ВЕЛИЧАЙШАЯ МОЛИТВА.

Новое открытие революционного послания Молитвы Господа

Странная молитва

Молитва Господня — величайшая молитва христианства. Но это также самая странная молитва христианства. Ею молятся все христиане, но в ней не упоминается Христос. Ею молятся во всех церквях, но в ней не упоминается церковь. Ею молятся по воскресеньям, но в ней не упоминается воскресенье. Ее называют «молитвой Господа», но в ней не упоминается «Господь».

Ею молятся христиане–фундаменталисты, но она не упоминает богодухновенную непогрешимость Библии, девственное рождение, чудеса, искупительную смерть или телесное воскресение Христа. Ею молятся евангельские христиане, но она не упоминает евангелизм, или евангелие. Ею молятся христиане пятидесятники, но в ней не упоминается экстаз или Святой Дух.

Ею молятся конгрегационалисты, пресвитериане, епископальные и римско–католические христиане, но в ней ни разу не упоминается собрание, священники, епископы или папа. Ею молятся христиане, которые откололись друг от друга по той или иной доктрине, но она не упоминает ни одну из этих доктрин. Его молятся христиане, которые сосредотачиваются на заместительном жертвенном искуплении Христом человеческого греха, но в ней не упоминается Христос, замещение, жертва, искупление или грех.

Ею молятся христиане, которые концентрируют веру на загробной жизни на небесах или в аду, но в ней ни разу не упоминается загробная жизнь, рай или ад. Ею молятся христиане, которые сосредоточены на том, что в ней вообще не упоминается, и совсем не сосредотачиваются на том, к чему эта молитва призывает.

Разумеется, вы могли бы ответить, что в этом нет ничего странного. Это, можно сказать, еврейская молитва от еврея Иисуса; следовательно, ничего христианского или даже иудео–христианского в ней нет. Но это только побуждает нас снова задаваться вопросами об ее странности. В ней не упоминаются завет или закон, Храм или Тора, обрезание или чистота и т. д.

Что, если Молитва Господня не является ни еврейской молитвой для евреев, ни христианской молитвой для христиан? Что, если это, как предлагает данная книга, — молитва из сердца иудаизма через уста христианства к совести всего мира? Что, если это, как предлагает эта книга, — это радикальный манифест и гимн надежды для всего человечества на языке, адресованном ко всей земле?

Молитва Господня для меня — и революционный манифест, и гимн надежды. Она революционна, потому что она предполагает и провозглашает радикальное видение справедливости, которое является основой библейской традиции Израиля. Она гимн, потому что в ней присутствуют поэтические приемы, которые являются ядром библейской поэзии Израиля.

В обычном повседневном языке слово «справедливость» главным образом, если не исключительно, означает возмездие, то есть наказание. Например, я работал над этим Прологом в Денвере 27 сентября 2009 года. Воскресный заголовок Denver–Post был посвящен «Justice DUI», и в нем обсуждалось, справедливо ли применялись наказания ко всем обвиняемым. Этот заголовок считал само собой разумеющимся, что большинство читателей, увидев слово «справедливость», правильно поймут, что это означает судебное наказание, но наказание тем не менее.

Но основной смысл «справедливости» не является карательным, но распределительным. Быть просто средством справедливого распределения. Основной смысл «справедливости» — справедливое распределение того, что вы имеете в виду, даже если это возмездие или наказание.

Не думайте, что это просто какая–то игра слов. Вот что поставлено на карту. Библейская традиция говорит о Боге как о «справедливом и праведном» (Пс. 99: 4, Исаия 33: 5, Иер.9: 24). Эти два слова выражают одно и то же содержание. Бог «справедливости и праведности» — это Бог, который делает то, что только справедливо, и только то, что праведно.

Это означает, что мир Бога должен распределяться справедливо и беспристрастно среди всех людей Божьих. Всякий раз, когда я употребляю термин «справедливость» в отношении библейской традиции, Иисуса или Молитвы Господа, он будет означать распределительную справедливость (дистрибутивная справедливость), которую я почти исключительно всегда имею в виду.

Когда библейская традиция провозглашает революционное видение распределительной справедливости, она не представляет, конечно, ни либерально–демократических принципов, ни универсальных прав человека. Вместо этого ее видение проистекает из общего опыта хорошо управляемого дома, домашнего хозяйства или семейной фермы. Если бы вы обратились к ним, как бы вы оценивали справедливость домовладельца? Хорошо ли он ухаживает за своим хозяйством? Правильно ли содержатся животные? Правильно ли поддерживаются здания? Дети и другие подопечные хорошо кормятся, одеваются и защищены? Имеют ли больные особый уход за собой? Достаточно ли распределены обязанности и доходы? У всех всего достаточно? Всего ли у вас достаточно? Или, наоборот, у некоторых из них слишком мало, а у других слишком много?

Именно видение хорошо управляемого домашнего хозяйства, семейного достатка, обеспечиваемого праведным и справедливым управлением, — библейская традиция относит к Богу. Бог является домостроителем мирового домохозяйства, и все предшествующие вопросы должны повторяться в глобальном и космическом масштабах. Достаточно ли всего необходимого у всех детей Божьих? Если нет, и библейский ответ «нет», то, что и как должно измениться, чтобы все люди Бога имели справедливую, честную и достаточную пропорцию Божьего мира? Молитва Господня провозглашает эти необходимые изменения, как в форме революционного манифеста, так и в форме гимна надежды.

Но пусть никто из вас не подумает, что это либерализм, социализм или коммунизм. Это — если вам нужен термин с концовкой — изм, то тогда это может быть БОГ-изм, Домохозяйств–изм или, лучше всего, Достаток–изм (Enoughism). Мы иногда называем это библейским видением Мирового Домохозяйства Божьего, но, на самом деле, Enoughism будет более точным описанием этого принципа.

Молитва Господня — повторимся, представлена, как революционный манифест, и как гимн радикальной надежды. Надежда включена в призыв революционного манифеста — и была ли когда–либо революция, которая не была обнадеживающей? Но зачем называть эту молитву гимном — то есть поэмой — надежды? Это, безусловно, молитва, но почему это поэтическая молитва? И имеет ли этот формат значение?

Подобно тому, как содержание Молитвы Господней глубоко укоренено в библейской традиции справедливости, ее формат глубоко укоренен в библейскую поэтическую традицию. И библейская справедливость, и библейская поэзия повторяются в молитве Господа.

Библейская поэзия — будь то в пророчестваах, псалмах или притчах — имеет одну важную техническую особенность. Она называется параллелизмом, в котором вторая часть двухчастной последовательности говорит более или менее о том же, что и первая. Но все зависит от этого фактора «более или менее».

Поэтический параллелизм Библии — это не просто повторяющаяся избыточность, в которой вторая часть повторяет первую, чтобы дать устному поэту время подумать о том, что будет дальше. Случается, что параллелизм создает вибрацию мысли, метроном в уме. Это эффект тик–така, который заставляет задуматься: то же самое сказано дважды, или вторая часть как–то расширяет первую? И если да, то как?

В некоторых примерах того, что называется синонимичным параллелизмом, избыточность кажется вполне дополняющей. Вот возможный пример из Псалма 8: 4:

Что такое человек, а Ты помнишь о нем,

Что есть сын человека, а Ты заботишься о нем?

Но являются ли эти обе строки полностью избыточными или что–то новое появляется в этой второй строке? Повторяет или каким–то образом усиливает тем, что Бог «заботится о нас» то, что Бог «помнит» о нас? Это заставляет вас задуматься, не так ли?

Вот еще один пример из Псалма 114: 1:

Когда вышел Израиль из Египта,

дом Иакова — из народа иноплеменного…

«Дом Иакова» и «Израиль», безусловно, означают один и тот же народ. Но «дом Иакова» также заставляет вспомнить всю сагу об Иосифе, которая начинается в Бытие 37. Это напоминает нам, что он был продан в египетское рабство его братьями и в конечном итоге спас их всех от голода. Это напоминает нам, как «Израиль» оказался в «Египте» в первую очередь. Это напоминает нам, что «все люди дома Иакова, которые пришли в Египет, их было семьдесят» (46:27). Это не избыточно, но по углублению смысла превосходит первую строку.

Поэтический параллелизм — это приманка для размышления. Тогда может быть, что две половины Молитвы Господней — Матфея 6: 9-10, в которой говорится об имени Отца, царстве и воле — и Матфея 6: 11-13, в которой упоминается хлеб, долги и искушение — состоят в преднамеренном параллелизме друг с другом? Поэтический параллелизм провоцирует на мысль, поэтому я много думаю об этой возможности и о том, что это может означать.

Более того, эта ментальная диалектика между параллельными строками — вопрос избыточности смысла строки, — еще сильнее подчеркивается в синонимическом параллелизме, когда одна строка находится в отрицательной («не»), а другая в положительной («но») формулировке. Вот пример такого рода параллелизма в конце Молитвы Господней в Матфея 6:13:

Не подвергай нас испытанию,

но защити нас от злодея.

Подобные поэтические линии часто называют обратным параллелизмом, но процесс все еще подталкивает слух и разум думать, являются ли они абсолютно одинаковыми или вторая строка расширяет содержание первой. Поэтический параллелизм — это не только эстетика, но и интерпретация.

Наконец, наиболее примечательный тип параллелизма в Библии называется ступенчатым, кульминационным или крещендо–параллелизмом. В этом устройстве линии параллельны в привычном формате, но содержание дополняется в сторону кульминации. Вот, пример из Аввакум 3:17:

Хотя бы не расцвела смоковница

и не было плода на виноградных лозах,

и маслина изменила, и нива не дала пищи,

хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах.

Внутри каждого из этих трех примеров «хотя бы» показан сбалансированный параллелизм: (1) фига и плод лозы, (2) маслина и полевые злаки и (3) овцы и крупный рогатый скот. Но, в целом и внешне, есть крещендо от инжира и виноградных лоз через оливки и злаки, до стад овец и стад крупного рогатого скота. Итак, нам нужно увидеть, относится ли это также к имени Бога, царству и воле в первой половине Молитвы Господа, к нашему хлебу, долгу и искушению во второй половине молитвы.

Если нечто звучит слишком технично, то это признак параллелизма. Вот один известный пример из речи, которую вы, вероятно, уже знаете, но чьи корни в поэтическом параллелизме Библии вы, возможно, не узнали. Пятница, 20 января 1961 года, была морозным зимним днем в Вашингтоне, округ Колумбия, когда Джон Фитцджеральд Кеннеди произносил свое инаугурационное обращение как тридцать пятый президент Соединенных Штатов Америки. В кульминации в конце его речи были два примера поэтического параллелизма. Вот первый:

Поэтому дорогие американцы:

не спрашивайте, что ваше государство может сделать для вас –

спросите, что вы можете сделать для своего государства.

Как мы видели выше, этот балланс отрицательного «не спрашивайте» и положительного вопроса «спросите», называется антитетическим параллелизмом в традиции библейской поэзии. Он также называется обратным параллелизмом, из последовательности «ваше государство — вы, и вы — ваше государство».

Затем в следующем предложении президент Кеннеди дал еще один, но совершенно другой пример поэтического параллелизма:

Мои сограждане мира:

спросите не то, что Америка сделает для вас,

но что вместе мы можем сделать для свободы человека.

Вы сразу заметили, что президент Кеннеди не следовал предыдущему формату и предлагал миру «спросить не то, что Америка сделает для вас, а то, что вы сделаете для Америки». Вместо этого он поднялся на уровень от «служения Америки», к «свободе человека во всем мире. Это еще один пример ступенчатого, или крещендо–параллелизма. В нем последняя часть выходит за пределы прежней, несмотря на сходство в формате.

Я буду утверждать, что, поскольку Молитва Господа движется от Божьего «имени» через «царство» к «воле» в первой части, и от «хлеба» через «долги» к «искушению» во второй части, существует синонимичный параллелизм не только между этими двумя частями, но даже крещендо–параллелизм внутри каждой части.

Я заканчиваю этот пролог несколькими комментариями о том, почему и как я написал эту книгу. Я думал об Иисусе в его еврейской и римской матрице первого века около сорока лет. Один очевидный способ проверить мои выводы о нем — это посмотреть, как они сравниваются с самой молитвой Господа. Я начал с предположения, что я найду в этой молитве то, что в чем выражал себя исторический Иисус, и когда он сам молился. Поэтому, чтобы писать, я должен был проверить мое общее понимание Иисуса в конкретных деталях его молитвы. Я также решил сосредоточиться на версии Матфея, поскольку это самый известный и наиболее используемый текст этой молитвы.

Это было и сложно и просто. Интуитивное понимание, упомянутое выше, состояло в том, что молитва исходила из традиции иудаизма и передавалась через христианство, но была, в конечном счете, молитвой для всех людей. Другими словами, вся библейская традиция протекала через каждую часть этой молитвы. Как я мог представить себе, как Иисус, его первые спутники или эти первые евреи–христиане видели эту библейскую традицию? Я, конечно же, не думал, что они могли бы прочитать эту великолепную традицию, но они жили в ней.

То, что я сделал, это сосредоточился на ключевых словах молитвы: во–первых, «Отец», «имя», «царство», «воля», а затем «хлеб», «долг» и «искушение». Я просто просмотрел каждое слово через компьютеризированную симфонию христианской Библии, которая печатала каждый результат, и предоставляло списки — в контексте — снова и снова. Когда я читал их, я думал о них, пока доминирующие акценты каждого понятия становились все более очевидными. Затем я обсуждал каждое ключевое слово в молитве в этих более широких библейских акцентах. Другими словами, эта книга является библейским размышлением о Молитве Господа.

Наконец, слово о моем названии «Величайшая молитва». Оно предназначено, прежде всего, для самих христиан. Это, безусловно, наша величайшая молитва — называем ли мы ее «молитвой Абба» вместе с ранними христианами, «Отче наш» вместе с католической общиной или «молитвой Господа» вместе с протестантской традицией. Это, безусловно, официальная молитва христианства.

Но я также назвал ее этим титулом с вызовом для всех религий, вне христианства. У меня нет абсолютно никаких предположений о том, что величайшая молитва христианства должна быть величайшей молитвой для других религий. Но я спрашиваю об этом всех и каждого из них. Ваша собственная величайшая молитва говорит исключительно о последователях вашей религии? Или она обращена к совести всего мира? Я предлагаю, чтобы величайшая молитва в каждой религии говорила со всем миром и всей землей.

ГЛАВА 1. КАК ДОЛЖНО МОЛИТЬСЯ

Мы не знаем, как нам должно молиться. (Рим. 8.26)

Существует команда разработчиков в аэропортах, специальная работа которых заключается в размещении публичных точек электропитания в пассажирских терминалах. Их задача состоит в том, чтобы сделать их такими же малочисленными, как и недоступными, и такими же невидимыми, насколько это возможно для человека. Они очень талантливы и великолепно успешны в этом задании.

За последние двадцать лет я каждую неделю был в перелетах, чтобы читать лекции в разных церквях в Канаде и Соединенных Штатах. И каждую неделю я блуждал через все помещения в аэропорту в поисках этих неуловимых электрических точек питания, ожидая, что самолет прибудет вовремя, и не опоздает. У меня есть трехжильный штекер, поэтому я могу сединиться с другими, чей поиск точек питания уже прошел успешно. Мне нужно электричество для зарядки моего компьютера, который, кстати, работает на системе Apple Macintosh, который я выбрал себе полезным для перелетов, потому что в Библии провозглашается, что «те, кто глядят в окна, уже ничего не увидят» (Еккл. 12: 3).

Поэтому в путешествиях я много думаю об электричестве, о том, как его найти и подключиться к нему. Я думаю о том, насколько невероятно мощным является мой MacBook Pro, и все же, насколько он абсолютно зависим от того, что ему необходимо регулярно заряжаться. И в этом процессе я нашел свою метафору, мою важнейшую мега–метафору для молитвы. В этой метафоре мы все ноутбуки, а молитва — это подключение к электросети, т. е. расширение наших возможностей посредством соучастия и сотрудничества с Богом.

Подумайте об электричестве как метафоре или символе для Бога. Не отвечайте, что электричество — это всего лишь метафора или просто символ, потому что альтернативой тайне невидимого Бога всегда является какая–то другая метафора или какой–то другой символ. Будем осторожно действовать здесь, потому что метафоры создают идеи и символы, создают видения.

Этот Бог–как–электричество всегда есть, независимо от того, был ли он обнаружен нами, или нет. Даже когда я обнаружил, моя человеческая свобода позволяет мне связываться или не связываться с Ним. Он никогда не навязывается мне. Он нужен мне, и знает, что я ищу Его.

Кроме того, Бог–как–электричество одинаково доступен всем желающим. Вы не должны заслуживать его своим действием, или заслуживать его своим положением. Вы можете быть богатым или бедным, молодым или старым, веселым или строгим, женщиной или мужчиной, или чем–либо еще, что вы можете себе представить.

Наконец, Бог–как–электричество работает так же хорошо для игровых и видеоплееров, сотовых телефонов и цифровых фотоаппаратов; он работает одинаково хорошо для Apple и других ПК. Все, что мы должны делать, это найти вход и подключить себя к электричеству; расширение возможностей — это свободный дар Бога–как–электричества.

Я представляю себе Бога–как–электричество и думаю о молитве как о расширении наших возможностей путем соучастия и сотрудничества с Богом. Но как христианская Библия понимает Бога и молитву? В конце концов, типы и темы библейской книги Псалмов делятся на две основные категории, и ни одна из них не подчеркивает соучастия или расширения наших возможностей.

Псалмы–прошения. Первая и самая большая категория библейских псалмов — это псалмы–прошения, совершаемые либо косвенно через нужду и сокрушения, либо непосредственно через мольбу и исповедь. Эти подкатегории, конечно, очень тесно переплетаются. Вот несколько примеров прошений от лица отдельного человека или сообщества:

Ты дал испытать народу твоему жестокое, напоил нас вином изумления. (Пс. 60.3)

Услышь, Боже, голос мой в молитве моей, сохрани жизнь мою от страха врага (Пс. 64.1)

Излил пред Ним моление мое; печаль мою открыл Ему. (Пс. 142.2)

Цель этих молитв заключается не только в том, чтобы исповедаться, излить горе или проявить эмоции, но и просить о Божьей помощи, признавая отчаянное положение индивида или сообщества. И, кроме того, утверждая, что именно Бог создал такую ситуацию, возносится очевидная просьба об улучшении существующих отношений. Тем не менее, упор делается на абсолютное доверие — просто описать трудности достаточно, чтобы обеспечить Божью помощь и защиту.

Помимо этого неявного или косвенного способа прошения, библейские псалмы содержат многочисленные примеры явной или прямой просьбы после исповеди. Обратите внимание, например, на такие слова, как «помоги мне / нам» или «дайте мне / нам» в этих псалмах:

Подай нам помощь… (Пс. 60:11, 108: 12)

Яви нам, Господи, милость Твою, и спасение Твое даруй нам.(Пс. 84:8)

Дай мне понимание. (Пс. 119: 34, 73, 125, 144, 169)

Дай мне жизнь. (Пс. 119: 37, 40, 107, 154, 156)

Псалом 119 повторяет снова и снова, просьбы автора о помощи и представляет исповедание проблем. В этих примерах у нас есть некое колебание между индивидуальным и коммунальным вопрошением о помощи и освобождении.

Некоторые из этих молитв и просьб являются положительными (для себя), а некоторые отрицательными (против других); некоторые для отдельного человека, а некоторые для сообщества; некоторые из них являются неявными, плачами или сокрушениями, а некоторые из них ясны, как прямое моление или ходатайство. Но в той или иной форме прошение является доминирующим типом библейской молитвы. Важно заметить, что, как и в последнем примере, даже личное прошение не означает эгоцентричный индивидуализм, а призыв к единению с Богом, «для того, чтобы я мог соблюдать закон и соблюдать его всем сердцем» (119: 34) и «жить согласно Твоей справедливости» (119: 156).

Псалмы–благодарности. В великолепной библейской книге Псалмов вторая по величине категория — это псалмы–благодарности. Иногда ключевым словом в них является «хвала», но в других случаях это «благодарить». Однако очень часто эти два термина появляются в поэтическом параллелизме; «хвала» в одной половине стиха уравновешивается «благодарением» в соответствующей половине стиха:

Пойте Господу, святые Его, благодарите имя святое Его… (Пс. 30:4)

вечно будем славить Тебя и в род и род возвещать хвалу Тебе. (Пс. 79:13)

Буду благодарить Тебя, Господи, между народами; буду восхвалять Тебя среди племен…(Пс. 107:4)

Ритм молитвы в библейской книге Псалмов состоит в том, что двойное повторение просьбы сопровождается благодарностью, прошение — благодарением, и плач — хвалой. Смотрим ли мы на общие типы через всю книгу Псалмов или темы в отдельных псалмах, то есть диаду, которая появляется снова и снова.

Это, конечно же, последовательность, которую мы хорошо знаем из обычного и повседневного человеческого опыта, призывающего к с просьбой к вопрошаемому, а затем указнания благодарности ему. «Пожалуйста» и «Спасибо» — это также систолические и диастолические ритмы библейского сердца Псалтири. Но тот самый динамизм прошения и благодарности поднимает некоторые очень фундаментальные вопросы о цели молитвы.

Является ли молитва в первую очередь или даже исключительно заботой о наших потребностях — даже из наших самых альтруистических побуждений? Является ли сочетание просьбы и благодарности в первую очередь, или даже исключительно тем, чтобы поддерживать открытый контакт с Богом для получения помощи, и благодарить Бога за прошлые положительные ответы, чтобы обеспечить будущие? Является ли христианская молитва тщательным калькулятором просьб, в которых Бог благодарится за то, что Он уже совершил, и восхваляется за то, что просителю еще нужно? Прямо, лаконично, это молитва о себе, нас, к Богу, которого нужно регулярно хвалить и благодарить за благословения прошлого, настоящего и того, что еще впереди?

Основываясь на этих библейских псалмах, наша христианская молитва может состоять из просьбы к Богу, выраженные через нужду и исповедь. Она также должна включать благодарности Богу через хвалу и благословение Его имени. Но должна ли христианская молитва включать в себя расширение наших возможностей Богом через наше соучастие и сотрудничество с Ним? Далее я сделаю первый шаг к тому, чтобы ответить на этот вопрос, двигаясь от библейских псалмов к библейским пророкам. Я перехожу от тех, кто говорил с Богом к тем, кто говорил от имени Бога.

Однако что–то удивительное происходит, когда мы переходим от библейских псалмов к библейским пророкам. Что–то странное случается, когда мы сравниваем тех, кто говорит с Богом в молитве, с теми, кто говорит от имени Бога в пророчестве. Получается так, как будто пророчество и молитва противостоят друг другу. Но как это может быть?

Неизменное пророческое видение Библии, твердо обоснованное на божественном установлении в Торе Израиля, настаивает на том, что Бог требует справедливого и праведного распределения Божьего мира среди всего Божьего народа. В Торе Израиля Бог говорит: «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев. 25:23). Мы все арендаторы–фермеры и поселенцы на земле, а земля не наша.

Пророки говорят всегда в непрерывности с этим радикальным видением Божьего владения Землей. Они неоднократно провозглашают это двумя понятиями, выраженными в поэтическом параллелизме. «Господь возвышен, — провозглашает Исаия, Он пребывает на высоте; он наполнил Сион справедливостью и праведностью» (33: 5). «Я Господь, — объявляет Иеремия от имени Бога, — творящий милость, суд и правду на земле» (9:24). И эти качества должны течь от Бога к нам, от неба до земли. «Так говорит Господь, — продолжает Иеремия, — производите суд и правду и спасайте обижаемого от руки притеснителя, не обижайте и не тесните пришельца, сироты и вдовы и невинной крови не проливайте на месте сем» (22 : 3).

«Справедливость и праведность» — это то, как Библия, словно в лозунге, выделяет характер и дух Бога Творца и, следовательно, судьбу и будущее Божьей сотворенной земли. Это указывает на распределительное правосудие, как на радикальное видение характера Бога Библии. «Горе вам, прибавляющие дом к дому, — говорит пророк Исайя, — присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (5: 8). Такие землевладельцы действовали против цели Бога и надежды Израиля. Завет с Богом о распределительной справедливости, для тех, кто владеет землей, обязательно включает в себя, как утверждают пророки, осуществление распределительной справедливости в Божьем мире и на земле Бога. Все люди Бога должны получать справедливую долю от земли Бога.

Беспрекословная настойчивость в том, что те, кто состоит в завете с Богом, который справедливый и праведный, также должны жить в справедливости и праведности, — достаточно ясны. Но что говорят пророки о молитве — во всех ее аспектах, от простых слов просьбы и благодарности к более формальным актам ритуалов и жертв? Здесь происходит что–то странное. Они не настаивают — как и следовало ожидать, — что Бог требует как молитвы, так и справедливости. Они не говорят, что мы должны молиться с пылом и действовать справедливо.

Вместо этого они настаивают на том, что Бог не хочет молитвы, ритуала, литургии или жертвы, но вместо этого хочет, чтобы праведность и справедливость управляли не только землей Израиля, но и всей землей. Почему это так? Почему эта негативная позиция против молитвы, а не простое и безмятежное утверждение о положительном прошении — за справедливость? Почему пророки неоднократно устанавливали противопоставление, создающее пропасть между молитвой и справедливостью? И помогает ли это или препятствует это нашему пониманию молитвы Господа? Сначала я посмотрю на доказательства.

Отказ от ритуальной молитвы в пользу распределительной справедливости появляется у пророков Амоса, Осии, Протоисаии и Михея в 700‑х годах до нашей эры, далее у Иеремии в конце 600‑х гг до нашей эры у Тритоисайи в конце 500‑х годов до нашей эры (разделяют три хронологически последовательных раздела в книге Исаии: Первый Исаия, главы 1-39, датируемый восьмым веком до нашей эры; Второй Исаия, главы 40-55, датируемый началом шестого века до нашей эры и третий Исаия, главы 56- 66, датируемый концом шестого века до нашей эры.)

Я подчеркиваю эти даты для пророков Израиля, потому что это были неспокойные и даже страшные времена как для еврейского государства, так и на международной арене. На международном уровне, в период с 911 по 539 г. до н. э., к власти пришла Ассирийская империя, которая затем пала перед Вавилонской империей, которая поднялась, а затем, в свою очередь, уступила власть Персидской империи. На местном уровне, во время этих имперских переходов, во–первых, северная половина еврейского государства, известная как Царство Израиль, была уничтожена ассирийцами. Затем южная половина, известная как Царство Иудейское, было разрушено вавилонянами и вся его элита, была отправлена в изгнание в Вавилон; позже, под персидским правлением, изгнанникам разрешили вернуться.

На протяжении этих сейсмических волнений этот пророческий призыв к распределительной справедливости, а не к ритуальной молитве оставался постоянным и последовательным. В связи с этим, можно проследить, как отрицательное, обычно предшествует и даже затмевает положительное. И это удивляет, почему они так говорят. Почему справедливость ставится против молитвы, а не объединяется вместе с ней?

700‑е годы до нашей эры. Я начинаю с пророка Амоса, с первой половины восьмого века до нашей эры. Он был потрясен до подошв своих крестьянских сандалий из–за постоянно растущего неравенства между богатыми и бедными во время долгого правления Иеровоама II над северным царством Израиль. Его метафоры жестки и шокирующи, и, должно быть, они были призваны поколебать хотя бы уши, если не сердца его аристократических слушателей. Но я сосредоточен здесь, в этом первом заявлении, на поразительной дихотомии между молитвой и справедливостью. Бог говорит через пророка:

Отрицательно: Я ненавижу, я презираю ваши праздники, и Я не испытываю никакого восторга от ваших торжественных собраний. Даже если вы предложите мне свои всесожжения и хлебные жертвы, Я не буду их принимать; и мирные жертвы ваших откормленных тельцов Я не буду принимать. Уберите от Меня шум ваших песен; Я не буду слушать мелодию ваших арф.

Положительно. Но пусть справедливость льется, как воды, и праведность, как вечный поток. (5: 21-24)

Еще раз, кстати, мы находим, этот параллелизм между «справедливостью» и «праведностью». Это напоминает нам, что оба термина означают распределительную справедливость в библейской традиции.

Далее я обращаюсь к пророку Осии, во второй половине того же восьмого века до нашей эры, и мы все еще находимся в этом северном царстве Израиль. Ассирийские вторжения набирают силу, а небольшие царства Израиля и Сирии ищут союзы с другими государствами против военной мощи Ассирии. Но снова Бог говорит через пророка с тем же разрывом между поклонением и справедливостью:

Потому что Я желаю милости (положительно), а не жертвы (отрицательно), познания Бога (положительно), а не всесожжения (отрицательно). (Осия 6: 6)

Это то же самое послание, которое делал Амос, но теперь оно сводится к двум кратким предложениям в четном поэтическом параллелизме положительных и отрицательных элементов: любви и знании Бога, и жертвы и всесожжений Богу.

Далее, еще во второй половине того же восьмого века, но теперь в южном царстве Иудея такое же обвинительное заключение появляется в самом начале прото-Исайи:

Отрицательно: К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Когда вы приходите являться пред лице Мое, кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои? Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие — и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови.

Положительно: Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову (Ис. 1.11-17).

В библейской пророческой традиции Бог требует распределительной справедливости, особенно для социально, структурно и системно уязвимых: вдов и сирот, у которых нет мужей и отцов в патриархальном обществе, и резидентов–пришельцев, которым не хватает семейной защиты в племенном обществе. Более того, все еще в той же второй половине этого нестабильного во всем мире восьмого века и все еще в южном царстве Иудеи, пророк Михей дает это послание более мягко, в виде вопроса человека, а не как божественное обвинительное заключение:

Отрицательно: "С чем предстать мне пред Господом, преклониться пред Богом небесным? Предстать ли пред Ним со всесожжениями, с тельцами однолетними? Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или неисчетными потоками елея? Разве дам Ему первенца моего за преступление мое и плод чрева моего — за грех души моей?"

Положительно: О, человек! сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим. (Мих. 6.6-8).

Северное царство Израиль не пережило 700‑е годы до нашей эры, но для южного царства Иудеи 600‑е и 500‑е годы перешли от катастрофы к эйфории. Тем не менее, этот пророческий призыв к распределительной справедливости в противовес ритуалам и молитвам, продолжался. В 600‑е годы до нашей эры. Самое полное изложение этого разрыва между молитвой и справедливостью появляется у пророка Иеремии вскоре после того, как Ассирийская империя уступила Вавилонской империи первенство на международной арене в конце 600‑х годов до нашей эры.

Иеремии Бог повелел встать перед воротами Иерусалимского Храма и обратиться к поклонникам, которые входят туда, чтобы помолиться. Они не должны думать, что достаточно одной молитвы, что Храм подобен убежищу, безопасному месту для тех, кто грабил и грабил бедных. «Не верьте, — говорит Бог, — этим обманчивым словам: «это храм Господень, храм Господень, храм Господень». Этот дом, который называется Моим именем, не стал ли логовом грабителей в ваших глазах?» (7: 4, 11). Обратите внимание, что повторяется «если», выделенное в этом предупреждении:

Но если совсем исправите пути ваши и деяния ваши, если будете верно производить суд между человеком и соперником его, не будете притеснять иноземца, сироты и вдовы, и проливать невинной крови на месте сем, и не пойдете во след иных богов на беду себе, — то Я оставлю вас жить на месте сем, на этой земле, которую дал отцам вашим в роды родов (Иер. 7.5-7).

С другой стороны, если они будут продолжать заменять поклонением совершение справедливости, Бог угрожает уничтожить храм, чтобы они больше не могли этого делать. Эта божественная угроза, кстати, почти стоила Иеремии его жизни: «Священники и пророки и весь народ схватили его, сказав:« Ты умрешь!» (26: 8). Но, в конце концов, «чиновники и весь народ сказали священникам и пророкам: «Этот человек не заслуживает смертного приговора, потому что он говорил с нами во имя Господа, Бога нашего» (26:16).

500‑е годы до нашей эры. Наконец, Ассирийская и Вавилонская империи исчезли, и Персидская империя пришла им на смену; северное царство Израиль ушло навсегда, и южное царство Иудея было восстановлено после вавилонского изгнания. Это был конец 500‑х годов, но неизвестный пророк, которого мы теперь называем Третьим Исайей, имел точно такое же древнее сообщение о молитве и поклонении в противовес справедливости и праведности. Но теперь, по крайней мере, позитивное преобладает над негативным:

Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся (Ис. 58.5-7).

На протяжении почти трех веков Бог через пророков требует распределительной справедливости на этой земле. Это мы уже заметили. Но мой главный вопрос: почему Бог постоянно настаивает на этой негативной и позитивной динамике? Зачем настаивать так сильно на том, что Бог не хочет молитвы, ритуала, поклонения и жертвоприношения, а скорее хочет распределительной справедливости, чтобы все люди в народе Бога и особенно его наиболее уязвимые члены стали получать достаточную долю в Божьем Мире?

Вот несколько способов объяснить, почему пророки так выражались. Согласно одной интерпретации это означает, что мы должны перестать тратить свое время на молитву или богослужение и вместо этого сосредоточиться на справедливости и равенстве. Другое понимание воспринимает это как просто экстремистский язык, подчеркивая, что Бог хочет как молитвы, так и справедливости, а не одного в предпочтении к другому, но их вместе. В последнем чтении говорится, что Бог предпочитает справедливость и молитву. Пророки просто использовали ударную тактику, чтобы подчеркнуть предпочтительный вариант Бога для справедливости над молитвой. В конце концов, хотя Бог часто говорит об отказе от молитвы в отсутствие справедливости, Бог никогда не говорит об отказе от правосудия в отсутствие молитвы. Интересно, однако, является ли это адекватным объяснением взаимодействия молитвы и справедливости в библейской традиции. Есть ли лучший способ объединить библейских пророков с их вестью о справедливости и библейские псалмы с их акцентом на молитве? В конце концов, один из тех самых псалмов также описывает Бога как «Могущественного царя, любящего справедливость», говорящего: «Ты утвердил справедливость; Ты совершил правосудие и праведу в Иакове» (99: 4).

Моя собственная интерпретация ставит эти пророческие утверждения превосходства справедливости над молитвой обратно в динамичное и органичное единство справедливости и молитвы, или молитвы и справедливости. По моему мнению, молитву, поклонение или ритуал, и распределительную справедливость можно различать, но не разделять. Они похожи на две стороны монеты, которые существуют только как единство. На монете вы можете отличить аверс от реверса, но вы не можете их разделить и по–прежнему иметь монету. Даже предпочтение одной стороне над другой не может создать разделение.

Интерпретация этих пророческих утверждений как языка гиперболического шока имеет тенденцию отделять молитву от справедливости — даже с точки зрения божественного предпочтения. Но мое предложение состоит в том, что, хотя эти два аспекта библейской веры можно различить, они не могут быть разделены. Повторяю, две стороны монеты не могут быть разделены без разрушения обеих сторон. Вы можете предпочесть аверс реверсу, или наоборот, но если вы попытаетесь получить только один из них, вы не получите ни того, ни другого. С одной стороны, поскольку Бог есть Бог справедливости, вы не можете молиться такому Богу в состоянии несправедливости — по крайней мере, без неискренности или даже лицемерия. С другой стороны, искренне и честно молиться такому Богу требует от верного той же справедливости, что и у Него.

Вспомните мою первоначальную «притчу о неизвестной розетке» и мою метафору «Бог–как–электричество». Вы можете, конечно, различать, но вы не можете отделить подключение и зарядку аккумулятора вашего ноутбука. Представьте себе глупый аргумент о том, что было более важно, что вы должны предпочесть, или вы могли бы сделать одно без другого. Один говорит: «Подключение важнее». Другой говорит: «Нет, зарядка важнее». Мы знаем, что эти две операции являются взаимными и диалектическими, каждая из которых предполагает друг друга, и что, хотя мы свободны, для подключения, мы не свободны затем, чтобы избежать зарядки. Если, другими словами, у вас есть молитва без справедливости или справедливость без молитвы, я понимаю, что у вас нет ни справедливости, ни молитвы.

Чтобы не только подтвердить, но и углубить свое предложение об интерактивных отношениях между справедливостью и молитвой, я перехожу от Ветхого Завета к Новому Завету, к христианской Библии. Я обращаюсь к Павлу и его интерпретации Молитвы Господней. Возможно, вы думаете, подождите немного, нет версии Молитвы Господа в письмах Павла. Но согласился бы сам Павел с таким суждением?

Мы знаем «Отче наш» или «Молитву Господню» в нескольких оригинальных версиях. В этой книге я сосредоточен на Матфея 6: 9-13, потому что это самая известная и наиболее используемая версия. Но в Луки 11: 2-4 есть несколько другая версия. И, кроме этих двух текстов в Новом Завете, есть и один за его пределами. Он находится в руководстве церковной практики первого века, известной как «Учение» («Дидахе по–гречески», см. Приложение).

Это три несколько разных, но все же полнофункциональных варианта молитвы, которые использовались в трех разных христианских регионах для общинного поклонения. Но есть также три других места, где Молитва Господня упоминается в кратком возвещении: «Абба, Отец!» Сравните его с восторженным криком, подобном современному, вроде «Освободи, наконец!». Молитва «Абба» в первом веке упоминается у Павла в середине 50‑х годов (Галатам 4: 6, Рим 8:15) и у Марка в начале 70‑х (14:36). Другими словами, это намного раньше, чем её более полные версии у Матфея, Луки и в Дидахе. Поэтому она гораздо ближе хронологически к более раннему времени её употребления, и арамейскому языку Иисуса, чем более поздние греческие версии.

В самых ранних упоминаниях нашего Нового Завета этот призыв читается Аbba ho-Pater! Это двуязычное обращение к Богу на арамейском (Абба) и греческом языке (ho Pater). Это важно по трем причинам. Во–первых, Абба является более близким обращением к Богу, подобно нашему «Папа», а не нашему «Отец». Другая причина заключается в том, что такая двуязычная фраза подчеркивает важный переход, который совершила Молитва Господа, когда она переходила от арамейско–говорящих деревень еврейской среды в грекоязычные города Римской империи.

Последний вопрос касается и того, как лучше всего перевести это выражение на английский язык. Так как перевод его буквально «Отец, Отец» звучит странно, переводчики обычно оставляют его «Абба, Отче!». Однако вы можете заметить, что греческое слово — это «конкретный Отец», а не просто «Отец». Я бы предложил, поэтому, однако, когда мы переводим его, мы должны слышать его как «Абба, наш Отец».

Мы должны, я думаю, воспринимать этот возглас «Абба, наш Отец!» нужно очень, очень серьезно. Я возвращусь к нему в рассмотрении Марка 14:36 в главе 5, но сосредоточусь здесь на почти идентичном использовании Павлом этого возгласа в двух местах. Как Павел помогает нам в интерактивных отношениях молитвы и справедливости? Согласен ли он или не согласен с тем, что молитва всевышнему Богу справедливости, означает призыв к божественной справедливости здесь на земле внизу?

Я открыл эту главу эпиграфом из апостола Павла: «Мы не знаем, как мы должны молиться» (Рим.8: 26), и я возвращаюсь к нему здесь, поскольку это такое необычное утверждение. Прежде всего, обратите внимание на этот акцент: «Мы не знаем, как нам должно молиться». Используя «мы», а не «вы», Павел включил и себя в это предупреждение. Он пишет в различные христианские общины в Риме, городе, где он никогда не был, но который вскоре ожидает посетить. В этом контексте и в том, что это оказалось его последним письмом, он не просто заявляет о своей собственной молитве или о своих ближайших читателях. Он выдвигает всеобщее требование ко всей христианской молитве.

Прочтите еще раз, но на этот раз с рассмотренным выше акцентом: «Мы не знаем, как мы должны молиться». Павел не говорит, что мы не знаем, о чем молиться, но мы не знаем, как мы должны молиться. По–видимому, мы не просто фокусируемся на неправильных проблемах — поверхностном — вместо глубокого, на материальном вместо духовного, на индивидуальном вместо общинного. Нам очень важно знать, как нам должно молиться.

С другой стороны, несмотря на это предупреждение о молитве, Павел в любом случае считает, что он и его читатели знают, как молиться. В его письмах постоянно упоминается, что он молится за получателей, и он просит их помолиться за него в ответ. Вспомните, например, о его самом первом письме. «Ночью и днем мы молимся постоянно — говорит он своей аудитории, — чтобы мы могли видеть вас лицом к лицу и восстанавливать то, чего не хватает в вашей вере» (1Фесс. 3:10). Позже, фессалоникийским христианам поручено «беспрестанно молиться» (5:17) и особенно «молиться за нас» (5:25). Действительно, даже в послании Римлянам — в том же письме, в котором он сказал: «Мы не знаем, как мы должны молиться» (8:26), Павел призывает своих читателей в другом месте «усердствовать в молитве» (12:12).

Поэтому во всех письмах Павла, от первого до последнего, мы слышим это постоянное возвещение: «Я молюсь за вас; вы молитесь за меня; мы все молимся друг за друга». Это похоже на большое количество молитв христиан, которые «не знают, как молиться», но которые, все–таки, молятся. Что Павел подразумевает под этим потрясающим утверждением, что «мы не знаем, как мы должны молиться»?

Наконец, как же разрешает Павел это противоречие между его постоянными увещеваниями молиться и этим единственным торжественным заявлением о неспособности сделать это? Он на самом деле дает нам свой положительный ответ на «как молиться» дважды, более короткую версию в Галатам 4: 6-7 и более длинную версию в Послании к Римлянам 8: 14-17. Вот короткая:

Бог послал Дух Сына Своего в наши сердца, восклицающего: «Авва! наш Отец!» Итак, вы больше не рабы, а … наследники Божьи. (4: 6-7)

Я предложил раньше, что лучший способ выразить сочетание важности молитвы библейских псалмов и справедливости библейских пророков — такой: мы молимся, чтобы Бог справедливости помогал нам творить Его справедливость. Но вместо того, чтобы сказать, что мы молимся Богу об этом, Павел говорит, что мы уполномочены Богом молиться. Это дар Божьего Духа, который кричит в нас, с нами, от нас, и через нас: «Авва, наш Отец!» Итак, для Павла, собственный Дух Бога является необходимым недостающим элементом. Мы не можем молиться сами, но только через силу Святого Духа. И эта экстатическая молитва — это сокращенное возвещение молитвы «Абба, наш Отец», в которой все остальное уже содержится по умолчанию.

Более того, говорит Павел, Божий Дух справедливости освобождает рабов от рабства несправедливости и делает их не только свободными, но и наследниками Бога. Это упоминание о рабстве напоминает освобождение Богом израильтян при Исходе из Египта во второй книге Библии. Но теперь речь идет не только о том, чтобы рабы стали свободными при помощи Бога, но и чтобы рабы стали наследниками Бога.

Разве это всего лишь уточнение со стороны Павла? Я так не думаю, потому что он повторяет все это, и еще более подробно в своем более позднем письме к Римлянам:

Когда мы взываем: «Абба! наш Отец!» то тот самый Дух, свидетельствующий нашему духу, что мы дети Бога, и если дети, то и наследники, наследники Бога и сонаследники со Христом… Дух помогает нам в нашей слабости; потому что мы не знаем, как мы должны молиться, но этот Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. И Бог, который испытывает сердца, знает, какая мысль у Духа, потому что Дух ходатайствует за святых по воле Божией. (8: 15-17, 26-27).

Здесь снова появляется один и тот же язык: Дух Божий молится в нас и за нас; крик этого Духа в нас — «Авва, наш Отец!»; и результат заключается в том, что мы не просто освобожденные рабы Божьи, или даже возлюбленные дети Божьи, но «наследники Бога и сонаследники со Христом». Утверждение Павла ясное, и это, как я сказал, довольно ошеломительно. Мы не можем молиться молитвой "Абба" Богу–Отцу сами. Мы можем молиться ею, с помощью и через Святого Духа. Лучше сказать так: только Святой Дух может молиться ею в нас, для нас и через нас. Еще лучше: это совместная молитва между — в таком порядке — Божьим Духом и нашим человеческим духом.

Мы видим эту комбинацию божественности и человечности — как и выше — с «Божьим Духом, свидетельствующим нашему духу» (8:15). Но Павел видел их в гораздо более тесной комбинации, выражая одним греческим словом. Он писал о «со свидетельстве» (summarturei), чтобы подчеркнуть необычайно глубокое сотрудничество между Божьим Духом и человеческим духом в молитве Иисуса "Абба".

Остаётся один окончательный и очень важный вопрос. Что значит для христиан стать «наследниками Бога» (Галатам 4: 7) или «наследниками Бога и сонаследниками со Христом» (Римлянам 8:17)? мы уже видели один аспект этого. Бог освобождает нас от несправедливости и, как наследники, мы наследуем ту же самую обязанность совершать это для других. Есть, однако, еще один аспект, и он восходит к книге Бытия, первой книги Библии.

Вы можете увидеть этот второй аспект, если взгляните на две части из Римлянам 8 (стихи 15-17, 26-27), которые я привел выше. Между ними есть раздел текста, и обратите внимание, что он находиться между двумя этими утверждениями о Духе Божьем, который молится среди христиан. Вот, этот великолепный промежуточный раздел:

Ведь все мироздание с нетерпением ждет, когда Бог открыто явит Своих сынов (оно не исполняет своего предназначения не по собственной вине, а потому что такова была воля Бога), в надежде на то, что оно, само мироздание, станет свободным от рабства у гибели и разделит свободу и славу детей Божьих. (8: 19-21)

Христиане призваны быть наследниками не только Бога Освободителя, но и Бога Творца. Мы берем на себя ответственность Бога за само творение. Если все это вложено в самое начало «Абба, наш Отец!» Молитвы Господней, неудивительно, что мы не можем молиться об этом сами по себе, но только как уполномоченные творческим и освобождающим Духом Божьим. Мы должны действовать в этом мире по воле Бога, который продолжает творить, творить справедливость.

Мы теперь рассмотрели соотношение вести пророков с псалмами, или справедливости с молитвой, как к некоему, присущему библейской традиции, варианту. Мы также перешли за рамки размышлений о молитве к Богу, не только как о прошении нашего обеспечения Богом.

Молитвой "Абба", как великим гимном надежды Иисуса, можно молиться, говорит Павел, только Святым Духом, который уже внутри нас, и уже сделал нас наследниками Бога и сонаследниками (не нашими подвигами, между прочим) со Христом и во Христе. Так мы становимся ответственными за исцеление не только самих себя, но и всего творения. Но это вызывает еще один, еще более насущный вопрос. Как же тогда мы получаем тот Божий Дух? Мы молимся за это? Или что мы делаем?

На самом деле, Павел отвечает на этот вопрос во всех предыдущих главах Римлянам (1-8). Выходя из глубины самой сути еврейской традиции, Павел понимает Бога как Бога распределительной справедливости. Но для Павла это, прежде всего, состоит не в том, что Бог требует от нас справедливого, и праведного распределения Божьего мира среди всех творений Бога. Это имеется в виду, но оно вторично. Первоначально это означает, что Бог предлагает, дает и распределяет самого себя, свой характер или Дух Бога (как использует это понятие Павел) свободно, справедливо и достаточно для всех нас.

На данный момент могут оказаться полезными две физические аналогии. Сначала подумайте о пересадке сердца. После того, как операция закончилась, ваше старое, нездоровое сердце полностью исчезло и заменено новым и здоровым. Бог, говорит Павел, предлагает всем милостиво, свободную трансплантацию Духа. Наш старый дух рабства к насильственной несправедливости устраняется и заменяется Святым Духом Божьей распределительной справедливости, и восстановительной праведности. Но, конечно же, хотя человеческая трансплантация сердца не является ни свободной, ни возможной для всех, трансплантация божественного Духа является свободной и возможной сразу для всех.

Подумайте, далее, о технической, а не медицинской аналогии. Сообщение на вашем экране предлагает вам бесплатную, да, совершенно бесплатную операционную систему (O / S) для вашего компьютера. Если только, конечно, вы нажмете кнопку «Я принимаю», ваша прежняя операционная система будет полностью удалена, и новая загруженная система займет свое место. Бесплатное предложение становится бесплатным подарком, и все меняется навсегда.

В теологии Павла только такое изменение О / S или пересадка Духа дает нам адекватное право на творение справедливости или «возможность творить справедливость» — в этом Божьем мире, который мы почти уничтожили с нашим отсутствием «справедливости» — грехом, — чтобы снова использовать эту возможность. Но, как всегда, видение Павла не отрицает и не нарушает свободу человека. Мы и наш мир оправданы через благодать по вере, говорит Павел, то есть по свободному признанию Божьего свободного предложения к сотрудничеству.

Если мы принимаем все это так, то есть ещё один последний вопрос. Трансплантация сердца или изменение O / S — это, в конце концов, немедленная операция. Вы не получаете его по частям в течение нескольких недель, месяцев или десятилетий. Если это происходит, все происходит сразу. Как мы принимаем, поддерживаем и углубляем дар Бога от этой трансплантации Духа или O / S-загрузки?

Я возвращаюсь теперь к тому, с чего я начал эту главу, к великолепной книге Псалмов в Библии. Таинственная сила молитвы такова, что, как и все другие человеческие дела, она должна созревать со временем и через практику. И, конечно же, в молитве, как и в других частях нашей жизни, как нельзя более важен процесс созревания. Но есть путь вперед, потому что именно так и развивается наш молитвенный рост:

ПРОШЕНИЕ -> БЛАГОДАРЕНИЕ -> СОУЧАСТИЕ

исповедь и прошение -> благодарение и похвала -> участие и сотрудничество в Божьем деле

В молитвах прошения нет ничего плохого. Все в порядке с нашими надеждами и страхами в отношении к трансцендентности Бога. Молитвы благодарности возносяться за тайну Божьего провидения. Но это незрелый взгляд на молитву, которая обращается к Высшему Существу, радикально отделенному от нас, который думает и желает, знает и слышит, дает и отказывает более или менее, как это делаем и мы, но с бесконечной всеобьемлющей связью.

Другими словами, как Павел говорит в 1 Коринфянам: «Когда я был ребенком, я говорил как ребенок, я думал, как ребенок, я рассуждал как ребенок; когда я стал взрослым, я положил конец детским путям» (13:11). Но зрелость в молитве и богословии означает все больше и больше работать с молитвами прошения (жалобы или просьбы), посредством молитв благодарности (благодарения или похвалы) и молитв о расширении возможностей (участие или сотрудничество) — с Богом, который является абсолютно трансцендентным и имманентным одновременно. Бог подобен воздуху вокруг нас. Бог, как воздух, повсюду, для всех, всегда, и оба совершенно бесплатны, а также абсолютно необходимы всем нам.

Вот вопросы, которые мы берем из этой главы в остальную часть книги. Если молитвой «Отче наш» молится Божий Дух внутри и через нас, к кому и о чем произносилась эта молитва? Молимся ли мы за вмешательство Бога или Бог молится за наше сотрудничество с Ним? Наконец, вот конкретный вопрос, который следует рассмотреть к следующей главе. Если Павел может резюмировать всю молитву в своем обозначающем провозглашении: «Авва, наш Отец!», как остальная часть этой молитвы соотносится с ее вступительным обращением?

ГЛАВА 2. ОТЕЦ НАШ НЕБЕСНЫЙ

Отче наш, сущий на небесах (Матф.6.8 синод. пер.)

Отец наш на небесах! (Матф. 6.8 РБО)

Ее звали Бабата, и она жила в Маозе, на южной оконечности побережья Мертвого моря Израиля. Она была неграмотной, богатой и финансово очень компетентной, легко перемещаясь в многонациональной, многокультурной, многоязычной и многоуровневой матрице арабов и евреев, греков и римлян в ее мирном местном мире.

Ее первый муж, Иисус, умер в 124 году н. э., оставив ее с одним младенцем с таким же именем. Она снова вышла замуж, но в 130 году умер ее второй муж Иуда. Мы знаем об Иуде по сохранившемуся договору, в котором он предоставил шестьдесят динариев — в то время, когда трудовой день стоил около одного денария — сотнику Магонию Валенсе. Он был офицером Первой фракийской когорты, дислоцированной в Эн–Геди на западном побережье Мертвого моря, и с него Иуда требовал 12 процентов годовых. Но вскоре после этого римские солдаты больше не отдавали деньги еврейским купцам, так как все совершенно изменилось между римлянами и евреями на их еврейской родине.

В 132 г. н. э. Бар Косиба восставал против Рима и мирное сосуществование евреев и римлян было жестоко разрушено. Поскольку легионеры отбили Иерихон и направлялись на юг вдоль западного берега Мертвого моря, Бабата, вместе с друзьями и родственниками, бежала к югу от Эн–геди в пещеру высоко на гладких стенах Нахал–Хевера, узкого каньона между скал, вырезанного из–за частого сильного дождя во время сезона дождей, но довольно сухой большую часть года.

Бабата и ее спутники выбрали большую пещеру из трёх отделений на северном откосе Нахал–Хевера, в то время как другие беженцы прятались в другой пещере на южной стороне. Вероятно, они думали, что римляне не найдут их или проигнорируют их и не станут нападать на них. Но римские солдаты нашли их, и два отряда создали свои лагеря — остатки которых все еще видны сегодня — по обе стороны Нахал–Хевера. Они могли легко сигнализировать друг другу, и они отрезали всякий выход из пещер внизу. Беженцы наверху умерли от голода.

В 1950‑х и 1960‑х годах израильские археологи раскопали южную пещеру, и в этой «Пещере ужасов» нашли десятки скелетов — детей, женщин и мужчин. В 1962 году Игаэль Ядин исследовал северную сторону «Пещеры писем» и нашел некоторые ценные предметы домашнего обихода и косметические предметы, принадлежащие Бабате. Но тогда он нашел и ценные юридические архивы, спрятанные в щели и покрытые камнем.

Свиток из тридцати пяти документов был завернут в пальмовые ветви, и для этой главы я сосредоточился на одном судебном процессе внутри него. Когда первый муж Бабаты, Иисус, умер в 124 году н. э., он оставил четыреста денариев в качестве целевого фонда для их малого сына, Иисуса. Поскольку Бабата теперь была вдовой с молодым сиротой и без патриархальной «защиты», совет провинциальной столицы в Петре назначил двух мужчин опекунов для управления отцовским наследством.

В течение восьми лет, с 124 до 132 г. до н. э., Бабата боролась с этими двумя мужчинами опекунами в суде по поводу неадекватности их ежемесячного дохода от заимствования денег из этого фонда. Они платили ей только 6% годовых, когда нормальный доход должен был составлять 12%. Она утверждала, что если она сама возьмет на себя управление фондом, она сможет получить годовой доход в размере 18 процентов. Но она не смогла выиграть дело, у нее не хватило времени.

Скелеты семнадцати человек были наконец найдены в «Пещере писем» — женщины, шестеро детей и трое мужчин — и, предположительно, кости Бабаты были среди них. Несмотря на ее несомненную финансовую компетентность, она не могла добиться успеха в патриархальном мире римского права. Наконец она спрятала свои документы под этим камнем в пещере, где, опять же, предположительно, она встретила свою смерть.

Когда в этой главе мы будем говорить о матерях и отцах, женах и мужьях, вдовах и сиротах, патриархальной предвзятости и эксклюзивном языке, всегда будем помнить о Бабате, на заднем плане во время нашей дискуссии. Она будет фигурировать — как мать–одиночка — всякий раз, когда в наших библейских текстах говорится, что единственным компетентным домовладельцем является отец или, по крайней мере, мужчина.

Самые первые слова Молитвы Господа буквально «Отец наш» в греческом тексте Матфея 6: 9. Ии просто «Отец» в Евангелии от Луки 11: 2. Это было, как мы видели в предыдущей главе, начало молитвы, называемой «Авва, Отец» в арамейско–греческой комбинации названия у Павла и Марка. Проблема сразу очевидна. Как может «величайшая молитва» начинаться с мужским именованием и патриархальным способом обращения? Зачем давать Богу человеческое и мужское имя?

Будет ли имя, не связанное с человеком, лучше: «Дух» или «Творец», или даже просто «Бог»? И, если человек хочет обращаться к Нему по–человеческому названию, почему бы не «Мать», а не «Отец» или «Родитель»? Семьдесят лет назад, например, Джеймс Джойс дал нам эту исламско–христианскую феминистскую версию молитвы в «Поминках по Финнегану»: «Во имя Анны Алмазиум, Эверливинг, достойной Святости, внушающей страх, в ее совершенном пении, существующей без изменений…» (104.1-3).

Независимо от того, вне церкви или внутри христианства, почему «величайшая молитва» обращается к Богу как к «Отцу»?

Я сразу же утверждаю, что «Отец» применяется к Богу в контексте среды традиционного и патриархального общества, но в исследовании, которое рассматривается в этой главе, выделяются три момента. Во–первых, я смотрю на роль и силу метафоры в целом, но особенно в религии и богословии. Можем мы представлять Бога иначе, как кроме в метафоре — имеет Он имя или безымянный, открытый или скрытый, сознательный или бессознательный? И разве не разумно публично выражать этот глубочайший образ Бога, можно его признавать, обсуждать, критиковать и, возможно, даже заменить? Но смеем ли мы заменить его, не зная его первоначального значения и содержания?

Во–вторых, какие другие одинаково похожие на человека и мужчину обозначения Бога использовались параллельно метафоре «Отца»? «Отец», в конце концов, не единственный мужской образ, возможный в патриархальном обществе. Как насчет Бога как царя–воина, как справедливого судьи, или, намного позже, как феодала? Почему именно «Отец»?

Наконец, каков был смысл и содержание метафоры «Отца», и как мы должны интерпретировать его сегодня? Если мы продолжаем использовать его, что мы должны с этим делать? Это, безусловно, самый важный вопрос. Когда название «Отец» использовалось Иисусом и Павлом, что они имели в виду под этой метафорой?

Я начинаю с рассмотрения самой метафоры. Метафора направляет; она представляет и описывает одно, как если бы это было другое. Даже прежде, чем продолжить, обратите внимание на то, как это странно. Почему бы не говорить о каждой вещи как о самой себе? Почему бы не назвать лопату лопатой? Почему бы всегда ни говорить четко и буквально, как мы, по крайней мере, пытаемся сделать с рецептами блюд, направлениями на дороге и руководствами для пользователей? Сохраните этот вопрос в глубине вашего разума в этом разделе. И придерживайтесь вместе с этим предложения великого аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса о том, что «возможно, что всемирная история — это история нескольких метафор». Возможно ли, что мы никогда не сможем избежать метафор, признався огромные метафоры, которых мы даже не замечаем как таковые, а просто называем ими реальность?

Мы думаем, что мы понимаем метафору. Когда мы говорим: «Облака плывут по небу», мы осознаем, что мы представляем небо как море и облака как парусники. Мы, вероятно, будем раздражаться, если педантичный буквалист скажет, что это не " парусный спорт ", но они просто движутся. Или, если кто–то бы утверждал, что At the World Turns (все вращается вокруг мира) лингвистически более точна, чем "Солнце поднимается над землей". Когда наш друг падает в беду, говоря: «Я мертв», мы не вызываем ни врача, ни катафалк. Мы признаем метафору и будем делать это, даже если бы наш друг объявил: «Я буквально мертв». Но, несмотря на то, что из–за ежедневного потопа (да, это еще одна метафора) стандартного метафорического языка, странные вещи случаются с нашей идеей о метафоре, когда мы переходим в религиозные, богословские и особенно библейские области.

С одной стороны, европейское Просвещение семнадцатого и восемнадцатого веков (это, кстати, метафора) правильно «просветило» нас в необходимости наблюдения и экспериментирования в физических науках и ценности разума и дебатов, доказательств и теорем в науке и технике. В этом процессе мертвая рука инквизиционной власти и холодный взгляд церковного контроля были удалены из сфер, о которых они знали слишком мало и слишком много требовали. Это было великолепное достижение, и его всегда следует ценить как таковое.

С другой стороны, Просвещение также резко «подтолкнуло» нас к метафоре и символу, мифу и притче, особенно в религии и богословии. Например, мы судим о том, что древние воспринимали религиозные истории буквально, но теперь мы достаточно изощренны в своих знаниях, чтобы признать их заблуждения. Что, однако, если эти древние предполагали и принимали свои истории как метафоры или притчи, а мы ошибались? Что, если бы те умы людей до Просвещения вполне могли услышать метафору, правильно поняв ее смысл и ее содержание, и никогда не беспокоиться о вопросе: это буквально или метафорично? Или, лучше, что, если бы они знали, как использовать свои основополагающие метафоры и истории, не задаваясь вопросом о буквальных и метафорических различиях?

Другими словами, у нас есть отличное приобретение после эпохи Просвещения, но также и великая потеря после нашего прозрения. Метафора — это удел поэтов, и буквализм разрушил наше метафорическое воображение? Покойный американский поэт Генри Раго говорит в «Построении надежды", что «метафоре вовсе не пришёл конец». Он напоминает нам: « Не техника / Но надежда, цель». Он также говорит в своем эссе «Поэт в своей поэме»: «Существует метафора меньшая, потому что это метафора, которую я выбираю; есть метафора более глубокая, бесповоротная метафора, потому что она меня выбирает». Мы должны быть осторожными, очень, очень осторожными в наших трансцендентных метафорах. Мы не так часто выбираем их, как они выбирают нас.

Я перехожу от метафоры в целом к метафоре в Новом Завете. Я начинаю с некоторых примеров, касающихся Иисуса, прежде чем сосредоточиться на Боге под метафорой «Отец». Мой вопрос тот же: почему выбирается «Отец», и что понимается под этим конкретным человекоподобным и ориентированном на мужчину названием?

Во–первых, в величественном вступлении Евангелия от Иоанна Иисус называется так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Богом. Он был в начале с Богом… И Слово стало плотью и жило между нами, и мы видели Его славу, славу, как единственного сына отца, полное благодати и истины» (1: 1-2, 14). Мы вернемся к этому гораздо более подробно в главе 5, но на данный момент это вступление дает Иисусу титул «Слово Божье». Никто не воспринимает это буквально и, как бы трудно нам ни было интерпретировать содержание «Слова» (Логос, по–гречески), мы сразу понимаем, что это метафора.

Далее, несколькими стихами ниже, Иоанн Креститель указывает на Иисуса как «Агнец Божий» (1:36). И снова все признают метафору там, даже если, опять же, нам все равно придется обсуждать, как именно Иисус является агнцем. Означает ли это, как говорит Павел, что Иисус является «нашим пасхальным агнцем» (1Кор.5: 7)? Как бы то ни было, мы уверены, что буквально не следует понимать, что у Марии родился маленький ягненок.

Наконец, несколькими стихами ниже в Евангелии от Иоанна, новый ученик по имени Нафанаил обращается к Иисусу как «Сын Божий» (1:49). С этим названием, там и во всем Новом Завете, в нашем сознании связано метафорическое воображение, связанное с рассказом Луки о том, как Гавриил передал послание Марии, например, мы читаем: «Святой Дух найдет на тебя, и сила Всевышнего осенит тебя, поэтому ребенок, который родится, будет свят, он будет называться Сыном Божиим» (1:35). Мы интерпретируем это как глубокую и впечатляющую притчу, или фактическую историю? Это буквально о теле Марии или метафорически о статусе Иисуса? Ученым пост-Просвещения может понадобиться здесь некая интерпретационная терапия — например, это может быть: «Позвольте мне сейчас», — писал поэт Жерар Мэнли Хопкинс, «вас ошеломить, и сокрушить ваши метафоры».

Теперь я перехожу от Иисуса к Богу, и вот мой основной принцип. Существует только одно слово, термин или название, которое может всегда относиться к Богу буквально, и это «Бог». Теисты могут настаивать на том, что «Бог существует», и атеисты могут противостоять этому, утверждая, что «Бог не существует», но, хотя глагол «существует» может быть взят буквально из корня "существо" (с отрицанием или без него), его можно использовать только метафорически в отношении к Творцу. Итак, наши вопросы таковы: если говорить о «Боге», какую метафору можно вообразить или упомянуть, какой образ предполагается бессознательно или обозначается сознательно? И, кроме того, даже если Бог таинственно выходит за пределы полного человеческого понимания, нужно ли называть как–то Святого, нужно ли терминологически обозначать дух и характер нашего Бога?

Разумеется, я признаю, что «Отец» является метафорой для Бога. Я также признаю, что это метафора, ориентированная на мужчину. Но это поднимает один очень важный вопрос. Этот «отец» является эксклюзивный или инклюзивным титулом? Позвольте мне объяснить, что я имею в виду под этим важным различием даже в отношении мужского образа.

Когда вы видите знак в общественном здании, на котором написано «Мужчины», вы понимаете, что это знак для туалета, этот термин считается эксклюзивным, и это означает «Только мужчины». Сравните это с заявлением в нашей Декларации Независимости, что «все люди (mans) созданы равными». Это слово «мужчины», конечно, не означает «только мужчины», но все «люди» наделены своим Создателем неотъемлемыми правами. Это слово, другими словами, предназначено и должно восприниматься не как эксклюзивное, а как инклюзивное использование языка, ориентированного на мужчин. Конечно, было бы намного лучше, если было сказано, что «все созданы равными», как наш «Залог верности» обещает «свободу и справедливость для всех».

Хорошим примером этого очень важного различия между эксклюзивным и инклюзивным языком, ориентированным на мужчин, является начало Деяний Апостолов. Лука отмечает, что Двенадцать «постоянно посвящали себя молитве вместе с некоторыми женщинами, включая Марию, мать Иисуса, а также его братьев» (1:14). Но в следующем стихе Петр обращается к женской и мужской группе как к «братиям». Это слово подразумевается как инклюзивный язык, потому что «братья» означают всех присутствующих. Поэтому Новый Пересмотренный Стандартный перевод Библии правильно передает это слово как «верующие».

Но когда Петр продолжает и предлагает выбрать замену Иуде среди Двенадцати, это должен быть «один из мужей, которые сопровождали нас в течение всего времени, когда Господь Иисус ходил и учил среди нас» (1:21). Это слово передано как эксклюзивное, потому что для «мужей» Лука использует греческое слово «мужчины». Для него Двенадцать — это исключительно двенадцать мужчин–апостолов.

Здесь, конечно, не следует относится к женщинам и мужчинам как к «мужам», но дискриминационно было бы использовать выражение «только мужей», когда это физически не требуется. В библейской традиции, до Нового Завета и Молитвы Господней, есть ли употребление «Отец», которое может быть исключительным или всеобъемлющим?

Во–первых, среди Десяти Заповедей есть следующая: «Почитай отца твоего и мать твою» (Исход 20:12, Втор. 5:16). Здесь не говорится: «Повинуйся» своему отцу, но «уважай» свою мать. Это не делает никакой иерархии или даже различия между родителями. Заповедь приписывает одинаковую «честь» родителям.

Далее, в библейской книге Притчей есть примеры параллелизма отца и матери. Вот два типичных примера:

Торжествует отец праведника; и родивший мудрого радуется о нем. Да веселится отец твой и да торжествует мать твоя, родившая тебя. (23: 24-25)

Глаз, который насмехается над отцом и пренебрегающий покорностью к матери выклюют вороны долины и сожрут птенцы стервятников. (30:17)

В первом тексте есть последовательность «отец», затем «отец и мать», и, наконец, мать снова как «та, которая родила тебя». Во втором и не очень радостном — это типичный пример поэтического параллелизма «отец» и «мать» в книге Притчей.

Наконец, это начало заповеди почитания родителей более полно пересказано в книге Мудрости Иисуса Сына Сираха. Этот текст второго века до нашей эры отсутствует в еврейских писаниях или в протестантском Ветхом Завете, но он присутствует в римско–католической и греческой православной Библии:

Почитай отца своим словом и делом, чтобы его благословение настигло тебя.

Ибо благословение отца укрепляет дома детей, но проклятие матери уничтожает их основы.

От всего сердца почитай своего отца,

и не забывай о родовых муках твоей матери. (3: 8-9; 7:27)

В начале стиха упоминается только «отец». Но в продолжении становится ясно, что слово «отец» не предназначено как исключительное, то есть «только отец», а как включительное, что означает «отец и мать». Иными словами, «родители».

Это приводит к следующему вопросу. Как видно, «отец» часто подразумевается в библейской традиции как инклюзивный термин, даже если он буквально ориентирован на образ мужчины, подходит для «отца и матери». Есть ли ещё примеры «отца», со значением «родители»?

Чтобы ответить на это, я сосредоточусь затем на ряде команд о соблюдении субботы, которые мы увидим более подробно в следующей главе. Вот два примера о том, как остальные командовали в день субботний, который заканчивался каждую неделю в библейском традиции:

Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся, чтобы отдохнул вол твой и осел твой, и успокоился сын рабы твоей и пришелец. (Исход 23:12)

Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему. Не делай в оный никакого дела, ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни раба твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который у тебя, чтобы отдохнул раб твой, и раба твоя как и ты. (Втор. 5: 13-14)

К кому обращены эти предписания? Кто является этим «ты» и «твои», выделенным в этих текстах? Сыновья и дочери, рабы и пришельцы, животные и скот все упомянуты. Если вы мыслите в рамках традиционного патриархального общества, вы можете ответить, что они адресованы отцам и мужьям Израиля. Но если это так, почему матери и жены здесь не перечислены? Они, конечно же, не исключены из соблюдающих субботу. Итак, эти постановления о субботе должны были быть предназначены как для отцов, так и для матерей, как для мужей, так и для жен Израиля. Это единственное «ты» и «твои» не должно восприниматься исключительно для отцов, но в том числе для родителей. Но упоминают ли те же самые субботние предписания именно «родителей»?

Подумаем еще раз о Бабате. Она родитель. Она дважды овдовела. Она одинокая мать. Но она также хозяин. Ее ценные юридические документы показывают, например, что у нее была договоренность об обмене очень дорогими, очень прибыльными и очень трудоемкими в обработке рощами. Помните, что Бабата слышала эти заповеди о субботе. Она наверняка должна была считать, что она была включена в это «ты» и «твои». Она была израильской матерью, и поэтому она и ее семья соблюдали эти заповеди субботы, как если бы они говорили прямо с ней.

Эти постановления о субботнем отдыхе, по сути, адресованы конкретно не только отцам или даже отцам и матерям, и не только родителям, но и домовладельцам. Они касаются не только людей с детьми, но и людей с землей и скотом. Они направлены на домовладельцев и, в действительности, на фермеров. Следовательно, возникает мой следующий вопрос. Предполагает ли библейская традиция, что только мужчины могут быть собственниками–домохозяевами?

Я снова возвращаюсь к книге Притчей, которая датируется VI веком до нашей эры или позже. Но помните, что притчи — это нечто общее, повседневная мудрость людей. В этом тексте даже «домашнее хозяйство» принадлежит матери, а не отцу. Вот, некоторые примеры:

Будет достаточное количество козьего молока для тебя, для твоего дома и питания для твоих служанок. (27:27)

Она поднимается, пока еще ночь и готовит еду для своей семьи, и ставит задачи для служанок. (31:15)

Она не боится за свое домашнее хозяйство, когда идет снег, потому что вся ее семья облечена в двойные одежды. (31:21)

Она наблюдает наблюдает за хозяйством в доме своём, и не ест хлеб безделья. (31:27)

Из всех этих различных библейских примеров — от Исхода и Второзакония до Притчей и Сираха — я делаю два очень важных заключения. Во–первых, несмотря на предубеждение, основанное на образе мужчины, библейский термин «отец» часто является просто сокращенным термином «отец и мать». Фактически, если контекст не требует особого внимания к мужчине, обычно разумнее предполагать инклюзивное намерение автора текста.

Другое дело, что «отец и мать» не просто предполагаются «родителей», отвечающих за детей, а скорее «домохозяина», ответственного за дом или расширенную семью. Библейская концепция домохозяина не предусматривает только простую семью. Она представляет собой расширенное многопользовательское домохозяйство, как в тех предписаниях о субботнем дне. Оно содержит в себе братьев и сестер, незамужних дочерей и женатых сыновей, рабов и рабынь, животных, земли и имущество.

Помните об этом, и теперь мы вернемся в нашу первую главу. Мы видели у пророков, что Бог требует справедливой доли Божьего мира для всего Божьего народа. Мы видели у Павла, что дар Божьего Духа делает нас наследниками этого космического дома, но откуда они взяли такую радикальную идею? Откуда у них появилась идея о справедливой доле для всего народа Израиля, не говоря уже о всех народах мира?

Библейская традиция — и, может быть, весь человеческий род — знает, что такое хорошо управляемый дом. Поэтому понятно, как распознать хорошего домохозяина. Пройдите и осмотритесь. Есть ли порядок в доме, и хорошо ли ухожен скот? У нуждающихся, от рабов до детей, есть достаточное питание, одежда, приют? Оказывается ли больному ребенку особая забота? Испытывает ли беременная или кормящая мать особую поддержку? У всех есть справедливая доля всего? Проще говоря, всего ли у всех достаточно?

Эта основная, внутренняя модель хорошего домохозяина, справедливого и праведного домохозяина расширена библейской традицией на Бога как домохозяина мирового дома. Вот почему библейские авторы использовали этот образ, поэтому они так уверены в этом, и именно поэтому они верят в это.

Хорошо управляемне земное домохозяйство — это микрокосмос, миниатюра макромира, хорошо управляемого мира. Призвать Бога словами «Небесный Отец», это называть Бога «Домохозяином Земли». Именно поэтому Иисус обращается к Богу, как к Авва в молитве Господней.

Мой следующий шаг следует из того базового понимания, что отец как домохозяин дома — это модель, метафора и микромир для Бога, как Домохозяина Мира. Если следовать от человеческого к божественному, то, какие аспекты домохозяина подчеркиваются в библейской традиции? Есть четыре основных.

Домохозяин как Творец. Генеалогия Иисуса у Луки работает в обратном направлении вплоть до сотворения, и все просто называются «сыном» именованного отца. (Были ли женщины вовлечены в роли матерей?) Итак, вначале Адам был «сыном Бога» (3:38). Отец как создатель домашнего хозяйства становится образцом и метафорой для Бога–Создателя как божественного Отца человечества. Вот два примера: один из Торы, а другой — из Пророков:

Не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя? (Втор. 32.6)

Но ныне, Господи, Ты — Отец наш; мы — глина, а Ты — образователь наш, и все мы — дело руки Твоей. (Ис. 64.8)

В Книге Бытия Бог–Создатель изображается через метафору божественного Родителя: «Господь Бог создал человека из праха земли и вдохнул в его ноздри дыхание жизни; и человек стал живым существом» (2: 7). Затем пророк Исайя берет эту метафору и приравнивает Творца к Отцу. Пророк Малахия также спрашивает: «Разве у нас не один отец? Разве не создал нас один Бог?» (2:10).

Павел также говорит о Боге как о Создателе–Отце, но посмотрите параллельную структуру этого исповедания в 1 Коринфянам:

Но у нас один Бог Отец,

из Которого все, и мы для Него,

и один Господь Иисус Христос,

Которым все, и мы Им. (6.8)

Другими словами, для Павла «новое творение есть все» (Гал.6: 15); и «если кто во Христе, тот новое творение: старое прошло, теперь все стало новым» (2Кор.5: 17).

Кроме того, Павел использует выражение «Бог–Отец» всего несколько раз, но «Бог, наш Отец» — это его более распространенное выражение. Он появляется с ритуальной регулярностью в формулировках приветствия в начале каждого из его писем. В своем первом послании он обращается к «Фессалоникийцам в Боге Отце и Господе Иисусе Христе: Благодать вам и мир» (1: 1), но после этого всегда "Благодать вам и мир от Бога, Отца нашего и Господа Иисуса Христа" (Гал.1: 3, Фил.1: 2, Филим 3: 1 Коринфянам 1: 3, 2 Кор.1: 2, Рим.1: 7). Бог–Отец как Творец также является Богом, Отцем нашим, нашим Создателем.

Глава домохозяйства в качестве защитника. Защитник также является Спасителем, Искупителем и Освободителем. Псалмопевец взывает к «Отцу Моему» как «мой Бог и скала моего спасения» (89:26). И пророк Исаия провозглашает: «Ты (Бог) наш Отец, наш Искупитель от древности — твое имя» (63:16).

Эти титулы становятся ясными, когда вы замечаете, когда в первый раз в Библии Бог предстает как Отец. Мы привыкли к рассказу Моисея, говорящего фараону (по имени Бога): «Отпусти народ Мой». Но Бог сначала дает эту миссию Моисею с такими словами:

Скажи фараону: так говорит Господь: Израиль — сын мой первенец. Я говорю тебе: «Отпусти сына моего, чтобы он поклонился мне». Но ты отказался отпустить его; теперь я погублю твоего первенца» (Исх.4: 22-23).

Это самый первый раз, когда Библия указывает на Бога как на Отца. Разумеется, это подразумевается только в том, что Израиль является «первенцем» Бога.

Позже в истории Израиля то же имя «(первенец) сын» будет дано монарху. Бог говорит о царе Давиде: «Я буду для него отцом, и он будет для Меня сыном» (2 Царств 7:14) и его преемнику, царю Соломону: «Он будет для меня сыном, и Я буду ему отцом »(1 Царей 22:10).

Однако, поскольку династия Давида больше не выполняла обещаний, данных Богу, пророк Исаия заявил это экстраординарное соотношение «сына» к «отцу»:

Ибо Младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира. (Ис. 9.6)

Окончательным защитником, спасителем, искупителем, освободителем является Давидический Мессия, который является одновременно Сыном и Отцом. И его Домохозяйство не будет просто мировым домом. Это будет мирное мировое домохозяйсто.

Глава домохозяйства в качестве покровителя. Сообщество страдает от атак врагов — следовательно, необходим Защитник. Но есть и опасности внутри самого сообщества — значит также требуется Покровитель. Один важный стих псалма служит переходом от роли Хозяина в качестве Защитника к роли Покровителя:

Отец сирот и покровитель вдов — Бог в его святом жилище. (68: 5)

Но почему Бог как Отец особенно озабочен «сиротами» и «вдовами»? Почему не всеми людьми? Почему ими, в частности?

Я возвращаюсь к Бабате. После смерти ее первого мужа она была «вдовой», а ее сын Иисус был в библейской традиции «сиротой».

Для нас сегодня «сирота» — это ребенок, лишенный обоих родителей, но в том мире сиротой имелся в виду ребенок без отца. В книге «Плач Иеремии», например, пророк оплакивает вавилонское разрушение Иерусалима в начале 500‑х годов, говоря: Мы стали сиротами, без отца; наши матери, как вдовы» (5: 3).

В справедливом домохозяйстве всего должно быть достаточно, но также должна проявляться особая забота и внимание к более уязвимым членам — для очень молодых или очень слабых, для умственно или физически слабых, а также для временно или постоянно больных. В библейском Божьем мире три основные группы особенно являются беззащитными, и поэтому требуют к себе особую опеку и заботу Бога как Главы домохозяства

Бедные и нуждающиеся — в богатом обществе

Вдовы и сироты — в патриархальном обществе

Пришельцы–поселенцы — в племенном обществе

Эти категории упоминаются снова и снова, как мантра, в предупреждениях Бога как Главы домохозяйства:

Ты не должен удерживать заработную плату наёмника, обижать бедного и нуждающегося, будь то другие израильтяне или поселенцы, которые живут на твоей земле в одном из твоих городов. , , , не суди превратно пришельца, сироту и вдову; ты не должены брать одежду вдовы в залог. (Втор. 24:14, 17)

Горе тем, кто постановляет несправедливые указы, которые пишут жестокие решения, чтобы устранить нуждающихся от правосудияи отнять права у бедных людей из народа Моего, чтобы вдов сделать добычей своей, и ограбить сирот! (Исаия 10: 1-2)

Будь отцом для сирот, и будь как муж для их матерей, тогда ты будешь как сын Всевышнего, и Он будет любить тебя больше, чем твоя мать. (Сирах 4:10)

Эти группы не являются примерами некой некомпетентности или индивидуальной недееспособности. Еще раз вспомним Бабату. Она была очень, очень компетентна. Но, живя в обществе с доминированием мужчин, она была уязвима перед судьями–мужчинами и попечителями–мужчинами, и, несмотря на свои большие деловые возможности, она не могла одолеть их в суде.

Именно племенная структура и патриархальная система общества создают условия для угнетения определенных групп, и поэтому, как и более слабые члены семьи, они должны находяться под особой заботой, как о более слабых членах семьи, и они должны находятся под особой заботой в Божьем Доме. Те же самые группы вновь появляются в Новом Завете:

Истинное благочестие перед Богом, Отцом, заключается в следующем: заботиться о сиротах и вдовах в их бедствии и о том, чтобы сохранить себя неоскверненным от мира. (Иаков 1:27)

То, что потрясает библейскую совесть во всех этих случаях, — это неравенство, которое разрушает целостность семьи и поэтому бесчестит домохозяина. В какой семье одни члены эксплуатируются другими? В какой семье одни члены имеют гораздо меньше, чем хотят, а другие гораздо больше, чем им нужно? Как можно оценить главу такого домохозяйства?

Глава домохозяйства, как модель. В расширенной семье библейского мира дочери и сыновья узнавали, как стать будущими домовладельцами путем неявного и явного ученичества у родителей в качестве домовладельцев. Женщины и мужчины домохозяева были их моделями и парадигмами. Когда, например, Ревекка «побежала и рассказала дому своей матери» о возможности замужества с Исааком (Быт. 24:28), именно из дома ее матери она научилась и готова была иметь свое собственнне домохозяйство. «Быть подобным мне» — это мантра этого процесса.

Помимо Творца, Защитника и Покровителя в метафоре Бога, как Отца / Хозяина, Иисус добавляет еще один акцент, а именно, Домовладелец в качестве модели. В Евангелии от Матфея Иисус дает молитву Господню в Нагорной проповеди в 6: 9-13, то есть почти сразу после его отрицательного увещевания о насилии, и положительного о любви в 5: 38-48.

Во–первых, этот раздел начинается с такой отрицательной команды: «Я говорю вам: не сопротивляйтесь злодею» (5:39). Это звучит по–английски, как полное отсутствие сопротивления или даже безразличие к злу. Но не так в оригинале у Матфея. Там глагол «сопротивляться» состоит из двух частей: анти и гистеми. Основной греческий лексикон, Лидделла и Скотта, объясняет этот глагол как означающий: «противостоять, особенно в битве, яростно противостоять». Я считаю, что будет верно, чтобы перевести слова Иисуса в Матфея 5:39 как: «не противьтесь злу его методами».

Затем идет соответствующая положительная заповедь. Иисус предполагает, что, как и в книге Левита, что мы должны «любить ближнего, как самого себя» (19:18) и даже «любить любого иноплеменника, как самого себя» (19:34). Но поразительно его расширение этих отрывков: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (5.44).

Наконец, что еще более поразительно, Иисус раскрывает, почему мы должны действовать без насилия и с любовью:

Чтобы вы были детьми Отца вашего Небесного; ибо Он поднимает солнце над злыми и на добрыми, и посылает дождь праведным и неправедным. Итак, будьте совершенны, как совершенен ваш Небесный Отец. (5: 45-46, 48).

Бог–Отец — наша модель того, как реагировать на зло, обращенное против нас. Это английское слово «совершенный» может также ввести нас в заблуждение. Как, мы спрашивается, можем быть «совершенным», поскольку Бог «совершенен»?

Греческое слово teleion, безусловно, может быть переведено как «совершенны». Например, Иисус говорит богатому молодому человеку продать свое имущество, раздать деньги бедным и следовать за ним, если он «желает быть совершенным» (Мф. 19:21). Но в Новом Завете есть несколько разных переводов для этого термина.

Он может означать «полноту» (1 Кор 13:10) или «взрослые» (1 Кор. 14:20) и особенно «зрелые» (Фил.3: 15, Кол. 1:28, 4:12, Eф. 4:13). Письмо Иакова советует: «Пусть стойкость имеет полный эффект (телеон), чтобы вы могли быть зрелыми (телеизомией) во всей полноте, без всякого недостатка» (1: 4). Быть совершенным, это быть полным качествами зрелого человека, достижения родительских моделей для ребенка, домохозяина для члена домашнего хозяйства и Бога для всех нас.

Это великолепное видение любви даже к «врагам», любящим даже тех, кто ненавидит или преследует, проклинает или злоупотребляет нами. Оно основано на самом характере Бога, как отца или домохозяина, который любит всех тех, кто живет в Его мире, и поэтому снабжает солнечным светом хороших и плохих, и посылает дождь праведным и неправедным.

Как это видение Бога как отца / домохозяина, который создает, защищает, обеспечивает и является примером для всех в Его доме, соотносит начало молитвы «Отец наш на небесах» к остальной части молитвы Господа? Я отвечаю, здесь и сейчас, только в предварительном порядке, видя, как сбалансированная структура молитвы вытекает из ее начала.

Версия Молитвы у Матфея — это хорошо продуманный, тщательно организованный и поэтически структурированный гимн. Это означает, что мы должны обращать внимание на форму и на содержание. Я начинаю здесь с диаграммы его скелетной структуры, но прежде чем посмотреть на нее, вот некоторые аспекты, чтобы сфокусировать наше понимание.

Во–первых, молитва начинается с «Отче наш», т. е. с общинного голоса «наш», а не просто с индивидуального «мой». Молитва, безусловно, «личная», но личное в общении, а не для личной жизни. Вы можете, конечно, молиться ею в одиночку, но вы никогда не одиноки, когда молитесь.

Во–вторых, в греческом тексте Матфея «Отче наш» буквально звучит как «Отец наш». Нет разницы в значении, но «Отец / нас» помогает нам немедленно увидеть формальное разделение молитвы на две половины. Первая половина сосредоточена на божественности Бога, вторая половина сосредоточена на нашей человечности. Когда вы посмотрите на диаграмму, вы сразу увидите, что местоимение «твой» — преобладает в первой части, а местоимение «наш» преобладает во второй части молитвы.

В-третьих, когда вы исследуете схему, вы сразу увидите, что с каждой стороны есть три единицы. В Божественной половине — это имя Бога, царство и воля. В Человеческой половине — это хлеб, долги и искушение. Поскольку я много говорил о различных типах поэтического параллелизма, в чем смысл этого трехкратного баланса? Это случайность или неслучайность? Мой вопрос заключается не в количестве единиц на сторону, а в том, что обе половины молитвы имеют одинаковый размер.

В-четвертых, я переводил фразы из Молитвы Господа несколько буквально, чтобы уважать намеренные акценты и связи у Матфея. Следите за ключевыми словами в верхнем регистре, будь то курсивом или нет. Обратите также внимание на то, как две половины, Божественная и Человеческая, наплняют обе части: «Отец / нас», на греческом языке, зависят от вступительного обращения:

БОЖЕСТВЕННАЯ.

да святится имя Твое;

да приидет Царствие Твое;

да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ.

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Как уже упоминалось в Прологе, искусство поэтического параллелизма Библии состоит в том, чтобы повторить одно и то же содержание несколько разными способами, так что два стиха звучат в унисон, как в хоральном пении. Сила библейского параллелизма заключается в том, что он заставляет ум замедляться, обдумывать и размышлять над этими вопросами. Этот второй стих добавляет смысл первому? Разве оба стиха вместе могут говорить то, что не сказано ни в одном из них?

Имея это в виду, я задаюсь вопросом, представляют ли две сбалансированные стороны Молитвы Господней определенный поэтический параллелизм? Если это правильно, то элегантная поэзия становится глубокой теологией. Мы имеем дело с двумя способами говорить об одном и том же, двумя способами утверждения о том же самом. То, что относится к Богу, и то, что происходит с нами, является интерактивным, взаимным и совместным. Приоритет и последовательность — это, очевидно, сначала божественное, а затем человеческое. Но может ли быть сказано нечто о Боге без нас? Может ли сказанное о нас относиться к Богу? Может ли одна половина Молитвы Господа не соотносится с другой?

Более того, общий параллелизм подчеркивается еще одним способом. Вступительный стих — «Отец наш небесный» (буквально «на небесах»). Далее следует упоминание имени Бога, царства и воли. Далее у нас есть стих, который я цитирую в греческой последовательности: «как на небе, так и на земле». Иными словами, первая половина молитвы обрамлена фразой о небе, а следующая половина открывается с упоминанием о земле.

Но, опять же, каждая из трех частей божественная и земная, или каждая сторона божественная и человеческая. Это не значит, что Бог выполняет первую часть, а мы делаем вторую. И божественные «Твои», и человеческие «Наши» действуют с обеих сторон. Это, как и раньше, диалектическое отношение, как две стороны одной и той же монеты, которые можно различить, но не разделять.

Сердцевина молитвы «как на небе, так и на земле», или, если вы предпочитаете обычный перевод «на земле, как на небе». Эта центрально–ключевая фраза настаивает на взаимности и взаимосвязи, на взаимодействии между небесным "Твои" — о Божьем имени, царстве и воле, и земном «Нашем» хлебе, долгах и искушениях. И все эти предварительные наблюдения указывают на то, что тщательная продуманность и поэтический талант дали нам настоящий вариант молитвы Господа в Евангелии от Матфея.

Я отмечаю последний, заключительный пункт здесь для подготовки к главам 3-8. Я очень серьезно отношусь к величайшему комментарию, у Павла, к этой величайшей молитве Иисуса. Мысль Павла в Послании к Римлянам 8: 14-17 состоит в том, что, когда Божий Дух восклицает «Абба, Отец» вместе с нашим человеческим духом, мы становимся наследниками Бога. И, как наследники, мы берем на себя полномочия и обязанности по обрешению с нашим миром, чтобы у всех всего было достаточно.

Павел говорил с иудео–христианами, и было вполне уместно называть их «наследниками Бога» для управления творением. Но является ли эта молитва только христианской или она говорит со всем человечеством? Я полагаю, что это единственный мощный месседж из сердцевины библейской традиции состоит в том, что она адресована всему миру. Поэтому я прочитываю эту молитву в контексте Бытия 1: 26-28:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

Этот мандат ответственности повторяется дважды, чтобы сформулировать и интерпретировать то, что означает, что люди созданы по образу и подобию Бога. Люди («мужчины и женщины») созданы, чтобы управлять Божьим миром. Мы, как люди, являемся ответственными от лица Домовладельца за порядок домашнего хозяйства мира. Христиане являются «наследниками Бога» у Павла, но все люди являются «образами Бога» в Бытии.

Я перехожу к красноречивому изображению значимости человека в Псалме 8 и, когда вы читаете, заметьте ее неотразимый поэтический параллелизм:

Когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил,

то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты заботишься о нем?

Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его;

поставил его владыкою над делами рук Твоих; всё положил под ноги его:

овец и волов всех, и также полевых зверей. (Пс. 8. 3-8)

И снова наша человеческая слава должна быть «немного ниже Бога» и при этом отвечать за всех существ, сотворенных Богом, земли и неба.

Павел интерпретирует Молитву Господню о том, что христиане являются «наследниками Бога» с ответственностью за «стоны» творения. Мое предложение состоит в том, что Молитва Абба включает в себя это и еще многое другое. Это напоминает задачу Бытия 1: 26-28 и Псалом 8, который призывает всех людей к этой ответственности.

Открывающие и закрывающие стихи Псалма 8 являются дословно одинаковы: «О, Господь, Бог наш, как величественно Твое имя на всей земле!» (8: 1, 9). Итак, наконец, как мы должны узнать далее, почему обращение «Отец наш Небесный» продолжается словами «да святится имя Твое»? Почему молитва акцентируется на имени Бога в этом контексте божественной и человеческой ответственности за творение?

Слово «имя» может означать идентичность или репутацию. Имя как идентичность — это то, что есть на наших кредитных карточках, водительских удостоверениях и паспортах. Это то, что мы имеем в виду, когда говорим о краже личных данных, как о краже имени. Имя как репутация — это то, что мы имеем в виду, когда говорим, что у кого–то доброе имя. Ваша личность является внутренней для вас; ваша репутация — это то, как вас видят другие, судят, оценивают. Это то, о чем говорит библейская книга Притчей в этом фрагменте с поэтическим параллелизмом:

Доброе имя лучше большого богатства,

и добрая слава лучше серебра и золота. (22.1)

Ваше доброе имя — это благоприятный взгляд, который у других есть в отношении к вам. Имя — это ваша репутация, или, в других культурах, ваш облик, ваша честь.

Имя Бога означает как Божью идентичность, так и Божью репутацию, известную внешне людям в Божьем мире. Но почему «святиться имя Твое» употребляется сразу после вступления молитвы Господней?

Вспомните, начиная с предыдущей главы, что происходит, когда вы ходите в домохозяйство другого человека в древнем библейском мире. Как он оценивается вами? Поля и стада, слуги и воспитанники, рабы и иноплеменники, женатые и незамужние члены семьи в хорошей форме? У него все получилось? Если все хорошо, вы хвалите имя этого человека, вы хвалите добрую репутацию домовладельца.

Если тогда вы смотрите на землю, видя Бога как божественного Владельца мира, вы хвалите Бога за хорошо выполненную работу? Вы «освящаете» имя (репутацию) этого Бога? Или вы хотели бы прямо спросить у Бога, Отца/ Домовладельца Мира: «Как это получается у Тебя?»

ГЛАВА 3. ДА СВЯТИТСЯ ТВОЕ ИМЯ

Да святится имя Твое. (Матфея 6: 9, син. пер.)

Да прославится имя Твоё. (Матфея 6:9, РБО)

С 1965 по 1967 год я учился во французской библейской и археологической школе к северу от Дамасских ворот и Старого города Иерусалима, затем в Иордании. Это была небольшая École Biblique, но мы назвали ее «Cold and Bleak», потому что ее толстые каменные стены делали наши комнаты совершенно холодными летом и зимой. Мы использовали деревянные подножки и перчатки без пальцев, чтобы наши конечности функционировали, когда мы работали за нашими столами. И мы готовили крепкий арабский кофе, чтобы сохранить теплым кофе чувствительность наших рук.

Во время нашей первой ознакомительной поездки мы отправились в Египет сразу после Рождества в 1965 году. Наша группа осталась ночевать в Суэце и отправилась дальше в караване из девяти автомобилей на следующее утро. Мы пересекли канал на автомобильном пароме около трех утра, до того, ка первым кораблям было разрешено проходить, и направились на юг к горе Синай. Наши автомобили, названные как «пустынные», были старыми американскими авто, оставшимися с 1950‑х годов, но их мобильность поддерживалась превосходными механиками. Большая часть «дороги» на гору Синай была утрамбованным песком, и наш караван остановливался каждые полчаса, чтобы убедиться, что последний автомобиль все еще следовал за нами в облаке пыли.

У нас было разрешение остаться на ночь в общежитии в греческом православном монастыре Св. Екатерины шестого века у подножия горы Синай. Наш лидер был Zorba, похожий на греков, который привез и приготовил всю нашу еду во время пребывания в монастыре. Я помню, как спал той ночью со всей моей одеждой под одеялами и все еще сильно дрожал.

Мы прибыли к монастырю между третьим и четвертым днями, после двенадцатичасовой поездки из Суэца. Солнце уже исчезало за горами, а жаркий день пустыни становился холодным вечером пустыни. Когда мы ждали, пока все машины прибудут, некоторые из нас решили проверить горящий куст, ккак и «Моисей … повел свое стадо за пустыню и пришел к Хориву [или Синаю], гору Бога» (Исх.3: 1). Мы подожгли ближайший куст. Он горел и был сгорел дотла. И теперь я перехожу от смешного к возвышенному.

Во–первых, когда Моисей впервые пришел на гору Синай, он пришел один. И то, что он увидел, было визуальным парадоксом, чудесным противоречием в терминах, которые для акцентирования упоминаются дважды в этой истории:

Там Ангел Господень явился ему в пламени огня из куста; он смотрел, и куст пылал, но он не сгорал. Затем Моисей сказал: «Я должен оставить свое стадо и посмотреть на это великое зрелище, и посмотреть, почему куст не сгорал» (Исх.3: 2-3)

И это, конечно, очень необычно. Это был не просто сгорающий куст, как мы могли бы представить. Это был горящий, но не сгорающий куст. Это был визуальный парадокс или противоречие привычных законов природы. Если куст горит, то он сгорает, если куст не горит, он не сгорает. Но как куст может гореть и не сгорать в одно и то же время? Это похоже на квадратный круг.

Затем Бог говорит Моисею: «Не приближайся! Сними сандалии с ног, ибо место, на котором ты стоишь, является святой землей» (3: 5). Это предупреждение дается между предыдущим визуальным парадоксом таинственного куста и последующим словесным таинственным выражением имени Бога.

Далее Бог определяет Себя тремя способами. Во–первых, касаетельно прошлого израильтян, Бог есть Бог их предков, Господь Авраама, Исаака и Иакова (3: 6, 15, 16). Во–вторых, в отношении настоящего Бог — это Бог, который избавляет их от «нищеты» и «страданий», взяв их «из Египта» (3: 7-10). Наконец, что касается будущего, Бог обещает привести их «в землю, текущую молоком и медом» (3: 8, 17). Но интересно, что Моисей не удовлетворен, и Моисей сказал Богу: «Если я приду к израильтянам и скажу им: «Бог ваших предков послал меня к вам! и они спросят меня: «Как его зовут?» что я им скажу? Бог сказал Моисею: «Я ЕСМЬ, КОТОРЫЙ Я ЕСМЬ».

Однако всегда существует напряжение между собственным именем — Непознаваемого Единого Бога и всеми другими именами, которые относятся к Богу, даже как к Освободителю и Спасителю Божьего народа. Даже как Отца или Домохозяина. С одной стороны, мы никогда не можем назвать каким–то именем Святого и думать, что мы это исчерпывающе совершили. С другой стороны, мы никогда не можем назвать Святого одним именем. Этот таинственный парадокс божественного имени Бога производит некую напряженность со всеми многочисленными Божьими именами. И именно поэтому мы, подобно Моисею, должны стоя на святой земле снять наши сандалии. Ни один акт, ни другой, но оба вместе.

От этого визита на Синай в качестве предварительного вступления я снова вернусь к Молитве Абба, оставленной нам Иисусом, в версии Матфея. Мы увидели ее общую структуру в конце предыдущей главы, узнали о ее двух параллельных частях и заметили, как первая часть подчеркивает как единое целое тройное обращение «Твоё» в отношении к Богу, и связано со вступительным обозначением «на небесах».

Это очень продуманное единство далее подчеркивается — по–гречески — одинаковой формой:

Да святится имя Твое

Да приидет царство Твое

Да будет воля Твоя

В греческом тексте каждая строка начинается глаголом и заканчивается -thou (твое) в рифмованном формате. Это заставляет триаду звучать как преднамеренное пение. Далее, эти три глагола находятся на греческом языке в императивном наклоении, используемом для приказов и призывов, а не в его опциональном наклонении, используемом для пожеланий и прошений. Кроме того, «святится» и «будет» в голосе вопрошающего заставляют Того, к кому обращаются «прийти», и акцент во всех трех случаях сделан на действие Бога.

Это, безусловно, необычно. И императивное настроение продолжается во второй половине молитвы. Императивы снова появляются в «дай нам», «прости нас» и «избавь нас». Не лучше ли было составить вежливые просьбы с формулировкой «может быть» или, по крайней мере, «пусть это произойдет»? Но «да святится» и «да приидет» и «да будет» — это приказы, призывы. Так кто же командует здесь? Мы приказываем Богу Отцу / Хозяину или Бог–Отец / Хозяин приказывает нам? Или мы как бы приказываем друг другу — совместно?

Я задамся одним важнейшим вопросом по этой триаде, прежде чем сосредоточиться в этой главе на первой ее части, «да святится имя Твоё». Если все три воззвания находятся в одинаковом формате, все ли они имеют одинаковое содержание? Или есть какая–то преднамеренная прогрессия от первого ко второму, и третьему обращению?

Глагол «to hallow» напоминает нам некое архаичное значение, связанное со средневековьем. Он связан с нашим праздником тыквы, гоблинов и призраков 31 октября под названием Хэллоуин. Это термин для праздника Хэллоуин или Дня Всех Святых. В христианском календаре, это был канун Дня Всех Святых 1 ноября. Другими словами, «святые» означают «освященные» и «святить» означает «выделять» или «освящать».

Но вот вопрос. Люди, места и вещи, например, святые храмы и писания, называются святыми из–за их отношения к Богу. Как же тогда Бог мог не быть святым? Разве Его имя как идентичность, или имя как репутация, не всегда святое? (Разве Папа не всегда римо–католик?) Когда имя Бога отделено, что именно является содержанием этой божественной святости?

Псалмы неоднократно говорят о «святом имени Бога», но, как мы читаем в следующих примерах, является ли точный смысл этой святости, очевидным для нас?

Верные Господу, пойте Ему,

славьте имя святое Его. (30.4)

Наше сердце ликует о Нем,

Его имя святое — нам надежда. (33.21)

Радуйтесь, праведные, о Господе!

Славьте имя святое Его. (97.12)

Благослови, душа моя, Господа!

Благослови, мое сердце, имя святое Его! (103.1)

Хвалитесь именем Его святым;

да веселятся сердца стремящихся к Господу! (105.3)

Спаси нас, Господь, Бог наш!

Собери нас от чужих народов, чтобы славилось имя Твое святое,

чтобы гордились мы тем, что Тебя прославляем. (106.47)

Хвалу Господу мои уста изрекают, и благословляет все живое

имя святое Его во веки веков. (145.21)

Если имя Бога свято, как эти молитвы постоянно провозглашают, в чем именно состоит содержание этой святости?

Я начинаю поиск смысла и содержания Божьей «святости» или «освященности» с книги Левита 19. Почему? Потому что она открывается словами Бога Моисею: «Обратись ко всему собранию народа Израиля и скажи им: «Будьте святы, потому что я Господь, ваш Бог, свят» (19: 2). Остальная часть этой главы приводит многие примеры того, что мы должны делать, чтобы быть святыми, но, поскольку (из этого вступительного стиха) Бог является нашей моделью святости, они должны также указать — со всем уважением — как сам Бог свят. Как мы видели в последней главе, божественный Домохозяин является образцом для земного домохозяина или, как говорится в Молитве Господней, «на земле, как на небесах».

Отмечу один предварительный комментарий о Левит 19, прежде чем я сосредоточусь на Божьей святости, как она отражается в нас самих, и на том, как это помогает нам понять «святое имя» в Молитве Господней. Эта глава из священиического Кодекса Святости народа Израиля. Поэтому неудивительно, что в отличие от пророческой традиции, описанной в главе 1, эта священническая традиция решительно отказывается отделять ритуальные действия от распределительного правосудия. Ритуальное общение с Богом справедливости создает и действует посредством интерактивного завета — народ справедливости. Как же тогда божественная и человеческая святость интерпретируется в Левит 19?

Во–первых, продолжая с этого вступления, чтобы быть святыми, поскольку Бог свят, эта глава неоднократно напоминает нам об одной божественной модели — с тремя формулировками:

Я Господь. (8 раз: 19:12, 14, 16, 18, 28, 30, 32, 37)

Я Господь, Бог ваш. (6 раз: 19: 3, 4, 10, 25, 31, 34)

Я Господь, Бог ваш, Который вывел вас из земли Египетской. (1 раз: 19:36)

Нам постоянно напоминается о божественной святости, как о модели, или лучше, распространении Его прав и возможностей — касательно человеческой святости. Но обратите особое внимание на то, что кульминационная идентификация Бога это «выведший вас из земли Египетской» (19:36). Бог есть Избавитель, Искупитель и Спаситель угнетенных. Освобождение от египетского рабства, кстати, является постоянным мотивирующим повторяющимся мотивом во всей книге Левита — с 11:45 и с 19:34 по 22:33, 43 и 25:38, 42, 55, 26:13, 45. Это потому что Бог действует так, и Израиль должен действовать аналогичным образом, и быть избавителем своих собственных угнетенных членов сообщества.

Во–вторых, вот несколько примеров из Левит 19 о том, как Божье избавление Израиля из Египта продолжаться в освобождении Израилем своих собственных угнетенных:

Когда будете жать хлеб на вашей земле, то до самого края поля не доходи и колоски после жатвы не подбирай. В винограднике своем не собирай все до последней ягоды и не подбирай упавших виноградин. Оставь это беднякам и переселенцам. Я—Господь, ваш Бог. (19. 9-10)

Не притесняй ближнего, не грабь его. Плату наемного работника не задерживай до утра. Не глумись над глухим и не ставь подножку слепому. Бойся Бога своего. Я — Господь. Будь справедлив в суде. Не будь пристрастен к бедному, не оказывай предпочтения богатому; суди ближнего по справедливости. (19. 13-15)

Не притесняйте переселенцев, которые будут жить на вашей земле. Относитесь к переселенцу, который живет у вас, как к коренному жителю. Люби его, как самого себя. Ведь и вы были переселенцами в Египте. Я — Господь, ваш Бог. (19. 33-34)

До этих пор мой вывод состоит в том, что для Левит 19 божественная святость моделирует человеческую святость в той мере, в которой люди соблюдают распределительную справедливость, особенно путем предоставления помощи тем, кто находится под угрозой исчезновения, для освобождения угнетаемых и защиты обедневших. Это, безусловно, относится к Израилю внутри народа, поскольку Бог говорит шесть раз: «Я Господь, ваш Бог». Но Бог также говорит восемь раз: «Я Господь» без какого–либо качества или ограничения. Значит ли, что это применимо ко всему миру? Ответ возвращает нас от Левит 19 к Книге Бытия 1, но все по той же траектории божественной святости, проявляемой в распределительной справедливости.

Связь от Левит 19 к Бытию 1 происходит от Божьего повеления, которое сделано вначале, а затем повторяется к концу Левит 19: «Соблюдайте субботы Мои» (19: 3, 30). Что означают «субботы» (обратите внимание на множественное число) по отношению к святости имени Бога? Как субботний покой Божий относится к распределительной справедливости Бога?

Этот вопрос также возникает из другого момента. Глагол «освященный», «посвященный» или «святой» появляется на самой первой странице нашей Библии на фоне нескольких акцентов, относящихся к седьмому дню, касательно отдыха и работы:

В седьмой день Бог завершил работу Свою. В седьмой день, окончив Свой труд, Он пребывал в покое. Бог благословил седьмой день и сделал его священным, ибо в этот день, окончив труд творения, Он пребывал в покое. (Быт. 2. 2-3)

Неудивительно, что и в Книге Бытия 1, и в Левит 19 происходят из того же источника в Торе, а именно из священнической традиции Израиля. Итак, вот наш вопрос: Какова связь между Божьей святостью, святостью субботы и нашей святостью? Ответ затягивает нас глубже в эту великолепную притчу о начале творения в Бытие 1: 1-2: 4а.

Сотворение субботы. «В начале» — как мы понимаем — это метафора. Вторая притча о сотворении, в Бытие 2: 4b-3: 24, представляет Бога как божественного Гончара, который создает первого человека (адам на иврите), взяв землю (адаму), формируя из нее форму, вдыхая в нее жизнь, и создавая «живое существо» (2: 7). Но в первой притче творения в Бытие 1: 1-2: 4а метафора совсем другая. Там Бог предстает как божественный Архитектор.

Этот божественный Архитектор, создавая «дом», рампределяет работу между первой половиной и подготовкой стен и комнат, а затем во второй половине украшает и заполняет эти области «мебелью» и людьми. Баланс этих двух половин, первой в 1: 3-13 и последней в 1: 14-31, формирует структуру содержания творения, которое берет начало в Библейской картине мира.

В рамках этой сбалансированной структуры автор использует одни и те же выражения для каждого «этапа» творения:

И сказал Бог: да будет…

И стало так.

И Бог увидел, что это хорошо.

Повторение одних и тех же слов и фраз делает первую главу Бытия относительно легкой, когда вы впервые изучаете ее на иврите, но это просто отвлекает вас ложным чувством беспечности простоты повествования, которая вскоре нарушается, когда вы переходите к остальной части Библии.

Когда же мы уделяем пристальное внимание этим повторяющимся выражениям, мы незамедлительно замечаем возникающую проблему. Это осознание постепенно вырисовывается в нашем разуме. И оно подтверждает, что мы имеем дело с художественной конструкцией — иными словами, притчей. Авторы точно знают, что они делают. Они знают, что им не известно, как Бог сотворил мир, но они точно уверены, что знают цель и смысл сотворения мира Богом.

Мы знаем их намерение, потому что есть восемь наборов этих фиксированных формул, восемь наборов, которые начинаются с «И Бог сказал: «да будет …» Существуют, другими словами, восемь частей творения, которые будут созданы. И есть проблема. Похоже, мы собираемся получить неделю из восьми дней и субботу, как девятый день. И именно здесь мы видим, как авторы отклоняются — открыто и явно — и тем самым раскрывают — совершенно открыто и очевидно — сознательно искусственную и преднамеренно параболическую цель сотворения, с которой начинается Тора и Библия.

То, что они делают, — «сжимают» восемь частей сотворения и восемь наборов повторяющихся формулировок в шесть дней, употребляя одну из частей творения в 1 и 4, 2 и 5 дни, но по две части творения в 3 и 6 днях, как вы можете легко увидеть в процессе сотворения, в первой половине «разделения и подготовки» (сотворение растений, деревьев) там «сжимается», хотя его более правильно отнести ко второй части сотворения, «украшению и заполнению».

В этом показана сознательная божественная интуиция. Творение для священнической традиции — прекрасно сбалансированный божественный шедевр.

Разделение и подготовка Украшение и наполнение

День 1.

(1) И сказал Бог: «Пусть будет свет». И появился свет. Настал вечер, настало утро — первый день.

День 2.

(2) И сказал Бог «Пусть будет «свод (небесный)». И стало так. Настал вечер, настало утро–второй день.

День 3.

(3) И сказал Бог «Пусть будет «суша». И стало так.

(4) И сказал Бог «Пусть будут растения и деревья».

Настал вечер, настало утро–третий день.

День 4.

(5) И сказал Бог «Пусть будет солнце, луна и звезды». И стало так.

Настал вечер, настало утро–четвертый день.

День 5.

(6) И сказал Бог «Пусть будут птицы, рыбы». И стало так.

Настал вечер, настало утро–пятый день.

День 6.

(7) И сказал Бог «Пусть будут животные». И стало так.

(8) И сказал Бог «Пусть будут люди». И стало так.

Настал вечер, настало утро–шестой день.

В этой структуре дни 1 и 4, дни 2 и 5, а также дни 3 и 6 соответствуют друг другу. Но хотя 1, 2, 4 и 5 каждый из них имеет в себе одну часть сотворения и оду повторяющуюся формулировку, дни 3 и 6 имеют две части сотворения и две повторяющихся формулировки внутри себя.

Это сжатие восьми частей творения в шесть дней уточняет намерения и цель авторов. Негативное для нас открытие, что мы, люди, не венец творения. (Мы созданы во второй половине дня в пятницу. И, возможно, даже не самая лучшая работа Бога сделана в конце пятницы.) Положительное открытие, что венец творения — это сам день субботний.

Творение — это не работа из шести дней, как это часто ошибочно понимается, — и говорить об этом буквально или метафорически, исторически или параболически, но по–прежнему это будет ошибочно. Творение — это работа из семи дней, и, как ее кульминация, день субботний, который встроен в саму ткань нашего мира, само создание нашей земли. Вот почему, как мы увидим ниже, Суббота (ы) будет настолько важна для понимания святости Бога и того, что это значит, чтобы соблюдать и сохранять святое имя этого Бога.

Наконец, последний пункт связи Левит 19, который отправляет нас в Книгу Бытия 1. В этом чудесном видении зарождения творения нет места кровопролитию, ни между животными, ни между животными и людьми, и ни между людьми:

И сказал Бог «Я отдаю вам в пищу все травы с семенами, какие есть на земле, и все деревья, приносящие плоды с семенами. А зверям земным, и птицам небесным, и живности земной — всем, в ком дышит жизнь, — Я отдаю в пищу зелень растений». И стало так. (Быт. 1. 29-30)

Мы можем улыбаться этой мечте о львах, которые едят салат, тиграх, которые едят тофу, и пантерах, которые едят песто. Неужели хищники ведут себя, как потенциальные травоядные животные, а что же люди нееужели не убивают друг друга? У животных есть инстинкт, и у нас есть совесть. Мы оставили Эден в Книге Бытия 2-3, поедая плоды «дерева познания добра и зла» (2:17), т. е. только совести, как нашего проводника. Наш первый акт после выхода из Эдена был братоубийственным поступком и эскалацией насилия в Бытие 4 (подробнее об этом в главе 8).

Как бы то ни было, что означает Божья суббота — в Левит 19 или Бытие 1 — как это связано с Богом как Святым, Богом справедливости и праведности? Пришло время проследить за переходом от субботы к субботнему году, и к юбилею. И всегда помните, что, начиная с Бытия 1, Суббота регулирует еженедельную структуру нашего временного мира. Какова же цель Божьей субботы?

День субботний. Еврейская суббота просто развивалась, можно думать, и стала христианской субботой, т. е. воскресеньем. Мы можем подумать только об изменении дня. Воскресенье — это день отдыха, чтобы христиане могли посещать церковь. Это отдых от работы для поклонения. Но первоначально Суббота отделялась от работы как поклонение.

Вот три примера из Торы, между прочим, в нашем христианском Ветхом Завете, — которые говорят о совершенно другой религиозной составляющей, совершенно другом значении для дня Субботы:

Помни день субботний, чтобы святить его;

шесть дней работай и делай всякие дела твои,

а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих;

ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его. (Исход 20:8-11)

Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся, чтобы отдохнул вол твой и осел твой, и успокоился сын рабы твоей и пришелец. (Исход 23:12)

Наблюдай день субботний, чтобы свято хранить его, как заповедал тебе Господь, Бог твой;

шесть дней работай и делай всякие дела твои,

а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему. Не делай в оный никакого дела, ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни раба твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который у тебя, чтобы отдохнул раб твой, и раба твоя как и ты;

и помни, что ты был рабом в земле Египетской, но Господь, Бог твой, вывел тебя оттуда рукою крепкою и мышцею высокою, потому и повелел тебе Господь, Бог твой, соблюдать день субботний. (Второзаконие 5:12-15)

Все это предусматривается, как мы видели в главе 2, для домовладельцев Израиля — как мужчин, так и женщин — в день субботний в их домах. Это относится ко всем, включая домашних животных, рабов, детей и наемных иноплеменников.

Кроме того, «благословил» и «освятил» в Исход 20:11 повторяет те же ивритские и греческие глаголы, что и «благословил» и «освятил», замеченные ранее в Бытие 2: 3. Суббота уравнивает, освящает, сакрализирует все творение, потому что она указывает на справедливость и равенство всего творения, являясь венцом творения. Не только домовладельцы, но и все — животные, рабы, дети, наемники — должны получить одинаковый день отдыха от работы.

Чтобы подчеркнуть этот смысл, я выделил «чтобы» в двух последних текстах, потому что это указывает цель и намерение этих божьих указаний. Каждый человек должен отдохнуть от работы и получить отдых не от желания или прихоти домовладельца, а потому, что он встроен в ритмический ход времени, который является основным регулятором еженедельного времени. Подчеркивается равенство всего творения перед Богом.

День субботний не должен посвящаться труду, и поэтому можно пойти в какое–то место для поклонения Богу. Речь идет о распределении справедливости покоя от работы для всех, кто трудится, что само по себе является возможностью для поклонения. Это публичное проявление самого характера Бога как Единого, потому что это происходит со всем Божьим творением.

Субботний год. Мы по–прежнему следуем субботнему процессу, поскольку он превращает время в символ и пример божественной справедливости, следуя от субботнего дня, к субботнему году и субботнему юбилею, поскольку они устанавливают и освящают соответственно недели, годы и века для времени на этой земле. Субботний год отмечается, разумеется, каждый седьмой год. С ним связаны аспекты освобождения или прощения: отдых земли, прщение долгов и освобождение рабов, которые в силу долгов ими стали. Я рассматриваю только первый пример здесь и оставляю два других для главы 7, когда мы будем рассматривать «Прости нам наши долги» в Молитве Господней.

В Исход 23 и Левит 25 есть две разные версии «покоя» субботнего года для земли и его цели. Мы должны быть осторожны, чтобы заметить особенности каждой версии. Вот раннее видение:

Шесть лет засевай землю твою и собирай произведения ее, а в седьмой оставляй ее в покое, чтобы питались убогие из твоего народа, а остатками после них питались звери полевые; так же поступай с виноградником твоим и с маслиною твоею. (Исход 23:10,11)

В течение шести лет, как указано, земля может обрабатываться, а произведение ее использовано в качестве урожая. Но в течение седьмого года то, что она производит, нужно оставить для бедных людей и для диких животных.

С одной стороны, это повеление относительно седьмого года очень напоминает повеление из книги Левит: Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, когда жнешь, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай; бедному и пришельцу оставь это. Я Господь, Бог ваш. (Левит 23:22)

С другой стороны, очень сложно представить, как каждое поле на всей земле оставалось без возделывания каждый седьмой год. Вероятно, предполагался севооборот, так что одна седьмая часть полей домохозяина и ее продукции приходилась для бедных в каждый год. Краяч полей во время сбора урожая принадлежали согласно Божьему закону бедным, как и седьмая часть земли каждый год.

Но если на практике можно представить реализацию постановления Исход 23, это почти невозможно сделать для Левит 25:

Когда придете в землю, которую Я даю вам, тогда земля должна покоиться в субботу Господню;

шесть лет засевай поле твое, и шесть лет обрезывай виноградник твой, и собирай произведения их,

а в седьмой год да будет суббота покоя земли, суббота Господня: поля твоего не засевай и виноградника твоего не обрезывай;

что само вырастет на жатве твоей, не сжинай, и гроздов с необрезанных лоз твоих не снимай; да будет это год покоя земли;

и будет это в продолжение субботы земли всем вам в пищу, тебе и рабу твоему, и рабе твоей, и наемнику твоему, и поселенцу твоему, поселившемуся у тебя;

и скоту твоему, и зверям, которые на земле твоей, да будут все произведения ее в пищу. (Левит 25:2-7)

Здесь указывается, что земля должна быть оставлена под паром, так что сама земля отдыхает; не должно быть никаких работ ни по выращиванию зерновых культур, ни на виноградных лозах. Ничего, заметьте, не говорится о бедных. Это настолько невероятно, что в продолжение в книге Левит указывается ответ на очевидное возражение, что это могло бы привести к массовому голоду:

Если скажете: «что же нам есть в седьмой год, когда мы не будем ни сеять, ни собирать произведений наших?»

Я пошлю благословение Мое на вас в шестой год, и он принесет произведений на три года;

и будете сеять в восьмой год, но есть будете произведения старые до девятого года; доколе не поспеют произведения его, будете есть старое. (Левит 25:20-22)

Подобно сотворению Субботы, которая увенчала мир, и пролитие крови не оскверняло землю в Бытие 1: 29-30, этот субботний год абсолютно утопичен и преднамеренно непрактичен. Традиция священства не интересовалась севооборотом, управлением сельским хозяйством или ответственным земледелием. Субботний год был предназначен для восстановления почвы, чтобы слушатели осознали, что земля Божья является живым существом, и заставить их задуматься о ее праве отдохнуть, как и для всех остальных творений Божьих.

Это повеление, прежде всего, касается не аграрной мудрости, а распределительной справедливости — для самой земли, ее жителей–людей, домашних и диких животных. Кроме того, это повеление относится к великой средиземноморской триаде из злаков, оливок и виноградных лоз.

Логика всех этих субботних предписаний — это попытка снова вернуться к тому началу сотворения Субботы, когда весь мир был справедливо и обильно распределен Богом и был назван добрым и благословенным в его славе. Итак, далее после субботнего года в Левит 25: 1-7, упоминается суббота суббот — юбилей в Левит 25: 8-55.

Субботний юбилей. «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, — говорит Исайя, — так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (5: 8). Но как прекратить этот процесс все возрастающего неравенства? Для этого дано повеление:

И насчитай себе семь субботних лет, семь раз по семи лет, чтоб было у тебя в семи субботних годах сорок девять лет;

и воструби трубою в седьмой месяц, в десятый день месяца, в день очищения вострубите трубою по всей земле вашей;

и освятите пятидесятый год, и объявите свободу на земле всем жителям ее: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя. (Левит 25:8-10)

Это установление супер–субботы, как видно из всех этих умноженных на семь субботних годов. Это также кульминация всего субботнего процесса восстановления справедливости и праведности, которая проходит через Тору от Бытия до Левита. Вот почему этот юбилейный год начинается в День Искупления. Это попытка — каждые полвека — искупить то, что произошло со святой землей святого Бога. Как всегда, святость означает справедливое распределение для всех, справедливость для каждого домохозяйства:

Пятидесятый год да будет у вас юбилей: не сейте и не жните, что само вырастет на земле, и не снимайте ягод с необрезанных лоз ее, ибо это юбилей: священным да будет он для вас; с поля ешьте произведения ее.

В юбилейный год возвратитесь каждый во владение свое.

(Левит 25:11-13)

Слово «юбилей» — это еврейское слово, но в греческом Ветхом Завете оно переводится как «прощение» в смысле освобождения, дарования воли, свободы. Разумеется, мы снова увидим этот термин позже в рассмотрении строк «Прости наши долги» из Молитвы Господней в Главе 7.

Цель субботнего юбилея прощения — вернуть все отчужденное имущество в его первоначальную семейную собственность. Но почему это должно произойти? «Земля не будет продаваться бесконечно», — говорит Бог несколькими стихами позже, «ибо земля — Моя; на ней вы — только пришельцы и поселенцы» (25:23). Будучи странниками и пришельцами и фермерами–арендаторами, мы не можем покупать и продавать землю навсегда; и мы не можем даже заимствовать или лишить прав ее владельцев навсегда. Поскольку изначальное повеление Бога к племенам и семьям Израиля было справедливым и праведным, юбилей Субботы стремится восстановить эту исходную ситуацию.

Может быть, это было только утопическое повеление, ничего, кроме несбыточной мечты и идеалистического закона? Регулярно ли это повеление соблюдалось каждые пятьдесят лет? Вероятно, нет. И если бы это было так, как это могло осуществляться? Великие народы могут провозглашать, что все «созданы равными» и никогда не достигают этого положения; они могут обучать своих детей, чтобы они заявили о своей приверженности «свободе и справедливости для всех», несмотря на то, что вокруг них это все постоянно нарушается. Тем не менее, тогда и сейчас, почему евреи и христиане решили без объяснений или оправданий, что юбилей и субботние годы можно спокойно игнорировать?

Имя — это лицо, выражение, честь или общеизвестная репутация. Но в библейском мире репутация — это его глубокое выражение идентичности, а не поверхностный образ. Имя Бога — это характер и личность Бога, общеизвестные в мире. Это, как утверждает Библия, святое имя, но оно не дает нам никакого непосредственного содержания для понимания божественной святости — или для человеческой святости по образцу Божьей. Разве каждая религия не считает святым имя своего Бога?

Все, что мы видели до сих пор — от книги Левит 19 до Бытия 1 и от святости субботнего дня, субботнего года и юбилея — провозглашает, что святость имени и священная репутация библейского Бога относятся к распределительной справедливости, и восстановительной праведности, и, что наша святость — это соучастие в этом Божьем проявлении, Его личности и добром имени.

Я начал эту главу с визуального парадокса горящего, но не сгорающего куста как образа парадоксальной Божьей величественной, но неописуемой личности. Моисею было сказано, что, несмотря на совершенно таинственное имя, Бог должен быть известен как Избавитель угнетенных: «Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его и иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед» (Исх.3: 7-8). Бог, как избавитель от несправедливости сказал: «И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам. Вот имя Мое навеки, и памятование обо Мне из рода в род» (Исх. 3:15).

Затем, задавшись вопросом, как имя Бога становилось святым или освященным, и я прслеживал ответ на этот вопрос в книгах Левит 19 и Бытие 1. В этом тексте святость Бога отражалась в святости Божьего народа, и оба типа святости означали — так же, как в Исход 3 — избавление угнетенных, обездоленных и беззащитных. В этом последнем тексте святость субботнего дня, то есть справедливость равного покоя для всех, происходит от самого сотворения. Это был не просто культовый мандат для Израиля, а призыв творить распределительную справедливость, для всего мира.

Куда мы отправимся дальше? Почему в молитве Господа, строка «придет Царство Твое» следует за «святится имя Твое»? Выходит ли это за пределы этого смысла, или просто повторяет его содержание, даже если с помощью разных слов? Это выходит за пределы смысла освящения имени, предполагая, каким образом имя Бога как того, кто избавляет от угнетения, реализуется для всего мира.

В следующей главе, «Да приидет Царство Твое», будет показано, что библейская традиция, которая используется Иисусом в его молитве Авва, представляет собой альтернативу насильственному состоянию нашего мира и другое видение мира на нашей земле.

ГЛАВА 4. ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВО ТВОЕ

Да приидет Царствие Твое (Матф. 6:10 синод. пер.)

Пусть придет Твое Царство (Матф. 6:10 РБО)

Греческий писатель Гесиод был пессимистом, для которого бокал истории был наполовину пуст — и приближался к опустошению. Примерно в начале седьмого века до н. э. в своем произведении «Труды и Дни» он предполагал, что человечество прошло пять великих эпох или этапов, но в порядке убывания. Золотой, Серебряный, Бронзовый и Героический век окончательно привели к современному для автора железному веку. «Я не хочу быть частью пятой эпохи», — сказал он. «В ней нет места праведным и добрым», но вместо этого «прославляется насилие и зло» (175, 191).

Римский историк Эмилий Сура был оптимистом, для которого бокал истории был наполовину полным и становился еще более полным. Примерно в середине второго века до нашей эры он провозгласил, согласно сборнику Римской истории Веллейя Патеркула, что «ассирийцы были первыми из всех народов, которые создали мировую державу, а затем мидийцы, а после них персы, а затем македонцы. Затем… мировая власть перешла к римскому народу»(1.6). Пять великих эпох мира — это теперь пять великих империй, а Рим — их кульминация. Боги «возвеличили эту великую империю Рима до самой высокой точки, когла–либо достигнутой на земле», так что она стала «всемирной империей» (2.131).

Еврейский пророк Даниил был реалистом, для которого бокал истории не был наполовину пустым или наполовину полным, но был треснувшим, протекающим, и требующим восстановления повреждений. Также около середины второго столетия до н. э. он согласился с Сурой, что четыре великих имперских царства предшествовали его времени, но он предложил совсем другое пятое царство в качестве апогея истории. Это было не царство Рима, а Царство Божье. И оно противостояло всем имперским царствам до, во время или после своего появления.

Вот послание, которое получил Даниил, объясняя ночное видение царя вавилонского: «во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно…» (Даниил 2:44)

В библейской книге Даниила четыре предшествующие империи — это вавилоняне, мидийцы, персы и македонские греки. Они представлены как звери «из моря», дикие звери потрясающие землю тектоническими сдвигами хаоса океана (7: 3). Вавилонская империя «была похожа на льва и имела крылья орла»; Мидийская империя «была похожа на медведя»; и Персидская империя «появилась как леопард» (7: 4-6).

Однако никакое сравнение с известными дикими животными не подходит для описания четвертого имперского царства, македонских греков. Оно не похоже ни на что из того, что раньше было. Даниил называет его страшным и «иным», и он делает это три раза:

«И вот зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами; он отличен был от всех прежних зверей, и десять рогов было у него…

Тогда пожелал я точного объяснения о четвертом звере, который был отличен от всех и очень страшен, с зубами железными и когтями медными, пожирал и сокрушал, а остатки попирал ногами…

Об этом он сказал: «зверь четвертый — четвертое царство будет на земле, отличное от всех царств, которое будет пожирать всю землю, попирать и сокрушать ее». (Даниил 7:7, 19, 23)

Это империя Александра Македонского четвертого века до н. э., чья пехота носила двуручные двадцатифутовые пики, которые держали пять рядов воинов. С тяжелой, как наковальня, пехотой, и тяжелой, как молот, кавалерией, ужасная военная машина Александра прокатилась по всей земле.

Эти имперские царства являются животными (не людьми!), будучи «дикими» как хаотическая ярость моря. Напротив, пятое царство олицетворяется «как сын человека» приносящего небесный Божий порядок (7:13). Это дает нам два выражения, требующие некоторого объяснения: «сын человека» и «царство Божье».

Сын человека. Под влиянием мужского доминирования, в английском языке «человечество» может быть представлено не только как «люди», но и как «мужчины». Таким же образом и на иврите или арамейском «человека» можно назвать «человек» или «сын человека». Например, Библия короля Иакова переводит поэтический параллелизм в Псалме 8: 4 буквально: «Что такое человек, что Ты помнишь его? и сын человеческий, чтобы Ты печешься о нем?» Но Новый Пересмотренный Стандартный перевод звучит так: «Что есть люди, о которых Ты помнишь, смертные, о которых Ты заботишься?» Что же означает у Даниила это выражение «сын человека»? Первые четыре империи, то есть все предыдущие, являются бесчеловечными; только пятая и последняя империя поистине человеческая.

Пятое царство, Царство Божье, спускается с небес на землю с помощью трансцендентного Человека, которому оно было доверено Богом, трансцендентным Древним Днями (7: 9-13). Даниил 7 акцентирует это три раза:

И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится. (Даниил 7:14)

«Потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и во веки веков». (Даниил 7:18)

«Царство же и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, Которого царство — царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться Ему». (Даниил 7:27)

В этих повторениях есть два значительных акцента. Во–первых, трансцендентный «подобный сыну человека» является и покровителем, и олицетворением Царства Божьего. «Звереподобные» — это цари империй, которые представляют имперские царства — текст отождествляет «четырех царей» 7:17 с четырьмя «царствами» 7:23. «Подобный человеку» представляет Царство Бога. Оно дано «ему» в 7:14, но и всем «людям» Бога в 7:18, 27.

Другой момент состоит в том, что делается тройной упор на понятие «вечный». Имперские царства приходят и уходят, возвышаются и падают, но Царство Бога — «вечно». Это также подчеркивается в предыдущих главах Даниила: «Его царство — это вечное Царство, а его суверенитет — от поколения к поколению» (4: 31); «Его суверенитет — вечная совесть, и его царство переносится из поколения в поколение»; «Его царство никогда не будет уничтожено, и его власть не имеет конца» (6:26).

Царство Божье. Второй термин — после «сына человека», который требует предварительного объяснения, — «Царство Божье». Даниил 7 помещает звериные царства в противопоставление человекоподобному царству, земные царства против Царства Небесного и, как ранее было указано у Даниила, преходящих царств против вечного Царства. Но нам не сказано точно, как это Царство Божье внутренне отличается от этих царств. Они получают внешнюю оценку, но не внутренние описания. До этих пор эта конфронтация достаточно выразительна, но помимо вызывающего описания — в чем состоит внутренняя разница и их содержание?

Когда, например, в Молитве Абба указано обращение к Домохозяину мирового домохозяйства, «да приидет Царство Твое», как именно это и сделал Иисус — каким представляется это Царство Божье по содержанию, способу прихода и методу функционирования? И как оно отличается от царства первого века в Риме? На протяжении уже более полутора столетий до того времени, как царство Рима, так и Царство Божье имели, как только что было видно, наивысшее пятое и, следовательно, конечное правление на земле. Но в чем основательное отличие между ними?

Один предварительный момент. Как насчет такого довольно устаревшего термина, как «царство»? Например, я родился гражданином Ирландии, и теперь я являюсь гражданином Соединенных Штатов. Обе эти страны успешно боролись, чтобы освободиться от одной и той же империи, возглавляемой королем. Почему же тогда я или кто–либо еще сегодня захочет говорить о «царстве» Бога в молитве Господа? Не будет ли лучше говорить о народе Бога, сообществе Бога, о родственниках Бога или, в особенности, о семье Бога? Зачем продолжать принимать такое античное и патриархально–монархическое выражение как «царство»? Для этого есть две основные причины.

Одна из причин заключается в том, что употребление термина «царства», но с обозначением его, как Божьего — это способ показать, что оно четко, прямо и явно выступает против всех земных имперских царств (о котрых мы упоминали в связи с Даниилом). Такое употребление призвано представить конкретный альтернативный вариант империализму, который так долго существует на земле. Другая причина заключается в том, что Царство Бога — это не только внутренняя и индивидуальная религия. Это, безусловно, включает такой аспект, но только в более широком контексте внешней и общинной организованности, то, что мы назвали бы «организованной религией».

Но даже если традиция требует, чтобы мы сохраняли термин «царство», мы, безусловно, должны понимать его так, как это предполагалось библейской традицией и в молитве Господа. Как же это понималось? Наше английское слово «царство» переводит ивритское malkuth и арамейское malkutha. Оба этих слова подчеркивают процесс контроля и способ человеческого правления над определенной областью. Мы могли бы более точно перевести это слово как «царствование» Бога, а не «царство» Бога, потому что оно подчеркивает тип и способ божественного правления — в отличие от типа и способа человеческого царского правления. Греческий эквивалент этого слова является существительным женского рода basileia, и, опять же, подчеркивает не столько то, где Бог управляет миром, а как Бог управляет миром.

Когда вы читаете в молитве Господней «Царство Божье», значит, мысленно попробуйте перефразировать его как «стиль правления Бога». Это понятие предполагает, каким был бы мир, если бы библейский Бог действительно находился на земном царском троне. Этот термин представляет землю, на которой Святой в своей справедливости и праведности фактически устанавливает, как бы мы сказали, ежегодный бюджет для мировой экономики, справедливое распределение. (Кстати, слово «экономика» происходит от греческих слов «ойкос», «домохозяйство» и «номос», «закон». «Экономика» означает закон семьи.)

Геологически глубоко под поверхностью нашей земли находятся гигантские тектонические плиты, которые разламывают друг друга по линиям разломов и производят поверхностные процессы в виде вулканов, землетрясений и цунами. Глубоко под нашим историческим миром находятся тектонические плиты империи и эсхатона, и мы только что видели их сейсмическое столкновение в Даниил 7.

Империю достаточно легко понять. Это был путь нашего мира на протяжении последних шести тысяч лет истории. Мы можем отследить империализм от изобретения орошаемого земледелия на поймах рек, таких как, например, Тигр и Евфрат в Месопотамии (современный Ирак). Ежегодные снегопады из далеких городов направляли богатые аллювиальные отложения вниз по течению, а орошаемое земледелие, усиленное дайками и каналами, значительно увеличило плодородие, процветание и рост населения. Мы называем это неолитом, или Новым каменным веком, Революцией. Мы также называем это рассветом цивилизации.

С этим великолепным месопотамским рассветом мы получили не только орошаемое земледелие, но и письменные записи, города–крепости и постоянные храмы. Мы также получили контроль и манипулирование зернами, животными и людьми, поскольку орошение требует организации многих немногими. Мы также получили империализм. По мере роста благосостояния и населения фермерские «имущие» выталкивались наружу, а кочевники «авеноты» прижимались внутрь. Как далеко, тогда должны ли границы расширяться для обеспечения безопасности и охраны? Внешне, всегда наружу — возможно, во всем мире. Начало цивилизации было также рождением империи.

С этим великолепным месопотамским рассветом мы получили не только орошаемое земледелие, но и письменные записи, города–крепости и постоянные храмы. Мы также получили контроль и манипулирование зернами, животными и людьми, поскольку орошение требует организации многих немногими. Мы также получили империализм. По мере роста благосостояния и населения фермерские «имущие» выталкивались наружу, а кочевники «авеноты» прижимались внутрь. Как далеко, тогда должны ли границы расширяться для обеспечения безопасности и охраны? Внешне, всегда наружу — возможно, во всем мире. Начало цивилизации было также рождением империи.

Эсхатон не так–то просто понять. Вера Ветхого Завета заключалась в том, что Бог был справедлив, контролируя мир, и через завет с Израилем предполагалось установить справедливость во всем мире. Но опыт Ветхого Завета заключался в том, что мир был несправедливым и находился под властью зла, и что Израиль испытывал более проявление насилия и несправедливости, чем смог распространить справедливость в мире. Как можно примирить эту веру и этот опыт? Благодаря эсхатону?

Слово eschaton является обычным греческим словом «конец». Поэтому его значение всегда зависит от контекста. Конец, да, но конец чего? Во–первых, в отрицательном смысле конца всего. Это не так категорично — это не конец света. Это печальное недоразумение возникает особенно из–за прочтения Матфея, который несколько раз говорит о «конце мира» (13: 39,49, 24: 3, 20) в переводе Библии короля Иакова. Но его греческий термин на самом деле не «мир» (космос), а «век, эпоха» (айон) — у Матфея относится к концу этого века, периода или времени зла, войн, насилия, несправедливости и угнетения. Следовательно, New Revised Standard Version правильно переводит греческий текст Матфея как «конец этого века».

Эсхатон не касается разрушения мира, но его превращения в место справедливости и ненасилия. Речь идет не об уничтожении земли, а об ее превращении в место свободы и мира. Видение Даниила о Царстве Божьем, сходящем с небес на землю, было эсхатологическим видением, и мой собственный термин для этого — Великая Божественная Очистка Мира. Вот как это будущее можно представить в четырех текстах: трех из Библии и четвертого из внебиблейского источника.

Во–первых, «Великая Божественная очистка» устанавливает мир во всем мире. Вспомните эти знаменитые строки, найденные дословно в двух отдельных библейских книгах: «и перекуют они мечи свои на орала и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать. Но каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею, и никто не будет устрашать их, ибо уста Господа Саваофа изрекли это». (Михей 4:3,4, Ис. 2: 4).

Затем, «Великая Божественная очистка» устанавливает всемирный банкет. «И сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин, из тука костей и самых чистых вин… и отрет Господь Бог слезы со всех лиц, и снимет поношение с народа Своего по всей земле…»(Ис. 25: 6, 8).

Наконец, «Великая Божественная очистка» устанавливает всемирное равенство. Я цитирую здесь текст вне Библии, потому что, в отличие от предшествующих пророческих текстов, он происходит из того же времени, что и слова Иисуса. «Земля будет одинаково принадлежать всем, неразделенная стенами или заборами… Жить будут вместе, и не будет разделения. Ибо там не будет бедного человека, нет богачей и нет тирана, нет раба. Кроме того, никто больше не будет ни великим, ни малым. Нет царей, нет лидеров. Все будут равными вместе» (Sibylline Oracles 2.319-24).

Два других термина, которые часто связываются с эсхатологическим преобразованием мира, будут важны для того, чтобы точно понять, что означает обращение «Царство Твое» в молитве Господней, что мы будем далее рассматривать в этой главе. Это апокалипсис и мессия.

Слово апокалипсис происходит из греческого языка и означает откровение об эсхатоне. Например, в Даниил 7, мы встречаемся с апокалиптическим видением. Оно начинается с того, что «у Даниила был сон и видения его головы, когда он лежал в постели» (7: 1). Позже его видение во сне объясняется ангельским толкователем: «Вострепетал дух мой во мне, Данииле, в теле моем, и видения головы моей смутили меня. Я подошел к одному из предстоящих и спросил у него об истинном значении всего этого, и он стал говорить со мною, и объяснил мне смысл сказанного…» (7: 15-16).

Обратите внимание на один особый аспект апокалипсиса (или апокалиптического видения). Сам по себе он может применяться к любому откровению о «Великой Божественной Очистке Мира». Но империи неуклонно становились более мощными, и теперь, в первом веке н. э., Рим был самой могущественной империей, которую когда–либо знал мир. В этом контексте апокалипсис подчеркивает откровение о неизбежности, о том, что происходит в течение всего процесса истории. Если не сейчас, то когда?

Слово «мессия» на иврите становится Христос по–гречески. Это означает «помазанный» агент Бога для этого эсхатона. Например, в книге Даниила 7 этот трансцендентный Сын Человека («некто, как сын человека»), который приносит Божье Царство с небес на землю для Божьего народа, является одной из таких мессианских фигур. Но этот термин требует более подробного рассмотрения, поскольку Иисус был принят первыми мессианскими или христианскими евреями, как Мессия или Христос.

Когда произойдет эсхатон, когда придет Царство, когда и как начнется Божественная очистка этого мира, Бог сделает все путем прямого и непосредственного вмешательства? Разве эсхатон должен быть молниеносным ударом божественной силы? Или Бог может использовать какого–нибудь посредника? Если да, то каков был бы этот мессианский агент преображения мира? Должен ли это быть ангельский или человеческий агент, и, если это должен быть человек, это был помазанный священник, помазанный пророк или помазанный царь?

Справедливое управление домашним хозяйством было, как мы видели в главе 2, моделью для справедливого управления Богом — Мирового Дома:

И могущество царя любит суд. Ты утвердил справедливость; суд и правду Ты совершил в Иакове. (Пс. 99:4)

Я — Господь, творящий милость, суд и правду на земле; ибо только это благоугодно Мне, говорит Господь. (Иеремия 9:24)

Однако в продолжающемся опыте Израиля это понятие «домашнего хозяйства» распространялось не только от крестьянской фермы к образу мира, как домохозяйства Бога. Этот образ также применялся к царской земле как к дому, поскольку царьь был Богом назначенным домохозяином Божьей земли:

Да будет благословен Господь, Бог твой, Который благоволил посадить тебя на престол Израилев! Господь, по вечной любви Своей к Израилю, поставил тебя царем, творить суд и правду. (1 Царей 10:9; 2Хр. 9:8)

Так говорит Господь (царю Иудейкому): производите суд и правду и спасайте обижаемого от руки притеснителя, не обижайте и не тесните пришельца, сироты и вдовы и невинной крови не проливайте на месте сем. (Иеремия 22:3)

Это была идеальная теория. Но как насчет реальности того царственного дома Божьей земли Израиля? Все большее разочарование царскими домовладельцами привело ко всевозрастающей идеализации царя Давида. Он был монархом, который стал некогда и будущим царем в страстной надежде Израиля на ожидаемую Богом преемственность в его потомках:

Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. (Иеремия 23:5)

В те дни и в то время возращу Давиду Отрасль праведную, и будет производить суд и правду на земле. (Иеремия 33:15)

Эта будущая ветвь древнего корня Давида, этот помазанник — Мессия на иврите или Христос на греческом языке — это тот, который прославлен в великолепном видении Исаии 11. Но следите за инклюзивной структурой этого прославления:

Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его — истина. (Исаия 11:4,5)

Сотворение «праведности» предусматривает насилие против нечестивых на земле. Но это насилие, безусловно, является проявлением божественного, а не человеческого насилия, потому что этот Мессия ударяет по земле своим жезлом, и убивает нечестивых одним дыханием при произношении слов приговора.

Мы находим тот же образ в Псалмах Соломона, начиная с середины первого века до нашей эры. Там «Мессия», «Сын Давидов», придет, чтобы разбить высокомерие грешников, как разбивается горшок гончара; разрушить всех их железным жезлом; чтобы уничтожить беззаконные народв словом уст его»(17: 23-24). Там, опять же, Мессия действует с Божьей силой.

Это поднимает очевидный вопрос о Великой Божественной Очистке Мира, эсхатологическом Царстве Божьем, о приходе которого нам заповедано молится в молитве Господней. Является его приход жестоким или ненасильственным? Приход Царства заменяет человеческое насилие божественным насилием? Если это так, должен ли Божественный посредник для Великой Очистки быть жестоким, вооруженным трансцендентным насилием над тем, кто противостоит Богу? Как понимать в этом смысле содержание слов «да приидет Царство Твое»?

Помимо разнообразных интерпретаций мессианского избавления в той или иной еврейской группе, было также общее ожидание мессии среди простых людей. Он был бы новым Давидом, лидером и воином, как и Давид тысячу лет назад. Новый Давид в военное время освободит свой народ от своих римских угнетателей, как старый Давид избавил их от своих филистимских угнетателей много столетий назад. Но теперь проблема становится очевидной.

С одной стороны, все в Новом Завете — от первой главы Матфея (1: 1) до последней главы Откровения (22:16) — Иисус называется Мессией из рода Давида. С другой стороны, также ясно, что исторический Иисус был не совсем воином–лидером. Любить своих врагов и подставлять другую щеку — это не военная тактика. Итак, как же тогда могли называть Иисуса Мессией из рода Давида те первые мессианские или христианские евреи?

Неужели сам Иисус, и его первые спутники и последующие последователи, имел другое видение эсхатона, апокалипсиса и Мессии? Разве их понимание отличалось от того более популярного видения нового Давида как освободителя и воина? И если да, то как мы должны понимать это своеобразное видение в молитве Абба «Твое Царство»?

Как, например, они понимали детали осуществления мессианского, апокалиптического и эсхатологического Царства Божьего в Даниил 7? Это, кстати, не вопрос о том, как Христианство отделилось от иудаизма. Речь идет о том, как один отличительный еврейский вариант и группа — мессианский или христианский иудаизм — отличался от других еврейских вариантов и групп на еврейской родине в этом роковом первом веке н. э.

Мое предположение состоит в том, что у Иисуса была интерпретация Великой Божьей Очистки Мира, которая радикально отличалась от всеобщих ожиданий среди его народа. Мы могли бы назвать его альтернативным видением традиции, сменой парадигмы, изменением модели или даже революционной инновацией. Мое собственное предпочтение состоит в том, чтобы описать призыв Иисусом в молитве прихода Царства, как сдвиг парадигмы в рамках современного ему иудаизма.

Термин сдвиг парадигмы первоначально использовался еще более сорока лет назад, для объяснения перехода от общепринятой научной точки зрения к радикально новой, например, переход от ньютоновской к эйнштейновской физике. Стандартная парадигма, привычная модель или традиционная интерпретация так долго не подвергается пересмотру, что мы думаем о ней как о самой реальности. Проблемы, аномалии и вещи, которые не вписываются в нее, обычно прячут под ковер, пока насыпь не станет настолько большой, что люди начнут спотыкаться через нее. Но общепринятая парадигма или нормативная модель существует настолько долго, пока не появится новое видение, которое объясняет не только все, что разъясняла предыдущаямодель, но и те другие несоответствия, которые старая модель не могла объяснить.

Термин «сдвиг парадигмы» действительно полезен не только для научных революций, но и для многих других традиций, порождающихся человеческим опытом — в искусстве и литературе, в музыке и драме, в политике и религии. И, действительно, в первом веке н. э. сдвиг парадигмы происходил в нескольких других важных областях. К началу этого столетия Рим успешно менял свою политическую парадигму из республики, возглавляемой двумя аристократами, в империю, возглавляемую одним автократом. В конце этого столетия иудаизм успешно перестроил свою религиозную парадигму из храмовых жертвоприношений, во главе со священниками, на изучение Торы во главе с мудрецами. В середине этого столетия между этими двумя важными изменениями модели римского империализма и еврейского традиционализма Иисус мог показаться незначительным галилейским эксцентристом. Но, в конце концов, его учение было настолько же изменчиво, как и две предыдущие парадигмы.

Если мы полагаем, что царство, провозглашенное Иисусом, было сдвигом парадигмы в народном ожидании, каково его точное содержание? Что было с этим представлением по–другому? Какую надежду он оставил, и к какой новой надежде он перешел? Когда Иисус, например, молился: «да приидет Царство Твое», что конкретно означал точный смысл этого Царства Божьего в том, что касалось смены парадигмы относительно эсхатологического, апокалиптического и мессианского представлений иудаизма?

Каков наилучший способ разглядеть контраст между общенародным современным ожиданием Великой Божьей Очистки или прихода Царства, и провозглашенного Иисусом Царства Божьего? Я думаю, что для этого лучше всего сосредоточить внимание на различии между Иоанном Крестителем и Иисусом Христом.

Это не попытка возвышения Иисуса над Иоанном. Действительно, я убежден, что Иисус учился от Иоанна, научился верить, но и не понимать знамения времен. Более того, взятие под арест и казнь одного популярного пророка, Иоанна, возможно, защитило другого, Иисуса, в течение определенного количества времени в Галилее под правлением Ирода Антипы.

С одной стороны, исторически очевидно, что Иисус изначально принял надежду Иоанна на неизбежное эсхатологическое вмешательство Бога. Откуда мы это можем узнать? Из того, как Иоанн крестил Иисуса в Иордане. И как это видно в разных Евангелиях? Из–за острого напряжения в новозаветных Евангелиях о крещении Иисуса Иоанном, Марк пишет о признании Иисуса Иоанном (1: 9-10), у Матфея Иоанн протестует против крещения Иисуса (3: 13-16), Лука бегло описывает его (3:21), а Иоанн опускает это напряжение вообще (1: 29-34).

С другой стороны, когда мы слышим собственный голос Иисуса, мы обнаруживаем как сильное уважение к Иоанну, так и четкое отделение от него. «Истинно говорю вам, — говорит Иисус, — среди рожденных от женщин не было большего, чем Иоанн Креститель; но наименьший в Царстве Небесном больше, чем он» (Мф. 11:11, Луки 7:28). Крещение Иоанна было заменено или сменилось движением Иисуса Христа.

Более того, даже те противники, которые не любили Иоанна и Иисуса, описывали их с очень разными характеристиками. Они говорили, что Иоанн был сумасшедшим аскетом и что Иисус был любителем застолий и вина: «Иоанн Креститель пришел, не ест хлеба и не пьет вина, и вы говорите: «в нем есть демон»; Сын Человеческий пришел, ест и пьет, и вы говорите: «Смотрите, обжора и пьяница, друг мытарей и грешников» (Лк. 7: 33-34). Другими словами, оставив в стороне неприятные отзывы, Иоанн и Иисус имели, в конечном счете, разные программы.

Поэтому я обращаюсь к контрасту между Иоанном и Иисусом, чтобы понять сдвиг парадигмы в понимании Царства Божьего и, следовательно, того, что Иисус имел в виду под выражением «Царство Твое» в его молитве Абба.

Иоанн Креститель был эсхатологическим «апокалиптиком». Его «откровение» состояло в вести о скором явлении Царства Божьего, и в нем не было элемента, как это позже стало известно в наших евангелиях, о неизбежном пришествии Иисуса, как мессии Бога. Но так как это будущее, но неизбежное событие соответствовало и без того известным представлениям в народе, почему многие приняли его и следовали за ним?

Иоанн считал, что только грех удерживает вмешательство Бога для преобразования этого мира. Поэтому Иоанн создал условие для покаянного обновления Израиля — новый Исход. Его последователи сначала уходили в пустыню к востоку от Иордана, а затем возвращались на свою еврейскую родину через эту реку. Когда они проходили через нее, покаяние очищало их души так же, как вода омывала их тела. После этого они были приняты в обетованную землю как возрожденный народ. Тогда, конечно, говорил Иоанн, Бог может прийти в любой день. Конечно, говорил Иоанн, когда необходимая критическая масса очищенных людей будет готова, у Бога не будет никаких дальнейших оснований для задержки явления.

Программа Иоанна была очень апокалиптической, и очень убедительной. Когда достаточное количество людей «крестится им в реке Иордан, исповедуя свои грехи», тогда придет Бог: «Тот, кто сильнее меня, идет за Мною; Я не достоин наклоняться и развязывать ремень сандалий Его. Я крестил вас водой; но он крестит вас Святым Духом» (Марка 1: 5, 7-8). Это, конечно, не было изначально о сказано о пришествии Иисуса, но о Боге.

Более того, этот грядущий Бог прийдет с гневом к Своим врагам. Посмотрите на метафоры Иоанна:

Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым. (Матфея 3:12)

Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. (Луки 3:9)

Вы можете заметить, как эти изображения соответствовали страшному для врагов приходу Бога у Иоанна. Но вы также можете увидеть, как после того, как эти слова были переадресованы Иисусу, их соответствие было не очень подходящим. Вот почему Лука счел необходимым смягчить язык Иоанна «выводок гадюк» (Матф. 3: 7, Луки 3: 7), с этим дополнением о вести Иоанна:

И спрашивал его народ: что же нам делать? Он сказал им в ответ: у кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же. Пришли и мытари креститься, и сказали ему: учитель! что нам делать? Он отвечал им: ничего не требуйте более определенного вам. Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем. (Луки 3:10-14)

Но Иоанн оказался не прав, он ужасно, трагически ошибался. Он объявил о немедленном пришествии карающего Бога, и наступила мгновенная реакция мстительного местного правителя. Ирод Антипа, назначенный Римом губернатор Галилеи, арестовал и казнил Иоанна. И Бог ничего не сделал — никакого вмешательства и никакой преображения. Иоанн умер в одинокой изоляции в южной крепости Антипы Махерон, к востоку от Иордана. И Бог ничего не сделал — не осуществил никакого вмешательства и никакого преображения.

Иисус наблюдал, Иисус учился, и Иисус изменил это представление. Он радикально переосмыслил его. Эсхатон — каким он будет? Апокалипсис — когда он произойдет? Когда окончится эпоха зла? Он изменил свое понимание не только о Царстве Божьем, но и о Боге этого Царства. Когда он, наконец, проповедовал свое собственное видение, Иисус глубоко расходился с Иоанном в провозглашении сдвига парадигмы в современной ему еврейской эсхатологии. Я выделяю контраст между Иоанном и Иисусом в трех точках.

Имманентность или присутствие? Иоанн говорил, как мы видели выше, о том, что Великая Божья очистка мира будет в будущем, но она неминуема. Иисус, с другой стороны, говорил, что она уже происходит. Вот несколько примеров заявления Иисуса о присутствии Царства, а не его будущем приходе:

Быв же спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть. (Луки 17:20,21)

Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. (Луки 16:16; Матф. 11: 12-13)

Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие. (Луки 11:20; Матф. 12:28)

Блаженны очи, видящие то, что вы видите! Ибо сказываю вам, что многие пророки и цари желали видеть, что́ вы видите, и не видели, и слышать, что́ вы слышите, и не слышали. (Луки 10:23,24; Матф. 13;16-17)

Он сказал им: можете ли заставить сынов чертога брачного поститься, когда с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни. (Марк 2:19-20; Матф. 9:15-16; Луки 5:34,35)

Пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие. (Марка 1:14,15)

Этот последний пример особенно важен. Обратите внимание, что Марк не говорит, что Божье Царство «приближается» или «скоро приидет», но «приблизилось» или «пришло».

Вмешательство или сотрудничество? Однако это трудно понять, насколько абсурдно провозглашение присутствия королевства, должно быть, звучало для его первых слушателей. Где же, спросили бы они Иисуса, сейчас преображенный Богом мир? Разве Тиберий все еще не является императором Рима, Антипа все еще тетрарх Галилейский, а Пилат все еще префект Иудеи? Как все изменилось в мире, в котором много бедности, местной несправедливости и имперского гнета?

В ответ Иисус провозглашает еще один — обязательно сопутствующий аспект его сдвига парадигмы для современных ему эсхатологических ожиданий. Вы ждали Бога, говорил он, пока Бог ждал вас. Неудивительно, что ничего не происходит. Вы хотите вмешательства Бога, говорил он, но Бог хочет вашего сотрудничества. Царство Бога здесь, но осуществляется оно только в том случае, если вы его принимаете, входите в него, живите им и тем самым устанавливаете его.

Вот, почему Иисус не обосновался в Назарете или Капернауме, и его спутники не просто сидели с ним. Вместо этого он послал их делать то, что он сам делал: исцелять больных, есть с исцеленным и демонстрировать присутствие королевства в этой взаимности и взаимности. Он говорил, не о вмешательстве Бога, а об участии Бога. Великая Божья Очистка мира не начинается, не может продолжаться и не будет завершена без нашего богобоязненного соучастия и трансцендентного сотрудничества с Богом.

Насилие или ненасилие? Как отмечалось выше, Иисус не соответствовал обычной парадигме нового Давида как воина и избавителя своего народа. Другими словами, сдвиг парадигмы, о котором он объявил, не представлял его или последователей в виде жестоких карателей. И, конечно же, Иоанн не выступал за насильственное сопротивление, но его образ жестокого Бога оставил определенные возможности для этого — открытыми.

Однако Иисус указывал на ненасилие Бога как причину своего собственного отказа прибегать к насилию. Присутствие Царства требовало ненасильственного сотрудничества между божественным и человеческим — даже, в особенности против применения насилия. Вспомните причину, по которой Иисус дал заповедь о ненасильственном сопротивлении злу: «Любите врагов ваших и молитесь за тех, кто преследует вас» (Мф.5: 44); «Любите врагов ваших, делайте добро тем, кто вас ненавидит, благословляйте проклинающих вас, молитесь за тех, кто оскорбляет вас» (Лк. 6:28). Но почему? «Чтобы вы были детьми Отца вашего Небесного; ибо он поднимает солнце в небе над злыми и над добрыми, и посылает дождь праведным и неправедным…. Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный»(5:45, 48). Подобно Богу, подобно Иисусу, мы призваны к ненасильственному сопротивлению насильственным нормам нынешней цивилизации.

Самым ярким свидетелем этой ненасильственной эсхатологии Иисуса на самом деле является Пилат, римский губернатор, который казнил его в Иерусалиме.

С одной стороны, этот чиновник публично, юридически и официально осудил его за сопротивление римскому правопорядку. С другой стороны, он не пытался преследовать учеников Иисуса. Он правильно понял, что движение Царства было проявлением ненасильственного сопротивления. Сравните это, например, с историей о Варавве, который «сидел в тюрьме с повстанцами, совершившими убийство во время восстания» (Марка 15: 7). Иисус претерпел наказание такое же, т. е. за общественное, но ненасильственное сопротивление римскому правопорядку. Согласно условиям его императорского мандата, Пилат поступил совершенно верно: публичная казнь Иисуса, но никаких массовых арестов для его последователей.

Это также хорошо проиллюстрировано в этом параболическом взаимодействии между Пилатом и Иисусом в Евангелии от Иоанна. «Царство мое», говорит Иисус в 18: 36а, «не от мира сего» (KJV) или «не из этого мира» (NRSV). Мы часто выводим предположение только до этого момента и тем самым делаем его чрезвычайно двусмысленным. «Не из этого мира» означает, что мы относимся к будущему, а не к настоящему? К небу, а не к земле? К религии, а не к политике? К внутренней жизни, а не к внешней?

Однако Иисус продолжает и делает все эти предварительные интерпретации неактуальными в 18: 36b:

«Если бы мое царство было из этого мира, мои последователи боролись бы за то, чтобы я не был передан евреям. Но ныне, мое царство не отсюда».

Я оставляю в стороне стандартные предубеждения Иоанна об «иудеях», чтобы подчеркнуть структуру этих предложений. Повторение идеи «не из этого мира» говорит о том, что Царство Иисуса не таковое по своему принципу. Последователи Иисуса не «сражались», не использовали насилие даже для того, чтобы попытаться освободить его.

Различие между Божьим царством и Римской империей, между Иисусом и Пилатом, между последователями Иисуса и последователями Пилата заключается в том, что одни действуют ненасильственно, а другие жестоко. Насилие не может использоваться даже для обороны или освобождения Иисуса. Приход Царства Божьего, начало эсхатологического преобразования мира, Великая Божественная Очистка Мира — как это не называть — ненасильственно, и предполагает соучастие людей и Бога на равных моральных принципах.

Существует еще один последний и очень важный вопрос. Какова связь между эсхатологией сотрудничества Царства Божьего, уже присутствующим на земле, и возвращением Христа в будущем, вторым пришествием или parousia (греческий термин для посещения провинции императором)? Является ли это завершающим событием фактического пришествия Божьего Царства, так что его «присутствие» на земле до этого момента просто призрачное, подготовительное и долговременное? Несмотря на упомянутые выше высказывания, Царство Божье состоит в пребывании в будущем с Богом на небесах, или в настоящем с Богом на земле? Или это включает в себя оба эти аспекта — присутствие сейчас и завершение позже?

Крайне важно различать веру в резкое начало Царства Божьего и веру в неизбежный конец этого эсхатологического царства. Говорить, что что–то скоро начнется, очень сильно отличается от того, что оно уже началось, но когда–то закончится. Первое было видением Иоанна Крестителя, и это была нормальная парадигма для тогдашних еврейских эсхатологических ожиданий. Но, если бы парадигма Иисуса изменилась от неизбежности Божьего вмешательства — к сотрудничеству Бога и человека, разве Иисус тогда бы ожидал неизбежного конца этого совместного осуществления?

С одной стороны, некоторые высказывания, приписываемые Иисусу, говорят о неизбежном завершении процесса наступления Царства: «Истинно говорю вам: вы не пройдете через все города Израилевы, прежде чем Сын Человеческий придет» (Мф 10:23); «Истинно говорю вам, что есть некоторые стоящие здесь люди, которые не вкусят смерти, пока не увидят, что Царство Божье пришло с силой» (Марка 9: 1). Но есть также серьезные научные возражения против того, что эти слова говорил исторический Иисус, но что они были добавлены последователями из более поздней традиции Иисуса.

С другой стороны, большинство новозаветных авторов ожидали неизбежного исхода и скорого наступления Царства Божьего на земле. Некоторые ученые утверждают, что такое общее христианское ожидание должно происходить от самого Иисуса. Это ожидание очень очевидно от Павла из Тарса в начале 50‑х годов до Иоанна на Патмосе в начале 90‑х годов.

Во–первых, Павел ожидал этого еще при своей жизни: «потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем» (1 Фес. 4:17); «время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие… ибо проходит образ мира сего»(1 Кор. 7: 29-31); «Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился» (Рим. 13: 11-12).

Во–вторых, Иоанн говорит в книге Откровения о том, «что должно скоро произойти» (1:1, 22: 6), и сам Иисус много раз говорит там: «Я скоро приду» (2:16, 3:11, 22: 7, 12, 20). Иоанн говорит, что Иисус Христос «сделал нас царством священников для служения Богу и Отцу Его, слава и владычество во Его во веки веков» (1: 6; 5:10); и что «царство мира стало царством нашего Господа и его Мессии, и он будет царствовать во веки веков» (11:15, 12:10). Итак, если Божье Царство уже пришло, то что должно произойти «скоро»?

Я убежден, что Иисус сосредоточился на проповеди Божьего настоящего, но совместного с человеком царства, так что его оригинальные слова и дела говорили очень мало, если можно что–либо сказать о будущем, будь то близком или отдаленном. Но если бы он говорил о каком–то непосредственном скором вмешательстве пришествия Божьего Царства на этой земле, мы должны честно признать, что он, как и все подобные утверждения Нового Завета, ошибался уже на две тысячи лет. Разумеется, мы не должны использовать это ошибочное представление о будущем, чтобы отрицать вызов Царства для современности.

В самом деле, почти невероятно, что тогдашняя концепция немедленного начала Божьего царства вновь появится после изменения парадигмы Иисусом о приблизившимся Царстве Божьем. Также почти невероятно, что христиане — тогда и сейчас — предпочитают обсуждать и представлять будущее вмешательство Бога скорее, чем наше нынешнее сотрудничество в Царстве Бога с человеком. Но, во всяком случае, призыв в Молитве Господа о приближении Царства Божьего заключается не в неизбежности Божьего вмешательства, а в расширении возможностей человеческого сотрудничества с Богом.

Вот, что выделяет парадигму проповеди Иисуса: Божье Царство не могло, не может и не наступит без человеческого сотрудничества с Богом. Это произойдет не столько путем божественного вмешательства, сколько осуществлением совместных действий Бога и человека. Вот почему в «Молитве Абба» у Матфея есть две четные части с Божьим «Твое» в первой половине молитвы, и человеческим «наше» — во второй половине. И эти две части являются взаимосвязными. Они либо осуществляются совместно, либо вообще не осуществляются. Они похожи на две стороны одной эсхатологической монеты. Вы когда–нибудь видели одностороннюю монету?

Все это было точно подытожено двумя африканскими епископами, которые жили на разных концах континента на полутора тысячах лет друг от друга. «Бог сотворил нас без нашего соучастия, — сказал Августин из Гиппона в 416 году, — но Он не оправдывает нас без нашего соучастия». Это было великолепно перефразировано Десмондом Туту из Кейптауна в 1999 году: «Св. Августин говорит: «Бог, без нас не будет действовать; но мы без Бога не можем действовать»

Теперь я оглядываюсь назад, чтобы подготовиться к тому, что следует отметить. В главе 2 мы увидели, что у Молитвы Господа есть две сбалансированные половины с тремя короткими обращениями в каждой половине. Мы также видели, что эти две половины динамично колеблются в одной частоте, в форме традиционного поэтического параллелизма, который так часто встречается в поэтических текстах Библии. Я также предположил, что Божий триплет имени, царства и воли, и человеческий триплет хлеба, долга и искушения похожи на две стороны одной и той же монеты.

Задача моей метафоры монеты заключается в том, что две стороны монеты можно различать (например, аврес и реверс), но не разделять. Так и с двумя половинами молитвы Абба. Более того, хотя мы всегда знаем, что монета имеет две стороны, мы не можем одновременно видеть их. (Попробуйте.) Другими словами, всегда существует опасность того, что мы будем думать только об одной или другой стороне «Твое» или «наше». Разумеется, задача состоит в том, чтобы всегда мыслить диалектически — не одной или другой половиной молитвы, а как о совместном, ответном пении.

Теперь мы готовы перейти в следующей главе к третьей и последней части первой половины молитвы. И здесь я рассматриваю другой параллелизм. Третье обращение каждой половины — это, по моему мнению, самая важная, но определенно самая сложная часть из каждой половины. Мы увидим этот аспект в главе «наши искушения» позже, поэтому я сосредоточусь теперь на обращении «да будет Твоя воля».

Почему волю Бога труднее понимать нам, чем имя Бога или Царство Бога? Потому что «воля» — просто такое прямое антропоморфное понятие, или слово «человеческой сферы». У многих творений, помимо человека, есть имена и даже репутация — что вы думаете о Гранд–Каньоне? Многие нечеловеческие субъекты имеют царства — у нас даже есть фильм и игра под названием «Король–лев». Но «воля» кажется совершенно человеческим словом. Поэтому мы движемся на очень сложную богословскую территорию, когда говорим о Божьей воле. Но это также кульминация первой половины Молитвы Абба, и поэтому мы не можем не думать об этом в таком русле.

ГЛАВА 5. ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ НА ЗЕМЛЕ

Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле. (Матфея 6:10 синод. пер.)

В ночь со среды на четверг, 9 и 10 ноября 1938 года, гитлеровское нацистское правительство нашло оправдание, которое оно хотело придать для общественного погрома немецких евреев. Ранее в тот же вечер Эрнст фом Рат, третий секретарь посольства Германии в Париже, умер от пулевых ранений семнадцатилетнего еврейского мальчика по имени Гершель Гриншпан.

Эта ночь, «Хрустальная ночь» или «Ночь разбитых витрин» привела к убийству 91 еврея, уничтожению более 1500 синагог и 7500 магазинов и предприятий и аресту более 25 000 евреев. Это был еще один шаг в преступной нацистской программе, которая включала законы о запретах, акты преследования и лагеря уничтожения еврейского населения.

Самая большая и красивая синагога во всей Германии стояла уже сто лет высоко над рекой Эльбой в Дрездене, столице прусской Саксонии. В эту ноябрьскую ночь она был преднамеренно подожжена военизированными бригадами, которые заставили пожарных удерживать ее сгорание, не допуская распространения огня на соседние здания. (Тем не менее, один из них, Альфред Неугебауэр, сохранил с нее Звезду Давида на протяжении всей войны, пока 9 ноября 2001 года не была освящена новая синагога в том же месте с той же звездой).

В ночь со вторника на среду, 13 и 14 февраля 1943 года, первый из четырех воздушных налетов союзников преднамеренно создал огненную атаку на деревянные строения центра старого города Дрездена. Сотни тяжелых бомбардировщиков-Ланкастеров Королевских ВВС ночью и Летающие крепости В-17 ВВС Соединенных Штатов днем использовали преднамеренное сочетание 60-процентных взрывных и 40-процентных зажигательных бомб для зажигания старого города и подняли уровень теплового давления почти до половины уровня атомного взрыва.

Мой нынешний вопрос заключается не в том, были ли в Дрездене действительные и важные военные объекты, или, если они там присутствовали, на них ли были фактически нацелены бомбардировки. И мой нынешний вопрос не касается того, была ли эта огненная буря стратегическим или тактическим, юридическим или моральным действием на этой войне или в этом месте в это время. Мой вопрос возникает из истории, записанной Фредериком Тейлором в его книге 2004 года «Дрезден: вторник, 13 февраля 1945 года». Когда синагога сгорала во время Хрустальной ночи в 1938 году,

седой Дрезденский житель по имени Франц Хэкель… «Дрезденский Диоген» … в молчаливом ужасе смотрел на дымящиеся руины дрезденской синагоги. Он подошел к художнику [Отто Грибелю], и провидческим тоном пробормотал: «Этот огонь вернется! Это сделает длинную кривую во времени, а затем вернется к нам!

Я хочу в этой главе поразмышлять о внутренней динамике этой «длинной кривой» и о том, как пожары в ноябре 1938 года породили пожары в феврале 1945 года.

Я также хочу поразмышлять в этой главе о другой метафоре, взятой из геометрии. 16 августа 1967 года д-р Мартин Лютер Кинг–младший рассказал на десятой годовщине Конвенции Южных христианских лидеров в Атланте: «Мы победим, потому что дуга нравственной вселенной длинная, но она склоняется к справедливости». Возможно, что долгая, медленная дуга человеческой истории или даже эволюция человека сводится к справедливости?

Как именно кривая Хэкеля или дуга Кинга связана с Божьей волей? Прежде всего, следует учитывать различие между наказаниями и последствиями. Я не приравниваю эти термины, как часто делают родители, когда они говорят своим детям, что «будут последствия», подразумевая, что «будет наказание». Для меня наказание — это наложенный извне штраф. Пример: пьяный водитель врезается в дерево и оштрафован полицией. Наказанием является штраф, полученный им. Другой пример: пьяный водитель врезался в дерево и погиб от удара. Это является последствием. Основываясь на этом различии, эта глава начинается с изучения того, включает ли Божья воля в счебя Божьи наказания или человеческие последствия.

Псалом 82 довольно необычен для общей библейской традиции. Он представляет Бога не как единственного Бога, а как верховного Бога над всеми другими богами, Силами, которые управляют миром здесь внизу. Псалом начинается следующим образом:

Встал на Божьем совете Господь

среди богов произнес приговор:

Почему произносится «приговор»? Потому что те, чей долг — управлять миром под высшим началом Бога, не стали выполнять его, чтобы сохранить мир справедливым и праведным местом. Бог говорит им:

«Доколе будете творить суд неправый?

Оправдывать злодеев?

Защищайте бедного и сироту,

за смиренного и нищего вступайтесь.

Выручайте гонимого и бедняка»

Кстати, поразительно, в рамках поэтического параллелизма этих трех стихов, что «справедливость» заключается в осуществлении «права на помощь» для беззащитных слоев населения земли. Но вот что будет дальше, что интересует меня здесь. После того, как Бог озвучивает этот перечень космической халатности, псалом продолжается так:

Не поняли, не уразумели они!

Во тьме ходят!

Пошатнулись основания земли! (Пс.82:5)

Эти три линии не только параллельны; они образуют крещендо. Осужденные правители даже не оправдываются. Они даже не признают своих глобальных обязательств перед высшим Богом. «Кто говорит о справедливости?» Вы можете себе представить, как они реагируют. «Зачем даже говорить об этой справедливости? Не наше ли дело, как осуществлять нашу власть?»Но смотрите, что будет дальше.

Во–первых, результат не просто в том, что их халатность состоит в ослушании или презрении к воле всевышнего Бога. Несправедливость этих правителей сотрясает основы земли. Это не Божье наказание, а человеческое последствие. Во–вторых, нет никаких наказаний для несостоявшихся правителей. Первый стих обещал «приговор», но вот что будет дальше:

Хоть Я и сказал вам: «Вы — сыны Божьи

и все вы — сыны Вышнего»,

— но вы умрете смертью людей,

как земные владыки падете. (Пс. 82: 6-7)

Мы ждали какого–то наказания, но что мы получили? Не наказание, а последствия.

Зевс был могучим Богом, чья сила покровительствовала пикам фаланг Александра, идущим войной от равнин Македонии до гор Гиндукуша. И вот однажды он умер. Никто его не убил. Он просто стал неактуальным. Юпитер тоже был могучим Богом, который покровительствовал мечам римских легионов от берегов Ирландского моря до берегов реки Евфрат. Затем однажды он тоже умер. И снова его никто не убил. Он просто стал неактуальным. Это были не Божьи наказания, а только человеческие последствия для неудавшихся правителей. Боги власти умирают, когда человеческая сила, которая их поддерживает, колеблется и терпит неудачу. Но как мог Бог, который хранил справедливость, умереть? Разве не должна сначала быть уничтожена жажда справедливости в каждом человеческом сердце?

Бытие 1 говорит нам, что мы «образы Бога», и Павел называет нас «наследниками Бога». Наша свобода — принять или отвергнуть эту ответственность за мир Божий. Поэтому мы должны думать гораздо меньше о небесных наказаниях и гораздо больше о земных последствиях. Мы, люди, на самом деле являемся «Божьим советом» псалма 82. Помня об этом, я возвращаюсь к теме этой главы, к первоначальному третьему призыву в первой половине Молитвы Господа.

Вспомните из главы 1, что самые ранние версии молитвы не были такими полными литургическими текстами, как у Матфея, и более коротким текстом молитва выглядит у Луки, и в несколько ином варианте в Дидахе (см. Приложение). Перед нами в самых ранних текстах сохранилась молитва Господня, озаглавленная двуязычным арамейским и греческим обращением «Абба, Отец» в Гал. 4: 6, Римлянам 8:15 и Марка 14:36. Помимо этого названия Абба и / или Отец есть еще одно слово, которое появляется как в послании Римлянам, так и у Марка, связанное с молитвой Абба, а также присутствующее в тексте молитвы Господа у Матфея. Этот термин — «воля Бога».

Как мы уже видели в главе 1, Павел делает замечательные комментарии к молитве Абба в послании к Римлянам:

Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа, потому что Он ходатайствует за святых по воле Божией. (Римлянам 8:26,27)

Наша совместная молитва с Божьим Духом, подкрепляющим наш человеческий дух, — «по воле Божией» (буквально «согласно Богу»). Но это высказывание вряд ли добавляет много нового. Дух Божий настроен на волю Бога. Конечно. Но Марк 14:36 — это совсем другой случай.

У Марка «воля Бога» появляется, когда Иисус молится в агонии среди древних оливковых деревьев в ночь перед его распятием:

Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте. И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты. (Марка 14:32-36)

Как Бог мог иметь «волю» на казнь Иисуса? И как Иисус, или кто–либо еще, молясь «да будет воля Твоя» Богу, который «желает» осуществление несправедливого насилия со стороны империи?

У Марка связь между молитвой Иисуса и его казнью видна не только в обращении «Авва, Отче» и упоминании о «воле Бога», но и в еще одной важной связи, которая будет более подробно рассмотрена в главе 8. Молитва завершается словами «не введи нас в искушение», и Иисус предупреждает Петра в Гефсимании:

Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. (Марк 14:37,38)

Переводится ли это как «искушение» (KJV) или «время испытания» (NRSV), но греческое слово означает оба этих значения.

Поэтому я склонен заключить, что Марк, возможно, знал более полную версию Молитвы Господней, но зарезервировал ее для использования в повествовании о Гефсимании. Это сделало Молитву Господню горячо актуальной молитвой Господа. Еще более уверен, что Лука совершил этот точный переход. И вот почему.

Одно из главных различий между версиями Молитвы Абба в Евангелии от Матфея 6: 9-13 и Луки 11: 2-4 заключается в том, что Лука полностью опустил обращение «да будет воля Твоя на земле, как на небе». Однако, Лука перефразирует Гефсиманскую молитву Иисуса Христа так:

И Сам отошел от них на вержение камня, и, преклонив колени, молился, говоря: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет. (Луки 22:41,42)

Греческое понятие у Луки имеет ту же самую форму, импертивный глагол, что «да будет» в отношении Божьей «воли», как и в версии Молитвы Абба. Я пришел к выводу, что Лука знал о прошении Божьей воли в Молитве Господней, но пропустил его в 11: 2-4, чтобы использовать его для включения в уста самого Иисуса в 22:42. Все это просто подчеркивает мой вопрос: была ли воля Бога в том, чтобы Иисуса издевательски казнили и что, по крайней мере, эта идея неявно включена в Молитву Господню?

Для миллионов христиан ответ на этот вопрос был и остается утвердительным: «Да, конечно, Бог желал смерти Иисуса». Богословие, обосновывающее этот ответ, было визуально изображено в фильме Мела Гибсона «Страсти Христа». Именно поэтому он получил такое восторженное одобрение и финансовую поддержку от стольких многих христиан.

Их богословская интерпретация христианской веры выглядит именно так. Люди согрешили против Бога, но никакое наказание не могло быть адекватным этому безмерному нечестию. Иисус, однако, был и человеком (как мы), и божественной личностью (как Бог). Поэтому он был единственным адекватным предметом божественного наказания. Это понимание называется заместительной жертвой, или замещающим искуплением, потому что безгрешный Иисус был наказан вместо грешного человечества.

Я впервые посмотрел Страсти Христа во время съезда Глобальной пасторской сети (ГПН) на Calvary Assembly of God Church в городе Орландо 21 января 2004 года, примерно за месяц до его выхода в прокат. Это понимание страданий и смерти Иисуса как жертвенного искупления за человеческий грех было уже очевидно в рекламном трейлере фильма, и особенно на плакатах с лозунгом: «Наша жизнь была причиной его смерти». Именно поэтому фильм явно сосредоточился на последних двенадцати часах жизни Иисуса, и поэтому воскресение было не особо уместным для его сюжета. Это богословие Иисуса как заместительной жертвы было связано со смертью, а не с жизнью и учением Иисуса до этого, или воскресения Иисуса после этого.

После экранизации фильма Мел Гибсон дал интервью на сцене д-ра Джеймса О. Дэвиса, одного из основателей ГПН. Г-н Гибсон сказал, что Иисус должен был понести наказание за грех всего человечества с самого начала творения и что, хотя Иисус мог искупить его одной каплей крови из его порезанного пальца, он решил принять самую тяжкую меру страданий, связанных с проявлением всемирного зла. В этом богословии Божья «воля», несомненно, предусматривала и действительно требовала казни Иисуса. Но когда это богословие возникло? Оно, конечно, не присутствует в самом Новом Завете.

Иисус говорил о сотрудничестве, а не о замещении. Когда он предупреждал своих спутников о его роковой поездке в Иерусалим, он не сказал, что пошел на крест вместо них. Он сказал: «Если кто захочет стать моими последователями, пусть они откажутся от себя и возьмут крест и следуют за Мною» (Марка 8:34). Это сотрудничество, а не замещение.

Павел также говорил о соучастии, а не о замещении. «Во Христе» — его любимое выражение, он никогда не говорит «Христом». Подумайте об этом заявлении: «Мы же все, открытым лицом, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа»(2 Кор. 3:18). Это, опять же, касается нашего доступа к славе вместе с Иисусом, а не нашего замещения Иисусом.

Я повторяю свой вопрос. Когда, почему, как и откуда возникло это богословие замещения? Ответ на вопрос «когда» следующий: через тысячу лет после Иисуса. Оно возникло только в самом конце первого тысячелетия христианства. Но почему, как и где?

В апреле 1098 года в Ватикане в Риме встретились Отто де Лажери и Ансельмо д'Аоста, два самых важных священника западного христианства. Они были в возрасте шестидесяти лет и были глубоко вовлечены в противостоящие друг другу проекты. Оба проекта были бы чрезвычайно важны для политики и религии вплоть до нашего сегодняшнего дня. И оба проекта были бы — каждый по–своему — глубоко катастрофическими.

Отто де Лажери более известен как Папа Урбан II. В ноябре 1095 года на Совете в Клермоне в юго–центральной Франции он дал проницательное описание того, что мусульмане делают с христианами в Иерусалиме. «Идите к Гробу Господню», — сказал он (как записал его речь человек, известный позже как «Пётр–пустынник»), «Освободите Святую Землю из рук язычников и подчините ее себе». В результате все кричали в унисон: «Это воля Бога! Это воля Бога!»

«Первый крестовый поход» — это то, как мы теперь называем последовавшее за тем событие. Он начался с преследования евреев Запада и закончился убийствами мусульман Востока. Иерусалим пал в середине июля 1099 года, и Урбан II умер около двух недель спустя. Это было одно видение Божьей «воли». Ансельмо д'Аоста стал архиепископом Кентерберийским в 1093 году. Философ и богослов, монах и епископ, мистик и святой, Ансельм предпочитал ненасильственные дебаты насильственному крестовому походу. Его идея состояла в том, чтобы защитить богословие воплощения и распятия Иисуса, в дебатах с теми, кого он назвал «неверными», то есть евреями и мусульманами — разумом и логикой. Он начал писать свою книгу «Почему Бог стал человеком?» (на латыни, Cur Deus Homo?) в 1095 году, когда он был еще в Англии. Это, кстати, было в том же году, когда семена Первого крестового похода были посажены, когда византийский император попросил Урбана II оказать помощь в борьбе против нашествия тюрков–мусульман, угрожающим Константинополю из Никеи. Ансельм закончил свою книгу в 1098 году после своего визита в Рим, находясь в Италии будучи в королевским изгнании из Англии.

Его цель, как он говорит нам в прологе своей книги, состояла в том, чтобы возразить против «неверных, которые презирают христианскую веру, потому что они считают это противоречащим разуму». Для этого он оставил «Христа вне поля зрения» (как будто ничего не было были известны о нем) и принялся доказать «абсолютными размышлениями» и «простыми рассуждениями» о том, что необходимы как воплощение, так и распятие Христа, чтобы все люди могли «наслаждаться счастливым бессмертием, как в теле, так и в душе».

Из книги Ансельма и возник и стал обоснован этот аргумент о заместительном искуплении, описанном выше. Снова и снова на протяжении своего труда Ансельм упоминает «волю Бога». Вот лишь несколько примеров:

Бога как такового никто не может ни почтить, ни обесчестить; но сам по себе это всякий делает, подчиняя свою волю воле Божией или уклоняясь от нее. (1.15)

Мы тяжко грешим всякий раз, когда сознательно совершаем хотя бы самый незначительный поступок против Божией воли, ибо мы всегда предстоим пред очами Его, и Он всегда заповедует нам не грешить. (1.21)

Воле же Его воистину не предшествовала никакая необходимость; и раз все это произошло потому только, что Он Сам этого пожелал, то, значит, если бы не пожелал, то не произошло бы. (2,17)

Ансельм совершенно ясно объясняет, почему Бог должен «желать» воплощения и распятия Иисуса и почему Бог не может просто простить всех без какого–либо наказания. Это означает, говорит Ансельм, что Бог не безразличен ко злу, Он не может оставить грех безнаказанным. Это было бы невозможно, заключает он, для справедливого Бога. Поэтому Бог должен «хотеть» адекватного наказания за человеческий грех, и только с человеческой и божественной природой Иисус является подходящей жертвой.

Логика Ансельма безупречна, и именно поэтому его теология настолько убедительна. Но эта безупречная логика зависит от двух предпосылок. Первая возвращает нас к главе 2 и важности метафоры, особенно тех основных понятий, которые нам нужны, когда речь идет о Боге. Какова доминирующая метафора, направляющая видение Ансельмом Бога и предполагаемое каждый раз, когда он рассуждает — вполне логично — о воле этого Бога?

Когда я рос в Ирландии в конце 1940‑х годов, два битвы одиннадцатого века и их даты были вбиты школой в наши молодые головы. Одна из них — битва при Клонтарфе в 1014 году. На протяжении более ста лет до этой даты произошло нашествие Викингов — превосходных моряков из Скандинавии — они спустились по Северной Атлантике и поднялись по ирландским рекам в своих широких, но мелководных лодках. Они разграбили монастыри, опустошали торговые города и, наконец, потерпели поражение в Клонтарфе к северу от Дублина в Страстную пятницу в апреле 1014 года.

Другая была битва при Гастингсе в 1066 году. Викинги расположились на севере Франции, известные как «норманны» с сильной пехотой и бронированной кавалерией, а не с боевыми лодками. В октябре 1066 года они успешно вторглись в Англию под руководством Уильяма I Завоевателя, и около ста лет спустя они двинулись на запад через Ирландское море. Другими словами, викинги, в конечном счете, завоевали Ирландию.

Это контекст, который дал Ансельму картину для его метафоры. Он был вторым нормандским архиепископом завоеванных англосаксов. Фактически, он был назначен вторым правителем Норманов, Уильямом II Руфусом, в марте 1093. Фактически, за два года до официального утверждения Папой. Норманские короли были феодалами, чья идентичность, честь и достоинство требовали, чтобы справедливое возмездие было назначено за все преступления. Действительно, безопасность и стабильность их нормандской империи, особенно в недавно завоеванной Англии, требовали этой процедуры. Феодалы были, скажем, современными нам судьями в судах; они не могли войти в комнату и простить всех находящихся в поле зрения. Бог, для Ансельма, был Властелином Вселенной в человеческом стиле правления. Прощение зла означало бы безразличие к злу.

Существует еще одна предпосылка в логике Ансельма. Его главный аргумент заключался в том, что Бог должен был наказать зло, иначе он не был бы справедливым Богом. На первых порах это кажется абсолютно правильным:

Неправильно, чтобы Бог оставлял грех безнаказанным… Неправильно, что Бог должен принять грешного человека без искупления… Это не может быть осуществимо, если не будет достигнуто удовлетворение, которое никто, кроме Бога, не может сделать, и никто, кроме человека, не должен делать этого, поэтому Бог должен сделать это Сам. (Cur Deus Homo? 1.12, 19; 2.6)

Но что, если Божья справедливость и праведность действуют не через наказания, а через последствия? И что если бы фокус божественной справедливости и толкование Божьей воли были удалены из добавленных извне идей наказаний, и наложены на внутренние последствия?

Мое собственное предложение состоит в том, что из Божьего сотворения в Бытие 1, через Божий совет в Псалме 82, и на кривой Хакеля и дуге Кинга распределительная справедливость нашего мира является необходимостью, встроенной в самую судьбу этого мира. Похоже, мы не сможем существовать в своей несправедливости очень долго.

Я глубоко уважаю Ансельма как монаха и святого. Он мог быть замучен Уильямом II к концу одиннадцатого века. Это и случилось с Томасом Бекке, другим архиепископом Кентерберийским, под властью Генриха II в конце следующего столетия. С Уильямом и Ансельмом столкновение между английским королем и римским папой уже направлялось к своему разрыву во времена Генриха VIII в шестнадцатом веке.

Но, хотя я знаю, что наши мега–метафоры для Бога всегда обусловлены временем и местом, вот чего я не могу понять. Ансельм был монахом в течение сорока девяти лет и архиепископом всего шестнадцать лет. Даже в рамках патриархальных представлений, почему бы не представить Бога как монашеского аббата, а не феодала или как духовного руководства, или нормандского короля? Монастыри были, как хорошо понимал Ансельм, местами для медленного, постепенного преображения, а не для быстрого наказания. «Как печально, — сказал Софокл в полтора тысячелетия назад в своей пьесе «Антигона», «как жаль, когда судьи судят неправедно!»

Я сосредоточился на обсуждении Божьей воли в связи с Урбаном и Ансельмом в те годы, которые завершали первое тысячелетие христианства. С одной стороны, миллионы христиан, вероятно, согласны с тем, что Первый крестовый поход и все последующие были не волей Бога. С другой стороны, миллионы христиан, безусловно, считают страсть (от латинского passionata, страдания) и смерть Иисуса вечной волей Бога. Вероятно, они утверждают, что Ансельм сделал не что иное, как великолепное подтверждение для разума, которое уже явно присутствовало в самом Новом Завете. Они откажутся от моих утверждений о том, что там не было заместительного искупления, но этот термин был создан намного позже самим Ансельмом. Они могут легко процитировать такие тексты:

Которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру, для показания правды Его в прощении грехов, соделанных прежде…

(Римлянам 3:25)

Посему Он должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа. (Евреям 2:17)

Эти тексты поднимают дополнительные вопросы о Божьей воле и смерти Иисуса. Библейская традиция жертвоприношения, греха и искупления побуждает к жертвенному искуплению? Если вы говорите о жертве Христа или жертве за грех, или жертву за грех как искупление, то все или все это влечет за собой тему замещения — Иисуса, страдающего и умирающего вместо нас и за нас? Является ли жертвоприношение, которое, безусловно, упоминается во всей христианской Библии, замещением?

Чтобы найти ответ, я начну с еще более широких вопросов. Почему в религиях — через время и пространство — приносятся кровавые жертвы? Почему религии — независимо друг от друга и кросс–культурно — решили, что Бог или Боги хотели себе приношение мертвых животных или мертвых людей?

Мы, люди, поддерживаем хорошие отношения друг с другом или восстанавливаем их, когда они сломаны либо подарком, либо совместным ужином. Это «Антропология 101». Мы делаем то же самое, чтобы создавать или восстанавливать хорошие отношения с Богом или богами.

Английское слово «жертвоприношение» происходит от латинского выражения sacrum facere «сделать священным». Религии предлагают дары или предполагают делиться едой с Богом или богами, то есть делают дары или приношения священными — либо в качестве просьбы о будущем, либо в качестве благодарности за прошлое. (Вспомните эти молитвы в псалмах с просьбой и благодарностью в Главе 1.)

Например, в еврейской традиции ценное животное можно было подарить Богу в качестве подарка. Оно должно было полностью быть поглощено огнем и таким образом «стать священным» в качестве всесожжения. В качестве альтернативы, животное могло быть предложено Богу, а затем вернулось к жертвователю после того, как оно становилось «священным». Затем они могли пировать со священной едой, вкушая ее вместе со своим Богом.

Жертва, особенно жертва крови, никогда не связывается с замещением, но всегда представляется как дар или как приношение. Но как общее осознание кровавой жертвы относится к мученикам вообще и к Иисусу Христу в частности?

Если вы живете, требуя справедливости в несправедливом мире, всегда существует опасность маргинализации или дискриминации, если даже не убийство или казнь. Мученики — это те, кто умер за справедливость или от действий несправедливого правосудия и сделал свою жизнь священной — такой смертью. Вспомните, что жертвоприношение (sacrum facere) означает «сделать священным». Это слово и применяется для мучеников, прежде, во времена Иисуса, и самого Господа, и после него, которые приняли смерть, чтобы сохранить честь и достоинство своей праведной жизни. Такая смерть — это не замещение, а дар — высший дар — данный своим близким, родине или всему человечеству, Богу.

Кроме того, помимо исключительного случая мучеников, этот термин «жертвоприношение» применим для всех тех, кто отдал свою жизнь другим. Например, поздно вечером в среду, 13 января 1982 года, рейс 90 самолета «Флорида» вылетел из Национального аэропорта Вашингтона и почти сразу же упал в ледяное русло реки Потомак. Из семидесяти девяти человек на борту «Боинг-737» только шесть смогли перебежать на хвост самолета, когда он застрял над поверхностью реки. Спасательный вертолет неоднократно спускал к ним канаты. Арланд Д. Уильямс–младший неоднократно передавал канаты другим, и к тому времени, когда было спасено пять человек, он умер под водой от переохлаждения.

Он был единственным пассажиром из шести, который умер от утопления, и единственным адекватным заголовком в прессе для его смерти было бы «Человек утонул», но «Человек пожертвовал своей жизнью». Вся человеческая жизнь и всякая человеческая смерть священны, но отказавшись от своей жизни для других, он сделал это специально, решительно и, в частности, «сделал священным» свой поступок. Он рискнул и, к сожалению, потерял свою жизнь, чтобы спасти других, но это был его дар для тех, кого он спас, а не замещение, именно это является правильной интерпретацией его действия.

Иисус умер, чтобы сохранить целостность своей неотступной праведной жизни, исполняя волю Бога. Или, чтобы отменить слоган Мела Гибсона в фильме «Страсти Христа», «Наша жизнь была причиной его смерти». Его ненасильственное сопротивление насилию как откровение характера Бога было завершено этой казнью. Мы не имеем никакого другого слова, характеризующего распятие Христа, кроме «жертвы», характеризующей святость жизни и смерти того, кто имел человеческую и божественную природу. Она никогда не замещала ничего. Но, все же, как насчет понимания жертвенной смерти за грехи, как искупление? Как это вписывается в смерть Иисуса и волю Бога?

Я снова начинаю с вопросов. Если вы слышите во множественном числе слово «грехи», что сразу приходит вам на ум? У вас есть список, и у вас есть приоритеты? Если вы представляете обобщенное понятие «грех», что вы думаете? Есть ли для вас один «грех», который является первичным среди всех других или это резюме для всевозможных проступков? Наконец, знаете ли вы, где слово «грех» — в единственном числе — впервые появляется в Библии? Кто был первым упомянут в связи с грехом? В каком контексте он впервые появляется в Писании?

В ответе я отправлю вас к книге Бытия главе 4 и ее описанию неолитической революции. Мы возвращаемся к этой роковой цивилизации на великих равнинах вокруг рек Тигр и Евфрат. Шумеры Южной Месопотамии были первыми людьми о которых мы знаем, что они создали орошаемое земледелие, которые строили представления о том, что происходит в окружающем мире, и, создав письменность, смогли передать свои мысли нам сегодня.

Они занимались решением спорных вопросов — да, они занимались этим, например, в вопросе летних и зимних работ, продажи и обмена скота и зерна, а также решением спорных вопросов между божеством–пастухов и божеством земледельцев. В шумерской истории эти боги–братья, наконец, смогли примирить свои разногласия, распределив воду, необходимую для скотоводства и земледелия. Итак, около шести тысяч лет назад стало возможным, что, как сказали Роджерс и Гаммерштейн в Оклахоме, «земледелец и пастух должны быть друзьями».

Однако это не похоже на то, как Библия описывает свою версию той же неолитической революции с ее спором между древними кочевыми пастухами и изобретенным орошаемым земледелием. Увлекательная библиографическая притча в Бытии 4 рассказывает о том, что произошло сначала, когда люди покинули безопасные районы Эдемского сада и вышли на Месопотамские равнины, ту «колыбель цивилизации», которая теперь известна как Ирак.

Во–первых, говорит Бытие 4, земледелец Каин убил пастуха Авеля. Первый грех человеческой истории, начало эскалационного процесса, лежащего в основе истории человечества, это было проявление насилия в виде братоубийства. И Бог сказал тогда Каину: «у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним»(4: 7). Это, конечно, первое упоминание о «грехе» в Библии, и он употребляется в единственном числе.

Дальше мы ожидаем некую форму строгого Божьего наказания. Может, теперь Бог применит смертную казнь и так накажет Каина за убийство Авеля? Но вот что мы получаем:

И сказал Господь: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: наказание мое больше, нежели снести можно… (Бытие 4:10-13)

Земля живое существо, и Каин осквернил ее, пролив на нее человеческую кровь. Результатом является отвращение Земли, так, чтобы Каин был «проклят» от самой земли. Это человеческое последствие или Божье наказание?

Затем появляется первый город: «Каин познал свою жену, и она зачала и родила Еноха; и он (Каин) построил город и назвал его Енохом по имени своего сына Еноха» (4:17). И, как мы теперь знаем, если земледелец угрожает пастуху, город угрожает земледельцу. Но это занимает еще длительное время.

Наконец, в этой главе наблюдается рост смертоносного насилия. На первом этапе Каин убивает Авеля, и Бог признает: «Кровь твоего брата взывает мне от земли» (4:10). Но нет жестокого наказания от Бога. На следующем этапе Бог предупреждает о возможной эскалации племенной кровавой вражды: «Кто бы ни убил Каина, он будет испытывать семикратную месть» (4:15). На заключительном этапе кровавая вражда достигает эпидемических масштабов. Пять поколений после Каина, и его потомок Ламех может похвастаться:

И сказал Ламех женам своим: Ада и Цилла! послушайте голоса моего; жены Ламеховы! внимайте словам моим: я убил мужа в язву мне и отрока в рану мне; если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро. (Бытие 4:23,24)

Мое племя, говорит Ламех, будет только увеличивать месть за мое убийство. Я очень серьезно отношусь к тому, что первое упоминание Библии о «грехе» — это не только братоубийство, но и эскалация насилия.

Эскалация насилия означает, что мы никогда не изобретали оружие, которое мы не использовали, всегда только наращивали все новые и новые виды оружия друг против друга. Например, мы получили от первого железного меча до первой водородной бомбы менее трех тысяч лет.

Смерть не применявшего насилие Иисуса, как откровение ненасильственного характера Бога — это жертвоприношение, которое искупило нас за грех эскалационного насилия. Более того, как настаивает Павел много раз, все христиане призваны отвергать «тот мир», который отверг Иисуса. Мы крещением утверждаем намерение не насильственно сопротивляться существующему в этом мире насилию, «что никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы» (1Кор.2: 8). Не только римляне, но каждое правительство, которое когда–либо знал наш мир, так или иначе могло бы убить или заставить замолчать Иисуса. Тех, кто требует правосудия ненасильственным образом, в этом мире заставляют умолкнуть. Публичная казнь — это просто более старый и более грубый метод для этого.

Бог не имел «волю» на смерть Иисуса в качестве заместительного наказания за человеческий грех эскалационного насилия. Но сделал ли Бог «это» следствием этого греха? Казнь Иисуса была, безусловно, следствием нормального для того времени имперского насилия и свидетельством против него от имени Бога. Так сделал Бог или нет? В ответ нам нужно другое различие помимо внешнего наказания или внутренних последствий.

Если мы решим использовать антропоморфные образы для Бога, мы должны, по крайней мере, применять те же различия для Бога, которые мы применяем для себя. Например, родители или домовладельцы могут что–то прямо, намеренно или решительно требовать от своих детей. Дети могут неохотно выполнять некоторые из этих требований. Родители могут терпеть их, принимать их, позволять им, но они не хотят, чтобы их дети испытали последствия нарушения требований. Иными словами, последствия свободы, которые должны неизбежно наступить. Так и с тем, что Бог «желает». На каждого мученику находится убийца, и воля Бога позволяет такие события, как положительные и отрицательные результаты человеческой свободы. Бог «желает» нашей человеческой свободы. Все остальное — следствие.

Мое представление для Молитвы Абба как о поэтическом параллелизме — то, что между первой половиной есть равный или синонимический поэтический параллелизм, в Божьем имени, царстве, воле — со второй половиной, о нашем хлебе, долге и искушении. Другими словами, это два разных способа описания одной и той же реальности, но, конечно, с колебаниями разницы между ними. Кроме того, каждая половина сама по себе находится в крещендо или кульминационном параллелизме, создавая три компонента. «Хлеб» и «долг» достигают апогея в «искушении», но это будет видно позже.

«Имя» и «Царство» достигают кульминации в «воле», и я сейчас обращусь к этому. Здесь это сделаю кратко. Имя Бога — это репутация Бога справедливости и праведности. Эта репутация распространяется в пришествии Божьего царства. Это пришествие было волей Бога — от вечности. Но где я увидел эту кульминационную «вечность»?

Как мы увидели раньше, первая половина молитвы заканчивается словами «как на небесах так на земле» в греческой последовательности текста Матфея. То, что выражение «как на небе» указывало назад на всю первую триаду, имя, царство и волю, так же, как выражение «так на земле» указывает на следующую триаду, хлеб, долг и искушение. Сейчас я сосредоточен на выражении «как на небесах». Что это значит?

С одной стороны, это просто означает, что небо находится в отличительном состоянии, чем земля — вот где проблемы. Это земное семейство Бога, а не небесное домашнее хозяйство Бога, которое находится в беспорядке. С другой стороны, это означает нечто гораздо более глубокое.

Подумайте о следующем вопросе, о совместном эсхатоне, Царстве Божьем или Великой Божьей Очистке Мира. Была ли у Бога яркая новая идея, придуманный вновь сдвиг парадигмы видения, задуманный с рождением Иисуса около 4 года до нашей эры?

Некоторые еврейские мистики вглядывались сквозь время в будущее, чтобы узнать о Царстве Господнем, — вспомните ночное видение Даниила 7 в главе 4 нашей книги. Но другие мистики были вознесены на небеса, чтобы увидеть этот божественный план для Царства Бога.

Вспомните про метафору для Бога, как Архитектора творения из главы 3. Этот божественный Архитектор имел как бы полную модель царства, подготовленного на небесах выше и готового к реализации внизу. Это было похоже на проект в офисе архитектора. Поэтому Бог мог раскрыть будущее царство не только провидцам в провидческом послании, но и мистикам в небесном перемещении. Кроме того, эта мастер–модель была там от вечности — ожидая своей полной реализации.

Возьмите, к примеру, Павла. Он признал, косвенно, но вполне с определенной ссылкой на себя:

Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба.

И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле или вне тела: Бог знает),

что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать. (2 Кор. 12:2-4)

Когда вы слышите, что «воля Божия совершается на небесах», подумайте не только об ангельском послушании; подумайте о вечном замысле Бога для творения, изложенном там для любого посетившего горние чертоги мистика. Божье имя, Божье царство, и достигает своего апогея «на небесах», то есть в их извечном замысле.

Метафора, которую я имею в виду для этого, — это река, неустанно текущая против затора. Она постоянно давит на него, но однажды он наконец прорвался. Если бы мы могли оценить все переменные времени и места, мы могли бы объяснить, почему это произошло в то время и таким образом; но, тем не менее, точная причина времени и места может ускользнуть от нас. Выражение «как на небесах» напоминает нам о том, что воля Бога к творению всегда была там и всегда одна и та же, но что открылось окно возможностей в первом веке н. э., так что «как на небесах» стало «так и на земле». Вот что говорит Иоанн наиболее точно и поэтически в начале своего Евангелия:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога…

И Слово стало плотью и обитало среди нас,

и мы видели его славу, славу, как единственного сына Отца, полное благодати и истины.

Из его полноты мы все получили, благодать на благодать.

(Иоанна 1:1-2; 11-16)

Слово (Логос на греческом языке) — это вечное видение и творческая мечта Бога для нашего мира. Это «воля» Бога к справедливости и праведности, которая «стала плотью» в Иисусе из Назарета.

Теперь мы готовы начать переход от первой к последней половине Молитвы Абба, от «небес» к «земле», и так же из главв 3-5 к главам 6-8 этой книги. И в этот момент нужно отметить одну возможную путаницу. Возможно, мы не должны думать о Земле как о настоящем месте для Царства, а о небе как о будущем месте для Царства?

Возможная и часто возникающая путаница происходит, в частности, от языка Матфея. Хотя Матфей говорит пять раз о «Царстве Божьем», он тридцать раз говорит о «Царстве Небесном». Разве эта последняя фраза подталкивает к пониманию Божьего Царства, как будущего Царства на небесах? Это совсем не так, потому что Матфей обозначает одну и ту же реальность с помощью обоих выражений. Просто сравните эти два стиха:

Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное;

и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие. (Матфея 19:23,24)

Матфей почтительно избегает употребления имени Бога, используя как бы обитель для Его прибывания в качестве идентификации, так же, как и мы заявляем, «Белый дом говорит …», когда мы имеем в виду «Президент говорит…» Для Матфея «Царство Небесное» означает точно то же, что и «Царство Божье». Царство Бога — это не будущее небесное, а настоящая земная реальность. Это совершенно ясно из выражения «на земле» в «Молитве Господней».

Это действительно даже более ясно в оригинальном греческом языке, «как на небесах, так и на земле», чем в нашем переводе на английский язык «на земле, как на небесах». Греческий оригинал подчеркивает, что небеса — то место, где существует вечная модель для нашей земли, не там, куда должно, в конце концов, отправиться человечество.

Когда «небо» спускается к «земле», как преображается наш мир? Что такое небесный процесс, проект или программа для нашей Земли? Это то, что обозначено «хлебом», «долгом» и «искушением» в параллельной второй половине Молитвы Абба, и теперь я перехожу к изучению первой части этого видения, посвященного «хлебу».

ГЛАВА 6. ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ ДАЙ НАМ НА СЕЙ ДЕНЬ

Хлеб наш насущный подавай нам на сей день. (Матф. 6:11 син. перевод)

Дай нам сегодня насущный наш хлеб. (Матф. 6:11, пер.РБО)

Это называли «раскопками из ада», потому что, когда впервые обнаружили лодку первого века в озере Киннерет, то она была по консистенции подобна мягкому сыру или мокрому картону. И сложный, но стремительный процесс раскопок сопровождался более долгим и медленным, но не менее сложным процессом сохранения находки.

Озеро Кинерет — это арфообразный по форме водоем, известный у Марка как «Галилейское море» (1:16, 7:31), у Иоанна как «Галилейское море, также называемое Тивериадским морем» (6: 1), и у Луки, вероятно в сравнении со Средиземным морем, называемое просто «озеро Геннисарет» (5: 1). Но после засухи 1985-1986 годов уровень воды в Кинерете был настолько низким, что широкие пространства дна озера были открыты у Магдалы на западном берегу. И был открыт и обнаружен, почти в миле к северу от древнего дома евангельской Марии, овальный очерк затонувшей лодки.

В пятницу, 24 января 1986 года, Моше и Луви Луфан, братья из близлежащего кибуца Гиносар, обнаружили и защитили от грабителей эту грязевую лодку, пока не прибыли официальные археологи — Курт Раве и Шелли Уачманн из Управления по делам древностей Израиля, но особенно Орна Коэн, из Лаборатории сохранения в Институте археологии Еврейского университета в Иерусалиме. Они работали быстро, но чрезвычайно осторожно, чтобы заключить влажный и мягкий корпус лодки в кокон из полиуретана, стекловолокна и полиэстера, что позволило ей плавать — да, на самом деле плавать, — ее доставили к кибуцу Гиносар, в недавно построившийся Музей Игаль Аллон. Там кран поднял его на сушу и, через восемь дней, она была помещена в специально сконструированный резервуар для хранения.

Древесина лодки составляла примерно на 90 процентов из воды, которую нужно было медленно и тщательно заменить полиэтиленгликолем — требуемые сорок тонн были подарены Dow Chemical. Четырнадцать лет спустя «Древняя Галилейская лодка», как видно из названия, наконец–то восстановила свой изначальное положение на каркасе из нержавеющей стали в Центре Игаль Аллон на берегу озера Кинерет.

Лодке габаритами 8 футов на 26 футов требовалась минимальная команда из пяти человек и сама лодка могла вмещать десять пассажиров или их эквивалентный вес в качестве груза. У нее было четыре весла, двойной руль и квадратный парус. На самом деле она была точно такая же, как и лодка на мозаике, раскопанной ранее в самой Магдале. Киль состоял на одну треть из кедра — из более старой лодки; другие две трети были из рожкового дерева и зизифуса («Возглавие Христа»). Доски были из кедра и рамы из дуба, но, в общем, лодка состояла из двенадцати разных видов древесины.

Другими словами, ее содержали на плаву опытные лодочники, работающие с довольно низкими по качеству материалами конструкции. Затем, в один прекрасный день, когда это было уже невозможно, они лишили ее всего полезного и вытолкнули ее со своей верфи, чтобы потопить на морском кладбище для старых лодок.

Это всего лишь одна лодка, но она также является единственной лодкой 1‑го века н. э., когда–либо обнаруженной в озере Кинерет. Я воспринимаю это как символ, а не аргумент, не говоря уже о доказательстве того, что такое жизнь на озере во времена Иисуса. «Галилея в это время была экономически депрессивным регионом», — пишет Шелли Вочманн в своей книге «Лодка из Галилейского моря». «Древесина, используемая при строительстве лодки, возможно, являются физическим выражением этой общей экономической ситуации». Покойный Дж. Ричард Штеффи, один из основателей Института навигационной археологии в Техасском университете A & M, отмечая комбинацию из превосходной конструкции лодки с неадекватными материалами, заключил: «В этом корпусе есть нечто жалкое». Интересно, конечно, для чего и кем ремесло этого озера стало «экономически подавлено». Каждый из них задается вопросом, все ли или только некоторые из лодок первого века на этом озере находились в таком «жалком» состоянии.

Стенд Центра Игаль Аллон «Древняя Галилейская лодка» выглядит красиво и педагогически отлично. На стенде выделяется заголовок на иврите и английском языке: «Тайна 2000-летней лодки». Под ней находится гигантский оливковый зеленый вопросительный знак, такой же большой, как строки вопросов на иврите справа и на английском языке слева. Вот как появляются вопрос и его варианты (мои номера):

Кому принадлежала эта лодка?

[1] Иисусу и его ученикам

[2] Бойцам Мигдальской битвы

[3] Рыбаку из Галилейского моря

Почти тот же самый заголовок с «тайной» задает те же три вопроса снова в пояснительном плакате в другом месте комнаты, но уже более пространно (мои номера):

ТАЙНА утонувшей 2000 лет назад лодки.

[1] Эта ли лодка связана с событиями, охватившими Галилейское море во времена Иисуса? Эта ли та лодка, на которой плавал Назарянин, и она его доставляла к окрестным деревням, чтобы проповедовать Евангелие людям?

[2] Возможно, это было обычное рыболовное судно, которое было использовано для сражения в великом еврейском восстании первого века против римлян?

[3] Или это была простая рыбацкая лодка, которая отправлялась в море в поисках ежедневного улова, пока она не была затоплена и оставлена на берегу?

Ответами на эти три вопроса, соответственно, могут быть: возможно, вероятно, и скорее всего. Но также несомненно, что ее «причудливая лоскутная конструкция» иллюстрирует трудную жизнь, по крайней мере, одной семьи местного рыбака у Галилейского моря. Имея это в виду, у меня возникают собственные три довольно разных вопроса.

Первый вопрос. Ирод Великий, назначенный Римом, «Царь иудеев», умер в 4 г. до н. э. Император Август разделил царство Ирода среди трех его сыновей: Архелая, Антипы и Филиппа. Ирод Антипа получил Галилею и Перею, две несвязанные территории: Галилея на западе и Перея к востоку от верхнего Иордана. Затем, в течение следующих двадцати пяти лет, Антипа оставался очень тихим правителем, вплоть до 20‑х годов н. э., когда начались массовые беспорядки против него. Так вот проблема. Что Антипа такого делал в 20‑х годах н. э., чтобы вызвать вражду после этого долгого и мирного периода?

Второй вопрос. Или, лучше, другая сторона этого первого вопроса. Почему два последовательных движения ненасильственного сопротивления возникли на территориях Антипы в 20‑х годах н. э.? Вспомните движение Иоанна Крестителя и движение Иисуса Христа, рассмотренное выше в главе 4. Почему именно, с Иоанном в Перее и Иисусом в Галилее, действительно ли эти движения должны были возникнуть именно тогда и в этом месте? Тогда почему? Почему там?

Третий вопрос. У него есть несколько подвопросов. Почему в евангелиях так много «рыбных» вещей? Поскольку Иисус был из Назарета, почему он «оставил Назарет и сделал свой дом в Капернауме у моря [Галилеи]» (Мф.4: 13)? Почему так много его учеников из рыбацких деревень и, в частности, из северо–западного региона озера? Подумайте только об этих шести примерах.

Мария была из Магдалы, чье греческое название, Tarichaeae, означает «соленая рыба», а в Талмуде Магдала означает «Башня рыб». Петр переехал из одной рыбацкой деревни, в Вифсаиду, чтобы жить со своей женой и тещей в другой такой деревне, Капернаум (Иоанна 1:44, Марк 1: 29-30). Кроме того, «Филипп был из Вифсаиды, города Андрея и Петра» (Иоанна 1:44). И «Когда Иисус прошел по берегу Галилейскому моря, он увидел, что Симон и его брат Андрей забрасывают сеть в море, потому что они были рыбаками…. Когда он пошел немного дальше, он увидел Иакова, сына Зеведеева и его брата Иоанна, которые находились в своей лодке, починивающими сети» (Марка 1: 16-19). Их Иисус призвал быть «рыболовами людей» (Марка 1:17).

Наконец, вспомните все эти истории о рыбе или рыбалке. Есть шесть версий чудесного умножения хлебов и рыб — два у Марка (6: 34-44; 8: 1-9), два у Матфея (14: 14-21; 15: 32-39), и по одному разу в Евангелии от Луки (9: 12-17) и Иоанна (6: 4-13). Существует также рассказ о чудесном улове рыб, до воскресения Иисуса в Евангелии от Луки 5: 1-9, и после воскресения у Иоанна 21: 1-14.

Иисус редко находится далеко от лодок и сетей, рыб и рыбаков, редко уходит далеко от Галилейского моря, которое стало Тивериадским морем. Почему это так, и что это значит? И для нашего нынешнего контекста, какое это имеет отношение к призыву «хлеб наш насущный подавай нам на сей день»? В Молитве Абба — это ежедневный хлеб, а не ежедневная рыба. Почему так много внимания уделяется «рыбе»?

Иисус назвал Ирода Антипу «эта лисица» (Лк. 13:32), но, хотя «эта лисица» тщательно и осторожно действовала, она в конечном итоге потерпела неудачу. На протяжении сорока трех лет правления под тремя разными римскими императорами у него было одно желание: стать таким же, как его отец, Ирод Великий, назначенным Римом «Царем иудеев».

Первая попытка Антипы привела его к императору Августу в Рим в 4 г. до н. э. Его отец впервые предложил его в качестве своего царского наследника, но затем изменил это назначение на его брата Архелая. Август не дал никому из них верховного титула «монарха» (полноправный правитель), но сделал Архелая «этнархом» («правитель народа») Идумеи, Иудеи и Самарии, и Антипу «тетрархом» («правитель четвертой части») (несвязанных друг с другом областей) Галилея и Перея.

Третья попытка Антипы привела его к императору Калигуле в Риме в 39 году н. э. Но другой наследник Ирода по имени Агриппа вырос в императорском дворе и хорошо знал как Калигулу, так и следующего императора Клавдия. Ответ Калигулы на просьбу Антипы о царстве заключался в том, чтобы отправить его в изгнание, а через несколько лет именно Агриппа I, а не Антипа, стал вторым и последним «Царем иудеев».

Вторая и главная попытка Антипы, однако, приходилась под правление Тиберия, императора в 14-37 году н. э., и мое настоящее внимание будет обращено к этому периоду. Любая надежда на царскую власть требовала от Антипы успеха на двух фронтах одновременно. Внешне, для его римских покровителей, он должен был увеличить свою производительность в виде поступлений в имперскую казну и, внутренне, для своих еврейских подданных, ему приходилось как–то увеличить свою популярность в народе. Он мог потерпеть неудачу на одном фронте, если бы галилеевское крестьянство восстало против его дома, а с другой, если бы аристократия Иерусалима обратилась против него в Рим.

Когда он осторожно продвигался вперед по обоим фронтам, Антипа смоделировал свои действия по примеру своего отца Ирода Великого. Его отец оказал римской империи честь, построив новую столицу и великолепный современный порт на побережье Средиземного моря, назвав ее Кесарией. Он также получил общественную поддержку с очень выгодным политическим браком.

Еврейская царская династия, известная как Хасмонеи, управляла независимым еврейским государством сто лет до прибытия римлян в 60‑е годы до нашей эры. Когда римляне завоевали землю Израиля, они заменили династию Хасмонеев династией Иродов. Затем, в надежде успокоить народ и уменьшить общее негодование, Ирод Великий женился на хасмонейской принцессе по имени Мариамна. Но Ирод Великий, который часто заставляет Генриха VIII выглядеть великодушным и моногамным на своем фоне, в конце концов, казнил свою хасмонейскую жену.

Ирод Антипа получил свою модель для имперского продвижения от своего умершего отца. Он планировал построить новую столицу для повышения производительности налогопоступлений, и новый политический брак для увеличения популярности среди народа.

Производительность. Сепфорис, первая столица Антипы, возвышалась со своей возвышенности на окружающие долины и холмы, плодородные своими злаками, оливками и виноградом. Не так много можно было бы сделать там, чтобы увеличить свою налоговую базу от крестьян, живущих в основном на уровне подчиненности и всегда находящихся под угрозой сползания вниз с уровня мелких землевладельцев к арендаторам или дальше к поденщикам.

Его решение состояло в том, чтобы создать новую столицу на западном берегу Галилейского моря и назвать ее Тверией в честь нового императора. По религиозным и политическим, социальным и экономическим соображениям столицы, как правило, строились вдали от возможных стихийных бедствий, которые делали эти места непригодными для проживания. Итак, если бы Антипа хотел строить новую столицу, зачем именно в этом месте? Почему на берегу озера? Каково было намерение Антипы для Тверии, когда она, наконец, открылось для бизнеса в начале 20‑х годов?

Это намерение сосотояло в коммерциализации Галилейского моря, с переименованием его в Тивериадское море. Романизация работала путем урбанизации для целей коммерциализации, и Антипа планировал использовать озеро так, как он уже эксплуатировал землю. Подумайте о его экспорте: сушеная рыба, соленая рыба и даже этот неприятный рыбный соус, называемый garum, который римляне так любили.

Популярность. Чтобы гарантировать себе всеобщую популярность по всей стране, Антипа решил подобно отцу соединить династии Хасмонеев–Иродов. Он развелся с женой, принцессой из Арабской Набатеи в Трансиордании. И он убедил Иродиаду, внучку любимой жены Ирода Мариамны, развестись с мужем, Иродом (Филиппом). Двойной развод и, конечно, двойная проблема.

Теперь становится понятно, как и Иоанн, и Иисус сознательно подрывали эту движущую силу для повышения популярности, и как такая оппозиция должна была мешать и препятсвовать планам для Иродиады и Антипы. Иоанн Креститель сказал Антипе: «Для тебя не законно иметь жену твоего брата» (Марка 6:18); Иисус сказал им обоим: «Всякий, кто разводится с женою своей и женится на другой, прелюбодействует против нее; и если она разводится с мужем и выходит замуж за другого, она совершает прелюбодеяние» (Марка 10: 11-12). Эти обвинения были не только моральной критикой, но и политическим вмешательством в царские планы Антипы.

Представьте себе также, что его планы относительно Тверии сделали для крестьянских рыбаков и их деревень вдоль озера. Вероятно, были налоги на каждый этап ловли рыбы — за лодку, за рыбную ловлю с сетями, возможно, даже за ловлю с берега. Вы также должны были продавать свой улов на склады Антипы для сушеных и соленых рыб. Неудивительно, что два самых выдающихся ученика Иисуса — Мария и Петр — были из рыбацких деревень в рыболовном хозяйстве, совершенно изменившихся в результате появления Тверии.

Магдала, например, была самым важным рыболовецким центром на озере до возникновения Тверии, и, поскольку она находилась всего в нескольких милях к северу, ее процветание, должно быть, сильно пошатнулось благодаря новому творчеству Антипы. Мария знала, прежде чем она услышала призыв Иисуса, что ситуация не правильная, несправедливая или, что более важно, идет в разраез с волей Бога для Его народа.

Вспомним, что мы видели в главе 4 о сейсмическом столкновении между тектоническими плитами империи и эсхатоном в Даниил 7. В первом столетии до н. э. эти плиты создали столкновение тогдашней империи Рима и, как всегда, царства Бога. Но все сейсмические колебания — даже те, которые начинаются медленно — происходят в очень специфическом месте и в особое время. И так случилось, что именно вдоль берегов северо–западной части Галилейского моря — от Тверии через Магдалу и Капернаум до Вифсаиды — что насилие Римской империи и ненасилие Божьего эсхатона столкнулись друг с другом в 20‑х годах первого столетия.

Мы также увидели в главе 4, что те, кто выступал против Иисуса, утверждали, что его пророческая деятельность связана с употреблением пищи, «есть и пить», и поэтому они высмеивали Его, как «обжору и пьяницу» (Лк. 7: 33-34 ). Но его деятельность фактически указывала на то, кто владеет землей, землей и озером — Бог или Рим — и, следовательно, владеет едой, добытой на земле, на земле и в озере. Если «земля Господня и все, что ее наполняет, принадлежит Ему» (Псалом 24: 1), то кто владеет озером и всей рыбой в нем? Если, как утверждает Бог, «земля Моя; и вы у Меня как пришельцы и поселенцы»(Лев. 25:23), то кто владеет Тивериадским морем?

Антипа умножал хлебы в долинах вокруг Сепфориса, и теперь он собирался уммножить добычу рыбы в водах вокруг Тверии — для имперского рынка Рима. Но великолепная евангельская контр–история рассказывает нам, как Иисус умножал хлебы и рыбы — для Царства Божьего.

Как я уже упоминал выше, в нашем Новом Завете есть шесть версий этой истории. Но для моей нынешней цели я сосредоточен на первой версии у Марка, как в самом раннем Евангелии. Она начинается с такого введения:

И отправились в пустынное место в лодке одни. Народ увидел, как они отправлялись, и многие узнали их; и бежали туда пешие из всех городов, и предупредили их, и собрались к Нему. Иисус, выйдя, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много. (Марк 6:32-34)

Марк считает само собой разумеющимся, что по Божьей власти Иисус может делать все, что захочет. Поэтому очень важно внимательно следить за тем, что делает Иисус, и чего он не делает в какой–либо конкретной ситуации. Другими словами, необходимо полностью и внимательно прочитать всю историю, которая следует за введением в 6: 32-34. Подумайте о ней как об одноактной пьесе с пятью сценами.

Сцена 1: Решение проблемы. Заканчивался день, проведенный в учении, приближался вечер, и возникала проблема, где такая большая толпа найдет себе пищу. На эту проблему даются два преднамеренно противоположных ответа — один от учеников, а другой от самого Иисуса:

И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, — отпусти их, чтобы они пошли в окрестные деревни и селения и купили себе хлеба, ибо им нечего есть. (6:35-36).

Он сказал им в ответ: вы дайте им есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? (6:37)

Это довольно увлекательный обмен мнениями. Он показывает преднамеренную конфронтацию сюжета между двумя решениями: решение учеников, «отпусти их» и решение Иисуса «дайте вы им что–нибудь поесть». Эта конфронтация является ядром этого повествования и, когда продолжается история, Иисус постоянно переводит учеников в середину между собой и толпой, так что их решение («отпусти их») переходит в его решение («дайте вы им что–нибудь поесть»). Это, конечно, чудо, но это чудо в притче, которая особенно подчеркивает их ответственность за распространение Божьей пищи для народа Божьего. Следите за постоянной диалектикой «Он / Иисус сказал» и «они / ученики сказали», поскольку история продолжается.

Сцена 2: Поиск пищи. Затем «Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они, узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы» (6:38). В своей параллельной версии, Иоанн несколько добавляет драмы и приводит следующий вопрос: «Иисус спросил Филиппа: « Где нам купить хлеба для этих людей, чтобы им поесть?» Он сказал это, чтобы проверить его, потому что он сам знал, что Он собирался делать» (6: 5-6). Но адаптация Иоанна также нарушает намерение Марка заставлять учеников снова стать посередине между Иисусом и народом.

Сцена 3: Рассаживание толпы. «Тогда повелел им рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти» (6:39-40). Опять же, ученики являются преднамеренными посредниками между Иисусом и толпой. Но почему эта огромная, занимающая много времени организация требуется для совершения чуда? И почему располагать по сотням и по пятидесяти? Зачем так беспокоиться? Я отвечу на это далее.

Сцена 4: Распределение Пищи. Даже — или в особенности — в этот центральный момент ученики все еще являются посредниками. «Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы и дал ученикам Своим, чтобы они раздали им; и две рыбы разделил на всех. И ели все, и насытились» (6: 41-42). Обратите внимание на эти четыре глагола, выделенные курсивом, они выделены для дальнейшего обсуждения ниже.

Сцена 5: Сбор остатков. После этого «И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов. Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей» (6: 43-44). Мы можем предположить, что «они» снова являются учениками в качестве посредников между Иисусом и толпой. Действительно, в этом случае Иоанн говорит об этом ясно: «И когда насытились, то сказал ученикам Своим: соберите оставшиеся куски, чтобы ничего не пропало. И собрали, и наполнили двенадцать коробов кусками от пяти ячменных хлебов, оставшимися у тех, которые ели» (6: 12-13).

Какова именно функция таких подробностей повествования? Два элемента помогают нам понять его цель. Первый элемент мы уже увидели. Иисус приводит учеников к своему видению, что, когда Царство Божье уже присутствует на земле, они несут ответственность за справедливое распределение пищи. «Вы дайте им поесть» превалирует над «отпусти их». И действительно поразительно, что Двенадцать согласны с тем, что эсхатология совместного приближения Царства предполагает научение людей, но не накормление их. Однако, для Иисуса учение связано с накормлением.

Как уже было замечено, Великая Божественная Очистка включает справедливое распределение Божьей земли для всего Божьего народа. Но как кто–то сможет совершить то, что сделал Иисус, если воспринимать эту историю буквально? Как было сказано, это, безусловно, чудо. Но если это так, и я полагаю, что это — чудо с функцией притчи, значит Марк просит нас подумать о ее значении и применении. В этом случае второй элемент становится не менее важным.

Иисус мог, как уверяет Марк в Евангелии, — спустить пищу с неба или даже превратить камни в хлеб — для других. Действительно, мы можем подумать, что место «в пустыне» указывает на то, что Иисус пошлет пищу с неба, как Бог сделал это в пустыне во время Исхода Израиля из Египта (Исход 16). Более того, это неудобное разделение людей на сто и пятьдесят может напомнить аналогичное разделение людей Моисеем во время того же Исхода (Исход 18:21, 25). Похоже, Марк готовил нас к новому исходу и новому чуду с едой.

Однако это не то, что сделал Иисус. Вместо манны с небес, Иисус умножил уже существующую пищу, уже присутствующую, уже готовую: «Он сказал им: «Сколько у вас хлебов? Идите и посмотрите». Когда они узнали, они сказали:«Пять хлебов и две рыбы» (6:38). Зачем беспокоиться об этом? Почему бы просто не сделать это умножение пищи с нуля? Именно здесь эти четыре глагола становятся важными:

ВЗЯЛ — БЛАГОСЛОВИЛ — ПРЕЛОМИЛ — ДАЛ

Даже когда Марк повторяет и сокращает эту историю в 8: 1-9, он по–прежнему сохраняет такую последовательность этих четырех глаголов: «Он взял семь хлебов и, благословил, преломил их и дал их своим ученикам, чтобы распределить; и они раздавали их народу»(8: 6б-7). Почему их последовательность настолько значительна?

Я эту историю, как притчу Марка, чтобы сказать нам, что на нашей земле уже достаточно пищи, когда она проходит через руки Божьей справедливости; когда он взята, благословлена, преломлена и распределена; когда пища рассматривается как посвященный Богу дар. Приблизившееся Царство Божье — это справедливое распределение нашей земли для всех. Иисус просто вводит эту притчу о Боге в качестве Домохозяина мира.

Я буду использовать два этих элемента из этого вступления истории у Марка 6: 32-44, чтобы продолжить всю оставшуюся часть этой главы. Первый элемент — это комбинация хлеба и рыбы. «Хлеб» широко используется в библейской традиции как простое обозначение «пищи», но зачем было приносить «рыбу»? Легко представить, что Иисус «преломляет» хлеб, но делать то же самое с рыбой является несколько более физиологически неудобным делом. Поэтому неудивительно, что в версии Иоанна история преумножения в 6: 5-13 сопровождается пространным описанием Иисуса как «хлеба жизни» (6:35, 48), но не «рыбы жизни».

Второй элемент состоит в том, что четырехкратная последовательность взял, благословил, преломил и дал — говорит о важном принципе Царства. Эта последовательность слишком торжественная и повторяющаяся, чтобы не быть значимой. В ней подчеркивается, что Бог через Иисуса — сначала благословляет пищу, или, что мы Богу через Иисуса — сначала должны быть благодарны за пищу, прежде чем Иисус передаст ее нам. Таким образом, она становится священной или, лучше, восстановленой для Бога, которому он всегда принадлежала. Я смотрю на эти два элемента в таком порядке: во–первых, хлеб и рыба, затем последовательность глаголов, взял, благословил или поблагодарил, преломил, дал.

Эти шесть евангельских версий преумножений — или лучше, распределения? — истории о хлебе и рыбе — все это происходит во время земной жизни Иисуса. Но есть еще одна история о хлебе и рыбе в его земной жизни. У Луки 5: 1-11 есть версия этой другой истории в самом начале общественного служения Иисуса, в то время как у Иоанна 21: 1-14 она указана это в самом конце. Оба места подчеркивают его важность — либо как первое, так и последнее событие в его жизни. Но мое настоящее внимание сосредоточено на версии Иоанна после воскресения Иисуса.

Это откровение воскресшего Иисуса является единственным случаем после воскресения, происходящим у озера, на берегу «Тивериадского моря» (Иоанна 21: 1). Сцена не происходит, например, в комнате в Иерусалиме, как в Евангелии от Луки 24 и в Иоанна 20, или на горе в Галилее, как в Матфея 28. Вместо этого, в Иоанна 21, мы снова на берегу озера, чтобы завершить сейсмическое волнение там, где оно началось. Вот что там произошло:

Были вместе Симон Петр, и Фома, называемый Близнец, и Нафанаил из Каны Галилейской, и сыновья Зеведеевы, и двое других из учеников Его. Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Говорят ему: идем и мы с тобою. Пошли и тотчас вошли в лодку, и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. (Иоанн 21:2-5)

Тогда Иисус говорит им, чтобы снова забросить сети, и они едва справляются с количеством рыбы, выловленной по слову Иисуса:

Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы… А другие ученики приплыли в лодке, — ибо недалеко были от земли, локтей около двухсот, — таща сеть с рыбою… Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть. (Иоанн 21: 6, 8, 11)

Консенсуса среди исследователей в отношении символики 153 рыб нет. Я воспринимаю в следующем символизме — что Иисус, а не Антипа, контролирует озеро. Это уже не Тивериадское море; это стало Море Иисуса.

В рассказе Иоанна Иисус уже приготовил еду из хлеба и рыбы еще до их чудесного улова: «Когда они вышли на берег, они увидели там костер, рыбу на нем и хлеб» (21: 9). Затем добавляется еще их рыба: «Иисус сказал им: «Принесите часть рыбы, которую вы только что поймали» (21:10).

Из четырех глаголов, взял — благословил — преломил — дал, в рассказе о преумножении Марка, у Иоанна употреблены только три этих глагола: «Иисус взял хлебы, и когда он поблагодарил, он раздал их тем, кто сидел; так и рыбу, сколько хотели» (6:11). Эти три глагола сокращены до двух в истории после воскресения: «Иисус пришел, взял хлеб и дал его им, и сделал то же самое с рыбой» (21:13). Тем не менее, я думаю, Иоанн намеревался объединить эти два эпизода с Иисусом. Другими словами, то, что происходит до воскресения, продолжается после него. Но что это?

Мое предложение состоит в том, что движение Иисуса Христа намеревается вернуть озеро Богу! Речь идет об озере как о микромире земли, и вопрос в том, кому принадлежит озеро–земля. Риму или Богу? Мы знаем, что «хлеб» в Молитве Абба означает пищу в целом, а не только хлеб, в частности, но с созданием Антипой Тверии для коммерциализации озера, контролем и организацией рыбного промысла и усложненияния его налоговых баз, понятие пищи в Галилее ориентируется еще и на рыбу с 20‑х годов н. э.

Вот, почему Иисус всегда был рядом с сетями и лодками, рыбами и рыбаками, и почему в евангелиях так много «рыбных вещей». И почему эта древняя лодка является воплощенным символом того, что Тверия сделала с Магдалой в первом веке н. э. Рыба была так важна, потому что, когда эти крестьяне–рыбаки и рыбацкие деревни потерпели ущерб в своей экономике от деятельности Антипы с появлением нового города Тверия, как рыба, так и позже хлеб, становились дорогой пищей, беспощадно выкачивающимися для целей Ирода, ресурсами Божьей земли.

Одно из искушений, отвергнутых Иисусом, заключалось в том, чтобы превратить камни в хлеб — для себя — после того, как он постился сорок дней в пустыне. Он процитировал Второзаконие 8: 3 о манне в пустыне: «не хлебом единым будет жить человек, но каждым словом, исходящим из уст Божьих» (Мф.4: 4, Луки 4: 4). Конечно, это так. Но слово из уст Божьих состоит в том, что весь народ Божий должен иметь справедливую долю от Бога на земле Бога. Речь идет о справедливом Доме нашего Небесного Домохозяина. Это не только пища. Но это в том числе и пища.

Я следил за этой цепью упоминания хлеба и рыбы от Марка 6, как уже было замечено в деталях, — к Иоанну 21, то есть от событий до и после воскресения Иисуса. Теперь я делаю то же самое для этой четырехкратной последовательности, взял — благословил — преломил — дал. И снова след начинается с Марка 6, который уже мы рассмотрели, но на этот раз он ведет нас к Луки 24, то есть снова, от событий до, к событиям после воскресения Иисуса.

Путешествие из Иерусалима в Эммаус и последующая трапеза встречаются только в рассказе Луки о Пасхальном воскресении. Два ученика «идут в деревню под названием Эммаус, примерно в семи милях от Иерусалима» (24:13). Имя одного из них было Клеопа (24:18), и, имея в виду патриархальные предпосылки типичного средиземноморского обычая, неназванным учеником, скорее всего, могла быть его жена.

Иисус присоединяется к паре, когда они путешествуют вместе, «но их глаза были удержаны, так что они не узнали Его» (24:16). Они рассказывают ему о своих разочарованных надеждах на «Иисуса из Назарета, Который был пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом…» (24:19) и, в ответ, Иисус, «начиная с Моисея и всех пророков, изяснял им сказанное о Нем в Писаниях» (24:27).

Но даже этого было недостаточно, чтобы позволить им признать в незнакомце Иисуса. Оглядываясь назад, они сказали друг другу: «Разве наши сердца не горели внутри нас, когда он говорил с нами на дороге, пока он изъяснял нам Священные Писания?» (24:32). Но даже это объяснение Священных Писаний Иисусом не открывает их глаза на Иисуса. Это происходит только со следующей кульминацией:

И приблизились они к тому селению, в которое шли; и Он показывал им вид, что хочет идти далее. Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру. И Он вошел и остался с ними. И когда Он возлежал с ними, то, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им. Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его. Но Он стал невидим для них. (Луки 24:28-31)

Почему пару не удивляет внезапное откровение и столь же внезапное исчезновение своего воскресшего Господа? Это потому, что эта история является довольно очевидной притчей о ритуале поклонения ранних христиан в среде общины.

Сначала происходит разъяснение Священных Писаний. Это необходимо, но недостаточно. Оно зажигает сердце, но еще не раскрывает Христа. Это происходит только тогда, когда трапеза и дом — разделяются со случайным незнакомцем. Только тогда они могут объяснить, что Христос «был стал известен … в преломлении хлеба» (Луки 24:35). Обратите внимание на слово «преломил». У каждого из них мог быть индивидуальный хлеб перед трапезой, но этот глагол подчеркивает общественную трапезу, а не личную.

Как мы можем понять все эти три истории — в пустыне от Марка, на берегу озера от Иоанна и в Эммаусе от Луки? Прежде всего, эта преемственность от Иисуса до воскресения к Иисусу после воскресения имеет большое значение. Из того, что делал Иисус до его воскресения, это умножение хлеба и рыбы и употребление этих четырех глаголов у Марка, которые снова появляются вместе с хлебом и рыбой в Иоанна 21 и как эти четыре глагола употреблены в Луки 24. Почему это важно?

Я считаю, что конфронтационный акцент здесь делается на «рыбе». Это не мимолетная критика Антипы из земной жизни Иисуса (Марка 6), но это связано с тем, что Иисус есть и навсегда остается откровением Бога. Это, повторяю, об озере Галилейском как о микромире Божьего мира, который владеет им, контролирует его, распределяет его ресурсы (Иоанна 21). Кроме того, это распределение происходит путем обмена даже — или особенно — со случайным незнакомцем. Только тогда Иисус все еще присутствует в христианской общине (Лк. 24).

Я перехожу к двум другим историям, которые продолжают и даже завершают смысл предшествующих трех текстов. Опять же, первая история случилась до, а вторая — после воскресения Иисуса. Здесь мы рассмотрим преемственность от Марка 14: 22-25 к Павлу в 1 Коринфянам 11: 20-34.

Марк использует ту же самую четырёхчастную вербальную последовательность, взял — благословил — преломил — дал во время того, что мы называем Тайной Вечерей, и он называет «Пасхальной трапезой» (14:14, 16): «И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все» (14: 22-23). Передача общей чаши, как и преломление общего хлеба подчеркивает, что символизм заключается в обмене общинной пищей, а не просто употреблении отдельных предметов питания.

Стандартная последовательность этих четырех глаголов обращает наше внимание на то, что хлеб и рыба теперь стали хлебом и вином. С одной стороны, хлеб и вино — это просто средиземноморский способ выражения еды и питья. Вспомните, например, поэтический параллелизм в Притчах о тех, кто «съедает хлеб беззакония и выпивает вино насилия» (4:17) или приглашается «есть мой хлеб и пить из вина, мною разбавленного» (9: 5). С другой стороны, эта последовательность хлеба и вина позволяет создавать метафору хлеба с телом, и вина с кровью Иисуса. Зачем составлять такое сравнение?

Мы думаем об обычной смерти как о разделении тела и души, плоти и духа. Но насильственная смерть, например, казнь, — это разделение тела и крови. Евхаристическая трапеза напоминает, что Иисус не только жил ради справедливого распределения пищи и питья, но и умер за то, что сделал это. Он не требовал благотворительности, щедрости или даже гостеприимства. Рим не распял людей за такие призывы. Иисус настаивал на том, что мир и его пища (ресурсы), обобщенная как хлеб и вино, принадлежат Богу, а не Риму. Для этого он умер на кресте, так что «хлеб и вино» привели к «телу и крови».

Отсюда следует, что христиане, участвующие в Вечере Господней, сотрудничают с Божьей справедливостью, как показано в жизни и смерти Христа. Иисус ничего не говорит о его замещении нас, а скорее приглашает нас к соучастию. «Например, он взял чашу», и, поблагодарив, дал ее им, и все они выпили от нее»(Марка 14:23). Итак, как именно это происходит на практике? Один ответ мы находим у Павла, пишущего по этому самому вопросу коринфянам.

Римские домохозяева часто устраивали праздники, которые включали не только участие социально равных им гостей, но и их освобожденных рабов, клиентов и разнообразных людей из низших слоев. Это было, конечно, преднамеренное отображение иерархической власти. Но на таких банкетах, спрашивали римские моралисты, должны ли все получать одинаковую пищу и питьё? Некоторые говорили, конечно, нет. В конце первого века н. э. поэт Марциал, который в конце концов покинул Рим ради своей родной Испании, с горечью жаловался в своих «Эпиграмах» о таком рассчетливом социальном унижении. «Давайте есть, — потребовал он, — но только не подачку, а то же, что и ты!» (3.60).

Другие говорили, что это вполне нормальная ситуация. Одним из покровителей Марциала был аристократ Плиний Младший. Он с негодованием настаивал на своих Письмах, что его обычай состоял в том, чтобы «дать всей моей компании гостей не одни и те же кушанья: хозяину и немногим гостям в изобилии подавались прекрасные кушания; остальным плохие и в малом количестве. Вино в маленьких бутылочках он разлил по трем сортам: одно было для него и для нас, другое для друзей попроще (друзья у него расположены по ступенькам), третье для отпущенников, его и моих; ты не мог выбирать и не смел отказываться». И это означало, продолжал он, «что мои вольноотпущенники не пьют того же вина, что и я, но пьют то, что им подобает» (2.6). «Социальное равенство» — это культурная суматоха. И в этом была проблема, с которой Павел столкнулся с евхаристической трапезой в Коринфе.

Первоначальное название «Вечеря Господня» означало ужин по примеру Господа, то есть трапеза, в которой все одинаково получали достаточное количество пищи и питья. Равенство во Христе означало равенство в меню. Это, конечно, не наш символический кусочек хлеба и глоток вина, а настоящая еда. То, что произошло в Коринфе, состояло в том, что сопротивление культурным нормам привело к тому, что Вечеря Господа все равно оборачивалась к римским иерархическим порядкам.

Когда различные небольшие христианские общины Коринфа вместе собирались на Вечерю Господню в доме более состоятельного члена, неработающие «имущие» прибывали рано и съедали продукты и напитки высшего класса, которые они принесли. Когда «неимущие» прибывали позже после рабочего дня, им приходилось доедать то, что осталось. Павел, мягко говоря, не доволен ими:

Вы собираетесь так, что это не значит вкушать вечерю Господню; ибо всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается. Разве у вас нет домов на то, чтобы есть и пить? Или пренебрегаете церковь Божию и унижаете неимущих? Что сказать вам? похвалить ли вас за это? Не похвалю. (1 Коринф. 11:20-22)

Каково его решение? Он начинает с того, что настаивает на том, что его собственное понимание Вечери Господней вполне традиционно:

Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: «приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание». Также и чашу после вечери, и сказал: «сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание». (1 Коринф. 11:23-25)

У нас здесь есть три из этих четырех глаголов, взял, возблагодарил и преломил. «Раздал» оставлено не упомянутым. Но я особенно хочу подчеркнуть фразу «после ужина».

Эта последовательность сначала хлеба, как тела, затем ужин, и, наконец, вино как крови, помещает ужин в середину. Верующие не могут прийти и сначала поужинать, а затем участвовать в евхаристической трапезе с тем, что осталось от хлеба и вина. Истинный и действительный ужин находится в центре символического ритуала.

От хлеба и рыбы — к хлебу и вину, от жизни к смерти Иисуса, от жизни до и после воскресения, всегда присутсвует Божья пища в Божьем мире для народа Божьего. Все это заключено в простой призыв «дай нам сегодня насущный наш хлеб». Вечеря Господня уже присутствует в молитве Господа.

Когда мы читаем или слышим: «дай нам сегодня насущный наш хлеб», это простое слово «хлеб» несет с собой все эти обеды с Иисусом во время его жизни, перед его смертью и после его воскресения. Это воззвание содержит преумножение еды, трапезу в Эммаусе, трапезу на берегу озера и евхаристическую трапезу. Это ежедневный хлеб повседневной справедливости, а также ежедневная угроза повседневной несправедливости.

Но, несмотря на почти превращенную в клише фразу «хлеб наш насущный» на английском языке (просто попробуйте включить расширенный поиск фразы в Google), греческий текст поразительно необычен. Он звучит буквально так:

Хлеб, который необходим нам для сегодняшнего дня (epiousian) подавай нам сегодня. (Мф. 6:11)

Все остальные части в Молитве Абба начинаются с глагола: «да святится», «да приидет», «да будет», «прости», «не введи». Но здесь «хлеб» на первом месте, а затем прилагательное «ежедневный» (epiousian) получает особый акцент.

Слово epiousian встречается в Новом Завете только в Матф. 6:11 и Луки 11: 3. Большой греческий словарь переводит его так: «относящийся к (каждому) наступающему дню, т. е. повседневный». Смысл в том, что его хватит на сегодня, но также с уверенностью и на завтра. Это просьба о том, чтобы «наш хлеб насущный» всегда был в достатке у нас в настоящем и будущем.

Лучший способ понять, что обращение о «нашем ежедневном хлебе» — это вернуться к Молитве Абба, или от любого из рассмотренных выше примеров вместе с Иисусом — во время его жизни, до его смерти или после его воскресения — к гораздо более древней истории о «хлебе с небес», в пустыне во время Исхода израильтян из Египта. Ежедневный хлеб — это хлеб необходимы на этот конкретный день.

Вы вспомните, из главы 3, что Священническая традиция рассматривала переход от сотворения субботы через регулярность субботних дней и субботних годов, чтобы достигнуть апогея в субботе суббот — юбилее. Эта же традиция создала великолепную историю–притчу во время Исхода из Египта. Это видение святости дня субботнего, но также и то, как Бог распределяет пищу, как манну / хлеб для всех. Это также лучший комментарий к «нашему насущному хлебу» в Молитве Абба Иисуса, как о достаточном количестве хлеба на сегодняшний день, и на завтра и на каждый день.

Народ жаловался на голод в пустыне, и «Господь сказал Моисею вот, Я одождю вам хлеб с неба» (Исх. 16: 4). Обещание заключается в том, что «насытитесь хлебом — и узнаете, что Я Господь, Бог ваш» (16:12). Когда манна появилась, народ «сказал друг другу: «Что это?» (Еврейское выражение man hu’ – манна). Ибо они не знали, что это было. Моисей сказал им: «Это хлеб, который дал вам Господь» (16:15).

Манна — это хлеб, который дает Бог, но есть пять очень важных инструкций для сбора этой чудесной пищи с неба:

И сказал Господь Моисею: вот, Я одождю вам хлеб с неба, и пусть народ выходит и собирает ежедневно, сколько нужно на день, чтобы Мне испытать его, будет ли он поступать по закону Моему, или нет… (Исход 16:4)

В шестой день пусть заготовляют, что принесут, и будет вдвое против того, по скольку собирают в прочие дни… В шестой же день собрали хлеба вдвое, по два гомора на каждого. (Исход 16: 5, 22)

Вот что повелел Господь: собирайте его каждый по стольку, сколько ему съесть; по гомору на человека, по числу душ, сколько у кого в шатре, собирайте. И сделали так сыны Израилевы и собрали, кто много, кто мало; и меряли гомором, и у того, кто собрал много, не было лишнего, и у того, кто мало, не было недостатка: каждый собрал, сколько ему съесть… И собирали его рано поутру, каждый сколько ему съесть; когда же обогревало солнце, оно таяло. (Исход 16: 16-18, 21)

И сказал им Моисей: никто не оставляй сего до утра. Но не послушали они Моисея, и оставили от сего некоторые до утра, — и завелись черви, и оно воссмердело. И разгневался на них Моисей. (Исход 16:19,20)

Но некоторые из народа вышли в седьмой день собирать — и не нашли. (Исход 16:27)

Эти поучительные акценты совершенно ясны. Когда сам Бог распределяет пищу, ее хватает на каждый день (хлеб насущный?); есть чудесно хватает на потребности каждого человека; нет накопления, потому что хлеб портится ночью; нет пищи в Субботу, но ее посылается в два раза больше накануне днем; но когда этот хлеб до субботы хранится, он «не портится, и в нем нет червей» (16:24).

Однако есть очень интересный аспект для «сбора хлеба» (16: 8, 12) народом, «хлеба, который Господь дал им есть» (16:15). Это домохозяин, к которому Богом возложена обязанность каждый день собирать хлеб для всей семьи: «собирайте его каждый по стольку, сколько ему съесть; по гомору на человека, по числу душ, сколько у кого в шатре, собирайте»(16:16). Это, как всегда, соотношение земного домохозяина и его дома — как микромира, и небесного Домохозяина и Его Дома.

Теперь мы готовы перейти к следующему обращению молитвы и к следующей главе этой книги. Что за этим следует? Что, собственно, должно быть? Каждый крестьянин–земледелец или городской ремесленник, а также каждый порядочный собственник или хороший император сразу узнали бы ответ на этот вопрос. Обратная сторона достаточного количества пищи для всех, на сегодняшний день может, скорее всего, быть связано с долгом на будущий день.

Вот пример на имперском уровне. Древний Дом собрания Сената в Риме, Курия Юлия, теперь содержит два больших барельефа со времен императора Траяна в начале второго века н. э. Первоначально они были расположены снаружи на Форуме, но теперь они лучше защищены крытой крышей Курии.

На одном из изображений Троян раздает пищу для осиротевших детей Рима. Они символизируются женщиной с ребенком на руках, приближающейся к его сидящей фигуре. На другом изображении изображена вереница людей, несущих долговые расписки, чтобы император сжег их. После того, как эти записки исчезли, долги были погашены.

При достаточном количестве пищи на сегодня, у людей также не должно быть долгов на завтра. Итак, за сто лет до Траяна Иисус соединяет пищу — положительно — и долг — отрицательно — в своей Молитве Абба. Но обратите внимание на еще одну особенность перехода от хлеба к долгу и к искушению.

В первой половине молитвы между освящением имени Бога и приходом царства и осуществлением воли, отсутствует союз «и». Каждая из этих трех задач связана с другими, даже не смотря на преднамеренную кульминацию во вступлении. Имя Бога не может быть освящено, кроме как через приход Царства Бога, что приводит к осуществлению вечной воли Бога, совершаемой на земле. Но вторая половина молитвы является кумулятивной; следовательно, эти «и» между хлебом и долгом, а также между долгом и искушением составляют суммирование. Речь идет не о хлебе или долге или искушении, а обо всех трех вместе в форме крещендо. Итак, взаимосвязанным с призывом «Дай нам насущный наш хлеб» — должно быть … «и прости нам наши долги».

ГЛАВА 7. ПРОСТИ НАМ НАШИ ДОЛГИ

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… (Матфея 6:12)

«Французы пришли», — сказал Наполеон Бонапарт египтянам в Александрии 12 июля 1798 года, «чтобы защитить права бедных египтян от притязаний их тиранов», поскольку «все люди равны в глазах Бога». Точно год спустя, после «спасения» египетских крестьян из османских турков французскими военными, которые рыли укрепления в Розетте, примерно в сорока милях к востоку от Александрии, была обнаружена надпись на плите размером 4 фута на 3 фута, написанная на египетском языке, — в обоих вариантах: священными древними иероглифами и поздним упрощенным египетским письмом, а так же на классическом греческом языке.

После того, как англичане победили французов, «Розеттский камень» оказался в британском музее Лондона, забранный из Парижского Лувра. При этом он никогда еще не был представлен в Египетском музее Каира, где его копия служит напоминанием об ее истинном происхождении. Однако во Франции Жан–Франсуа Шампольон, знаток иврита, латыни и греческого языков, использовал греческий раздел Розеттского камня, чтобы расшифровать два других египетских текста.

Надпись датируется 196 г. до нашей эры во времена не стабильного правления молодого царя Птолемея IV Эпифана, во времена которого Иудея перешла навсегда из–под египетского контроля — под сирийский контроль — но не навсегда. Вот раздел из надписи, представляющий для нас интерес:

Так как вечноживой царь Птолемей, возлюбленный Пта, бог Эпифан Евхарист, рожденный царем Птолемеем и царицей Арсиноей, богами Филопаторами, оказал многие благодеяния храмам и тем, кто в них находится, и всем, пребывающим под его царской властью; и так как он является богом, происходя от бога и богини (подобно Гору, сыну Исиды и Осириса, отомстившему за своего отца Осириса), и будучи щедрым по отношению к богам, он пожертвовал в храмы доходы в виде денег и продовольствия и понес большие издержки с тем, чтобы привести Египет в спокойное состояние и воздвигнуть храмы; и он в меру своих сил проявил человеколюбивые устремления и из получаемых в Египте доходов и налогов он некоторые совершенно отменил, а другие облегчил, чтобы народ и все другие при его царствовании пребывали в благоденствии; а долги перед царской казной, которые лежали на египтянах и на населении других частей его царства и которые были очень велики, он простил…

В этом отрывке говорится о смягчении налогов и погашении долгов, поскольку новый правитель «совершает распределительное правосудие».

Перейдем теперь от 196 года до н. э. к 1760 г. до н. э. От египетских иероглифов Розеттского камня к вавилонским законам Кодекса Хаммурапи. Последний, выгравированный на плите черного диорита 7 футов в высоту, был взят в начале двенадцатого века до нашей эры из столицы Аморритов в Вавилоне в столицу Эламитов в Сузах — среди трофеев их вторжения. Отсюда он был взят в начале двадцатого века в Парижский музей Лувр — в качестве добычы археологических раскопок. Сейчас, как и в случае с Розеттским камнем в музее Каира, только копия Кодекса Хаммурапи находится в Национальном музее Ирака в Багдаде.

Хаммурапи управлял Старовавилонской Империей с 1728 по 1686 год до н. э. И его кодекс законов является самым полным, из всех сохранившихся памятников древнего мира Месопотамии. На вершине находится барельеф самого Хаммурапи, где он получает законы от бога справедливости, бога солнца Шамаша. Пролог утверждает, что Хаммурапи был чудесно поставлен «для установления праведности на земле, для уничтожения нечестивых и злодеев; так что сильные не должны угнетать слабых». Эпилог повторяет этот божественный мандат: «чтобы сильные не могли угнетать слабых, чтобы защитить вдов и сирот …, чтобы объявить справедливость на земле, разрешить все споры и исцелить все раны».

В промежутках между этими заявлениями о покровительстве в виде 282 параграфов, начинающихся с «Если …», один из них представляет для нас особый интерес:

Если долг одолел человека, и он продал за серебро свою жену, своего сына и свою дочь или отдал их в кабалу, то три года они должны обслуживать дом их покупателя или их закабалителя, в четвертом году им должна быть предоставлена свобода. (№ 117)

Этот закон касается не только освобождения от налогов или долгов, как в надписи на Розеттском камне, но и освобождения от долгового рабства. Независимо от того, насколько велика невыплаченная задолженность, полученное рабство и принудительный труд могут длиться только три года. Это как бы ранняя версия нашего закона об ограниченной юридической ответственности.

В правовых кодексах Библейской Торы сохранилась древняя Месопотамская традиция. Они включают в себя справедливость, сходящую с небес на землю; царя как ее божественное воплощение; освобождение от налогов и долгов, процентов и рабства; и особое внимание к наиболее уязвимым слоям — бедным и угнетенным, вдовам, сиротам и поселенцам.

Однако в его библейской реализации есть одна уникальная особенность этого божественного видения распределительного правосудия и восстановительной праведности. Это указывает, как видно из нашей главы 3, метроном самого времени — его дни, годы и века — бьется в ритме божественной справедливости с момента создания субботы в день субботний и далее, через субботний год к юбилею.

Основное внимание в этой главе уделяется долгам и прощению. Но в библейской традиции задолженность, рабство и рабство за долги очень тесно связаны. В долговое рабство лица продаются во временное или постоянное использование, чтобы погасить задолженность. Этот вид принудительного трудового порабощения был описан почти четыре тысячелетия назад в Кодексе Хаммурапи, как мы читаем выше, и перешел в теологию Завета Израиля из этой месопотамской традиции.

Это взаимодействие долга и рабства, и особенно рабства за долги в библейской традиции, вызывает мое второстепенное внимание в этой главе. Долговое рабство заставляет меня задаться вопросом, не заменили ли в нашем современном мире в тех местах, где рабство запрещено законом, — просто чрезмерной задолженностью, как форму неовласти? Может быть, долговая кредитная кабала — это гораздо лучший способ владеть или контролировать людей и народы, чем старомодные формы прямого рабства и прямого колониализма?

В пределах этой библейской традиции — долг легко превращается в рабство. Но с долгами возникает процент, или залог. Поэтому я начинаю с процента или залога, которые могут привести к непосильной долговой кабале в Библейском описании:

ПРОЦЕНТ или ЗАЛОГ — ДОЛГ + РАБСТВО

Проценты — это плата, взимаемая за заимствование денег, как правило, в процентах от общей суммы. Залог — это предмет, движимое или недвижимое имущество, которое сдается заимодавцу в качестве эквивалента заимствованных денег. Непогшение кредита приводит к потере залога, например, к потере семейной фермы или семейных драгоценностей. Я вначале рассмотрю процент и залог в Ветхом Завете, а потом обращу внимание на долговое рабство.

Чтобы пресечь перевращение процента из долга в рабство, Тора запрещает проценты по ссудам или суточные для ближних (включая «поселенцев, живущих среди Израиля»), но не по коммерческим сделкам или займам для иностранцев:

Иноплеменнику ссужай в рост, а брату твоему — нет, и тогда благословит тебя Господь, твой Бог, во всех трудах твоих в той стране, в которую вы идете и которой овладеете. (Втор. 23:20)

Как всегда, модель для таких вещей, как беспроцентные ссуды, — это избавление Богом всех израильтян от гнета египетских «надзирателей», которые их притесняли принудительным трудом» (Исход 1:11), за которым следует дарование земли Ханаан как их наследование.

Теоретически смысл и цель этиз законов понятны. Если кто–то из израильтян нуждается в помощи, ему следует предлагать деньги в долг без процентов. Не следует налагать процент к деньгам, предоставленным взаймы. Это все хорошо в теории, но как насчет реальной практики? Было ли это идеализмом или это практически осуществлялось? Мы хорошо видим это в более поздней исторической ситуации.

В начале шестого века до нашей эры Вавилонская империя покорила Израиль, разрушила храм Соломона и захватила аристократическое руководство Иерусалима в плен, что стало известно нам как вавилонское изгнание. Однако к середине того же столетия персы завоевали вавилонян. Изгнанных лидеров Израиля отправили домой, чтобы поднять страну на ноги для потенциальной налоговой зависимости новой Персидской империи.

Сначала все это было воспринято с большим энтузиазмом. Один пророк даже назвал Кира Великого, императора Персии, ожидаемым мессией Бога (Ис. 45: 1). Общая имперская политика включала восстановление разоренной родины, восстановление разрушенного Храма и возобновление религиозной самостоятельности Иудеи. Вавилонская агрессия должна была быть заменена персидским возрождением и уплатой налогов. Израиль был особенно важен как буфер на границе с Египтом.

В 445 г. до н. э., спустя сто лет после начала реставрации, Персия послала еврейского правителя по имени Неемия, чтобы ускорить процесс восстановления страны. Поскольку Тора была естественным религиозным законом Израиля, что Неемия сделал в свете Торы? Что случилось с идеалами Торы о процентах, залоге и долге после разрешения персидского правительства на восстановление закона предков? Как, например, решались споры между недавно возвращенными семьями «имущих» и семьями «неимущих», которые никогда не уходили? Вот что случилось, когда «неимущие» протестовали против «имущих»:

И сделался большой ропот в народе и у жен его на братьев своих Иудеев. Были такие, которые говорили: нас, сыновей наших и дочерей наших много; и мы желали бы доставать хлеб и кормиться и жить. Были и такие, которые говорили: поля свои, и виноградники свои, и домы свои мы закладываем, чтобы достать хлеба от голода. Были и такие, которые говорили: мы занимаем серебро на подать царю под залог полей наших и виноградников наших; у нас такие же тела, какие тела у братьев наших, и сыновья наши такие же, как их сыновья; а вот, мы должны отдавать сыновей наших и дочерей наших в рабы, и некоторые из дочерей наших уже находятся в порабощении. Нет никаких средств для выкупа в руках наших; и поля наши и виноградники наши у других. (Неемия 5:1-5)

«Сердце мое возмутилось, — сказал Неемия, — и я строго выговорил знатнейшим и начальствующим и сказал им: вы берете лихву с братьев своих. И созвал я против них большое собрание» (5: 7). И вот, его постановление:

И я также, братья мои и служащие при мне давали им взаем и серебро и хлеб: оставим им долг сей. Возвратите им ныне же поля их, виноградные и масличные сады их, и домы их, и рост с серебра и хлеба, и вина и масла, за который вы ссудили их. (Неемия 5:10,11)

Аристократия, должностные лица и священники приняли его декрет и поклялись следовать ему не только действуя согласно распределительной справедливости в будущем, но и восстанавливая справедливость по прошлым делам. Спустя пол тысячелетия девтероканоническая 4 книга Маккавеев кратко подытожило его: «Как только человек принимает образ жизни в соответствии с законом, даже будучи сребролюбивым, человек вынужден действовать вопреки естественным путям и давать деньги в долг без процентов нуждающимся, и прощая долги должникам, когда наступает седьмой год» (2: 8).

Обратите внимание, однако, что есть различие между процентом и залогом в этих текстах от Неемии, а также то, что оба они аннулируются. Некоторые из аристократии требовали проценты по кредитам крестьянам, несмотря на те законы, которые были рассмотрены выше в Левит 25 и Второзаконие 22. Другие уважали эти законы, но требовали вместо процентов залог (обычно это семейное хозяйство), который был бы изъят, если бы кредит не был бы погашен. Изъятия залога могут быть гораздо более тяжелыми, чем проценты по кредитам. Вот почему библейская традиция, хотя и не запрещает залога, направлена, по крайней мере, на контроль социального хаоса залогов — больших или малых. Например:

Никто не должен брать в залог верхнего и нижнего жернова, ибо таковой берет в залог душу… Если ты ближнему твоему дашь что‐нибудь взаймы, то не ходи к нему в дом, чтобы взять у него залог, постой на улице, а тот, которому ты дал взаймы, вынесет тебе залог свой на улицу; если же он будет человек бедный, то ты не ложись спать, имея залог его: возврати ему залог при захождении солнца, чтоб он лег спать в одежде своей и благословил тебя, — и тебе поставится сие в праведность пред Господом, Богом твоим… Не суди превратно пришельца, сироту, и у вдовы не бери одежды в залог… (Второзаконие 24:6, 10-13, 17)

К сожалению, поэтому даже искоренение процентов по займам помощи не может остановить накопление долга. Это достаточно просто, чтобы избежать процентов по кредиту, особенно на краткосрочной основе, и заменить его штрафом за невыполнение обязательств. Ваша земля или труд по–прежнему являются залогом и все еще могут быть приобретены после невыплаты вовремя. И размер таких штрафов по умолчанию может быть намного суровым, чем любые выплаты процентов. Поэтому по–прежнему необходимо, чтобы Тора столкнулась со вторым элементом этой нечестивой последовательности от интереса или обещания к долгу и от долга к долговому рабству.

Вспомните последовательность в главе 3 от сотворения субботы, и далее через день субботний, субботний год к юбилею. Таким образом, дни, годы и столетия человеческого времени поглощались — как только что упоминалось — в божественном ритме распределительной справедливости и восстановительной праведности. Я упомянул о том, что для субботнего года были характерны три аспекта — покоящиеся поля, погашение долгов и освобождение долговых рабов — и что последние два аспекта будут обсуждаться в этой главе.

Я возвращаюсь тогда, как и было обещано, в субботу — к Божьей воле о Божьем мире для всех людей Божьих. Я начинаю с долгового рабства в самом древнем юридическом разделе Библии, то есть в Книге Завета в Исход 20: 22-23: 33. Он открывается, как вы могли себе представить, следующим образом: «Я Господь, Бог ваш, вывел вас из земли Египетской из дома рабства» (20: 2). Итак, освободившись от рабства как народ, как может один израильтянин навсегда поработить другого израильтянина? Следовательно, появляется этот указ о мужчинах рабах:

Если купишь раба Еврея, пусть он работает шесть лет, а в седьмой пусть выйдет на волю даром; если он пришел один, пусть один и выйдет; а если он женатый, пусть выйдет с ним и жена его; если же господин его дал ему жену и она родила ему сынов, или дочерей, то жена и дети ее пусть останутся у господина ее, а он выйдет один; но если раб скажет: «люблю господина моего, жену мою и детей моих, не пойду на волю», — то пусть господин его приведет его пред богов и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно. (Исход 21:2-6)

Обратите внимание, что закон Хаммурапи о долговом рабстве в два раза короче по сроку, чем в Библии. Его максимальное порабощение за долги — три года, но в Библии — шесть лет. Причина, вероятно, не в том, что Библия намеревается представить законы в два раза тяжелее кодекса Хаммурапи. Вероятно, она хочет связать свободу долговых рабов с субботним годом, который наступает каждый седьмой год. Никогда не может быть более шести лет порабощения, потому что затем последует субботний год.

Закон для долговых рабов–женщин отличается из–за очевидной возможности сексуальной эксплуатации. Мужчины, отдавали свои время и труд, которые они проводили в рабстве, но женщины–рабы, могли быть изнасилованы, и тогда им было бы проблематично найти себе брачного партнера после их освобождения:

Если кто продаст дочь свою в рабыни, то она не может выйти, как выходят рабы; если она не угодна господину своему и он не обручит ее, пусть позволит выкупить ее; а чужому народу продать ее не властен, когда сам пренебрег ее; если он обручит ее сыну своему, пусть поступит с нею по праву дочерей; если же другую возьмет за него, то она не должна лишаться пищи, одежды и супружеского сожития; а если он сих трех вещей не сделает для нее, пусть она отойдет даром, без выкупа. (Исход 21:7-11)

Причина такого освобождения долговых рабов — это, конечно же, характер Бога, испытанный Израилем в его освобождении от принудительного труда в Египте.

Таким же образом, за полтора столетия до губернатора Неемии, по словам пророка Иеремии, Бог сказал: «Я сам заключил завет с вашими предками, когда я вывел их из земли Египетской из дома рабства и сказал: «Каждый седьмой год каждый из вас должен освобождать всех евреев, которые были проданы вам и служили вам шесть лет; вы должны освободить их от службы» (34: 13-14).

Второе провозглашение таких же законов об освобождении от долгового рабства содержится во Второзаконии. Это последняя из пяти книг Торы, и в ней очень интересны добавленные спецификации и расширения к заповедям в книге Исход. Заметьте, что седьмой год в качестве прощения долгов сам по себе заповедан (15: 1-11) даже до упоминания о семилетнем освобождении для долговых рабов (15: 12-18). Что касается долгов, то:

В седьмой год делай прощение. Прощение же состоит в том, чтобы всякий заимодавец, который дал взаймы ближнему своему, простил долг и не взыскивал с ближнего своего или с брата своего, ибо провозглашено прощение ради Господа; с иноземца взыскивай, а что будет твое у брата твоего, прости. (Второзаконие 15:1-3)

Это различие, рассматриваемое выше, состоит между ссудами для ближних (буквально: сосед) и торговыми кредитами для иностранцев. «Житель–поселенец», конечно, является «соседом», а не «иностранцем». Существует также дополнительное предупреждение об отказе в предоставлении каких–либо займов, когда «год ремиссии близок» (15: 9-10). Но то, что будет дальше, — это самая яркая разница между прощением долга–рабства в Исход 21 и во Второзаконии 15. Что касается долговых рабов, то:

Если продастся тебе брат твой, Еврей или Евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу; когда же будешь отпускать его от себя на свободу, не отпусти его с пустыми руками, но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой: помни, что и ты был рабом в земле Египетской и избавил тебя Господь, Бог твой, потому я сегодня и заповедую тебе сие… Не считай этого для себя тяжким, что ты должен отпустить его от себя на свободу, ибо он в шесть лет заработал тебе вдвое против платы наемника; и благословит тебя Господь, Бог твой, во всем, что ни будешь делать. (Второзаконие 15:12-15, 18)

Это захватывающее расширение повеления относительно освобождения из долгового рабства, которое было замечено нами в более старых законах Исход 21. Но это также логическое продолжение модели Исхода как архетипического освобождения Израиля от рабского труда в Египте.

Обратите внимание на курсивное выделение (15:15). Оно напоминает о первом опыте Исхода, свободе и освобождении от рабства в качестве модели для освобождения от долгового рабства. Кроме того, эта вступительная фраза: «ты должен освободить этого человека» (15:12), более буквально звучит как «позволь этому человеку уйти». Это, конечно, напоминает более известное повторное повеление Бога через Моисея к фараону: «Отпусти народ мой» (Исх. 5: 1-10: 4).

Кроме того, повеление, что «ты не должен отпускать его с пустыми руками» (15:13), перефразирована как «отпусти его на свободу» (15:18), где термин «не с пустыми руками» происходит из времен Исхода:

И дам народу сему милость в глазах Египтян; и когда пойдете, то пойдете не с пустыми руками: каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме ее вещей серебряных и вещей золотых, и одежд, и вы нарядите ими и сыновей ваших и дочерей ваших, и оберете Египтян. И сделали сыны Израилевы по слову Моисея и просили у Египтян вещей серебряных и вещей золотых и одежд. Господь же дал милость народу Своему в глазах Египтян: и они давали ему, и обобрал он Египтян. (Исход 3:21-22; 12:35,36)

Это «обирание» — это просто возвратная плата и «ущерб» за тех, кто был порабощен. Некоторые народы делают это охотно, некоторые неохотно, а некоторые никогда.

Наконец, Второзаконие 15 колеблется между двумя идеальными видениями по всему предмету долгов. Сравните это великолепное противоречие:

Впрочем, среди вас не должно быть бедных. Ведь в той стране, которую Господь, ваш Бог, отдает вам во владение, Господь щедро благословит вас. (Втор. 15:4)

В стране всегда будут бедные, и поэтому я повелеваю тебе: пусть рука твоя будет щедрой, давай в долг братьям твоим, нуждающимся и беднякам в стране твоей. (Втор. 15:11)

Обе части этого последнего повеления неявно цитируются Иисусом в Марка 14: 7: «Бедные всегда будут среди вас, и вы можете проявлять доброту к ним, когда захотите». Однако как с Второзаконием 15:11, так и с Марка 14: 7, весь стих всегда следует приводить полностью. Очень жаль, что мы часто слышим в цитатах только сокращенную версию «Бедные всегда будут среди вас» из Матфея 26:11 и от Иоанна 12: 8. Абсолютно небиблейский результат часто самоуспокоен с тем, что затем интерпретируется как Богом определенное неравенство, которое не проявляется в одинаковой справедливости для всех, но, в лучшем случае, как возмоджности для благотворительности.

Все, что было замечено до сих пор об интересующем нас обращении из Молитвы Иисуса, показало, что это сведенное резюме распределительной справедливости и восстановительной праведности библейского Бога. Эта тема отражается от одного конца Христианского Ветхого Завета к другому. Действительно, на карту поставлен сам характер Бога даятеля. Этот характер был раскрыт в архетипическом освобождении Израиля от рабства в Египте. Это внешнее освобождение Богом является постоянной моделью для внутреннего освобождения из рабства среди соотечественников–израильтян. Библейский Бог возражал против Египта, не потому что это был не Израиль, а потому, что политика Египта была несправедливой. Равная конфронтация ожидала бы Израиль от Бога, если бы он стал новым Египтом.

Из всех предыдущих примеров у меня есть один общий вывод. Молитвенное обращение: «Прости нам наши долги, как и мы прощаем нашим должникам», должно восприниматься буквально, а не метафорически. Эти примеры подробно изложены в деталях, как простить просроченные долги, стереть их между людьми. Но для того, чтобы Бог простил нам наши буквальные долги, мы должны задолжать Богу наши собственные долги, так что же это за долги? Что — буквально — мы обязаны вернуть Богу?

В увенчавшемся шаббатом процессе сотворения, как уже было сказано в главе 3, люди создаются по образу и подобию Бога как распорядители этого мира:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. (Бытие 1:26)

Мы, люди, являются образами Бога в качестве управленцев и распорядителей творения. Другими словами, мы созданы, чтобы управлять Божьим миром с Богом, через Бога, и в Боге. Именно в этом смысле, в нашем микромире, как уже было видно, Бог говорит Израилю: «Земля моя; вы у меня пришельцы и поселенцы» (Лев. 25:23). Более того, и снова, как уже было замечено, Павел перефразировал наше достоинство «образов Бога», назвав нас «наследниками Бога». Как божественные наследники, мы отвечаем, заключил Павел, никогда не увеличивать, а всегда смягчать «стоны творения» (Римлянам 8: 17-22).

Образы и наследники, распорядители и менеджеры, фермеры–арендаторы и поселенцы–иностранцы обязаны личной задолженностью владельцам тех объектов, в которых они назначены на свою должность. И этот долг состоит в том, что распорядитель должен делать и производить то, что ожидает от него владелец.

Мы должники Богу в своей ответственности за наш мир. Мы имеем долг перед небесным Хозяином сохранить в порядке Его и наш дом; мы обязаны божественному Домохозяину освящать наш земной дом. Мы должники Богу в том, чтобы адекватно заботиться обо всем Божьем творении. Мы должники Богу в освящении имени Бога, в установлении Божьего Царства и в выполнении Божьей воли «как на небе, так и на земле». Мы должники Богу в том, чтобы прекратить фокусироваться на небесах, и сфокусироваться на земле. Мы должники Богу чтобы гарантировать, что в этом мире есть достаточное количество пищи и не слишком большая задолженность в благоустроенном доме Бога.

Я завершил предыдущую главу притчей о ежедневном хлебе, из Исход 16. Теперь я завершаю этот раздел притчей о погашении долга из Иеремии 34. Под притчей я имею в виду историю, которая не дается просто как история, но дана нам как вызов, творить по тем же принципам.

События притчи происходят непосредственно перед вавилонским изгнанием. Это касается Седекии, последнего царя Иудейского, который восстал против Нововавилонской империи в 586 году до нашей эры. Вавилонский царь Навуходоносор и его подчиненные «сыновей Седекии закололи пред глазами его, а самому Седекии ослепили глаза и сковали его оковами, и отвели его в Вавилон» (2 Царей 25: 7) вместе со всей аристократической элитой Иудеи. Подумайте об этой истории как о другой пьесе с одним действием, но на этот раз с тремя сценами. Вот Сцена 1:

Слово, которое было к Иеремии от Господа после того, как царь Седекия заключил завет со всем народом, бывшим в Иерусалиме, чтобы объявить свободу, чтобы каждый отпустил на волю раба своего и рабу свою, Еврея и Евреянку, чтобы никто из них не держал в рабстве Иудея, брата своего. И послушались все князья и весь народ, которые вступили в завет, чтобы отпустить каждому раба своего и каждому рабу свою на волю, чтобы не держать их впредь в рабах, — и послушались и отпустили; но после того, раздумав, стали брать назад рабов и рабынь, которых отпустили на волю, и принудили их быть рабами и рабынями. (Иеремия 34:8-11)

Это довольно тяжелая сцена, показывающая отступление от принципов справедливости.

В Сцене 2 Бог, как и ожидалось, подчеркивает, что божественная модель этого завета освобождения от долгового рабства — это освобождение от египетского рабства:

Так говорит Господь, Бог Израилев: Я заключил завет с отцами вашими, когда вывел их из земли Египетской, из дома рабства, и сказал: «В конце седьмого года отпускайте каждый брата своего, Еврея, который продал себя тебе; пусть он работает тебе шесть лет, а потом отпусти его от себя на волю»; но отцы ваши не послушали Меня и не приклонили уха своего. (Иеремия 34:13,14)

Разумеется, люди, конечно же, признали свой долг, приняли его, а затем, сделали намного хуже, отстранилось от него. Это, как я говорю, тяжело, но тем не менее также совершенно ясно. После этого Бог предупреждает, что их действия по возвращению рабов «осквернили» имя Бога (34:16) — помните об освящении имени Бога в нашей Главе 3?

И затем происходит Сцена 3:

Посему так говорит Господь: вы не послушались Меня в том, чтобы каждый объявил свободу брату своему и ближнему своему; за то вот Я, говорит Господь, объявляю вам свободу подвергнуться мечу, моровой язве и голоду, и отдам вас на озлобление во все царства земли… и трупы их будут пищею птицам небесным и зверям земным. И Седекию, царя Иудейского, и князей его отдам в руки врагов их и в руки ищущих души их и в руки войска царя Вавилонского, которое отступило от вас. Вот, Я дам повеление, говорит Господь, и возвращу их к этому городу, и они нападут на него, и возьмут его, и сожгут его огнем, и города Иудеи сделаю пустынею необитаемою. (Иеремия 34:17-22)

В этой притче указана причина для вавилонского изгнания, состоявшая в якобы согласии, а затем отказе от «освобождения» от долгов и долгового рабства в субботний год.

В этой притче освобождение из долгового рабства в субботний год считается настолько важным, что дефолт по нему является особой причиной имперского разрушения Вавилоном — Иудейского царства. Помните инцидент с погашением долга, описанный выше в Неемия 5? Истории Седекии и Неемии описывают вавилонское изгнание, ссылаясь на неисполнение долга как на его причину с одной стороны, так и на освобождение из долгового рабства в качестве защиты от гнева Бога после возвращения из изгнания.

Это буквальное понимание долга, как того, что нужно Богу или ближнему (соседу), кажется теперь уже очевидным и в обращении Молитвы Иисуса. Это также означает, что буквальная надежда на достаточное количество хлеба сегодня и завтра не принесет с собой долгов, что было древней мечтой всех земных «неимущих».

Но я считаю справедливым сказать, что многие (большинство?) христиане говорят, что молитва Господня воспринимает эти «долги» метафорически, а не буквально. «Долги» означают «грехи», и мы просим Бога «простить нам наши грехи, как и мы прощаем тех, кто грешит против нас». Может быть, все предыдущие разговоры о буквальном долге и буквальной ремиссии долга и долгового рабства ошибочны? Как мы можем говорить, что предполагалось Иисусом и что предполагалось евангельскими писателями?

Я начинаю с Марка. Мы уже говорили, что он, возможно, знал версию этой молитвы. Вы помните, начиная с главы 5, как Иисус призывал Бога как Авва, подчиняясь Божьей «воле» в Гефсимании (14:36). Марк также говорит: «Всякий раз, когда вы стоите и молитесь, прощайте, если у вас есть что–либо против кого–либо; так что и Отец ваш Небесный также простит вам ваши согрешения» (11:25). Это, кстати, единственный раз, когда Марк когда–либо использовал стандартную фразу Матфея «Отец на небесах». Я думаю, что со словом «согрешения» Марк уже перешел от «долгов» в сторону «грехов».

Во–вторых, я продолжаю с Матфеем. В своей версии Молитвы Господа он дважды использует «долги» (6:12). Но сразу после завершения молитвы он добавляет следующее: «Ибо, если вы прощаете другим свои согрешения, ваш Небесный Отец также простит вас; но если вы не простите других, и Отец ваш не простит согрешения ваши» (6: 14-15). «Долги» стали «согрешениями».

Более того, Матфей снова рассматривает этот вопрос о Божьем и человеческом прощении в 18:15, 21-35. Он начинает, говоря о процедуре: «Если другой член церкви грешит против вас» (18:15). Затем Петр спрашивает у Иисуса: «Господи, если другой член церкви согрешит против меня, как часто я должен прощать? До семи ли раз?» Иисус отвечает: «Не до семи раз, но, говорю вам, до семижды семидесяти раз» (18: 21-22). Совершенно ясно, что мы говорим не о «долгах» здесь, а о «грехах».

Далее, Матфей дает нам притчу о буквальных долгах. Она начинается так: «Царь… хахотел спросить долги со своих рабов» (18:23). Первый должник был обязан ему огромным количеством «десяти тысяч талантов», и, поскольку он не мог заплатить, царь «приказал продать его вместе со своей женой и детьми и всем своим имуществом для оплаты долга» (18: 24-25, хороший пример, кстати, для долгового рабства). Но когда должник умолял о помиловании, долг был полностью прощен. Затем этот должник отправился к другому, который должен ему всего лишь «сто динариев» и, несмотря на свой собственный опыт с прощением царя, он проигнорировал просьбы второго должника о пощаде и «бросил его в тюрьму, пока он не заплатит долг» (18: 30). Разгневанный действиями первого должника, царь «передал его, чтобы его пытали, пока он не заплатил весь свой долг» (18:34).

Наконец, Матфей заканчивает эту притчу так: «Так и мой Небесный Отец сделает и для каждого из вас, если вы не простите своего брата или сестры от всего своего сердца» (18:35). В этом случае буквальный долг — это метафора греха. С точки зрения божественного и человеческого прощения, Матфей переходит от «долгов» (6:12) к «преступлениям» (6: 24-15) к «грехам» (18:15, 21-35).

Я завершу с Лукой. Его версия «Молитвы Господней» не содержит двух разделов, представленных у Матфея и в «Дидахе» (см. Приложение): «Да будет воля Твоя на земле, как на небе», и« спаси нас от злого». Но он также делает одно очень значительное изменение в том, что он сохранил в своей версии:

И прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему (Луки 11:4)

Матфей проводит линию от «долгов» через «согрешения» к «грехам», но Лука сразу же обращается к ним. Но, конечно же, они по–прежнему остаются «должниками нам», а не «грешат против нас».

У меня есть три вывода из всей этой текстовой линии. Первый заключается в том, что «долги» изначально предполагались буквально. Иисус имел в виду вечную крестьянскую диаду достаточного количества хлеба на сегодняшний день и долга для завтрашнего дня. Если бы это было изначально и явно метафорично — «долги», означающие «грехи», — все бы поняли, что намерение и прогрессия по терминологии от «долгов» к «согрешениям» и к «грехам» не было бы необходимо.

Другое дело, что от Марка через Матфея и к Луке «долги» меняются на «согрешения», а затем на «грехи». Поэтому в своем нынешнем формате кажется целесообразным прочитать текст Матфея, включающий как долг, так и грех — не долг вместо греха в одиночку и, конечно же, не грех вместо долга, а оба вместе. Действительно, конечной задачей может быть размышление об их взаимодействии. И, по крайней мере, для библейской традиции, когда долг создает слишком большое неравенствто, он становился грехом.

Наконец, я хочу в последний раз поразмышлять об обращении «и прости нам нам наши долги / грехи, как мы прощаем нашим должникам / грешникам» в версии Молитвы Абба у Матфея. Для Матфея, кажется, это не просто сравнение — как прощает Бог, так и мы должны прощать, но условие — Бог простит, только если мы прощаем.

Этот условный аспект прощения очень четко выражен отрицательной интерпретацией, добавленной в конце Молитвы Господа у Матфея:

Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших. (Матфея 6:14,15)

В Молитве Господа последовательность такая — сразу божественное прощение, а затем прощение человека, как простое сравнение. Но в этом случае последовательность меняется на противоположную и превращается в решительное условие. Если мы не прощаем других, и Бог не простит нас.

Наконец, Матфей 18 использует притчу о двух должниках, чтобы сделать то же самое. Я повторяю ее окончание:

И, разгневавшись, государь его отдал его истязателям, пока не отдаст ему всего долга. Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его. (Матфея 18:34,35)

Правда ли, что Бог прощает нам все, кроме нашего собственного непрощения? Но из всего, для чего нам нужно божественное прощение, мы нуждаемся в нем прежде всего для нашего человеческого непрощения.

Я пришел к выводу, что прочитывая отрывок Матфея 6:12 в Молитве Господней, как о долгах или о грехах, божественное прощение никогда не является условным и не должно толковаться либо с 6: 14-15, либо с 18:15, 21-35. Вопрос не в том, простит ли Бог тот или иной грех, но в том, что Бог не может простить нас, если мы не можем простить других людей.

Сейчас я перехожу к последнему призыву в Молитве Господа об искушении. В конце главы 5, после призыва о хлебе, было относительно легко угадать предмет следующего обращения — о долге. Позитивный идеал достаточного количества хлеба на сегодняшний день, и негативный, чтобы это не сопровождалось нашим долгом на день завтрашний, — это стандартные надежды «неимущих» людей на протяжении всей истории. Но какова должна быть третья проблема?

Кроме того, как было отмечено, две половины Молитвы Абба внешне синонимично параллельны друг другу. Но первая половина, с ее освящением имени Бога, приходом Царства и совершения воли Бога, также имела внутренний крещендо–параллелизм, в котором вечная воля Бога для Земли была кульминацией первых двух призывов. Поэтому мы ожидаем аналогичного крещендо–параллелизма и во второй половине молитвы, от хлеба и прощения долгов — к искушению. Другими словами, призыв к избавлению от искушения должен довести вторую половину до какой–то пиковой проблемы. Каково же это кульминационное видение?

Наконец, когда мы готовимся ответить на этот вопрос в нашей заключительной главе, я обращаю внимание на некоторые другие руководящие моменты для обсуждения. Один из ориентиров касается формата. Структура окончательного призыва — это «не…», то есть «синонимичный параллелизм отрицательного и положительного предложения». Это единственный пример такого формата во всей молитве, и он помещает всю вторую половину в последовательность положительного («хлеб»), отрицательного («долг»), отрицательного («не ведите нас»), положительного («избавь нас от»). Мы увидели раньше, что молитва представляет собой поэтический гимн, в котором каждое слово находится на своем месте.

Еще один ориентир касается содержания. Я очень серьезно отношусь к тому, что Бога просят не «ввести нас в искушение». Достаточно ли сказать, что, поскольку Бог контролирует землю, все, что происходит, будь то добро или зло, исходит от Бога? Например, в Библии сказано, что перед Исходом из Египта Бог «ожесточил сердце фараона», чтобы он отказался отпустить Израиль (Исход 9:12, 10: 1, 20, 27, 11:10; 14: 8). Будет ли это еще одним способом сказать, что Бог «привел его в искушение»?

Несмотря на это, я все еще нахожу глагол «вводить» слишком сильным, как простое признание всеобщего божественного контроля над миром. Я хочу изучить в следующей главе, есть ли более конкретный контент, чтобы понять выражение «не введи нас в искушение», как обращение к Богу. Я также задаюсь вопросом, представляем ли мы здесь все искушения в каком–то общем смысле или каком–то более конкретном смысле.

ГЛАВА 8. НЕ ВВЕДИ НАС В ИСКУШЕНИЕ

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. (Матфея 6:13, син. перевод)

«Фортуна, действительно, со всех сторон перешла к ним, — писал Иосиф Флавий о римлянах в своей «Иудейской войне», — и Бог, который объединил народы, привлекая к каждому, в свою очередь, скипетр империи, сейчас таковой сделал Италию» (5.367). В 4 г. до н. э., примерно в то время, когда родился Иисус, этот императорский скипетр тяжело давлел над Сепфорисом, столицей Галилеи, всего в нескольких милях к северу от Назарета.

Ирод Великий, «Друг римлян» и «Царь Иудейский», умер весной того года, и повстанцы разразились сразу по всей еврейской стране. Это было не восстание под централизованным контролем, а спонтанные бандгруппировки, состоящие из расформированных солдат и даже претендентов на мессианство в разных регионах страны. Восставший по имени «Иуда собрал большое количество отчаянных людей в Сепфорисе в Галилее», согласно Иосифу Флавию в его «Иудейских древностях», и «совершил нападение на царский дворец и, захватив все, что там было, в свои руки, вооружил каждого из своих людей и унес все имущество, которое было захвачено там» (17.271).

Военная стратегия Рима заключалась в том, чтобы легионы располагались на пограничной службе вдоль больших рек на севере, и больших пустынь на востоке и юге вокруг своего хорошо защищенного средиземноморского ядра. В то время в Израиле не было легионов, но четыре легиона были расположены к югу от Антиохии, столицы римской провинции Сирия, для защиты границы Евфрата от Парфянской империи.

Любое южное развертывание из этих фиксированных сирийских легионов открывало бы восточную границу Рима с их парфянским соперником. Когда эти легионы двинулись против Израиля, они двинулись с огнем и мечом. Мы научим вас уроку, говорили они, и, если мы вернемся, это будет не на пару поколений. Посмотрите даты: они пришли в 4 г. до н. э., они пришли в 66 г. н. э., и они пришли в 132 г. н. э. И никогда не приходили снова.

В 4 г. до н. э. сирийский губернатор, Публий Квинтилий Вар, оставил только один легион в Иерусалиме, чтобы подавить эти восстания. Но очень скоро ему пришлось привести еще два легиона. Это означало, что еще двенадцать тысяч воинов элитных войск сопровождались двумя тысячами воинами вспомогательной кавалерии и полторы сотни вспомогательной пехоты. Его также сопровождали войска «Ареты из Петры» лояльных римлянам трансиорданских набатейцев, «которые в своей ненависти к Ироду также послали значительную силу пехоты и кавалерии» (Иудейские древности 17.287).

Когда Вар добрался до своего промежуточного района в Птолемаиде на Средиземном побережье недалеко от современной Хайфы, он разделил свою команду. Он сам привел главную силу на юг в Иерусалим, где «число распятых по обвинению в восстании составляло две тысячи» (Иудейские древности 17.295). Но, что интересно сейчас нам, Вар сначала «передал часть своей армии своему сыну и одному из своих друзей и отправил их на борьбу с галилеянами, которые населяют регион, прилегающий к Птолемаиде. Его сын напал на всех, кто сопротивлялся ему, разгромил их, и, захватив Сепфорис, он обратил их в рабство и сжег город» (17.288-89).

Из крошечной деревушки Назарет нужно было отправилиться сначала по хребту, а затем по древним болотам через долину на четыре или пять миль, чтобы добраться до города Сепфорис. Иосиф Флавий не рассказывает нам, что случилось с Назаретом, когда этот легион уничтожил город Сепфорис в 4 г. до н. Но мы легко можем представить это из рассказа в его Иудейской войне о том, что случилось с другими маленькими деревнями, так как римские легионы и их арабские союзники продолжали двигаться на юг к Иерусалиму:

Сам Вар со всем своим войском вторгся в Самарию, не трогая, однако, ее главного города, так как он нашел, что последний не принимал участия в волнении других городов. Он раскинул свой стан у деревни Ар, принадлежавшей Птоломею (I, 24, 2, 33, 8) и разграбленной поэтому арабами, которые свою злобу против Ирода вымещали и на его друзьях. Затем он двинулся вперед и остановился у другой укрепленной деревни Самфона; и ее разгромили арабы точно также, как они разграбили все попадавшиеся им в руки государственные запасы. Смерть и огонь царили повсюду, и ничто не могло укрыться от хищнической алчности арабов. И Эммаус, жители которого заблаговременно спаслись бегством, Вар также приказал уничтожить огнем в наказание за то, что последние убили Ария и его людей.. (2.69—70)

Вот, что могло случиться с Назаретом и с соседними деревнями Сепфориса в 4 году до нашей эры. Было бы взято зерно, продукты и скот, а также разрушены дома и деревья. Те, кто не смог укрыться, были бы убиты, если это мужчины, изнасилованы, если бы они были женщинами, и были бы проданы в рабство, если они были молодыми людьми.

В обзоре одной из моих книг один ученый сказал: «Модель, которая, кажется, всегда была в сознании Кроссана при обсуждении Иисуса, — это история Ирландии, его собственной страны, которую британцы завоевали и колонизировали, эксплуатируя коренное население. «Я свободно признаю, что я не могу не видеть некоторых параллелей между попытками этих двух маленьких избитых народов — Израиля в первом столетии и Ирландии в девятнадцатом — сохранить достоинство и идентичность против тех великих империй, которые пытались их контролировать.

Вот одна такая фундаментальная параллель. Оба народа сопротивлялись как ненасильственно, так и насильственно. Ненасильственные борцы часто умирали как невооруженные мученики. Насильственные борцы часто выигрывали первый раунд против местных командиров, но потом терпели поражение, когда прибывало имперское подкрепление. Но я еще раз настаиваю на том, что и в отношении Израиля, и Ирландии как ненасильственное, так и насильственное сопротивление были в ходу. Я знаю это из опыта Ирландии, и это помогло мне это узнать, но не изобретать новое понимание — для Израиля. Поэтому я, конечно же, смотрю на Иисуса и его еврейский контекст в первом веке — ирландскими глазами, и я делаю это в контексте следующих трех сужающихся кругов.

В более широком контексте Иисус жил во времена затишья между двумя насильственными восстаниями против имперского гнета на своей еврейской родине. Первое восстание было во времена Августа в начале императорской династии Юлиев–Клавдиев в 4 г. до н. э. Второе восстание началось в конце мрачного правления Нерона в 66 году н. э.

В более узком контексте Иисус жил посреди серии ненасильственных реакций на римский гнет и усиливающийся контроль. Сопротивление переписи для налогообложения в 6 г. н. э., провокационные действия Пилата в 26 г. н. э., и попытка Калигулы установить свою божественную статую в храме Иерусалима в 40 г. н. э.

В самом узком контексте, мы возвращаемся туда туда, где началась эта глава. Иисус родился примерно в 4 г. до н. э., и вырос в Назарете, деревне, которая «выжила» в легионерской атаке на соседний город Сепфорис. Римская империя с ее военной мощью не была какой–то далекой квазимифической сущностью для Иисуса, который вырос в Назарете. Я не могу себе представить, что легионерское вторжение Рима не было главной темой песен и историй, легенд и пересудов среди жителей деревни. Это, конечно же, не поддается проверке на недостоверность, но я бы поставил свое ощущение истории на ее логичную точность.

Я предполагаю, что легионерская атака установила ужасную четкую дату, от которой все другие события были обозначены как «до», «во время» или «после» в том мире, который не управлялся нашими тикающими часами и отрывными календарями. Я полагаю, то есть я не могу себе представить, чтобы эти жители говорили о «Годе римлян», а Иисус слушает и учил отстраненно от этого.

Поэтому я предлагаю, что Иисус, выросший в годы после этого военного вторжения вокруг Назарета в 4 г. до н. э., слышал постоянно об этой дате, когда пришли римляне. Из всех подобных разговоров, какое принял бы решение молодой Иисус о Боге и Риме, своей родине и империи, мятеже и сопротивлении, насилии и ненасилии? Где был Бог Израиля в день нападения Рима? Должен ли Бог Израиля быть жестоким или ненасильственным?

В главе 5 я попросил вас подумать над тем, что вам приходит на ум, когда вы слышите слово «грех» и посмотреть, какое содержание вы влаживаете в него в первую очередь. Если «грех» означал для вас список «грехов», каков был ваш список и были ли в нем само собой разумеещиеся грехи? Теперь я прошу вас сделать то же самое со словом «искушение». Когда вы слышите это слово, какое содержание приходит сразу вам на ум? Считаете ли вы, что это относится к одному типу или степени искушения или просто как общий термин для всех искушений?

Посмотрите еще раз на то, как Молитва Господня заканчивается таким классическим и кульминационным примером синонимичного параллелизма в негативном / позитивном формате:

И … НЕ ВВЕДИ… НАС В ИСКУШЕНИЕ,

НО… ИЗБАВЬ… НАС ОТ ЛУКАВОГО.

Эти две линии взаимно интерпретируют друг друга, так что Бог вводит нас и спасает нас от искушений, которые мы испытываем, искушаясь лукавым. Но это все еще не говорит нам о точном содержаниии этого теста, или испытания, или искушения (peirasmos по–гречески). Это общее или конкретное понятие?

Мое предложение для этой главы состоит в том, что «искушение» в Молитве Господа имеет очень специфический смысл, а не только общий. Каждый день существует множество типов и степеней искушения — политических, экономических и религиозных, местных, национальных и международных. Кто мог бы назвать их всех? Но мое предложение состоит в том, что «искушение», которое упомянуто в кульминации Молитвы Абба, весьма специфично по своему смыслу, совершенно точное по содержанию и довольно глубоко укоренилось в конкретной исторической ситуации конфронтации Израиля с Римской империей в первом веке.

Его содержание предполагает эти только что упомянутые варианты ненасильственного или насильственного сопротивления до, во время и после жизни Иисуса. В нем конкретно говорится о том, что Бог не должен «вводить нас в них», не давать ввести нас в соблазн насильственного сопротивления — насильственному господству Рима. Вместо этого он просит Бога избавить нас от этого злого действия империи, или просто злого (лукавого). Другими словами, это означает избегать насилия даже в том случае, когда мы ослаблены, чтобы освятить имя Бога, установить Божье Царство и тем самым исполнить волю Бога «как на небе, так и на земле».

У меня есть три аргумента в пользу этого предложения. Один аргумент включает в себя все те предпосылки, которые только что упоминалось о прочтении еврейского контекста Иисуса моими ирландскими глазами.

Другой аргумент предполагает, что хлеб и долг были не просто надеждой на достойную жизнь в целом, но и конкретной критикой в отношении романизации Галилеи, урбанизации Антипы и коммерциализацией им Галилейского озера в 20‑х годах этого опасного первого века в стране Израиля. Так, может быть, если хлеб и долг специфично понимаются, то также стоит понимать и искушение?

Последний аргумент, конечно, самый важный. Он представлен в остальной части этой главы. Что означает «искушение» или «испытание» в библейской традиции, и особенно в Новом Завете?

Я начинаю свое толкование «искушения» (греческого peirasmos) в молитве Иисуса с «испытанием / искушением» (peirasmos) Иисуса в пустыне в начале его общественной жизни. Вот эти три искушения в общих чертах:

1. Превращение камней в хлеб в пустыне. Матф. 4:2-4; Луки 4:2б-4.

2. Сбрасывание с крыла Храма. Матф. 4:5-7; Луки 4:9-12.

3. Получение во власть всех царств мира. Матф. 4:8-10; Луки 4:5-8.

Сразу бросается в глаза, что порядок трех искушений у Матфея и у Луки различен.

Однако существует общий научный консенсус о том, что Матфей сохранил первоначальный порядок своего общего с Лукой источника, и что Лука изменил этот порядок. Зачем? Потому что для Луки все в его Евангелии — с младенчества (2: 21-38, 41-52) через смерть (13:22, 17: 11-19: 28; 19: 45-21: 38) и к воскресению, связано с пребыванием апостолов и Иисуса в Иерусалимском храме (24: 52-53). И так же с его порядком трех искушений. Поэтому, я концентрируюсь на последовательности Матфея, но с некоторым учетом особенностей Луки.

Интересно, кстати, мы, христиане, воспринимаем эти три искушения так серьезно, как должны. Если мы думаем об Иисусе как о воплощении Бога, представляют ли они не только то, что Иисус отказывается делать, но и то, что Бог не делает? Во всяком случае, даже при условии, что антропоморфный или человекоподобный язык — это как раз выражение «Сын Божий», которым называется Иисус искусителем, и этот Сын Божий испытывает искушение нечто сделать, но еще и отказывается делать определенные вещи.

Как бы то ни было, Марк, в отличие от Матфея и Луки, дает только такое краткое резюме:

И глас был с небес: Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение. Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню. И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему. (Марка 1:11-13)

И Матфей, и Лука подробно описывают три искушения, а также связывают предшествующее крещение, и голос Бога гораздо более тесно с искушениями в пустыне.

Они оба упоминают о Божьем объявлении Иисуса как «Мой Сын, Возлюбленный» (Мф. 3:17, Луки 3:22), но затем они начинают два из трех искушений, таким обращением: «Если ты Сын Божий… (Матфея 4:3, 6; Луки 4: 3, 9). Эти искушения являются проверочным испытанием Иисуса как Сына Божьего, и его успех под их давлением довольно сильно контрастирует с провалом Израиля («первенца» Бога), когда он был испытан Богом в пустыне (Исход 4:22).

Матфей начинает свою версию следующим образом: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола…» (4: 1). Обратите внимание на то, что он «возведен Духом — и искушается — дьяволом». Именно Бог, как и в Молитве Авва, приводит Иисуса в место испытаний. Лука, с другой стороны, заглушает эту божественную причинность, говоря: «Иисус, исполненный Духа Святого, возвратился от Иордана и поведен был Духом в пустыню. Там сорок дней Он был искушаем от диавола» (4: 1-2a). Нет никакого «был», связывающего «Духом» и «дьяволом». Лука также закрывает эпизод искушений следующими словами: «Когда дьявол закончил свое испытание, он отступил от него до подходящего времени» (4:13).

Кроме того, во время трех искушений Лука использует только «дьявола» (4: 2, 3, 5, 6, 9), но Матфей переходит от «искусителя» (4: 3) к «дьяволу» (4: 5, 8, 11), и в кульминации к «сатане» (4:10). Лично я не думаю об этой фигуре как о трансцендентном духовном индивидууме, а скорее о том, как Искушение олицетворялось и представлялось антропоморфно. Но обратите внимание, тем более, что в последовательности Матфея три искушения развиваются от личного и индивидуального до корпоративного, сообразно структурному и системному искушению.

Первое искушение начинается с вызова искусителя: «Если ты Сын Божий, прикажи этим камням стать хлебами» (Мф.4: 3). В этом первом искушении ни одна библейская цитата не дается искусителем, но Иисус отказывается от него, цитируя Второзаконие 8: 3: «Написано: не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа» (4: 4). Чудесная сила не может использоваться для личных целей — даже для этой, казалось бы, подходящей задачи создания хлеба после сорокадневного поста.

Второе искушение следует из этого первого опровержения. Искуситель принимает вызов «каждого слова, исходящего из уст Бога», и поэтому цитирует свое следующее предложение из библейской традиции:

Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Иисус сказал ему: написано также: «не искушай Господа Бога твоего». (Матфея 4:5-7)

Искуситель цитирует Псалом 91:11-12, и Иисус снова опровергает его цитатой из Второзакония — на этот раз 6:16. Обратите также внимание на то, что, хотя первое искушение было совершенно частным, в отношении пищи для Иисуса в его одиночестве в пустыне, это второе искушение связано с публичным проявлением чудесной силы. Он искушает Бога защитить Иисуса, пока Иисус «доказывает» свою божественную идентичность. И, конечно же, это «тест» — peirasmos по–гречески.

Это интересная и глубоко библейская тема: мы, люди, испытываем / искушаем / испытываем Бога. Классический пример — во время Исхода из египетского рабства в обетованную землю в Исход 17 — глава после той, которая была с историей–притчей о манне / хлебе, обсуждавшейся в конце главы 6. В Исходе 16 люди не имели пищи, и получил «хлеб с неба». В Исходе 17 у них нет воды, что еще важнее пищи в условиях пустыни. «И укорял народ Моисея, и говорили: дайте нам воды пить. И сказал им Моисей: что вы укоряете меня? что искушаете Господа?» (17: 2, см. Также Втор. 6:16, 9:22, 33: 8, Псалом 95: 8).

Для библейской традиции нормально и приемлемо для Бога, чтобы испытывать / искушать нас, но ненормально и неприемлемо для нас, чтобы испытывать / искушать Бога. Почему? Потому что наш характер и обязательство в Завете могут измениться подобно луне, но Бог так же неизменен, как солнце. Наша целостность колеблется, и поэтому Бог должен испытывать / искушать ее более или менее регулярно, но для нас испытывать / искушать Бога, это сомневаться — по крайней мере, на мгновение — в верности Бога Его стороне заветных обещаний.

Третье искушение — в привычной, традиционной, классической фольклорной истории — великий кульминационный момент и грандиозный финал трех испытаний или искушений. На этот раз искуситель не начинает искушение со слов «Если ты Сын Божий», как в тех первых двух искушениях. Теперь он знает, что Иисус есть Сын Божий и исходит из этой основы. Поэтому также он не цитирует ни одного библейского отрывка из «слов из уст Бога», как в его втором искушении. Вместо этого он идет прямо к искушению. Я цитирую его в обеих версиях, поскольку они помогают интерпретировать друг друга:

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». (Матфея 4:8-10)

И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то всё будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана; написано: «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи». (Луки 4:5-8)

У Матфея искуситель просто утверждает свое господство над «царствами мира», но у Луки, смысл усиливается, где искуситель говорит, что власть над этими царствами «предана мне, и я, кому хочу, даю ее».

Это необычайное утверждение, и мы ожидаем, что Иисус немедленно опровергнет его. Мы ожидаем, что он процитирует истину, подобную этой: «Господня — земля, и все, что ее наполняет» (Псалом 24: 1). Мы ожидаем, что он скажет, что земля не принадлежит искусителю, а Богу.

Но Иисус не отрицает притязаний искусителя. Он неявно принимает их. Он недвусмысленно признает, что искуситель может дать ему «все царства мира» ценой демонического поклонения. Он просто отказывается от этого поклонения со ссылкой на Второзаконие 6:13: «Написано: «Господу, Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи» (Мф.4: 10, Луки 5: 8). Но почему Иисус не отрицал абсолютного демонического контроля над землей?

Обратите внимание, что на самом деле искуситель никогда не говорит о «творениии» или «мире», или «земле», а о «всех царствах мира» вместе со своей «славой» (Матфей и Лука) и «силой» (Лука). Это жестокий мир цивилизации, о чем свидетельствует, например, двадцатый век, а не мир творения, как это продемонстрировано, например, в Бытие 1. Искуситель не владеет и не может предложить кому–либо «мир», который Бог так возлюбил» (Иоанна 3:16), но только об этом мире нам сказано его «не любить», поскольку он содержит только «желание плоти, желание глаз, гордость за богатство» (1Иоанн 2: 15-16).

Это все так очевидно. Конечно, Иисус — и любой из нас — должен поклоняться и служить Богу, а не сатане. Независимо от того, что люди на самом деле делают, большинство из них, вероятно, не согласится поклоняться сатане. Но это имя, а не содержание. В чем же разница в точном содержании между поклонением Богу и поклонением сатане? Чтобы получить и обладать царствами мира, с их силой и славой, насильственной несправедливостью — в этом проявляется поклонение сатане. Чтобы получить и обладать Царством, силой и славой ненасильственной справедливости — в этом означает поклоняться Богу. Другими словами, это два пути установления нашего порядка и власти над нашим миром, над нашей землей.

Последнее и кульминационное искушение для Иисуса состоит в том, чтобы использовать насилие в установлении Царства Божьего на земле, и тем самым принять его как царство сатаны. И так и для нас. Вспомните, что мы видели в главе 5 о первородном грехе человечества как эскалационном насилии в Бытие 4? Как Бог предупредил Каина: «Грех скрывается у двери; он влечет тебя к себе, но ты должен овладеть им» (4: 7). Кульминационное испытание / искушение Иисуса — это и наш постоянный тест / испытание / искушение — состоящее в установлении Царства Божьего ненасилием. Это приравнивало бы эсхатологическое и имперское царство. Это соединило бы божественную и демоническую силу.

Сравните, таким образом, эти переводы этого последнего раздела Молитвы Иисуса из Матфея 6:13:

Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого (перевод KJV)

Не подводи нас к искушению, но защити нас от Злодея. (перевод NRSV)

Что поставлено на карту в этих различиях?

С одной стороны, KJV лучше, чем NRSV в первой части этого поэтического параллелизма. Это не просьба избегать «испытания» насилия со стороны других против нас, а просьбы избегать «искушения» насилием со стороны других против других.

С другой стороны, NRSV лучше, чем KJV во второй части синонимичного параллелизма. Речь идет не о спасении от общего «зла», а о спасении от конкретного «злого», то есть «сатаны», еврейского слова, означающего «противник». Главный соблазн Божьего Противника заключается в том, чтобы заманить нас в эскалацию насилия для того, чтобы получить силу и славу всех царств земли. Но что, если мы делаем это «для Бога»? Это действительно последнее искушение. Вот почему Иисус не сказал Богу: «Не дай дьяволу приводить нас к искушению», но «не вводи нас самих в искушение». Последнее искушение касается насилия, совершенного ради имени, царства и воли Бога на этой земле.

И еще один момент, касающийся переводов. Версия Молитвы Абба в KJV заканчивается следующим дополнением: «Ибо Твое есть Царство, сила и слава навеки» (Мф.6: 13б). Нет большой проблемы в том, что эта фраза добавлена в библейский текст из богослужебной практики молитвы. Но поскольку эта тройка: царства, власти и славы впервые появилась на устах сатаны в кульминационном искушении Иисуса, мы всегда должны умышленно сосредоточить внимание на том, что «твое» обращено к Богу, как творцу ненасильственного действия, а не на сатане как совершителю насильственного действия — это важный выбор между Богом и Сатаной и их соответствующими царствами.

Эта интерпретация искушения, как нашего искушения насилием подтверждается в рассмотрении Молитвы Абба в Евангелии от Марка. В главе 5 мы увидели, что Марк помещает Молитву Абба в уста Иисуса в Гефсиманском саду и также упоминает о Божьей «воле» (14:36). В главе 7 мы видели, что в другом месте Марк также упоминает тему молитвы о Божьем и человеческом прощении (11:25). Я возвращаюсь теперь к рассказу Марка об агонии Иисуса в Гефсиманском саду, и, как и в Молитве Господней, предметом является «искушение» (peirasmos).

В Гефсимании Петр, Иаков и Иоанн находятся вместе с Иисусом. Но пока Иисус молится: «Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (14:36), эти три ученика крепко спали:

Возвращается и находит их спящими, и говорит Петру: Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (eis peirasmon): дух бодр, плоть же немощна. (Марка 14:37,38)

Это eis peirasmon — это то же самое греческое выражение, которое было отмечено выше в Молитве Господней у Матфея и Луки. Какого «искушения» Петр должен был избежать, молясь вместе с Иисусом той ночью?

Иисус уже сказал ученикам, что они оставят его в ту же ночь (14:27), но Петр сказал ему: «Хотя все оставят тебя, но я не оставлю». Иисус сказал ему: «истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня». Но Петр яростно сказал: «хотя бы мне надлежало и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя» (14: 29-31).

И, конечно же, Петр действительно отрекается от Иисуса трижды той самой ночью (14:54, 66-72). Итак, бодрствование и молитва с Иисусом не изменили бы выполнение этого пророчества. Но какому другому «искушению» Петр уступил той ночью? О каком «искушении» нужно молиться Богу, чтобы Петр не впал в него той ночью?

Мой ответ сосредотачивается на решающей сцене во время ареста Иисуса позже той же ночью. Я смотрю на все четыре версии Евангелий, потому что различия и детали довольно интересны. Когда вы читаете различные сведения, обратите внимание на меч (и). Для защиты Иисуса используется меч. Он используется для защиты Иисуса, и отвергается самим Иисусом. Есть также мечи в руках тех, кто пришел арестовать Иисуса. Мне кажется, что существует целенаправленное текстовое взаимодействие между этими двумя типами мечей, чтобы поднять вопрос: может ли меч использоваться для защиты Иисуса от другого меча?

У Марка защитный меч используется без упоминания об отказе его применения Иисусом, но мечи в руках тех, кто пришел арестовывать:

Один же из стоявших тут извлек меч, ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо. Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. (Марка 14:47,48)

У Матфея меч используется для защиты Иисуса, но отвергается им. Еще раз упоминаются мечи в руках нападающих:

И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсек ему ухо. Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут… В тот час сказал Иисус народу: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня; каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня. (Матфея 26:55)

По словам Луки, использование меча в защиту подчеркивается открытым вопросом учеников об этом Иисусу. Его отказ также подчеркивается исцелением Иисусом повреждения, который меч причиняет раненному слуге:

Бывшие же с Ним, видя, к чему идет дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом? И один из них ударил раба первосвященникова, и отсек ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись уха его, исцелил его. Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. (Луки 22:49-52)

Наконец, в рассказе Иоанна упоминается только меч, примененный для защиты Иисуса. Никакие мечи карателей не указаны. Теперь применитель меча идентифицируется как Петр. Использование меча отвергается Иисусом, но по причине, отличной от той, которая была дана ранее у Матфея:

Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх. Но Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны; неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец? (Иоанна 18:10,11)

Мы можем судить о важности этого инцидента в результате изменений и адаптации этих четырех сведений. Обратите внимание на следующие основные детали:

Оборонительный меч: во всех четырех версиях кто–то «один из тех, кто стоял рядом» (Марк), «один из тех, кто с Иисусом» (Матфей), «один из окружающих» (Лука) или «Симон Петр» (Иоанн) — нападает на раба первосвященника и отсекает его (правое) ухо.

Оборонительный меч отвергается: в трех версиях Иисус увещевает нападающего: «Верни меч на место; ибо все, кто возьмет меч, погибнут от меча» (Матфей); «Хватит! И он коснулся уха его и исцелил его» (Луки); и «Вложи свой меч в ножны. Разве я не должен испить чашу, которую дал Мне Отец?» (Иоанн).

Мечи нападающих упоминаются: Кроме того, в трех версиях Иисус задает один и тот же вопрос дословно: «Вы пришли с мечами и кольями, чтобы арестовать меня, как будто я был разбойником?» (Марк, Матфей и Лука).

Во всех случаях общая цель рассказа состоит в том, чтобы поднять этот вопрос: если противники используют насилие для нападения на Иисуса, должны ли его ученики использовать насилие для его защиты? Ответ довольно ясен. Даже когда противники используют меч для нападения на Иисуса, ученики не должны использовать его для защиты. Но если не тогда, то когда? Если нет, то значит никогда! Это то самое «искушение», которому Петр уступил в Гефсимании. Если бы он молился, а не спал, он не мог бы, как сказал ему Иисус, впасть в «искушение» (14:38). Особенно, если, подобно Иисусу, он молился словами Молитвы Абба.

Мы только что видели, что произошло с оборонительным мечом во время ареста Иисуса в Гефсимании в Евангелии от Луки 22: 49-52. Но как насчет более раннего разговора о мечах для личной обороны — да, во множественном числе — во время Тайной вечери в Евангелии от Луки 22: 35-38? Разве эти два отрывка противоречат друг другу? Как их можно примирить, исходя из рассказа того же автора? Вот что сказал Иисус перед тем, как они пошли в Гефсиманский сад, разделенный на две части:

И сказал им: когда Я посылал вас без мешка и без сумы́ и без обуви, имели ли вы в чем недостаток? Они отвечали: ни в чем. Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму́; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч… (Луки 22:35,36)

Ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: «и к злодеям причтен». Ибо то, что о Мне, приходит к концу. Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно. (Луки 22:37,38)

Весь этот отрывок имеется только у Луки. Взятый сам по себе и особенно с этим завершающим греческим выражением hikanon estin, переведенным, как «довольно», Иисус, кажется, говорит, что «два меча» «достаточны» для защиты. Это, кстати, было бы довольно наивным — если бы оно принималось как буквальное одобрение оборонительного насилия в ситуации ареста. Но эти «мечи» перед уходом в Гефсиманию в 22: 35-38 должны быть прочитаны вместе с «мечами», которые почти сразу последовали в Гефсимании в 22: 49-51. В этом общем контексте, что Лука намерен подчеркнуть в конце Ужина?

Иисус ссылается на более ранний случай в этом призыве сравнением «когда» и «сейчас» в 22:35. Я начинаю с того, что посмотрю на это предшествующее событие, но сначала у Марка, прежде чем вернуться к нему у Луки.

В главе 4 я кратко упомянул, как Иисус сказал своим ученикам пойти и делать то, что он сам делал. Они должны были исцелять больных, есть с теми, кого они исцеляли, и объявлять присутствие Божьего Царства в этой взаимности духовной и физической власти, строя справедливую крестьянскую общину снизу вверх.

Существует значительный научный консенсус в отношении того, что у нас есть две независимые версии этого важнейшего эсхатологического сотрудничества. Один из них относится к 50‑м годам н. э. и использовался в качестве источника как для Матфея, так и для Луки. Поскольку немецкая наука открыла его и назвала его «Quelle», «Источником», мы обычно называем его коротко Q. Другим основным источником, используемым как Матфеем, так и Лукой, является сам Марк, и этот источник датируется 70‑м годом н. э. Я сосредотачиваюсь только на одном элементе — реквизите путешественников, который значительно изменился от Q в 50‑х годах до Марка в 70‑х годах.

В Q-версии своих миссионерских инструкций ученикам, Иисус говорит: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы́ на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха…» (Мф.10: 9). Но отсутствие посоха означает, что они путешествуют без этого минимального защитного оружия против мелких воров или даже деревенских собак. У них также мог быть знак на спине, для злоумышленников: «Доступен для грабежа». Наступательное насилие может иметь место, но, безусловно, оно должно быть пресечено, по крайней мере, минимальным защитным противодействием, подразумеваемом в отношении посоха.

В версии Марка от одного до двух десятилетий спустя мы находим, что Иисус передумал об этом правиле «без посоха» или, точнее, изменил его. «И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе, но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд» (6: 8-9). Посох, как вы заметили, не только разрешен; он перемещается с последнего места в версии Q на первое место у Марка. Сандалии также разрешены сейчас, но мой нынешний акцент делается на переходе от «без посоха» к «посоху».

Я интерпретирую это изменение от Q до Марка как уступку реальности маломасштабного насилия. Мы все еще находимся в деревнях Галилеи, а те, кто провозглашает присутствие царства, должны иметь минимальное защитное оружие бедного человека. Требование не иметь посоха изменена на разрешение для посоха — все так же в словах Иисуса.

Вернемся назад к только что упомянутому разделу из двух частей в Евангелии от Луки 22: 35-38. Общий научный консенсус заключается в том, что первая часть в 22: 35-36 является долукианской единицей. Иисус сначала вспоминает время «когда я отправил вас без сумы, мешка или сандалий». Это относится к этой части Q в Евангелии от Луки 4:10: «ни мешка, ни сумки, ни сандалий». Но затем он меняет ее: «Теперь тот, у кого есть кошелек, должен взять его, а также сумку. И тот, у кого нет меча, должен продать свой плащ и купить его» (22: 35-36).

Так же, как традиция изменилась из запрета носить посох в разрешение носить с собой посох для более бедных христиан, — так же она изменилась от запрета носить меч до разрешения носить с собой меч, для более обеспеченных христиан. В обоих случаях это один и тот же переход от того, чтобы вообще не позволять носить и применять оружие, по крайней мере, для оборонительных целей, к его разрешению. Но Лука цитирует этот отрывок пред–лукианской традиции, чтобы отменить ее. Другими словами, то, что сказано в 22: 35-36, немедленно отрицается тем, что следует за ним в 22: 37-38.

Ученики принимают разрешение на оборонительное оружие и начинают инвентаризацию. Они сообщают Иисусу, что у них есть два меча. Каков его ответ у Луки? Греческая фраза hikanon estin не должна переводится как одобрение или даже двусмысленно, поскольку это скорее не выражение «этого достаточно», но решительно и неодобрительно высказанное «хватит этого!» (Что, кстати, объясняется тем, как греческая фраза переводится в недавнем монументальном комментарии к Евангелию от Луки от отца Иосифа Фитцмайера, SJ). Другими словами, и блок 22: 35-38 на Тайной Вечере и блок 22: 49-51 в Гефсимании завершается аналогичными пренебрежительными утверждениями о даже оборонительном насилии из уст Иисуса: «Хватит этого!» (22:38) и «Довольно!» (22:51).

Все эти утверждения, и особенно те, которые относятся к испытаниям, свидетельствуют о том, что запреты Иисуса против даже личного оборонительного оружия — будь то посохи или мечи — слишком много для его последователей. Соответственно, по–человечески, они оба признавали их в одном месте и отменяли их в другом. Но, подтверждая или отрицая, они подтверждают нам, что Иисус не только требовал ненасильственного сопротивления, но и хотел, чтобы оно проявлялось как явно, так и символически.

Наконец, поэтому мы можем назвать это «последним искушением» учеников вообще и их лидера Петра в частности. Это оборонительное контр–насилие. Ученики должны были продолжать молиться, а не пребывать во сне, чтобы не впасть в это окончательное искушение. Они должны особенно избегать попадания в это искушение из–за «Бога», то есть из–за Христа. Мы можем легко представить и, возможно, даже согласиться с их протестами. Даже если наступательное насилие запрещено Иисусом, наверняка нужно разрешить хотя бы защитное контр–насилие? Но отрицание Иисуса об этом исключении наиболее ярко проявляется в Гефсимании. Нет, для последователей Иисуса неприемлемо использовать оборонительное контр–насилие даже для защиты самого Иисуса.

Пять взаимосвязанных тем переплетаются в этой книги по изучению Молитвы Абба, которую оставил нам Иисус. Первая тема начинается с перевода патриархального имени «отец» как более подходящего термина для «хозяина дома». Соответственно, он понимает Бога–Отца как Бога, Домохозяина Мира. И поскольку домохозяин–человек заботится, чтобы у всех в семье всего было достаточно, так поступает и наш небесный Хозяин. Это удивительная простота поклонения Богу Библии, как Богу «справедливости и праведности». Просто и правильно, что всем, кто живет вместе — в доме или в домохозяйстве, — всего достаточно.

Вторая тема заключается в том, что на заре сотворения в Бытие 1: 26-27 божественный Домохозяин создал людей как «образы» Своего божественного характера. Мы должны сотрудничать с Богом как назначенные Им распорядители мира, который мы должны поддерживать в справедливости и равноправии. «Что требуется от распорядителей», как говорит Павел, «чтобы они были надежными» (1 Кор. 4: 2).

Третья тема заключается в том, что для христиан Иисус является «Сыном» «Отца», который является божественным Владыкой Мира. «Сын» — это еще один патриархальный термин, но также очень специфический в мире мужского первородства, где первородный сын или единственный сын — единственный наследник домашнего хозяйства. Иисус — Наследник Бога, Божьего Домохозяйства.

Четвертый элемент состоит в том, что христиане призваны сотрудничать со Христом как с Наследником Бога. Это проявляется в совместной природе Царства Божьего как эсхатона, то есть от нашего необходимого участия в Великой Божественной Очистке Мира. Мы взываем «Абба! Отче!», Чтобы еще раз сказать вместе с Павлом, в восторженном осознании, что мы «наследники Бога и сонаследники со Христом» (Рим. 8:15, 17).

Пятая и последняя тема — это то, как все это объединяется в Молитве Иисуса. Это и революционный манифест, и гимн надежды не только для христианства, но и для всего мира. Лучше сказать, что она адресована от христианства — ко всему миру. Или еще лучше, от сердца иудаизма через уста христианства к совести всей земли.

В этой Молитве Абба освящение имени Бога означает приход Царства Божьего, так что вечная воля Бога совершается «как на небе, так и на земле». Подумаем еще раз о двухсторонней монете: одна сторона монеты провозглашает божественное имя, божественное царство и божественную волю; другая сторона объявляет о достаточном человеческом пропитании на сегодняшний день, человеческом долге на завтра и отсутствие человеческого насилия, как метода установления Царства. Подумайте, вы когда–нибудь видели одностороннюю монету?

СТРАННАЯ КНИГА

Возможно, у вас возникли два вопроса — или, может быть, даже возражения — когда вы читали эту книгу, это библейское размышление над Молитвой Абба, оставленной нам Иисусом. Они, конечно, сосредоточены на утверждении, что Бог как небесный Домохозяин мирового дома является Богом ненасильственной справедливости. Первый вопрос или возражение касается ненасилия Бога, а второй касается справедливости Бога. И эти два условия состоят во взаимосвязи.

Во–первых, даже если Бог всегда — от одного конца христианской Библии до другого — Бог ненасильственной распределительной справедливости и восстановления общего достатка, другая сторона заключается в том, что библейский Бог также — или даже более того — Бог насильственной карательной справедливости и карательных действий, в качестве правосудия. Как это может быть, или должно быть согласовано?

Вспомните еще раз, например, о том великолепном видении, которое повторялось дословно у двух пророков восьмого века до н. э. Народы земли провозглашают: «научат нас путям Его, чтобы мы шли по Его путям». С какой целью? Итак, чтобы мы перековали наши «мечи на орала» и наши «копья в серпы», чтобы «народ не поднял меча против народа, и они не будут больше учиться войне» (Ис.2: 2-4; 4: 2-3). Но, если вы продолжите читать все остальные главы, это мирное видение изменится совершенно. Исаия говорит об «ужасе Господнем» (2:10, 19, 21) и о «ужасающем землю» Господе (2:19, 21), а Михей описывает «множество народов … собравшихся как снопы к гумну» (4:12) и «сокрушишь многие народы» (4:13).

Хуже того, это видение, похоже, было известно и отреагировано более поздним пророком Иоилем:

«Клич средь народов бросьте, объявите военный поход!

Созывайте на битву ратников!

Пусть в поход все воины выступят!

Лемеха на мечи перекуйте, серпы перекуйте на копья!

Пусть даже самый слабый почувствует себя героем!» (3: 9-10)

Итак, существует ли ненасильственный мир Бога в результате насильственной войны? Является ли Бог библейской традиции жестоким, и ненасильственным одновременно?

Более того, даже если воплощение или «первое пришествие Иисуса» было безусловно ненасильственным, как насчет насилия его апокалиптического «второго пришествия»? Подумайте, например, об этой последовательности в книге Откровения, в Апокалипсисе, которая является последней книгой нашей христианской Библии. Его окончательный образ довольно великолепный. Это, опять же, кульминационное видение преображенной земли:

И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. (Откровение 21: 3-4)

Но для достижения этого славного завершения, когда Бог «творит все новое» (21: 5), у нас есть и такие сцены:

И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий. (14: 19-20)

И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим посредине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих… а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами. (19: 17-18, 21)

Мы отправляемся в эту мирную землю через море войны. И снова Бог, а теперь и Иисус — устанавливает ненасильственный мир насильственной бойней?

Вот тут–то и проблема. Если обе версии характера Бога и Иисуса находятся в христианской Библии, — как мы, христиане, решаем эту дихотомию? Или мы просто создаем божественный коктейль, состоящий из нескольуих частей насилия и многих частей ненасилия в соответствии с нашим богословским вкусом?

Прежде всего, один ответ на эту проблему должен быть немедленно снят. Христиане часто говорят, что Бог Ветхого Завета был Богом гнева, наказания и мщения, но Бог Нового Завета является Богом любви, справедливости и мира. Этот ответ будет работать только до тех пор, пока вы на самом деле не читаете христианскую Библию, как единое целое. Когда вы это сделаете, вы поймете, что справедливая книга Откровения — самая неустанно жестокая книга в канонической литературе, и даже среди великих религий мира.

Итак, от ложных предпосылок вернемся к нашей проблеме. Ненасильственные и жестокие представления Бога идут в тандеме от начала до конца во всей христианской Библии. Ненасильственные и жестокие видения Иисуса идут в тандеме от начала и до конца Нового Завета. Что же тогда христиане делают с этой дихотомией? Мой ответ, который является абсолютно и традиционно очевидным, дается визуальной притчей, которую я и привожу далее.

Монастырь и церковь Христа Спасителя в Хоре в Константинополе теперь является Стамбульским музеем Карие. Его превосходная коллекция мозаик и фресок была создана в начале четырнадцатого века, когда латиняне ушли, византийцы вернулись, а мусульмане еще не прибыли в эту христианскую столицу.

Над дверью из внешнего притвора или вестибюля во внутреннюю часть находится образ Христа–Пантократора, то есть «Вседержителя», так называемого византийцами, тогда как византийский император назывался «Автократом», «Самодержцем» «Между прочим, оба были с нимбами, но ореол Христа отчетливо крестообразный. Правая рука Христа поднимается в традиционном учительном жесте раннего христианства, с двумя пальцами в вертикальном положении, символизирующими две природы Христа, — и три пальца, прижатых к ладони, символизируют трех лиц в Троице. Левая рука Христа держит закрытую Книгу Евангелия, и еще раз пальцы этой руки разделены на группы по два и три.

Справа от внутреннего нартекса находится небольшой купол. В его центре есть еще один образ Христа–Пантократора. Как и в предыдущем изображении, его внутренняя одежда коричневая, его верхняя одежда синяя, закрытая книга находится в левой руке, а правая рука представлена в том же положении пальцев, расположенных в учительном жесте.

Этот набор символов, традиционный образ Христа–Пантократора встречается во всех церквях — и в более ранние столетия восточного христианства. Но вот, на чем я сосредотачиваюсь: Христос никогда не читает эту книгу. Это подтверждается, например, когда вы проходите под этой мозаикой Metochites и проходите в naos.

Облицовка слева на стене под большим центральным куполом — это еще один образ Христа–Пантократора. На этот раз он стоит все так же в коричневом и синем, и на этот раз его левая рука держит открытую, а не закрытую Книгу Евангелия. Но он все еще не читает ее. Вместо этого она открывается к нам и говорит нам по–гречески из Матфея 11:28: «Придите ко мне, все вы, утомленные и несущие тяжелое бремя, и я успокою вас». Это, конечно, не книга, а Христос говорит с нами.

Из всего этого я делаю следующий вывод. Христос никогда не читает книгу, потому что сам Христос есть норма, критерий, цель и смысл книги. Книга указывает на Христа; Христос не указывает на книгу. Мы не люди Книги; мы — люди с книгой. Евангелие от Иоанна не говорит: «Бог так возлюбил мир, что Он дал нам книгу» (3:16). В Откровении Иоанна не говорится, что мы спасены «чернилами Агнца» (12:11). В течение многих лет христиане спрашивали WWJD? (Что сделал бы Иисус?), А не WWBS? (Что бы Библия сказала?). Если Христос является нормой Евангелия, то он также является нормой Нового Завета и всей христианской Библии. Именно поэтому нас называют Христиане, а не Библиане.

Это, следовательно, мой ответ на первый вопрос Эпилога. Мы сталкиваемся с тандемными видениями как ненасильственного, так и жестокого Бога во всей нашей Библии, но мы просто зададим себе другой вопрос. Является ли воплощение Христа откровением ненасильственного или жестокого Бога? Поскольку Иисус Христос был явно ненасильственным (спасибо тебе хотя бы за это правильное суждение, Пилат), мы, христиане, призваны верить в ненасильственного Бога.

К сожалению, со временем наша христианская Библия сама поддалась великому искушению злого, а именно, чтобы сделать Бога жестоким, а Иисуса — откровением этого жестокого Бога. Но заключительная и кульминационная единица Молитвы Господней выступает против этого выражения. Она бросает вызов нам, во–первых, возвращая нас через всю Библию, чтобы нам заметить, что Бог не жестокий в карательной справедливости и карательной праведности, но это Бог ненасильственной распределительной справедливости и восстановительной праведности. И это бросает вызов нам, во–вторых, думать об Иисусе как о создателе Молитвы Абба, и спросить себя: находим ли мы какое–либо божественное насилие в нем? Или мы находим в нем — вопреки жизни, которая окружала исторического Иисуса — ненасильственное видение, которое все еще является последней лучшей надеждой для человечества, и для всей нашей земли?

Второй главный вопрос или возражение касается того, что само слово «справедливость» следует понимать как справедливое распределение, а не строгое возмездие. В публичных лекциях, когда я избегаю антропоморфного языка и говорю о Боге как о гаранте справедливости, я очень часто получаю возражение о том, что Бог не есть справедливость, а Любовь. Мне сказали — совершенно правильно — что нигде в христианской Библии не говорится, что «Бог есть справедливость», но в ней говорится дважды в 1 Послании Иоанна, что «Бог есть любовь»:

Тот, кто не любит, не знает Бога, потому что Бог есть любовь. (4: 8)

Итак, мы знаем и верим в любовь, которую Бог имеет для нас.

Бог есть любовь, и те, кто пребывают в любви, пребывают в Боге, а Бог

пребывает в них. (4:16)

Следует ли разделять божественную справедливость и божественную любовь друг от друга, а если нет, то как их примирить в христианском сознании?

Достаточно ли просто совместить их? Достаточно ли правильно отметить, что тексты в христианской Библии говорят о Боге справедливости, как в Исаии 30:18, так и в Малахии 2:17, и о Боге любви во 2 Коринфянам 13:11? Достаточно ли сказать, что «любовь» в Библии не просто эмоциональная категория, но она оперативная категория, и не просто чувство, а действие? Достаточно ли настаивать — совершенно правильно — что для Иоанна (например, 13:34) и Павла (например, Рим 13: 8) «любить друг друга» означает «разделять что–то» друг с другом? Я думаю, однако, что мы должны двигаться к гораздо более близкому соотношению справедливости и любви, чем к любому из этих предложений.

С одной стороны, так много людей и групп, которые начали мечтать о распределительной справедливости для всех народов, оказались в кровавой бойне. Один из способов установить справедливость, состоял в том, чтобы убить всех тех, кто был против этого. Почему, другими словами, установление распределительной справедливости так часто заканчивается насилием?

С другой стороны, «любовь», это самое драгоценное слово в нашем христианском представлении, относится к почти невообразимому диапазону объектов — от, скажем, нашего любимого леденца к самому близкому и человеку в нашей жизни, от, скажем, нашей любимой спортивной команды к Всемогущему Богу. Если «справедливость» так часто ошибается, почему «любовь» так часто бывает пуста? Может ли быть, что любовь — это стиль или способ справедливости, так что мы никогда не можем выделять ее отдельно?

Мы говорим о человеке как о плоти и духе, о теле и душе. В совокупности они образуют человеческую личность; разделенная, оставленная, она представляет собой лишь человеческий труп. Когда тело и душа, или плоть и дух отделены друг от друга, мы не получаем двух людей; мы получаем один труп. Тогда подумайте о единстве справедливости и любви, как о теле и душе. Подумайте, тогда, о справедливости, как о плоти любви и о любви как о духе справедливости. В сочетании, у вас есть оба; разделенных, у вас их нет вообще. Справедливость без любви или любовь без справедливости — это моральный труп. Вот почему справедливость без любви становится жестокой, а любовь без справедливости становится банальной.

В конце 1940‑х я учился в старшей школе в Колледже Св. Юнаня в Леттеркенни, графство Донегал, Ирландия. Когда мы изучали поэзию — ирландскую или британскую — нам нужно было учить стихи наизусть, прежде чем обсуждать их. Итак, в самом раннем подростковом возрасте я узнал, что в «Оде к греческой вазе» Джона Китса есть такие слова: «Красота есть правда, правда — красота», это всё, что вы знаете на земле и всё, что вам надо знать».

Сейчас, почти через шестьдесят лет, я резюмирую то, что я узнал из библейских размышлений этой книги о Молитве Господней, изображая альтернативную «Оду к библейской вазе». Ваза сделана не из керамики, а из камня, и она говорит нам: «Справедливость — это любовь, любовь — это справедливость. Это все, что мы знаем на земле, и все, что нам нужно знать».

Приложение

Отче наш (в версии Дидахе)

Отче наш, сущий на небе, да святится имя Твое; да придет царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долг наш, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение; но избавь нас от лукавого. Ибо Твоя есть сила и слава во веки. Молитесь так трижды в день.

Content

ВЕЛИЧАЙШАЯ МОЛИТВА.
Новое открытие революционного послания Молитвы Господа

Странная молитва

ГЛАВА 1. КАК ДОЛЖНО МОЛИТЬСЯ

ГЛАВА 2. ОТЕЦ НАШ НЕБЕСНЫЙ

ГЛАВА 3. ДА СВЯТИТСЯ ТВОЕ ИМЯ

ГЛАВА 4. ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВО ТВОЕ

ГЛАВА 5. ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ НА ЗЕМЛЕ

ГЛАВА 6. ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ ДАЙ НАМ НА СЕЙ ДЕНЬ

ГЛАВА 7. ПРОСТИ НАМ НАШИ ДОЛГИ

ГЛАВА 8. НЕ ВВЕДИ НАС В ИСКУШЕНИЕ

СТРАННАЯ КНИГА

Приложение