Аркадий Первенцев

Навстречу подвигу

Рассказы

Валька с торпедной «девятки»

Бухта была окружена горами. В порту за волноломом набилось столько кораблей, что казалось, они со скрипом терлись друг о друга боками. Сейнеры и мелкие шхуны-одномачтовки вытаскивали на берег, прямо на набережную, под пальмы, и заливали варом. Здесь же были устроены верстаки, стояли котлы с кипящей смолой, по корабельному дереву со звоном ходили фуганки. В порт приходили эсминцы, побывавшие в морских сражениях, и тоже приводились в порядок, ремонтировались подводные лодки, зашивались борта танкеров, проломленные торпедами. Порт чем-то напоминал эвакогоспиталь, где раненые корабли спешили поскорее подлечиться, чтобы снова пойти в сражение. Город был наполнен моряками, сходившими вечерами с кораблей. Белый город, ослепительно белый под лучами южного солнца, эвкалипты и магнолии на улицах и во дворах, грузины в легких костюмах, аджарцы, приехавшие с гор с корзинами овощей и разных фруктов. Иногда город дрожал от орудийной стрельбы, которая производила большое впечатление на базаре. Моряки шли по-прежнему спокойно, так как знали — после ремонта отстреливается какой-нибудь военный корабль, повернув бортовые орудия на море, где в синей дымке колыхались щиты.

Однажды в порт пришел на мелкий ремонт торпедный катер. В тот же день поездом из Тбилиси приехал грязный и оборванный мальчишка в шахтерской шляпе. Мальчишка, сойдя с поезда, немедленно направился в порт. Моряки торпедного катера только что закрепили швартовые и вышли на гранитные плиты стенки. Их всего было пять человек вместе с командиром, лейтенантом Балашовым, механиком и боцманом. Внимание лейтенанта привлекла шахтерская шляпа мальчишки.

— Из Крындычевки? — спросил лейтенант, называя свой родной Красный Луч по-старому, как привыкли называть его шахтеры.

— Нет. — Мальчишка отрицательно покачал головой.

— С Горловки?

— Нет.

— Может, ты никакого отношения к шахтерне не имеешь? Только шляпу надел?

— Нет…

— Что нет? — Балашев приблизился к нему, приподнял мальчишке голову. На него смотрели два черных быстрых глаза.

— Я с-под Артемовска, — сказал мальчишка, строго смотря на лейтенанта. — Мой батя работал в эмтээс. Шляпу проездом достал, в Кадиевке.

Лейтенант опустил руки и со вздохом сказал:

— Что-то никого с Крындычевки здесь не вижу. Или там всех повыбили…

— Моего батю убили, — сказал мальчишка уходившему лейтенанту.

— Убили? — Балашев обернулся. — Вот оно что. Дело плохо… А ты чего сюда?

— Так…

— Как так?

— Ехал, ехал и приехал сюда.

—- А-а…

Балашев набил трубку. Короткими и закопченными пальцами он долго вминал табак, потом понюхал трубку и зажег ее…

— Куришь небось, шкерт?

— Вы ко мне? — спросил мальчишка.

— А то к кому же? Тут больше ни одного шкерта нет.

— Я не знаю, что такое шкерт…

— Не знаешь? — Лейтенант улыбнулся. — Если не знаешь, ничего. Не знаешь, можно научиться, а вот если не знаешь и знать не хочешь — плохо. Шкерт — это конец, небольшой такой конец… веревки. Понятно?

— Теперь понятно, — ответил мальчишка.

— Как тебя звать, шкертик?

— Шкертик, — стараясь сдержать подрагивающие от смеха губы, ответил мальчишка.

— Шкертик? — удивился Балашев и внимательно уставился на мальчишку. — Ты мне нравишься, парень. У тебя есть смелость и юмор. Так все же, теперь по-серьезному, имя?

— Валька, — не спуская своих черных глаз с лейтенанта, ответил мальчишка.

— Отца жалко, Валька?

— Отца? — Мальчик нахмурился, но, прочитав по лицу лейтенанта подлинное участие, тихо сказал: — Жалко… у меня хороший был батя. Ударник эмтээс…

— Ударник эмтээс? — Лейтенант полуобнял мальчишку и пошел с ним по набережной…

Боцман Свиридов, рыжеватый и веселый парень, посмотрел вслед командиру и сказал с сожалением:

— Дались ему эти мальчишки. Своего потерял где-то. Теперь, как приходим в порт, так обязательно какого-нибудь подцепит. Может, с горя? Бывает.

Лейтенант недолго шел по набережной. Вскоре он повернул обратно со своим новым знакомым. У них, очевидно, произошел довольно дружеский разговор: мальчишка уже не смотрел на лейтенанта с самолюбивой настороженностью, как несколько минут назад.

— Опять познакомились, товарищ командир? — спросил боцман.

— Опять, Свиридов. — И обратился к мальчишке: — Будьте знакомы. Валька, боцман нашего океанского корабля старшина первой статьи Свиридов.

Валька протянул свою правую руку, стесняясь того, что рука его грязная, а у боцмана Свиридова чистая, загорелая, покрытая у кисти медными пятнами зажаренных на солнце веснушек.

— Отца потерял Валька, — сказал лейтенант, присаживаясь на тумбу, — в его возрасте и в такое собачье время. Вот ты когда отца потерял, Свиридов?

— Что вы, товарищ командир! Мой отец до последнего письма жив и здоров. Не терял я его. В Омске он, товарищ командир.

— А Валька из-под Артемовска, Свиридов. А там теперь враги. Был когда-нибудь в Артемовске?

— Никогда не был, товарищ командир. Не лучше же Одессы Артемовск?

— Не лучше, но Одесса — это Одесса, а Артемовск — Артемовск. Вот для Вальки он лучше Одессы. Лучше, Валька?

— Лучше, — не задумываясь, ответил Валька. — Мы до того, как отец в эмтээс ушел, всегда в Артемовске жили. Там памятник есть большой.

Подошли моряки с катера: механик Полевой, молодой парень из бывших трактористов, и краснофлотцы Сизов и Белошапка, портовые рабочие из Херсона, пришедшие на флот за четыре месяца до войны.

В порт медленно входил эсминец. Открыли боковые заграждения к стоянке крупных кораблей. Моряки стояли на верхней палубе, у орудий. С других кораблей их узнавали, махали бескозырками. Сигнальщики посылали ответные дружеские приветы, без устали размахивая флагами.

— Все рады ему, — сказал Валька. — Почему?

— Как почему? — спросил лейтенант, тоже помахивая рукой какому-то знакомцу, кричавшему ему с борта эсминца.

— С большого дела вернулся, — пояснил механик, — мог бы и не вернуться. Все ждали его, понятно?

— Понятно…

Так состоялось первое знакомство команды торпедного катера «093» с тринадцатилетним мальчишкой Валькой, которого волна эвакуации донесла на гребне своем до этого чудесного портового города. В то время ни команда катера во главе с лейтенантом Балашовым, ни сам Валька еще не знали, какой знаменательной будет эта встреча и как интересно иногда устраиваются судьбы людей.

Валька уже не обращал внимания на остальные корабли, не тянулся к знакомству с другими моряками. Люди первого встреченного им суденышка стали любы ему и казались самыми лучшими моряками. Боевой экипаж! Все были награждены орденами и медалями, и это еще больше пленило мальчишку.

Весь день черные глазенки мальчишки следили за пятеркой. Да, ему хотелось есть, заработать было негде. Валька сделал из консервной банки подобие котелка, достал алюминиевую ложку и приходил к катеру всегда точно к обеду. Его, безусловно, обижало бы получение обедов где-нибудь в другом месте, так как клянчить он не привык, сюда же он приходил охотно. Он чувствовал себя как бы членом их экипажа, к нему относились, как к равному, и никогда не попрекали куском хлеба. Он хотел поступить в школу юнг, размещенную на теплоходе, но там его не приняли. Валька даже обрадовался, что его не приняли. Ему хотелось быть все время вблизи «своего» экипажа. Однажды моряк с базы подплава, наблюдавший за мальчишкой, укорил Вальку: «Таскаешься, обжираешь ребят. С пяти человек сколько выгадаешь?» Валька решил больше не приходить к своим друзьям. На третий день его обнаружил на базаре боцман.

— Э-эх… ты… кашалот ты, кашалот… Куда пропал? Голодный ты, видать?

— Нет… не голодный… — гордо отвечал мальчишка, хотя третий день почти ничего не ел.

— По глазам вижу, сожрал бы целого дельфина. Пойдем со мной. Ты арестован по всем законам военного времени и осадного положения.

Свиридов устроил суд над беглецом в присутствии механика и моториста Сизова. Они выяснили причину отсутствия и поняли его. Их простые сердца немедленно поставили каждого из них на место мальчика и сделали вывод: Валька прав.

— Вот что, задарма мы тебя и в самом деле кормить не имеем права, — сказал механик. — Просто не имеем права. А вот если ты будешь нам помогать, тогда дело другое…

— Верно, — обрадовался Свиридов, догадавшийся, в чем дело. — Надо приспособить мальчишку.

— Вот что, Валька, — продолжал Полевой, — пойдем со мной. Я тебя как-нибудь приохочу к нашему делу.

Суд был окончен. Мальчишка пошел за механиком. Через несколько минут он был снабжен соляркой, ветошью и ему были указаны кое-какие детали на рубке, медяшки и кнехты, которые он должен подраить. Мальчишка ретиво принялся за порученную ему работу. Теперь, когда склянки пробили двенадцать, он с легким сердцем мог съесть свой обед.

Так продолжалось еще несколько дней, а потом ремонт был окончен, и катер должен был уходить в Хопи, где была стоянка их дивизиона. Перед отплытием команда посовещалась — что делать с мальчишкой. Валька сидел на берегу, печально подперев щеки кулачками. Шахтерская шляпа уже была сменена бескозыркой. Паренек окреп, загорел, очистился от дорожной грязи, постриг свои вихры. Он приблизился теперь к ним, к морякам, а не к берегу, где шумел базар. Туда уйдет мальчишка, и там его просто затолкают, ведь не случайно именно там нашел его боцман.

— Что я могу сделать, — лейтенант развел руками, — куда мы его приткнем?

— Найдем куда, — сказал моторист Белошапка, — мы его возьмем вниз, к себе.

— Сами не повернетесь. Нашли линкор!

— Повернемся, товарищ командир, — попросил Свиридов, — жаль мальчишку. Ишь как глядит на нас. Отца-то убили на фронте, товарищ командир.

— Верно, отца убили, — заметил со вздохом Сизов. — Куда ему, сироте…

— Надо спросить начальство в Хопи, — сказал лейтенант, — может, разрешат они его нам взять как воспитанника. Вон на «Незаможнике» и то есть воспитанники…

Лейтенант говорил так больше для того, чтобы убедить себя. Он знал, что «Незаможник» им не ровня: как-никак эсминец. Но не хотелось бросать мальчишку. Не верилось, что они отойдут от стенки и там останется этот мальчонка с грустными глазами.

— Возьмем его, — решил лейтенант.

Свиридов перемахнул на берег, подхватил мальчишку на руки и поставил его на палубу.

— Идешь с нами, кашалот. Скажи спасибо товарищу командиру. Валька вытянулся перед командиром:

— Благодарю вас, товарищ командир.

— А ну тебя, шкерт… Попадет мне за тебя, Валька!

Катер зарокотал, как самолет. Ничего не было слышно. Выйдя в бухту, катер повернул на север и ринулся по волнам. Валька, ухватившись за поручни, сжался в комок. Его трясло, бросало, он чуть-чуть не прошиб себе висок одной из тех медяшек, которые ему приходилось драить. Стены воды проносились мимо него. Иногда мальчишке казалось — катер ввинтится в воду и пойдет на глубине, как подводная лодка; иногда думалось — вот-вот взовьется в воздух. Мальчишка гордился своим первым морским путешествием, но никогда не думал, чтобы оно было таким стремительным и беспокойным.

Если так лететь, можно, пожалуй, за день несколько раз окружить Черное море. Вскоре волны стали меньше, рев моторов как будто ослабел и сразу потух, и, немного подпрыгивая, как будто с кочки на кочку, катер подошел к пристани в небольшой бухте, так же пленительно обвязанной горами, синими от весенних испарений, и тропическими деревьями.

…Командир бригады вызвал к себе командира торпедного катера.

— Насчет Вальки, — сообразил лейтенант. — Доложил начдиву, а он сам не мог решить, конечно… Ну, Валька, за твоей судьбой отправился, молись богу, чтобы все было хорошо.

Командир бригады и начальник политотдела пожурили лейтенанта за опрометчивость. Балашев горячо доказывал, что мальчишка хороший, что его жалко бросать — испортится в портовом городе, что он привык к ним, а они к нему. Сказал о гибели на фронте отца мальчика, о том, что он из Артемовска, как будто это имело какое-нибудь значение. Горячая убежденность лейтенанта несколько смягчила начальство. Балашев был хорошим боевым офицером.

— Нет таких традиций, чтобы брать воспитанников на катер, — сказал командир бригады. — Ну, другое дело — на крейсер, эсминец. А если мы разведем воспитанников на мелких боевых кораблях…

— Как исключение, товарищ командир.

— Катер и так по горло озабочен делами, а тут мальчишка. Он вас свяжет по рукам и ногам. А если, к примеру, ранят его? Тринадцать лет мальчишке!

— Постараемся его сохранить, товарищ командир, — говорил Балашев.

— Ведь на него нужен паек, нужно обмундирование, надо его в штаты включить, в списки. Видите, я говорю с вами по-товарищески, Балашев, потому что нам нужно как-то вместе выйти из этого положения. Дело необычное. Мальчишку на эту скорлупу. Грецкий орех с динамитом!

— Ну, на катер Балашева, пожалуй, можно, — сказал начальник политотдела, — школа хорошая: Балашев!

— «Балашев, Балашев»! Но ведь тринадцать лет. Как он хотя физически? Может быть, фитюлька?

— Физически совершенный моряк-черноморец, товарищ командир, — похвалил питомца лейтенант, — крепыш, железный парнишка. Мы его сами обеспечим всем. Обмундирование найдем, да как-нибудь и прохарчим. Разрешите только оставить, товарищ командир.

— Детский дом разводим на Черном море, — покачал головой командир бригады. — Ну что с вами делать?

Возвратившись на катер, Балашев серьезно поговорил с Валькой, и тот так же серьезно принял его слова. Валька понял: его все же оставили на катере, а это — самое главное.

…Наступили трудные дни. Бригада подтянулась ближе к фронту. На все боевые задания неизменно выходил вместе со всем экипажем и Валька. Скоро он освоил пулемет, стал изучать сложное моторное хозяйство. Он стоял у штурвала вместе с командиром и наблюдал, каким образом повинуется воле человека корабль, какая связь между лейтенантом и Белошапкой и Сизовым. Иногда, в открытом море, командир глазами приглашал мальчишку положить руки на штурвал, указывал ему, что нужно делать, чтобы катер слушался его, и детские руки постепенно привыкли к механизму управления.

— С него будет толк, — говорил Балашев. — Вырастим доброго черноморца…

При подходе к базе для Вальки начинались мучения. Нужно было забираться в тесный моторный отсек и там, прижавшись к Сизову и Белошапке, наблюдать, как по различным трубкам и приспособлениям несется бензин, с шумом сгорает и превращается в ту страшно стремительную силу, которая мчит катер по слову приказа.

Конечно, все на базе знали, что Валька живет на «девятке», и относились к этому снисходительно и даже с насмешкой. Слишком все рассчитано было на торпедном катере, каждый сантиметр места, каждый грамм веса, чтобы обзаводиться лишним человеком, тем более мальчишкой. «Оставляйте шкерта на берегу, — говорили экипажу «девятки», — пока вы в море, гляди, он бы тут картошки начистил, рыбы наловил». Но оставаться на берегу чистить картошку и ловить рыбу Валька считал для себя оскорблением. Он слишком полюбил море, которое подчинялось их вездесущему и быстроходному суденышку, чтобы смириться со спокойной сухопутной жизнью. Катера обычно несли ночную дозорную службу, охраняя важную коммуникацию. Сюда, с наступлением сумерек, в засады приходили вражеские торпедные катера и на фоне берегов располагались в кильватерной колонне. Катера противника всегда приходили группами от четырех до двенадцати единиц. Очень трудно разобрать темные катера на фоне таких же темных крутых берегов. Здесь нужно было не только острое зрение, но и опытный глаз, умевший разбираться в изменении цветных пятен побережья. Валька помогал в наблюдении. Словно какие-то природные инстинкты помогали Вальке раньше всех обнаружить противника.

Выйдя однажды в дозор в составе двух катеров, при ведущей «девятке», Валька первым заметил на темном горизонте силуэты неприятельских кораблей. Катера прошли засаду, остановились с заведенными моторами в десяти примерно кабельтовых от береговой черты.

Проверив наблюдение мальчишки, боцман сообщил Балашеву, а тот, передав по радио на базу об обнаружении противника, решил его атаковать. Это был первый морской бой Вальки. Ему казалось безумием идти в атаку двумя катерами против двенадцати. Но Балашев мчался вперед, туда, где были корабли противника. С небольшой дистанции оба катера открыли сильный огонь. Глухой непрерывный стук пулеметов, рев моторов и шипение бурунов, вздымающихся по бортам катера, совершенно ошеломили мальчишку. На него никто не обращал внимания. Он теперь и в самом деле был лишним человеком на катере. Каждый занимался своим делом. Крутые повороты корабля он часто принимал за гибель и побледневшими губами шептал слова прощания с близкими ему людьми: «Прощайте, товарищ командир, прощайте, товарищ главстаршина, прощайте, Белошапка и Сизов». Валька чувствовал — по ним тоже ведется огонь, он слышал разрывы снарядов, видел столбы, узкие и быстрые, моментально пропадавшие за ними. Потом катер развернулся левым бортом и полетел к берегу.

Почти рядом пенили волну шесть сторожевых катеров, несясь лихо вперед, припадая на один борт, — так мчатся по степи хорошие наездники. Они вступали в бой с вражескими кораблями.

— Не допустили их выйти на коммуникацию, — потирая белые ладони, весело сказал командир. — Стреляют они беспорядочно. Я бы их кормил соломой…

Все знали, что командир просто скромничает; если бы не дерзкое маневрирование, сбившее с толку врага, пожалуй, пришлось бы выйти из боя не так благополучно. Валька был только свидетелем боя, но, раздумывая над поведением экипажа, он понял, что ему тоже могло найтись место. Но только тогда, когда… кого-нибудь не стало бы. Он сразу же отогнал от себя такие страшные мысли, от которых защемило сердце, но потом мысли эти вновь явились к нему. Примерно, если бы свалило боцмана, мог бы он броситься к пулемету и стрелять так же, как и Свиридов? Это нужно проверить, но, пожалуй, мог бы. Если бы вышел из строя командир, мог бы он продолжать сражение, так же командовать, так же лететь на врага и делать крутые развороты? Конечно, нет. Командир должен быть всегда на месте. Если он будет убит, вряд ли может на его месте работать механик или боцман. Слишком большую веру в командира воспитал в сердце своем мальчишка, чтобы допустить мысль о такой легкой замене.

После напряженной работы механик вместе с Белошапкой и Сизовым тщательно проверяли моторы.

Ловкие руки Вальки и постоянное желание сделать что-нибудь приносили свою пользу. Механик, может быть, больше всех чувствовал необходимость этого шестого человека, ставшего органически необходимым на корабле.

Валька, казалось, расширился в плечах, подобрел. Он не дичился уже, не искал в каждом слове, обращенном к нему, смысла, оскорбительного для себя. Он становился равным среди моряков и не только их катера, но и во всей базе. Кому какое дело до того, что он ходит в бескозырке боцмана или в штанах Сизова и фланелевке Белошапки. Он был одет по форме, как полагается, всегда чист и подтянут и с удовольствием отдавал всем старшим воинское приветствие. Ему нравилось сходить на берег, встречать офицеров и козырять им с поднятой головой, при строевом шаге, с особым шиком отбрасывая руку на шов.

Незаконное дитя катера никого не смущало теперь, к нему привыкли, и, пожалуй, если бы он вдруг затерялся, его отсутствие было бы заметно.

Валька затаенно ожидал какого-то дела, подвига. Что он делает? Пока ничего. Наступит время, и его спишут. А куда? Неизвестность пугала его. Если его выбросят с корабля, он жить, конечно, не будет. Он на глазах усатого командира бригады бросится в море. Вначале покажет, что он моряк и плавать умеет, а потом камнем пойдет на дно и притихнет там навсегда. Пусть тогда они поймут его душу.

Валька совершил свой первый подвиг неожиданно. О нем долго говорили на побережье, а потом привыкли, так как героическое в то время становилось привычным.

Десантная операция была решена с присущей черноморцам храбростью и дерзостью. «Черная туча» ворвалась на занятые противником берега. Торпедные катера обеспечивали левый фланг морского десанта, чтобы отсюда не пришли корабли противника, базировавшиеся на Феодосию и Ялту.

Но противник пришел, и с ним вступили в бой балашевцы. Черные и злые от неудач, на дозорную «двойку» во главе с балашевской «девяткой» бросились четыре катера.

Морской бой на этот раз проходил в неравных условиях. Опасность обострялась тем, что вместо легких катеров, действовавших против них прошлый раз, пришлось иметь дело с тяжелыми катерами.

Балашев решил отходить под прикрытие своей береговой артиллерии. Вызвав по радио поддержку и пользуясь превосходством в скорости, он оторвался от противника. Невдалеке, за осенней волной, бегущей с последовательным рокотом, угадывались родные берега.

И в это время из-за бурунов выпрыгнули еще четыре торпедных катера, маскировавшиеся у скал. Балашев принял бой. Поддержка должна была вот-вот прийти.

— Сейчас начнется настоящая работенка! — прокричал он Вальке. — Держись только всеми четырьмя — и руками, и ногами. Маневр и огонь!

Это были последние слова, которые услышал на борту корабля Валька от своего командира. Бой продолжался всего несколько минут. Бой был похож на скоротечное воздушное сражение, где стремительность атак, напряжение механизмов, мускулов и сердец выжигает все, начиная от горючего и патронов и кончая человеческой энергией.

Противник атаковал с двух сторон. Вражеские катера проносились мимо, повернув в сторону двух советских катеров все свои пушки и пулеметы. Огонь пролетал над головами людей. Экипажи наших катеров сражались мужественно и упорно, как это присуще русским морякам. Балашев решил использовать торпеды. Он атаковал врага, торпедировал его. На воздух взлетели желтые огненные колонны, сразу упавшие в волну. Один тяжелый катер врага сразу пошел ко дну, как бы провалившись в пучину, второй загорелся, на минуту мелькнул хвостатый столб и тоже упал. Оставалось еще шесть. Злой огонь снова-налетел на них, и, когда оглушенный падением мальчишка вскочил на ноги, ни командира, ни боцмана, ни механика не было на местах. Они тоже упали, но подняться не могли. Катер, лишенный управления, прыгал на волнах, моторы работали, но управлять ими было некому. Валька подполз к командиру, и ему показалось, что рука его отделена от туловища, липкая, черная кровь разлилась вокруг. Боцман повис у пулемета, и его бросало из стороны в сторону.

— Товарищ командир! — Валька склонился над лейтенантом. — Товарищ командир…

— Валька, действуй, — хрипел лейтенант.

— Как? — кричал Валька.

— К штурвалу, Валька. Катер выбрасывай на берег, у Синей бухты… Только на берег, и только у бухты… Там пляж. Мы давно… во время шторма выбрасывали там свои фелюги…

— Есть, товарищ командир…

Валька поднялся к штурвалу, забрызганному кровью, и в точности, как будто здесь находился сам командир, выполнял все, что кричал ему Балашев. Он вспомнил все, что в последние месяцы объясняли ему и командир, и боцман, и механик. Он восстановил в своем ясном детском мозгу все, чему его учили Балашев и его товарищи.

Внизу почувствовали управление, сильнее забурчали моторы.

Значит, Белошапка и Сизов живы, он не один на их израненном корабле. Валька направил катер по курсу, указанному ему командиром. Он видел перед собой острую скалу, похожую на парус, ставшую торчком из глубины. Вправо от скалы Синяя бухта, и там отлогий берег и мелкая галька. Мальчишка почти лежал на штурвале и ловил каждое слово командира. Он старался наиболее полно и правильно выполнить приказания Балашева. Слух его обострился до предела. Когда он перебрал руль вправо и судно рыскнуло в сторону и чуть не врезалось всем бортом в волну, Валька услышал скверное ругательство, выдавленное лейтенантом сквозь зубы. Валька моментально выправил положение. Берег приближался. Он сбавил обороты моторов. Катер нырял, зарывался носом, но машины вели его вперед и вперед! Подполз Свиридов, придерживая руками развороченный бок. Мальчишка старался не смотреть на боцмана, тот «травил», и тошнота подкатилась к Валькиному горлу. Боцман кричал, ругался, но Валька не обращал на него внимания. Он следил только за одним человеком — за командиром. Боцман кричал, потому что он не догадался о маневре. Он видел — катер несется к берегу. Это плохо. Боцман приполз от пулемета, чтобы предупредить, но, свалившись рядом с командиром, услышал его приказание, понял все и притих. Командир кричал:

— Так… так держать, Валька!

Валька теперь решал, как лучше выброситься на берег. Он никогда этого не делал, а знал, что необходимо выбросить катер так, чтобы он не разбился, а для этого все нужно рассчитать. Мальчишка выключил моторы. Стало тихо. Только гудела вода, потом послышался треск, удар, и катер, выпрыгнув на берег, продрал днищем камни и свалился на бок. Сюда долетали соленые брызги, приносилась пена, пропитанная рыбными запахами, бежали какие-то люди с оружием в руках. Валька при помощи Белошапки и Сизова снимал на песок лейтенанта, боцмана и механика. Когда подошли запыхавшиеся люди, а после причалил санитарный катер, чтобы принять раненых на борт, Валька почувствовал свою власть и значимость. Он как бы вырастал в своих собственных глазах. Вслед за санитарным катером прибыл катер с техпомощью? Матросы наложили временные заплаты на пробитые бока, откачали ручными помпами воду, проверили моторы и, поставив его на плав, повели катер к базе.

Катер вошел в бухту и по всем правилам ошвартовался у пирса, где находилось командование.

— Кто командир катера? — спросил изумленный комбриг.

Валька стоял перед командиром бригады мокрый, вымазанный кровью.

— Товарищ командир бригады! Вольнонаемный Валентин Галин прибыл на торпедном катере из боевой операции. Из экипажа трое раненых…

— …трое раненых и трое героев, — сказал командир бригады, прижимая к себе мальчишку. — Черт побери, еще с рапортом, ну прямо по-настоящему…

Вальку тискал в объятиях растроганный начальник политотдела.

— Ну что тебе сделать теперь? — спрашивал командир бригады. — Чего хочешь?

— Разрешите, товарищ командир бригады? — снова вытягиваясь, сказал Валька.

— Ну, проси, проси, вольнонаемный Валентин Галин.

— Я прошу отвезти меня в госпиталь… к нашим.

— Садись, поедем…

Валька сел рядом с командиром бригады, машина тронулась. Под баллонами брызгала галька. Шумело недалекое море, черные тени кораблей вставали во тьме, как призраки. Мальчишка почувствовал страшную усталость и дрожь во всем теле. Ему захотелось прижаться к кому-нибудь, может, даже расплакаться, ведь не так давно у него не было родных, а со всеми этими людьми он должен был сдерживаться.

— Тебе холодно, Валька? — участливо спросил командир бригады, почти приникая к нему пушистыми своими усами, которых мальчишка больше всего на свете боялся.

— Нет.

— Железный ты какой… Я когда-то думал — фитюлька. У меня тоже такой вот сорванец. Напишу ему завтра же о тебе, Валька. Пусть завидует в Москве, какие у нас тут чертенята на Черном…

В госпитале Валька шел позади командира бригады. Когда раскрылись двери палаты, мальчишку подтолкнули вперед.

— Иди.

— Валька! — позвал его человек, забинтованный почти по макушку. Мальчишка шел и никого не видел перед собой, кроме забинтованного человека. У койки остановился.

— Валька! Подойди с другого бока, тут руки…

— Подойдите с другой стороны, — попросил врач.

Валька обошел койку и, увидев лейтенанта, сразу понял: ужасное, несправедливое произошло с этим хорошим человеком. Тяжелые крупные слезы покатились по огрубевшим, недетским рукам его.

— Валька, что ты! — Балашев обнимал его здоровой своей рукой. — Жизни наши спас… Боевой корабль спас.

— Ладно, Балашев, все знаем, успокойся, — сказал командир бригады.

— Он спас корабль…

— Ну и что?

— Достоин награды…

— Лежи, выздоравливай… Подумали без тебя. Решили представить к боевому ордену наряду со всем экипажем. Врага-то потом дотрепали. До Ялты, может, только щепки доплывут. Прибились к нашим берегам. Горючее и патроны выжгли, тут мы их и взяли за оба бока…

— А зачислить? — не слыша всего того, что говорил ему командир, спросил Балашев.

— Кого? Вальку?

— Да.

— Будет зачислен краснофлотцем.

Так начиналась морская жизнь Валентина Галина, может быть, будущего советского адмирала.

Люди одного экипажа

1

Петр Дубонос шесть раз тонул в Черном море и, всегда «выгребая», неизменно спасал свои ботинки сорок шестой номер. Над Дубоносом шутили, но добродушно, так как, во-первых, он был признанный всеми настоящий моряк, во-вторых, храбрец и, в-третьих, в случае злой обиды с ним было опасно, принимая во внимание его почти двухметровый рост, внушительный вес и руки, покрытые узлами бронзовых мускулов.

Дубонос пришел в военный флот из торгового. Он побывал всюду, куда ходили суда под советским флагом, знал хорошо Индийский океан, моря, омывающие Японию и Китай, побережье Испании.

Прославленный в войну Николай Сипягин был его другом, чего одного уже было достаточно, чтобы относиться с уважением к человеку.

Дубонос начинал с палубного ученика. Плавая рулевым, в свободное время занимался со стажерами морского техникума, проходившими на «Трансбалте» штурманскую практику в дальневосточных рейсах, и собирался сдавать экзамен экстерном на штурмана дальнего плавания. Но война помешала. Сейчас ему было около тридцати, хотя на вид он казался несколько старше.

В начале войны командир отделения рулевых, он стал командиром сторожевого корабля и трогательно ценил свое место и офицерское звание. Путь от Измаила до Геленджика — путь Дубоноса от старшины второй статьи до старшего лейтенанта. А на этом пути, как известно, стояли почетные вехи доблести моряков-черноморцев: Одесса, Севастополь, Феодосия, Керчь.

Корабль Дубоноса был мал, но удачлив. Он попадал и под огонь береговых батарей и тяжелых минометов во время высадки десантов, и под бомбы пикировщиков, дважды выдержал атаку торпедных катеров и вышел из боя только немного поклеванный осколками и пулями.

Дубоносу стали доверять наиболее рискованные операции. Он проводил их отлично. Но однажды, задержавшись с высадкой разведчиков у крымского побережья, Дубонос не смог вовремя выбраться к базе. Рассвет застал его в двадцати милях от нее. Туман позволил ему пройти еще около пятнадцати миль, и, когда солнце разогнало туман, появились «юнкерсы». Дубонос принял бой. Умело маневрируя, непрерывным огнем сбивая бомбардировщиков с курса, Дубонос мчался к своим берегам. Когда истребители, пришедшие с наших аэродромов, врезались в строй «юнкерсов», все же один самолет с отвесного пикирования угодил бомбой рядом с катером. Дубоноса снесло в воду, но он доплыл до берега. Оставляя следы крови на камнях, дополз к кустам, упал на них грудью. Его отвезли в госпиталь, врачи насчитали на его теле двадцать восемь ран. Он долго не поправлялся, может быть, ему мешала тоска. Он не мог забыть свой погибший корабль, свой экипаж.

Над Дубоносом было установлено деликатное товарищеское наблюдение. На досуге он слишком много думал о своем горе, друзья решили, что необходимо его после госпиталя поставить на настоящую работу. Но можно ли его снова пустить в море? Не лучше ли списать на берег?

Морякам известны страшные слова: «списать на берег».

В госпиталь приехал контр-адмирал, привез папирос, груш и букет цветов. Это растрогало Дубоноса. Цветы он поставил в вазу, которую принесла ему медицинская сестра, раскрыл пачку папирос, прочертив по наклейке будто железным ногтем, и приготовился слушать. Контрадмирал закурил и, внимательно присматриваясь к Дубоносу, поговорил с ним. Раненый чувствовал, что посещение неспроста, и был настороже. В конце беседы контр-адмирал мягко намекнул, что лучшие моряки, правда, со скрипом сердечным, сейчас передаются на сушу и как он на это смотрит. Реакция Дубоноса была не совсем неожиданной. Вначале Дубонос вскочил и дал, как говорится, волю своему гневу, потом, сообразив, кто перед ним, опустился, взялся широкими своими ладонями за щеки и замолчал надолго. Контр-адмирал, не переставая наблюдать за Дубоносом, встал и, пожелав ему счастливого выздоровления, вышел.

— Как? — спросил его начальник госпиталя.

— За плавающим составом, за флотом…

— Можно ему сказать, товарищ контр-адмирал, для поправки?

— Да…

Дубоноса отправили для восстановления сил в Хосту, а командование подбирало ему место. Наконец такое место нашлось.

В бою был здорово потрепан один из сторожевых катеров, и, самое печальное, осколком снаряда был убит командир — старший лейтенант Булавин. Катер пригнали на ремонт в один из южных портов, и командира временно заменил его помощник — лейтенант Горигляд. Команда, похоронив своего командира, придя на ремонт, «загрустила». Уволенные на берег моряки в первый же день, как выразился потом командир дивизиона, «принялись высаживать днища из бочек». Их, конечно, сразу призвали к порядку, «продраили с песочком», а на катер прислали нового командира. Это был Петр Дубонос. Он потерял команду и корабль, они — своего любимого командира. Он теперь нашел новую команду и корабль, они — нового командира. Казалось, все стало на свои места. Но в жизни, даже если она и подчинена законам войны и непреклонным уставам, не всегда получается все гладко.

2

Команда в робах и синих беретах была построена ближе к правому борту. Волна немного отбивала катер, погода свежела, поскрипывали швартовы. Дубонос перепрыгнул с пирса на катер, тот покачнулся под его грузным телом и как бы уравновесился. Швартовы не скрипели, палуба не бродила под ногами.

Может быть, великолепная фигура нового командира, сказочной ширины плечи, бугры мышц, распирающих китель, и произвели бы впечатление на команду при других обстоятельствах, но сейчас… Прежний командир был совсем иным. Люди помнили ясно до боли щуплого, но крепкого, как кинжал, Булавина, его легкие и цепкие шаги, быстрое покачивание плеч и рук собранного в комок человека, который был как бы главным механизмом их маленького корабля. За два года войны они настолько свыклись со своим командиром и полюбили его, что, казалось, не могли примириться ни с какой заменой. И то, что вся команда осталась в целости, а их командир погиб, еще больше усиливало эту любовь, эту память, освещенную горечью потери. Как будто, оставшись в живых, они были очень виноваты.

Кое-кто вспомнил шутки о сорок шестом размере ботинок. Чепуховая мысль, но люди невольно опускали глаза к ногам, к этим ботинкам с тупыми носами и толстой подошвой.

Дубонос провел прищуренными глазами по лицам моряков, стоявших перед ним. Ни с одним не плавал, ни одного не видал в море, в действии. С ними он должен теперь делить тяготы боевой жизни, выполнять приказы, следовательно, к этим людям он должен привыкнуть, полюбить их. Он, еще не совсем оправившийся от ран, от докучных дум, на секунду полузакрыл глаза, и перед его мысленным взором прошли люди его экипажа, люди, к которым он давно привык, которых давно полюбил. Их нет… Нет помощника, «желторотого» лейтенанта Милочкина, восторженного и храброго юноши, нет рачительного хозяина механизмов главстаршины Денисова, влюбленного в свои машины не меньше, чем в жену из далекого Самарканда и троих детишек, нет сигнальщика Прохорова, матроса с чистым голосом запевалы и отважным сердцем, нет рулевых — братьев Аверьяновых, моряков-одесситов… Дубонос открыл глаза, и чужие, нахмуренные лица прошли перед ним. Все не те. Раны сердца затягиваются долго.

Надо было сказать что-нибудь — так полагается, но слов нет, а тут еще предупреждение командира дивизиона: «Драчливая и шумная команда…» Еще сорвешься с тона, накричишь, пригрозишь.

— Разойтись!

Повинуясь его резкой команде, люди рассыпали строй, но задержались. Дубонос, уже не глядя ни на кого, а только на продольные линии палуб, направился в каюту.

Сколько раз он с трудом пролезал в такой же люк, нащупывал ногой отвесные ступеньки трапа, но сегодня все неудобное, все не то. И каютка не та: узкая, куцая, он еле-еле втиснул в нее свое тело. Но пришедший вслед за ним помощник тоже вместился, и, кажется, еще кто-то хотел бы зайти… Да, он пригласил. Лучше собраться в кают-компании, кстати, бьют склянки: обед. Дубонос прислушался к дребезжащему голосу рынды, отправил механика и боцмана в кают-компанию, оставив у себя только одного помощника. Он внимательно присмотрелся к нему и неожиданно обнаружил сходство с его бывшим помощником, с Милочкиным. Почти такое же лицо, юношеские розовые щеки, покрытые пушком, тонкая шея и глаза, всегда готовые к отпору, не дающие себя в обиду.

— Вы, лейтенант, похожи на Милочкина, — сказал Дубонос, с удовольствием определяя, что сходство действительно существует.

Вот так же краснел Милочкин, краска надвигалась из-за ушей, заливала щеки, потом лоб и, наконец, затягивала шею.

— Разве похож? — спросил лейтенант, сдвигая брови. — Похож на Сергея Милочкина?

— Вы знали Милочкина?

— Да, товарищ командир. Я знал Милочкина… Он был моим хорошим другом. После окончания училища мы расстались. Прибыли в Севастополь, а потом… Разные корабли…

— Ишь какое дело! — Дубонос как-то внутренне смягчился. — Интересно. Так что вы, вероятно, и меня знаете?

— Очень хорошо знаю вас, товарищ командир. Хотя мы и были в разных дивизионах. Мы к тому же переписывались с Милочкиным, ну конечно, в письмах всегда делишься…

— А команда?

— Что команда, товарищ командир?

— Тоже знает меня?

— Тоже знает, товарищ командир… — Лейтенант замялся.

— Я что-то успел сделать не так? — просто спросил Дубонос.

— Да, товарищ командир…

— А именно? Садитесь! Чертовски низкие каюты!

Горигляд присел, но и сидя сохранил выправку и почтительность. Это понравилось Дубоносу.

— Надо было вам поговорить с командой, товарищ командир, — сказал Горигляд, прямо смотря ему в глаза.

— Обязательно?

— Да, товарищ командир. Вы поздоровались, продержали людей на длинной паузе и отпустили.

— Ну?..

— Наш бывший командир, старший лейтенант Булавин, обязательно сказал бы что-нибудь команде, товарищ командир.

Горигляд, залпом выпалив все, хотел подняться, но его остановил Дубонос разрешительным взмахом руки, что означало «сидите».

Дубонос смотрел на носки великолепно начищенных ботинок своего помощника. Мысли его были далеки, это понял Горигляд.

— Сделал неправильно, — медленно произнес Дубонос. — Но сегодня мне не хотелось ничего говорить с ними… да и, пожалуй, я бы сказал не то… Мои люди понимали меня с полуслова. Они понимали меня даже без всяких слов… — Он вздохнул и посуровел. — Вот так… Вы были другом Милочкина. Вы знаете, я не видел, как он погиб. Какая-то неведомая сила, какой-то инстинкт помогли мне дотянуть до берега. А может быть, привычка… Ведь уже седьмой раз тонул… анекдот… А Милочкин многое обещал. Хороший был паренек, искренний и очень смелый… Ну, что же, идите, товарищ Горигляд, пусть немного обождут в кают-компании, пока я здесь осмотрюсь. Обедайте, я подойду.

Лейтенант ушел, а Дубонос просидел на одном месте не менее четверти часа. Он никогда не мог предположить, что так тяжело приходить на новое место. Вот кровать Булавина. Может быть, это коричневое одеяло с потертой шерстью, очевидно полученное из запасов курортного ведомства, укрывало его предшественника. Он вспомнил свои встречи с Булавиным. Обычно они проходили накоротке. Последняя встреча — на торжественном обеде по случаю получения его дивизионом ордена Красного Знамени. Еще их решили поставить рядом, большого и маленького, и смеялись. Теперь шутки окончились. Булавина нет. Команда наершилась, плохо его принимает. А что, если за то, что он утопил свой корабль? Эта мысль обожгла его своей неожиданностью. Война? Но во время войны одни водят корабли хорошо, другие плохо. Потом, эта непредвиденная задержка у крымских берегов, вследствие чего самолеты врага настигли корабль на рассвете. Задержка произошла не по его вине. Пункт, указанный для высадки разведчиков, оказался хорошо охраняемым, и ему пришлось нащупать более удачное место. Он выполнил задание, но корабль все же погиб. Разве будешь объяснять каждому, как все произошло? Неплохо было бы рассказать историю последнего рейса вот этому лейтенанту, похожему на Милочкина, а он безусловно нашел бы время передать его рассказ команде. Хотя чего ему заискивать? Война продолжается, будут возможности показать себя и посмотреть на них. Померяться силами… Размышления, навеянные госпитальным бездельем и одиночеством, сейчас совсем не нужны. Дубонос встряхнулся, толкнул ногой дверь и, не разгибаясь, вышел из каюты.

В кают-компании, кроме Горигляда, командира ожидали, не начиная обеда, лейтенант Губанов — механик катера, сумрачный человек с руками, будто пропитанными соляром, и толстый краснощекий боцман Баштовой. На выцветшем кителе Губанова были два ордена Красного Знамени и медаль «За оборону Севастополя». Губанова Дубонос встречал в Хопи, вместе с Булавиным, и тогда этот неулыбчивый человек, с растопыренными белесыми бровями и морщинками по всему лицу, не оставил о себе почти никакого впечатления.

— У меня был механиком Денисов, — сказал Дубонос, когда все разместились за столом, — очень любил машины.

— Так и нужно, товарищ командир, — заметил Губанов.

— А вы любите?

Губанов приподнял брови, и мимолетная гримаска недоумения пробежала по его лицу. Но потом он снова точно замкнул лицо и бесстрастно сказал:

— Люблю.

— Очень? — спросил Дубонос, досадуя на себя за глупый, как ему казалось, разговор. — А водку пить любите?

— Не люблю. Водку пить не люблю…

— А вы, боцман?

— Могу, товарищ командир. — Боцман оживился. — Мы сейчас устроим. По правде сказать, уже приготовлено, но… не знал, как вы посмотрите, товарищ командир.

— Я смотрю положительно. В госпитале не попадало, скажу прямо, соскучился. Если бы только поковыряли, ничего, кажется, можно тогда спиртное. Но нашли еще шок. Откуда у меня шок? Придумали, наверное, врачи.

Боцман успел моргнуть коку, лично прислуживавшему у стола, и тот вскоре появился с графином и рюмками, которые он ловким движением расставил перед каждым. Команда, вероятно, уже пообедала, так как опять заговорила чеканка. Рюмки задрожали на столе. В открытый иллюминатор вместе со звуками чеканки входили запахи моря, и то виднелась, то исчезала полоса воды. На волнах прыгали щепки, и сизо-фиолетовые масляные пятна играли под солнцем.

Вместе со звуками пневматической чеканки, дробной и отчетливо-резкой, похожей на пулеметную строчку, долетали слова песни, известной Дубоносу только по мотиву. Он слышал когда-то эту песню, уже после оставления Севастополя, от моряков крейсера. Теперь бн внимательно прислушался, в такт мотиву пошевеливая губами.

…Лежали враги где попало

Вповалку на крымской земле.

Это было похоже на припев — повторили два раза. Потом снова ворвались басы, крикливо и надрывно, и слов не разобрать. На лице Дубоноса промелькнула досада. Горигляд переглянулся с боцманом, алчно оглядывавшим графинчик. И вот слова снова дошли до слуха, когда вырвался густой и отчетливый голос, очевидно, запевалы:

А палуба. «Красного Крыма» Нам надолго стала землёй…

— Карабака поет, — нагнувшись к Дубоносу, сказал боцман. — Его голос всегда выделишь от остальных.

— Хорошая песня, — сказал Дубонос, уже не вслушиваясь в слова, — и понятная. Ушли из Крыма и думают вновь вернуться победителями. А мотив прямо-таки гимн… Вроде «Варяга»…

— Только более оптимистичен, — сказал Горигляд.

— Пожалуй, — согласился Дубонос. — Ну, на чем мы остановились? Ага…

Первый тост нужно было произнести, конечно, в шутливом тоне. Но неразговорчивый механик, сразу же по-деловому углубившийся в тарелку, вызывал досаду и как бы поддерживал чувство неловкости, владевшее Дубоносом с утра. А тут еще отказ от рюмки водки, какой-то подчеркнутый отказ.

— Когда окончим ремонт, товарищ Губанов? Кстати, ваше имя и отчество?

— Через неделю, товарищ командир. Мое имя и отчество просто — Иван Иванович.

— Долго… неделю долго. Командир дивизиона приказал закончить ремонт поскорее, Иван Иванович.

В конце обеда первоначальная неловкость несколько рассеялась. Горигляд, все время не теряя почтительной выправки, много говорил о команде катера. Он хвалил людей с юношеской чистосердечностью и последнее происшествие с «высаживанием днищ у бочек» объяснил только лишь тоской по погибшему командиру. Сейчас команда старается загладить свою вину. Недельный срок ремонта и так был очень коротким, люди работают день и ночь, и если срок будет сокращен, конечно, они поднажмут, но только за счет сна и отдыха. Команда катера умеет делать все с одинаковым азартом — и воевать, и работать, и погулять.

Фамилии, такие, как Гетман, Ковтун, Дзюба, Матюх, Закопаев, Карабака, Кириченко, обрастали плотью, приобретали формы. Это уже не была линия одинаковых и чужих загорелых лиц, которые он так недавно видел на палубе, это были люди со своей предысторией, привычками, индивидуальными особенностями, подвигами. Губанов ушел сразу после обеда. Его ждали и уже несколько раз пытались вызвать из кают-компании, но, может быть, стеснялись нового командира. Катер на ремонте напоминает небольшую мастерскую, элементы строевого подчинения как бы растворяются в чисто производственном труде, похожем на труд, рабочих, где руководящая роль принадлежит инженеру. Дубонос отлично понимал это и в другое время был бы просто доволен передохнуть от своих командирских дел, послоняться по берегу, посидеть с приятелями в офицерском клубе, а может быть, даже суток на двое отлучиться либо на охоту, либо порыбачить в горной речушке. Но сейчас какое-то подчеркивание Губановым независимости и главенствующей роли показалось ему несколько оскорбительным. Поэтому после ухода Губанова он все рассеянней слушал помощника, выкурил две папироски, предложенные ему боцманом, и вышел на палубу. Там все шло своим чередом: стучала пневматическая чеканка, обжимая заклепки наружной обшивки бортов, коротко вспыхивало голубое с искоркой пламя автогена, матросы перетаскивали станину и как будто с недовольством пережидали, когда пройдет командир. У крупнокалиберного пулемета, на мостике, дежурил краснофлотец с биноклем, у пушек возились комендоры, тут же стояло ведерко с краской, и из него торчали захватанные кисти.

Механик и боцман успели переодеться в комбинезоны, из-под расстегнутых воротов виднелись тельняшки. Они работали вместе с краснофлотцами и теперь ничем от них не отличались. Команда, как было видно, давно сработалась, и все у нее получалось ловко и споро. Опытный глаз Дубоноса подметил это с удовольствием. Подозвав проходящего мимо Горигляда, он расспросил его о подробностях ремонта. Горигляд сообщил, что команда знает о необходимости закончить ремонт на два дня скорее. Приказание командира доведено до всех. Горигляд стоял перед ним, вытянув руки по швам, вскинув юношескую свою голову, и с четким выделением всех подробностей отвечал на вопросы.

— Как у вас с рулевым устройством? — спросил Дубонос.

— Ничего, товарищ командир, — ответил Горигляд и покраснел.

— Вот так я ловил всегда Милочкина, — сказал Дубонос, — тот тоже, краснея, выдавал себя.

— Я вас не понимаю, товарищ командир…

— Катер-то рыскает, лейтенант?

— Немного.

— Рулевое устройство нужно проверить. Ну что это за корабль, если рыскает, не держится на курсах!

— Конечно, это худо, товарищ командир, но мы решили сделать главное, основное, и, если останется время, конечно, занялись бы рулевым устройством.

— А если я сам им займусь? — спросил Дубонос и подморгнул помощнику, чем смутил его еще больше.

— Вы?! — удивился Горигляд.

— Значит, вы меня плохо знаете, лейтенант. Или, описывая меня, Милочкин поскупился. Ведь я старый, просоленный рулевой. Вы занимайтесь своим, а рулевое хозяйство придется мне наладить, от альфы, так сказать, до омеги. Помощников мне много не нужно. Я возьму себе подручным этого самого рулевого, о котором вы мне говорили, героя, певца, украинца…

— Карабаку?

— Да… да… его… Вы чем-то удивлены, лейтенант?

— Собственно говоря, товарищ командир, не удивлен. Но представьте себе, вы нам очень поможете. Мы думали тоже заняться рулевым устройством, а два дня сверх пяти, два дня, которые вы… поломали, были отпущены именно на это дело. Теперь прибавляется пара таких… квалифицированных рук…

— Ну, опять покраснели, Горигляд, чистокровный, можно сказать, Милочкин. Идите, пришлите ко мне Карабаку.

Старший краснофлотец Карабака стоял перед командиром. Крепко скроенный и хорошо сшитый человек, ростом на полторы головы пониже командира, но с такими же сильными руками и прекрасно развитыми бицепсами.

— Судя по фамилии, я ожидал увидеть верзилу, примерно такого же, как я сам, — пошутил Дубонос, — поэтому вас я решил использовать подручным, ну, а вы не оправдали моего доверия, товарищ Карабака.

— Оправдаю, товарищ командир, — отчеканил Карабака.

— Посмотрю, товарищ Карабака. Мы займемся хвостовым оперением, как сказали бы летчики. Чтобы следом за кормой — ровный такой, пенистый след, чтобы наш корабль красиво держался на курсе… Вот прямо сейчас и приступим.

Через полчаса команда видела своего нового командира в несколько необычном наряде: в тех же ботинках на толстой подошве с тупыми носами, но в легких нанковых брюках и тельняшке-безрукавке. Возле него трудился рулевой Карабака, и казался он перед командиром просто цыпленком. То, что командир катера сам решил проверить рулевое устройство и довести судно до строгой чистоты линии, сразу стало известно всем. Стало известным и то, что командир прошел морскую службу «от киля до клотика», а начинал на пароходе «Декабрист», который сейчас стоял в порту и готовился к походу.

Ночью, простояв часа три у тисков за слесарной грубой работой, Дубонос, выйдя на палубу, случайно услышал разговор двух краснофлотцев, устроивших небольшую, в кулак, перекурку. Дубонос услышал конец разговора.

— Что ты, Ковтун, у Петра Великого было полторы сажени росту, а у командира всего одна сажень, — сказал один.

— Я Петра Великого не бачив, но в кино бачив, — спорящим голосом бубнил тот, кого собеседник называл Ковтун, — ничуть он не выше нашего командира був, ручаюсь. А чеботы бачив, Гетьман?

— А как же, — с медлительной снисходительностью отозвался Гетман, — сорок шестой номер. Потому он и спасает их, что трудно достать сразу такой размер. Нужна специальная колодка. Слыхал я у ребят, Ковтун, что по нашему командиру теперь можно точно угадать, будет катер тонуть или не будет. Как начнет разуваться, так дело швах. Как обутый, бей до последнего, ничего не бойся, вытянет.

Собеседники помолчали, сплевывая в воду и покуривая. Заслышав твердые шаги боцмана, сразу не исчезли, а степенно дотянули цигарки, стукнули на месте каблуками и ушли в кубрик.

«Черт возьми, — подумал Дубонос, — чего только о тебе не наплетут? И что за глупая шутка: «Как начнет разуваться, так дело швах». Он постоял на том месте, где стояли два приятеля, наблюдая, как иногда мелькали искристые следы — мелкие рыбешки играли в фосфоресцирующем море.

Далеко в горах плакали шакалы, раньше они приходили чуть ли не на улицы городка, и только появление здесь флота, постоянные учебные стрельбы отпугнули их. Невольно вспоминались густые заросли на Молидивских островах и плач зверей, очевидно тоже шакалов, на кромке зарослей и черной воды. Как ему завидовали тогда, и мало кто знал то чувство затерянности, которое всегда испытывал он в чужих океанах. Свое Черное море он любил, здесь выросли и воспитывались несколько поколений его рода, здесь когда-то служил его отец.

Дубонос встряхнул плечами, сырая прохлада забиралась под одежду. Он разгадал в темноте силуэт «Декабриста» и бушприт, похожий на клюв аиста. Давно перестали делать пароходы с бушпритами. Трогательным напоминанием о парусном флоте торчал этот клюв. На «Декабристе» ходил и отец Дубоноса, и годы детства прошли перед ним далекими и сказочными, хотя и в детстве немало было тревог, трудов и огорчений. «Декабрист», кажется, должен пойти в прифронтовую базу. Дубонос еще вчера заметил оживление у парохода, мотание лебедок. Старый пароход, помнивший его моряцкую юность, честно доживал свой век.

3

Опробование катера было произведено точно на пятый день. На мостике появилась фигура командира, отданы команды, и катер вышел в море. До самого горизонта косо неслись пенные барашки. На мостик вместе с водяной пылью долетали крупные брызги. Катер ежеминутно зарывался и, отряхнувшись, как быстрая, привыкшая к воле птица, мчался вперед.

Дубонос отдался привычным ощущениям: он подставлял лицо навстречу брызгам, с удовольствием чувствовал, как вода, попав за воротник, узкими ручейками текла по его телу. Он жмурил глаза и полуоткрывал их, когда водяной столб, как бы вырвавшись из-под катера, падал, растворяясь в пене волн, убегавших с хмурой последовательностью к "берегам, которые играли вдали всеми цветами солнечного спектра. Море почти физически ощутимо входило в него. Он точно наливался его соками. Броски под ногами вначале пошатывали его, но немного спустя уже не действовали. Он словно пришил себя к мостику.

Катер повиновался ему безукоризненно. За штурвалом стоял Карабака, в моторных отсеках находились Гетман, и Ковтун, и сам механик Губанов, на палубе — почти вся остальная команда. Дубонос чувствовал под ногами ритмичную дрожь всех трех машин, видел острый нос и пушку, обметанные искристыми хвостами. За кормой ложился ровный, пенистый след, который долго не терялся, несмотря на накат. Корабль не рыскал, это заметили, и в первую очередь — Карабака, так как тут был результат усилий и его рук.

Катер возвращался на малом ходу. Дубонос прошел почти борт о борт возле своего старого «шипа», отсалютовав ему, что вызвало некоторое недоумение на корабле, — там не привыкли, чтобы к их судну относились с таким почтением, тем более, дерзкие и увитые славой сторожевики.

Лихо ошвартовавшись, Дубонос сошел на берег. Его ожидал посыльный с пакетом, где была вложена коротенькая записка от командира тральщика, только что ставшего у стенки на противоположной стороне бухты. Командир тральщика просил Дубоноса прибыть к нему. Дубонос немедленно отправился туда на шлюпке. На борту тральщика его встретили капитан-лейтенант с седыми висками и очень молодым лицом и командир сторожевого катера Черепанов, тоже недавно закончивший ремонт. Капитан-лейтенант весело и радушно поздоровался с Дубоносом и повел обоих к себе в каюту, подхватив под руки. В каюте на столике была приготовлена бутылка коньяку и апельсины в хрустальной вазе.

— Апельсины! — Дубонос удивился: в это время и здесь редкость.

— Дары Аджарии, — сказал капитан-лейтенант, — когда стояли в Батуми, привезли в подарок из Кобулети. Представьте себе, натуральный королек. — Он взял один апельсин, ловко очистил, отделил дольку и, откусив, потряс в руках. — Видите, сочная и темная мякоть королька. Угощайтесь…

Они сидели у стола. Темно-золотистый коньяк покачивался в рюмках, на маленьких тарелочках горками — кожура. Капитан-лейтенант знакомил их с шифровкой штаба. Их катерам было приказано присоединиться к конвою транспорта «Декабрист», идущего к фронту с боеприпасами и людьми для пополнения десантной бригады морской пехоты.

— Таким образом, вам не придется совершать холостого пробега, — сказал капитан-лейтенант. — Время выхода в море лучше всего сохранить в тайне. Даже в таких городках имеются шпионы. Выйдем ночью тихонько, в море перестроимся. Я пойду мористее, с левого борта, вы, Черепанов, ведущим, а вы, товарищ Дубонос, концевым…

На городок, на бухту опустилась темная и прохладная ночь. В кают-компании было тепло, светло, можно было присесть, откинуться на спинку дивана и хотя бы несколько минут отдохнуть. Дубонос провел взглядом по усталым, озабоченным лицам своих товарищей, ему показалось, что даже бурое лицо Баштового побледнело, и тихо сказал:

— Через полчаса мы начинаем нашу настоящую совместную работу, товарищи. Начинаем делить и хорошее и плохое… Мне хотелось, чтобы вы верили мне. Не только подчинялись… а верили. — Он помолчал и так же тихо добавил: — Так же, как я верю вам…

Необычные слова командира, и тем более, что они исходили от такого великана, а произносились тихим и грустным голосом, подействовали на всех. Между этими разными людьми закреплялись нити духовной связи. Пять суток напряженного ремонта помогли. Губанов смотрел на большие кисти рук Дубоноса, на шрамы, прокрашенные въедливым мазутом, на обветренную и грубую кожу. Механик, проживший в труде, умел ценить вот такие сильные и умелые руки. Губанов понял — слова командира прежде всего относятся к нему, так как хорошо продумал их первую встречу.

— Знаете что, Петр Николаевич, — сказал Губанов, впервые называя командира по имени и отчеству, чем сразу же лично для себя сблизил его с Булавиным, — вы для нас — авторитет. Настоящий авторитет. Мы верим вам… мы довольны, что именно вы назначены к нам…

Лицо Губанова гуще покрылось сеткой морщинок, глаза увлажнились, сухие пальцы, приглаживавшие скатерть, подрагивали.

— Я затеял не тот разговор. — Дубонос приблизил свою руку к руке механика. — Но мне хотелось, чтобы у нас была действительно одна душа. Я тогда верю в удачу, когда одна душа. — Он прикоснулся к руке Губанова, и его пальцы уже не вздрагивали. — Дисциплина — одно, а доверие друг к другу — другое… — Он хотел встать, но, примерившись головой к потолку, улыбнулся и снова опустился. — По приходе на катер, ночью, я случайно услышал разговор двух краснофлотцев — ваших, Иван Иванович, нижних… Они говорили о моих странностях, о ботинках. Сорок шестой номер! «Как начнет разуваться — дело швах…» То есть если я начну снимать ботинки, значит, тонуть кораблю, понятно? Я вспомнил после того один рассказ, написанный еще о той войне. Старый капитан, доброволец-патриот с ампутированной ногой, командовал стрелковой ротой, сформированной из кавказских горцев. Рота воевала хорошо. Неизменная удача и небольшие потери суеверием горцев приписывались деревянной ноге командира. Она будто бы отводила пули от солдат этой роты. Во время одного боя роте нужно было во что бы то ни стало удержать рубеж, который бешено атаковали немцы. Рота долго отбивалась, поредела. В последнюю минуту, когда сам капитан лег в окопе с винтовкой в руках и немцы пошли в атаку густой колонной, солдаты потеряли доверие друг к другу. У них дрогнули сердца… И вот капитан на виду у всех отстегнул протез и, положив его перед собой на бруствер, продолжал стрельбу. Он не мог уйти на одной ноге. Все поняли командира и продолжали отбиваться. Последняя атака немцев была отражена. Капитан, кажется, был убит… Я не хотел верить в смерть этого русского офицера, и поэтому для меня он всегда живет. Я читал рассказ на «Трансбалте», по пути из Порт-Саида. Я не предполагал воевать. Война — буду ходить на транспорте. Пришлось. Мало того, появились эти дурацкие ботинки. Иван Иванович, разуваться не буду. Восьмой раз тонуть не собираюсь.

4

Катер отошел тихо и незаметно, как будто скользнул по маслу. На мостике стоял Дубонос. Караван, как было обусловлено, вначале лег на ложный курс, по направлению к Батуми, а в море переменил направление и пошел к фронту. «Декабрист» медленно шел в середине конвоя, и в кильватере за ним — катер. Море успокоилось. Ночью шли на ломаных курсах. Подводные лодки врага бродили где-то в этих квадратах. Перед рассветом оттуда, от Крыма, пришел рокот моторов. Разведчик два раза прошел над караваном и сбросил «сабы». Лампы осветили черные контуры транспорта и конвойных судов. Пулемет, установленный на верхнем мостике, повернулся в сторону бледных куполов парашютов, повисших почти над головой. Колючие огоньки вырвались из стволов и пошли вверх. «Сабы» погасли. Самолет удалился под косыми линиями трасс. Над морем расширялась светлая предутренняя полоса, горы посветлели и явно очертились на небосводе.

Караван обнаружили, нужно было ожидать атаки. Могли быть подводные лодки, самолеты. Торпедные катера противника, базировавшиеся на Феодосию и Ялту, сюда не доставали, караван шел — пока вне радиуса их действий. Опасность, которую все совершенно точно представляли, так как были людьми опытными, ожидали и к ней приготовились.

На мостике стоял командир. Экипаж при свете встающего солнца видел на мостике его фигуру, возникшую из темноты почти так же, как возникли не видные до этого прибрежные скалы, сброшенные в море под действием давних подземных сил. Караван чаще стал изменять углы. «Декабрист» поворачивался так же тяжело и неохотно, как и шел. На верхних палубах густо стояли моряки в полном вооружении, и светлые пятна их лиц пунктирно прочертились над бортами. Это были отличные воины, их вдумчиво отобрали на кораблях и проводили для тяжелого труда. Они хорошо знали друг друга, и им было легко идти в сражение сплоченными воинским братством.

— Мы не должны дать в обиду таких хороших ребят, — сказал Дубонос Горигляду. — Фашисты, а они должны вот-вот появиться, конечно, набросятся на «Кита», на «Декабриста». Нельзя, чтобы пошел ко дну такой славный народ.

— А может, и не появится противник, — заметил Горигляд, всматриваясь в даль.

— Я знаю их повадки, лейтенант. Кстати, посмотрите влево, не кажется вам, что противник уже появился?

Вслед за этими спокойными словами командира над тральщиком взвился сигнал боевой тревоги. Черные точки приближались. Рваные облака, протекавшие по небу, на минуту скрывали эти точки, но, выходя из облаков, они, приближаясь, становились все крупнее и крупнее.

— Вот тогда в последний раз возле меня находился Милочкин, — сказал Дубонос.

Горигляда уже не было. На мостике стоял только командир, его власть и невозмутимое спокойствие сразу почувствовали все, ставшие на свои места по боевой тревоге.

Самолеты снижались для атаки со стороны солнца. Караван изменил курс, чтобы отразить врага в наилучшем положении. В то время как «Декабрист» круто повернулся навстречу «юнкерсам», сторожевые катера развернулись, чтобы принять удар на себя.

Дубонос опытным глазом заметил слаженность экипажа. Он чувствовал блестящую школу Булавина, отконвоировавшего не менее ста транспортов и выдержавшего почти столько же сражений с воздушным противником. Надо было быть достойным такого экипажа.

Самолеты перешли в атаку. Дубонос знал те критические десятки секунд нахождения на боевом курсе, которые так трудно выдержать под прицельным огнем. «Декабрист» шел, казалось, навстречу опасности, и по обеим сторонам его острого носа, так похожего на нос парусного брига, отслаивались зеленые, с прослойкой пены, волны. Старый корабль работал в полную силу своих машин. Скорость ему была бы сейчас очень нужна, чтобы спутать расчеты штурманов противника, но что он мог выжать из своих котлов? Старый, старый пароход! Сколько перевозил он на малом каботаже пассажиров, виноградного сока, джутовой пеньки, рыбы и мандаринов!

Рокот авиационных моторов сменился свистом. Навстречу свисту понеслись тонкие светлые линии, и свист сразу погас. Теперь были непрерывно слышны стук и гул своих орудий и пулеметные очереди, точно чьи-то нервные руки раздирали над морем огромные куски плотной парусины.

«Декабрист» тоже стрелял…

Дубонос отдавал команды. У пушек и пулеметов работали так же уверенно и спокойно, как внизу в моторных отсеках, как у румпеля. Выскакивали дымящиеся гильзы, поблескивали отполированные ребра казны, и у носового орудия мелькали треугольниками сгибы брезентовых рукавов номеров, подающих снаряды. Атака была принята огнем…

Потом море ответило грохотом: высоко взметнулись столбы, будто на пути кораблей вскипели подводные гейзеры. Дубонос услышал визг осколков, и, хотя он отвык от этого визга и непроизвольно захотелось пригнуться, он не пригнулся. Орудие выбросило последний стакан, подхваченный замковым. Светящаяся пыльца опускалась в море, и о борт ударили крупные волны. «Декабрист» шел измененным курсом. Бушприт торчал, как клюв какой-то гигантской старой птицы, не способной уже взлететь с поверхности моря. Тральщик шел опять мористее, катер Черепанова снова нырял впереди. С тральщика сигналили: «Поздравляю с успехом». На мостик пришел Горигляд, взволнованно радостный, с оцарапанным носом, по которому катились алые капельки крови.

— Сбили их с двух заходов! У нас потерь нет, товарищ командир! — кричал он, и этот странный крик был вполне понятен Дубоносу: лейтенанта оглушила стрельба.

— Приказано подобрать летчиков, товарищ командир! — продолжал сигнальщик.

— Два самолета сшибли! — снова кричал Горигляд. — Вот только неясно кто? Наши расчеты уверяют, что они…

На воде плавал только один человек. Резиновый пояс, окружавший туловище вражеского летчика, очевидно, мешал ему и не давал возможности работать руками. Когда катер подошел ближе, стало заметнее испуганное лицо летчика, слипшиеся волосы, бледный лоб. Ему не спеша бросили конец. Боцман, руководивший операцией по спасению, не торопился. Краснофлотцы, схватившись за поручни, что-то кричали летчику и сучили кулаками.

Летчик быстрее заработал руками, замелькали его ладони. Ухватившись за канат, он притянул его ближе к груди. Краснофлотцы, подтащив его метра на два от борта, перенесли канат к корме. Он раскрыл рот, блеснули зубы, он что-то закричал, но вот голова его окунулась в гривастую струю; выпрыгнув почти наполовину из воды, он закричал и снова исчез.

Баштовой был сейчас похож на одного из персонажей репинской картины запорожцев, пишущих письмо султану.

— Вытаскивайте его! — приказал Дубонос.

— Будете говорить с ним? — спросил Горигляд.

— Зачем он мне?

— Куда его?

— В таранный отсек.

— Есть, в таранный отсек!

Лейтенант весело спустился по трапу.

Дальше путь проходил спокойно. Над кораблями барражировали истребители. Обнаженные скалистые берега проплывали перед глазами. Губанов сидел в кают-компании и ел вареную свеклу, круто посыпая ее солью. Пальцы его окрасились.

— Можно? — спросил Дубонос, нацеливаясь в тарелку.

— Пожалуйста, Петр Николаевич…

— Помогает от желудка? — спросил Дубонос.

— Точно не знаю… Просто люблю. Мне всегда кок варит свеклу.

— На тральщике меня угощал командир апельсинами королек. Тоже темно-красный, такой же, — сказал Дубонос, с аппетитом раскусывая бурак.

— А я апельсины не люблю, — сказал Губанов, — они кислят.

— А я не люблю халву. — Дубонос засмеялся. — Помню, в детстве еще, в Николаеве, я на спор съел коробку халвы, и после того так опротивела…

— Теперь халвы нет, — серьезно заметил Губанов, — а ореховую халву я любил.

Они съели тарелку свеклы, вытерли руки и поднялись на палубу, ни слова не сказав о недавно проведенном бое, о своих впечатлениях. Только когда Губанов взялся за поручни, чтобы снова нырнуть вниз, так как опытное его ухо уловило какие-то чужие звуки в правом моторе, Дубонос спросил:

— Как во время этого приключения, — он покрутил пальцем, — вели себя мои критиканы?

— Гетман и Ковтун? — догадался механик.

— Да.

— Как нужно вели себя — работали, — сказал механик и скрылся в люке.

— Как будто всю жизнь воевал наш механик, — сказал Дубонос Баштовому.

— Воевать не страшно, товарищ командир, — приподнимая круглые свои брови, точно нарисованные углем на красном лбу, ответил боцман, — не страшно, когда с пользой. Вот в первом году было трудно воевать, горько. А теперь веселее. Идем к прежним крымским базам. К родному Севастополю. Наверное, скоро начнем немцев со всего водоплеска вытряхивать, товарищ командир.

— Почему так думаешь, Баштовой?

— Все потащили к фронту. Вчера ночью над берегом десятка три лайб и баркасов прошли. В устьях стояли до этого… Ночами идут…

…Катер мчался вперед. Виднелись очертания знакомых берегов прифронтовья. Поднимались на пурпурном закате мыс и далекий шпиль часовни на противоположной стороне бухты. Докатился отдаленный рокот орудийного выстрела береговой батареи. Низко над водой возвращался морской ближний разведчик, свесив поплавки и поблескивая мотором.

— Вот и дошли, — сказал Дубонос Горигляду.

— Первый ваш рейс после ранения прошел благополучно, товарищ командир.

— Вы налет не считаете?

— Заурядная вещь, товарищ командир.

— Вы молодец, Милоч… простите, Горигляд.

Караван вытягивался строго в кильватер Черепанову, который без помощи лоцмана знал проходы в минных полях. «Декабриста» ожидали автомашины, приткнувшиеся для маскировки под стенами домов, под деревьями. У стоянки дивизиона сторожевые катера конвоя встречали представители разведки, чтобы принять пленного немецкого летчика, о котором было сообщено радиограммой-шифровкой.

Дубонос приставал к борту другого катера, ошвартованного рядом из-за тесноты пирса. Таким образом, чтобы попасть на берег, нужно было пройти палубы двух сторожевиков. Команды ошвартованных катеров, зная о поимке летчика, были на палубах. Пленного вытащили из таранного отсека, помещения довольно неудобного и узкого, и передали в руки прибывших в порт представителей нашей разведки. Его усадили в машину и повезли в штаб.

Вечером командир дивизиона, старый приятель Дубоноса по торговому флоту, говорил ему:

— Ты, кажется, попадешь вовремя к нам. Кое-что предстоит.

За окном комнаты на малом газу урчала машина, быстро разгружали хлеб и ящики с продовольствием. На веранде кто-то играл на гармонике популярную песенку «В землянке», и ему негромко подпевали два-три мужских голоса. Ветер, усилившийся к ночи, загибал край чистенькой занавески и шевелил раму. Вестовой, широкоплечий малый с размашистыми движениями и добрым лицом, накрыл письменный стол скатертью, быстро исчез и появился с подносом, уставленным тарелками с салатом из помидоров, консервированной колбасой и холодной кефалью.

— Ты знаешь, Петро, — сказал командир дивизиона, — вот за этим столом, помню, мы не одну ночь просидели с Цезарем Куниковым, когда он готовился к десантной операции на Мысхако. Вот был человек! Все должен был вызнать, все расспросить, все вынюхать. Рисковал обдуманно. Любил людей Куников, зря не хотел сжигать…

Дубонос насупился. Эти слова, может быть и не обращенные непосредственно к нему, прошли холодком по его спине. Снова пришли воспоминания о погибшем экипаже, о друзьях, унесенных морем. Командир дивизиона был достаточно умным человеком, чтобы догадаться о причине перемены настроения своего друга.

— На себя не принимай, Дубонос. Ты в этом случае не виноват. Ты сам знаешь, у моряков все дела видны, как дробинка на блюде. Ни горок тебе, ни щелей, ни блиндажей. Знай, тебя никто не обвиняет, и не полоскай себе больше мозги глупыми мыслями. — Он посмотрел на приятеля, в черных его глазах заблистал молодой и искренний смех. — Ботинки-то опять спасал, Петро? Чертова кукла!

— Опять. — Дубонос отмахнулся своей крупной рукой. — Намокли, потом ссохлись, насилу натянул.

— Ну и чудак! Хочешь, я тебе подарю ботинки. У меня помощник где-то добыл. Прямо скажу, с витрины…

— Таких, как мне нужно, не достанешь. Обязательно на номер меньше.

— Ну тогда давай заправляться, дружище. Вот запеленгуем-ка эту кефальку… А потом потолкуем по-серьезному.

5

На катере Дубонос заметил теперь, после первого боевого эпизода, особо подчеркнутую подтянутость и стремительное исполнение приказаний. Команда явно старалась угодить своему командиру. Дел было опять много. Готовились к крупной операции, где должны были участвовать все мелкие корабли базы.

Напряженное ожидание заметно было в наземных частях и у моряков. Готовилось большое дело. Севастопольцы чаще посматривали на далекие горизонты, моряки из Николаева запели новую песню про свой город, дунайцы вспоминали свой выход к Одессе и Херсону. Ожидание как-то еще больше объединило всех, так как в это время вспомнилось все прожитое — и героическое и трагическое.

Продолжалось по-прежнему все обязательное в такой беспощадной войне. Сражалась морская пехота на Малой земле, «бомберы» топили вражеские транспорты и иногда сами гибли вдали от своих, штурмовики атаковали быстроходные десантные баржи и катера, сбривали огнем брошенные для атак роты горно-альпийских стрелков, подлодки несли свою строгую и таинственную службу, «морские охотники» гонялись за подлодками врага, сторожевики выбрасывали разведчиков, мелкие диверсионные группы, вывозили из Крыма раненых партизан, прикрывали вместе с торпедными катерами «тюлькин флот», ходивший каждую ночь на жертвенный подвиг к Малой земле…

Прикрывая коммуникацию Малой земли, остались без горючего два наших торпедных катера. Они дрейфовали. Нужно было отправить им горючее и тем спасти их. Радиограмма от торпедистов поступила утром, и выход в море в это время суток был очень опасен. Обычно с первыми лучами солнца прекращалась суета на море и корабли ожидали ночи.

Командир дивизиона, объяснив Дубоносу положение, сказал:

— У тебя катер надежный, команда тоже не плохая. Возьми Черепанова и отправляйся.

Катера Дубоноса и Черепанова быстро погрузили бензин, вышли из бухты, обогнули мыс и пошли под прикрытием скалистых берегов. Ведущий катер Дубоноса резко изменил курс и пошел при ясном небе и штиле на виду противника. Команды катеров находились на палубах. Противник, наблюдая за странным поведением кораблей, выжидал. Дубонос, пройдя несколько кабельтовых у берега, снова изменил курс и пошел прямо на город. Враг молчал. Катера развернулись влево и самой узкой частью залива пронеслись на полном ходу, чтобы сразу же попасть под прикрытие артиллерии Малой земли. Батареи врага так и не открыли огня. Маневр Дубоноса наблюдали артиллеристы береговых батарей, которым приказали поддержать катера. Они с недоумением наблюдали странное маневрирование катеров.

Но вот катера проскочили залив. Командир гвардейского дивизиона восхищенно воскликнул:

— Здорово, Дубонос! Но попадись мне в таком положении вражеские катера — моментом бы накрыл!..

Вскоре катера растворились в темной полосе крутого побережья, а вернулись открытым морем вместе с торпедными катерами.

— Вы очень хладнокровны, товарищ командир, — сказал Горигляд Дубоносу на пути к домику командира дивизиона.

Дубонос поднимался широким шагом и молчал. Выйдя на горку, он приостановился:

— Не то слово, лейтенант. Хладнокровные — гадюки, лягушки. Так и называются они хладнокровными. А человек имеет горячую кровь. А раз так, значит, не может быть хладнокровным. Я тоже боялся, когда маневрировал перед их носом. Но знал: не поймут, в чем дело. Будут выжидать, догадываться, а тут мы и проскочим. А легли бы сразу по курсу, без спектакля, могли бы сразу и накрыть. Ведь у них по тому маршруту каждый метр моря пристрелян. Такая наша война. Малы мы, но увертливы. — Дубонос после последних слов невольно оглядел себя и засмеялся: — Малы мы… Тоже придумал, да?

— Вы сейчас уже не кажетесь мне таким… великаном, — сказал Горигляд, — а вначале я даже того… растерялся.

— Ну опять покраснели, лейтенант! — Дубонос взял его под руку и зашагал вперед. — Но во время сегодняшней прогулки вы были бледны и чутки…

— Чуткий? Почему вы вдруг заметили это?

— Вы слышали еще издалека свист снаряда. Я наблюдал за вами. У вас сразу вспыхнули уши, а потом, когда снаряд плюхнулся в воду, вы снова приняли свой прежний вид. Представьте себе, лейтенант, наблюдая за вами, я, может быть, совершенно отрешился от чувства собственной опасности. Однажды, во время боя с торпедными катерами, по моим брюкам ползла медленно-медленно букашка, кажется, она называется божья коровка. Я командовал, кричал, думал о враге, так как он здорово нас тогда защучил, но следил за букашкой. Она меня так заинтересовала, что я не думал о личной опасности. Думал: улетит или не улетит? Слышит ли она пальбу? Откуда она попала на катер? Неужели занесло ветром с берега? Всегда помню эту букашку. Довез ее, помню, до земли, осторожно вынес на траву, лети…

— А теперь такой букашкой был я, товарищ командир?

— А ведь в самом деле могли так подумать, лейтенант!

Дубонос остановился, похлопал спутника по спине и пошел очень быстрым шагом, у веранды домика задержался:

— С вами воевать можно. Вы горды в опасности. Стараетесь ее не замечать. Команда все это тоже видит, будьте уверены. Хорошая школа, где вас учили с Милочкиным. Преподаватели были, как говорится, на высоте…

На веранде появился командир дивизиона, в фуражке, сдвинутой немного набок. Он пожал руку Дубоноса:

— Хорошо отработал сегодня… надул их.

— Рад стараться, товарищ командир, — шутливо отчеканил Дубонос.

— Помнишь, как мы их обманули с плавучим краном? — Обратился к Горигляду: — Вы-то не знаете этого случая. Когда гитлеровцы заняли порт, мы сразу же док увели, с шумом, гвалтом. Они еще не могли сообразить тогда, что почем. А потом решили и плавучий кран украсть. Подошли, срубили якорь, подцепили кран таким это туберкулезным буксирчиком и потащили. Из-под носа увели кран. Надо всегда учитывать разную обстановку, все учитывать… Никогда не падать духом…

6

— Товарищи! — сказал Дубонос. — Мы начинаем работу, о которой все скучали. Мы начинаем штурм первого города на пути к Севастополю и Одессе. Слушайте приказ…

Желтенький кружочек света фонаря упал на листок бумаги. Тихо, чтобы его слышали только те, кому надлежит слышать, зачитал Дубонос приказ командования. Он чувствовал дыхание этих двух десятков людей, доверенных ему, и понимал, как он близок сейчас к ним, какая цель связала их всех.

Десантники подходили и садились на другие корабли, которые должны были перевезти людей и снаряжение. Катер Дубоноса тихо отошел только со своей командой. Люди, еще продумывавшие слова приказа, где была отведена им почетная роль, с уважением снова видели на мостике невозмутимую фигуру командира, которая, казалось, была продолжением боевой рубки. Пулемет, силуэтно черневший вверху, там же, где стоял командир, казался личным оружием его, чем-то вроде большого пистолета за поясом. Отряд мелких кораблей вышел следом, почти зачерпывая бортами — столько нагрузили десантников.

Катер Дубоноса шел в авангарде. Экипаж должен был открыть ворота для штурма. Противник закрыл вход в порт боновыми заграждениями, протянув их между двумя языками гранитного мола, укрепив на плавучих металлических шарах. В глубину были спущены стальные тросы противолодочных сетей. Порт был наглухо заперт. На молу стояли пулеметы кинжального действия, простреливающие весь сектор боковых заграждений, и, кроме того, на помощь всегда могли прийти береговые батареи тяжелых минометов и артиллерии. Взорвать ворота порта было поручено экипажу катера. Корабли, подтянутые для штурма, крейсировали в ожидании момента, когда можно будет прорваться в город и выбросить десантные войска.

Экипаж, готовый к подвигу, мчался к железным воротам. С шумом взлетела волна, и острые брызги пронеслись, как дождь в штормовую погоду. Месяц, повисший над горами, вот-вот должен был уйти, и это время совпадало с началом генеральной атаки. Бледный, какой-то мистический свет, проливающийся из-за береговых скал, создавал впечатление невесомости всего корабля, как будто он мчался в воздушном пространстве.

Люди были безмолвны, и говорили только моторы. Зеленые огни выхлопников словно подгоняли катер. Все было рассчитано. Когда катер выпрыгнет из-под того высокого мыса, нависшего над волной, начнется артиллерийская подготовка. Катер пролетел под угрюмыми скалами мыса, попал в светлую полосу лунного света, протянувшегося умирающей полосой из расщелины гор. И вот… высоты, куда был устремлен напряженный взор Дубоноса, мгновенно и почти одновременно озаряются колючими и длинными огнями. На море падает, как удар миллиона молотов, густой орудийный рев. Тишина окончилась, сражение началось. Дубонос командовал, ощущая под пальцами запотевшие отполированные края «телеграфа». Люди в моторных отсеках мгновенно исполняли все его приказания.

Прожекторы противника уже уцепились за боны. Черные металлические шары, как головы каких-то рогатых чудовищ, плясали на холодном и ярком свету. Потом прожекторы ушли, они лихорадочно прощупывали бухту. Дубонос застопорил машины. Взрывом боновых заграждений был занят Горигляд. Короткие взрывы следуют один за другим. Сети падают на дно, цепи порваны. Кипят винты. Головы чудовищ теперь разбросаны, и над ними бегут косые светлые волны. Противник стреляет. Пулеметов не слышно, но видны полоски столбиков и над ухом свистят пули с коротким певучим звуком: пиу-пиу.

Катер бился о стенки мола. Повинуясь приказу командира, на скользкие камни, покрытые синим мхом, выпрыгнул сигнальщик Кириченко. Он возник вверху при свете прожектора. Баштовой, отличный стрелок, приникнув к пулемету всем своим тяжелым телом, бил по прожектору. Сразу упала темнота такая, что не видно своих ладоней. И только быстрые взмахи фонарем, световые слова летят к своим: «Боковые заграждения прорваны. Путь открыт!»

С моря появляются корабли. Они проходят мимо, как тени. Впереди несутся торпедные катера. Город горит, и черная копоть пожарищ носится в воздухе.

— Торпеды! — кричит над ухом возбужденный Горигляд, увлеченный боем и опасностью.

Торпедные катера разрушают береговые укрепления, то что еще не подавлено артиллерией.

Кириченко прыгнул на палубу, подхваченный руками товарищей. Надо уходить. Командир стоял на мостике, все такой же огромный и наружно спокойный, как символ победы, как олицетворение силы воли и чего-то таинственного, что называется воинским счастьем.

Сильнее дрожал мостик, но катер не двигался. Оттолкнутый шестами от мола, он плясал на волнах. На мостике появился Губанов. Дубонос вплотную приник к нему:

— В чем дело?

— Что-то с винтом, товарищ командир. Очевидно, запутался… Проклятые тросы!

— Освободить винт, Губанов.

— Есть! — Он словно отвалился и пропал.

Быстро сбросив ботинки, исчезли за бортом два краснофлотца. Это Дзюба и Закопаев, здоровые и широкоплечие ребята, пришедшие на флот с началом войны из одного и того же приднепровского села.

Губанов, наклонившись через поручни так, что казалось, вот-вот туловище перетянет и он очутится тоже в воде, наблюдал, как в черной волне то появлялись, то снова ныряли чубатые головы Дзюбы и Закопаева.

— Что там? — спрашивал он.

— Трос намотало на винт.

— Лопасти погнуло, Закопаев?

— Вроде терпимо, товарищ механик! — отфыркиваясь, орал Закопаев.

— Скорее, ребята, — почти молил Губанов.

— Трудно…

Прожектор побежал по волнам. На его сильном луче появились и исчезли два мотобота, широкие и неуклюжие, потом луч вырвал из темноты быстрый торпедный катер, задержался, помогая бить артиллерии. Дотянув до них, луч остановился. Неподвижная цель точно приклеила этот липкий, подрагивающий свет. Неподвижная цель привлекла внимание противника. Со всех сторон на них полетели снаряды и мины.

— Сменить людей. Следующих! — скомандовал Дубонос.

Теперь видно, как за борт неуклюже переваливается грузное тело боцмана и ногами бросается в воду худой и сутулый командир отделения рулевых старшина второй статьи Тютчев. Мины визжали совсем недалеко. Только тем, что цель слишком заманчива и ясно видна, можно объяснить причину промахов. Но «вилка» сжималась.

Смерч, выпрыгнувший из-за кормы, обдал водой и осколками все их суденышко.

Через секунду руки Баштового, будто вымоченные кровью, судорожно вцепились в поручни. Его подхватили и перевалили на палубу, следом вытащили Тютчева.

— Ранены? — спросил Дубонос.

— Да, тяжело, — ответил Горигляд.

— Следующих! Надо спешить.

— Разрешите мне, товарищ командир.

— Нет, вы не пойдете, лейтенант. (Губанов стоял перед командиром, мокрый, измазанный чужой кровью.) Там нужны очень сильные руки.

Противник перенес огонь по катеру. На нем скрестились еще два прожектора. Бой разгорался. Корабли, отвалив от берега, уходили за новыми партиями морской пехоты.

Катер сбил с толку врагов. Они заподозрили какую-то новую хитрость и старались во что бы то ни стало утопить катер, повисший над портом, как привидение.

— Еще одного! — кричали Губанову снизу.

— Я пойду, товарищ командир, — вызвался Горигляд.

— Нет, — сказал Дубонос, — я сам… Мне не раз приходилось распутывать трос, черт возьми.

— Вы?! — воскликнул Горигляд.

— Да. Вы остаетесь за меня. Продолжайте огонь. Может, сумеете потушить эти проклятые свечи.

Дубонос спрыгнул с мостика. Он нагнулся, чтобы сбросить ботинки. К нему подскочил Ковтун.

— Не надо, — крикнул Ковтун, — не надо, товарищ командир!

— Что такое?

— Мы пойдем, мы…

— Ага! Понятно! — Дубонос остался в ботинках. — За мной! — приказал он Карабаке. — А вы, Ковтун, марш вниз. Чтобы, как скомандую, сразу полный вперед.

Ковтун скрылся в люке, а Дубонос и Карабака прыгнули в воду. Прошло несколько секунд, и эти несколько секунд люди катера запомнили навсегда.

И вот командир снова на палубе.

— Полный вперед! — скомандовал Дубонос.

Катер снова ожил. Палуба задрожала под ногами, и суденышко выскочило из лучей прожектора. Дубонос нагнулся над боцманом и тихо стонавшим Тютчевым и сказал им:

— Там не так-то легко было распутать эту чертову снасть.

Затем он поднялся на верхний мостик, мокрый и, казалось, дымный от испарений. С его кулаков, изрезанных о металл, сочилась кровь. Горигляд восхищенно глядел на своего командира; это было трудно заметить, но Дубонос чувствовал сердцем. Так в такие минуты всегда смотрел на него Милочкин, восторженный и храбрый юноша.

— Так нельзя, товарищ командир, — сказал лейтенант, — так никак нельзя…

— Почему?

— Команда может обидеться, товарищ командир.

— Я знаю… Но команда была занята у пушек, пулеметов, у машин. Они начали сгорать, очищая винт… Я не хотел сжигать людей, лейтенант. Они мне еще пригодятся… С сегодняшнего дня я расквитался со своей совестью. Вы должны понять почему. Милочкин понимал меня с полуслова, он понимал меня даже без слов.

— Я тоже понимаю вас, товарищ командир.

Катер приближался к базе. Он подчинялся строгому расписанию боя, который только начинался.

Люди экипажа видели, как с рассветом на мостике ясно обозначилась высокая фигура их командира.

Навстречу подвигу

Они собирались в разведку, четверо моряков-комсомольцев, отобранные из двух десятков добровольцев. В руки наших моряков попали списки казненных немцами детей, женщин и стариков. Немцы специально разыскивали и убивали семьи моряков-черноморцев. Списки были зачитаны на кораблях, базах, береговых батареях, в подразделениях морской пехоты, были розданы на руки. Все прочитали лозунги политуправления флота о новом преступлении немцев: «Моряк, отомсти фашистам за кровь наших детей, наших матерей! Смерть палачам!»

Четверо моряков сидели на берегу, на холодных и мокрых камнях. Они слушали, как кричит черный дятел, им нужно было освоить этот птичий язык для переклички в разведке, они слушали очень внимательно, наморщив лбы и шевеля губами. Василий Кричихин, огромный детина, стесняющийся своего роста, сутулый, с широкой грудью, внимательно следил за главстаршиной Грицаем, который стоял у скалы, вытянув шею, и скрипел с придыханиями и гортанным клекотом.

Грицай вырос в горах Адыгеи, и ему казалось, что в крике черного дятла было что-то похожее на говор адыгейцев.

Кричихину пришлось немало полазить в горах с отрядом морской пехоты; осенью он часто слышал вспугнутую рысь. Рысь визжала, как собака, и подражать ей было не так уж трудно, так же как вою волков, выходивших на оленьи тропы на пастбищах Абаго.

— Кричихин!

Кричихин вытянул шею и быстро закричал:

— Тр-р-р-р…

— Добро, — похвалил Грицай. — Вот именно так турчит черный дятел в хорошую погоду, а ежели в плохую, то у него тоньше получается.

Грицай запел:

— Ти-т-т-т.

В звуках была птичья тоска и, очевидно, страх. Моряки смотрели на серые клубы туманов, плывущих над горами, на свинцовую волну, ударяющую тяжело и лениво о берег. Вот при такой погоде должна именно так печально кричать умная птица.

Грицай опустился на камни.

— Я не люблю рысь, Кричихин, — сказал он тихо, — хитрая и подлая. Видал я однажды, как рысь бросилась на серну. Вцепилась в шею, грызет, когтями и зубами рвет жилы на шее. И кричит она как-то подло. Не стоит нам так перекликаться в разведке. Волк тоже подлый зверь. В стае хитер и, кажется, смел, а чуть отбился — трус. Недалеко тогда ему до шакала — тому и в одиночку и в стае страшно. Будем перекликаться черными дятлами. Потому кричит он по-другому в хорошую погоду, радость чует и никому не мешает жить, как рысь или волк. Одним словом, простая птица…

Птичьему языку учился и застенчивый старший краснофлотец Яков Викторов. Плотный и тяжелый, как слиток металла, батареец-комендор Викторов работал до войны на Севастопольском морском заводе и, конечно, редко слышал крики птиц. Лесная наука доставалась ему с трудом, и Грицай горестно качал головой, наблюдая, как тужился Викторов, как наливалась кровью его шея и играли на ней толстые жилы.

— Что же мне с тобой делать, Викторов? — вздохнул Грицай. — Может быть, ты попробовал бы мычать, как корова или буйвол?

— Попробую, — охотно согласился Викторов и замычал.

Тогда, не удержавшись, прыснул от смеха четвертый разведчик.

— Керим! Тебе сразу стало весело? — Грицай укоризненно покачал головой. — Что же ты, никогда у себя в Крыму не слыхал, как мычит корова или буйвол? Нехорошо, Керим. А ну-ка ты, Керим, закричи черным дятлом.

Керим — татарин из Крыма, ему не больше четырнадцати лет. Он небольшого роста, у него черные глаза, широкое лицо, вьющиеся волосы. Он стоял перед главстаршиной на расставленных по-чаплински ногах, в брезентовых брюках явно не по росту, в бескозырке, на которой видны были следы неумелой перешивки. Керим умел кричать по-птичьи, и Грицай долго слушал его. Улыбка разошлась по рябому лицу главстаршины, он подцепил Керима за штаны и, посадив рядом, полуобнял его.

— Вот так и кричи, Керим, когда потребует обстановка. Самому будет веселей и нам понятней, где ты. А лучше будет, если от Якова не будешь отбиваться. Ты ему поможешь криком, он — штыком или пулей. Так откуда ты, Керим?

— Нижний Чоргун, — прошепелявил мальчик.

— Возле Севастополя, знаю, — сказал Грицай. — Кого у тебя немцы убили?

— Отца. — Керим присел на корточки, взял в руки камешки. — Он был музыкантом, играл на свадьбах. Ему сейчас было бы шестьдесят пять.

— Моей матери сейчас было бы тоже шестьдесят пять, — сказал Кричихин, перебирая камешки. — Говорил ей: «Мама, выбрось мою карточку, если что. Убьют тебя немцы за сына, за матроса». Нет, держала на комоде. Теперь убили маму за эту карточку.

— Моих двух братишек тоже убили, — сказал Викторов, — а ни одной фотографии дома не было. Тут карточка ни при чем. Меня знала вся Алушта. И я всех знал…

Викторов встряхнул головой, ловко снял бескозырку, достал оттуда вдвое сложенную листовку с перечислением казненных немцами и медленно вслух перечитал знакомые фамилии.

Грицай поднялся. На лицо его упал золотой луч заката, пробивший, как стрелой, хмурую, осеннюю тучу.

— Немцу надо тризну устроить, — произнес он, сдвигая строго брови.

Несколько смутившись после слова «тризна», Грицай пошел по тропке, и за ним гуськом остальные.

— Что такое тризна? — догоняя Викторова, спросил Керим. — Я не знаю, что такое тризна, Яков.

— Тризна? — Викторов приподнял плечи. — Ну, как тебе пояснить, Керим?.. Ну, вроде погребального обеда, поминки. Только поминки по хорошим устраиваются покойникам, а по немцу обидно. Ошибся, видать, словом главстаршина…

Они молча поднимались в гору. Каждый из них думал свою думу. Каждый из них вспоминал родных своих, убитых немцами на крымской земле.

Когда разведчики поднялись на взгорье, Грицай наметил рукой линию, и они зашагали плечом к плечу. Вначале шли, размахивая руками, потом руки, повинуясь какому-то объединяющему чувству, сошлись, потом легли на плечи. Моряки шли, твердо пристукивая каблуками, и позади них ворчливо шумело море.

Этих четырех человек объединяло горе. Первая беда, упавшая на их сердца, — Севастополь. Все четверо — севастопольцы. У каждого из них была своя жизненная судьба, но одно общее дело. Кричихин рулевой, с эсминца, сражался за Севастополь, его корабль почти еженощно прорывал блокаду города. Потом он ушел в морскую пехоту и боролся за Кавказ. Викторов и Грицай служили на севастопольских батареях Пьянзина и Матушенко. Керим не захотел оставаться под немцами и присоединился к морским пехотинцам Тарана. Он появился среди моряков с детской «колясочкой» — самодельным колесом, прибитым гвоздем на палку. Мальчишку всерьез не принимали. Но однажды на Кериме задержался опытный глаз командира. Он подозвал его: «Отец там, Керим?» — спросил он, махнув в сторону орудийного рева и дыма. «Там». — «Проведать хочешь?» — «Нет». — «А если нужно?» — «Проведаю». Мальчишка засмеялся, догадавшись, в чем именно дело. «Считать умеешь?» — «Умею». — «Посчитаешь, кстати, где что и как…» Керим ушел на ту сторону. Он переполз огневую линию фронта и, появившись в тылу немцев, покатил по дороге свою «колясочку». Придя в свое село, ставшее базовым прифронтовым, он подробно подсчитал все орудия, танки, повозки, улицы, где все было расположено, и возвратился к севастопольцам. Огонь, открытый батареями, уничтожил технику противника. С тех пор Керим стал заправским разведчиком. Он ходил по знакомым ему селам и катил свое колесо. Керим корректировал стрельбы, сообщал о действиях наших снайперов, устанавливал нахождение передвижных артиллерийских точек немцев. Однажды его увидел отец, потащил домой, но он вывернулся и исчез. Немцы заметили мальчишку. Они схватили его, били, отрезали кончик языка. Керим плакал, кричал, но ничего не выдал. Немцы выбросили его на улицу, и, окровавленный, он приполз к своим. Больше его в разведку не посылали и отвезли на лидере в Новороссийск. Теперь мальчик сильно шепелявил, его речь трудно было разобрать. Моряки ценили его и установили над ним шефство…

— Немцы поддерживают свое господство в Крыму жесточайшим террором, — сказал разведчикам капитан второго ранга, — немцы угоняют жителей и сжигают деревни. К сожженным раньше деревням — Лаки, Новый Керменчик, Бешуй, Айлянма, Чермалык, о которых вы уже слышали, добавились сотни новых…

Гитлеровцы должны быть выгнаны и будут выгнаны из Крыма. Срок их гибели приближается. Он зависит и от нас. Вы должны пройти по крымской земле и пронести весть о скором избавлении. Вы должны помочь группам патриотов, поднимающихся с оружием в руках. Вы должны указать им пути движения и объединения. Ваше задание — трудное, опасное, но почетное. Вы все умеете говорить на языке крымских татар?

— Все, — ответил Грицай.

— Хорошо. А если вы потеряете друг друга?

— Нас соберет крик черного дятла, товарищ капитан второго ранга.

— Желаю успеха, товарищи.

Ночью они вышли в море. Волны трепали катер. Керим прижимался к плечу Викторова и спрашивал, скоро ли Крым. Мальчишка шепелявил, и Викторов с трудом разбирал его слова за шумом волны, зло бьющей в борта, за шумом машин. Кричихин сидел на корточках, как огромная настороженная птица. Появился строгий Грицай. Катер трясло меньше.

— Пора, — сказал Грицай. — Крым…

Вырывало из-под ног скользкие ступеньки крутого трапа. Командир корабля что-то кричал Грицаю. Возле борта уже плясала шлюпка, проваливаясь, казалось, вместе с кораблем в глубокую пропасть волны. Потом шлюпка оторвалась и понеслась к берегу.

Через несколько минут четыре моряка, четыре комсомольца, отобранные по «принципу мести», выпрыгнули на берег. Пенные брызги, как снегом, забрасывали их по самую макушку. Оставляя вмятины глубоких следов на холодном песке, они окунулись в темноту.

Крик черного дятла раздался у скал. Птица кричала так, как обычно, когда предвещала хорошую погоду.

«Железный батальон»

— Нам нужно взять город с моря. Этот город, вы понимаете, ребята, прежде всего — порт, и он нужен нам до зарезу. Конечно, мы атакуем город неожиданно, но если бы даже гитлеровцы разгадали день штурма, все равно мы город должны взять. Мы возьмем город! — говорил капитан-лейтенант, в которого верили, как в Чапаева.

Он был высок ростом, широк в плечах, с решительными глазами, строго прищуренными, с властным ртом и крупным подбородком. Его воля ощущалась в коротких взмахах мускулистой руки, резком голосе и отрывистых командах. Батальон стоял вокруг него и с жадностью ловил каждое его слово: триста моряков в форме морских пехотинцев, но в бескозырках и с расстегнутыми верхними пуговицами гимнастерок, чтобы были видны паспорта бесстрашия и славы — тельняшки, триста молодых и здоровых парней, влюбленных в своего командира, — это было видно по притаенному дыханию, по напряжению их лиц, по одобрительным вспышкам смеха…

Шумели верхушки деревьев, клокотала горная речушка, из ущелья прилетали запахи прелого бурелома и прохлада.

— Мы город возьмем, — снова повторил капитан-лейтенант и взмахнул кулаком, сжатым так, что были видны тугие разветвления вен. — Нам поможет флот, нам поможет армейская дивизия. Дивизия четырех боевых орденов! Я был в этой дивизии и полюбил ее. Они могут ворваться в город раньше нас, отважней. Учтите это. Мы не должны осрамить батальон. Мы ворвемся в город с моря, на то мы и морская пехота. Они ворвутся с суши. Мы захватим с собой наше знамя и поднимем его над тем зданием, у которого мы больше всего уложим врагов. Мы не должны бояться смерти, не мне вам говорить об этом, ведь вы люди — что надо, и многие проверены в боях. Но мы должны жить! Смерть бежит от храбреца. Смерть будет бежать впереди нас, она будет косить оккупантов. Один человек кое-что значит, а три сотни — сила… Вот перед нами кустарник держидерево. Это цепкое дерево, почти что железо. Его обходят люди, коровы, буйволы. Дерево-дзот! Один человек ничего не может сделать с таким деревом, уверяю вас. Он оборвется весь, от макушки до подошв, а вот мы вместе беремся за руки, только покрепче, чтобы кости трещали, чтобы каждый слышал, как бьется сердце у твоего друга… Мы — «железный батальон», — капитан-лейтенант улыбнулся уголками рта, — мы должны смять оборону противника. Все, что он нагородил, понятно? Можно закурить!

Моряки сидели и курили. Ветер относил от них синий дымок. Солнце садилось за горы, лучи пробивали листву и ложились рябыми тенями на медные лица, пропотевшие спины, на сапоги, оцарапанные колючкой, на оружие.

Командир тоже курил медленно. Он не спешил, он знал вкус медленной перекурки и поэтому хотел доставить полное удовольствие своим людям. Он бросил окурок последним и затоптал его сапогом. Его снова окружили люди батальона. Они подсели поближе. Это были боевые друзья. Немало их товарищей пало на крымской земле. Батальон помнил погибших, и в беседах говорили о павших, как о живых.

В последних жарких боях стал у них командиром этот двадцатитрехлетний капитан-лейтенант Вихарев. Он сидел перед ними, каждый моряк был частью того целого, что называлось «железным батальоном», командир говорил с ними на языке дружбы, освященной совместно пролитой кровью.

— Мы верим друг другу, — говорил Вихарев. — Мы должны смять ворота города и ворваться на улицы. Это очень трудно, и поэтому такую работу поручили именно нам. Мой совет — ничего лишнего не есть, не пить. Надо быть готовым к прыжкам, к бегу, надо уметь быстро взлетать на третий и четвертый этажи, одним броском перемахивать улицу. Зигзаг уличного боя очень тяжел, он требует крепких мышц и правильного дыхания… Я уморил вас подготовкой, я чувствую это, но это я делаю для пользы дела, для нашей победы. У многих из вас есть любимые девушки. Представляйте себе, что они смотрят на вас во время штурма. Это иногда помогает красоте удара. Когда окончим войну и мы появимся на побережье, пусть говорят: «Это идут матросы «железного батальона».

Вихарев встал, и, точно повинуясь его безмолвному приказу, поднялись все. Вихарев повернулся туда, где отдаленно гремели орудия на Малой земле.

— У нас погиб командир на Мысхако. Вы знаете его имя. Он — живой. Дух его среди нас. Он видит все, как мы деремся и будем драться. Ему принесли на могилу орден Александра Невского… Надеть все ордена и медали, — продолжал командир. — Чтоб сияло, чтобы немцы знали, кто бросился на них, чтобы им стало страшно. Половина из вас сражалась за Одессу, к ней мы еще вернемся. Половина билась за Севастополь, мы еще увидим его. Мы штурмовали и Феодосию, и Керчь, и Мысхако. Сегодня напишите на свои корабли, что город будет взят. Когда мы пойдем в бой, письма пойдут на корабли. Так делали мы всегда, и это помогало нашему духу. Мы сражались за славу своих кораблей, чтоб ребятам не было стыдно. Итак, написать письма. Я говорю с вами сегодня так потому, что, когда начнется аврал, некогда будет травить большие речи. Мы понесемся на город. Как буря! Как шторм в двенадцать баллов! Вы видите гору, которая перед нами. За нее падает солнце. Это — одна из вершин хребта Маркохта. Если мы взлетим сейчас на нее, мы еще увидим солнце над морем. Моряки оживились, зашумели. Вихарев подтянул пояс — и все сделали то же, он сбил набок фуражку — и все сделали то же. Вершина еще была залита солнечным светом, казалось, плавленое золото течет по известняковым осыпям, омывая кровяные стволы далеких дубов.

Батальон пошел в гору, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее. Моряки шли в рядах по три, так как дорога среди кустов была узка. Когда дошли до ската, чистого от леса и усыпанного плоскими серыми камнями, офицеры задержали взводы и выстроили их в линию. Вихарев подал общую команду, и все бросились вперед.

Сверху уже летели камни, шипела галька, крутилась тяжелая пыль, взбитая подкованными сапогами. Вихарев не торопился. Казалось, он бросил людей вверх, а сам отстал и вот-вот совсем остановится, снимет фуражку и, посмотрев вперед, одобрительно скажет: «Вот и пошли!»

Но он не останавливался. Подъем, казавшийся снизу более пологим, был чем дальше, тем круче и круче. Приходилось иногда припадать, чтобы ухватиться за сухие стебли пырея и кусты полыни, скользившие в руках. Все ближе вершина.

Камни неслись вниз, сбивая семя с трав и свистя. Кто-то крикнул «ура». Моряки, повинуясь этому кличу, перекинули в руках автоматы и, выхватив гранаты, вынеслись на гребень. Их встречал, махая фуражкой, Вихарев. Он достиг вершины первым.

— Пожалуй, мы протараним город, — сказал Вихарев одобрительно. — Мне ясно, вы уже созрели для штурма! А вот солнце, я вам обещал его…

Там, где за изломами скалистых берегов, словно на стене, играли золотые волны, по всему небу щедро летели светлые стрелы…

Приближалось время штурма. Подготовка подходила к концу. Нервное напряжение все больше и больше охватывало всех. Все на побережье знали этот батальон, атаковавший речки, скалы, разносивший в щепы учебные дзоты. Батальон вырыл узкие окопы, и на щели, вырезанные в земле, неслись танки, крутились, скрежеща гусеницами.

Вихарев всегда был со своим батальоном. Он вместе со своими бойцами бросался в атаки, первым шел под прикрытием огневой завесы. Казалось, это свыше человеческих сил, но это были молодые, сильные парни, привыкшие к суровой морской службе и, самое главное, привыкшие к настоящему бою. Но штурм города с моря, штурм укрепленной линии, обращенной дотами и дзотами к бухте, требовал большой тренировки, полнейшей слаженности всего боевого механизма, называемого простыми словами: «батальон морской пехоты».

— Честь командира — это, прежде всего, боевой успех его части, — говорил Вихарев. — Часть должна всегда побеждать. Не победить нельзя. Я тринадцать раз ходил в атаку, вы знаете это сами. Теперь я пойду с вами в четырнадцатую свою атаку. И снова на мне не будет ни одной царапины, уверяю вас.

Моряки батальона отлично знали свое оружие, превосходно изучили автомат, овладели гранатой, ловко вставляли запалы, швыряли точно в цель, с левой и правой руки, лежа и стоя, снизу вверх и сверху вниз, они ныряли так, чтобы пробыть под водой как можно дольше, в одежде спрыгивали с катеров и быстро добирались до берега.

Так продолжалось много дней. Люди в самом деле могли «взорваться от ожидания», как говорил Вихарев. И вот Вихарева вызвали в штаб. Никто не знал, зачем вызывали капитан-лейтенанта, но заметили по возвращении сияние его глаз и строгую улыбку, пробегающую по губам.

А потом была еще одна примета. Перед вечером у палаток остановилась автомашина. Моряки слышали беседу своего командира с приехавшими.

— Фотографировать? — спросил Вихарев.

— Да, — ответил один из приехавших.

— Отказать! — строго сказал Вихарев.

— Разрешите тогда узнать, товарищ Вихарев, как вы стали таким… — начал второй, вынимая блокнот и желтенький карандашик, обкусанный у острия.

— Журналистам отвечаю после победы, — сказал Вихарев полушутливо, но с прежней строгостью.

Уговоры приехавших не помогли, капитан-лейтенант ушел в палатку, автомобиль скрылся за кустами, и вскоре дымок пыли указал его извилистый путь.

— Большое дело начнется вот-вот, — тихо сообщил бывший минер с «Беспощадного», знавший лучше всех повадки своего командира.

…В порт стягивались мелкие корабли. Черные, как комары на пруду, они покачивались в бухте. От перевалов шли грузовики, укрытые брезентами. Под губчатыми баллонами свистели камни размятого шоссе. Грузовики-трехоски были набиты тяжелым грузом «огневой каймы» — снарядами. Штурмовые самолеты нагружались бензином и боевыми припасами.

Летчики пели у капониров ясные свои песни. Притихли береговые батареи. Моряки «железного батальона» каким-то шестым чувством ощущали приближение грозы. Младшие офицеры приказали надеть чистое белье, проверить жетоны, собрать письма на корабли, надеть ордена и медали. «Начинается», — сказали люди батальона. Когда они выстроились квадратами взводов на выбитой каблуками лужайке, из палатки, немного пригибаясь, вышел капитан-лейтенант. Он был обеспечен оружием и гранатами так же, как и все его подчиненные. Остановился перед строем, повернул голову в сторону холма, где было погребено тело хозяина Малой земли, и сказал, властно отчеканивая каждое слово:

— Пришло время, товарищи! Будем достойны его. Я пойду впереди вас, таково правило настоящего десанта. Так делал он. Мы пойдем на настоящее дело. К нему мы готовились. Мы должны пробить стены и ворваться в город. У нас не будет штатов, кроме подносчиков патронов. Мы все триста сразу бросимся в бой. Мы тем и хороши! Мы сразу делаем триста взмахов штыком, сразу летят триста гранат, сразу — триста выстрелов, сразу гибнут триста врагов. Мы живем в прекрасное время, нам будут завидовать. Поздравляю вас с хорошим делом, где каждому найдется место отличиться…

Он замолк, батальон стоял затаив дыхание. Вихарев знал, что каждое его слово должно отозваться в сердцах людей, чтобы они глубже почувствовали все, о чем он думал и что постарался, как мог, выразить. Он посмотрел на светящийся циферблат. Время подошло, теперь оно уже исчислялось секундами.

— Батальон, смирно!

Стукнули ноги о землю, линии голов и плеч протянулись перед его глазами. Ему, молодому человеку двадцати трех лет, были подчинены эти триста людей, готовых идти за ним в огонь и в воду. Тут он впервые понял буквальное значение этих слов. Может быть, только наоборот: вначале в воду, а потом в огонь. Он отдал вторую команду на движение и пропустил мимо себя людей «железного батальона». Мелкие корабли уже ждали их. Труженики, бесстрашные птицы Черного моря!

Команды принимал десант. Кое-где вспыхивали шутка и нервный смех, звякало оружие.

Раздирая волну, прогудели торпедные катера. Они словно вынырнули из-под коряг дубов, сваленных у берега. И, заглушая рокот мощных моторов, ударила артиллерия. Луна повисла у вершины горы, словно воткнувшись гнутым концом в темное тесто. Ожило все, что сухо называется прифронтовьем.

За голосом орудий все же слышно было, как с грохотом вонзались в побуревшее небо багряные столбы. Торпеды, выпущенные по брекватеру, проломили его. В проломы ринулись крейсировавшие под огнем противника сторожевики и мотоботы с людьми, уже прозвавшими себя вихаревцами. Бухта кипела от снарядов и мин. Водяные столбы играли в голубых лучах прожекторов. Корабли подлетели к берегу. В это время они были в самом деле похожи на птиц, морских орлов, как почетно называли их люди.

Первым на берег выпрыгнул Вихарев:

— Вперед, ребята!

Вихарев пошел в свою четырнадцатую атаку — прямо в лоб, прямо на доты и дзоты, на все, что нагромоздил враг у ворот русского города. За Вихаревым ринулся батальон. Уже кое-кто падал. Триста человек сомкнулись для атаки и вломились в город под рев орудий, под зарево пожарищ и грохот падающих стен. Они подготовились к такому делу.

Они разрезали город. Взрываясь на минных полях, проложили пути пехоте, штурмовали улицы и этажи. Знамя Военно-Морского Флота было поднято над самым большим зданием города. Оно играло в лучах прожекторов. Сквозь его полотнища с визгом проносились осколки, но уже ничто не могло сломить древка или сорвать его.

Начался первый день пятидневного штурма, который окончился славной победой.

Content

Аркадий Первенцев
Навстречу подвигу
Рассказы

Валька с торпедной «девятки»

Люди одного экипажа

1

2

3

4

5

6

Навстречу подвигу

«Железный батальон»