпустил ручку. Но не повернулся.

— Пип, — позвал старик из постели.

— Угу? — проворчал я.

— Давай-ка помолчим. Присядь.

Я медленно опустился в высокое кресло у ночного столика.

— Поговори со мной, Пип.

— Ничего себе! В три часа ночи…

— Ну да, в три утра. О, это яростное и жуткое время суток. Долгая дорога пролегла от заката, и еще десять тысяч миль впереди до рассвета. Вот когда нам нужны друзья. Спроси о чем-нибудь, друг Пип.

— О чем?

— Думаю, ты и сам знаешь.

Я немного поразмыслил и вздохнул:

— Ну уж ладно. Тогда… кто вы?

Сначала он затих в своей постели, а потом, словно читая написанное на потолке кончиком носа, проговорил:

— Я — человек, который так и не дорос до своей мечты.

— Что?

— Я имел в виду, Пип, что я так и не стал тем, кем хотел.

Теперь и я говорил тихо.

— А кем вы хотели быть?

— Писателем.

— А вы пробовали?

— Пробовал!.. — воскликнул он и чуть не зашелся странным, нервным смехом. — Пробовал, — повторил он, справившись с собой. — Владыка милосердный, сынок, никто в жизни не переводил столько бумаги, не проливал столько чернил и пота! Я употребил продукцию целой чернильной фабрики, я извел весь товар небольшого бумажного комбината, сломал шесть дюжин пишущих машинок, источил и исписал до основания десять тысяч мягких карандашей.

— Не слабо!

— Да в том-то и беда, что слабо.

— И что вы написали?

— Чего я только не написал. Поэму. Эссе. Драму. Фарс. Повесть. Роман. Тысяча слов в день, парень, каждый день в течение тридцати лет, и не было дня, в который я бы не мял и не мучил бумагу. Миллионы слов перетекли с моих пальцев на листы — и все это никуда не годилось.

— Такого не может быть!

— Так было. Не то что посредственно, даже не на среднем уровне. Просто невероятно, отвратительно плохо. Друзья знали об этом, редакторы знали об этом, учителя знали об этом, издатели знали об этом, а в один странный прекрасный день, часа в четыре, — мне стукнуло пятьдесят — тогда и я узнал об этом.

— Но нельзя же писать тридцать лет и…

— Не выкарабкаться к совершенству? Не задеть ни одну чувствительную струнку? Смотри, Пип, смотри долго и внимательно, рассматривай человека особого таланта, выдающихся способностей, единственного в истории, который написал пять миллионов слов и не вдохнул жизнь ни в один рассказик, чтобы он мог приподняться на хилых ножках, а я — крикнуть: «Эврика! Мы сделали это!»

— И вы ни разу не продали ни одного?

— Ни единого анекдота в пару строк. Ни одного грошового сонета для газеты. Я не могу похвастаться даже опубликованным объявлением из раздела «куплю-продам» или рецептом домашней засолки огурцов. Разве не удивительно быть до нелепости скучным, настолько неумелым, ни разу не вызвать ни единого смешка или слезинки, не поднять настроение хотя бы одному человеку, не отвести удар? И знаешь, что я сделал, обнаружив, что никогда не смогу стать писателем? Я убил себя.

— Убил?!

— Выкинул на помойку. Уничтожил. Как? Запросто: я упаковал себя и поволок на вокзал, а потом отправил в долгую поездку на поезде. Много ночей просидел я на тормозной площадке последнего вагона, отправляя конфетти из собственных рукописей порхать над рельсами стаей испуганных птиц. Повесть разлетелась над Небраской, поэмы в стиле Гомера усыпали север, а любовные сонеты — Южную Дакоту. От эссе я избавился в комнате для мужчин, в Чистых Ручьях, штат Айдахо. В конце лета хлебные поля познакомились с моей прозой. Они привыкли к удобрениям и, может быть, сумели вырастить на моих произведениях особенно полновесные колосья. Я проездил два чемодана собственной души тем долгим летом во славу собственного неухоженного «я». Сначала медленно, потом быстрее и быстрее, я выбрасывал рассказ за рассказом — прочь из моих рук, прочь из моей головы, из моей жизни, — и они падали, медленно тонули в пыльных реках ночных прерий, в затерянных континентах песка и одиноких скал. Свободный поезд вопил во мраке, а я разжимал пальцы и выпускал последние, немые, ненаглядные мои страницы… На подходах к конечной станции чемоданы опустели. Я тогда много пил, мало ел, при случае рыдал в собственной комнате, но уже обрубил якоря, сбросил мертвую тяжесть грез и мечтаний, и началась — хвала Господу! — последняя, легкая, парящая часть моего путешествия, исполненная благородной безмятежности и определенности. Я чувствовал себя заново родившимся. Я все спрашивал себя: что случилось, что произошло со мной? Да я просто стал новым человеком!

Он видел все это на потолке, и я вместе с ним — как кино, прокрученное на экране стены в лунном свете.

— Итак, я стал новым человеком. И вот сошел я с поезда в конце этого долгого лета избавления и неожиданного перерождения и посмотрел в засиженное мухами, веснушчатое от дождевых капель стекло автомата, продающего жевательную резинку, на заброшенном складе в Пичгаме, Миссури. За два месяца путешествия у меня отросла борода, а волосы расчесывал только ветер, творя то вполне пристойные, то безумные прически. Я стоял, разглядывая собственное отражение, и тихонько восклицал: «Эй, Чарли Диккенс, неужели это ты?» — Человек на постели негромко рассмеялся. — «Эй, Чарли, — повторил я. — Мистер Диккенс, вот вы где!» И отражение в зеркале крикнуло в ответ: «Черт побери, сударь, да кому же еще и быть? А ну-ка отойди. Нас ждут великие дела!»

— Неужели вы так и сказали, мистер Диккенс?

— Клянусь Божьими столпами и храмами истины, Пип! И я действительно отошел в сторону! Я шел через странный город и наконец-то знал, кто я, и меня начинало лихорадить, когда я думал о том, что должен сделать в своей новой жизни и какая огромная работа меня ждет! Понимаешь, Пип, этому надо было дать вырасти. Все эти годы писательства, пропитанные запахом поражения, мое прежнее подсознание шептало: «Только подожди. Все будет черно, как ночью, и плохо, но в свое время я спасу тебя!» Спасло меня в конце концов, наверное, то же самое, что погубило вначале: почтение к старшим. Великие первопроходцы и рослые пахари бумажных полей топтались в буйной зелени литературных высокогорий, а я изо всех сил греб на своем каноэ по пересохшему руслу внизу. Господи боже, Пип, как я уплетал Толстого, пил и не мог напиться Достоевским, с каким наслаждением закусывал Мопассаном, гостил на пикниках с винами и цыпленком у Флобера и Мольера. Я смотрел на богов слишком уж снизу вверх. Я читал слишком много! Поэтому когда моя работа исчезла, их — осталась. И внезапно я обнаружил, что не могу забыть их книги, Пип!

— Как это?

— Не могу забыть ни одной буквы, ни одного предложения, ни одного абзаца из любой книги, хоть раз побывавшей перед этими голодными всепоглощающими глазами!

— Фотографическая память!

— В самую точку! Диккенс, Гарди, Остин, По, Готорн — все попались в объектив старой фотокамеры и все эти годы ждут проявки: ждут возможности сорваться с моего языка. Пип, сам того не зная и не желая, я запер их там. Попроси, и я заговорю на разных литературных языках. Киплинг — первый. Теккерей — второй. Взвесь меня, я вешу столько же, сколько Шейлок. Потуши свет, и ты не отличишь меня от Отелло. Я — это они, Пип, все-все здесь, во мне!

— И что было потом?

— А потом, Пип, я еще раз посмотрел в то пятнистое стекло и сказал себе: «Мистер Диккенс, сэр, если все это правда, то не пора ли приниматься за свою первую книгу?» — «Пора, и немедленно!» — ответил я сам себе, купил бумаги, чернил и с тех пор неизменно пребывал в восторге и радости. Я был как лунатик, и я был искренне счастлив. Я писал, писал все книги своего заново обретенного «я». Это я, Чарльз Диккенс, писал их одну за другой. Я путешествовал по необъятным просторам Северной Америки и прокладывал свои пути так, чтобы писать и выступать, выступать и писать — здесь преподавал, там размышлял, наполовину поддавшись своей мании, наполовину освободившись от нее, то узнаваемый, то неузнанный; задерживался в одном месте, чтобы закончить «Копперфилда», торчал в другом ради «Домби и сына», которого начал снежным рождественским днем после чая с Призраком Марли. Иногда я зимовал на маленьких ветреных полустанках, и ни одна душа не догадывалась, что рядом залег в спячку Чарльз Диккенс. Потом, очнувшись и встряхнувшись, как выдра по весне, я двигался дальше. Иногда целое лето проводил в одном городе, прежде чем меня успевали прогнать. О да, прогнать. Люди, подобные твоему мистеру Уйнески, Пип, никому не прощают фантазий, даже если от них нет никакого вреда. Видишь ли, мальчуган, у него просто нет чувства юмора. Это — безнадежно. Он не видит, не понимает и не поймет никогда, что все мы делаем только то, что должны делать. Одни смеются, другие плачут, третьи потрясают кулаками, но в итоге — то же самое: они должны это делать. Земля кишит людьми; каждый в конце концов тонет, но, пока они живут, каждый по-своему гребет к далекому берегу. А мистер Уйнески? Он привык к ножницам и не желает понимать мои перо и бумагу, на которую я вынужден выплескивать свою тоскующую английскую душу.

Мистер Диккенс спустил ноги с кровати и потянулся за саквояжем.

— Значит, пришло время собираться и уходить.

Я первым схватился за саквояж.

— Нет! Вы не можете уйти! Вы же еще не закончили книгу!

— Пип, милый мой, да ты просто не слушал…

— Но мир ждет! Вы не можете бросить «Два города» прямо посередине!

Он тихо забрал у меня саквояж.

— Пип, Пип…

— Вы не должны, Чарли!

Он посмотрел мне в лицо — наверно, оно раскалилось добела, потому что он вздрогнул.

— Я жду! — закричал я. — И они — тоже!

— Они?..

— Чернь возле стен Бастилии. Париж! Лондон! Море у Дувра. Гильотина!

Я бросился к окнам и распахнул их настежь, словно ночной ветер и лунный свет могли принести в комнату звуки и тени, чтобы они прокрались по ковру к его глазам, а занавеси бились в фантастическом танце, и — могу поклясться — я действительно слышал и гул толпы, и скрип корабельных канатов, и звон острых клинков, и воинственные песни, видел головы, катящиеся, как капустные кочаны… все это принес полночный ветер. И Чарли тоже слышал…

— Ох, Пип, Пип…

Слезы опять покатились у него из глаз. Я уже держал наготове карандаш и блокнот.

— Да? — осведомился я.

— Где мы сегодня, Пип?

— Мадам Дефарж. Вяжет.

Он уронил саквояж. Он сел на край постели, и его руки зашевелились, начали перебирать спицы, распутывать нити, сплетать и расплетать пряжу. Он смотрел на руки и говорил, а я записывал; через несколько минут голос стал громче и увереннее, и весь остаток ночи…

— Мадам Дефарж… да… годится. Берем, Пип. Она…

— Доброе утро, мистер Диккенс! — Я ужом проскользнул на свое место. Мистер Диккенс уже ополовинил стопку блинов перед собой. Я откусил разок и тут увидел на столе, между нами, гораздо более высокую стопку листов бумаги.

— «Повесть о двух городах»? — замирая, уточнил я. — Вы… закончили ее?

— Готово. — Мистер Диккенс ел, опустив глаза. — Закончил в шесть утра. Работа была тяжелая. Готово. Сделано. Проехали.

— Ничего себе!

Послышался гудок поезда. Чарли поднял голову, потом внезапно встал, забыв про недоеденный завтрак, и поспешил в прихожую. Хлопнула входная дверь, я выскочил на крыльцо. Мистер Диккенс шел по дорожке от дома, и в руке у него был саквояж.

Он шел так быстро, что мне пришлось бежать в обход, чтобы перехватить нашего постояльца у железнодорожной станции.

— Мистер Диккенс, книга закончена, да, но она ведь еще не опубликована!

— Ты будешь моим душеприказчиком, Пип.

Он ускользал. Я бросился вдогонку.

— А «Дэвид Копперфилд»? А «Крошка Доррит»?

— Это твои друзья, Пип?

— Ваши, мистер Диккенс, Чарли… О черт, если вы не напишете про них, они никогда не будут жить.

— Как-нибудь обойдется. — Он свернул за угол.

— Чарли, погодите. Я придумаю… новое название. «Записки Пиквикского клуба». Точно, «Записки Пиквикского клуба»!

Поезд подползал к перрону. Чарли прибавил шагу.

— А в придачу — «Холодный дом», Чарли, и «Тяжелые времена», и «Большие…» Мистер Диккенс, послушайте! «Большие надежды»! О черт!

Он был уже далеко впереди, и мне оставалось только кричать ему вслед:

— Ну и ладно, давайте катитесь отсюда! Проваливайте! Знаете, что я собираюсь сделать?! Вы не заслуживаете чтения! Нет, не заслуживаете! Так вот, ни сейчас, ни потом мне и в голову не придет дочитывать «Повесть о двух городах»! Только не я! И никто другой! Ни за что! Никогда!

На станции звякнул колокол. Паровоз увеличивался на глазах. Но мистер Диккенс замедлил шаг. Он остановился посреди тротуара. Я подошел и уставился ему в спину.

— Пип, — негромко сказал он, — ты действительно сделаешь то, что сказал?

— Да вы! — выкрикнул я. — Вы — ничтожество, вы… — Я порылся в памяти и выдал: — Клякса горчичная, картофелина недорытая!..

— Ба, «Обманщик Пип»?

— Обманщик! И мне плевать, что случилось с Сидни Картоном!

— Ну почему же, эта вещь намного, намного лучше всего, что я когда-либо делал, Пип. Тебе обязательно надо ее прочесть.

— Почему?!

Он повернулся и посмотрел на меня огромными грустными глазами:

— Потому что я написал ее для тебя.

Последние мои силы ушли на то, чтобы огрызнуться:

— И что с того?

— И теперь, — сказал мистер Диккенс, — я опоздал на поезд. И у меня есть сорок минут до следующего.

— Ладно, значит, мы успеем, — заявил я.

— Куда успеем?

— Кое с кем встретиться. Одна встреча, Чарли, и я обещаю вам, что обязательно дочитаю вашу книгу. Это недалеко. Вон там, Чарли.

Он оглянулся.

— Там? Это библиотека?

— Всего десять минут, мистер Диккенс, дайте мне десять минут, всего десять, Чарли, ну пожалуйста.

— Десять?

Он, как слепой, позволил мне довести себя до библиотеки, поднялся по ступеням и испуганно, бочком, протиснулся внутрь.

Библиотека походила на каменоломню, десять тысяч лет не знавшую дождя.

В ту сторону — тишь. В другую — безмолвие. Здесь время отдыхало между книгами завершенными и еще не начатыми. Здесь никто не умирал, никто не рождался. Библиотека, как и все ее книги, просто была.

Мы ждали на краю безмолвия.

Мистер Диккенс дрожал. А мне внезапно подумалось, что за все лето я его ни разу здесь не видел. Он боялся полок с художественной литературой, боялся, что мы придем туда и встанем перед его книгами, уже написанными, изданными, переплетенными, с библиотечными штампами на титулах, зачитанными до дыр, скучно и аккуратно расставленными по порядку. Стал бы я его мучить…

Мистер Диккенс сжал мой локоть и прошептал:

— Пип, что мы здесь делаем? Пойдем отсюда. Здесь…

— Послушайте! — прошептал я.

Откуда-то издалека, из-за книжных холмов, донесся шелест — словно бабочка шевельнулась во сне.

— Будь я проклят! — Глаза у мистера Диккенса полыхнули огнем. — Я знаю этот звук.

— Еще бы!

— Кто-то пишет, — произнес он, затаив дыхание, и кивнул собственной догадке.

— Да, сэр.

— Пишет… пером. И пишет… пишет…

— Что?

— Стихи, — выдохнул мистер Диккенс. — Точно. Кого-то нет в этой комнате, до него — бездна, тысячи фатомов глубины, и он, Пип, могу поклясться, пишет стихи. Именно! Росчерк, еще росчерк, нажим, снова длинный росчерк — это не цифры, Пип, не вычисления, не какая-нибудь статистика. Чувствуешь ритм, волны, чувствуешь стремительность? Стихи, ей-богу, да, сэр, несомненно, стихи!

— Мэм, — позвал я.

Шорох прекратился.

— Не мешай ей! — прошептал мистер Диккенс. — У нее вдохновение. Пусть работает!

Бабочка зашелестела снова.

Росчерк, росчерк, нажим, еще, еще… Остановка. Росчерк, росчерк. Я наклонил голову. Я пошевелил губами, как мистер Диккенс. Мы замерли в неизвестности, подались вперед, чуть касаясь прохладного мрамора; воздух трепетал под сводами сокровищницы, отзвуки бродили по подземелью.

Росчерк, росчерк, нажим, еще, еще. Тишина.

— Давай, — кивнул мне мистер Диккенс.

— Мэм! — снова позвал я негромко, но настойчиво.

Что-то прошелестело по коридору.

Перед нами стояла библиотекарь, женщина без возраста — ни молодая, ни старая; без собственного цвета — ни светлая, ни смуглая; неопределенного роста — ни высокая и ни маленькая, довольно хрупкая. Наверное, она часто разговаривает здесь сама с собой, в сумраке стеллажей, отгородивших библиотеку от всего мира, и голос ее звучит не громче шороха переворачиваемых страниц. Поступь ее настолько легка, что кажется, она не идет, а скользит меж полок, будто на невидимых роликах.

Она шла, и свет ее лица прокладывал дорожку в полумраке. Ее губы двигались, она была занята словами, живущими в глубокой пещере затуманенных глаз.

Чарли сосредоточенно читал по ее губам, затем удовлетворенно кивнул. Он просто стоял и ждал, пока женщина вернется из своей дали и заметит нас. Это случилось не сразу, но вот она вздохнула и тихо рассмеялась:

— Ох, Ральф, это ты и… — Она узнала гостя, и лицо у нее потеплело. — Наверное, вы друг Ральфа. Мистер Диккенс, не так ли?

Чарли смотрел ей в глаза с такой преданностью, что я забеспокоился.

— Мистер Диккенс, позвольте вам представить…

— «И даже Смерти не остановить меня…» — проговорил он.

Женщина удивленно моргнула, высокий сияющий лоб стал словно еще выше и светлее.

— Мисс Эмили, — сказал Чарли.

— Ее зовут… — продолжал я.

— Мисс Эмили. — Он протянул руку, чтобы коснуться ее ладони.

— Очень приятно, — сказала она. — Но как вы…

— Узнал ваше имя? Черт меня возьми, сударыня, я услышал, как вы пишете. Мне ли не знать этот шорох — только поэты могут так!

— Ну что вы… Пустяки, право…

— Выше голову, — ласково произнес он. — «И даже Смерти не остановить меня» — это не пустяки, это отличная, первоклассная поэзия.

— Мои собственные стихи так слабы, — взволнованно проговорила она. — Я переписываю ее, чтобы научиться.

— Кого? — не утерпел я.

— Что ж, это прекрасный способ.

— Правда? — Она пристально посмотрела на Чарли. — Вы не…

— Не шучу? Нет, мне никогда не придет в голову шутить с Эмили Дикинсон[6], сударыня.

— Эмили Дикинсон? — переспросил я.

— Я многим обязана вам, мистер Диккенс, — вспыхнула она. — Я прочла все ваши книги.

— Все? — Он вздрогнул.

— Все, — торопливо поправилась она, — которые были опубликованы, сэр.

— Мистер Диккенс только что закончил одну, — ввернул я. — Классная вещь! «Повесть о двух городах».

— А вы, сударыня? — ласково спросил он.

Она распахнула маленькие ладони, словно выпуская птицу.

— Я? Я до сих пор не посылала ни одной строчки даже в местную газету.

— Вы непременно должны это сделать! — воскликнул он с подлинной страстностью. — Завтра же, нет, сегодня!

— Но, — голос ее упал, — начать с того, что мне некому их прочесть.

— Ну почему же, — тихо проговорил мистер Диккенс, — у вас ведь есть Пип. И вот, возьмите мою карточку. Мистер Ч. Диккенс, эсквайр. Который, если ему будет дозволено, с радостью задержится, чтобы лично убедиться, все ли в порядке в этой книжной Аркадии.

Она взяла карточку.

— Но я не могу…

— Пустое. Вы должны. Мое перо в лучшем случае порождает только теплый белый хлеб прозы. Ваши слова должны стать для него мармеладом и летним медом. Я буду читать долго и просто. Вы — коротко, в восторге от жизни, искушенные странной восхитительной Смертью, с которой вы, как я знаю, накоротке. Довольно. Вам — туда, — он махнул рукой. — В дальнем конце коридора уже зажжена лампа, и та, что засветила ее, снова будет водить вашей рукой… Муза ждет. Берегите ее. До свидания и спасибо.

— Спасибо? — переспросила она. — Не значит ли это «Спаси вас Бог»?

— Так говорят, милостивая сударыня.

И внезапно мы снова оказались на солнце, и мистер Диккенс чуть не упал, споткнувшись о собственный саквояж, оставленный у порога. В глубокой задумчивости он сделал несколько шагов, остановился посреди лужайки, запрокинул голову и счастливо вздохнул:

— Небо-то какое голубое, а, парень?

— Да, сэр.

— А трава зеленая.

— Точно. — И тут я наконец огляделся. — То есть я хотел сказать, классно!

— А ветер… Чуешь, чем пахнет этот сладкий ветер? — Мы оба принюхались. Мистер Диккенс продолжал: — И мир отличный, когда в нем есть мальчишки, умеющие спасать взрослых.

Он похлопал меня по плечу.

Я опустил голову. Черт, никогда не знаешь, как вести себя в подобной ситуации. Меня выручил свисток поезда.

— Эй, следующий поезд! Вон он подъезжает!

Мы подождали. После долгого молчания мистер Диккенс произнес:

— Ну и пусть себе… Пойдем-ка домой.

— Домой! — радостно завопил я и осекся. — А как же… мистер Уйнески?

— О, после всего случившегося я верю в тебя, Пип. Просто теперь каждый день, пока я пью чай и собираюсь с мыслями, тебе придется бегать в парикмахерскую и…

— Подметать волосы!

— Ты — храбрый юноша. Это не так уж много. Дань признательности Банка Англии Первому Национальному Банку Гринтауна, Иллинойс. А теперь, Пип… карандаш!

Я пошарил за ухом и достал жевательную резинку; пошарил за другим и нашел:

— Вот карандаш!

— Бумага?

— Есть бумага, сэр!

И мы с ним бодро зашагали под зелеными летними деревьями.

— Название, Пип, название… Это — самое главное!

Он поднял трость, чтобы небо обратило внимание на этот важный факт. Я прищурился, разбирая незримые письмена.

Первое слово легким призраком проявилось в воздухе.

— Эл… А… — разбирал я по буквам. — О, «Лавка»!

— И как оно тебе?

Я колебался.

— Оно… оно как будто незаконченное, сэр.

— Ты настоящий христианин. Смотри!

Второе слово блеснуло в солнечном свете.

— Д… Р… Е… Древностей! Лавка Древностей!

— Значит, начинаем роман, Пип!

— Да, сэр! — откликнулся я. — Часть первая!

Ледяной ветер трепал голые ветви.

— Что это? — удивился я и сам же себе ответил: — Лето кончилось.

Листочки календаря облетели, кончились летние часы и дни, их унесло вместе с желтыми листьями за холмы. Мы с Чарли работали вместе, закончили повесть, отредактировали ее. И дни, проведенные в библиотеке, тоже кончились, а ведь их было немало! Мы столько читали вслух вместе с мисс Эмили, но теперь кончилось и это. Приходили и уходили поезда. Луна росла и старилась. Издали кричали новые поезда, и новые судьбы, новые дороги нетерпеливо подрагивали на краю перрона, и внезапно мисс Эмили тоже оказалась здесь, на платформе, а рядом с ней — Чарли, оба нарядные, — и протягивают мне бумажный пакет.

— Это еще что?

— Рис, Пип, самый обыкновенный рис. Обряд плодородия. Бросай его на нас, мальчуган. Пожелай нам счастья в пути. Слышишь колокольцы, Пип? Это для мистера и миссис Диккенс! Ну, бросай!

Я бросал и бежал за ними, бежал и бросал, а потом махал вслед последнему вагону поезда, пока он совсем не скрылся с глаз, и кричал им:

— Счастья новобрачным! Счастливых дней, Чарли! Возвращайтесь! Будьте счастливы… счастливы…

Вот тогда я и обнаружил, что плачу, а Пес покусывает мои туфли, ревнуя и радуясь, что теперь я снова принадлежу только ему, а мистер Уйнески ждет на пороге парикмахерской, чтобы вручить щетку и снова принять меня в сыновья.

Пришла осень. Она устроилась по-хозяйски надолго. И вот однажды от моих путешественников-молодоженов пришло письмо.

Я не распечатывал его весь день, и только в сумерках, когда дедушка сметал с крыльца последние редкие листья, я вышел к нему и сел, держал письмо и ждал, пока он его заметит. Наконец дедушка посмотрел в мою сторону. Тогда я вскрыл письмо и прочел вслух октябрьским сумеркам:

— Дорогой Пип. — Мне пришлось остановиться, когда я снова увидел свое особое имя, и усиленно поморгать — слишком много лишней влаги скопилось в глазах. — Дорогой Пип. Мы сегодня в Авроре, а завтра — в Фелицате, а послезавтра будем в Элджине. У Чарли лекции расписаны на шесть месяцев вперед и дальше. Мы с ним оба упорно работаем и… очень счастливы… Да что мне тебе объяснять?

Он зовет меня Эмили.

Пип, вряд ли ты знаешь, кто она, но некогда была такая женщина-поэт. Я надеюсь, когда-нибудь ты возьмешь ее книги в библиотеке.

Ну вот, Чарли смотрит на меня и говорит: «Это книги моей Эмили», и я ему почти верю. Нет, я просто верю.

Я остановился, с трудом сглотнул и продолжал:

— Мы сумасшедшие, Пип.

Люди так говорят. Мы знаем. И все равно продолжаем… сходить с ума. Но вдвоем — это так замечательно. Сходить с ума в одиночку — вот чего я больше совершенно не могла выносить.

Чарли шлет всем привет и хочет, чтобы ты знал: он начал новую книгу, быть может, самую лучшую… одну из тех, для которых ты сам придумал название — «Холодный дом».

Так что мы пишем и ездим, ездим и пишем, Пип. Пройдет всего лишь несколько коротких лет, и мы сядем на поезд, который останавливается в твоем городке набрать воды. И если ты будешь там и окликнешь нас именами, под которыми мы сами себя знаем, то мы сойдем с поезда. Но, может быть, к тому времени ты уже слишком повзрослеешь… Если мы не найдем тебя, Пип, то все поймем, и тогда пусть поезд увозит нас в другие города.

Эмили Дикинсон

P. S. Чарли уверяет, что твой дедушка — вылитый Платон, только не говори ему.

P. P. S. Чарли — мой ненаглядный.

— Чарли — мой ненаглядный, — повторил дедушка, присаживаясь и забирая у меня письмо, чтобы перечитать. — Хорошо, — вздохнул он и убежденно повторил: — Хорошо.

Мы долго сидели на крыльце, глядя на пламенеющее октябрьское небо и редкие звезды. В миле от нас лаяла собака. За много миль от нас, по самой линии горизонта, двигался поезд; он свистел, приближаясь, потом прозвенел колокол — один удар, два, три… проехал.

— Знаешь, — сказал я, — по-моему, они не сумасшедшие.

— По-моему, тоже, Пип, — сказал дедушка. Он раскурил трубку, задул спичку и повторил: — По-моему, тоже.

Силач

Она шагнула к окну маленькой кухни, выглянула во двор.

На фоне темнеющего неба четко вырисовывалась мускулистая фигура мужчины, одетого в спортивный костюм и теннисные туфли. У ног его разбросаны штанги, гантели, прыгалки, пружинные эспандеры, эластичные шнуры, чернеют чугунные гири всевозможных размеров. Он не сознает, что за ним сейчас наблюдают.

Это ее сын. Все зовут его просто «Силач».

В могучих руках мелькают маленькие пружины, свернутые спиралью. Словно иллюзионист в цирке, он заставлял их исчезать и появляться вновь. Сжал пальцы — пропали, ослабил хватку — сверкают по-прежнему, сдавил еще раз — и их опять нет…

Силач проделывал этот фокус минут десять, стоя неподвижно как статуя. Потом нагнулся, поднял стофунтовую штангу. Ровно, без натуги дыша, поработал с ней, отбросил прочь и отправился в гараж, уставленный досками для серфинга, которые он сам вырезал, склеил, отполировал, покрасил и навощил. Здесь висела боксерская груша. Силач наносил легкие, быстрые, выверенные удары по упругой коже, пока его кудрявящиеся золотистые волосы не намокли. Тут он остановился, набрал побольше воздуха в легкие, так что мощная грудь стала просто богатырской, и застыл, закрыв глаза, любуясь собой в каком-то воображаемом зеркале: двести двадцать фунтов напряженных мускулов, загорелых, просоленных морским ветром и собственным потом.

Он медленно выдохнул. Открыл глаза. Направился в дом и прошел на кухню, даже не взглянув на пожилую женщину, копошащуюся рядом, — его мать. Открыл холодильник, подставил арктическому холоду распаренное тело и, запрокинув голову, стал поглощать молоко прямо из бумажного пакета. Влив в себя целую кварту, наконец сел за стол и принялся разглядывать тыквы, приготовленные ко Дню Всех Святых.

Он ощупывал, поглаживал их, словно это были любимые зверьки. Силач купил тыквы днем и успел вырезать уже почти все. Вышло просто отлично: настоящие красотки! Он так гордился своей работой! Сейчас он с увлеченностью ребенка принялся колдовать над теми, что оставались нетронутыми.

В любом движении — будь то могучее усилие мускулов, выталкивающее доску навстречу набегающей волне, или неуловимо плавный взмах ножа, дарующий зрение безжизненному плоду, — сквозила такая мальчишеская непринужденность, легкость и быстрота, что Силачу никто не дал бы тридцати, хотя именно столько ему уже стукнуло.

Яркий свет лампочки еще больше взъерошил растрепанные летним ветром волосы, выделил каждую черточку лица, на котором не читалось ничего, кроме всепоглощающей сосредоточенности: Силач вырезал на тыкве глаз. Казалось, в его теле нет ни грамма жира — тугое сплетение мускулов, готовых в любой момент использовать дремлющую энергию.

Мать занималась домашними делами, тихонько переходя из комнаты в комнату. Потом встала в дверях, глядя на сына и разбросанные на столе тыквы. Она улыбалась. Все в нем так знакомо! Каждый вечер слышать глухие удары по груше, доносящиеся со двора, видеть, как он сжимает в руках стальные пружины или, кряхтя, одну за другой поднимает гири и удерживает на странно неподвижных, словно отлитых из стали плечах… Она привыкла ко всему этому, как свыклась с неумолчным гулом океана, что накатывал на берег за домом и закрывал песок ровным блестящим покрывалом. Теперь приметой их жизни стали и разговоры сына по телефону, сводившиеся к двум стандартным ответам: девушкам — «сегодня не могу, устал», подвыпившим восемнадцатилетним приятелям — «нет-нет, ребята, нужно полировать машину или тренироваться…».

Мать кашлянула. Силач словно не услышал.

— Понравился обед?

— Ага.

— Пришлось долго выбирать вырезку. Я купила свежей спаржи.

— Все было вкусно, мам.

— Я так рада, что ты остался доволен. Мне всегда приятно, когда обед тебе по вкусу.

— Ага, — отозвался он, не прерывая работы.

— Когда вечеринка?

— В полвосьмого. — Силач закончил вырезать смеющийся рот на последней тыкве и выпрямился. — На случай, если заявятся все — может, кто и не придет, — я купил два кувшина сидра.

Он поднялся, выходя из кухни, на мгновение загородил широкими плечами дверной проем. Массивная фигура излучала спокойствие и уверенность. В полутьме спальни проделал потешную пантомиму: казалось, он не натягивает карнавальный костюм, а беззвучно борется с невидимым противником.

Через минуту Силач появился у входа в гостиную с гигантским леденцом в бело-зеленую полоску. Он был облачен в короткие черные штаны, рубашку с рюшами по вороту, наподобие тех, которые носят маленькие мальчики, и смешную детскую шапочку. Лизнул леденец и делано плаксивым голосом объявил:

— Я злой непослушный мальчишка!

Следившая за каждым движением сына мать звонко рассмеялась. Под этот аккомпанемент он прошелся по комнате, старательно подражая походке малыша, держа во рту леденец и притворяясь, будто ведет на поводке большую собаку.

— Ты сегодня будешь лучше всех! — объявила мать, раскрасневшаяся от хохота. Он тоже стал смеяться.

Зазвонил телефон.

Изображая ребенка, только начинающего ходить, Силач проковылял в спальню. Разговор получился долгим; несколько раз доносилось: «Вот дела-то», а когда все такой же невозмутимый на первый взгляд Силач вернулся, лицо его выражало упрямую непреклонность.

— Что случилось? — забеспокоилась она.

— А, половина ребят не придет. Они договорились с другими. Это Томми звонил. У него свидание с какой-то девчонкой. Черт, надо же!

— И без них народу хватит, — отозвалась мать.

— Ну, не знаю…

— Все пройдет нормально. Поезжай, сынок.

— Лучше бы я выкинул тыквы на помойку, — хмурясь, проговорил Силач.

— Ничего, отправляйся туда и повеселись хорошенько. Ты уже которую неделю никуда не выходишь.

Молчание.

Он застыл в дверях, вертя в широкой ладони гигантский, с голову, леденец. Кажется, Силач готов забыть о вечеринке и приступить к обычным вечерним занятиям. Иногда он, не щадя себя, отжимался, иногда играл сам с собой на заднем дворе в баскетбол и даже вел счет: белые против черных, поединок равных команд… Бывало, замрет на месте, вот как сейчас, а потом глядишь — нет его, исчез, и через несколько мгновений замечаешь, что он уже далеко от берега, плывет бесшумно, как тюлень, рассекая воду сильными взмахами рук, освещенный сиянием полной луны. Если же только звезды нависают над землей, разглядеть его невозможно, лишь время от времени раздается тихий всплеск, когда он ныряет и долго остается под водой. Часто Силач уносился далеко в океан на своей доске для серфинга, отчищенной наждачной бумагой так, что была она гладкой и шелковистой, точно девичья кожа. А когда возвращался, оседлав распахнувшую белую пасть волну, несущую его к берегу, огромный, одинокий, как песчинка в бескрайних просторах, когда соскакивал с зарывшейся в песок доски, то походил на пришельца из другого мира. Он обычно долго стоял потом, озаренный луной, держа отполированный до блеска кусок дерева, почему-то напоминающий надгробие без надписи.

За всю свою жизнь Силач пожертвовал лишь тремя такими вечерами ради девушки. Все началось и закончилось за неделю. Она любила поесть и при встрече всегда говорила одно и то же: «Пойдем заморим червячка», так что во время последнего свидания он подвез ее к ресторану, открыл дверцу машины, помог выйти, забрался внутрь, произнес: «Вот здесь можно заморить червячка. Пока!» — и уехал. Вернулся к привычной жизни, дальним ночным заплывам и одиночеству. Много лет спустя другая его знакомая опоздала на полчаса, потому что слишком долго собиралась, и с тех пор он с ней не разговаривал.

Перебирая все это в памяти, мать смотрела на сына.

— Не стой здесь, — вдруг нервно произнесла она. — Ты мне действуешь на нервы.

— Вот еще… — пробурчал он обиженно.

— Слышишь, что я сказала! — Но даже ей самой стало ясно, что сердитого окрика не вышло. То ли голос у нее от природы такой слабый, то ли она в глубине души просто не желала разговаривать с сыном в повышенном тоне. Так можно сетовать на ранний приход зимы; от каждого слова веет холодом одиночества. И вновь беспомощно, бессильно: — Слышишь, что я сказала…

Он отправился на кухню.

— Я так думаю, многие ребята все-таки придут.

— Конечно, придут, — с готовностью откликнулась мать, и на лицо мгновенно вернулась улыбка.

Да, улыбка никогда не покидает ее надолго. Часто после бесконечных разговоров с сыном по вечерам мать словно поднимала вместе с ним тяжеленные гири. Когда он расхаживал по комнатам, ноги ныли у нее. А если Силач сидел, погруженный в раздумья, а это бывало нередко, она искала способ отвлечься от мрачных мыслей и частенько сжигала тосты или портила бифштекс…

Она коротко, негромко рассмеялась и сразу оборвала себя — так фальшиво получилось.

— Езжай, сынок, повеселись.

Но звуки эхом разнеслись по дому, словно здесь уже стало пусто, холодно и надо ждать, когда он войдет и тепло вернется.

Губы шевелились будто сами по себе.

— Ну, лети! Лети…

Он подхватил сидр и тыквы, быстро отнес в машину. Та оставалась такой же новенькой и блестящей, что и год назад, ведь ею совсем не пользовались. Силач постоянно полировал ее, копался в моторе, целыми часами лежал под автомобилем, подкручивая разные железки, или, развалясь на переднем сиденье, листал статьи о здоровье и развитии мускулатуры, но ездил редко. Гордо укладывая плоды своего труда на переднее сиденье, он уже предвкушал возможность как следует повеселиться и, поддавшись настроению, изобразил неуклюжего, нелепо семенящего мальчугана, который вот-вот все уронит. Мать привычно засмеялась.

Силач лизнул нелепый леденец, вскочил в кабину. Дал задний ход, съехал с посыпанной гравием дорожки, развернулся и, не посмотрев на стоящую во дворе женщину, помчался вдоль берега вперед.

Она замерла, провожая глазами удалявшуюся машину. Леонард. Леонард, сыночек.

На часах пятнадцать минут восьмого. Было уже совсем темно. Дети, нарядившись привидениями, с криками носились по тротуарам, облаченные в развевающиеся на ветру простыни и маски, звонили в двери; раздувшиеся бумажные пакеты били их по коленкам.

Леонард!

Никто никогда не называл его так. Силач или Сэмми (уменьшительное от Самсона), Крутой, Геркулес, Атлас, но Леонард — никогда… На пляже его вечно окружали старшеклассники: уважительно щупали бицепсы, испытывали силу, восхищались и любовались так, словно перед ними был не человек, а новый спортивный автомобиль. А он горделиво шагал в сопровождении своей свиты.

Так повторялось из года в год. Глядевшие на него снизу вверх восемнадцатилетние становились девятнадцатилетними и приходили уже не так часто; отпраздновав двадцатилетие, появлялись совсем редко, а потом пропадали навсегда. Но на смену им неизменно приходило следующее поколение восемнадцатилетних; да, всегда появлялись новые ребята, готовые так же толпиться вокруг своего кумира на солнечном пляже. Ну а их повзрослевшие предшественники с той же неизменностью уходили куда-то, увлеченные чем-то или кем-то другим…

Леонард, мой хороший, славный мальчик!.. По субботам мы ходим в кино. Он весь день работает без напарников на высоковольтных линиях, ночью спит один в своей комнате и никогда не читает книг или газет, не слушает радио, не ставит пластинки, а в нынешнем году ему исполнится тридцать один. Когда, в какой момент произошло то, что обрекло его на такую жизнь — одиночество на работе днем, тренировки в одиночестве по вечерам? Конечно, в его жизни были женщины. Они появлялись время от времени, от случая к случаю… Маленькие, тщедушные и на редкость невзрачные все до единой, к тому же наверняка глупые, но это все-таки женщины, вернее, девушки! Впрочем, если мальчику уже за тридцать…

Мать вздохнула. Ну вот, скажем, вчера зазвонил телефон. Подошел Силач, но она могла легко угадать содержание беседы, потому что за последние двадцать лет слышала тысячи подобных разговоров.

Женский голос:

— Сэмми, это Кристина. Чем занимаешься?

Он сразу насторожился: короткие золотистые ресницы затрепетали, лоб прорезали морщинки.

— А что?

— Мы с Томом и Лу идем в кино, хочешь с нами?

— Если б еще что-то стоящее…

Она назвала фильм.

— Да ну! — Он презрительно фыркнул.

— А что, хорошая картина!

— Ничего хорошего. К тому же я еще не брился…

— Ну, пяти минут тебе хватит.

— Надо принять ванну, а это долгое дело…

«Да, действительно долгое», — подумала мать. Например, сегодня он мылся два часа. Причесывался раз двадцать, ерошил волосы и снова терзал их расческой, постоянно разговаривая с собой.

Женский голос в трубке:

— Ладно, как хочешь. Собираешься на пляж на этой неделе?

— В субботу.

— Значит, увидимся на пляже?

Он, скороговоркой:

— Ох нет, извини, в воскресенье.

— Хорошо, перенесем на воскресенье.

Он, еще быстрее:

— Если получится. Понимаешь, что-то не в порядке с машиной…

Она, холодно:

— Ясно… Ну пока, Самсон.

Он еще долго стоял, сжимая трубку.

Ладно, что там вспоминать. Сейчас-то мальчику весело… Вечеринка в полном разгаре, он привез с собой сидр и яблоки, целую уйму обычных яблок и тех, что на веревочках, чтобы вылавливать из воды, а еще конфеты, сладкие кукурузные, — съешь их и вспомнишь осень. Он бегает там со своим леденцом, похожий на озорного малыша, и все кричат, дуют в рожки, смеются, танцуют…

В восемь, в полдевятого и еще через полчаса она открывала затянутую сеткой дверь и выглядывала на улицу, почти убедив себя, что слышит шум вечеринки, бодряще-неистовые звуки буйного веселья, что подхватил свежий ветер и, промчавшись через все темное побережье, принес сюда. Ей захотелось самой перенестись в маленький домик на пирсе, нависший над волнами, где сейчас рябит в глазах от пестрых маскарадных нарядов, где повсюду сияют безжизненной улыбкой тыквы, такие же не похожие одна на другую, как и люди, где объедаются воздушной кукурузой, выбирают лучший костюм или маску, где…

Раскрасневшаяся от возбуждения, мать стиснула дверную ручку и вдруг обратила внимание, что дети больше не ходят от дома к дому. Праздник закончился — во всяком случае для соседских ребятишек.

Она прошла к задней двери и оглядела двор.

Всюду царила какая-то неестественная тишина. Неуютно было здесь без знакомого стука баскетбольного мяча по гравию, размеренного уханья и поскрипывания боксерской груши под градом ударов или негромкого клацанья ручных эспандеров.

Что, если сегодня ее мальчик найдет себе какую-нибудь юбку и просто не вернется, никогда больше не вернется домой? Ни звонка, ни письма, вот как все может обернуться… Ни единого слова. Просто уедет и больше никогда не вернется домой. Что тогда? Что делать тогда?

Нет! Нет там никого подходящего для ее Леонарда. Вообще нигде нет. Есть только наш дом. Только наш дом, и больше ничего.

И все же у нее так сильно забилось сердце, что пришлось присесть.

Дул легкий ветер с моря.

Она включила радио, но ничего не услышала.

Сейчас, подумала мать, им уже нечем заняться, разве что игрой в жмурки. Да, правильно, в жмурки, а потом…

Она ахнула и вскочила со стула.

В окно полыхнул слепящий свет.

Из-под колес пулеметной очередью полетел гравий. Машина с ходу затормозила и замерла с включенным мотором. Фары погасли, но мотор продолжал работать. Потом стих, снова взревел, снова стих…

На переднем сиденье она с трудом разглядела неподвижную фигуру. Он сидел в кабине, уставившись прямо перед собой.

— Ты… — Мать не закончила и поспешила к задней двери. Губы сами собой раздвинулись в улыбке, но она стерла ее с лица. Сердце успокоилось и билось ровно. Она делано нахмурилась.

Он выключил мотор. Вышел из машины и зашвырнул тыквы в мусорный бак. Грохнула крышка.

— Что случилось? Почему ты так рано вернулся?

— Ничего. — Силач протиснулся мимо матери, держа в руках два непочатых кувшина с сидром. Поставил их на раковину.

— Сейчас еще нет и десяти…

— Знаю.

Он ушел в темную спальню и уселся там.

Мать выждала пять минут. Она всегда так делала. Сыну хочется, чтобы она сама пришла к нему с расспросами, иначе он будет злиться. Поэтому, помедлив немного, она заглянула в комнату.

— Расскажешь, что стряслось?

— А, они просто торчали там и не хотели ничем заняться. Просто топтались без толку, как дураки какие!

— Вот неудача-то.

— Топтались там как тупые, несчастные, безголовые дураки!

— Ох ты, как нескладно получилось.

— Я хотел расшевелить их, но они просто топтались на месте без толку. Пришло всего восемь, восемь из двадцати, всего восемь, и только я один в маскарадном костюме. Говорю тебе, один-единственный! Дурачье, какое дурачье…

— И это после всех хлопот…

— Они притащили своих девчонок, и те тоже стояли и ни черта не делали. Никаких там игр, ничего! Некоторые ушли с подружками, — произнес Силач, укрытый темнотой, не глядя на мать. — Ушли на пляж и не вернулись. Вот честное слово! — Он встал и прислонился к стене, такой огромный, нелепый в шутовских коротких штанишках. Наверное, забыл, что на голову еще напялена детская шапочка, и тут внезапно вспомнил, сорвал ее и швырнул на пол. — Я пробовал рассмешить их, играл с плюшевой собачкой и еще всякие штуки делал, но никто и с места не сдвинулся. Я чувствовал себя дураком в этом костюме, ведь я один был такой, все остальные одеты по-нормальному, и только восемь из двадцати, да и те почти все разошлись через полчаса. Пришла Ви. Она тоже хотела увести меня гулять по пляжу. К тому времени я уже разозлился. Здорово разозлился. Нет уж, говорю, спасибо! И вот вернулся. Можешь взять леденец-то. Куда это я его девал? Вылей сидр в раковину или выпей, мне все равно.

Пока он говорил, мать не шевельнула ни одним мускулом. Как только закончил, открыла было рот…

Звонок.

— Если это они, меня нет.

— Лучше все-таки ответь.

Он схватил телефон, сорвал трубку.

— Сэмми? — Отчетливый, громкий, высокий голос. Голос восемнадцатилетки. Силач держал трубку на расстоянии, сердито уставясь на нее. — Это ты, Сэмми?

Он в ответ лишь хмыкнул.

— Боб говорит. — Юноша на другом конце провода заторопился. — Хорошо, что застал тебя! Слушай, как насчет завтрашней игры?

— Какой еще игры?

— Какой игры?! Господи! Ты, наверное, шутишь, да? «Нотр-Дам» против «Футбольного клуба»!

— А-а, футбол…

— Что значит: «А-а, футбол…» Сам же расписывал, подбивал идти, сам говорил…

— Футбол отменяется. — Он уставился перед собой, не замечая ни трубки, ни стоящей поблизости женщины, ни стены.

— Значит, не пойдешь? Силач, без тебя это будет не игра!

— Надо полить газон, вымыть машину…

— Да подождет это все до воскресенья!

— А потом еще вроде бы должен приехать дядя навестить меня. Пока.

Он положил трубку и прошел мимо матери во двор. Укладываясь спать, она слышала, как он там возится.

Силач терзал грушу до трех утра. Три часа, а раньше всегда заканчивал в двенадцать, думала мать, прислушиваясь к глухим ударам.

Через полчаса он вернулся в дом.

Звуки шагов становились все громче, потом внезапно смолкли. Он добрался до ее спальни и стоял у двери.

Силач не шелохнулся. Мать отчетливо слышала его дыхание. Ей почему-то казалось, что на нем по-прежнему детский костюмчик, но убедиться в этом совсем не хотелось.

После долгой паузы дверь медленно открылась.

Он вошел и лег на кровать рядом, не касаясь ее. Она сделала вид, что спит.

Он лежал на спине, неподвижный, как труп.

Она не могла его видеть, но почувствовала, как вдруг затряслась кровать, словно он смеялся. Трудно сказать точно, ведь при этом он не издал ни звука.

А потом раздалось мерное поскрипывание маленьких стальных пружин. Они сжимались и распрямлялись в его могучих кулаках. Сжимались — распрямлялись, сжимались — распрямлялись…

Хотелось вскочить и крикнуть, чтобы он бросил эту ужасную лязгающую мерзость, хотелось выбить их из его пальцев!

Но чем он тогда займет руки? Что он будет в них сжимать? Да, чем он займет руки, когда бросит пружины?

Поэтому ей оставалось одно: затаить дыхание, зажмуриться и, напряженно вслушиваясь, молиться про себя: «О господи, пусть так и будет, пусть он и дальше сжимает свои железные пружины, пусть он их сжимает, пусть не останавливается, пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы он не останавливался, пусть не останавливается, пусть…»

А до рассвета было еще далеко.

Человек в рубашке Роршаха[7]

Брокау.

Что за фамилия!

Послушайте: она лает, рычит, повизгивает, нагло заявляя о себе:

Иммануил Брокау!

Ничего не скажешь — звучит! Очень подходящее имя для выдающегося психиатра из числа тех, что долгое время бороздили воды вселенского океана, но ни разу не потерпели крушения.

Быстро перелистайте труды Фрейда, точно перцем приправленные выдержками из историй болезни его пациентов, и все студенты разом чихнут:

Брокау!

Так что же все-таки с ним случилось?

Однажды он, точно герой первоклассного водевиля, взял да и исчез.

И стоило выключить театральный прожектор, как все сотворенные доктором Брокау чудеса разом померкли. Психически неустойчивые кролики норовили снова спрятаться в цилиндр фокусника. Дым от выстрела всасывался обратно в дуло ружья. Все мы ждали, что будет дальше.

Десять лет о докторе Брокау никто ничего не знал. И мы уже почти перестали надеяться.

Брокау пропал, точно канул — с шутками и раскатистом хохотом — в бездны Атлантики. Чего ради? Чтобы отыскать там Моби Дика? Чтобы заняться с ним психоанализом и выяснить, что этот дьявол-альбинос на самом деле имел против безумца Ахава?

Кто знает?

В последний раз я видел Брокау, когда он бежал в сумерках по летному полю к самолету, а провожавшая его жена и шесть тявкавших шпицев смотрели ему вслед.

— Прощайте навсегда!

Его веселый крик показался мне шуткой. Однако уже на следующий день я обнаружил, что с двери в его кабинет содрали табличку с именем, а медицинские кушетки, раздавленные пациентками, главным образом пожилыми толстухами, выставили прямо под дождь — их должны были увезти и продать с аукциона где-нибудь на Третьей авеню.

Итак, этот гигант мысли, как бы одновременно являвший собой Ганди, Моисея, Христа, Будду и Фрейда, теории которых плотными слоями лежали в его душе, точно геологические пласты в горной армянской пустыне, бесследно исчез, будто просочился меж облаками и растворился в небесной синеве. Чтобы умереть? Или чтобы жить тайно?

Прошло десять лет. Как-то я ехал на автобусе по прелестному калифорнийскому побережью близ Ньюпорта. На остановке в автобус сел какой-то мужчина лет семидесяти, который ссыпал мелочь в кассу с таким видом, точно это была манна небесная. Я вскинул голову, посмотрел на него со своего заднего сиденья и обомлел:

— Брокау! Клянусь всеми святыми!

Да, это был он. То ли в ореоле святости, то ли так и не ставший святым, он возвышался в проходе, как видение бога Саваофа, бородатый, благодушный эрудит, похожий отчего-то на архиерея, веселый и все понимающий, все способный простить, этакий мессия и одновременно университетский наставник, вечный и неизменный…

Иммануил Брокау.

Но отнюдь не в темном строгом костюме, о нет!

Теперь он был одет, точнее, гордо облачен, словно принадлежал некоей новой церкви, вот во что!

Шорты-бермуды. Черные кожаные мексиканские сандалии. Бейсбольная шапочка с эмблемой популярной лос-анджелесской команды. Французские темные очки. И…

Вот это рубашка! Господи! Что за рубашка!

Это было нечто совершенно невообразимое! На ней цвели и переплетались лианы и ветки кустарников, а фоном им служили расплывшиеся, точно карнавальный фейерверк, крупные и мелкие пятна и кляксы самых ярких и разнообразных оттенков; а в зарослях виднелись еще и бесчисленные изображения мифологических чудовищ, и какие-то символы…

Рубашка была с отложным воротником, очень свободная и болталась на своем владельце, переливаясь всеми цветами радуги, точно тысяча флажков с парада Объединенных, однако совершенно Обезумевших Наций.

Но вот доктор Брокау сдвинул на затылок свою бейсбольную шапочку, снял французские очки, выискивая свободное местечко, и медленно двинулся по проходу, время от времени слегка поворачиваясь, останавливаясь, наклоняясь к пассажирам и что-то шепча — то мужчине, то женщине, то ребенку.

Я хотел было его окликнуть, но вдруг услышал, как он спрашивает:

— Ну, и что ты здесь видишь?

Малыш, совершенно потрясенный клоунским нарядом незнакомого старика, непонимающе заморгал, надеясь на подсказку, и доктор тут же ему помог:

— Да на моей рубашке, сынок! Что на ней, как по-твоему?

— Лошадки! — не задумываясь, выпалил ребенок. — Танцующие лошадки!

— Браво! — Доктор одарил его лучезарной улыбкой, потрепал по щечке и двинулся дальше. — А вы, сэр?

Молодой человек, совершенно обескураженный тем, с какой бесцеремонностью этот человек вторгся в его мечты о лете, промямлил:

— Как?.. Ну… облака, конечно.

— Кучевые или дождевые?

— Э-э… нет, пожалуй, это не грозовые тучи, а такие, знаете, кудрявые, похожие на белых овечек…

— Неплохо!

Психиатр двинулся дальше.

— Мадемуазель? Вы что-нибудь видите здесь?

— Прибой! — Девочка-подросток серьезно и внимательно смотрела на него. — Громадные волны! И на них — любители серфинга. Класс!

Доктор продолжал неторопливо идти по проходу, и уже кое-где слышался смех, становившийся все заразительнее, все громче, и старик с «грозным» видом оборачивался в сторону смеявшихся «наглецов». Теперь уже по крайней мере человек десять слышали первые ответы и включились в игру. Одна женщина умудрилась увидеть на рубашке небоскребы! Доктор изумленно уставился на нее. И подмигнул. Мужчина с нею рядом разглядел среди лиан кроссворды. Доктор с уважением пожал ему руку. Сидевший чуть дальше ребенок увидел зебр на фоне дикой африканской растительности — зебры, по его словам, были как живые; когда доктор хлопнул в ладоши, животные умчались прочь. А старушка увидела неясные лики Адама и Евы, изгоняемых из окутанных туманом райских кущ. Доктор даже на минутку присел с нею рядом, и они о чем-то побеседовали яростным шепотом; в итоге доктор вскочил и решительно двинулся дальше. Не знаю, действительно ли старуха видела Изгнание из Рая? Зато моя молодая соседка уверяла, что видит, как знаменитую парочку приглашают обратно!

Собаки, молнии, кошки, автомобили, грибовидные облака и кровожадные тигровые лилии!..

Каждый новый участник игры своим ответом вызывал все больший энтузиазм. Мы вдруг обнаружили, что смеемся. Этот замечательный старик был просто неиссякаемым источником хэппенинга, капризом природы, проявлением неуемной воли Господней, согласно которой нас, разобщенных, точно сшивали в единое целое.

Слоны! Кабины лифтов! Набатные колокола! День Страшного суда!

Когда доктор садился в автобус, нам абсолютно ничего друг от друга не было нужно. Но теперь!.. Словно прошел невероятный снегопад, и невозможно было не говорить о нем, или из-за внезапного перепада в напряжении разом сгорели два миллиона домов, и это событие объединило нас, обездоленных, заставив болтать друг с другом, смеяться и даже хохотать до слез, и мы чувствовали, как эти слезы очищают нам души и лица.

Каждый ответ казался смешнее предыдущих, но громче всех восхищался и прямо-таки скисал от смеха сам доктор Брокау, великий ученый, старый высокий человек, удивительный целитель, который задавал вопросы, получал на них ответы и этим избавлял любого от того клубка тайных и мучительных противоречий и тревог, что таился внутри. Киты. Бурые водоросли. Покрытые травами луга. Исчезнувшие города. Прекрасные женщины… Он останавливался. Поворачивался к собеседнику. Присаживался рядом. Снова вскакивал. Пестрая рубашка хлопала, как парус. Наконец он воздвигся прямо передо мной:

— Ну а вы что видите, сэр?

— Разумеется, доктора Брокау!

Его смех оборвался, как от выстрела. Он снял черные очки, потом снова нацепил их и схватил меня за плечи, желая получше рассмотреть.

— Саймон Винклаус, вы ли это?

— Я, я! Господи, доктор, я думал, вы давным-давно умерли и похоронены. Чем это вы занимаетесь?

— Занимаюсь? — Он дружески жал мне руку, нежно поглаживал меня по плечу и даже по щеке, потом оглядел себя и с извиняющимся видом забавно фыркнул. — Занимаюсь? Ничем не занимаюсь — я на пенсии. Взял да и ушел. И через день оказался за три тысячи миль от того места, где вы видели меня в последний раз… — Его пахнувшее мятой теплое дыхание коснулось моего лица. — Теперь я здесь известен прежде всего как… нет, вы только послушайте!.. как человек в рубашке Роршаха!

— В чем? В какой рубашке? — Я был потрясен.

— В рубашке Роршаха.

Яркий, похожий на залетевший с карнавала воздушный шарик, он легко опустился на сиденье со мною рядом.

Я ошеломленно молчал.

Мы ехали по берегу синего моря, над головой сияло летнее небо.

Доктор смотрел вперед, но словно читал мои мысли, написанные на небесных скрижалях меж облаков.

— Вы спросите почему? С чего вдруг? Я все еще вижу перед собой ваше удивленное донельзя лицо, когда много лет назад мы встретились на летном поле. В тот самый день, когда я уезжал навсегда. Мой самолет следовало бы назвать «Счастливый Титаник». На нем я навеки бесследно канул в бездонную голубизну небес. И все же вот он я, во плоти! Не пьяница, не безумец, не жалкий старикашка-пенсионер, высохший от скуки. Где же я был? Что? Почему? Каким образом?

— Да, — сказал я, — действительно, почему же вы все-таки — при таком удачном раскладе — внезапно ушли на пенсию? У вас было все — мастерство, репутация, деньги. Ни намека на…

— Скандал? Ни единого! Но тогда почему же, спросите вы? Да потому, что у меня, старого верблюда, сломался не один горб, а сразу целых два! Было две соломинки. И непростые. Удивительные! Итак, горб номер один…

Он помолчал. Искоса глянул на меня из-под черных очков.

— Можете говорить, как на исповеди, доктор, — успокоил я его. — Клянусь, я буду молчать.

— Как на исповеди? Это хорошо. Что ж, спасибо…

Автобус легонько тряхнуло.

Голос доктора тоже дрогнул было и тут же зазвучал как обычно.

— Вы, наверно, помните мою фотографическую память? Я и благословлял, и проклинал ее, ибо помнил абсолютно все. Все, что когда-либо говорил, видел или делал сам, все, чего касался или слышал, — все мгновенно усваивалось мною и оседало в памяти навек; все это я мог вспомнить или воспроизвести и через сорок, и через пятьдесят, и через шестьдесят лет. Все, все застревало вот здесь, точно попав в ловушку. — Он легонько коснулся висков кончиками пальцев. — Сотни психических больных, день за днем, год за годом — и ни разу не пришлось мне проверять что-либо по записям в медицинских картах! Я довольно скоро понял, что мне достаточно всего лишь включить свою память «на перемотку». Разумеется, истории болезни я вел и тщательно хранил, но никогда в них не заглядывал. Не слушал магнитофонные записи бесед с пациентами. Ну, вот вам и пролог для последующих событий и моих, всех кругом шокировавших, поступков.

В один прекрасный день на шестидесятом году жизни я услышал от своей пациентки некое слово и попросил ее повторить. Почему? Неожиданно я почувствовал, что мои полукружные каналы как бы расширились, в них словно открылись под давлением свежего холодного воздуха невидимые шлюзы. «…И верил», — сказала та женщина. «Я думал, вы сказали «зверя», — удивился я. «О нет, доктор, «верил»!»

Всего одно слово. Один-единственный камешек, упавший с края в бездну, но повлекший за собой лавину! Ибо я совершенно отчетливо слышал, как она сказала: «Он любил во мне зверя» — обычная «пикантная» история из области секса, не правда ли? Тогда как на самом деле она сказала: «Он любил меня и верил», — а это, как вы сами понимаете, совсем другой коленкор.

В ту ночь я не мог уснуть. Я курил, смотрел в окно. Голова и слух были какими-то удивительно ясными, словно я наконец избавился от насморка, не проходившего лет тридцать. Я сомневался в себе самом, в своем прошлом, в собственных чувствах и ощущениях; часа в три ночи, окончательно запутавшись, я помчался в клинику — и, разумеется, обнаружил там то, что оказалось хуже всего.

То, что было занесено в истории болезни моей секретаршей, — а медицинских карт было сотни! — совершенно не совпадало с тем, что хранилось у меня в голове!

— То есть…

— То есть, когда я услышал «зверя», на самом деле это было «верил»! «Зов» превратился в «зоб». «Лоб» звучал для меня как «гроб», и наоборот. Я слышал «кыш!», хотя кто-то говорил «мышь». «Лапу» я воспринимал как «шляпу», а «лень» — как «день». В слове «да» мне слышалась «беда», а в слове «нет» — «привет» или даже «омлет». «Запор» превращался в «забор» или «набор», «зуб» — в «дуб», «черт» — в «корт»… Короче, что ни назови, все я слышал неправильно. Десятки, сотни миллионов неверно расслышанных слов! Я весь похолодел от ужаса, меня трясло! Боже мой! Великий и милосердный! Что же это такое? Поистине я стал игрушкой в руках Судьбы.

Столько лет практики! Столько пациентов! «Господи, Брокау, — восклицал я, захлебываясь от рыданий, — ты же подобен Моисею, настолько давно спустившемуся с горы Сион, что слово Божье стало звучать в ушах его не громче писка блохи! И теперь, на склоне дней, постаревший и умудренный, ты пожелал, как и Моисей, перечесть то, что молнией написано было на священных скрижалях, и обнаружил: написано там нечто совсем иное, чем помнится тебе!»

И тогда этот отчаявшийся Моисей оставил все свои посты и бежал в ночь. Хорошо понимая причину своего отчаяния, я сел в поезд и поехал в Фар-Рокавей — возможно, из-за печального отзвука в этом названии, напоминавшего мне о каменистой пустыне.

Я шел по берегу реки, слушая плеск неспокойной воды и грохот приближавшейся грозы, и в душе у меня тоже безумствовала буря. Как, яростно спрашивал я себя, как мог ты жить наполовину глухим и даже не замечать этого?! Ты и узнал-то об этом сейчас только потому, что — исключительно по воле случая! — слух, этот дар Божий, вернулся к тебе! Как же ты мог быть таким беспечным?

Единственным ответом мне был страшный раскат грома над песчаными дюнами.

Ну вот и все о том, какова была та соломинка, что сломала первый горб на спине дурацкого верблюда в человечьем обличье.

Некоторое время мы оба молчали.

Автобус, покачиваясь, катился по золотившейся в лучах солнца прибрежной дороге; в окна залетал легкий ветерок.

— А вторая соломинка? — наконец решился тихонько напомнить я.

Доктор Брокау задрал на лоб свои темные французские очки-поляроиды, и солнечные зайчики, отражаясь от стекол, запрыгали по темноватому салону автобуса. Мы оба молчали, глядя на вспыхивавшие крошечные радуги, — вид у доктора был сперва отрешенный, потом во взгляде его мелькнуло восхищение и наконец нечто похожее на озабоченность.

— Зрение! Проницательность! Способность увидеть текстуру, разглядеть мельчайшие детали! Разве это не чудо? Разве не достойно восхищения? Да, именно восхищения! А что это, в сущности, такое — зрение, проницательность, интуиция? Да и действительно ли мы так уж хотим увидеть и познать наш мир?

— Еще бы! — воскликнул я.

— Типичный и весьма необдуманный ответ юнца. Нет, дорогой мой мальчик, мы этого вовсе не хотим! В двадцать лет — да, пожалуй, мы действительно думаем, что хорошо бы все на свете увидеть, примерить на себя, попробовать. Так и я считал когда-то. Однако у меня с раннего детства было слабое зрение, и я вечно «привыкал» к очередным очкам, прописанным мне окулистом. Просто смешно! И вот наступило время контактных линз. Слава богу, решил я, наконец-то мои глаза смогут видеть как полагается благодаря этим чудесным штучкам, прозрачным точно слеза! И тут вдруг… Но что это было? Может, случай психосоматического заболевания? Недели не прошло, как я вставил контактные линзы, а у меня вдруг существенно улучшился… слух! Уши мои совершенно прочистились! Нет, здесь, конечно, без психосоматики не обошлось… Однако не вынуждайте меня высказывать вслух не сформировавшуюся еще гипотезу, мой друг! Я уверен в одном: стоило вставить крохотные прозрачные стеклышки в мои близорукие, младенчески голубые глаза — и передо мной раскрылся целый мир! И в нем — люди! И на них — Господи, спаси и помилуй! — всякая грязь. И чудовищное количество пор! Саймон, вам когда-нибудь приходило в голову, что люди, по большей части, состоят именно из пор?

Доктор печально прикрыл глаза, давая мне время прочувствовать его вопрос. Я задумался.

— Из пор? — растерянно выдавил я наконец.

— Именно! Но кому это важно? Кому это надо — рассматривать какие-то поры? К сожалению, я — со своим восстановленным зрением — видел их прекрасно! Тысячу, миллион, десять миллиардов… Поры! Крупные, мелкие, бледные, багровые… У каждого — на лице, на руках… Толпы людей шли мимо. Собирались на автобусных остановках. В театрах. У телефонных будок. И все это были сплошные поры и совсем немного реальной плоти! Мелкие поры у миниатюрных женщин. Очень крупные у мужчин-великанов. Или наоборот. Такое множество пор, что казалось, они пляшут вокруг меня, точно пылинки в солнечных лучах, проникающих на закате сквозь узкие окна церкви. Поры! Они целиком захватили мое воображение. Я смотрел на красивых женщин, а видел не прекрасные глаза, не сочные губы, не изящный изгиб ушка… я видел поры! Разве не лучше было бы мне, мужчине, интересоваться тем, как движутся тонкие, хрупкие женские кости внутри покрытой нежной бархатистой кожей плоти? Разумеется, да! Но я видел лишь кожу — точнее, поры в ней, похожие на дырки в сыре или кухонное сито. Красота сникла и превратилась в гротеск. Переводя взгляд с одного предмета на другой, я словно двигал окуляры двухсотдюймового телескопа, помещенного в мою проклятую башку! Куда бы я ни посмотрел, везде я видел изрытую порами, точно лунными кратерами, человеческую кожу. Причем чудовищно близко!

А моя собственная физиономия? Господи, обычное утреннее бритье превратилось в изощренную пытку! Я просто глаз не мог оторвать от зеркала — моя кожа напоминала мне поле битвы, покрытое воронками от снарядов. «Черт тебя побери, Иммануил Брокау! — шептал я. — Твоя кожа напоминает Гранд-Каньон в лучах яркого солнца, или кожуру апельсина, или очищенный от шкурки гранат…»

В общем, благодаря контактным линзам я снова почувствовал себя пятнадцатилетним подростком — то есть меня снова стали терзать бесконечные сомнения, я буквально распинал себя на кресте, немыслимо страдая от ужаса и ощущения полнейшей собственной неполноценности. Самый кошмарный возраст! Неужели теперь прыщавый призрак моего отрочества вновь вернулся, чтобы преследовать меня?

Я проводил ночи без сна, ощущая себя жалкой развалиной. Боже мой, второе отрочество! Господь милосердный, сжалься надо мной! Как же я мог быть так слеп всю свою жизнь? Да, я был слеп и понимал это, но всегда мне казалось, что хорошее зрение не так уж и важно. Так я ползал по этому миру, точно похотливый очкарик-слепец, по близорукости своей не замечая ни у других, ни у себя самого пор и прыщей, зияющих ран и горьких слез. Но теперь реальная действительность решительно выгнала меня на улицу из моего жалкого убежища, и на лице этой действительности я прежде всего увидел поры.

Я поспешил зажмуриться и на несколько дней завалился в постель. Отлежавшись, я сел на постели и провозгласил с широко открытыми глазами: реальная действительность — это еще не все! Не нужны мне такие знания! Я ввожу в действие закон против пор! И принимаю на вооружение те истины, которые чувствую интуитивно или могу подстроить под себя.

Я продал свои глаза.

То есть отдал контактные линзы племяннику, малолетнему садисту, обожавшему всякую дрянь и водившемуся с разными подонками.

И вернулся к своим привычным, уже опять ставшим слабоватыми для меня очкам и прежнему туманному миру сладких грез и нежных видений. Я видел вполне достаточно, но не слишком много. Я обнаружил, что снова способен любить окружавших меня людей-призраков. Я снова видел в зеркале себя «настоящего» и уже вполне мог не только спать спокойно, но даже и нравиться себе, воспринимая собственное лицо как старого доброго приятеля. Я мог смеяться хоть каждый день, настолько я снова был счастлив! Сперва я смеялся негромко. А потом научился и хохотать вовсю.

Ах, Саймон, какая злая шутка — эта наша жизнь!

Тщеславие, и только оно одно заставляет нас покупать контактные линзы, благодаря которым можно увидеть все — и все потерять!

Зато, добровольно расставшись всего лишь с небольшой частичкой того, что называют «мудростью», «реальной действительностью», «истиной», можно вновь ощутить всю полноту жизни! Разве кто-нибудь этого не знает? Писатели-то уж, во всяком случае, знали об этом всегда! Всем известно, что написанные исключительно благодаря вдохновению и интуиции романы порой куда «правдивее» стенографически точных репортажей с указаниями места и времени событий. Да и значат они для человечества куда больше!

И тут наконец мне пришлось-таки посмотреть правде в глаза. Меня мучили две взаимосвязанные, как оказалось, проблемы: мое слабое зрение и мой никуда не годный слух. Боже, шептал я про себя, тысячи людей прошли через мой кабинет, со скрипом ложились на кушетку и ждали, точно в пещере Дельфийского Оракула, когда же послышится эхо моих пророчеств. Ну почему, почему все так нелепо? Я же никого из своих пациентов как следует не видел и не слышал!

Кто на самом деле была эта мисс Харботтл?

А что я могу сказать о старом Динсмьюре?

А как в действительности выглядела мисс Гримс? Какого цвета были у нее волосы? И какой размер одежды она носила?

И правда ли, что миссис Скрепуайт была похожа — как внешне, так и шелестящим голосом — на древнюю египетскую мумию, выпавшую из своих лохмотьев прямо у меня на смотровом столе?

Я даже догадываться ни о чем не мог. Две тысячи дней тумана отделяли от меня моих утраченных теперь детей — их веселые голоса сперва окликали меня откуда-то издали, а потом умолкли совсем.

Боже мой, я же слонялся по рыночной площади, не замечая, что на груди у меня табличка: «Слеп и глух», и люди спешили бросить в мою нищенскую плошку горсть мелочи, расталкивая тех, кто уже излечился с моей помощью. Излечился! Вот уж действительно чудо! Ничего себе лекарь — старая развалина без руки, без ноги! Но что, что именно я говорил своим пациентам? Каким образом ставил правильный диагноз, если ничего не мог толком расслышать? Да и кто они такие, в самом деле? Каковы они в действительности? Этого я никогда не узнаю.

И тогда я решил: в городе по крайней мере сотня психиатров, которые видят и слышат куда лучше меня, однако даже их пациенты вдруг начинают купаться в море голышом, или ни с того ни с сего посреди игры покидают спортплощадку, или скручивают ни в чем не повинных женщин по рукам и ногам и любуются содеянным, преспокойно раскуривая сигару.

Приходилось признать: карьера моя, несомненно, удалась.

Но ведь даже в сказке, как известно, «битый небитого везет». Битый просто не может везти битого! Как и слепой, да к тому же хромой, не может исцелить хромого, да к тому же слепого.

Так кричал мой разум, однако какой-то наглый голосишко из дальнего уголка моей души отвечал ему с издевкой: порой пчелиный воск может оказаться крепче бычьих рогов! Ты, Иммануил Брокау, точно фарфоровый гений — весь в трещинах от старости, но все равно великолепен. Твои замутненные глаза видят что-то недоступное прочим, твои забитые пробками уши слышат неслышимое. Ты лечишь, пользуясь своими несовершенными органами чувств, на не подвластном разуму уровне! Браво!

Но нет, не мог я жить как прежде со столь полноценной неполноценностью! Не мог я долее хранить с самодовольным видом свою тайну, позволявшую мне морочить людям голову, и продолжать играть роль доктора Айболита, что лечит всех тварей земных подряд!

Что ж, мне было из чего выбирать. Например, снова вставить контактные линзы. Или купить слуховой аппарат, чтобы помочь моему и без того быстро восстанавливавшемуся слуху. А что потом? А потом я бы обнаружил, что начисто утратил свое «шестое чувство», так помогавшее мне и так удачно сочетавшееся с плохим зрением и слабым слухом в течение тридцати лет моей врачебной практики. Да я бы полностью потерял себя — что было бы ужасно не только для меня, целителя, но прежде всего для моих пациентов.

С другой стороны, как работать, оставаясь слепым и глухим? Это же чудовищный обман, хотя все мои записи в полном порядке — чистые, свежие, отутюженные, только что из прачечной!..

И я решил выйти на пенсию.

Сложил вещички и сбежал в пронизанную солнцем, золотистую, неведомую даль, решив, что пусть лучше уши мои совсем закупорит загадочными восковыми затычками…

Наш автобус по-прежнему ехал вдоль побережья. День был теплый. Легкие облачка порой скрывали солнце, и тогда их тени пробегали по пляжам и по телам купальщиков, растянувшихся на песке под разноцветными зонтами.

Я прокашлялся.

— Доктор, неужели вы больше никогда не захотите лечить людей?

— Но я и теперь их лечу!

— Вот как? А только что вы сказали…

— О, разумеется, неофициально, не имея собственного кабинета, не получая гонораров — нет, этого больше не будет никогда! — Доктор тихонько засмеялся. — Я по-прежнему не могу понять, как умудрился вылечить стольких людей практически «наложением рук» — особенно если учесть, что руки у меня, если можно так выразиться, были «по локоть отрублены». Впрочем, мои «руки» и теперь при мне: я по-прежнему пользуюсь своими загадочными способностями.

— Каким же образом?

— С помощью этой вот рубашки. Вы же сами видели. И слышали.

— Как вы разговаривали с пассажирами?

— Именно. Посмотрите — какая расцветка, какое буйство красок! Мужчина, скажем, увидит в этой пестроте одно, а юная девушка — совсем другое. А этот малыш — третье. Зебры, козы, молнии, египетские амулеты… Что, что, что это такое? — спрашиваю я. И мне отвечают, отвечают, отвечают… Словом, я человек в рубашке Роршаха.

У меня дома дюжина таких рубашек.

Всевозможных расцветок, самых невероятных. С потрясающими рисунками. Одну из них специально для меня успел еще создать гениальный Джексон Поллак. Я ношу их по очереди — иногда один день, иногда неделю, в зависимости от того, многие ли и достаточно ли быстро и вдохновенно отвечают на мои вопросы. Потом я снимаю одну рубашку и надеваю новую. Десять миллиардов изумленных взглядов, десять миллиардов неожиданных ответов!

Да, я запросто мог бы продать такую рубашку вашему психоаналитику, приехавшему сюда в отпуск. Чтобы он тестировал ваших друзей. Или действовал на нервы вашим соседям. Или смешил вашу жену. Но нет! Это исключено, это мое личное и самое любимое развлечение! Я не стану делить его ни с кем! Я, мои рубашки, залитые солнцем пляжи, этот вот автобус и еще — тысяча солнечных дней впереди! Меня ждут пациенты.

Итак, я брожу по берегу — странно, но в этих местах не бывает зимы! Удивительно, но здесь, по-моему, не бывает и «зимы тревоги нашей» и даже смерть кажется совершенно невероятной, всего лишь пустым слухом, стоит зайти за дюны. Я иду куда и когда захочу, встречаюсь с разными людьми, и моя рубашка хлопает на ветру, как парус. Могу пойти на север или на юг, а может, сверну к юго-западу, и повсюду в ответ на мои вопросы у людей изумленно открываются глаза и они смотрят на меня — кто рассеянно, кто злобно, кто весело подмигивая, кто с трудом выговаривая слова от смущения. Но стоит кому-то одному сказать хотя бы слово насчет того, что он видит среди пересекающихся линий и пестрых клякс, как я умолкаю и останавливаюсь. Порой мы с этим человеком некоторое время беседуем. Иногда я даже иду вместе со всей его компанией купаться. И наши тела рассекают водную гладь — как я своими разговорами рассекаю души. Мы можем брести по берегу часами, особенно если погодка хороша. Я редко провожу в одной и той же компании более одного дня, так что люди, не зная, с кем они идут рядом, свободны от каких бы то ни было условностей. Они мне ничем не обязаны. И говорят что хотят. И все они невольно становятся моими пациентами! А потом они идут дальше по окутанному вечерними сумерками берегу, навстречу завтрашнему ясному дню, а я остаюсь позади, глухой и слепой старый человек, и машу им вслед рукой, желая счастливого пути, а потом отправляюсь домой и с удовольствием ужинаю, чувствуя, что сделал свою работу хорошо.

Но иногда я встречаю на пляже какую-нибудь наполовину уснувшую душу. Из такого человека не так-то просто вытащить его тревоги и уничтожить их при ярком солнечном свете. Одного дня на это не хватит. Ну что ж, мы, как бы случайно, встречаемся снова — через неделю — и бродим по кромке прибоя, беспечно болтая или, напротив, рассказывая о себе нечто сокровенное. И я на ходу выслушиваю исповедь человека задолго до того, как за него возьмутся тупые священники, как его одолеют слухи и собственные тяжкие сожаления. Самое ведь обычное дело — друзья гуляют, разговаривают, слушают друг друга и уже тем самым излечивают себя, раскрывая другому тайну своих сомнений и печалей. Хорошие друзья должны делиться друг с другом бедами, должны «дарить» друг другу собственные страхи и уныние. Только так они могут от этого избавиться.

Мусор скапливается не только на лужайках и пляжах, но и в душах. С помощью всего лишь яркой рубашки и примитивной палки с гвоздиком на конце для сбора мусора я каждый день на рассвете начинаю… чистить пляжи. О, как там много тел, согретых жарким солнцем! И сколько заблудших душ, потерявших дорогу во тьме! Я стараюсь никого не пропустить и ни об кого не… споткнуться.

В окно автобуса ворвался свежий и прохладный ветер, и по старой пестрой рубашке доктора пробежали волны.

Автобус остановился.

Доктор Брокау, точно вдруг заметив, что проехал свою остановку, вскочил.

— Подождите!

Все пассажиры разом обернулись с улыбкой, точно ожидая выхода эстрадной звезды.

Доктор похлопал меня по руке и бросился к передней двери автобуса. Уже готовясь сойти, он обернулся, шлепнул себя по лбу, снял черные очки, подмигнул мне и возопил:

— А вы-то!

По всей вероятности, я уже стал для близорукого доктора персонажем с картины какого-нибудь представителя пуантилизма — я сидел слишком далеко от него.

— А вы-то сами! — Да, он обращался ко мне — загадочному облачку живой материи, и точно такие же теплые облачка окружали его со всех сторон. — Вы-то ведь так мне ничего и не сказали! Так что же, что видите вы?

Он выпрямился во весь рост, чтобы я мог получше разглядеть его невероятную рубашку, рубашку Роршаха, трепетавшую на ветру и переливавшуюся всеми красками радуги.

Я посмотрел на нее. Зажмурился на мгновение и возвестил:

— Это восход солнца!

Доктор привычно мягко парировал:

— А вы уверены, что не закат?

И приложил согнутую чашечкой ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

Я снова посмотрел на его рубашку и улыбнулся. Я надеялся, что он увидит, почувствует мою улыбку, даже если будет в тысяче миль от этого автобуса!

— Нет, — сказал я. — Это, конечно же, восход. И очень красивый.

Он зажмурился, как бы переваривая то, что я сказал. Его руки, великие руки доктора Брокау, блуждали по полотну старой, потрепанной и ставшей совсем мягкой рубашки, точно по знакомым берегам. Потом он согласно кивнул, открыл свои светло-голубые глаза, махнул мне на прощание рукой и шагнул в свой широкий мир.

Когда автобус тронулся, я посмотрел назад.

И увидел, как доктор Брокау, сразу же сойдя с шоссе, бредет по пляжу среди нежащихся на солнце тысяч купальщиков, выбирая наугад одного из представителей этого теплого мирка.

Казалось, он легко идет по морю из человеческих тел, «аки по суху», и мне еще долго была видна его высокая фигура.

Генрих Девятый

— Вот он!

Двое мужчин подались вперед. Вертолет клюнул носом. Внизу мелькнул берег.

— Нет. Все скалы да мох.

Пилот качнул головой, и вертолет, качнувшись, устремился прочь. Белые скалы Дувра остались позади. Гигантская стрекоза взметнулась над зеленью лугов, кружась меж зимних облаков, рассекая их клинками мокрых лопастей.

— Погоди-ка! Туда! Снижайся!

Машина упала в трепещущую траву. Пассажир, кряхтя и скрипя, как плохо смазанный механизм, осторожно выбрался из пузыря кабины. Затем побежал. Задыхаясь, слабо крикнул в налетевший ветер:

— Гарри!

Впереди, на склоне, человек в лохмотьях побежал, спотыкаясь.

— Я ничего такого не сделал!

— Гарри, я не из полиции! Это же я, Сэм Уэллс!

Беглец, помедлив, остановился, застыл на скале над морем, руки в перчатках теребили длинную бороду.

Сэмюэл Уэллс, ловя ртом воздух, подбежал к нему, не касаясь, чтобы не спугнуть.

— Гарри, болван ты чертов. Сколько недель прошло! Я уж боялся, что не найду тебя.

— А я боялся, что найдешь.

Гарри открыл глаза, весь дрожа, перевел взгляд со своей бороды и перчаток на Сэмюэла, своего друга.

Вот они, два старика, все седые, насквозь промерзшие, на сырых декабрьских скалах.

Столько лет они знакомы, так много лет, что могли бы поменяться лицами. Что глаза, что рот — не отличить. Этакие древние братья. Лишь тот, что вылез из вертолета, чуть отличался. Из темного вороха его одежд глядела нелепая гавайская рубашка. Гарри старался на нее не смотреть.

В глазах у обоих стояли слезы.

— Гарри, я здесь с тем, чтобы тебя предупредить.

— Нет в этом нужды. Зачем еще мне, по-твоему, прятаться. Что, последний день настал?

— Да, последний.

Постояли, подумали.

Завтра Рождество. Последние суда уходят сегодня, в его канун. Англия, камень среди туманных вод, станет погребенным во мгле мраморным монументом с высеченной дождем эпитафией. Лишь чайки будут здесь править. А в июне миллиард июньских бабочек-монархов вспорхнет над морем, как праздничное конфетти.

Гарри заговорил, не сводив глаз с набегающих волн:

— Что, к закату отсюда все придурки свалят, до последнего?

— Да, как-то так.

— Прямо оторопь берет. А ты что же, Сэмюэл, меня силой увезти собрался?

— Скорее уж, уговорить.

— Уговорить? Господи Боже, Сэм, ты что, полвека же меня знаешь. Невдомек тебе, что ли, что я стану последним из людей, одним во всей Британии, нет, не так: во всей Великой Британии?

«Последний человек Великой Британии, — подумал Гарри, — послушай, Господи! Звонит колокол. Великий лондонский колокол, что слышался сквозь дождь и все времена до этого самого странного дня и часа, когда все, все, кроме одного, покинут этот курган народов, этот зеленый могильный холм в море холодного света.

Кроме него. Одного.

— Послушай, Сэмюэл. Мне и могила здесь готова. Бросить ее жалко.

— Кто тебя в нее опустит?

— Сам лягу, как час придет.

— А закапывать кто будет?

— Земля весь прах приберет, Сэм. И ветер тоже. Ох, боже ты мой! — Слова вырвались сами, против воли. И слезы брызнули тоже, к его удивлению.

— Что мы вообще здесь делаем? К чему все эти прощания? Почему в проливе, на рейде, последние корабли и все самолеты улетели? Куда подевались люди, Сэм? Что же такого стряслось?

— Ну, — тихо проговорил Сэмюэл Уэллс, — тут все просто, Гарри. Погода дрянная. Тут вечно так. Никто об этом особо не болтал, смысла-то не было. А теперь вот Англии конец пришел. Будущее за…

Они разом взглянули на юг.

— За треклятыми Канарами, что ли?

— И Самоа.

— И Бразильским побережьем?

— И про Калифорнию не забывай, Гарри.

Оба рассмеялись.

— Калифорния. Шутка ли, забавное местечко. Да ведь там от Сакраменто до Лос-Анджелеса уже миллион наших?

— А во Флориде еще столько же.

— А еще два миллиона теперь вверх ногами ходят, свалили в Австралию с Новой Зеландией за каких-то четыре года.

Кивали друг другу, когда звучали цифры.

— Что ж, Сэмюэл, человек думает так, а солнце иначе. И человек поступает по велению крови и кожи. Кровь зовет его на юг. Две тысячи лет так было. А мы слышать не хотели. На солнце обгореть теперь все равно что влюбиться, знаешь ли. И вот, наконец, лежит он себе под чужим небом и говорит, глядя на слепящее солнце: милосердный Боже, вразуми же меня.

Сэмюэл восхищенно покачал головой.

— Продолжай в том же духе, и не придется тебя похищать.

— Нет уж, Сэмюэл, солнце, может, тебя чему и научило, но не меня. А хотелось бы. По правде, невесело мне тут одному будет. Может, останешься со мной, Сэм, как в старые добрые, когда мальчишками еще были, ты да я, а? — Он крепко сжал локоть друга.

— Господи, тебя послушать, так я короля и отечество предаю.

— Да перестань. Никого ты не предаешь, тут же никого нет. В 1980-м, когда мы были детьми, кто мог представить, что вечное лето уведет отсюда Джона Булля на все четыре стороны?

— Я всю свою жизнь тут мерзну, Гарри. Все эти годы напяливать на себя столько свитеров, угля-то в ведре вечно не хватало. Столько лет ни тебе неба синего, разве что в первый июньский день полосочкой, ни тебе запаха сена в июле, и ни дня без дождя, и зима в первый день августа, и так год за годом. Не могу я так больше, Гарри. Не выдержу.

— И не надо. Уж мы-то все вволю настрадались. Все вы заслужили хороший отпуск на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и в Пасадене. Дай руку, вот так. Пожми, да покрепче! Сегодня великий день. И сегодня мы вместе!

— Богом клянусь, так и есть.

— Так вот, Сэм, когда уедешь, поселишься на Сицилии, в Сиднее или в калифорнийской апельсиновой роще, расскажи об этом дне газетчикам. О тебе, может, целую колонку напишут. И в учебниках истории тоже. Там-то найдется полстранички для тебя и меня, последнего пассажира и последнего провожающего? Сэм, Сэм, все кости мне переломаешь, ну да ладно, обними покрепче, это ведь в последний раз.

Они разняли руки, задыхаясь, со слезами на глазах.

— Гарри, проводишь меня до вертолета?

— Нет, боюсь, не выдержу. Вдруг еще подумаю о солнце в такой мрачный день, запрыгну в кабину и улечу.

— Ну и что, беды же в том не будет?

— Еще как будет! Я ведь, Сэмюэл, должен хранить наши берега от захватчиков. Норманнов, викингов, саксов. Я все побережье обойду, туда и обратно, от Дувра до Фолкстона.

— Что, старик, и Гитлера отвадишь?

— Вместе с его железными легионами духов.

— Это еще как, Гарри?

— Не один же я буду. На берегу, может, Цезаря встречу. Он здесь парочку дорог оставил, ему здесь нравилось. По ним я и пройду, призвав на бой духов достойных захватчиков, чтобы одолеть недостойных. Кому, как не мне, призывать и изгонять духов, выбирая, что захочу, из всей нашей проклятой истории?

— Тебе. Только тебе.

Последний англичанин взглянул на север, затем на запад, затем на юг.

— А как увижу, что везде порядок, от вон того замка до вон того маяка, и услышу орудийные залпы Ферт-оф-Форт, и обойду всю Шотландию с писклявой, плохонькой волынкой, каждый канун Нового года, Сэм, я стану спускаться по Темзе и каждый раз тридцать первого декабря до конца моих дней я, ночной страж Лондона, да-да, буду совершать обход, звоня в колокола старинных церквей. «Лимоны, апельсины», — поют колокола святого Климента. Колокола в Боу. Святой Маргариты. Святого Павла. Уж ради тебя, Сэм, я заставлю поплясать их канаты, и надеюсь, здешний холодный ветер прилетит к тебе, на юг, уже теплым, и потреплет седые волосы у тебя в загорелых ушах.

— Буду слушать внимательно, Гарри.

— Слушай еще! Засяду в палате лордов и общин и стану вести дебаты, сперва проиграю, а через час, глядишь, выиграю. Скажу речь, мол, никогда еще в истории многие не были столь обязаны немногим, и услышу вой сирен на старых записях, и трансляции передач, что шли до нашего с тобой рождения. А за несколько секунд до первого января я взберусь на Биг-Бен, устроюсь там вместе с мышами, пока часы бьют двенадцать. И на Скунском камне я тоже как-нибудь посижу.

— Ну, вот еще!

— Прямо на него усядусь. Или на то место, где он был, пока его не увезли почтой на юг, в Саммерс Бэй. Скипетр себе подыщу, может, сгодится змея, замерзшая в каком-нибудь декабрьском саду. Корону себе склею и коронуюсь. А нарекусь другом Ричарда, Генрихом, потомком Елизаветы Первой и Второй в изгнании. Один в пустынном Вестминстере, бок о бок с прахом Киплинга и историей под пятой, глубокий старец и, быть может, безумец, владыка и подданный, смогу ли я стать королем туманных островов?

— Сможешь, кто ж тебе помешает?

Сэмюэл Уэллс вновь облапил его, затем развернулся и потрусил к ждавшему вертолету. На полпути он обернулся:

— Боже ж ты мой. Подумать только. Твое имя, Гарри. Для короля в самый раз!

— Да уж, неплохое.

— Ты меня прощаешь?

— Солнце всех прощает, Сэмюэл. Следуй за ним.

— А Англия простит?

— Англия там, где ее народ. Я здесь останусь, со старыми косточками. А тебя, Сэм, ждет ее сладкая плоть, загар на гладкой коже, ее тело, полное сил, иди уже!

— Прощай.

— Да хранит тебя Бог, тебя и твою желтую гавайку!

Ветер оборвал их, они еще кричали что-то, не слыша друг друга, махали руками, и Сэмюэл втиснулся в вертолет, загудевший, как пчелиный рой, и уплывший вдаль, как белый летний цветок.

А последний англичанин, оставшийся позади, захлебываясь слезами, кричал:

— Гарри! Тебе ненавистны перемены? Ты против прогресса? Видишь теперь, к чему все это? Что все уплыли на кораблях и улетели на самолетах по зову хорошей погоды? Теперь-то мне все ясно. Как тут противиться, когда прямо за порогом вечный август? Да, да! — Он плакал на скале, скрипел зубами и воздевал руки, грозя кулаками исчезающему вертолету.

— Назад! Вернитесь, предатели!

Нельзя же вот так бросить старую Англию, бросить Пипа и весь этот вздор-чепуху, Железного Герцога и Трафальгар, Конную Гвардию под дождем, Лондон в огне, жужжащие бомбы и сирены, дитя на руках, высоко на дворцовом балконе, похоронный кортеж Черчилля, что все еще на улице, все еще там! И Цезарь еще не отправился в свой Сенат, и таинства в Стоунхендже этой ночью! Бросить все, все, все?!

На краю утеса на коленях одиноко стоял последний из королей Англии, Гарри Смит, и рыдал.

Вертолет уже исчез, улетел на зов августовских островов, где птицы воспевали сладость лета.

Старик обернулся, оглядев окрестности, и подумал: да, все так же, как сотню тысяч лет назад. Повсюду тишь да глушь, а теперь еще и скелеты городов, да старик Гарри, король Генрих Девятый.

В траве он нашарил свои пожитки: сумку с книгами и плитку шоколада, подняв Библию и Шекспира, заляпанного Джонсона, замусоленного Диккенса, Драйдена и Поупа, и вышел на путь, что вел сквозь всю Англию.

Завтра Рождество. Он пожелал всему миру счастья. Главным подарком для людей всей Земли стало солнце. Швеция опустела. Никого не осталось в Норвегии. В забытых Богом холодных краях больше никто не жил. Теперь всех грели очаги благословенных им земель, их теплые ветра и ласковое солнце. Больше нет нужды выживать. Жизнь человеческая возродилась, как завтра Христос, на юге, в вечной свежести яслей.

Сегодня, в какой-нибудь церкви, он будет молить о прощении за то, что называл их всех предателями.

— Есть еще кое-что, Гарри. Голубой цвет.

— Голубой? — спросил он.

— По пути раздобудь какой-нибудь голубой мелок. Англичане же когда-то разрисовывали ими себя.

— Ах да, голубые с головы до пят!

— Где конец, там и начало, а?

Он натянул потуже шапку. Дул холодный ветер. Облизнулся, пробуя на вкус первые снежинки.

Радость переполняла старика, будто заново родившегося, и он вообразил, как золотым рождественским утром зовет в распахнутое окно:

— Милый мой мальчик, любезный мой, нет ли в лавке, что вниз по улице, доброй, откормленной индюшки?

— На витрине висит одна, — ответил мальчонка.

— Купи-ка мне ее! Приведешь приказчика, дам тебе шиллинг. А обернешься меньше, чем за пять минут, так и целую крону!

И мальчишка помчался к лавке.

Застегнув свой плащ, с книгами под мышкой, старик Гарри, Эбенезер Скрудж, Юлий Цезарь, мистер Пиквик, Пип, а с ними и полтысячи других, отправились в путь по зимней дороге. Она была длинна и прекрасна. Волны салютовали им залпом на берегу, а северный ветер играл на волынках.

Десять минут спустя, когда он, напевая, скрылся за холмом, похоже, что вся земля Англии была готова принять людей, что когда-нибудь прибудут…

Заброшенный город на Марсе

В космосе плавал огромный глаз. А за ним находился маленький глаз, спрятанный где-то в металле и машинах и принадлежавший человеку, который смотрел и никак не мог насмотреться на множество звезд и на то, как угасает и разгорается свет за миллиарды миллиардов миль от него.

Маленький глаз закрылся от усталости. Капитан Джон Уайлдер застыл на месте, держась за телескоп, обшаривавший пространство, постоял так и пробормотал:

— Так которая же?

— Выбирайте, — отозвался стоявший рядом с ним астроном.

— Если бы это было так просто… — Уайлдер открыл глаза. — Что нам известно об этой звезде?

— Альфа Лебедя II. По размеру и спектральным показателям похожа на Солнце. Возможно наличие планетной системы.

— Возможно. Не наверняка. Если мы ошибемся в выборе, то людям, которых мы отправим в двухсотлетнее путешествие в поисках планеты, которой может вовсе не оказаться, останется только молиться. Нет, молиться придется мне, потому что окончательный выбор за мною, и мне тоже предстоит участвовать в этом путешествии. И все же, как нам узнать это наверняка?

— Никак. Мы можем только сделать предположение, отправить корабль в полет и уповать на Бога.

— Не очень-то ободряюще звучит. Ну, ладно, хватит. Устал.

Уайлдер тронул выключатель, наглухо закрывший огромный глаз — космическую линзу с ракетным приводом, которая холодно взирала в бездну, много видела, но мало что понимала, а сейчас не понимала вовсе ничего. Ракета-лаборатория вслепую дрейфовала в бескрайней ночи.

— Домой, — сказал капитан. — Поехали домой.

И ослепший побирушка, протянувший руку к звездам, извернулся в огненном вихре и умчался прочь.

Сверху города марсианского пограничья выглядели очаровательно. Снижаясь для посадки, Уайлдер смотрел на неоновые огни среди голубых холмов и думал: «Мы зажжем свет в мирах, отстоящих на миллиарды миль отсюда, и дети людей, живущих под этими огнями сейчас, нашими стараниями обретут бессмертие. Очень просто: если мы добьемся успеха, они будут жить вечно».

Жить вечно. Ракета приземлилась. Жить вечно.

Ветер, дувший со стороны приграничного города, пропах смазкой. Где-то лязгал алюминиевыми зубами музыкальный автомат. Около ракетодрома ржавел на свалке металлический лом. Посреди просторной асфальтированной площадки одиноко плясала на ветру старая газета.

Уайлдер, замерший на краю лифтовой площадки, вдруг подумал, что хорошо бы не спускаться вниз. Огни неожиданно стали людьми, а не словами, которыми, как бы огромны они ни были, можно было с непринужденным изяществом играть в уме.

Он вздохнул. Слишком уж тяжело бремя людей. Слишком уж далеко до звезд.

— Капитан… — произнес кто-то за его спиной.

Он шагнул вперед. Лифт тронулся. Под негромкий скрип они спускались к самой настоящей почве, по которой ходили самые настоящие люди, ожидавшие от него решения.

В полночь почтовый приемник зажужжал и выплюнул патрон с посланием. Уайлдер, сидевший за столом, загроможденным магнитными лентами и перфокартами, долго не прикасался к нему. Когда же он наконец извлек послание, то, пробежав его глазами, скомкал листок, но потом развернул и перечитал:

На следующей неделе завершится заполнение каналов. приглашаем вас на прогулку на яхте. избранные гости. четырехдневное путешествие в поисках затерянного города. заранее признателен за участие.

И. В. Ааронсон

Уайлдер, моргая, посмотрел на записку и тихонько рассмеялся. Потом опять скомкал было листок, но не выбросил его, а поднял телефонную трубку и сказал:

— Телеграмма И.В. Ааронсону, Марс-сити I. Ответ положительный. Без разумных оснований, но все же… положительный.

И положил трубку. А потом долго сидел и смотрел в ночь, поглотившую все шепчущие, тикающие и двигающиеся машины.

Сухой канал ждал.

Он ждал уже двадцать тысяч лет, но не видел ничего, кроме пыли, текущей по нему призрачными приливами и отливами.

Но совсем скоро он зажурчит.

И это журчание перейдет в плеск бьющейся о набережные воды.

Как будто могучий механический кулак обрушился на скалу где-то вдали, сотряс воздух, и раздался крик: «Чудо!» — по каналам гордо покатилась высокая стена воды, заполнила все давно забывшие о ней закоулки канала и двинулась в сторону древних иссохших до праха пустынь, удивительных старинных верфей, подняла скелеты кораблей, заброшенных за тридцать тысяч лет до того, как вода полностью улетучилась.

Прилив завернул за поворот и поднял кораблик, свежий, как само утро, с блестящими новенькими серебряными винтами и медными трубами и сшитым на Земле новым ярким флагом. Борт причаленного к берегу канала кораблика украшала надпись «Ааронсон I».

На палубе кораблика улыбался человек с тем же именем. Мистер Ааронсон сидел и прислушивался к воде, оживавшей под днищем корабля.

Сквозь плеск воды прорезался звук приближавшейся машины на воздушной подушке, приближавшегося мотоцикла, а в воздухе, как будто повинуясь волшебному расписанию, притянутые блеском течения на старом канале, как оводы, появилось несколько приближавшихся людских фигур, которые вынырнули из-за холмов на реактивных ранцах и повисли в небе, как будто не веря в этот многолюдный сбор, устроенный одним богачом.

Богач с хмурой улыбкой окликал своих новоявленных детишек, приглашал их укрыться от зноя у него в гостях и отведать его еды и питья.

— Капитан Уайлдер! Мистер Паркхилл! Мистер Бомон!

Уайлдер посадил свой «подушечник».

Сэм Паркхилл покинул мотоцикл, потому что увидел яхту и влюбился в нее с первого взгляда.

— Мой Бог! — воскликнул Бомон, актер, составлявший часть небесного фриза, на котором, как яркие пчелы на ветру, танцевали несколько человек. — Я плохо рассчитал время и прибыл слишком рано. Зрителей совсем нет!

— Я сам буду рукоплескать вам! — крикнул старик, подкрепил слова делом и тут же добавил: — Мистер Эйкенс!

— Эйкенс? — повторил Паркхилл. — Охотник на крупную дичь?

— Он самый!

И Эйкенс спикировал к ним, как будто желал сграбастать их проворными когтями. Он походил на коршуна. Он был закален и заострен, как бритва, той стремительной жизнью, которую вел. И острие этой бритвы сейчас рушилось на людей, которые ничем перед ним не провинились. За мгновение до, казалось бы, неминуемой катастрофы охотник завис в воздухе и, под мягкое верещание реактивного двигателя, легко коснулся мраморного причала. Его тонкую талию охватывал патронташ. Карманы пузырились, как у мальчишки из кондитерской лавки, как будто он набил их сластями-пулями и деликатесами-гранатами. В руках он, словно малолетний хулиган, сжимал ружье, похожее на молнию, вырвавшуюся прямо из руки Зевса, однако на нем имелось клеймо «Сделано в США». На обожженном до африканской черноты, изрезанном морщинами лице выделялась белая фарфоровая улыбка. Глаза же, по удивительному контрасту с дубленой складчатой кожей, были подобны синевато-зеленым, с мятным оттенком кристаллам. Он совершенно неощутимо коснулся земли.

— Лев рыщет по земле иудейской! — заорал кто-то в небесах. — Теперь узрите агнцев, гонимых на закланье!

— Гарри, замолчи, ради бога, — послышался женский голос.

И еще два воздушных змея приблизились, неся по ветру свои трепещущие души, обретя жуткую человекоподобность.

Богач просиял.

— Гарри Харпвелл!

— Узри ангела Господня, грядущего с Благой Вестью! — продолжал вещать паривший в небе мужчина. — А Благовещение…

— Опять напился, — сообщила его жена, которая, не оглядываясь, летела впереди.

— Меган Харпвелл, — произнес богач, как антрепренер, представляющий свою труппу.

— Поэт, — добавил Уайлдер.

— И жена поэта, барракуда, — пробормотал Паркхилл.

— Я не пьян, — громко сообщил ветру поэт. — Я всего лишь возвышен.

И тут он закатился таким раскатом хохота, что стоявшим внизу захотелось вскинуть руки, чтобы прикрыться от обвала.

Опускаясь, как раскормленный воздушный змей, поэт, жена которого теперь плотно стиснула губы, звучно стукнулся об яхту. Он опять сделал благословляющий жест и подмигнул Уайлдеру и Паркхиллу.

— Харпвелл, — провозгласил он. — Разве не подходит это имя — родник арфы — великому современному поэту, который страдает в настоящем, живет в прошлом, крадет кости из гробниц старых драматургов и летает на этом новомодном ветрожуйном миксере, чтобы обрушивать вам на голову сонеты? Мне жаль старых простодушных святых и ангелов, не имевших невидимых крыльев, подобных тем, что даны мне, дабы кружиться в пируэтах стремительной иволгой и биться в экстатических конвульсиях, распевая в воздухе свои псалмы или отправляя души на адские мучения. Жалкие земнородные воробьи с подрезанными крыльями. Лишь гений их способен был к полету. Лишь музе их была ведома прелесть воздушной болезни…

— Гарри, — перебила его жена, стоявшая на земле с закрытыми глазами.

— Охотник! — воззвал поэт. — Эйкенс! Перед вами лучшая в мире дичь — крылатый поэт. Я обнажу грудь. Пустите в полет жало вашей медоносной пчелы! Обрушьте меня, Икара, наземь, коль ваше ружье в себя вобрало сиянье солнца стволом своим, и высвободите лесной пожар единый, что к небесам воздвигнется и обратит жир, харю, фитиль и лиру в жалкое смоляное чучелко. На изготовку, целься, огонь!

Охотник добродушно изобразил прицеливание.

Поэт же, расхохотавшись еще громче, действительно распахнул рубашку, выставив голую грудь.

И в этот миг на берегу канала воцарилась тишина.

Там показалась идущая пешком женщина. За нею шла горничная. Нигде не было видно никакой машины, и можно было подумать, что они преодолели долгий путь от марсианских холмов и наконец дошли до места назначения.

Этот безмолвный выход придал Каре Корелли особое достоинство и привлек к ней всеобщее внимание.

Поэт прервал свой лирический монолог и приземлился.

Все собравшиеся дружно уставились на актрису, а та смотрела на них, словно не видя. На ней был черный — точно такого же оттенка, как ее черные волосы — облегающий брючный костюм. Она производила впечатление женщины, не имевшей обыкновения много говорить, и сейчас приближалась так, будто высматривала, не решится ли кто-нибудь пошевелиться без приказа. Ветер играл ее волосами, рассыпавшимися по плечам. Лицо ее потрясало бледностью. И на присутствовавших взирали не столько ее глаза, сколько эта бледность.

А потом, так и не сказав ни слова, с видом человека, твердо знающего свое предназначение, она сошла на яхту и села впереди, как носовая фигура.

Мгновения тишины завершились.

Ааронсон провел пальцем по отпечатанному списку гостей.

— Актер, красавица, она же актриса, охотник, поэт, жена поэта, капитан ракеты, бывший инженер. Все в сборе!

Стоя на кормовой палубе своей внушительной яхты, Ааронсон развернул карты.

— Леди, джентльмены, — произнес он. — Нам предстоит не просто четырехдневная попойка или бесцельная прогулка. Мы отправляемся в Поиск!

Он сделал паузу, выждал, пока лица загорятся интересом, пока глаза увидят карту, и продолжил:

— Мы ищем легендарный затерянный марсианский город, некогда носивший имя Диа-Сао. Еще его называли Городом Рока. С ним связана какая-то ужасная история. Жители бежали оттуда, как от чумы. Город опустел. Пуст он и сейчас, через много веков.

— За последние пятнадцать лет, — вмешался капитан Уайлдер, — мы сфотографировали, нанесли на карты и подробно описали каждый акр поверхности Марса. Судя по вашим словам, это было очень крупное поселение, и его просто невозможно было не заметить.

— Совершенно верно, — ответил Ааронсон. — Вы вели съемку с высоты и с поверхности планеты. Но никто еще не искал его с воды! Потому что каналы до этого момента были пусты! Зато теперь, когда заполнился последний канал, мы отправимся по воде в те места, куда ходили корабли в незапамятные времена, и увидим последние из оставшихся досель неведомыми красот Марса. — Он сделал короткую паузу и продолжил: — И где-то на нашем пути — и это так же верно, как дыхание, — мы найдем самый прекрасный, самый фантастический, самый мифический город в истории этого древнего мира. И, пройдясь по этому городу — ведь и такое может быть! — узнаем причину, заставившую марсиан десять тысяч лет назад в ужасе бежать из него, как гласит легенда.

Молчание. Затем:

— Браво! Красота! — Поэт энергично встряхнул руку старика.

— А этот город… — сказал Эйкенс, охотник. — Не может ли там найтись оружие, какого мы никогда еще не видели?

— Вполне возможно, сэр.

— Что ж. — Охотник обнял свое ружье-молнию. — Мне осточертела Земля, я стрелял во всех зверей, какие только там водятся, и по горло сыт этими тварями, а сюда прилетел в поисках новых, более крупных, более опасных людоедов любого размера и формы. Ну, а теперь еще и новое оружие! Чего еще можно хотеть? Отлично!

И он швырнул свою серебристо-голубую винтовку через борт. Она пошла ко дну, оставив в прозрачной воде пузырчатый след.

— Так что — прочь отсюда.

— Да, — подхватил Ааронсон, — прочь отсюда.

И, нажав кнопку, включил двигатель яхты.

И вода понесла яхту прочь.

И яхта двинулась в ту сторону, куда был обращен бледный лик хранившей безмолвие Кары Корелли — прочь.

И поэт откупорил первую бутылку шампанского. Пробка громко выстрелила. Вздрогнули все, кроме охотника.

Яхта плавно двигалась изо дня в ночь. Они отыскали древние руины и отобедали среди них, запивая яства отличным вином, доставленным с Земли за сто миллионов миль. И отметили, что путешествие не испортило его вкуса.

Вино явило поэта, а после небольшой дозы поэта сон сошел на пассажиров яхты, которая уверенно двигалась прочь в поисках пока еще не найденного Города.

В три часа ночи так и не сумевший уснуть из-за непривычной, после невесомости, силы тяжести на планете, от которой все тело у него ломило, усталый Уайлдер вышел на кормовую палубу яхты и увидел там актрису.

Она смотрела на воду, скользившую мимо темными откровениями и разбрасывавшую звезды по сторонам.

Он сел рядом с нею и мысленно задал вопрос.

Так же молча Кара Корелли задала этот вопрос самой себе и ответила на него:

— Я оказалась здесь, на Марсе, потому что недавно впервые в жизни услышала правду от мужчины.

Вероятно, она рассчитывала на изумление. Уайлдер ничего не ответил. Судно скользило бесшумно, как струя масла в воде.

— Я красива. Я всю жизнь была красивой. Это значит, что с самого начала люди врали, потому что всего лишь хотели быть со мною. Я выросла, окруженная ложью мужчин, женщин и детей, опасавшихся вызвать мое неудовольствие. Когда красота хмурит брови, мир сотрясается.

Вам доводилось когда-нибудь видеть красивую женщину в окружении мужчин, видеть, как они все кивают, кивают? Слышать их смех? Мужчины будут смеяться всему, что скажет красивая женщина. Да, они могут ненавидеть себя за это, но будут смеяться, говорить «нет» вместо «да» и «да» вместо «нет».

Да, именно так проходил каждый день и каждый год моей жизни. Между мною и всем неприятным стояла толпа лжецов. Их слова облачали меня в шелк.

Но совершенно неожиданно, о, каких-то шесть недель назад, мужчина сказал мне правду. Это была какая-то мелочь. Я даже не помню сейчас, о чем шла речь. Но он не смеялся. Он даже не улыбнулся.

И стоило ему вырваться, этому слову, как я поняла, что происходит нечто ужасное.

Я начала стареть.

Яхту чуть заметно качнуло течение.

— О, их будет еще очень много, мужчин, лгущих и улыбающихся всему, что я говорю. Но мне открылось то будущее, когда Красота уже не сможет вызвать землетрясение, топнув ножкой, и превратить безупречных во всех прочих отношениях мужчин в трусов.

А тот мужчина?.. Он отрекся от этой правды, как только увидел, что она потрясла меня. Но было уже поздно. Я купила билет на Марс, в одну сторону. Когда прибыла сюда, приглашение мистера Ааронсона увлекло меня в новое путешествие, которое закончится… неведомо где.

Уайлдер поймал себя на том, что к завершению монолога актрисы он наклонился и взял ее за руку.

— Нет, — сказала она, отстраняясь. — Не надо слов. Не надо прикосновений. Не надо сочувствия. И мне жалеть себя тоже не надо. — Она впервые улыбнулась. — Разве не странно? Я всегда думала, что, наверно, хорошо будет когда-нибудь услышать правду, прекратить этот маскарад. Как же я заблуждалась! В этом нет ничего хорошего.

Она уставилась на черную воду, бесшумно бежавшую под яхтой. Когда же через несколько часов она подняла от нее взгляд, кресло рядом с нею пустовало. Уайлдер ушел.

На второй день, позволив новым водам нести их, куда пожелают, они приблизились к высокой горной гряде, устроив по пути ленч в древней кумирне и пообедав под вечер в очередных руинах. Затерянный город в разговорах почти не упоминали. Путешественники были уверены, что его не удастся найти.

Но на третий день они без каких-либо подсказок почувствовали приближение некой великой Сущности.

В конце концов поэт облек это чувство в слова:

— Не Бог ли где-то тут, довольный, мурлычет песенку под нос? — произнес он нараспев.

— Какой же ты все-таки гнусный урод, — отозвалась его жена. — Почему ты не можешь говорить по-английски ничего, кроме глупостей?

— Да послушай же, черт побери! — крикнул поэт.

Все прислушались.

— Неужели у вас нет ощущения, будто вы стоите на пороге огромной кухни, с очагом, подобным домне, и где-то там внутри, в приятном тепле, движутся гигантские руки, облепленные мукой, пахнущие чудесными потрохами и восхитительными внутренностями, окровавленные и гордящиеся этой кровью… будто где-то там Бог стряпает к обеду Жизнь? В котле над Солнцем варево для того, чтобы жизнь процветала на Венере, в другом чане — густой суп из костей и нервного сердца, чтобы запустить животных на планеты, разбросанные на десять миллиардов световых лет. И разве не доволен Бог своей грандиозной работой в великой кухне Вселенной, где Он составил меню из праздников, голода, смертей и возрождений на миллиард миллиардов лет? И если Он доволен, то почему бы Ему не мурлыкать Себе под нос? Прислушайтесь к своим костям. Разве не бурлит в них мозг от этого гудения? И, кстати, Бог не только бубнит без слов, Он поет в элементах. Танцует в молекулах. Мы пребываем в средоточии вековечного празднества. Что-то грядет. Тс-с…

Он прижал пухлый палец к выпяченным губам.

И тогда все умолкли, и бледный лик Кары Корелли озарил потемневшие воды впереди.

Они все почувствовали это. Уайлдер. Паркхилл. Они закурили, чтобы перебить ощущение. Они перестали курить. Они ждали в сгущавшихся сумерках.

А гудение приближалось. И охотник, ощущая его, прошел и присоединился к молчаливой актрисе на носу яхты. И поэт, ощущая его, сел, чтобы записать слова, которые только что произнес.

— Да, — сказал он, когда в небе показались звезды. — Оно уже почти рядом. Оно, — он глубоко вздохнул, — надвигается.

Яхта вошла в туннель.

Туннель уходил в недра горы.

И там оказался Город.

В полой горе находился Город, окруженный своими собственными лугами, и над всем этим раскинулось его собственное небо, подсвеченное странным цветом. И он оказался затерянным и оставался затерянным по той простой причине, что люди пытались отыскать его, летая по воздуху, разъезжая по петляющим дорогам, а дело было всего-то-навсего в том, что каналы, которые вели сюда, ждали, пока хоть кто-нибудь пройдет по тому пути, где некогда бежали воды.

И теперь яхта, заполненная странными людьми с другой планеты, пришвартовалась к древнему причалу.

И Город вздрогнул.

В старину города жили и умирали в зависимости от того, были там люди или нет. Просто и понятно. Но в поздние эпохи существования жизни на Земле или Марсе города уже не умирали. Они засыпали. И в своих иллюзорных снах, в коловращении видений они вспоминали, какими были некогда или какими могут когда-нибудь стать опять.

И потому, сходя поодиночке на пирс, путешественники ощущали огромную личность, потаенную, надежно смазанную, укрытую металлом, сверкающую душу огромного Города, которая, дрогнув обвалом пока еще безмолвных и невидимых фейерверков, начала возвращаться к бодрствованию.

Вес новоприбывших заставил машину чуть заметно выдохнуть. Люди почувствовали себя на нежнейших весах. Поверхность пирса просела под ними на миллионную долю дюйма.

И Город, гигантская механическая Спящая красавица, достойный ночных кошмаров, почувствовал это прикосновение, этот поцелуй, и проснулся.

И грянул гром.

В стене высотой в сто футов красовались семидесятифутовые ворота. И теперь створки этих ворот раздвигались, утопая в стене.

Ааронсон шагнул вперед.

Уайлдер двинулся было, чтобы остановить его. Ааронсон вздохнул.

— Капитан, прошу вас: не надо советов. И предупреждений. Не нужно вызывать разведчиков, чтобы они прошли вперед и истребили потенциальных злодеев. Город хочет, чтобы мы вошли. Он приветствует нас. Вы ведь не думаете, что тут мог остаться кто-то живой, правда? Здесь нет никого, кроме роботов. И не воспринимайте его как бомбу с часовым механизмом. Он не видел веселья и радости — сколько? — двадцать веков? Вы понимаете марсианские иероглифы? Вот тут, на цоколе. Город был построен, самое меньшее, девятнадцать веков назад.

— И заброшен, — добавил Уайлдер.

— Вы говорите так, будто причиной этого была эпидемия.

— Не эпидемия, — Уайлдер беспокойно переступил с ноги на ногу, ощущая себя на гигантских весах, подающихся под его весом. — Нечто… нечто такое…

— Так давайте выясним. Вперед!

Поодиночке и парами пришельцы с Земли переступили порог.

Уайлдер шагнул последним.

И Город стал оживать на глазах.

Металлические крыши Города раскрылись, как цветочные лепестки.

Окна растворились, как веки огромных глаз, чтобы взглянуть сверху на пришельцев.

Тротуары нежно журчали и касались их ног, как реки, механизированные ручьи, разбегавшиеся, сверкая, по всему Городу.

Ааронсон с удовольствием глядел на эти металлические потоки.

— Что ж, видит бог, гора с плеч! Я собирался вывезти всех вас на пикник. Но теперь пусть вас развлекает Город. Встретимся здесь через два часа, чтобы обменяться впечатлениями. Пошли.

С этими словами он вступил на серебристую движущуюся ковровую дорожку, которая быстро понесла его прочь.

Уайлдер в тревоге дернулся было за ним. Но Ааронсон весело крикнул:

— Ныряйте смелее, вода отличная!

И волнующаяся металлическая река унесла его прочь.

Один за другим они выходили вперед, и движущиеся тротуары увлекали их прочь. Паркхилл, охотник, поэт и его жена, актер, красавица и ее горничная. Они плыли, как статуи, загадочным образом рожденные из испарений вулканических потоков, влекущих их неведомо куда — или вовсе никуда.

Уайлдер тоже прыгнул. Река ласково прикоснулась к его ботинкам. Повинуясь ее течению, он отправился в путь вдоль проспектов, по излучинам парков и через фиорды домов.

И за его спиной остались пустыми причал и ворота. Ничто не напоминало о появлении людей. Как будто их тут и не было вовсе.

Бомон, актер, первым покинул движущийся тротуар. Его внимание привлекло некое здание. И тут же он осознал, что спрыгнул с дорожки и медленно направился к нему, принюхиваясь.

Он улыбался.

Ибо теперь он знал, какого рода здание находится перед ним — по запаху, исходящему от него.

— Средство для чистки бронзы. Видит бог, это может быть только одно!

Театр.

Бронзовые двери, бронзовые карнизы, бронзовые кольца на бархатных шторах.

Он открыл дверь и вошел. Принюхался и громко рассмеялся. Да. Не нужно ни вывески, ни светящегося портала, достаточно одного только запаха, особой химии металла и пыли, вытряхиваемой из миллионов билетов.

И над всем этим… он прислушался. Тишина.

Тишина, которая ожидает. Единственная в мире тишина ожидания. Такое бывает только в театре. Каждая молекула воздуха пребывает в возбуждении готовности. Тени устроились поудобнее и затаили дыхание. Что ж… готов ли, нет ли… иду.

Бархат в фойе оказался зеленоватым, цвета морской волны.

А вот и зал: красный бархат, цвет которого лишь с трудом можно было различить в полумраке, открыв двустворчатую дверь. Где-то дальше находилась сцена.

Что-то встрепенулось, как огромный зверь. Его дыхание оживило видение. Воздух из полуоткрытой пасти заставлял находившийся в ста футах занавес мягко колыхаться в темноте наподобие распростертых крыльев.

Он неуверенно сделал шаг.

Под высоким потолком, где плыл косяк чудесных призматических рыб, начали постепенно зажигаться лампы.

Повсюду играл аквариумный свет. У него захватило дух.

Театр был полон публики.

В обманчивом полумраке неподвижно сидела тысяча человек. Пусть они были маленькими, хрупкими, темнокожими, носили серебряные маски, но это была публика!

Ему не нужно было никого спрашивать, чтобы понять, что они сидели здесь уже десять тысяч лет.

И все же они не были мертвыми.

Они были… он протянул руку. Постучал пальцем по запястью мужчины, сидевшего в крайнем кресле у прохода.

Рука ответила негромким бряканьем.

Он прикоснулся к плечу женщины. Она издала звон. Как колокол.

Да, они ждали несколько тысяч лет. Но, с другой стороны, способность ждать — это свойство машин.

Он сделал еще шаг и замер.

Потому что над толпой пронесся вздох.

Он был похож на звук, на тот едва уловимый первый звук, который должен издать новорожденный младенец перед тем, как начнет на самом деле сосать, хныкать и потрясенным воплем высказывать свое изумление тем, что он жив.

Тысячу таких вздохов поглотили бархатные портьеры.

Под масками приоткрылась тысяча ртов. Или ему почудилось?

Он подался вперед. Остановился.

В бархатном полумраке широко распахнулись две тысячи глаз.

Он еще раз подался вперед.

Тысяча безмолвных голов повернулись на древних, но хорошо смазанных шарнирах.

Все смотрели на него.

Его охватил неодолимый озноб.

Он повернулся, чтобы убежать.

Но эти глаза не собирались отпускать его.

А из оркестровой ямы послышалась музыка.

Он взглянул туда и увидел множество медленно поднимающихся в гротескно-акробатическом движении незнакомых, похожих на странных насекомых музыкальных инструментов. Было слышно, как нечто осторожно подкручивает, продувает, поглаживает, настраивая их.

Зрительный зал в едином порыве повернулся к сцене.

Ярко вспыхнул свет. Оркестр вступил мощным аккордом фанфар.

Красный занавес раздвинулся. Луч прожектора замер посреди авансцены, где на небольшом возвышении стояло пустое кресло.

Бомон ждал.

Актеры не спешили выйти на сцену.

Шевеление в зале. Несколько человек по сторонам прохода подняли руки перед собой. Свели руки вместе. Раздались негромкие аплодисменты.

Луч прожектора покинул сцену и двинулся по проходу в глубь зала.

Головы зрителей поворачивались, следуя за призрачным световым пятном. Маски тускло поблескивали. Глаза под масками манили теплом.

Бомон попятился.

Но луч продолжил уверенное движение, рисуя на полу овал чистейшей белизны.

И предупредительно остановился возле самых его ног.

Зрители обернулись, аплодисменты стали громче. Театр грохотал, ревел, сотрясался от нарастающего прилива восторга.

Все застывшее в нем потеплело и растаяло. Ему казалось, будто он промок под освежающим водопадом теплого летнего ливня. Буря омыла его признательностью. Его сердце встрепенулось мощными ударами. Кулаки разжались. Тело расслабилось. Он выждал еще несколько мгновений под этим дождем, ласкавшим его расплывшиеся в благодарной улыбке щеки, барабанившим по истосковавшимся векам так, что они трепетали, чуть ли не смыкаясь сами собой, а затем он ощутил себя призраком на крепостной стене, влекомым чарующим светом, склонился, шагнул, направился, двинулся по полого уходящему вниз проходу, устремившись навстречу прекраснейшей из погибельных участей, он уже не шел, а шествовал, не шествовал, а бежал со всех ног, и маски блестели, глаза сияли восхищением и невероятной приязнью, рукоплескания сотрясали воздух, как крылья огромной голубиной стаи, которая взметнулась в воздух, напуганная ружейным выстрелом. Он почувствовал, как под ногой задрожала ступенька. Аплодисменты разом стихли.

Он сглотнул подступивший к горлу комок. Затем медленно поднялся по ступенькам и встал в ярком свете перед тысячей обращенных к нему масок, перед двумя тысячами прикованных к нему глаз, и опустился в пустое кресло, и свет в зале стал постепенно гаснуть, и мощное дыхание, вырывавшееся из лирнометаллических глоток, стало тише, и был слышен лишь гул механического пчелиного улья, благоухавшего в полумраке машинным мускусом.

Он прижал ладони к коленям. Убрал. И наконец заговорил:

— Быть иль не быть…

Воцарилась полная тишина.

Ни кашля. Ни шевеления. Ни хруста бумаги. Все ждали. Идеал. Идеальная аудитория. Идеал ныне и присно. Идеал. Идеал.

Он медленно бросал слова в этот идеальный пруд и чувствовал, как беззвучные круги расходятся и исчезают вдали.

— …таков вопрос.

Он говорил. Они слушали. Он знал, что теперь они уже не отпустят его. Они до беспамятства оглушат его аплодисментами. Он будет спать беззаботно, как дитя, и просыпаться для того, чтобы снова декламировать. Всего Шекспира, всего Шоу, всего Мольера, каждую строчку, каждую точку, каждую мелочь, каждую интонацию. В своем репертуаре!

Монолог он дочитывал стоя.

И, закончив, подумал: «Теперь не стыдно и помереть! Накройте меня крышкой! Закопайте меня поглубже!»

С горы послушно обрушилась лавина.

Кара Корелли нашла зеркальный дворец.

Горничная осталась за дверями.

А Кара Корелли вошла внутрь.

Она шла по лабиринту, и зеркала удаляли с ее лица сначала день, потом неделю, потом месяц, а потом и год, и два прожитой жизни.

Это был дворец замечательной и утешительной лжи. Это было все равно что снова стать молодой. Она оказалась в окружении множества высоких ярких зеркал-мужчин, которые никогда не скажут правды.

Кара дошла до середины дворца. Остановившись, она во всех высоких ярких ликах зеркал увидела себя двадцатипятилетней.

Она села посреди сияющего лабиринта. Она с радостной улыбкой смотрела по сторонам.

Горничная с час ждала ее у входа. А потом ушла.

В темноте невозможно было разобрать ни очертания, ни размер этого места. Оттуда пахло смазочным маслом, кровью кошмарных ящеров с колесиками и шестеренками вместо зубов, которые безмолвно лежали здесь, простершись в темноте, в ожидании своего часа.

Титаническая дверь медленно откатилась, издав плавный рокот, словно медленно сдвигающийся бронированный хвост, и Паркхилл застыл на обвевавшем его промасленном ветру. Вид у него был такой, будто кто-то наклеил ему на лицо белый цветок. Однако это была всего лишь внезапная улыбка изумления.

Он стоял, уронив пустые руки, и они импульсивно и совершенно независимо от его сознания потянулись вперед. Они ощупывали воздух. И, неслышно ступая, он позволил увлечь себя в Гараж, Механическую мастерскую, Ремонтный цех — неважно, что именно.

И обуреваемый священным восторгом, и детским благоговением, и нечестивым ликованием обладания, он шел и медленно поворачивался из стороны в сторону.

Ибо все пространство, насколько видел глаз, было заполнено машинами.

Машинами, бегающими по земле. Машинами, летающими по воздуху. Машинами, колеса которых были готовы покатиться куда угодно. Машинами на двух колесах. Машинами на трех, четырех, шести или восьми колесах. Машинами, похожими на бабочек. Машинами, похожими на старинные мотоциклы. Три тысячи машин выстроились здесь в ряды, четыре тысячи машин блистали в полной готовности. Дальше громоздились еще тысячи машин со снятыми колесами, выставленными напоказ внутренностями, ожидая, когда их починят. Еще тысячи, воздетые на подобные паукам высокие ремонтные эстакады, являли взгляду свои восхитительные днища, свои диски, и трубы, и прелестные хитросплетения деталей, которые необходимо было потрогать, развинтить, перебрать, смонтировать заново, промыть, аккуратно смазать.

У Паркхилла зачесались руки.

Он шел сквозь первозданный запах масляных болот среди мертвых и ожидавших оживления древних, но новых бронированных механических рептилий, и чем больше он смотрел, тем шире улыбался, так, что у него заболели скулы.

Город был вполне нормальным городом и, до какой-то степени, самоподдерживающимся. Однако со временем редчайшие бабочки из металлической паутины, газообразного масла и волшебных слов опустились наземь, машины, ремонтировавшие машины, состарились, захворали и утратили безошибочность действий. Но имелся в нем Гараж для чудовищ, окутанное сном Слоновье кладбище, куда алюминиевые драконы сползались ржаветь, сохраняя надежду, что появится среди этого жизнеспособного, но мертвого металла хоть одна живая душа и что эта душа все починит. Бог машин, который скажет: «Восстань, Лазарь-лифт! катер-подушечник, возродись!» И умастит их левиафановым маслом, запустит в них магические гаечные ключи и вернет их к почти вечной жизни и в воздухе, и на ртутных тропинках.

Паркхилл шествовал среди девяти сотен роботов, мужчин и женщин, пораженных вульгарной ржавчиной. С этим он разберется.

Сейчас же. Если начать сейчас же, думал Паркхилл, закатывая рукава и окидывая взглядом череду машин, выстроившихся в ожидании на добрую милю по гаражу с отсеками, домкратами, подъемниками, складами, бочками масла и разбросанной повсюду шрапнелью сверкающих инструментов, дожидавшихся только прикосновения его руки; если начать сейчас же, он может уложиться в своей работе по ремонту и исправлению последствий несчастных случаев и столкновений в этом гигантском извечном гараже за тридцать лет!

Затянуть миллиард болтов! Отладить миллиард моторов! Сиротой в промасленной одежде полежать под миллиардом железных треножников, одному, одному, одному среди неизменно прекрасного и никогда не высказывающего своих мелких, как колибри, соображений оборудования и фантастических головоломок.

Руки сами подтащили его к инструментам. Он стиснул в кулаке гаечный ключ. Он отыскал четырехколесную самоходную тележку. Он лег на нее. Он со свистом промчался по гаражу.

Паркхилл скрылся под огромным автомобилем старинного вида.

Он был невидим, но слышно было, как он возится в кишках машины. Лежа на спине, он разговаривал с нею. И когда он шлепнул машину, пробуждая к жизни, она ответила ему.

Серебряные дорожки вечно бегут куда-то.

Несколько тысяч последних лет они бежали впустую, перевозя только пыль в точки назначения вдали от высоких дремлющих зданий.

Теперь же движущаяся дорожка, как статую давних времен, несла на себе Ааронсона.

И чем дальше дорога уносила его, чем быстрее Город открывал себя его взору, чем больше домов проплывало по сторонам, чем больше парков появлялось в поле зрения, тем явственнее гасла его улыбка. Его цвет менялся.

— Игрушка, — слышал он свой собственный шепот. Шепот был древним. — Всего-навсего, — и тут он сделался почти неуловимо тихим, — …еще одна Игрушка.

Да, сверх Игрушка. Но в его жизни было полно таких, да и всегда было. Пусть не примитивный игровой автомат с сакраментальной прорезью для монеток, а куда больший по размеру, громадный, как слон, hi-fi стереодинамик механического пианино. Всю жизнь он имел дело с наждачной бумагой, и у него сложилось ощущение, будто он стер собственные руки напрочь, до жалких обрубков. Жалкие обрубки пальцев. Нет, и пальцев нет, и кистей, и запястий. Ааронсон-Тюлень!!! Его бессмысленные ласты шлепали, аплодируя Городу, который был, по сути, ни больше ни меньше, чем дешевенький музыкальный ящик, пожирающий пришедших под дурацкую песенку. И этот мотив ему знаком! Боже, смилуйся над ним. Он знает этот мотив.

Он лишь единожды моргнул.

Тайное веко ока души упало, как леденящая сталь.

Он повернулся и принялся перебирать серебряные потоки дорожек.

Он нашел движущуюся речку, которая должна была вынести его к Великим воротам.

По пути он встретил горничную Корелли, заблудившуюся в собственных серебряных ручьях.

Что касается поэта и его жены, то их непрерывная перебранка гулким эхом раскатывалась по Городу. Они оглушили криками тридцать проспектов, ободрали листья с тридцати разновидностей парковых кустов и деревьев и притихли, только оказавшись возле громогласной череды фонтанов, вздымавшихся в городское небо, как россыпь ясных фейерверков.

— Все дело в том, — сказала жена, прерывая одну из его особенно грязных реплик, — что ты и сюда-то приперся только для того, чтобы вцепиться в первую подвернувшуюся женщину и обдать ее своим зловонным дыханием и дрянными стишками.

Поэт выругался сквозь зубы.

— Ты хуже актера, — продолжала жена. — Всегда одно и то же. Ты можешь хоть когда-нибудь заткнуться?

— А ты? — крикнул он. — Господи, у меня от нее кровь стынет. Замолчи, женщина, а не то я утоплюсь в фонтане!

— Не утопишься. Ты не моешься годами. Ты самая грязная свинья всей эпохи! В будущем месяце твой портрет украсит собой «Календарь свинопаса»!

— Ну, хватит!

Дверь одного из домов громко захлопнулась.

Когда же она спрыгнула с дорожки и принялась ломиться туда, оказалось, что дверь заперта.

— Трус! — завизжала она. — Открой!

Из-за двери приглушенно донеслось грязное ругательство.

— Ах, эта сладостная тишина, — прошептал он, стоя под скорлупой тьмы.

Харпвелл оказался в упоительно просторном чреве здания, над которым простирался навес из чистой безмятежности, пустота без звезд.

Посредине помещения, представлявшего собой двухсотфутовый неправильный круг, стояло устройство: машина. В этой машине имелись циферблаты, реостаты, переключатели, сиденье и рулевое колесо.

— Что же это за штука такая? — прошептал поэт, нерешительно приблизившись и наклоняясь, чтобы потрогать находку. — Ради Христа, сошедшего с креста и несущего милосердие — чем она пахнет? Кровью и кишками? Нет, она чиста, как платье девственницы. И все же я что-то чую. Насилие. Простейшее разрушение. Я чувствую, что треклятый скелет дрожит, как нервная чистокровная борзая. Она чем-то набита. Ну-ка, хлебнем глоточек.

Он сел в машину.

— Так, с чего же начнем? С этого?

Он щелкнул рычажком.

Машина заворчала, как собака Баскервилей, потревоженная во сне.

— Славный зверек. — Он перебросил другой рычажок. — Как же ты заводишься, зверек? Куда давить, когда проклятая штуковина раскочегарится на полную? У тебя нет колес. Что ж, удиви меня. Рискнем.

Машина дернулась.

Машина тронулась с места.

Машина поехала. Помчалась.

Он крепко вцепился в баранку.

— Господи Боже! — вырвалось у него.

Поскольку он оказался на шоссе и несся вперед.

Мимо свистел воздух. Небо переливалось стремительно меняющимися цветами.

Спидометр показывал семьдесят, восемьдесят.

Шоссе, извилистой лентой уходившее к горизонту, летело ему навстречу. Невидимые колеса громыхали по быстро ухудшавшемуся покрытию.

Далеко впереди появилась другая машина.

Она стремительно приближалась. И…

— Он едет не по той стороне! Жена, ты видишь? Он прется по встречке.

Тут он осознал, что жены рядом с ним нет.

Он сидел один в автомобиле, мчавшемся — уже девяносто миль — навстречу другой машине, летевшей с той же скоростью.

Он повернул руль.

Его машина ушла влево.

Почти одновременно встречный автомобиль тоже решил исправить положение и перешел на правую полосу.

— Проклятый болван, чем он думает… где здесь тормоз, будь он неладен?

Он зашарил ногой по полу. Тормоза не было вовсе. Право слово, странная машина. Мчится, как ты пожелаешь, но не останавливается до каких пор? Пока горючка не кончится? Тормоза нет. Ничего, кроме нарастания скорости. На полу целая куча круглых кнопок, которые, когда он давил на них, прибавляли оборотов мотору.

Девяносто, сто, сто двадцать миль в час.

— Боже всемогущий! — воскликнул он. — Мы же столкнемся! Девушка, как вам это нравится?

В последний миг перед столкновением он представил себе, что это ей еще как нравится.

Автомобили столкнулись. И взорвались облаком пламени. И разлетелись в куски. И перевернулись. Он почувствовал, как его швыряет и крутит. Он летел в небо, будто изо всех сил подброшенный факел. Его руки и ноги плясали в воздухе безумный ригодон, а он ощущал в обманчивом и мучительном экстазе, как его кости ломались, словно стебельки мяты. Затем, вцепившись в смерть, как в темную подругу, жестикулируя, он выпал в черное изумление, дрейфуя в дальнейшее ничто.

Он лежал мертвым.

Он долго лежал мертвым.

Потом он открыл один глаз.

Он ощущал под своей душой медленное пламя. Он чувствовал, как бурлящая вода поднималась к вершине его сознания, словно заваривался чай.

— Я мертв, — сказал он, — но жив. Жена, ты видела все это? Мертвый, но живой.

Он обнаружил, что сидит в машине.

Десять минут он сидел так и думал обо всем случившемся.

— Ну, что? — бормотал он. — Разве это не было интересно? Более того, восхитительно. Если не сказать: почти одухотворяюще? Я имею в виду, что оно вытряхнуло из меня напрочь все, что было, выпихнуло душу через ухо, перекрыло мне дыхание и порвало кишки, сломало кости и сотрясло мозги, но, но, но, жена, но, но, но, милая, дорогая Мег, Мегги, Меган, хотел бы я, чтобы ты была здесь, это могло бы вытряхнуть табачную копоть из твоих паршивых легких и раздробить неподъемную замшелую могильную плиту приземленности, гнетущую твою сущность. Дай-ка взглянуть, жена, дай разобраться… Харпвелл-мой-муж-поэт…

Он защелкал выключателями.

Он запустил мотор, рычащий, как огромная собака.

— Не предпринять ли нам еще попытку? Еще один пикник на бастионе? Ну-ка, ну-ка…

И он погнал автомобиль вперед.

Почти сразу же машина разогналась до ста, а потом и до ста пятидесяти миль в час.

Почти сразу же впереди появилась встречная машина.

— Смерть, — сказал поэт. — Ты, значит, всегда здесь? Крутишься, так сказать, рядом? Это твои охотничьи угодья? Что ж, проверим твою выносливость!

Автомобиль мчался вперед. Второй — ему навстречу.

Он вывернул на соседнюю полосу.

Второй автомобиль повторил маневр, устремляясь к гибели.

— Вижу… что ж, а если так? — сказал поэт.

Он щелкнул выключателем и нажал еще один дроссель.

За мгновение до удара обе машины преобразовались. Просочившись через иллюзорную вуаль, они сделались реактивными самолетами на взлете. С громким визгом два самолета, извергавшие пламя, разорвали воздух, громыхнули, преодолевая звуковой барьер, а потом раздался еще более мощный грохот — когда две пули столкнулись, сплавились, переплелись, слились кровью, сознанием и вечной чернотой и упали в сеть незнакомой и умиротворяющей полуночи.

«Я мертв», — снова подумал он.

И, слава богу, это ощущение было приятным.

Придя в себя, он почувствовал, что улыбается.

Он сидел в той же самой машине.

«Дважды умер, — думал он, — и с каждым разом чувствую себя все лучше и лучше. Почему? Разве это не странно? Все страньше и страньше. Чудестраньше и чудестраньше».

Он снова завел мотор.

Что на этот раз?

«Может быть, локомотив? — думал он. — Как насчет поезда с большим черным паровозом из почти доисторических времен?»

И он стал машинистом мчавшегося по рельсам паровоза. Небо переливалось наверху, и на киноэкранах, или что там еще имелось, быстро менялись иллюзорные изображения клубов дыма и струйки пара, вырывавшейся из свистка, и огромные колеса грохотали по рельсам, и рельсы впереди, плавно изгибаясь, уходили в холмы, и вдалеке из-за горы показался другой поезд, черный, как стадо буйволов, выбрасывавший сливавшиеся в непрерывную ленту клубы дыма, и несся он по тем же самым рельсам, прямо навстречу роскошному столкновению.

— Ага, — сказал поэт, — я начинаю понимать. Начинаю соображать, что это такое и для чего оно предназначалось — для таких, как я, жалких бесприютных скитальцев мира, преисполненных растерянностью и скорбью сразу же по выпадении из материнского чрева, уязвленных христианским понятием вины и свихнувшихся из-за тяги к разрушению, и собирающих, как милостыню, то боль, то шрам, и сверх того, почти непереносимые попреки жены, но несомненно, что все мы хотим умереть, мы хотим быть убиты, и здесь это нам предоставляется в самом удобном виде с немедленной оплатой! Так плати, машина, выдавай, железяка, этот сладкий бред! Выжимай меня досуха, смерть! Я весь твой.

И два локомотива столкнулись и взгромоздились на дыбы. Они вкатились по черной лестнице взрыва, и заклинили свои шатуны, и слепились своими гладкими негритянскими животами, и потерлись котлами, и эффектно озарили ночь синхронным наклоном вбок и россыпью шрапнели и пламени. Потом локомотивы в тяжеловесном хищном танце схватились и со всем обоюдным неистовством и страстью слились вместе, приветствовали друг друга чудовищными реверансами и упали с обрыва и тысячу лет летели в каменную пропасть.

Поэт очнулся и немедленно ухватился за рычаги. Чувствуя себя полуоглушенным, он что-то напевал себе под нос. Или орал что-то на дурной мотив. Его глаза сверкали. Его сердце часто-часто билось.

— Еще, еще; теперь я понимаю, я знаю, что делать, еще, еще, умоляю, о, боже, еще, ибо истина даст мне свободу, еще!

Он надавил на три, четыре, пять педалей.

Он перебросил шесть выключателей.

В автомобиле-самолете-локомотиве-планере-торпеде-ракете.

Он мчался, он изрыгал пар, он ревел, он парил, он летел.

Ему в лоб выворачивали автомобили. Мчались локомотивы. Его таранили самолеты. Его взрывали ракеты.

На протяжении своего трехчасового загула он разбил две сотни автомобилей, пустил под откос двадцать поездов, разбил десять планеров, взорвал сорок ракет и, далеко в космосе, расстался со своей славной душой в заключительном, пышном, как на празднике Четвертого июля, торжестве смерти, когда межпланетная ракета со скоростью в двести тысяч миль в час налетела на железный метеор и очень живописно отправилась в ад.

В общей сложности, по его прикидкам, за несколько коротких часов его разорвало в клочья и вернуло воедино без малого полтысячи раз.

Когда все закончилось, он замер и сидел, не прикасаясь к рулю и не трогая педали.

Просидев так с полчаса, он начал смеяться. Он запрокинул голову назад и издавал оглушительные военные кличи. Потом он встал, потряс головой, чувствуя себя пьяным, как никогда в жизни, теперь уже по-настоящему пьяным, и знал, что теперь останется таким навсегда, и спиртное ему больше не понадобится.

«Я наказан, — думал он, — действительно наказан, наконец. Я, наконец, почувствовал боль и сильную боль, много-много раз, так что больше мне не будет нужно искать боли, не нужно будет стремиться к разрушению, не нужно будет принимать новые оскорбления или получать новые раны или искать просто обиды. Благослови, Господи, человеческий гений и изобретателей таких машин, что позволяют расплатиться с виной и в конце концов избавиться от темного альбатроса и неподъемного бремени. Спасибо тебе, Город, старый светокопировщик алчущих душ. Спасибо тебе. И где здесь выход?»

Сдвинулась, открываясь, дверь.

Там, ожидая его, стояла жена.

— Ну, явился, — сообщила она. — И все еще пьян.

— Нет, — возразил он. — Мертв.

— Пьян.

— Мертв, — сказал он, — восхитительно мертв наконец-то. Что значит: свободен. Я не буду больше нуждаться в тебе, мертвая Мег-Мегги-Меган. Ты тоже выходишь на свободу, как страшное угрызение совести. Тирань кого-нибудь другого, девочка. Разрушай. Я прощаю тебе все грехи передо мною, ибо я, наконец, простил их сам себе. Я сорвался с христианского крючка. Я возлюбленный скитающийся мертвец, который, скончавшись, сможет наконец-то жить. Иди и сделай так же, леди. Да пребудет сущность с тобой. Получи наказание и освободись. Пока, Мег. Прощай. Бывай.

Он побрел прочь.

— И куда же ты намерен отправиться? — крикнула она.

— Ну, как же — прочь отсюда к жизни и крови жизни; наконец-то счастливый.

— Вернись! — взвизгнула она.

— Нельзя остановить умерших, ибо они скитаются по Вселенной, счастливые, как дети, в темном поле.

— Харпвелл! — скрипуче воззвала она. — Харпвелл!

Но он вступил на ленту серебристого металла.

И позволил мертвой реке нести его, а сам хохотал, пока на щеках его не заблестели слезы, прочь, прочь от криков, и визга, и брани этой женщины — как ее звали? — впрочем, неважно, обратно и дальше.

И, достигнув Ворот, он вышел наружу и пошел вдоль канала ясным днем, направляясь к далеким городам.

Теперь он, как шестилетний мальчишка, распевал подряд все старые песенки, какие только знал.

Это была церковь.

Нет, не церковь.

Уайлдер дал двери захлопнуться.

Он стоял в полутемном соборе и ждал, что же будет дальше.

Крыша, если здесь была крыша, дышала великой неизвестностью и текла вверх за пределы поля зрения.

Пол, если здесь был пол, представлял собой просто твердь внизу. Он тоже был черным.

А потом появились звезды. Это было почти точно так же, как в ту, первую, ночь, когда его, еще ребенка, отец взял за город на холм, где огни не заглушали Вселенную. И оказалось, что темноту заполняют тысячи, нет, десятки тысяч, нет, десять миллионов миллиардов звезд. Звезды были очень разными, яркими и равнодушными. Даже тогда он твердо знал: им безразлично. Дышу я или не дышу, живу или не живу — глазам, глядящим со всех сторон, безразлично. И он взял отца за руку и цепко ухватился за нее, как будто мог свалиться в эту бездну.

Теперь же, в этом здании, он был исполнен того же прежнего ужаса, и прежнего ощущения красоты, и прежнего призыва к другим человечествам. Звезды пробуждали в нем жалость к крошечным людям, затерянным в необъятном пространстве.

Потом произошло еще одно событие.

Под ногами у него широко открылось пространство, сияющее еще миллиардом искорок.

Он висел, подобно мухе, замершей в полете перед линзой огромного телескопа. Он шел по водам космоса. Он стоял на прозрачной сфере великанского глаза, и вокруг него, как в зимнюю ночь, под ногами и над головой, везде и всюду, не было ничего, кроме звезд.

Итак, в конце концов это оказалась церковь, собор с множеством повсеместно разбросанных вселенских святилищ: здесь поклоняться туманности Конская голова, здесь — туманности Ориона, а здесь — Андромеда, как голова Бога, яростно пронизывает взглядом бесформенное вещество ночи, чтобы пронзить и его душу и приколоть ее, мятущуюся, к изнанке его плоти.

Отовсюду несмыкаемыми и немигающими глазами на него смотрел Бог.

И он, подобная бактерии крошка той же самой Плоти, смотрел на Него и почти не мигал.

Он ждал. И в пустоте проплыла планета. Она обернулась вокруг оси и представила ему широкое, спелое, как осень, лицо. Она прошла по кругу и оказалась у него под ногами.

И он стоял над далеким миром зеленой травы и высоких пышных деревьев, и воздух был свеж, и бежала река, подобная рекам его детства, и в ней отражалось солнце и играла рыба.

Он знал, что совершил очень далекое путешествие, чтобы попасть в этот мир. Позади остался целый век полета, сна, ожидания, и теперь пришла награда.

— Мое? — спросил он у простого воздуха, простой травы, протяженной простоты воды, журчавшей на песчаных отмелях.

И мир безмолвно ответил: твое.

Твое — без длительного странствия и скуки, твое — без девяноста девяти лет полета с Земли, без сна в тубусах поддержания жизнедеятельности, без внутривенного питания, без кошмаров, в которых будет являться утраченная Земля, твое — без мук, без боли, твое без проб и ошибок, провала и разрушения. Твое — без пота и ужаса. Твое — без горьких слез. Твое. Твое.

Но Уайлдер не протянул руку, чтобы взять предложенное.

И солнце померкло в небе иного мира.

И мир уплыл у него из-под ног.

И еще один мир всплыл и явил впечатляющий парад еще более яркого великолепия.

И этот мир тоже свернул с пути, чтобы принять на себя его вес. И, если уж на то пошло, луга там были еще зеленее, горы венчали шапки тающих снегов, на дальних полях тучнели неведомые злаки, и косы ждали у края поля, чтобы он мог взять их, и размахнуться, и скосить урожай, и прожить там всю жизнь, как ему заблагорассудится.

Твое. Это говорило легчайшее прикосновение атмосферы к волоскам в его ухе. Твое.

И Уайлдер, даже не покачав головой, попятился. Он не сказал: нет. Он лишь подумал о своем неприятии.

И травы на лугах засохли.

Горы разрушились.

Речные отмели обратились в пыль.

И мир исчез.

И Уайлдер снова стоял в космосе, где Бог стоял перед тем, как сотворить мир из Хаоса.

И наконец он заговорил и сказал себе:

— Это было бы просто. О, Всевышний, да, мне хотелось бы этого. Ни трудов, ничего — просто принять. Но… Ты не можешь дать мне то, чего я хочу.

Он посмотрел на звезды.

— Ничего и никогда не дается даром.

Звезды стали меркнуть.

— На самом деле все очень просто. Я должен брать взаймы, я должен зарабатывать. Я должен добывать.

Звезды потускнели.

— Премного обязан, большое спасибо, но нет.

Звезды исчезли.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошел в темноту. Он толкнул дверь ладонью. Он вышел в Город.

Он заставил себя не слышать, как механическая вселенная за его спиной рыдала огромным хором, хныкала и сетовала, как отвергнутая женщина. В просторной роботизированной кухне посыпалась наземь посуда. Но он ушел, прежде чем она упала на пол.

Это был Музей Оружия.

Охотник шел между стендов.

Он открыл витрину и вскинул в руках оружие, похожее на паучью лапку.

Оно загудело, из дула вылетел рой металлических пчел, которые ужалили мишень-манекен, стоявший ярдах в пятидесяти, и безжизненно, с грохотом, посыпались на пол.

Охотник удовлетворенно кивнул и положил ружье на место.

Он шел дальше, охваченный детским любопытством, и пробовал то одно, то другое оружие, которое то испаряло стекло, то заставляло металл растекаться ярко-желтой лужицей расплавленной лавы.

— Замечательно! Отлично! Неподражаемо!

Он восклицал снова и снова, распахивая и закрывая витрины, и в конце концов выбрал себе ружье.

Это оружие без шума и ярости уничтожало материю. Нажал кнопку, голубая вспышка, и мишень просто исчезала. Ни тебе крови. Ни яркой лавы. Ни трассирующей очереди.

— Ладно, — заявил он, покидая Обитель ружей, — оружие у нас есть. Как насчет дичи, крупнейшего зверя для Долгой охоты?

Он прыгнул на движущийся тротуар.

За следующий час он миновал тысячу домов и окинул взглядом тысячу открытых парков, и его палец ни разу не дернулся на спусковом крючке.

Он беспокойно переходил с дорожки на дорожку, менял скорость, ехал то в одну сторону, то в другую.

И в конце концов он увидел металлическую реку, стекавшую под землю.

Инстинктивно он перепрыгнул на нее.

Металлический поток понес его вниз, в потаенное нутро Города.

Здесь царила теплая кровь-темнота. Здесь странные насосы задавали пульс Города. Здесь очищался пот, смазывавший движущиеся дороги, поднимавший лифты и наполнявший конторы и склады движением.

Охотник, слегка пригнувшись, стоял на дорожке. Его глаза сощурились. На ладонях выступила испарина. Спусковой крючок под указательным пальцем сделался скользким.

— Да, — прошептал он. — Видит бог, это оно. Сам Город… Великий зверь. Как я сразу не подумал об этом? Животное-Город, страшная добыча. Он потребляет людей на завтрак, обед и ужин. Он убивает их машинами. Он хрустит их костями, как хлебными палочками. Он выплевывает их, как зубочистки. Он живет, спустя много времени после их смерти. Город, клянусь богом, Город… Ну, теперь…

Он скользил через темные гроты, усеянные телевизионными глазами, показывавшими ему аллеи в отдаленных парках и высокие башни.

Река спускалась все ниже, и он погружался все глубже в чрево подземного мира. Он миновал стадо тарахтевших маниакальным хором компьютеров. Он вздрогнул, когда из одной из титанических машин вылетело облако конфетти, образовавшееся при пробивании множества дырок, которые, вероятно, должны были отмечать его передвижения, и опустилось на него шелестящим снегопадом.

Он поднял ружье. Он выстрелил.

Машина исчезла.

Он выстрелил еще раз. Решетчатая консоль под еще одной машиной бесследно исчезла.

Город закричал.

Сначала негромко и басовито, а потом тонко заверещал и вопил все громче и громче, а потом тише, как сирена.

Замигали лампы. Началась перекличка сигнальных звонков. Металлическая река у него под ногами задергалась и замедлила ход. Он выстрелил в телевизионные экраны, которые теперь светились белым у него над головой. Они моргнули и прекратили существование.

Город вопил все тоньше и отчаяннее, и вскоре охотник сам утратил разум, и мозг из его костей посыпался черной пылью безумия.

Он слишком поздно увидел, что дорога, по которой он мчался, уходила в скрежещущую пасть машины, использовавшейся для каких-то давно забытых надобностей много веков назад.

Он подумал, что, нажав на спуск, заставит ужасную пасть исчезнуть. Она и впрямь исчезла. Но дорога двигалась дальше, и его мотало и подбрасывало, по мере того как она набирала скорость, он понял наконец, что его оружие не уничтожало существующее, цель всего лишь делалась невидимой, но продолжала незримо существовать.

Он испустил ужасающий вопль, не уступающий крику Города. И последним усилием швырнул ружье. Оно разлетелось на шестеренки, колесики и зубья и провалилось вниз.

Последним, что он увидел, была разверзшаяся перед ним шахта, глубиной, наверно, в милю.

Он понял, что падать до самого дна ему придется около двух минут. Он отчаянно завизжал.

Но что хуже всего, нельзя даже надеяться потерять сознание во время падения.

Реки сотряслись. Серебряные реки затрепетали. Тротуары споткнулись, задергались на бегу в своих металлических берегах.

Уайлдер с трудом удержался на ногах.

Он не видел причины сотрясения. Лишь где-то вдали вроде бы раздался дальний крик, слабый отголосок ужасного вопля, но он быстро затих.

Уайлдер ехал дальше. Его несла серебристая дорожка. Но Город словно растерялся и изумился. Город словно насторожился. Его многообразные могучие мускулы напряглись и застыли.

Почувствовав это, Уайлдер зашагал вперед, хотя дорожка сама быстро несла его в ту сторону.

— Слава богу. Вот и Ворота. Чем скорее я покину это место, тем счастливее…

Ворота действительно были перед ним, не более чем в сотне ярдов. Но стоило ему произнести вслух свои мысли, как река остановилась. Задрожала. И двинулась в обратную сторону, унося его туда, куда он совершенно не собирался.

Не веря своим ощущениям, Уайлдер повернулся и упал. Его ладони уперлись в поверхность мчавшегося тротуара.

Лицом, прижатым к вибрирующей сетчатой поверхности текучей, как река, мостовой, он ощущал под собой шорох и скрип, гудение и стон вечного течения, вечных лихорадочных путешествий и бессмысленных экскурсий. Под бесстрастным металлом жужжали и жалили батальоны шершней, о чем-то гудели и стихали отставшие пчелы. Не в силах подняться, он видел, как уплывают вдаль Ворота. Что же мне так тяжело? — подумал он и сообразил, что за дополнительная тяжесть не дает ему подняться — реактивное снаряжение, способное дать ему крылья.

Он нащупал ладонью выключатель на поясе. И за миг до того, как тротуар увлек бы его в лабиринт крыш и музейных стен, оказался в воздухе.

Он замедлил полет, затем описал в воздухе петлю и завис над беззаботным Паркхиллом; с ног до головы перепачканный смазкой, тот глядел в небо с улыбкой на грязном лице. Неподалеку от Паркхилла, у самых Ворот, стояла перепуганная горничная. Еще дальше, на причале возле яхты, замер, повернувшись спиной к Городу, Ааронсон, тревожно ожидая, когда же можно будет отправиться отсюда.

— Где остальные? — крикнул Уайлдер.

— О, они не вернутся, — небрежно отозвался Паркхилл. — В этом можно не сомневаться. Я имею в виду, что это роскошное место.

— Роскошное?! — повторил Уайлдер, нервно подпрыгивая вверх-вниз и медленно поворачиваясь в воздухе. — Мы должны вытащить их оттуда! Здесь опасно.

— Опасно для тех, кому здесь не нравится, — возразил Паркхилл. — А мне нравится.

Тем не менее все вокруг — и в почве, и в воздухе — вопияло о приближении землетрясения, но Паркхилл предпочитал не обращать на это внимания.

— Ты, конечно, уйдешь, — сказал он как ни в чем не бывало. — Я это предвидел. Но почему?

— Почему? — Уайлдер кружил в воздухе, как стрекоза перед надвигающимся шквалом. То взмывая вверх, то снижаясь, он швырял слова в Паркхилла, который, не считая нужным уклоняться, глядел, улыбаясь, вверх и ловил их. — Помилуй бог, Сэм, это же ад. Марсианам хватило здравого смысла сбежать отсюда. Они увидели, что построили чудище, с которым не смогли совладать. Проклятый Город делает все, а это чересчур! Сэм!

Но в этот миг они оба посмотрели вокруг и вверх. Потому что небо начало смыкаться. На потолке сползались громадные задвижки. Крыши домов, как огромные цветы, выгибались, складываясь. Окна закрывались. Двери захлопывались. По улицам эхом разносился грохот орудийной канонады.

Ворота дрогнули.

Челюсти-створки Ворот начали с грохотом сходиться.

Уайлдер вскрикнул, резко развернулся и устремился вперед.

Он услышал голос горничной внизу. Увидел, как она воздела к нему руки. И, нырнув вниз, подхватил ее. Пнул ногами воздух. Реактивный двигатель поднял обоих.

Как пуля к мишени, он мчался к Воротам. Но за мгновение до того, как он, отягощенный дополнительной тяжестью, достиг их, Ворота с грохотом сошлись. Он едва успел резким виражом уйти вверх вдоль бездушного металла, как весь Город сотрясся от стального рокота.

Паркхилл внизу что-то кричал, а Уайлдер устремился вверх вдоль стены, кидая быстрые взгляды по сторонам.

Небо повсюду закрывалось. Лепестки опускались, опускались. Лишь справа от него остался последний клочок каменного неба. Он помчался туда. И успел, прорвался, и прямо под его дергавшимися в полете ногами встал на место последний стальной щит, и Город замкнулся в себе.

Он на мгновение завис в воздухе, потрясенный, а затем полетел вдоль внешней стены к причалу, где Ааронсон, стоя возле яхты, взирал на огромные запертые Ворота.

— Паркхилл, — прошептал Уайлдер, глядя на Город, на его стены, на его Ворота. — Ты глупец. Проклятый глупец.

— Все они глупцы, — отозвался Ааронсон и отвернулся. — Глупцы, глупцы.

Они выждали еще немного, прислушиваясь к Городу — гудящему, живому, предоставленному самому себе, его гигантская пасть поглотила несколько крох тепла, несколько заблудших людей, скрытых где-то в его глубинах. Ворота не откроются больше никогда. Город получил то, в чем отчаянно нуждался, и этого ему хватит очень надолго.

Уайлдер глядел назад с яхты, которая несла их по каналу прочь от Города и вон из горы.

Где-то через милю они догнали поэта, который шел в одиночестве по берегу канала. Он помахал им.

— Нет. Нет, спасибо. Мне, похоже, надо пройтись. Отличный день. Пока.

Впереди лежали города. Маленькие города. Достаточно маленькие для того, чтобы люди управляли ими, а не оказывались в их власти. Он слышал духовую музыку. Он видел неоновые огни в сумерках. Он различал свалки металлолома на свежем воздухе под усталыми звездами.

В предместьях городов стояли высокие серебристые ракеты, ожидая, когда же можно будет извергнуть пламя и умчаться в звездную пустыню.

— Реальность, — шептали ракеты. — Реальность. Реальное путешествие. Реальное время. Реальное пространство. Не надо подарков. Ничего не надо даром. Только добрый тяжелый труд.

Яхта прикоснулась к знакомому причалу.

— Мой бог, ракеты, — пробормотал Уайлдер. — Погодите, вот доберусь до вас…

И он побежал в ночь, чтобы поскорее исполнить обещанное.

Примечания

1

Джон Миллингтон Синдж (1871–1909) — ведущий деятель ирландского литературного ренессанса. (Примеч. пер.)

2

Великолепно! (итал.)

3

Николас Никльби — главный герой романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

4

Имя главного героя романа Ч. Диккенса «Большие надежды».

5

Имеются в виду Содом и Гоморра. Быт. 19, 24.

6

Эмили Дикинсон (18З0–1886) — известнейшая американская поэтесса, один из классиков американской литературы.

7

Герман Роршах (1884–1922) — швейцарский психиатр, изобретатель знаменитого теста Роршаха, выявляющего некие глубинные свойства человеческой личности в зависимости от ассоциаций, которые вызывают у индивидуума очертания чернильных клякс.

Content

Рэй Брэдбери
Машина до Килиманджаро

Машина до Килиманджаро

Ужасный большой пожар в усадьбе

И все-таки наш…

Женщины

Мотель куриных откровений

По ветру от Геттисберга

Соберемся у реки

Холодный ветер, теплый ветер

Звонок в ночи

Зловещий призрак новизны

Я пою электричество тела!

Могильный день

Друг Николаса Никльби — мой друг

Силач

Человек в рубашке Роршаха

Генрих Девятый

Заброшенный город на Марсе

Примечания