Анна Данилова

Миллион для Коломбины

Часть 1

Надя

1

Его звали Семен Михайлович, фамилию его она не знала. Познакомилась с ним, когда позвонила по объявлению и он назначил ей встречу. Ломбарда в маленьком Михайловске не было, а потому золото можно было продать либо кому-то из знакомых, либо тому, кто занимался этим всерьез. Вот как раз таким человеком и оказался Семен Михайлович.

Это был мужчина лет шестидесяти, а может и больше, худой, болезненного вида, сильно сутулый, если не сказать горбатый, с носом, похожим на вязальный крючок, впалыми щеками и большими черными, на выкате, глазами. Но больше всего поразили Надю его губы, точнее, их сиреневый цвет, словно он поел черники или какой-то синей ягоды и забыл вытереть рот салфеткой.

Он принимал, конечно, не дома. Его скромная конторка размещалась в бывшем центре бытовых услуг – громадном сером здании в самом центре города, на первом этаже, рядом с комнаткой, где ремонтировали ювелирные изделия.

Взгляду посетителя сразу открывался маленький деревянный прилавок советских времен со стеклянной витриной, где на потертых замшевых плоскостях пылились тусклые золотые украшения. Скупщик даже не потрудился почистить золото, чтобы оно блестело, хотя цены на украшения были почти такими же, как и в магазине на новые золотые изделия. Все выглядело так, словно он был уверен, что и без усилий и рекламы сможет продать все то, что еще недавно составляло золотой запас какой-нибудь теперь уже обедневшей семьи или отдельно взятого человека, попавшего в долговую или просто жизненную яму. Примерно такую, в какую попала Надя Сурина, точнее Надежда Александровна Сурина, двадцати пяти лет от роду, преподаватель сольфеджио в музыкальной школе.

Она пришла в конторку первый раз еще зимой, принесла все золото, что было, – несколько колечек, цепочку и подвеску в форме целующихся голубков – и получила за все три тысячи рублей. Понимала, что эти деньги не сделают погоды и что теперь вообще уже ничего ей не поможет – все с болезнью мамы летело в тартарары. Ипотека, долги знакомым, все то, что копилось и тянуло Надю на самое дно. Она понимала, что уже очень скоро квартиру, двухкомнатную, новую, которую они с мамой успели даже отремонтировать (мама работала бухгалтером в приличной конторе, занимающейся продажей бытовой техники, и хорошо зарабатывала), ей придется вернуть банку за долги. Она даже срывала объявления о сдаче комнаты, все искала поближе к музыкальной школе, чтобы не тратиться на автобус или такси. Мама умирала, Надя залезала в долги, чтобы оплачивать лечение, и дошла уже до того, что не могла смотреть в глаза всем тем, кому задолжала. Долги просто душили ее. Понимали ли ее знакомые, что она никогда не сможет вернуть им деньги? Кто-то понимал, но все еще надеялся, а кто-то, кто не знал про ипотеку, полагал, что она продаст квартиру и расплатится со всеми сполна.

Оставалась еще одна золотая вещь – подвеска в форме ромба с большим рубином в центре, любимое мамино украшение, доставшееся ей еще от ее матери, от Надиной бабушки, которой не стало восемь лет тому назад. Деньги от продажи ее маленькой квартирки и положили начало квартирной эпопеи, ипотеки…

– А… Наденька. – Семен Михайлович, увидев ее в дверях своей конторки, даже поднялся, оторвав взгляд от экрана компьютера. Может, он играл в игру, а может, смотрел фильм, подумала Надя, приближаясь к прилавку. – Приветствую вас. Как дела? Пришли выкупить золото?

– А что, оно еще цело? Не продали?

– Да я и не собирался продавать. Знал, что рано или поздно вы за ним вернетесь. Ну не может у такой красивой девушки не найтись кого-то, кто не позаботился бы о ней и не выкупил золото. Поэтому и придержал. Достать?

– Вы серьезно? – Она почувствовала, как губы ее задрожали. Что это было? Он издевался над ней или искренне полагал, что она пришла к нему, чтобы вернуть себе золото?

Мысленно, направляясь сюда, она уже рассталась с рубиновой подвеской и жила в съемной комнате в каком-нибудь старом бараке на самой окраине города, поедая пустые макароны.

– Вполне!

Он вышел из-за прилавка и, пощипывая пальцами свой чисто выбритый подбородок, – этакий кривоногий, в темной одежде, источающей запах нафталина, человечек, – разглядывал ее, словно собираясь произвести оценку ее самой. Интересно, подумала она, чувствуя, что слезы уже совсем близко, во сколько он оценит меня? Мои лицо, фигуру?

– У меня мама умерла, послезавтра сорок дней, мне нужны деньги на поминки, – сказала она каким-то не своим, хриплым голосом. – Вот, посмотрите.

Она достала кошелек, где в отделении для мелочи лежала, вжавшись в самый угол, словно не желая, чтобы ее заметили, подвеска.

Умереть, что ли? Исчезнуть, чтобы не было уже так стыдно…

Скупщик подошел к ней совсем близко, еще немного – и он протянет руку, чтобы ощупать, наверно, ее или куснуть, пробуя на ценность, настоящая ли она. Может, еще и лупу возьмет, чтобы рассмотреть ее кожу, волосы, зубы?

Она содрогнулась, когда представила себе это. И с горькой усмешкой вспомнила своего недавнего возлюбленного, Мишку Коротаева, который, оценив масштаб ее долгов, бросил ее, беременную, переметнувшись к ее подруге, Розке, сильно поднявшейся буквально за пару лет на норковых шубах, которыми торговала в павильоне на рынке. История о предательстве самых близких людей, которая уже набила оскомину по многочисленным сериалам. Что поделать, если она повторяется время от времени и в реальной жизни? Хотя, может, это и есть жизнь. Розка была единственной ее близкой подругой и единственным человеком из ее окружения, к которому она не обратилась за помощью в трудную минуту. Если бы не история с Мишкой, Розка точно помогла бы ей, она не жадная.

О последствиях аборта у нее не было желания думать. Быть может, даже хорошо, если она останется бесплодной. Какие дети, когда она никогда не выкарабкается из долгов?

– Замуж за меня пойдешь? – вдруг услышала она и улыбнулась одними губами, словно только они и могли оценить степень черного юмора и цинизма скупщика.

– Вы серьезно? – повторила она свой вопрос, прозвучавший снова в саркастической манере. Нашел время для шуток! И это после того, как она сообщила ему о смерти матери. – Это вы так шутите, чтобы уж окончательно доконать…

– Я вполне серьезно, – произнес Семен Михайлович, начиная какое-то странное кружение вокруг нее. Рассматривает, гад. – Все про тебя знаю… – Он уже шипел ей в спину. – Все-все. И про долги твои большие знаю. И готов все покрыть, будешь в золоте ходить. Шубу куплю соболиную. Твоя подружка-стерва от зависти подохнет на своей норке. Дом куплю на озере, я уже присмотрел. Там одна ванная комната двадцать квадратов.

Он снова возник перед ней и смотрел теперь на нее слегка снизу вверх, лаская ее взглядом. Он как-то изменился буквально за те несколько минут, что мнил себя ее женихом, а может, уже и мужем. Она видела теперь уже не того скупщика, которого не замечала как человека, а мужчину, скорее всего, одинокого и несчастного. Если он все про нее знает, значит, интересовался, справки наводил, думал о ней. Мечтал. Мысленно уже сделал ее своей женой. Неужели влюбился?

– Миньковым самый твой большой долг отдам, Потаповой Людке, Захаровым, соседке все верну до копейки, чтобы ты могла ей в глаза смотреть. Квартира твоя тебе останется – все заплачу, квартирантов туда пустишь, все деньги твои будут, на помаду. Соглашайся. Я не зверь какой. Я ласковый и заботливый. Домработницу наймем, я уже присмотрел, ее Александрой зовут, ее мать у меня двадцать лет отработала, Сашка работящая и воровать не будет. В Париж тебя отвезу, куда хочешь! Деньги есть, на несколько жизней хватит. Сына мне родишь или дочку.

Золото, шуба, Париж… Сцена из дешевой мелодрамы. Надя расхохоталась, и ее хохот перешел в истерический плач. Она и сама не ожидала от себя такой реакции. Семен Михайлович усадил ее на стул, принес воды.

– Ты чего это? От радости, что ли?

Зубы стучали о край чашки с водой. Голова кружилась.

– Семен Михайлович, вы на самом деле предполагаете, что я соглашусь?

– А у тебя выхода нет. Вот просто нет – и все! А если согласишься, я прямо сейчас дам тебе денег, и ты купишь все к поминкам. Даже красную рыбу. Помянешь Антонину Петровну по-царски. Пусть все удивятся и порадуются за тебя, что ты снова при деньгах и у тебя все хорошо. А заодно успокоятся. Ты пойми, все вокруг сразу станут тебя уважать, и не то что здороваться, будут звонить тебе и спрашивать, как ты, что ты, в гости будут звать, на юбилеи, в надежде, что ты придешь с ценным подарком. Они такие – люди. Это сейчас от тебя все отвернулись и наблюдают за тобой со стороны, ожидая развязки. Никто не знает, как ты закончишь. Или, наоборот, как выкарабкаешься из ситуации. И руки тебе уже никто не подаст. Ты для них – ноль, ничтожество. Они презирают тебя. Ты меня слушай, я много подобных историй знаю. И не такие люди ломались. Ты не смотри на эти побрякушки, что у меня здесь, на витрине. Люди мне брильянты приносят, ценные бумаги, разве что почку свою не могут мне продать… Жизнь – она сложная, и не каждой девушке вроде тебя может кто-то предложить то, что предлагаю тебе я.

– Но… Я не…

– И про аборт твой от Коротаева знаю.

У нее от услышанного живот заболел. Словно внутри провернули нож. Как тогда, после операции, когда отошел наркоз.

– И часто вы своим клиенткам предлагаете брак? – Она уже не знала что говорить и как себя вести. То ли обижаться на него и дать пощечину, то ли благодарить уже хотя бы за то, что он хочет ей помочь. Реально.

– Второй раз.

– И кто же был тогда, в первый раз?

– Моя жена. Но это было тридцать лет тому назад. Она умерла в прошлом году. Вот так.

– Извините… И что же теперь делать?

Этот вопрос она должна была задать прежде всего себе, и уж никак не собиралась его озвучивать. Но слова сами вырвались, словно в подтверждение ее слабости, растерянности и, чего уж там, колебаний. Она колебалась, и он это почувствовал.

– Соглашайся, Наденька. Ты ничего не потеряешь. Да, я не молод и не красив, зато богат. И где гарантия, что, встретив молодого красавца, ты на следующий день не повесишься от отчаяния, что и он тебя предал?

Да, такое могло случиться. Она не разбиралась в людях, ей и мама об этом постоянно твердила. И все потому, что в их семье никогда не лгали, что ее просто хорошо воспитали, а поэтому она в каждом новом человеке видела прежде всего все хорошее. И только когда ее обманывали, уже откровенно, глядя бесстыжими глазами в ее честные глаза, она понимала, что ошиблась в очередной раз. По словам мамы, она просто притягивала к себе пройдох и мошенников. Но если раньше рядом всегда была мама, а потому ей не так страшно было переживать все свои обиды и разочарования, то теперь, когда ее не стало и когда она осталась совсем одна, с грузом долгов и проблем на плечах, как жить? На кого надеяться?

– Зачем вам этот брак?

Вопросов было много. И таких, как она, безденежных молодых девушек, которые закладывали, вернее, даже продавали ему последнее золото, чтобы элементарно прокормиться, было немало в городе. Так почему она? Почему?

– Я влюблен в вас, – проговорил, обращаясь к ней уже на «вы», этот синегубый карлик, этот волшебник, единственный в ее жизни человек, который реально мог решить ее проблемы.

Разве такой человек, алчный и бессердечный, может вообще любить?

– И давно? – Она тянула время, чтобы понять, можно ему верить или нет.

– С тех самых пор, как увидел вас однажды в театре, куда вы приходили со своей матерью. На вас еще тогда было красное платье с черной кружевной шалью.

Надя остолбенела. Оказывается, он еще и в театр ходит!

Театр в городе был один, вернее, даже не театр, а так называемый клуб молодежи, куда время от времени со спектаклями приезжала труппа Екатеринбургского драмтеатра. И да, действительно они с мамой старались не пропускать ни одного спектакля. И платье красное с черной шалью у нее имелось.

– Я понимаю, вам сейчас трудно и нужно подумать. Даю вам полчаса. Вы можете прогуляться по парку, поразмышлять. Но потом возвращайтесь, все равно у вас нет другого выхода. Вы же не собираетесь сбегать из города. Вы не такой человек. Не так воспитаны. А потому вам все равно придется распрощаться со своей квартирой, и лучшее, что вы можете потом сделать, это снять комнату в квартире с какой-нибудь бабушкой, которая будет вас раздражать и которую вы вскоре возненавидите. Вам противно будет пользоваться ее ржавой ванной и унитазом, вы будете воротить нос от ее запахов, от ее кастрюль с месивом вместо нормального супа, а потом бабушка впадет в маразм и будет требовать у вас квартплату чуть ли не каждый день по причине своего склероза и слабоумия. Вам все это надо? Подумайте хорошенько и вспомните вашу маму. Вот она точно уговорила бы вас на этот брак. Я – человек достойный и никогда не обижу вас, я знаю, как сделать вас счастливой.

А может, это сон? Она незаметно ущипнула себя за бедро. Да нет, не сон. Вот он, стоит перед ней и предлагает ей новую жизнь.

– Повторяю, подумайте о вашей матушке, такую ли судьбу она вам желала? Вы думаете, что она страдала, умирая, только физически? Нет, моя дорогая Наденька, умирая, она думала о вас, о том, что ее болезнь разорила вашу семью окончательно, и понимала, что вам, без ее помощи, не выплатить ипотеку. Ведь это она зарабатывала деньги, не вы. И вот теперь там, на небесах, она смотрит на нас и волнуется, переживает и просто умоляет вас согласиться выйти за меня. Она была здравомыслящей женщиной и понимала, что деньги играют в жизни не последнюю роль.

Надя представила себе маму, сидящую на облаке и смотрящую вниз, на нее, в растерянности стоящую перед Семеном Михайловичем, обещавшим ей золотые горы, и ей стало совсем уж нехорошо. Но он был прав, она действительно страдала, понимая, что все те деньги, которыми Надя расплачивалась в больнице, она занимала. И что теперь все их планы рушились прямо на глазах. Планы на хорошую жизнь в новой квартире, на путешествия, на новые наряды. Она так хотела видеть свою дочь счастливой и ни в чем не нуждающейся! И как радовалась, когда начала хорошо зарабатывать! Как же несправедливо устроена эта самая жизнь!

Что самое страшное и неудобное ждет ее в браке с этим скупщиком? Он целыми днями так и будет сидеть в этой своей каморке под лестницей, загребая золото. И возвращаться будет лишь вечером. Домработница будет готовить и убираться, а она, Надя, будет принадлежать целый день себе. Даже ужин с ним она сможет еще как-то вынести. Значит – ночь? Спать с ним в одной постели, терпеть его – вот чего она может не выдержать. Да ее стошнит в первую же ночь! Что, если сослаться на нездоровье?

Мысли вокруг этой темы бродили как прокисшее вино.

– Я никогда не жила в браке, не знаю, как все это происходит… У меня будет хотя бы какая-нибудь свобода или же я целыми днями должна буду сидеть дома и поджидать вас с работы?

– Полная свобода, поездки, встречи с подругами. Я не приму только измену.

– Вы ревнивый?

– Нет. Если уж я выбрал вас, Наденька, значит, я вам доверяю полностью.

– Вы не грубый?

– Нет. Мы живем в маленьком городе, и вы можете навести справки обо мне. Расспросите моих соседей или родственников моей покойной жены, и они скажут вам, что я был хорошим и заботливым мужем.

Интересно, как же она может узнать о нем, когда ей нужно дать ему ответ через полчаса?!

– Почему полчаса? Дайте мне время подумать.

– Хорошо. Так и быть. Даю вам время – два дня. И если вы не против, то я пожалую к вам на поминки. Послезавтра, да? Я приду в шесть вечера, раньше не могу, у меня работа.

Она хотела спросить его, на какие деньги она будет покупать продукты, но он опередил ее и, вернувшись к себе за прилавок, достал из ящичка деньги и протянул ей. Пятьдесят тысяч рублей. Он веером развернул купюры, чтобы она могла увидеть их количество.

– Но я не был бы Липкиным, если бы не подстраховался, понимаете? Поэтому вы оставите у меня подвеску. Конечно, она стоит сущие копейки, она очень легкая, да и рубин там дешевый. Другое дело, что она дорога вам как память о матери. Вот поэтому я даю вам целых пятьдесят тысяч, как бы демонстрируя вам свою щедрость и желая расположить вас к себе.

Слушать его было крайне неприятно.

– А если я скажу вам через два дня «нет»? Что будет тогда? Еще один долг?

– Вы согласитесь. Повторяю, у вас нет другого выхода.

– И все же? Мало ли что может случиться!

– Чудес не бывает, моя дорогая Наденька. Если вы предполагаете, что те ваши друзья, что придут помянуть вашу матушку, вдруг все разом простят вам ваши долги, то не обольщайтесь. Такого не будет. Больше того, если поначалу они будут пить и закусывать, искренне поминая Антонину, то потом начнутся уже другие разговоры. Они все, как по команде, напомнят вам о ваших долгах, начнут рассказывать уже о своих проблемах, которые они могли бы решить, верни вы им деньги. Вот так все будет. И после того как они уйдут, вы будете рыдать на кухне, моя тарелки. Но рядом окажусь я, понимаете, и если вы будете благоразумной и дадите мне ответ до того, как придут эти стервятники, чтобы поесть сладкой кутьи, то мы объявим им о нашей, так сказать, помолвке, и я пообещаю им в самом скором времени вернуть долги. Вот тогда вы увидите, какими глазами они будут смотреть на вас, сколько уважения вы прочтете в их взглядах.

– Хорошо, я согласна, – произнесла она тихо, словно стыдясь себя. – Пусть все так и будет, Семен Михайлович.

Она положила деньги в сумку и уже направилась было к двери, как он вдруг взял ее за руку и притянул к себе. Она зажмурилась, ожидая его поцелуя и даже успев представить себе горький нафталиновый вкус его губ, но ничего такого не произошло. Он стоял с закрытыми глазами рядом с ней, совсем близко, и вдыхал запах ее шеи, волос, ее запах.

– Вы, Наденька, пахнете, как роза, – сказал он приглушенным голосом и как-то особенно интимно. Она почувствовала, что краснеет. – Однако подвеску все же оставьте. Дело принципа, знаете ли.

Вот после этих слов она вспотела. От унижения, стыда, ужаса. Какой же он мерзкий! И далась ему эта подвеска!

Она дрожащими руками достала кошелек, открыла его и извлекла маленький золотой ромбик с рубином, протянула ему.

Семен Михайлович посмотрел на нее как-то странно, строго и вместе с тем задумчиво.

– Не сердитесь, не надо, прошу вас. И не думайте обо мне плохо. Вы уже дали мне ответ, и я теперь полностью доверяю вам. Да и дело вовсе не в деньгах. Я уверен, что вы не передумаете.

– Но тогда зачем вам эта подвеска? – спросила она его, давясь слезами. – Потому что вы – скупщик? Потому что у вас это в крови?

– Нет, моя дорогая. Странно, но вам почему-то не пришло в голову, что я живой человек, влюбленный в вас мужчина, и что мне просто захотелось оставить что-то у себя в залог нашей любви. Уже очень скоро все ваши драгоценности, если их так можно, конечно, назвать, снова вернутся к вам и будут лежать в шкатулке с остальными, уже подаренными мной, настоящими драгоценностями.

– Простите меня… Я действительно не подумала… Хорошо, договорились, послезавтра я жду вас в шесть вечера. Только приходите обязательно, мне на самом деле будет тяжело… одной… без вас…

2

Стол накрыли в гостиной, сохранившей следы прежней, благополучной жизни, с хорошей мебелью, картинами на стенах. И скатерть Надя решила постелить новую, с вышивкой. Помогать готовить пришли соседки, те самые женщины, которым, как оказалось, в тот момент ей было еще труднее смотреть в глаза, потому что больше всего их занимал как раз вопрос о том, а где она взяла деньги на этот раз. Ведь продуктов было закуплено много, и поминальный обед должен был получиться не скудным, как Надя предполагала это вначале, когда она решила продать мамину подвеску, а просто роскошным. Мяса и рыбы было много, пироги заказали у одной знакомой, которая лучше всех в городе пекла. Накрывая на стол, Надя плакала, настолько не вязалось это предстоящее обжорство с тем горем, что она переживала. И зачем только люди устраивают эти поминки? Зачем так много есть и пить? Не случайно люди, наевшись и забыв, зачем пришли, начинают за столом петь песни.

– Что, Надя, снова денег заняла? – все-таки не выдержала Лариса Петровна, одна из соседок, молодящаяся одинокая дама, большая любительница цветных нейлоновых костюмов и белых медицинских сабо. Она красила ресницы раз в неделю, поэтому под нижними веками у нее всегда была темная пыль. Она, повесив луковую шелуху на одно ухо, резала лук для селедки – где-то вычитала, что таким образом не щиплет глаза.

– А что еще оставалось делать, Лариса Петровна?

– Отдавать чем будешь?

– Скоро все в моей жизни изменится. И у меня будут деньги.

– В смысле… – Нож завис над доской с луком. – Работу другую нашла? Или банк ограбила?

Шутка была грубой, поэтому Надя решила не отвечать. Позже она услышала, как несколько женщин, помогающих ей на кухне, шепчутся о ней, она слышала слова «долги», «ипотека», «кредит» – ничего нового.

Кухня была заставлена кастрюлями с горячими щами, пюре, компотом. В тазиках под крышками были салаты, в большом контейнере на подоконнике томились пироги с мясом и капустой. К шести часам повалил народ, знакомые и полузнакомые люди, которые рассаживались вокруг стола с видом гостей, пришедших на день рождения, сидели, болтали, и мало кто поглядывал на установленный на особом месте портрет мамы в черной рамке.

Наде казалось, что ей снится какой-то странный и злой сон. Она, разнося тарелки, вглядывалась в глаза пришедших, пытаясь хотя бы узнать их. Было несколько человек с маминой работы, одна из женщин, уловив момент, встала из-за стола и сунула Наде в ладонь рулончик денег, мол от работы. Надя сердечно ее поблагодарила, кивнула и тем, кто вложился в эту помощь. Сунув деньги в карман фартука, она снова метнулась на кухню, где ее поджидали новые порции щей. Конечно, она поглядывала на дверь, ожидая Семена Михайловича. Она с трудом себе представляла, как он сейчас войдет, сядет за стол, чтобы потом, прямо вот здесь, на поминках, объявить о помолвке и пообещать многим из присутствующих раздать ее, Надины, долги. Должно быть, тогда все прекратят работать ложками и уставятся на него. Это будет шок. Для всех. А назавтра все ее кредиторы вздохнут с облегчением. Надя, отряхнувшись, выберется из долговой ямы и будет готовиться к свадьбе. Пусть даже к самой скромной, но все равно ей наверняка купят белое платье, закажут столик в ресторане. И что будет дальше?

После щей было съедено второе, гости нахваливали еду, объедались селедкой и соленой семгой, пирогами и время от времени произносили несколько слов, вспоминая Антонину-покойницу.

«А что, он целыми днями будет на работе, а я буду предоставлена сама себе».

Эта мысль грела Надю до тех пор, пока она в нее верила. А вдруг он ее обманет и поселит в какую-нибудь мрачную квартиру и запретит ей вообще выходить из нее? И денег не будет давать!

В какой-то момент она поняла, что устала, что ноги гудят, голова раскалывается, а перед глазами все расплывается. Она присела за стол, на пустой стул, придвинула к себе тарелку и съела несколько ложек горячих щей. Сделала это машинально, словно организм сам подсказал ей, что нужно делать. Она же сутки почти ничего не ела!

– Очень вкусные щи, – услышала она над самым ухом, повернулась и встретилась взглядом с незнакомым молодым мужчиной. Карие глаза, белокурые волосы. Улыбка до ушей. И чего это ему, интересно, так смешно?

– Со мной что-то не так? – Она нахмурилась, готовая сказать что-то неприятное гостю.

– У вас нос в сахарной пудре.

– Что? – Надя потерла нос. Откуда взяться пудре? На кухне нет ничего, что могло было быть посыпано пудрой. Бред какой-то!

– Я пошутил. Извините. – И лицо молодого человека стало моментально серьезным. – Веду себя как идиот. Но я не понимаю, почему все сидят с такими физиономиями? Ведь никто не грустит. Никто не знал так хорошо вашу маму, как я.

– Что-о-о? А вы кто? С работы?

– Нет, я лежал с ней в одном отделении, в больнице. Чудесная была женщина, очень любила жизнь. Мы с ней часто подолгу беседовали.

– Вы тоже… болеете?

– Да… – Его губы снова тронула улыбка. – Но у меня ремиссия, знаете ли. Поэтому не хочу грустить. Жизнь, она такая короткая.

– Ну и правильно!

Наконец начали подходить подруги мамы, Надя встала из-за стола, чтобы встретить их. Две женщины во всем черном, как и подобает. Тетя Маша и тетя Оля. Пожалуй, единственные женщины, с которыми Наде было легко общаться – у них она не успела занять денег, вернее, и не пробовала даже занимать, потому что знала, что их просто нет. Тетя Маша была учительницей начальных классов, и все знали, что у нее муж алкоголик, который все пропивает. Тетя Оля работала хирургической сестрой, неплохо зарабатывала, но все свои деньги тратила на лечение своего единственного сына от наркомании.

– Как ты, Наденька? – Женщины обняли ее. – Ты чего не заходишь к нам?

– Рядом с больницей кафе есть, могла бы туда заглянуть после трех, я там всегда кофе пью.

– Обязательно зайду, теть Оль. И к вам тоже. Просто как-то… настроения не было.

– Да какое уж там настроение?! Но просто посидеть, поговорить. Может, помощь какая нужна? Деньгами-то мы вряд ли смогли бы помочь, но кое-что из погреба точно бы дали. Закрутки разные, варенье. Картошка, правда, уже закончилась, июль все-таки… И так до мая дотянули.

– А кто эти люди?

– Не знаю… Какие-то знакомые, наверное.

– Да вон, смотри, зашла только что, местная алкашка, ее Наташей зовут. Ты смотри, чтобы она не украла ничего в доме. Накормить – накорми, а потом постарайся выпроводить.

– Да, конечно, накормлю… Ладно, мне надо идти на кухню. А вы присаживайтесь. Вон, два места свободных на той стороне стола, сейчас щи принесу.

За окном уже смеркалось, в гостиной зажгли свет. А Семена Михайловича все не было.

«Обманул, гад».

Что же это получается? Что он просто заплатил ей деньги за подвеску? Интересно, и сколько же она стоит в таком случае? А может, те белые прозрачные камни, что окружали рубин, были брильянтами? Или рубин стоящий…

Но не успела она подумать об этом, как увидела его. Своего будущего мужа. В черном костюме и темно-синей рубашке с расстегнутым воротом. Волосы его седые с черными прядями аккуратно зачесаны назад. Ни с кем не здороваясь, он присел на самом краю стола и как будто бы не замечал Надю.

Она сама решила к нему подойти.

– Спасибо, что пришли.

– Как же я мог, Наденька, не прийти, когда мы с тобой уже обо всем договорились? Я вижу, что ты сделала все правильно, стол хороший накрыла. Вот только народу что-то больно много. Кто все эти люди?

– Не знаю… Какие-то знакомые, соседи, коллеги…

– Понятно. Знакомые знакомых. Ладно, пусть уж себе поедят.

И вдруг он встал и постучал вилкой по рюмке, призывая всех сделать паузу и выслушать его:

– Друзья мои… Мы все собрались здесь для того, чтобы помянуть прекрасную и добрую женщину, Антонину…

Да, может, он говорил и какие-то дежурные для этого случая слова, но Надя все равно была благодарна ему за это. Он единственный, кто вообще так много и хорошо говорил про ее мать, и это при том, что они с ней наверняка не были знакомы.

Рядом с Надей присела за стол Наташа, «алкашка». Она вообще не слушала Семена Михайловича, взяла ложку и принялась накладывать себе кутьи. Седая, одетая в мятый мужской спортивный костюм, дурно пахнущая, она сидела и ела, не обращая ни на кого внимания. Какая голодная, подумала Надя.

– …сегодня непростой день. Да, конечно, Тоня покинула нас, и это очень грустно, нам всем будет ее очень не хватать, но пусть там, – Семен Михайлович задрал голову к потолку, к люстре в виде прозрачного горящего цветка, – где она сейчас находится и откуда наблюдает за нами, ей будет спокойно за свою дочь. Потому что пусть это и не очень кстати, но все мы живые люди…

Он говорил так много, что люди уже порядком утомились, слушая его, и кое-кто снова взялся за ложку или вилку, чтобы продолжить свой обед.

– …и Наденька согласилась выйти за меня замуж. Вот, собственно, это и все, что я собирался вам сообщить. А посему, если здесь находятся те, кому моя будущая жена задолжала…

Надя почувствовала, что лицо ее горит, словно его посыпали перцем! Какой стыд!

– …то пусть они будут спокойны – все долги нами будут возвращены.

Как это ни странно, но именно последняя фраза вызвала реакцию собравшихся. Люди начали перешептываться, хотя именно в этот момент за столом и не было всех тех, кому Надя задолжала.

– Что это за придурок? – спросил сидящий по левую руку от нее молодой человек с карими глазами и светлыми волосами. – Он что, сбежал из психушки?

Надя закрыла глаза и ничего ему не ответила. Пусть думает что хочет.

– Если желаете, я его выпровожу, – предложил он веселым голосом. – Бомжиха какая-то сидит рядом с вами… Гоните их в шею!

И стоило ему это произнести, как Наташа, это полупьяное чудовище в спортивном костюме, вдруг схватилась за горло, глаза ее расширились, словно она увидела перед собой кого-то страшнее себя, потом захрипела и повалилась на соседний стул, а оттуда сползла уже на пол. Кто-то за столом закричал, люди начали вскакивать со своих мест…

– Так, спокойно, без паники… Человеку плохо стало, – с видом хозяина дома или, во всяком случае, человека, который в силах взять ситуацию под свой контроль, вскричал скупщик Липкин. – Выпила лишнего, делов-то!

– «Скорую» надо вызвать, «Скорую»!

– Господи, ужас-то какой!

– У нее было такое лицо, словно ее отравили!

– Да чем отравили-то? Мы же здесь все пили эту водку…

– А она точно водку пила, не вино?

– Она со всего стола брала рюмки с остатками водки и допивала. Вы же все это видели!

– Вам кто-нибудь говорил, что вы очень красивая?

Надя резко повернулась. Похоже, это он сам, этот красавчик-блондин, сбежал из психушки. Нашел время для комплиментов!

Она вдруг поняла, что сделала огромную ошибку, решив устроить эти пышные поминки. И с последним золотом рассталась, и Семену Михайловичу пообещала замуж за него выйти, и все это ради чего? Ради того, чтобы накормить на сорок дней толпу практически незнакомых ей людей?

– Послушайте, вы вообще соображаете, что говорите? – зашипела она на него. – Лучше бы «Скорую» вызвали.

– Да здесь полиция нужна! – воскликнула соседка Лариса Петровна, и Надя заметила, как улыбка исчезла с лица соседа.

– Ее отравили!

– А вы откуда знаете? – спросил кто-то из столпившихся вокруг бесчувственной Наташи.

– Кино смотрю много. Там всегда вот так берутся за горло, когда яд… Большого ума не надо.

Между тем Надин жених разговаривал по телефону, скорее всего общался с кем-то со станции скорой помощи.

– …на поминки… женщина перебрала, схватилась за горло и упала… без сознания. Нет, я не знаю ее имени и не знаю, сколько ей лет, приезжайте уже!

– У вас глаза очень красивые и ресницы длинные… Так и хочется их поцеловать…

Надя посмотрела на молодого человека, который всем своим поведением выказывал полное неуважение к тому, что вообще происходило в этом доме, и покрутила пальцем у своего виска.

– Думаю, что помимо полиции и «Скорой помощи» надо бы вызвать еще и карету для оказания острой психиатрической помощи! – шепотом крикнула она, да так, что засаднило в горле.

– Послушайте. – Молодой человек зашептал ей в ухо, и теперь его тон был совершенно другим. – Вас ведь зовут Надя? Надежда Сурина? Я ничего не напутал?

– Нет, ничего… – Она попыталась отпрянуть от него, потому что не знала, чего еще, кроме неуместных комплиментов, можно ждать от этого совершенно незнакомого ей типа. – Я понимаю, вы знали мою маму и пришли помянуть ее, вероятно, вам кто-то сказал об этом, может быть, даже кто-то из больницы, где она так долго лежала… Но ваше поведение…

Между тем в гостиной стало очень тихо, да так тихо, что, возможно, кто-то из присутствующих, а их было человек пятнадцать, мог услышать их разговор.

– Наденька! – Семен Михайлович неестественно высоким голосом оборвал свою невесту, пытаясь привлечь ее внимание. – Эта женщина-то умерла!

Надя отпрянула от своего соседа, вскочила с места, только сейчас начиная осознавать, что смерть произошла в ее квартире и что теперь она будет как бы отвечать за это. Слова о том, что женщину отравили, не могли остаться незамеченными, как бы ее сосед ни пытался ее отвлечь.

Вот сейчас самое время было Семену Михайловичу продемонстрировать свое отношение к Наде, проявить заботу, взять все хлопоты на себя.

И только она подумала об этом, как увидела его уже рядом с собой. Он, крепко пахнущий одеколоном, склонился над ней и сказал четко и не тихо и не громко, но так, чтобы слышали все:

– Ни о чем не беспокойся, я сам буду разговаривать и с врачом, и с полицией… Запомни – ты ни в чем не виновата. Эта особа могла с самого утра упиться жидкими резиновыми перчатками…

– Чем-чем?

– Такой китайский латекс… Да это и не важно! Ты же видишь, все мы живы и здоровы, и только эта женщина умерла. Ты же не покупала паленую водку?

– Нет, что вы!

Она заметила, что он, воспользовавшись ситуацией, обращался к ней уже на «ты».

– Словом, оставайся на месте и ни о чем не беспокойся. Скорее всего, никого отсюда не выпустят, если действительно предположат отравление. Возьмут еду на экспертизу. Повторяю, ни о чем не переживай. Я все разговоры возьму на себя.

И вдруг он, как-то неуклюже клюнув ее в щеку, как носатый черный ворон, резко повернулся на каблуках и быстрым и решительным шагом направился к двери.

– Если придет полиция, мне конец, – услышала Надя знакомый голос.

– Да что вообще происходит? И какое мне дело до вас и полиции?!

– Я ухожу, но вернусь. Вот когда все поутихнет, тогда и вернусь. И не вздумайте оставлять этого старикана у себя, понятно? Паук!

Она ошарашенно смотрела на своего соседа. Он тоже, похоже, разволновался, и на его бледных щеках проступили розовые пятна.

– Если что, меня зовут Григорий.

С этими словами он поднялся (высокий, статный, молодой! – ну полная противоположность внезапно появившемуся в ее жизни жениху) и, подмигнув ей (или ей это показалось), покинул гостиную. Надя, которую колотило от всего, что происходило вокруг нее и с ней самой, стуча зубами заставила себя повернуться в ту сторону, где лежало невидимое ей тело мертвой старухи-бомжихи (она свалилась куда-то под стол), и поняла, что совсем не готова встречаться ни с работниками «Скорой помощи», ни тем более с полицией. Если Наташу действительно отравили, то ее, Надю, обязательно будут допрашивать, где она покупала алкоголь, продукты, непременно начнут расспрашивать, откуда у нее, человека с такими официальными (и неофициальными) долгами, появились деньги на поминки. Будут опрашивать всех тех, кто находится в ее квартире сейчас и кто был до этого, потому что яд мог подсыпать или подлить кто угодно. Вот только кого хотели отравить? Уж точно не Наташу. Кому она нужна? К тому же люди же видели, как она допивала из всех рюмок, что стояли на столе. Последняя рюмка, судя по всему, находилась неподалеку от того места, где лежали приборы самой Нади. Но ее рюмка с водкой стояла нетронутой.

Некоторые гости, если их так можно было назвать, вернулись на свои места и, поглядывая на дверь, доедали закуски и остывшее «горячее». Это больше всего поразило Надю. Две женщины неопределенного возраста, которых она видела первый раз, спокойно уплетали салат, селедку… Лариса Петровна смотрела на них с таким же недоумением.

– Женщины, вы уж извините, что я вас отвлекаю, но вы… того… не боитесь? А вдруг еда отравлена? – наконец не выдержала она и бросила на Надю виноватый взгляд – взгляд предательницы.

– Вообще-то я тоже так считаю, – неожиданно для нее поддержала Надя. Понятно же, что отравитель не имеет ничего общего с хозяйкой.

– Да эта Наташка чего только не пьет! – отмахнулась одна из женщин, продолжая работать вилкой. – Пить уж точно нельзя, яд может быть исключительно в водке.

Каких только людей не бывает!

На мгновение Надя почувствовала себя героиней какой-то жуткой черной комедии, дурацкого фарса. Вот только смеяться почему-то не хотелось. Ну как, как такое могло случиться, что в столь печальный для нее день, когда ей и без того было тяжело, в ее доме умер человек?

«Если придет полиция, мне конец», – вдруг вспомнила она слова симпатичного блондина. И кто этот человек? Зачем он приходил? Все ну очень странно и жутко!

Но даже не смерть Наташи или поведение незнакомого ей молодого человека тяготили ее, а то объявление, что сделал Липкин в присутствии большого количества людей. Что они теперь о ней подумают? Только одно – она продалась ему. За деньги. Она, молодая девушка, согласилась выйти замуж за старика. История не нова. Быть может, не стоило все же объявлять о помолвке, да еще и в такой день? Могли бы по-тихому расписаться, да и все! Она понимала, что старик сделал это специально, чтобы у нее уже не было обратного хода. Чтобы она уже не смогла отказаться от своего обещания.

Представила себе маму, живую, здоровую, в момент, когда она узнала бы о том, за кого ее любимая и единственная дочка собирается выйти замуж, – вряд ли она бы порадовалась за нее. Скорее всего, заплакала бы. Вот и Надя тоже заплакала. Она вдруг поняла, что попала в зависимость от этого человека. И что она его совсем не знает. Да, он наобещал ей золотые горы, но что ее ждет на самом деле, кто может знать? Да не станет она искать и расспрашивать друзей и родных его покойной жены, чтобы выяснить, каким он был мужем. Глупости все это. И вообще все – ужасная глупость, сотворенная от отчаяния.

Девушка спрятала лицо в ладонях и заплакала уже по-настоящему. «И не вздумайте оставлять этого старикана у себя, понятно? Паук!»

Его звали Григорием, этого парня. Надо же, как точно он охарактеризовал Семена Михайловича! Он на самом деле похож на паука. А паук, как известно, затягивает жертву в свою паутину и убивает ее, высасывает из нее жизнь. Вот и из Нади тоже высосет всю ее молодость и красоту.

Полиция и врач «Скорой помощи» появились почти одновременно, и главной фигурой, которая все им объясняла, был ее «паук». Она попыталась увидеть его со стороны. Как ни странно, он производил впечатление умного и ответственного человека, у него была правильная и грамотная речь, возможно, он начитан и вообще много знает. Ну и взрослый, конечно. Чувствуется, что он сам многое пережил и знает, как вести себя в той или иной ситуации. Он расположил к себе всех, кого занимал теперь вопрос смерти всем хорошо известной старухи-бомжихи. Надя сидела на своем месте, боясь пошевелиться. Ей казалось, что если к ней сейчас подойдут и начнут задавать вопросы, то она просто потеряет сознание и так же, как и несчастная Наташа, свалится под стол. Ну не готова она была ко всему этому ужасу!

Приехал эксперт, пожилой мужчина с копной седых волос, принялся рассматривать то ужасное, ради чего все и прибыли. Надя по-прежнему не видела покойницу. И не хотела на нее смотреть.

– Похоже на отравление. – Фраза, подброшенная в воздух экспертом, ударила Надю по голове. Значит, яд. – Все покажет вскрытие.

Понятное дело.

Все то, что происходило после, она почти не помнила. Это был какой-то ад. Она физически не могла воспринять допрос, мелькание незнакомых лиц, тошнотворный запах пищи вперемежку с табачной вонью. Все мужчины, находящиеся в квартире, курили и давили свои окурки в тарелках с остатками еды. Смотрелось все мерзко, отвратительно. Словно им позволено было по штату превратиться в настоящих свиней.

Следователь с ее помощью пытался составить список всех тех, кто успел побывать на этом поминальном обеде.

– Вы хотите сказать, что не знаете тех людей, что приходили к вам?

– Некоторых знаю, конечно, но многих – нет.

– Ваша мама была человеком общительным?

– Я не сказала бы. Но она работала среди людей, в больших коллективах, возможно, ее там хорошо знали, думаю ценили, поэтому и пришли. Многие из них были и на девять дней. А вот на кладбище людей было мало. Возможно, потому, что шел дождь.

Господи, поскорее бы закончился этот день!

И он закончился. Тело Наташи унесли. Эксперты, упаковав в свои пакетики все, что их интересовало в плане еды и питья, позволили ей наконец прибраться. И Надя, распахнув все окна и впустив свежий воздух, принялась с каким-то остервенением уносить грязную посуду на кухню, все мыть, убирать, раскладывать по контейнерам, запихивать в холодильник. Оставшиеся пироги нарезала на куски и, завернув в пакеты, раздавала людям (их всех отпускали по домам!). И проделывая все это, спрашивала себя, как же это могло произойти, что ей никто, ни один человек ничего не сказал о том, что отравлена могла быть все-таки еда. Те же пироги… Или она просто сходит с ума? Как может быть отравлена еда, когда все, за исключением Наташи, живы и здоровы?

Как-то легкомысленно проводилось следствие, да и вопросы задавались глупые, дежурные. Надя подумала еще тогда, что, умри другой человек, не Наташа, и вопросы были бы другие, и как-то посерьезнее бы все происходило. Да и людей вряд ли так быстро бы отпустили.

Но самым чудовищным и циничным она считала тот факт, что после смерти старушки никто ни разу не вспомнил ту, помянуть которую они приходили. Но пришли же, и кто эти люди? Она маялась, не в силах все это, весь этот бред, осознать.

Ответ на свой вопрос она получила совершенно неожиданно.

Когда за последним посетителем закрылась дверь и Надя осталась в квартире только со своим женихом, он, выпив полную рюмку водки, – бутылку он откупорил собственноручно, – сказал, как сплюнул:

– Я узнал – какой-то идиот поместил объявление о поминках в пенсионерском клубе. Вот кто эти люди, поняла?

Ее словно водой холодной окатили.

– Не расстраивайся, Наденька, что с того, что накормили чужих людей? Все доброе дело сделала. Не жалей. Пенсии у людей небольшие, многие голодают, вот и пришли покушать.

Он мог бы сказать иначе, если бы был злым и жадным человеком, подумала Надя, цепляясь за любую информацию, за любую мелочь, которая позволила бы ей лучше узнать человека, за которого ей предстояло выйти замуж.

– Да я и не жалею…

Ей хотелось остаться наконец одной, разобраться в своих мыслях и чувствах. Она понимала уже, что совершила большую ошибку, согласившись на этот брак. Но, с другой стороны, что, если он действительно выполнит свое обещание и заплатит ее долги?

Она продолжала дрожать, ее подташнивало.

– Потом домоешь посуду, я тебе помогу, – вдруг услышала она и почувствовала, как Семен берет ее за руку и куда-то тянет.

– Что? Что вы хотите?

– Покажешь мне свою квартиру… – Маленькое, еще недавно бледное лицо Семена стало наливаться краснотой. Глаза заблестели.

Надя поняла, что ему нужно, и почувствовала слабость в коленях.

– Вы что это придумали? – Она и разговаривала-то с трудом, словно у нее онемели губы.

– Наденька… Я же тебе помог? Я же обещал, что буду помогать тебе во всем. Но и ты тоже должна доказать мне свою если не любовь, то хотя бы благодарность. Днем позже, днем раньше, но это должно произойти.

Она стряхнула его руку со своей, шарахнулась от него в сторону и больно ушиблась бедром о стоящий рядом стул.

– Вот когда долги мои заплатите, тогда и получите то, чего хотите, – сказал кто-то внутри нее, кто-то более сильный и пока еще с мозгами.

Он рукавом вытер пот со своего лица. Грудь его вздымалась. На кончике длинного носа блестела капля пота.

– Да… ты права. Прости меня. Что-то я совсем… Так не вовремя. Понимаю. Просто целый вечер на тебя смотрел и думал только об одном. Представлял.

Они стояли друг напротив друга, и обоим было неловко и стыдно.

– Семен, спасибо тебе за все. – Она просто заставила себя это сказать, обратившись к нему не по имени-отчеству, а просто по имени, как бы давая ему понять, что готова сейчас хотя бы на такое сближение. И на авансовое «ты», что далось ей с трудом. – Ты действительно помог мне сегодня. Вернее, и сегодня тоже. Мне надо немного времени, чтобы прийти в себя.

– Да, я понимаю… Сам не знаю, что со мной происходит… Я так мечтал о тебе, все эти ночи не спал. Ты не думай, я не старый еще… Я здоровый и крепкий мужчина. И ты очень нравишься мне. Давно уже…

Паук уже давно плел свою паутину. Все про нее вызнал и вонзил свое жало в тот самый момент, когда она была наиболее слаба и уязвима. Когда от нее как от личности осталась лишь одна оболочка. Когда все ее окружение презирало ее. Когда она не знала, как ей жить дальше.

– Ладно, дорогая Наденька.

Он привлек ее к себе и поцеловал быстро в губы. Потом, словно не находя слова, чтобы как-то завершить разговор, просто развел руками, кивнул и, пробормотав: «До завтра», бросился к выходу. Уже в дверях остановился, повернулся к ней и сказал:

– Завтра в десять я приду, мы с тобой составим список всех, кому ты задолжала, и я выполню свое обещание. Спокойной ночи, дорогая. Ложись, завтра помоешь посуду. Там, где мы будем с тобой жить, тебе не придется ничего мыть и убирать. Помнишь, да? Все будет хорошо.

И он ушел.

3

Она лежала на кровати, одетая, в темной спальне, и ждала, когда же ее тело отдохнет и снова наберется сил, чтобы продолжить мыть посуду. Спину ломило, ноги гудели, а голова просто раскалывалась. Она вспомнила, как мама часто говорила ей, когда у нее болела голова, что, мол, организму надо помогать и не позволять ему страдать от боли. Что надо выпить болеутоляющее. Вот и сейчас она словно бы услышала мамин голос, заставила себя подняться, включить свет и отправиться в ванную комнату, где в шкафчике была коробка с лекарствами. Она взяла две таблетки и проглотила, запивая водой из-под крана. В большой кастрюле на столе был компот, быть может опасный, как и все вокруг. Да чушь все это! Глупости! На днях станет ясно, чем была отравлена и отравлена ли вообще была Наташа.

Надя принялась мыть тарелки и складывать их стопкой. Через четверть часа примерно ей стало намного легче – голова перестала болеть. И все, что произошло с ней сегодня, показалось ей не таким уж и страшным. С Наташей все выяснится. С Семеном тоже она как-нибудь разберется и придумает способ, как не спать с ним. Скажет, к примеру, что он храпит, или придумает себе какую-нибудь болезнь, недомогание, чтобы избежать близости. Главное – это дождаться того момента, когда она освободится от долгов. В благодарность за это она постарается позаботиться о нем, попытается разглядеть в нем человека, найти все самое хорошее, что есть. Ну не зверь же он, раз пообещал помочь ей. В любом случае, пока он не выполнит свое обещание, она его к себе не подпустит. Все просто.

Вот так, успокаивая себя, она продолжала убираться на кухне, осторожно мечтая о домработнице и новой жизни. Хотя эту самую жизнь она представляла себе пока что весьма смутно. Было и еще кое-что, что придавало ей силы. Было в Семене что-то взрослое, как если бы он был ее отцом.

Последние годы в их жизни с мамой не было мужчины, и все проблемы они привыкли решать сами. Что, если ее муж действительно возьмет всю ответственность на себя и избавит ее вообще от каких-либо забот? Разве не об этом мечтает каждая девушка, собираясь замуж? И все бы ничего, будь он ну хотя бы немного помоложе и посимпатичнее… А вдруг он какой-нибудь извращенец? Или садист? Или дурно пахнет? Или у него противная кожа?

Нет, об этом лучше не думать. Нет-нет. Так можно и свихнуться.

В полночь раздался звонок в дверь. Полиция? Или Семен вернулся? Надя почувствовала, как кожа ее отреагировала на дурные мысли – она покрылась мурашками.

Подошла тихо к двери и заглянула в глазок. И сама не поняла, почему с какой-то радостью и отчаянием распахнула дверь. Григорий стоял на пороге и сиял, словно заранее знал, что ему обрадуются.

– Привет, подружка!

– Да какая я вам подружка? – попробовала она осадить его, но у нее ничего не получилось. Она действительно была рада его видеть. Вот с кем она немного выпьет и поговорит за жизнь. Как с попутчиком в поезде. – Ладно, заходите.

– Заходи, – поправил он ее, запирая за собой дверь. – Чего выкать-то? Никого же нет!

– Чего пришел? – Она и сама не понимала, почему улыбается. – Выпить паленой водочки захотелось?

– Ну да. Вместе с тобой.

Потом, гораздо позже, она спросит себя, почему она не испугалась его ночного визита? Почему ей даже в голову не пришло, что он явился к ней с определенной целью, как к женщине? Ведь она его совершенно не знала, он мог бы наброситься на нее, изнасиловать или ограбить, да мало ли?! Не было ни страха, ни предчувствия опасности. Наоборот, в квартиру словно ночью солнце закатилось и осветило все вокруг.

– Ладно, пойдем. Я такая голодная! Если не боишься, давай поедим, выпьем. Мне сейчас надо с кем-то поговорить. Представь, что мы в поезде…

Она не успела договорить, как увидела его широкую, лукавую улыбку.

– Да я так и понял, поэтому пришел.

– На самом деле?

– Ну да. Хотя нет, не только для этого. Во-первых, я предположил, что этот противный старикан будет приставать к тебе, пользуясь твоим состоянием, стрессом… Во-вторых, я у тебя кое-что забыл.

– Да? И что же?

Она усадила его в кухне за стол и принялась накладывать в тарелку салат, селедку. Вытерла насухо две рюмки, протянула своему ночному гостю бутылку коньяка, которую достала из книжного шкафа – кто-то подарил этот коньяк маме на день рождения года два тому назад.

– Если что-то забыл, то пойди в комнату, может, на кресле, что там у тебя, куртка, сумка… Хотя я вымыла там полы, а когда поднимала стулья (соседи одолжили), то ничего не заметила.

Григорий встал и направился из кухни не в гостиную, а почему-то в спальню. Надя и тогда не испугалась, пошла за ним, даже и мысли не допуская, что в спальне может произойти что-то нехорошее. Вот если бы с Семеном отправилась туда, тогда другое дело.

Она удивилась, когда Григорий, решительно войдя в спальню, опустился на ковер и извлек из-под кровати спортивную сумку. Она впервые видела эту сумку.

– Ты что же это, вот так запросто зашел в спальню и спрятал здесь свою сумку?

– Ну да. А что? В доме было полно чужих людей. Ты и сама-то не знаешь, кто пришел к тебе поесть кутьи.

– Семен сказал, что в каком-то пенсионерском клубе повесили объявление о поминках, вот и результат – куча голодного народа.

– Понятно.

Он встал и снова ей улыбнулся. Только теперь уже с заговорщическим видом.

– Ладно, пойдем уже. – Она кивнула в сторону двери.

– Пойдем.

За столом они выпили по рюмке коньяку, помянули маму.

– Слушай, Надя, а тебе не страшно вообще? – Григорий с аппетитом поедал салат.

– В смысле? Ты о чем?

– Ты же меня совсем не знаешь. Пустила в свой дом чужого мужика, пошла спокойно с ним в спальню…

Она поперхнулась, он вскочил и, отыскав глазами стакан, налил туда воды из-под крана и протянул ей.

– А что такое? Я не понимаю…

– Говорю – осторожнее надо быть. Ты же меня видишь первый раз! Мало ли что я наплел тебе про маму твою.

– Постой. – Вот теперь она почувствовала, как по спине ее словно проползла холодная змея. – Ты хочешь сказать, что обманул меня?

– Успокойся. Все нормально. Я не опасный.

Но она уже вскочила из-за стола. В глазах ее стояли слезы.

– Слушай, чего ты меня пугаешь? Думаешь, мне не хватило сегодня? Кто ты такой? Что, убивать меня пришел? Грабить? Давай начинай!

Григорий, вместо того чтобы ответить ей, наклонился над сумкой, что стояла возле ног, взвизгнула «молния», сумка раскрылась, и он достал какой-то сверток. Протянул ей.

– Вот, смотри.

– Что это?

– Открой и увидишь.

Она дрожащими руками принялась разворачивать черный пластиковый пакет. Внутри находилась кукла с всклокоченными буклями и в шапке-треуголке и небольшая коробка из-под зефира в шоколаде, а в ней – фотографии.

В воздухе произошло какое-то движение, словно Надя переместилась в другое измерение – так все это было странно и страшно. Запахло чем-то сладким, может, горячим какао или теплыми пирогами. На фотографиях была она, маленькая девочка, сидящая в песочнице в окружении таких же малышей – мальчиков. У нее в альбоме есть такие фотографии. Или вот – мама, с круглым животом, сидит в маленькой комнате, обои в цветочек, за спиной – круглый столик, ваза с розами. И эта фотография тоже ей знакома. Это мама была беременна ею, Надей.

Еще несколько снимков, где она с мамой в парке, на детской площадке…

Она успокоилась – это было первое чувство после того, как она развернула пакет. Григорий – не случайный человек, и он действительно был знаком с мамой. А то, что он намекнул ей о том, что она не должна вот так, запросто, впускать в свой дом посторонних – желание оградить ее от неприятностей. Что ж, он совершенно прав. И ей просто повезло, что Григорий не мошенник и не насильник. И что он просто хочет ей добра, потому и желает предупредить о том, как все это опасно. И ей даже оправдываться было бы глупо, она действительно поступила крайне неосмотрительно, когда впустила его к себе.

– Откуда у тебя это?

– А ты как сама думаешь?

– Если ты был знаком с моей мамой, то только она могла дать тебе эти фотографии. Вот только не понимаю, зачем?

– Скоро все поймешь.

Он интриговал каждым словом, каждым лукавым взглядом, каждой улыбкой, и сейчас, в такой тяжелый для нее день, все это ей было так необходимо!

– Вы разговаривали с мамой?

Зачем она его об этом спросила? Ясно же, что говорили. И когда она показывала ему эти фотографии, наверняка рассказывала о своей единственной дочери, грустила, плакала, понимая, что скоро они расстанутся, что болезнь унесет ее в иной мир, откуда она уже вряд ли сможет помочь ей.

Она бы и разрыдалась, если бы Григорий снова не улыбнулся ей своей потрясающей, легкой улыбкой.

– У тебя была замечательная мама, и я просто не мог не прийти сюда, чтобы не поговорить с тобой о ней.

Единственное, чего она не понимала – зачем маме понадобилось брать с собой в больницу фотографии. Хотя что же тут непонятного – она уходила и хотела видеть перед самым концом все то, что было ей дорого. Вот эти старые снимки.

– Ты сказал, что и сам болен…

– Оставим эту тему. Я поправлюсь. Надеюсь, во всяком случае. Ты же видишь, со мной все в порядке.

Она смотрела на него, и ей в который раз показалось, что она где-то уже видела это лицо. И, как это часто бывает, когда пытаешься что-то вспомнить, память подбрасывала какие-то картинки, запахи, ощущения, то особое настроение, словом все, что может быть связано с этим воспоминанием.

– Ты мне лучше скажи, зачем собралась замуж за этого мерзкого старикана?

– Что-о-о? Ты снова за свое?

– Разве ты не видишь, что это за человек? Ты совсем не умеешь разбираться в людях!

– Кто тебе сказал? С чего ты так решил?

– Ну, во-первых, это и так ясно, раз ты решила выйти за него замуж. Во-вторых, именно твоя мама рассказала мне об этом.

– О чем? О ком? Да как она могла?

– И про аборт рассказала, что переживает за тебя…

Надя машинально закрыла лицо руками. Да что вообще происходит? И как мама могла так поступить? Зачем рассказала ему обо всем? Неужели у нее от болезни рассудок совсем помутился, чтобы делиться такими интимными вещами о своей дочери?

– Значит, так, Григорий. Считай, что ты мне обо всем этом ничего не говорил, хорошо? Иначе я выпровожу тебя прямо сейчас, в ночь… Надеюсь, тебе есть куда пойти.

Он совершенно неожиданно для нее взял ее руки, открыв ей лицо, красное, с зажмуренными глазами.

– Ты не должна выходить за него замуж, поняла?

– Хватит! – крикнула она, уже не зная, куда себя деть и что делать. – Это не твое дело!

– Конечно. Это же не я собрался жениться на старухе. Ты – молодая, красивая девушка! Да ты вообще в своем уме?

– У меня долги! – вдруг выпалила она и замотала головой, словно это могло развеять все ее нехорошие мысли. – Уходи! Все. Достал!

– Долги есть у всех, но не все ломают свою жизнь подобными браками. Что он тебе пообещал? Вообще расскажи, что с тобой случилось? На-ка, выпей, может, тогда сможешь…

И он напоил ее. Чистым, неотравленным коньяком. Она пила и плакала. Напряжение исчезло, и теперь она видела перед собой только красивого парня, который лез ей в душу, проникал своими вопросами в мозг, заставляя ее выкладывать ему всю правду. Но ведь разве не для этого она впустила его? Разве не этого ей хотелось – услышать мнение постороннего человека о ее планах? Он назвал ее полной дурой. А что еще она желала услышать? Все ее объяснения звучали как-то слабо, словно она и сама не верила в то, что говорила.

– Да плевать на деньги! Подумаешь, не можешь смотреть в глаза тем, кому должна. Подумаешь, вернешь квартиру…

Ей захотелось его ударить. Такое вот странное чувство. Словно она разделась перед чужим человеком догола, а он теперь смеется над ней.

– Сколько тебе нужно денег?

– Много, – буркнула Надя, отмахнувшись от него как от мухи. – Очень много. И вообще, это не твое дело!

– Столько хватит?

С этими словами Григорий распахнул сумку и показал ей наваленные как попало вперемежку с носками и майками пачки евро.

Возможно, именно в тот момент она и протрезвела. Во всяком случае, чувство, похожее на страх, вызвало какую-то странную реакцию. Она просто онемела. Григорий же громко, весело расхохотался.

– Это твое? – наконец спросила она.

– А то чье же?

– Закрой сумку, – потребовала девушка. Объяснять ему, что своими деньгами он дразнит ее, раздражает, было бы стыдно.

– Ну ладно.

Он выполнил ее просьбу.

– Откуда у тебя так много денег?

– От верблюда. – Он плеснул себе коньяку и выпил. – Ходят иногда по улицам верблюды и раздают деньги. Ты не слышала?

– Дурак. Не смешно. Я тут перед тобой душу вывернула наизнанку, а ты… ты…

– Давай уже, неси листок и ручку, пиши список тех, кому ты задолжала. Отдадим им деньги, и тогда тебе не надо будет выходить замуж за того паука.

– Это как?

– Очень просто. Не видишь, что ли? Куча денег! Расплатишься – и уедем.

– Как это – уедем? Ты кто такой вообще, чтобы я с тобой уезжала?

– Хорошо, сама уедешь. Просто я подумал, что лучше уж пускаться во все тяжкие в компании.

– Ты это серьезно? Ты не разыгрываешь меня? Деньги не фальшивые?

Она пыталась понять, что происходит. Еще вчера, ради того чтобы расплатиться с долгами, она готова была лечь в постель старика за деньги, по сути, продать себя. Это было условием. А что потребует от нее этот странный парень?

– Но я не смогу вернуть тебе все это… никогда… Думаю, ты это понимаешь.

– Не дурак. Все понимаю.

Ей вдруг захотелось спать. Неожиданно. Она дышала ровно, глаза ее закрывались.

– Не спи, Надя! Быстро вставай и пошли! Быстро, я тебе говорю! Это газ… Газ!

Но она уже его не слышала.

4

– Ты что-то там закричал про газ или я напутала?

Она сидела, завернувшись в простыню, за столиком в гостиничном номере и никак не могла понять, как здесь оказалась. Но гостиницу эту она хорошо знала, в свое время, еще учась в школе, она приходила сюда подрабатывать, мыла номера, заменяя беременную знакомую и зарабатывая карманные деньги. Очень старая и грязная провинциальная гостиница советских времен, двухэтажная, с кадкой с огромной пальмой в центре холла и обшарпанной конторкой для администратора слева от двери. Сколько ни крась и ни обновляй, все равно видно, что все вокруг старое и ужасное.

Сумка с деньгами, которые ей явно приснились, стояла возле кровати. Григорий, одетый и умытый, только что заказал по телефону завтрак в номер.

– Какой еще газ? О чем ты? Ну ты, мать, даешь! Бутылку коньяка уговорила, про какой-то газ выдумала… Вот что творит с мозгами алкоголь!

– Это еще что… – она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла какой-то кривой, странной, – мне приснилось, что эта сумка полна денег!

– Это все коньяк! Это он дурит тебе голову! Откуда у меня, простого парня, чернорабочего по уборке нечистот, деньги?

– Что-что? Чернорабочий по уборке нечистот?

– Нет, вообще-то я музыкант, веду хоровой кружок при заводе, но, поскольку там нет ставки музыканта и руководителя детского хора, так меня провели чернорабоч…

– Все! Хватит врать! Какой ты учитель музыки? Руководитель детского хора? Что ты мне голову морочишь? И вообще, мне сейчас нужно быть дома, ко мне должен прийти жених!

– Ты влюблена. Я только сейчас это понял. Что же ты мне раньше не сказала? Хорошо, давай я отвезу тебя домой. Встретишься со своим женихом. Ты список-то сохранила?

– Какой еще список?

– Черный, какой же еще?!

В дверь постучали, Григорий, подмигнув Наде, открыл дверь и впустил горничную в голубом платье и белом фартучке. Ей было лет под сорок, платье было явно мало, и грудь натягивала материю так, что белые пуговички держались уже на вытянутых и почему-то розовых нитках. Тяжелый хвост на затылке раскачивался из стороны в сторону, пока женщина ставила поднос с завтраком на столик.

– Надя? Это ты? – Горничная вдруг встретилась взглядом с Надей и замерла, словно не веря своим глазам.

Это была знакомая мамы, парикмахерша Валентина. Все знали, что у нее аллергия на какие-то химические препараты, и поэтому она вынуждена была поменять работу. Значит, сейчас она здесь, в гостинице. Скорее всего, работает и администратором, и горничной, может, еще и завтраки готовит на маленькой кухне, расположенной позади банкетного зала.

– Вообще-то мою жену зовут Таня, – сказал Григорий, нахмурившись. – Вы ее явно с кем-то спутали.

Валентина начала водить глазами, оставаясь при этом неподвижной. Конечно, она все поняла и сразу же приняла правила этой игры, объяснения которой так никогда и не узнает. Мало ли зачем этому молодому мужику захотелось, чтобы его жену или просто подружку никто не узнал.

– Да, извините. Что-нибудь еще?

Григорий подошел к столику, осмотрел пустые чашки, маленький кофейник, сахарницу, булочки и масло, пожал плечами.

– Ну ладно, – сказал он. – Если что понадобится, я вас еще раз вызову, хорошо?

– Конечно! – вполне доброжелательно ответила Валентина, косясь в сторону Нади. – Без проблем. Завтрак, кстати говоря, входит в стоимость номера.

– Что-то здесь у вас не очень-то много постояльцев, – заметил Григорий, и Надя никак не могла определить тон его голоса – то ли издевается он, то ли просто шутит или же во всех его вопросах и вообще поведении существует какой-то смысл. Он был непонятный и странный от макушки до пяток.

– Да, конечно… – ухмыльнулась Валентина, – понастроили новых гостиниц, дорогих, с бассейнами, кто же к нам придет? Мы так… доживаем потихоньку. Вернее, умираем.

– И что, весь этот этаж пустой?

– Ну да.

– То-то я заметил, что тихо. Совсем тихо. Постойте… А в соседнем номере, кажется, кто-то есть.

– Нет-нет, никого. Он вообще пустой стоит и без кровати, мы его даже не запираем. А чего там брать-то?

– Спасибо вам. Вы ужасно милая. Вот. – С этими словами Григорий протянул ей пятисотенную. – Мы скоро отправимся на прогулку по вашему прекрасному городу…

– Скажете тоже! – хохотнула Валентина. – Прекрасный город.

– У вас есть какие-нибудь достопримечательности?

– Конечно, есть! Зоопарк с двумя пони и одним пеликаном да музей народных ремесел.

С этими словами она, посмеиваясь, вышла из номера.

Как только за ней закрылась дверь, Надя попросила Григория отвернуться и прошмыгнула в ванную комнату, принять душ и одеться. Вышла оттуда – Григория не было.

– Ау! Ты где?

Сумка стояла прямо возле ее ног. Она не выдержала и потянула за замочек «молнии», приоткрыла и увидела пачки денег. Евро. Вот так, значит, да?

Он появился внезапно, словно возник из воздуха.

– Так, быстро за мной, – сказал он, забирая поднос и направляясь к балконной двери. Легкий ветерок надувал прозрачную занавеску. – Вопросов не задавай, делай так, как я тебе говорю. Сумку, сумку бери!

– Куда мы идем и что вообще происходит?

– Потом объясню.

Зачем-то переселились в соседний номер, позавтракали. Григорий то и дело выходил на балкон, словно проверяя что-то. И возвращался задумчивый, серьезный.

– Мне страшно, – наконец призналась Надя. – Мне и кусок в горло не лезет. Ты от кого-то прячешься?

– Да. Я деньги украл. Взял у одной сволочи. Мне же все равно пару месяцев осталось, понимаешь? Вот я и решил, зачем упускать такой случай?! С деньгами как-то веселее умирать, ты не находишь?

Надя, услышав это, почувствовала, как кожу ее покалывает, словно в кровь запустили маленькие иголки.

– Постой…

– Я правду говорю. Не думаю, что за мной следят, но надо быть очень аккуратным, понимаешь? Конечно, я должен был тебе рассказать это раньше. Но ты не бойся, здесь все тихо и чисто, и никому в голову не придет, что я в этом городе. Я же просто сел на поезд и приехал сюда, в эту глушь.

– А мама? Ты придумал про мою маму?

– Нет, не придумал. Я на самом деле полежал немного в больнице, мне надо было сделать кое-какие анализы. Там мы с ней и познакомились. И когда она рассказала мне про себя, тебя, я признался ей в том, что украл деньги. Если бы твою мать можно было бы спасти, я бы все деньги ей отдал. Но…

– Этого не может быть! Ты признался маме, что украл деньги? И что она?

– Она сказала, что ты в долгах и что если денег у меня действительно так много, то я мог бы помочь тебе. И чтобы ты приняла меня, чтобы поверила мне, дала мне все эти фотографии. Теперь понятно?

– Но это так не похоже на маму…

– Она до последнего думала о тебе. К тому же у нас, у людей, которым осталось жить всего ничего, мозги работают несколько иначе. Мы – отчаянные, понимаешь?

– И что теперь делать? Что, если тебя найдут?

– Вот поэтому я и рассказал тебе все сейчас. Смотри, у тебя два варианта. Деньги я дам тебе в любом случае, и ты сможешь выкупить до конца квартиру и расплатиться со всеми. Ну и остаться здесь, в этом городе. Но можешь поехать со мной. Ты же сама видела, сколько денег. Попутешествуем, повеселимся, мир увидим… Я вот лично давно хотел увидеть Петербург. А ты там была?

– Нет, не была.

– Повторяю, мы можем прямо сейчас отправиться туда, но ты должна понимать, что за мной могут следить, а потому тебе находиться рядом со мной опасно. Реально опасно.

Цветные картинки с видами Петербурга поплыли перед Надей, наслаиваясь одна на другую и бередя ее воображение, дразня ее. Отправиться путешествовать с красивым парнем после всего ужаса, что ей пришлось пережить здесь, в этом городе… Нет, она не верила, что это может быть опасно. Опасно оставаться в своей квартире, где каждая вещь будет напоминать ей о смерти мамы, о ее болезни, о долгах и унижениях, с ними связанных, о скупщике золота Семене Михайловиче и его сиреневых губах, о помолвке, о поминках и смерти бомжихи Наташи…

– Ты возьмешь меня с собой? Можно?

– Ну, если ты только будешь себя хорошо вести. – Он широко улыбнулся, показывая белые здоровые зубы. Какой же он был красивый!

– Ты о чем? – Она напряглась. – В каком смысле надо себя хорошо вести?

– Ох, нет-нет, совсем не то, о чем ты подумала. – Он выставил руки ладонями вперед, как бы останавливая ее предположения и опасения. – В этом плане можешь быть совершенно спокойна. Самое большое, на что я способен, это нежные поцелуи в щечку.

– А ты расскажешь мне, что нужно будет делать, если тебе станет плохо? Может, укол какой-нибудь сделать или таблетку дать? Ты понимаешь, о чем я?

– Никаких уколов и таблеток! Со мной будет все хорошо, у меня еще полно времени! Единственно, что от тебя потребуется, это полное подчинение.

– В смысле?

– Скажу – поехали, значит, надо быстро собраться и поехать. Скажу – выбросить телефон, значит, ты его выбросишь. Вернее, я извлеку из него сим-карту и все. И не задавать лишних вопросов. Да, я тоже считаю, что меня вряд ли кто найдет, потому что никто и не знает, что это именно я забрал эту сумку. Но, с другой стороны, нельзя недооценивать своих врагов. Вдруг меня кто и заметил?

– А поподробнее нельзя?

– Вот это точно нельзя. Никаких вопросов. Главное я тебе рассказал. Ты должна себе уяснить, что я не опасен. Я не убийца, не разбойник. Да я вообще адвокат! Серьезно! Где твой телефон?

Она протянула ему мобильник, и он вытащил оттуда сим-карту, сломал ее и выбросил в окно.

– Адвокат. Хорошо, пусть. А ты женат? – зачем-то спросила она, вертя в руках мертвый телефон.

– Уже нет. Свободен как птица. Моя жена бросила меня, как только узнала, что мне отрежут ногу.

Надя остолбенела. У него нет одной ноги? То есть есть, но искусственная, протез. Плюс онкология. Не слишком ли много для такого молодого и красивого парня?

– Слушай, хоровик-затейник или как там тебя, чернорабочий по уборке нечистот и адвокат в одном флаконе… Ты же развел меня, да?

– А ты повелась! – захохотал он.

Она схватила с подноса нож, которым намазывала масло на булку, и швырнула в него.

– Повелась! – Он хохотал, держась за живот. – Говорю же, пить надо меньше!

– Да что ты за человек такой?! Как ты мог? Зачем? Что я тебе плохого сделала? – Слезы мешали ей говорить. – И про маму, выходит, наврал?

– Нет, про маму – нет. И вообще, это же она дала мне эту сумку с деньгами…

Он был невыносим. Она уже и не знала что делать. Получается, что он все сочинил, разыграл ее, а она мысленно уже перенеслась в Петербург и, чтобы избавиться от своего прошлого и, главное, избежать брака с Семеном, готова была даже подставиться под пули бандитов, охотящихся за деньгами.

– Ненавижу тебя! – Она даже не успела это произнести, как Григорий рванул к ней и зажал ладонью ее рот.

Со стороны распахнутой двери балкона доносились голоса. Разговаривали в их номере, том, откуда они благополучно ушли, прихватив вещи, булки с маслом и кофейник.

– Они гулять пошли… – говорила Валентина приглушенным голосом. – Осматривать достопримечательности.

Ей кто-то что-то ответил, но слов разобрать было невозможно, как и определить, кому принадлежал голос, мужчине или женщине. Григорий одной рукой крепко держал зажатым Надин рот, а другой крепко сжал ее запястье. Она кивнула, мол, поняла, что надо молчать и не двигаться, и тогда он отпустил ее. Сердце ее колотилось. Она поняла, что в их номер кто-то вошел, тот, кто ищет Григория. И теперь он расспрашивает Валентину, куда делись постояльцы.

– Пеликаны… народные ремесла… – донеслось до Нади. – Да, они точно ушли, вы же видите, их нет. Позавтракали и ушли, я сама им завтрак приносила, кофе там…

Валентина не дура. Поняла, что их ищут. Кому, как не ей, знать, что подноса после завтрака в их номере нет, не с собой же они взяли его к пеликанам. Значит, где-то прячутся. И из гостиницы не выходили, иначе она увидела бы, да и ключи бы забрала. Будь на месте Нади другая девушка, не стала бы выгораживать и лгать, сдала бы Гришу с потрохами. Но она узнала ее.

Хлопнула дверь, стало тихо. Надя с Гришей подошли к балкону, но бесполезно – он выходил на другую сторону гостиницы, где был разбит небольшой парк со старыми липами и дубами.

– Сиди тут и не двигайся, – получила девушка приказ и кивнула. Зимний дворец заслонил собой всех бандитов сразу. Будь, что будет.

Гриша вышел из номера, но дверь за собой не закрыл. Видимо, отправился в ту сторону, где находился холл с окнами, выходящими на парковку перед входом в гостиницу. Вернулся очень скоро.

– Все нормально, не волнуйся. Они уехали.

Она слушала его молча.

– Сейчас вызовем такси и отправимся в Екатеринбург, а оттуда уже в Питер. Как тебе программа?

– Да отлично! – воскликнула она, хотя от волнения с трудом говорила. – Просто супер!

– Вот и хорошо. Давай собирайся. В смысле, допивай свой кофе, доедай булку. Сколько отсюда до Екатеринбурга?

– Сто тридцать километров.

– Хорошо.

– У тебя загранпаспорт есть?

– Да, есть… Мы с мамой мечтали…

– Заедем, заберем все твои документы.

– А продукты… Там же все пропадет, прокиснет. – Она включила хозяйку.

– Дашь ключи от квартиры соседке, скажешь, чтобы забрала все продукты, чтобы за квартирой следила, цветы там поливала… Вот, дашь ей сто евро. Она все сделает. Женщина она нормальная, я видел.

– Но что я ей скажу?

– Скажи, что ты отправляешься, предположим, в Крым, на море. Да, именно на море, потому что тебя все достало. И что ты не хочешь видеть своего жениха. Сделай вид, что ты с ней откровенничаешь, скажешь, что ты чуть не совершила ошибку, согласившись выйти за него замуж.

– Но она непременно спросит про долги! О моих долгах уже весь город знает, наверное!

– Скажешь, что тебе одобрили кредит, и ты сама со всеми расплатишься, в том числе и с ней, с этой, как ее…

– Ларисой Петровной.

– Вот именно. Ты ей сколько должна?

– Двенадцать тысяч.

– Евро?

– Что ты?! Откуда у нее такие деньги? Рублей!

– Отдашь. Еще добавишь, что нашла работу. Словом, все объяснишь ей, но быстро, скажешь, что у тебя поезд… автобус, вернее. Да, именно автобус, который довезет тебя до Екатеринбурга, а оттуда уже на море. И не забудь добавить, что если тебя кто-то будет спрашивать, то она вроде как ничего не знает, поняла? Когда твоя Лариса Петровна получит свои деньги, она наверняка поверит тебе и все сделает.

– Да вообще-то она человек ответственный. Постой… А как же полиция? Наташа? Может, они тоже будут меня искать? Вдруг окажется, что ее отравили, да еще и в моем доме?

– Вот поэтому даю тебе на разговор с соседкой минут пятнадцать, не больше! А я буду ждать тебя за домом, в такси. Все поняла?

Ее лихорадило. В гостиничном номере было душно, кондиционеров там никогда не было. А за окнами плавился под жарким июльским солнцем маленький и пыльный Михайловск. Отчего же хотелось поскорее вырваться отсюда? Из этой скучной и унылой жизни, от всех этих людей, которые крепко держали ее на коротком поводке, наблюдая за ее страданиями и унижениями. От Семена Михайловича с его паучьими повадками и сладкими обещаниями. Неужели судьба улыбнулась ей, и она, пусть даже и с таким опасным и малознакомым человеком, отправится в другой мир? Пусть это будет Питер, прекрасный, красивейший город, где ее никто не знает, где можно затеряться среди его красивых домов, дворцов, музеев! Да никто их никогда не найдет, все это глупости. Ну украл он эти деньги, он же не дурак, понимал, когда проворачивал эту аферу, наверняка сделал так, чтобы не оставлять следов. Конечно, хорошо бы выяснить все подробности этого дела, где и у кого он их взял.

Так, размышляя обо всем сразу, Надя уже сидела в такси, на заднем сиденье, и мчалась в сторону своего дома. Прямо перед ней был затылок Григория. Какие же красивые у него волосы, светлые, как солома, надо же, натуральный блондин. А какие глаза! Карие, веселые. Да, она много раз замечала, что он именно весел. Весел и беззаботен. Неужели эта легкость и готовность подарить улыбку возникает лишь в этих трагических обстоятельствах, когда человек вдруг осознает, что жизнь коротка и ему осталось немного. А потому лучше уж веселиться, радоваться тем дням и ночам, которые ему отпущены! Что ж, она и сама сейчас испытывает почти то же самое. Нет, не то. Как-то неправильно она подумала. Даже цинично. Она-то здорова и не собирается умирать в ближайшем будущем. Но отчего же то напряжение, в котором она находилась последнее время, начало ее отпускать? И это при том, что ей ясно дали понять – она в опасности, раз согласилась быть рядом с Григорием. И ей ведь предложили выбор – либо оставаться дома и продолжать жить своей жизнью, либо отправиться в путешествие, срока которого никто не знает.

Что движет ею? Какие чувства? Но уж точно не рассудок. Будь она умна и рассудительна, то наверняка приняла бы предложение Липкина и жила бы себе спокойной, благополучной жизнью. Глядишь, новый муж дал бы ей денег, и она отправилась бы в Питер сама. И ходила бы по Невскому без оглядки, что кто-то может выстрелить…

Фантазии ей было не занимать, да и с воображением было все в порядке. Должно быть поэтому, увлекшись созданием целого воображаемого фильма о предстоящей поездке, она и не заметила, как машина остановилась позади ее дома. Да, именно позади дома, а не перед крыльцом. Все правильно. Если за домом следят, то сразу же обратят внимание на такси и сидящего в нем мужчину. Григория.

– Я пошла.

Григорий сунул ей в руки конверт с деньгами.

Надя вышла из машины и, обогнув дом, вошла в свой подъезд. Старалась не оглядываться, чтобы не привлекать к себе внимание. Уже поднимаясь к себе, вдруг представила, что возле ее двери, на ступеньках сидит ее жених – Семен. Вот что она ему скажет?

Но, к счастью, никого в подъезде она не встретила. Сначала зашла к себе, и сразу же в нос ударил застарелый запах пищи, табака. Нужно было бы проветрить, но нет времени. Совсем. Надо взять документы и уходить.

А вещи? Он ничего не сказал про вещи. Хотя это ведь и так понятно, что надо бы взять самое необходимое: джинсы, свитер, платье, любимую куклу…

Она собрала все, что было нужно, в сумку, проверила, заперты ли окна, затем вышла и позвонила соседке в дверь, молясь о том, чтобы та была дома.

– Лариса Петровна, привет! – Девушка постаралась ей улыбнуться, из вежливости, чтобы сразу расположить к себе и чтобы не дать ей повод насторожиться. – Вы не могли бы зайти ко мне буквально на минутку? Хочу вам кое-что показать.

Лариса Петровна на этот раз была в розовом шелковом халатике, на ногах – неизменные белые сабо. Волосы ее были мокрыми, должно быть она недавно приняла ванну. Любопытная соседка, ни слова не говоря, последовала за Надей.

– Я уезжаю, – сказала Надя и, придумывая на ходу, объяснила причину своего отъезда, все в точности, как и советовал ей Григорий.

Соседка слушала, глядя на нее расширенными от удивления глазами. Порой она даже забывала хлопать ресницами, смотрела на Надю завороженным взглядом, едва дыша.

– …я не ожидала, что мне кредит так быстро одобрят, да и сомневалась, одобрят ли вообще, поэтому и согласилась выйти замуж за Семена Михайловича… Но сейчас, слава богу, все в порядке, и я сама, без него, смогу решить все свои проблемы.

Лариса вдруг кинулась к ней и крепко обняла ее.

– Надя, дорогая, как же я рада! Я сегодня целую ночь не спала, все представляла тебя женой этого старика! Он мерзкий! Ты видела его губы? Словно их обвели химическим карандашом! Пренеприятнейший тип!

– Вот, – мягко перебила ее Надя, вкладывая ей в ладонь купюры. – Это долг плюс проценты, здесь, если перевести из евро в рубли, примерно двадцать тысяч. И плюс еще немного, чтобы вы присмотрели за квартирой. Ну и продукты все заберите. Я не могу здесь больше оставаться. Вы понимаете меня?

– Да, конечно! Спасибо за денежки… Они мне сейчас очень даже кстати. Но ты не думай, вот лично я никогда не сомневалась в том, что ты мне все вернешь. Разные ситуации в жизни случаются, я же все понимаю…

Надо было уходить, быстро.

– Ладно, Ларисочка Петровна. Мне пора. Вот ключи. Не поминайте лихом!

Зачем она так сказала? Ну, сказала и сказала. Хотя со стороны это могло выглядеть так, словно она прощается с соседкой навсегда.

– Пусть ангел-хранитель поможет тебе, Наденька! – Лариса обняла ее, в который раз обдавая ее запахом сладких духов и шампуня.

– Спасибо!

Надя выбежала из подъезда, не выдержала и оглянулась – вроде бы никто за ней не наблюдает. Вернулась в машину, села позади Григория, погладила его плечо, как бы говоря, что все в порядке. Тот кивнул. При водителе не стоило говорить, как все прошло.

И машина покатила в сторону шоссе.

5

В машине она задумалась о том, что их может ожидать в Петербурге, и настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что перестала обращать внимание на происходящее, а когда подняла голову, чтобы оглядеться, то увидела в окно совершенно не тот пейзаж, который должна была увидеть, направляясь в сторону Екатеринбурга. Вместо ожидаемого указателя «Нижние Серги» перед ней промелькнуло совершенно другое название населенного пункта – «Шарама». Они мчались по трассе в сторону Красноуфимска!

Она ткнула пальцем в плечо явно задремавшего Григория, к которому мгновенно изменила свое отношение, и зашипела ему в ухо, так, чтобы не услышал водитель:

– Ты куда меня везешь? Мы едем в другую сторону!

Не поворачивая головы, довольно миролюбиво, уж точно не тоном маньяка, он ответил, слегка склонив голову в ее сторону:

– Так нужно.

Надя потребовала, чтобы они вышли из машины, поговорить.

– Я все это делаю ради нашей безопасности. – Он опередил все ее вопросы. – И только я ответственен за тебя. Поэтому просто доверься мне и все.

– А деньги? Ты же обещал, что я верну долги.

– Когда мы окажемся в более-менее безопасном месте, ты свяжешься со своими знакомыми и попросишь их сообщить тебе свои банковские реквизиты, после чего переведешь деньги. Это просто.

А если ты меня обманешь, хотела спросить она, но почему-то не посмела. Что-то происходило с ней, она чувствовала, как невольно подчиняется Григорию. Да, безусловно, он ей нравился, и она знала за собой эту не очень-то правильную особенность попадать под влияние мужчины. Все мужчины, а их было всего трое, имели власть над ней. Вот такой дурацкий, слабый характер. Вот и сейчас, находясь рядом с мужчиной, который ей нравился, который к тому же еще был смертельно болен, она с трудом сопротивлялась его воле и в каждом его поступке старалась найти что-то хорошее, что могло бы его оправдать. И это удивительно, что она сейчас, понимая, что маршрут изменен, решилась на бунт.

Мысли заработали в обратном направлении, Надя лихорадочно пыталась понять, какой вред он может ей причинить, чем может быть опасен? Чем вообще могут быть опасны мужчины? Во-первых, мужчина может ее изнасиловать, что в случае с Григорием сразу же исключалось. Он болен, и этот вопрос его не интересует априори. Может заинтересоваться ее деньгами, как это было в случае с Мишкой Коротаевым, который поначалу, решив, что у них с матерью много денег, буквально прилип к Наде, а потом, после того как мама заболела и семья утонула в долгах, просто исчез, оставив ее, беременную. Но сейчас, с Григорием, как раз все наоборот, и первый шаг к тому, чтобы продемонстрировать свою щедрость и заботу по отношению к ней, он уже сделал – она вернула долг Ларисе Петровне. Тогда что еще от нее может быть нужно? Чтобы она всего лишь разделила с ним последние месяцы его жизни, чтобы была рядом, когда он попытается получить от этой самой жизни последние крупицы радости и счастья? Чтобы не быть одиноким перед тем, как уйти в мир иной?

Как было бы все просто, если бы те деньги, что лежали у него в спортивной сумке, были его собственными, а не украденными! Если бы не было реальной опасности быть обнаруженными и, возможно, убитыми!

Они стояли на обочине дороги. Собирался дождь. По небу неслись огромные фиолетовые тучи, ветер шумел в ветвях деревьев и ерошил вялую траву на поле. Пахло пылью и чем-то сладким, может быть теплыми, прогретыми июльским солнцем полевыми цветами? А еще ветер трепал светлые волосы Григория, до которых так хотелось дотронуться рукой. Наде показалось, что все это уже было. И это поле, и этот ветер, и это лицо, глаза, губы… И запах трав и цветов. Не хватало только плеска воды и пения птиц. А еще… Она закрыла глаза и будто бы увидела странную картинку: краснеющую прямо на глазах еще недавно такую прозрачную воду, ржавый топор, стайки мальков на песочном дне…

Она открыла глаза, подняла голову.

– Ладно, поступай как знаешь. Просто я нервничаю.

Она хотела сказать, что уже не уверена в том, что поступила правильно, согласившись поехать с ним. Что она просто не оценила степень риска и опасности, и что она не хочет умирать. Что ей страшно.

Но он, Григорий, словно услышав ее мысли, вдруг сгреб ее в охапку, прижал к себе и поцеловал в макушку.

– Упокойся, вот увидишь, все будет хорошо. Просто доверься мне и все. Да, мы, возможно, чуть позже отправимся в твой любимый Петербург, и рано или поздно мы все равно туда приедем. А сейчас, чтобы не думать о плохом, ты составляй наш питерский маршрут, экскурсии там, музеи, театры… Поверь мне, все это реально. Просто мы должны оторваться от тех, кто, возможно, ищет меня. Пусть уж лучше я перестрахуюсь, чем буду рисковать.

– Они, эти люди, реально могут нас найти?

– Думаю, что у них фантазии не хватит… Хотя, повторяю, мы не должны недооценивать своих врагов.

– Ладно. Я все поняла. Но последнее: кто они, эти люди? И почему ты с такой легкостью забрал их деньги?

– Один зарвавшийся чиновник. И для него эти деньги – может быть, одна миллионная доля, понимаешь? Это для него вообще не деньги. И может, меня на самом деле никто не ищет, и это я такой мнительный. Но твою бродяжку-то кто-то отравил… Вот что меня насторожило!

– Да, я понимаю. Все. Хорошо. Обещаю, что больше не буду расспрашивать тебя об этом. Поехали.

Но даже произнося это, она до конца не была уверена в том, что доверяет ему полностью. Просто колесо ее судьбы слишком резко крутанулось, и она уже несется, просто летит в какую-то другую жизнь. А лучше она будет той, что ее ожидала бы, останься она в Михайловске, или нет, разве кто может знать?

Такси остановилось возле придорожного кафе «Браво» в тени березовой рощи. Григорий расплатился, и таксист, зачем-то подмигнув Наде, махнул рукой и уехал. Должно быть, принял их за любовников и пожелал им в душе приятной поездки. Таксист вообще оказался на редкость тактичным – всю дорогу молчал. Должно быть, решила Надя, ему посулили ну очень хорошие деньги.

На парковке перед кафе, небольшим строением желтого цвета с острой высокой крышей, стояло несколько фур и скромных автомобилей. Поскольку собиралась гроза, посетители расположились внутри кафе, на крытой же террасе со столиками ветер уже разметал бумажные салфетки, которые белыми крупными бабочками летали вокруг.

– Я ужасно голодная, – призналась Надя.

– Аппетит – это признак здоровья, – сказал Григорий.

Значит, у него нет аппетита, с грустью подумала Надя, вздохнув.

Однако он заказал, как и она, макароны с мясом, салат и компот, и все это съел, даже глазом не моргнув. С очень даже хорошим аппетитом. Потом, подозвав официантку, женщину средних лет в цветастой блузке и черной юбке, с накрашенными яркими губами, спросил, как им добраться до города.

Женщина протянула им визитку, на которой было только имя Виктор и телефон. Частный таксист. Он приехал через четверть часа и отвез их в гостиницу «Ковчег», расположенную на улице Спартака. Двухэтажное вытянутое наподобие барака здание из белого кирпича с красной вывеской. Они сняли номер на втором этаже, и Надя первым делом решила помыться.

– Слушай, в номере нет ни душа, ни туалета! – заключила девушка, обойдя номер, состоящий всего из одной небольшой комнаты с двумя деревянными потертыми кроватями, заправленными голубыми застиранными покрывалами, двумя стульями и тумбочкой с допотопным телевизором. Окно выходило на парковку.

– Пойду поищу, – сказал Григорий. Он после сытного обеда выглядел бодрым, веселым и уж никак не походил на смертельно больного человека.

«…У меня ремиссия, знаете ли. Поэтому не хочу грустить. Жизнь, она такая короткая», вспомнила Надя слова Григория на поминках. Она имела самое смутное представление о ремиссии, но, кажется, это – улучшение здоровья во время болезни. Что ж, уже неплохо.

– Душ за отдельную плату, и ключ от душевой и туалета на ресепшне, – смеялся он, разводя руками. – Вот такой ненавязчивый сервис. И все это на первом этаже. Сейчас поеду куплю мыло, шампунь. Что еще нужно?

Она взглянула на него и ничего не ответила.

– Ясно, сам решу.

И уехал.

Вернулся с пакетами, полными на самом деле всем необходимым для дороги и жизни. Купил все вплоть до палочек для ушей, плюс сладости, фрукты.

Надя спустилась в душ, вернувшись, съела яблоко и улеглась на свою кровать, что рядом с окном. И сразу услышала, как зашумел дождь – сначала по подоконнику застучали редкие капли, потом все потемнело, и по стеклу полилась вода, словно на гостиницу обрушилось все небо с его тучами и серыми потоками влаги.

Григорий тоже последовал ее примеру и вернулся из душа бодрый, довольный, с розовым лицом. На его плече висело новое голубое полотенце.

– Спать так спать, – сказал он, расстегивая ремень джинсов.

Надя отвернулась, чтобы его не смущать. Скрипнула его кровать – он лег.

Если бы кто увидел ее здесь, в этом убогом гостиничном номере, лежащей на соседней койке рядом с таким красивым молодым мужчиной, подумал бы, что они брат и сестра. Как странно устроена жизнь, и чего только в ней не случается!

Еще одно странное чувство испытывала она, оторвавшись от своего прошлого и ринувшись в новую жизнь – какое-то несерьезное отношение к той опасности, которая, если верить Григорию, нависла над ними. Вроде бы она ему поверила, ведь деньги-то – вот они, она сама их видела, целая сумка. И если бы он их не украл, то с какой стати стал бы на себя наговаривать? Значит, все-таки украл. И за ним, что тоже нельзя исключать, могут следить или, во всяком случае, искать его. Но если он сел на первый попавшийся поезд, то почему вышел рядом с Михайловском? Не самое удобное место, между прочим.

– Гриша… – тихо сказала она, проверяя, спит он или нет.

– Да, что случилось? – ответил он спросонья.

– Все думаю… Хорошо, что мы поехали на такси, хотя еще лучше было бы отправиться просто на частной машине. Таксист тоже может проболтаться.

– Да он вроде не из болтливых.

– Но если к горлу приставят нож или пистолет?

– Ух какие страсти ты рассказываешь… – Он говорил уже едва слышно, как человек, почти погрузившийся в сон.

– Ты где сошел, когда приехал к нам, на вокзале?

– Ну да, а где же еще?

– И сразу в больницу?

– Да, конечно… – Она услышала, как он начал тихонько посапывать. Уснул. Задремал.

– Больница в самом Михайловске?

– Ну да…

– Скажи, какой красивый у нас вокзал!

– Да, очень…

– С колоннами, как дворец, его строил архитектор…

– Да, с колоннами… Давай уже спать, а?

Она вздохнула. Вокзал с колоннами. Откуда бы ему вообще взяться… Да и мама лежала в больнице в Арти, что в сорока семи километрах от Михайловска. Какой уж теперь сон!..

6

Стоило ей только проснуться, как волна страха окатила ее с головой. Словно и не холодный дождь поливал снаружи стекла гостиничного номера, а именно страх. Он солгал ей. Но чтобы убедиться в этом, надо все-таки с ним поговорить. Быть может, про вокзал с колоннами он пробормотал просто во сне, а она зацепилась за это. Мало ли что человек может повторить, находясь в полудреме!

Надя открыла глаза, повернула голову. Соседняя кровать была пуста и аккуратно застелена. Он в туалете или снова в душе? Может, отправился прогуляться? Или вообще исчез. Сбежал. А сумка?

Девушка, набросив на себя легкое покрывало, поднялась и прошла до стола, заглянула под него. Сумка. Прислушалась к тишине. Нет, шагов не слышно. Тогда она быстро выдвинула сумку и заглянула в нее. Деньги были на месте. А это значит, что Григорий не сбежал. Или же сбежал, оставив ей кучу денег?

Она усмехнулась своим бредовым мыслям. Вернулась, села на кровать и уставилась в окно. Комната наливалась сумерками, было почти темно. А что, если ей деньги померещились? Она снова встала, включила настольную лампу и заглянула в сумку. Нет, все в порядке, они на месте. Она ведет себя так, словно это она украла деньги и теперь постоянно проверяет, не исчезли ли они, не приснились ли ей.

А что, если взять эту сумку и сбежать?

На этот раз она засмеялась почти в голос.

Что, если и с Григорием было то же самое, и он не смог побороть искушения – взял то, что лежало так близко, достаточно было только протянуть руку?

Она не услышала шагов, дверь распахнулась, и в комнату вошел Григорий, увидев Надю, завернутую в покрывало, тотчас вышел и постучался.

– Да входи уже!

Он вошел.

– А я тут прогулялся немного.

– Под дождем, я поняла.

– Скажем так – постоял на крыльце гостиницы. Вид унылый, конечно, но ничего. Живут же здесь люди.

– Поедем уже отсюда, а? Ты же и сам понимаешь, что тебя здесь никто не достанет… Это такая Тьмутаракань!

– Провинция. А я, знаешь, люблю провинцию. Маленькие городки, поселки, деревни. Люблю рыбалку…

И тут, словно из распахнутого окна, потянуло запахом свежей рыбы, тины, реки… Надя тряхнула головой, стараясь избавиться от наваждения.

– Кинь мне джинсы, а?!

Он подал ей одежду и отвернулся.

– Ты врешь мне на каждом шагу. Вот так, – сказала она, осмелев и пользуясь тем, что он не видит выражения ее лица.

– В каком смысле?

– Ты сказал, что приехал в наш город на поезде, а у нас поезда не ходят. И никакого железнодорожного вокзала с колоннами нет. Я проверяла тебя, и ты попался.

– Но как-то же я сюда приехал! – Его голос звучал спокойно. И это тоже было странно.

– Должно быть, так же, как и сейчас, на машине.

– Да, ты права. В городе вокзала нет, но есть станция «Михайловский завод», что в десяти километрах от города. Но об этом я узнал уже в поезде, изучая местность по интернету.

– Ты не ехал на поезде. И знаешь почему?

– Конечно, знаю.

Она резко повернулась, натягивая край блузки на бедра. Машинально подхватила рукой свои волосы и, уложив на затылке в толстый жгут, укрепила заколкой.

– И в больнице ты нашей не был. А если и был, то маму мою не видел. И знаешь почему?

– Знаю, потому что она там не лежала, так?

– Да, она последние два месяца лежала в больнице Арти, это в пятидесяти километрах от нас. Там и больница лучше, и врачи. Скажи, что тебе от меня нужно? Где ты раздобыл мои фотографии? И как узнал о поминках? Кто ты вообще?

Он с совершенно невозмутимым видом взял со стола яблоко и откусил. Потом улыбнулся, словно это было единственным его оружием или просто беспроигрышным средством общения.

– Ну да, наврал! Врал с самого начала.

– Но почему я? У меня же нечего брать!

– Да при чем здесь это? Да, я приехал в Михайловск на машине, вернее, на трех разных машинах. Москва – Казань – Пермь… Ехал куда глаза глядят, пока вечером не оказался в твоем городе. Вышел на первой же попавшейся темной улице, такой глухой и заросшей старыми тополями, что аж жуть… Увидел свет в твоем окне, а там люди… Зашел в подъезд, поднялся, увидел, что дверь в твою квартиру открыта и туда заходят люди, потом кто-то вышел покурить на лестницу. Я постоял, послушал, понял, что это поминки. Разговорился с одной женщиной, она мне и рассказала про твою маму. Ты прости меня, но я, как тот мошенник, что ходит по свадьбам да банкетам со своим хрустальным фужером, вот только на поминки заглянул…

Она проглотила и это. Возможно, окажись она на его месте, то есть в поисках еды и ночлега, так же вот забрела бы на огонек в чужую квартиру, откуда доносится запах еды и где среди большого количества народа легко затеряться.

– Но фотографии мои у тебя откуда?

– Честно?

Она замахнулась на него, как это делают дети, полусерьезно, желая дать понять, что сердятся.

– Нашел в твоем почтовом ящике.

– Ты что, все ящики там прошарил?

– Нет, только твой, по номеру квартиры определил. Мне же надо было узнать хотя бы что-то о твоей семье. Может, письмо какое с именем, да мало ли! Квитанции…

– И что, неужели они лежали вот просто так? Мои детские фотографии? И без конверта?

– Нет, почему же, конверт был. Простой, коричневый, и на нем написано… Да вот же он, я тебе сейчас его покажу!

Надя ушам своим не поверила и следила теперь за каждым движением Григория. Снится ли ей все это?

Большой мятый конверт коричневой плотной почтовой бумаги он положил на стол. На нем было написано размашистым почерком «Надежде Суриной. Лично в руки».

– Вот я лично в руки тебе и отдал.

Почерк был незнакомым, то есть не ее и не мамин. Но фотографии точно их, семейные. Может, кто-то из знакомых решил как бы подарить их ей или вернуть, подсунуть инкогнито в такой печальный момент, чтобы после мамы у Нади осталось больше фотографий-воспоминаний?

– Ты сама-то можешь предположить, кто подкинул тебе эти фото?

– Нет. Не знаю. Ни у кого не должно было быть этих фотографий. С чего бы?

– Но родственники-то у вас есть? Быть может, какая-нибудь тетушка?

– Да нет никого!

– А отец?

– Утонул.

– Извини.

– Да ладно, чего уж там. Он давно утонул, я тогда в школе училась, мне лет десять было. Мы поехали на рыбалку, на машине, мы вообще часто выбирались за город, позагорать, отдохнуть. Папа вообще не умел плавать, но было очень жарко, он пошел просто окунуться и не вернулся…

– Какой ужас… Представляю, как все это было тяжело… Тело нашли?

– Ну и вопросы ты задаешь! Хочешь меня отвлечь от своих сказок?

– Да! – Он снова широко улыбался, и глаза его светились совершенно непонятной радостью. Удивительный тип, она рассказывает ему о том, как утонул ее отец, а ему весело. Может, у него с мозгами проблема?

– Конечно, нашли! В тот же день и нашли. Там люди были рядом, рыбаки, один нырнул и вытащил папу… Мама с тех пор на речку не ходила, хотя плавала отлично. Отец ей всегда говорил: «Тоня – не тонет».

– Не сердись на меня. Да, я понарассказывал тебе разных глупостей, а мне тогда хотелось только одного. Поесть и поспать. После того, что я сделал, стал мнительным, я и сам не ожидал от себя, что я такой трус.

– Постой, так ты, значит, не больной!

– К счастью… Прости.

Она бросилась в нему и принялась колотить его кулаками в грудь, приговаривая: «Да разве так можно? Я же поверила! Какой же ты дурак! Идиот просто!»

Он схватил ее за плечи и остановил. Заставил успокоиться. Слегка коснулся губами ее щеки. Она зажмурилась. Господи, какое счастье, что он здоров!

– Так, ладно. Хватит ссориться. Поедем куда-нибудь поужинаем, а?

– Но ты не ответил! Почему я? Зачем ты вернулся, я хотела спросить.

Надеялась ли она услышать что-нибудь типа «ты красивая девушка, поэтому я решил вернуться», «ты мне понравилась»? Надеялась, однако и боялась этого. Ведь после того, как он признается в этом, их отношения могут приобрести совершенно другой смысл. Да и вести себя с ним она должна будет иначе. Но как? Да, он нравится ей, но она же его совершенно не знает! И одно дело украсть деньги у зарвавшегося чиновника, настоящего вора, зная, что тебе за это все равно ничего не будет, что тебя могут просто не успеть вычислить, поймать и призвать к ответу, потому что ты обречен и тебе осталась пара месяцев жизни, а другое… А вот другой вариант он пока еще не озвучил. Он врал ей напропалую и постоянно. Один только хоровик-затейник чего стоил!

Ладно, ужин так ужин. Выпьет и сам все расскажет. Да и она после бокала вина, может, воспримет его очередную байку не так агрессивно. Вот только теперь она совсем запуталась: то ли благодарить его за то, что он избавил ее от старика с синими губами, то ли… Запуталась, короче.

– Зачем я вернулся? – Он снова приблизил ее к себе и теперь уже поцеловал прямо в губы. – Вот зачем!

– Ладно, поехали уже ужинать… – отдышавшись после долгого поцелуя, вкус которого она так и не поняла, потому что сильно нервничала, сказала Надя. – Надеюсь, в этом городе найдется приличный ресторан.

– Да, мне подсказали здесь, на ресепшне… Слушай, я вот с трудом произнес это слово.

– На самом деле как-то смешно звучит. Одно дело ресепшн в каком-нибудь приличном отеле, другое дело… Ладно, не будем снобами. Вполне себе нормальный город, нормальная гостиница, хотя бы чистая – уже хорошо.

Она открыла свою дорожную сумку и извлекла дежурное черное платье из нейлона, которое не мялось и всегда выглядело отлично. Облегающее, с большим декольте и маленькими атласными красными розочками на рукавах. Ну и туфли-шпильки. Все было старое, но выглядело вполне сносно.

– Ну, как я тебе?

– Для Красноуфимска вполне себе. – Григорий, отойдя подальше от Нади, осмотрел ее критическим взглядом.

– Типа, для сельской местности, что ли, сойдет? – Ей захотелось запустить в него чем-то тяжелым.

– Приедем в Питер, купим тебе самую красивую одежду.

Она почувствовала, что краснеет.

– Знаешь, я никуда не пойду. Вот.

И хотела уже стянуть с себя платье, но Григорий, бросившись к ней, обнял ее, остановил.

– Успокойся, я не хотел тебя обидеть.

– Послушай, – не выдержала она, ей хотелось узнать правду здесь и сейчас, что называется на берегу, – почему именно я? Почему именно со мной ты решил потратить эти проклятые деньги? У тебя что, в Москве не нашлось ни одной знакомой девушки, с которой ты мог бы отправиться…

– Да я как-то и не подумал об этом. Мне важно было поскорее выбраться из Москвы, раствориться где-нибудь на периферии.

– Ну хорошо. Ты заглянул, что называется, на огонек, то есть на поминки. Поел, отдохнул. Ладно – переночевал у меня, придумав эту дурацкую историю с онкологией… Вызвал во мне жалость. Но почему не отправился на следующее утро один? Зачем тебе я? Ты же ничего обо мне не знаешь, совершенно. А если бы я, к примеру, работала в полиции или прокуратуре? Или просто была бы законопослушной гражданкой и решила сдать тебя полиции?

– Честно говоря, я об этом как-то и не подумал. Сказать, почему я вернулся? Ведь ты это хотела узнать?

– Ну да! – Надя замерла в ожидании ответа, который сразу расставит все по своим местам, и она наконец определится в своих чувствах к нему. Да хотя бы поймет, злодей он или нет.

– Твой жених так глазел на тебя весь вечер, просто пожирал тебя глазами, и я подумал, что он вряд ли оставит тебя одну ночью. Что сначала уйдет, вернее, сделает вид, что ушел, а потом вернется. Ты откроешь ему дверь, потому что не сможешь не открыть. Уж слишком много он тебе наобещал. К тому же ты – человек слабый и добрый. Ну и уставшая была, я же понимаю. Да все это понимали. И все, кто тебя знал, так же предположили, что этот Семен, как там его…

– …Михайлович. – Она почувствовала, как щеки ее запылали.

– …Семен Михайлович вернется ночью и, воспользовавшись ситуацией, уложит тебя в койку, грубо говоря.

На этот раз она просто закрыла лицо ладонями – от стыда и от той правды, о которой ей было так противно думать.

– Я и не надеялся, что ты мне откроешь. Думал, что ты уже исполняешь как бы супружеские обязанности. Авансом, так сказать!

– А где ты, кстати говоря, был после того, как ушел от меня? – Она решила не обижаться на него, тем более что рассуждал он вполне логично.

– Заглянул в какой-то бар, выпил пива.

– Но сумку-то оставил у меня под кроватью! А если бы я ее нашла? Открыла и увидела кучу денег?

– Я бы все равно вернулся, и ты бы отдала их мне.

– А если бы не вернула?

– Это была бы уже совсем другая история.

Продолжать дальше разговор уже не имело смысла. Да, конечно, он сейчас изворачивается, пытается придумать красивую причину для своего возвращения в ее квартиру, типа, хотел спасти от приставаний старика. А на самом деле просто вернулся за сумкой с деньгами.

Частник-таксист, которого вызвала девушка на ресепшне, отвез их в ресторан «Екатерининский», вполне себе нормальное заведение, где Григорий заказал икру, селедку, стейк из говядины и груши на десерт. Ну и, конечно, шампанское.

В ресторане было мало посетителей, одна пара торжественно одетых пожилых людей, которые наверняка отмечали какой-то свой, личный, праздник, две нарядные девушки, скучающие в компании бутылки белого вина, да мужчина с красным лицом, с аппетитом поедающий свой ужин, скорее всего командировочный.

Надя пила шампанское и спрашивала себя, как она докатилась до такой жизни – сидит за одним столиком с мутным типом, обладающим несомненным талантом лгать прямо в глаза и при этом не смущаться.

– Как тебе икра?

– Да откуда я знаю? – фыркнула она. – Я что, каждый день икру, что ли, ем? Соленая.

– Ну чего ты злишься?

– Да потому что я ничего уже не понимаю! Ты вообще кто?

– Хочешь правду?

– А ты как думал? Если нас повяжут, то и на меня повесят кражу!

– Не повесят. Ты здесь ни при чем. У тебя алиби. Ты же была в Михайловске. Так что успокойся.

– Кто этот человек, у которого ты украл деньги?

– Говорю же – чиновник.

– Имя-то у него есть!

– Конечно! – Здесь он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. Она увидела, как он напрягся, задумался, словно все еще не решаясь назвать имя человека, которого он ограбил. – Поливанов. Иван Алексеевич Поливанов.

– Ты что, вошел к нему домой и просто взял деньги? Или у тебя был план, то есть ты планировал убийс… Ой, прости… Сорвалось.

– Да ничего. Я понимаю, девушка насмотрелась детективных сериалов.

– Типа того. Ну и как все это произошло?

– Он умер, – вдруг сказал он.

Надя уронила вилку, которая так звонко ударилась о тарелку, что девушки, сидящие через столик, обернулись.

– В смысле… От разрыва сердца, когда понял, что его обокрали?

– Да, почти от разрыва сердца. Только я ни при чем. Думаю, он был сердечником, да только ненавидел врачей.

– А ты-то каким боком к нему?

– Я был его адвокатом.

И тут, к удивлению Нади, Григорий достал из кармана светлого пиджака красную «корочку» – удостоверение адвоката, протянул ей. «…Выдано Министерством юстиции Российской федерации, город Москва». И главное, фамилия адвоката и его фото – Григорий Яковлевич Максимов.

Что ж, хотя бы не хоровик-затейник и не чернорабочий по уборке нечистот. Адвокат.

– Ты на самом деле был его адвокатом?

– Да.

– Ну что я все тяну из тебя, как кота за хвост? – возмутилась она. – Рассказывай уже, как все было!

Григорий откинулся на спинку стула, взял бокал с шампанским и сделал большой глоток.

– На самом деле он был хорошим человеком. Да, чиновником, но это в прошлом, потом он просто занялся строительным бизнесом, разбогател. Затем у него начались неприятности, связанные с землей. Он построил высотку на земле, которая оказалась спорной. Начались суды, он нанял меня, чтобы я разрулил ситуацию. К счастью, мы все уладили, квартиры в доме практически все были проданы, и тогда он начал строить целый поселок в Подмосковье. Он вообще был умным и талантливым человеком. В какой-то момент мы с ним даже подружились, хотя он был намного старше меня. Я был вхож в его дом, мы иногда вместе с ним рыбачили, словом, все было хорошо. Больше того, он рекомендовал меня своим друзьям, так что проблем с клиентами у меня тоже не было.

Она ему снова поверила. Увидела удостоверение и поверила. Должно быть потому, что очень хотелось, чтобы он был именно адвокатом, а не просто вором. Надя сидела, расслабившись после выпитого шампанского, и слушала, слушала. Вот только не могла понять: если у него было с деньгами все так хорошо, зачем было красть деньги?

7

– Три года тому назад он женился на молодой особе, ее зовут Алиса. Стерва еще та. Сразу же уволила домработницу Катю, женщину, которая проработала в доме у Ивана Алексеевича пятнадцать лет! Такое часто случается, когда молодая сучка, пардон жена, избавляется ото всех в доме, кто может ей помешать жить так, как ей хочется.

– Любовники, – поняла Надя.

– Да. Вернее, один.

– Надеюсь, не водитель, а то было бы совсем уж скучно.

– Нет, не водитель и не фитнес-тренер. Типа дизайнер, которому заказали перепланировку спальни. Я бы, может, ничего этого и не знал, если бы не Катя, которую с удовольствием взяли к себе на работу соседи, люди весьма уважаемые, артистическая семья. Понятное дело, что Катя, работая по соседству и чувствуя себя обиженной, не могла не наблюдать за тем, что происходит в доме Поливанова, человека, к которому она была привязана. Рассказывала мне время от времени кое-что, мы с ней перезванивались.

– А как он-то пошел на то, чтобы ее уволить? В смысле, как рука поднялась? Или он ею совсем не дорожил?

– Предполагаю, что он согласился уволить ее после того, как они с ней договорились. Вполне допускаю, что и работу он тоже ей нашел.

– Ничего не поняла.

– Да с этой Алисой Кате житья в доме не стало. Алиса придиралась к ней по всяким пустякам, просто выживала ее. Иван Алексеевич, думаю, все понял и, чтобы не устраивать в доме скандал, просто поговорил с Катей, и они решили, что ей все-таки лучше уйти. И не куда-нибудь, а в хорошую семью, к Чарышевым.

– Он что, так любил эту Алису, что выполнял все ее желания?

– Вероятно. Она очень красивая, умная. Вот сумела обольстить, приручить Поливанова. До встречи с ней он много лет жил один. Кто-то его познакомил с Алисой, ну у них и закрутилось. Не думаю, что это на самом деле была сумасшедшая любовь. Просто какое-то разнообразие в жизни. Думаю, ему приятно было, вернувшись домой, видеть красивую молодую жену. Но в последнее время Иван Алексеевич много работал. Он почти не бывал в своем загородном доме, где жила Алиса. Часто оставался ночевать в московской квартире, ему оттуда было удобнее добираться до своего офиса. Да и объект строительства находился в другой стороне Москвы, и пока он до него доедет, много времени потеряет.

– Так, что-то ты отвлекся… Как случилось, что ты взял его деньги?

– Он умер. И за сутки до похорон я приехал к ним домой. Как это ни странно, дверь мне открыла Катя. Думаю, Иван Алексеевич в свое время доверил ей запасные ключи от дома. Так, на всякий случай. Она впустила меня в дом и сказала, что Алиса пьет. По-черному. Что ее нельзя оставлять одну, она может и дом спалить или что-нибудь сделать… Она невменяемая. Я спросил, где она, Катя ответила, что где-то в доме, что сначала выла у себя в спальне, потом заперлась в ванной комнате.

– Типа по супругу убивалась? А я подумала, грешным делом, что она обрадовалась. Все-таки наследница… или?..

– Я пошел ее искать. Тоже не мог понять, почему она пьет и все такое. И нашел ее в комнате, где стоял гроб с Поливановым.

Тут он замолчал, подозвал официантку и попросил принести водки.

– Я приоткрыл дверь, – продолжил он, выпив полную рюмку, – и увидел такую картину… Словом, она хлестала по щекам труп своего мужа, представляешь?! Била его, как если бы хотела причинить ему боль, словно он мог это почувствовать. Волосы его растрепались, грим размазался… Я бросился к ней, оттащил ее от гроба… Пытался выяснить, что случилось, за что она его так…

– Кинул с наследством, – утвердительно качнула головой Надя, потому что другой причины такого поведения, по ее мнению, быть просто не могло.

– Да. Она промычала мне в пьяном угаре, что он все свое состояние оставил…

– Ой, подожди, дай угадаю! Кате?

– Да, представь себе! Кате! – Григорий выглядел удивленным.

– Вот это поворот! А Катя-то об этом знала?

– Понятия не имею. Но даже если бы не знала, то все равно бы узнала в скором времени. И тут меня бес попутал. Вот в прямом смысле. Я не помню, как оказался в кабинете Поливанова. Поднялся на второй этаж, причем быстро, просто взлетел, понимая, что Алиса за мной все равно не успеет. Я знал про сейф, в котором Иван Алексеевич хранил деньги, знал и код. Просто случайно подсмотрел. И я решил, что деньги могут еще находиться там, и это мой шанс. Если не я, то Алиса их заберет. С Катей все ясно – она становится наследницей огромного состояния, всего, что ей завещал Поливанов, ей хватит на несколько жизней. К тому же могли найтись и другие нечистые на руку люди, которые взломали бы сейф. Мало ли кто мог бы воспользоваться ситуацией, оказавшись в доме такого богатого человека. Словом, я открыл сейф, увидел там все эти деньги, и у меня просто голова закружилась. Как говорится, крышу сорвало. Я рванул занавеску, положил на ковер, завернул в нее все эти пачки и выбросил из окна, затем вышел с черного хода, что ведет в сад и где, я точно это знал, нет видеокамер, поднял этот узел, донес до ограды и подбросил вверх, надеясь, что он улетит в кусты, в лес… Но деньги не долетели, упали к моим ногам, тогда я подбросил еще раз и еще… Наконец мне удалось закинуть их за ограду, и после этого я вернулся в дом. Пришел на кухню, где Катя варила суп, как сейчас помню. Она накормила меня, мы выпили с ней, помянули Ивана Алексеевича. А я смотрел на нее и не знал, рассказать ей о том, что она может теперь больше никогда и никому не варить супы, что она теперь богатая женщина… Думаю, что она тогда уже все знала, поэтому и вернулась в дом. Что она уже не боялась Алису и в любой момент могла вызвать полицию, если бы та вдруг набросилась на нее. Словом, я не знаю, что было с ними потом, был ли скандал… Я, сгорая от стыда, сказал, что приеду на похороны завтра, и мы с Катей тепло распрощались. Но когда я на следующий день…

– Деньги взял, конечно, – перебила его Надя. – В занавеске которые?

Григорий налил себе еще водки, выпил.

– А ты как думаешь?

– Хорошо. Что было дальше? Тебя кто-то заподозрил? Думаешь, тебя кто-то мог увидеть, как ты подкидывал узел с деньгами?

– Я приехал на следующий день на похороны. Людей, что пришли проститься с Иваном Алексеевичем, было очень много, ну просто очень… Приехали его друзья и коллеги, все его подчиненные, весь первый этаж огромного особняка был забит людьми. Алиса сидела возле гроба во всем черном. Лицо ее было опухшим, скорее всего не от слез, а от выпивки. Рядом с ней сидел, поддерживая ее, Валера, любовник-дизайнер. А вот Кати нигде не было.

– Думаешь, она ее убила?

– Ничего не знаю.

– Постой… Но если ты был его адвокатом, то почему первым не узнал о завещании?

– Да у него кроме меня были еще адвокаты. Я занимался его арбитражными делами, кто-то – личными, семейными, типа брачного контракта и все такое… Я на самом деле не был в курсе этого завещания.

– Ты сказал «брачный контракт». Что, был такой?

– Говорю же, не знаю. Я поговорил, конечно, со своим коллегой, адвокатом, и тот шепнул мне, что Поливанов оставил все Масленниковой. Масленникова – это Катя. Вернее, почти все. Что однушка в Митино отойдет все-таки Алисе, плюс машина.

– Значит, кое-что он ей все-таки оставил…

– Однушку. Чтобы ты оценила масштаб имущества, скажу, что квартир на Поливанове шесть – и это только в Москве. Плюс недвижимость в других городах, ну и за границей. Плюс строительная фирма, два цементных завода, два кирпичных, кроме того, завод по производству дорогой черепицы…

– Что же это он так с ней поступил, со своей женой? Узнал о ее изменах?

– Уверен.

– А детей у него нет?

– В том-то и дело, что нет.

– Слушай… – Надя, опьянев, предположила самое худшее: – Так, может, она со своим дизайнером и убила Поливанова?

– Насколько мне известно, он умер своей смертью, но сама знаешь или просто слышала, что существуют такие препараты, которые могут заставить больное сердце остановиться раньше положенного срока. Или же яды, которые трудно обнаружить в крови и симптомы отравления от которых схожи с сердечной болезнью. Но если бы эксперты обнаружили в крови яд или какое-нибудь лекарство, которое вызвало сердечный приступ, то Алису давно бы арестовали.

Надя хихикнула, подумав о том, что как-то спокойнее жить, когда ты в долгах – меньше риска быть отравленной, убитой.

– Да уж, ну и историю ты мне рассказал. И что теперь-то? Насколько опасно то, что ты сделал, натворил?

– Если я проворонил какую-нибудь видеокамеру на заднем дворе дома и меня увидели, когда я с узлом бежал к забору, то дела мои плохи. Если же нет – то мне и бояться нечего.

– А как узнать?

– Да никак уже. Поздно.

– Но у тебя же в Москве остались друзья, коллеги, я не знаю, адвокаты или следователи. Они не могли бы проинформировать тебя, что там сейчас происходит? Завели ли на тебя уголовное дело, разыскивают ли тебя?

– И как ты себе это представляешь? Я позвоню своему знакомому следователю или, пусть, адвокату, расскажу ему, что украл кучу денег и спрошу, не ищут ли меня?

– Я не про знакомого говорю, а про друга, настоящего друга, понимаешь, которому можно довериться и отстегнуть ему часть денег за молчание.

– Ты – наивная дурочка, поняла? Запомни раз и навсегда – верить никому нельзя.

– Да-да, конечно, поняла, особенно тебе. Но я же тебе сначала поверила, а ты продолжаешь сочинять какие-то небылицы, путаешь меня. Путаешь и пугаешь, вот. Сейчас напоил и рассказываешь о том, что ты украл деньги у покойника. А что, если ты и сейчас мне врешь? Выдумал какого-то миллионера Поливанова со стервой женой…

– Открой интернет и сама почитай.

– Да я-то почитаю, но как узнать, у него ты украл деньги или нет?

– Хорошо. Тогда не верь. И вообще, можешь хоть сейчас вернуться в свой Михайловск, прийти к жениху и извиниться перед ним. И пусть он расплачивается с твоими кредиторами, выкупает твою квартиру. И будете вы жить с ним долго и счастливо. А каждую ночь он будет…

– Хватит, – нахмурилась она, представляя себе все то, что он сказал. Ее замутило. – Ты тоже мне кое-что пообещал, но пока что ничего не сделал. Сказал, что отправишь деньги, заплатишь по долгам…

– Я передумал.

Надя вмиг протрезвела. Выпрямилась на стуле. Вот дура! Что она наделала? И как теперь выбраться из всего этого? Да ей бежать надо и как можно скорее!

– Так, я пошла. – Она поднялась, но ноги почему-то не слушались ее, и она снова рухнула на стул.

– Ты куда? Я же не отказываюсь платить, ты неправильно меня поняла!

– Я что, глухая? Ты только что сказал мне, что передумал.

– Да, я считаю, что не надо светиться в банках, все эти переводы… Надо быть осторожнее. Думаю, я сам вернусь в Михайловск и обойду всех твоих знакомых. Отдам им деньги и возьму расписки. Потом пойду в банк, где у тебя оформлена ипотека, и закрою твой долг. Правда, должен сразу предупредить, что никакой финансовой информации мне не скажут, включая остаток долга (это я к примеру) и твои данные, и сделать частично-досрочное или полное погашение я тоже не смогу. Но главное – что ты ничего не будешь должна банку, и когда захочешь, вернешься в свой Михайловск и все оформишь надлежащим образом. Я помогу тебе в этом, если ты, конечно, до этого не бросишь меня.

Она не знала, как отреагировать на его слова. Ну все было странно, неестественно. Обычно бросали ее, а тут этот роскошный мужчина боится, что бросят его. Это как же его припекло и как же ему сейчас страшно, если он вцепился в нее и боится отпустить! И все эти страхи связаны с тем преступлением, что он совершил. Не иначе.

Надя подняла голову к лепному потолку, увидела медленно спускающегося на тонкой паутинке паучка, который еще немного – и опустится в тарелку, и усмехнулась. Вообще-то она хотела обратиться мысленно к маме, спросить ее, правильно ли она сделала, что связалась с незнакомым ей парнем. Но потом решила, что это совсем уж как-то стыдно – обращаться к маме, глядя на грязноватый потолок убогого ресторана, где она вот уже часа два как пьет шампанское (купленное, кстати, на украденные деньги), заедая его икрой (вкуса которой не понимает), и думает о том, поцелует ли ее Григорий, когда они вернутся в гостиницу, или нет.

Скорее всего, мама покрутила бы пальцем у виска, мол, ты что, дочка, спятила? Ты куда влипла? Хочешь в тюрьму?

Но что теперь об этом думать, когда все уже случилось и из двух зол она выбрала (как она тогда посчитала) меньшее. Предпочла путешествие в Петербург с красивым парнем браку со старым скупщиком.

«Мама, а где гарантии, что Семен не обманул бы меня? Почему я должна была поверить именно ему? А вдруг он какой-нибудь извращенец или просто негодяй? Он мог оказаться скупым, жестоким, эгоистичным! Я же его совсем не знаю!»

– Так ты вернешься в Михайловск?

– Ну да. Заодно узнаю, что там случилось с той женщиной, Наташей.

Ух… Вот еще проблема! Она не то что забыла про нее, просто так много всего произошло, что все ее мысли и чувства теперь работали совершенно в другом направлении. В сущности, оно и правильно. Будь она виновна, то наверняка только об этой смерти бы и думала. А так… Все окружение убеждало ее в том, что Наташа отравилась до того, как пришла на поминки. Выпила какую-нибудь гадость или подобрала на помойке несвежую пищу да и траванулась.

– Ладно, хорошо. Поезжай.

Она вдруг поймала себя на том, что ей даже хочется побыть какое-то время совсем одной, обо всем хорошенько подумать, прийти в себя. Пусть едет, конечно. К тому же эта поездка окончательно расставит все по своим местам. Ведь если он вернется с расписками и банковскими чеками – доказательствами того, что он расплатился с ее долгами, то, возможно, она окончательно успокоится хотя бы на этот счет. Да, опасность того, что его ищут, останется, зато она будет уверена в том, что он действительно неравнодушен к ней, и он станет, пожалуй, единственным мужчиной в ее жизни, который реально помог ей. Пусть даже при помощи краденых денег. Значит, он питает к ней какие-то чувства. Ведь другой на его месте мог бы просто забрать из-под ее кровати сумку с деньгами и отправиться куда угодно без нее. Не такая уж она и красавица… Хотя нет, конечно, она красивая, ей многие об этом говорили. Другое дело, что она в последнее время совсем перестала следить за собой, да и одеваться стала хуже некуда. Забыла дорогу в парикмахерский салон, покупала себе на рынке самую дешевую косметику, запустила ногти на руках и ногах. Да вообще себя запустила. И это удивительно, что Григорий, московский адвокат (если он, конечно, снова не обманул ее), избалованный женщинами, обратил внимание на нее. Да еще и при таких обстоятельствах!

И вдруг она почувствовала, как на лбу ее выступила испарина.

– Гриша…

Она не знала, как ему это сказать. Она часто задышала, на нее накатила волна дурноты.

– Что случилось?

– Когда Наташа умерла… Ты же помнишь, Семен вызвал полицию, «Скорую помощь», приехала группа экспертов, они же осматривали квартиру, брали на экспертизу остатки еды и водки, часа три работала группа. И в это время сумка с деньгами лежала у меня в спальне под кроватью?

Григорий поджал губы. Так делают, когда чувствуют свою вину или досаду. Он смотрел на нее с минуту, не проронив ни звука.

– То есть когда ты понял, что вот сейчас приедет полиция, ты решил просто подставить меня? Подсунул мне краденые деньги и улизнул? А потом, словно для того чтобы проверить, не загребли ли меня в ментовку за эти деньги, и вообще узнать, что с ними стало, на месте ли они, заявился ко мне ночью, типа герой, пришел спасать меня от домогательств жениха? Что я сделала тебе плохого? Что?

Он по-прежнему молчал, глядя на нее. Вероятно, ему и нечего было сказать.

– Григорий, почему ты не взял деньги с собой?

– Да как бы я взял сумку у всех на глазах? Ведь твой Семен запер квартиру, ты не знала? Все ждали появления полиции и «Скорой помощи». И далеко не все, кто там находился в момент смерти Наташи, все это время сидели на своих местах, в столовой. Некоторые разбрелись по квартире, курили, разговаривали. Семен твой никого не выпустил. Он вообще, надо ему отдать должное, повел себя очень даже достойно, все сделал, чтобы взять на себя эти хлопоты. Пока ты в каком-то оцепенении сидела за столом и была вообще никакая, несколько человек, женщин, зашли в твою спальню, расположились на кровати, а одна и вовсе прилегла. Переела. Все держались за животы. Потом еще одна забралась на кровать, типа села, устроившись на твоих подушках. Мужчина какой-то зашел, сел на пуф перед зеркалом и вертел в руках твои пузырьки, баночки с кремами. Все были далеко не трезвые и тем не менее то и дело возвращались к столу, чтобы еще выпить. Правда, откупоривали найденные на кухне новые бутылки. Представь, как они набрались, что не побоялись даже пить водку, от которой могла умереть та женщина… Они не воспринимали всерьез ее смерть. Для них она была обречена с того самого дня, когда стала зависимой, алкоголичкой.

Надя слушала его и представляла себе всю эту картину. А ведь он был прав, на самом деле в спальне были люди. И как он мог в их присутствии заглянуть под кровать и забрать сумку? А следователь? Что это вообще за следователь такой, который не мог как следует осмотреть квартиру? Хотя, а с чего бы это ему заглядывать под кровать? Не обыск же был. Для следователя важны были люди – свидетели или убийца. Но и он поддался общему настроению и тоже воспринимал смерть бомжихи как несчастный случай, но никак не убийство. Да кому она была нужна, эта потерянная для общества женщина?

Девушка закрыла глаза, пытаясь вспомнить все то, что происходило вокруг нее после того, как Наташа рухнула под стол.

Но вместо этого вспомнила другое: «У вас глаза очень красивые, и ресницы длинные… Так и хочется их поцеловать…»

– Послушай, ты вел себя по-идиотски на поминках… Противоестественно, ты знаешь об этом?

– В смысле?

– Клеился ко мне.

– Что же в этом противоестественного?

– А потом, после того, как ты сказал мне что-то про ресницы и поцелуи, ты исчез! Тебя не было, когда приехали «Скорая помощь» и полиция. Слышишь, не было! Ты сбежал!

– Ничего подобного. Я выходил в подъезд покурить. Я же не знал, что потом все начнут курить прямо в квартире.

– Неправда, многие курили во время обеда, некоторые даже за столом, кто-то еще замечания делал.

Как она жалела, что была такая невнимательная! Для нее тогда главным было всех встретить и накормить. Ну и нервничала она, конечно, страшно из-за такой несвоевременной и скоропалительной помолвки. Да ее трясло, когда она думала о том, как может измениться ее жизнь.

– Надя, ты что, серьезно полагаешь, что я вот так просто бы оставил в чужой квартире сумку с деньгами и сбежал? Скажи, я похож на сумасшедшего? К тому же даже если предположить, что у тебя обнаружились бы деньги. И что? Ты девушка умная, сразу нашлась бы что сказать. Мол, твой жених решил помочь тебе с ипотекой, да, это твои деньги и что такого?

– Дурак, – насупилась она. – Я в жизни ничего чужого не брала. Конечно, я сказала бы, что это не моя сумка. И тогда бы ее забрали, понял? Причем, скорее всего, без понятых. Вот просто взяли и все. Прикарманили.

– Наконец-то ты сказала разумную вещь! – воскликнул Григорий. – Браво! Теперь поняла, почему я забрал эти деньги? Да, я поступил как бы нехорошо, ну украл же! Но если бы не я, то это сделали бы под шумок менты. Или следователь. А так мы с тобой сделаем доброе дело, решим хотя бы твои проблемы. Считай, что я пустил их на благотворительность. Как ты понимаешь, я особо в деньгах не нуждаюсь. У меня все есть, что нужно. И квартира, и машина.

Он вздохнул, и Надя улыбнулась. Да все она прекрасно понимала. И неизвестно еще, как поступила бы она сама, если бы оказалась в похожей ситуации, когда знаешь код, а тут вот, прямо перед носом, сейф, набитый деньгами человека, которого уже нет в живых…

– Что, она прямо била по лицу… труп мужа?

– Да. Думаю, это и спровоцировало меня на это. Ну ничего святого в человеке нет! Совсем.

– А каким человеком был этот Поливанов?

– Да нормальным. Хотя в девяностые, думаю, ничем не гнушался, чтобы сколотить капитал. Слышал, что все, что плохо лежало, прибирал к рукам. Ты понимаешь, о чем я? Да?

– Лично не сталкивалась, но сериалы регулярно смотрю. Имею представление.

– Человек слаб…

Она усмехнулась.

Ее отпустило. Как-то успокоилась. Даже аппетит появился, и она набросилась на остывший стейк.

8

Они не спали всю ночь. Наслаждение, волнами накатывавшее на нее, заставило ее мозг умолкнуть. Она не думала ни о чем, кроме его новых объятий и поцелуев. Гостиничный номер укрыл их от всего того ужасного и опасного, что заставляло днем волноваться. В какой-то момент Надя поняла, почему согласилась связаться с ним крепко-накрепко: он был единственным человеком, сумевшим вселить в нее радость, чувство, которое ей прежде, оказывается, вообще не было знакомо. Да, он был подчас неуместен со своей солнечной легкостью и улыбками, с комплиментами и, казалось бы, странными поступками, но именно он помог ей задышать полной грудью и раскрыться, расслабиться и почувствовать себя счастливой. Пусть эта радость будет владеть ею недолго, но она будет, и это придаст ей силы жить дальше. Без мамы, без привычной размеренной жизни, заполненной проблемами и какой-то отчаянной беспросветностью. И какое же это чудо, что он заглянул к ней в один из самых печальных дней и выкрал ее из этого ада, называемого реальной жизнью. Веселый обманщик, фантазер, вор, летящий повеса. Никакой он, конечно, не адвокат. Скорее всего, профессиональный мошенник. Но с ним так хорошо, так спокойно! И даже если дверь прошьет автоматная очередь или рядом с кроватью взорвется настоящая бомба, она еще крепче прижмется к нему и забудется счастливым вечным сном. Кажется, она сходит с ума.

Надя проснулась и поняла, что его рядом нет. Она лежала неподвижно, разглядывая вмятину на его подушке, словно желая удостовериться, что он ей все же не приснился. Что он реально существовал. И это в его объятиях она лежала всю ночь, и именно это ложе из сдвинутых старых деревянных кроватей было тем облаком, на котором они раскачивались, проникнув друг в друга, как ветви диковинного растения.

Не вставая с кровати, она рассматривала комнату в поисках его одежды. Нет. Ничего нет. Даже ни одного носка на полу.

Надя заставила себя подняться. Она сидела на кровати и не знала, что ей делать. Откуда-то она знала, что его нет ни в номере, ни в гостинице, ни в городе. Возможно, он на пути в Михайловск, возможно, он просто исчез из ее жизни и больше никогда не появится.

И только увидев на столе несколько пустых листов бумаги, она вспомнила, как ночью составляла список адресов своих знакомых в Михайловске, к которым он собирался отправиться. Списка не было. Значит, он взял его с собой, значит, была надежда, что он выполнит свое обещание. Но почему он не разбудил ее утром? Почему не сказал ей «доброе утро» и не поцеловал ее? Чтобы не прощаться? Чтобы не видеть ее слез? Она наверняка бы расплакалась. Потому что нервы ни к черту.

Больше всего она боялась заглянуть в шкаф, куда он положил сумку с деньгами. Вот интересно, когда они были в ресторане, кто-нибудь мог зайти в номер и украсть деньги?

Она медленно двинулась к шкафу. Открыла дверцу. Удары сердца участились, оно билось где-то в горле.

Вот и все. Сумка была пуста. В ней вообще ничего не было. Он не оставил ей ничего, что прежде принадлежало ему. Ни одной вещи на память.

Она подошла к зеркалу в деревянной старой раме, висящему на стене слева от шкафа. Увидела свое отражение и удивилась тому, насколько изменилась она за эту ночь. Ни следа усталости. Бледная кожа с ярко-розовым румянцем, блестящие глаза, слегка припухшие от поцелуев губы. Она – и не она. Девушка в зеркале, слегка растрепанная, в одной маечке, выглядела, как это ни странно, счастливой. Почему?

Григорий, Гриша уехал. Почему она решила, что он больше не вернется? Глупости! Он же поехал по делам. По ее делам, между прочим! Она не должна киснуть, наоборот, ей нужно продолжать жить. И жить достойно, не валяться в ожидании своего парня в постели, а взбодриться, спуститься на первый этаж, чтобы принять душ, потом пойти куда-нибудь позавтракать, а после можно просто прогуляться по городу. И не надо постоянно оглядываться в надежде, что вот сейчас появится его тень или прозвучит его голос. Надо научиться уже жить без него. Жила же она без него, вот и сейчас пару дней еще проживет.

Надя вышла на балкон, сняла полотенце, потом вспомнила, где находится мыло и шампунь – в пластиковом пакете, в маленькой прикроватной тумбочке. Мыло и шампунь – все куплено Гришей. И если тумбочка окажется пустой, значит, она спятила. Значит, какое-то время жила в параллельном мире. Как и все сумасшедшие.

Но мыло было! И тумбочка выдохнула его жасминовый аромат, едва она открыла ее. Ну, слава тебе господи. Пока все в порядке.

Надо было взять с собой чистое белье, а оно находилось в ее дорожной сумке, стоящей на стуле возле окна.

Надя открыла сумку и увидела деньги. Завернутые в полиэтиленовый пакет пачки денег. Их большая часть.

Она тихонько зарыдала. Без слез. Горло издавало какие-то судорожные странные звуки, словно она задыхалась. Нервы.

Он оставил ей деньги. Часть взял для дела, остальное доверил ей. Она выложила тяжелый пакет и достала со дна сумки чистое белье. Потом все уложила обратно. Застегнула сумку.

Все хорошо. Все просто отлично. Замечательно. Ей нужно просто набраться терпения и дождаться Григория. Он вернется, и тогда у нее начнется совершенно новая жизнь. Прекрасная жизнь. Они поедут в Петербург. Будут пить какао из высоких прозрачных бокалов на Невском и есть знаменитые питерские пышки. Будут гулять, взявшись за руки, наслаждаться видами Санкт-Петербурга, целоваться, рассказывать друг другу разные смешные истории…

Вот только как сделать так, чтобы время шло быстрее?

После душа она прибралась в номере и решила отправиться куда-нибудь в город позавтракать. Деньги, понятное дело, она возьмет с собой. Мало ли, может, нечистая на руку горничная заберется в ее дорожную сумку и украдет их. И тогда все жизненные проблемы этой особы будут решены раз и навсегда – она сбежит с ними, затеряется на просторах родины. И как Надя тогда посмотрит в глаза Григорию?

Но, с другой стороны, денег много, они тяжелые, и идти в кафе, чтобы выпить чашку кофе и съесть омлет, взяв с собой дорожную сумку, тоже как-то неправильно и нелепо. Значит, она должна оставаться в номере до возвращения Григория, а завтрак пусть ей принесет та же горничная, за деньги. Сходит в кафе или ресторан, купит еду и доставит в номер. Даже если до сих пор такой услуги в гостинице не было, то за деньги смогут даже станцевать!

Надя подошла к столику, на котором стоял старый красный телефон, и позвонила администратору. Трубку взяли не сразу, скорее всего, девушка на ресепшне либо задремала, либо ее вообще не было на рабочем месте. Надя повторила звонок трижды, пока не услышала женский голос. Ей показалось или нет, что девушка встревожена или просто злится, что ее побеспокоили?

Надя попросила ее принести завтрак в номер, сказала, что заплатит. Старалась говорить чуть ли не ласково, чтобы не разозлить своей дерзкой, по провинциальным меркам, просьбой. Это в большом городе и дорогой гостинице тебя оближут со всех сторон и выполнят любое желание, только плати. И никому в голову не придет осуждать за эти самые желания, тебе все простят, если ты богат. Здесь же есть риск, что тебя начнут презирать за такое вот невинное пожелание.

– Кашу или омлет? – строго и вместе с тем как-то насмешливо спросила девушка.

Не хотелось спрашивать, какую именно кашу ей могут предложить, поэтому Надя остановилась на беспроигрышном омлете.

– Примерно через полчаса устроит?

– Конечно, устроит!

Ну вот и славно. Ничего, посидит-поскучает в номере, зато денежки будут целы. Она же теперь отвечает за них.

Девушку звали Жанна, она вкатила старый сервировочный столик на колесах (наверняка купленный где-нибудь на блошином рынке или по объявлению в интернете) в номер с видом респектабельной горничной пятизвездочного отеля. Ей было на вид лет двадцать, высокая, стройная, в белой прозрачной блузке и темной шелковой юбке. Из-за жары она, подумала Надя, отказалась от крем-пудры и яркой помады. Подкрасила и без того густые и длинные ресницы черной тушью, подрисовала бледно-розовым карандашом губы, волосы, длинные, каштанового цвета, уложила в незатейливую прическу на макушке. Нет, такие, как Жанна, подумала Надя, не презирают, напрасно она так про нее подумала. Такие радуются жизни и шагают по ней весело, перешагивая своими стройными длинными ножками через проблемы, стараясь их не касаться. Несмотря на собачью жизнь, вечное безденежье и заботу, как бы заработать денег или урвать, они довольствуются малым – недорогая, но эффектная одежда, дешевая косметика и туалетная вода (что продают на розлив), наличие какой-никакой крыши над головой с масляным обогревателем и маленькой электроплиткой, на которой можно поджарить колбасу, банка кофе, сахар в сахарнице, чистое постельное белье.

Вот и Жанна тоже выглядела довольно опрятно, производила впечатление милой и отзывчивой девушки. Такие, как она, из породы миролюбцев, хотят, чтобы все вокруг жили дружно, чтобы улыбались друг другу и не гадили друг другу в души. И именно таким девушкам, как правило, не везет в личной жизни, и мужей они выбирают слабых, глупых, чтобы их потом жалеть и вытаскивать из разного рода грязненьких историй.

Что-то подсказывало Наде, скучающей, а потому с таким интересом разглядывающей горничную, что у нее наверняка есть любовник. Какой-нибудь местный бизнесмен или фермер, словом мужчинка с деньгами и амбициями, которые, собственно говоря, и мешают ему ограничиваться спокойной семейной жизнью и толкают на подвиги.

– Омлет с пылу с жару! – просияла Жанна, снимая крышку с блюда, на котором на самом деле лежал горячий, свернутый в рулет поджаристый омлет. От него исходил очень даже аппетитный запах. На подносе были булочка, масло и мед, кофейник с кипятком и пакетики с растворимым кофе и сахаром.

– Спасибо вам, Жанночка!

– Кушайте на здоровье! Позвоните, когда закончите завтракать, я заберу посуду. И да, вот еще что – ключи от душа и туалета. Пользуйтесь на здоровье.

Надя поймала подброшенные ключи, сжала их в кулачке, сверкая радостными глазами, мол, спасибо, нет слов!

И Жанна ушла. Надя принялась за еду. На какое-то время ее отпустили мысли о Григории, о том, что он может сейчас делать в Михайловске. В данный момент для нее было важно другое – заполнить день чем-то интересным, что заставит время не ползти, а лететь, и чтобы Гриша уже поскорее вернулся. Но чем можно занять себя в душном номере? Вот если бы у нее был ноутбук – тогда другое дело! А что, если его купить? Выйти из гостиницы, попросить таксиста отвезти ее в какой-нибудь торговый центр, купить ноутбук, вернуться с ним сюда, подключиться к интернету и… И вдруг она поняла, как много всего интересного и полезного, того, что касается исключительно Григория Яковлевича Максимова, она смогла бы узнать буквально совсем скоро, стоит ей только пошевелиться! Деньги есть, купить в Красноуфимске ноутбук – вряд ли это является проблемой. И тогда (мысли ее понеслись вперед, сбивая с пути все отвлекающие ее опасения) она доберется и до господина Поливанова, того самого, что оставил вдову по имени Алиса. Того самого, кому принадлежал сейф, который с легкостью опустошил ее новый знакомый, а теперь еще и любовник – Григорий.

Так чего же она сидит? Надо действовать!

Она позвонила Жанне, спросила, где здесь можно купить компьютер.

В «Эльдорадо»! Ну конечно! Жанна и машину сейчас закажет.

Ну уж за компьютером она точно поедет с дорожной сумкой, ничего страшного. Зато деньги будут всегда при ней. Сначала надо найти обменник, с этим ей наверняка поможет водитель.

Но для начала, Надя, сказала она сама себе, тебе надо успокоиться. Ты все делаешь правильно. И Григорий бы одобрил твои действия.

Она собралась, взяла сумку с деньгами, заперла за собой дверь, спустилась на первый этаж, где за конторкой ей улыбалась Жанна, отдала ей ключ от номера и вышла из гостиницы. Потрепанная белая «Тойота» с толстяком водителем уже поджидала ее у входа. Надя объяснила, что ей надо, и они поехали в город.

Водитель оказался разговорчивым, ему, как и Жанне на ресепшне, было смертельно скучно, вот он и пользовался случаем, чтобы поговорить, что-то рассказать приезжей молодой девушке.

– Хотите отвезу вас на Марьин утес?

Оказывается, это именно здесь, в Красноуфимске, снимали сериал «Тени исчезают в полдень», и знаменитый Марьин утес, или Аликаев камень, высится на левом берегу реки Сарана. Надя, конечно же, отказалась, как и от экскурсии по музею «Красноуфимская земская больница» с ее коллекцией разных трав, которыми лечились в старину в этой местности, где ей наверняка рассказали бы и о нетрадиционных методах лечения – колдовстве.

Ей и без того было неспокойно, чтобы отвлекаться на колдовство или заинтересоваться подробностями восстаний Салавата Юлаева или Емельяна Пугачева.

У нее была определенная цель, и она строго ей следовала. В результате две тысячи евро были благополучно обменяны на рубли (чтобы не светиться со своим паспортом, она попросила проделать эту операцию водителя такси, за что заплатила ему сто евро, причем ничего не объясняя), и в торговом центре «Эльдорадо» ей посоветовали выбрать недорогой и уже нафаршированный самыми необходимыми программами ноутбук.

Она удивлялась тому, как это ей удавалось до сих пор обходиться без телефона? Да, конечно, ей не терпелось узнать у знакомых, получили ли они свои деньги от Григория и вообще, как там, в Михайловске. Да и номеров телефонов она не знала, не помнила, как и большинство людей, поэтому, купи она даже сейчас сим-карту, все равно ни один номер не вспомнила бы. Конечно, было жаль, что все номера потерялись, но сейчас, когда она была связана с Григорием, за которым могли охотиться люди Алисы (или полиция), она не могла позволить себе активировать новую сим-карту по своему паспорту. Это было слишком опасно. Поэтому Надя радовалась ноутбуку почти как телефону. Если есть интернет, то там можно отыскать некоторых знакомых по соцсетям и через них выяснить все, что ее интересует.

Водитель, симпатичный дядька в скромной клетчатой рубашке и потертых джинсах, ужасно довольный поездкой и как-то сразу после того, как ему дали целых сто евро, притихший и потерявший всякое желание рассказывать своей пассажирке о достопримечательностях Красноуфимска, высадил ее возле гостиницы, вручив свою визитку, мол, если что, обращайся. Да, эта авантюра с валютой как-то сблизила их, вернее, водитель ее воспринял как акт чуть ли не интимный, во всяком случае после этого он, обращаясь к Наде, сполз с вежливого «вы» на панибратское, ну, или просто свойское, «ты».

Ну и ладно, подумала Надя, пряча визитку в карман широких летних брюк светло-зеленого цвета. И хорошо, что не рассказала ему ничего, не стала придумывать на ходу, почему попросила обменять евро по его паспорту. Пусть думает что хочет. Мало ли причин может быть? Ясно, что не желает светить свой паспорт. А вдруг она просто забыла его дома, и что ей теперь делать? Вот, надо было хорошенько все продумать, прежде чем садиться в такси.

Так, вспоминая насыщенный день, волнение в обменном пункте (а вдруг евро окажутся фальшивыми или водитель сбежит с деньгами!), какую-то нервическую лихорадку в «Эльдорадо» при покупке ноутбука, словно она без разрешения тратит чужие деньги, Надя спешила к себе в номер не оглядываясь. В руках у нее была ее большая дорожная сумка, полная денег и всяких документов к ноутбуку, который она несла в другой руке в большом фирменном пакете. Сейчас она спросит у Жанны пароль к wi-fi, запрется в своем номере и провалится в интернет. С головой. Но сначала, конечно, примет душ и перекусит пончиками, купленными на улице рядом с обменником.

Золотая мысль-мечта сверкнула в голове, прошив солнечными нитями картинки увиденного и пережитого за весь день – сейчас она откроет дверь и увидит крепко спящего на кровати Гришу.

Между тем, пересекая холл, выложенный скромной желтоватой плиткой, Надя не встретила ни единого человека, и Жанны на ресепшне не было. Было так тихо, что в ушах звенело. В гостинице вообще-то кроме нее, Нади, кто-нибудь живет? Хоть бы радио включили или музыку какую как фон.

Так, подгоняемая собственными страхами быть разоблаченной непонятно за что и почему, она взлетела на второй этаж, прошла по длинному, устланному красной ковровой дорожкой коридору и остановилась, наконец, перед своей дверью. Опустила на пол тяжелые сумки, которые оттянули ей руки, и тут только вспомнила, что не взяла ключи! Жанны-то не было!

Она от досады ударила кулаком по двери, и этот гулкий звук эхом разлетелся по всей, как ей показалось, гостинице.

Дверь сдвинулась с места, приоткрылась. Жанна, наверное, убиралась в номере и забыла закрыть! Вот и оставляй после этого в номере деньги, драгоценности, важные документы! Бардак!

Надя распахнула дверь ударом ноги, подхватила сумку с пакетом и вошла внутрь.

Примерно в это время ее жизнь раскололась на две части, которые, однако, не разделились окончательно и продолжают жить одна рядом с другой, не сливаясь, как воды Средиземного моря, встречающиеся в проливе Гибралтар с водами Атлантического океана, не смешиваются, а лишь тесно соседствуют друг с другом, вызывая удивление всех тех, кто видит этот феномен.

Она увидела себя, распростертую на кровати лицом вниз. В черном нейлоновом платье, черных чулках и черных туфлях на шпильке. Точнее, в одной туфле, потому что вторая валялась на ковре рядом с кроватью. Самым страшным в этой картинке был сам факт ее присутствия – она раздвоилась; интересно, когда это случилось? Когда ее мозг предал ее и теперь развлекался такими вот страшными играми? Однако не менее страшным было и большое мокрое красное пятно под животом на покрывале, словно из нее выпустили всю кровь. Разве что она еще не успела просочиться сквозь матрац и не капала на пыльный подкроватный пол.

Надя прикрыла за собой дверь – все, наваждение исчезло. Все предметы в номере приобрели какую-то плотность и объем. И на кровати лежала теперь не она, а (это поняли даже ее округлившиеся глаза) Жанна, которая зачем-то надела ее платье и туфли.

В какой-то миг стало все ясно и понятно: те, кто гнался за Григорием, вошли в гостиничный номер и, увидев переодетую в черное платье Жанну, горничную, приняли ее за Надю и, кажется, зарезали. Да, скорее всего, зарезали, потому что на теле, на одежде нет ни следа от пули, ничего такого, что указало бы на причину смерти. Значит, ее убили, когда она стояла на своих ногах, глядя своему убийце прямо в глаза. Возможно даже, улыбалась ему, как улыбалась сегодня утром Наде, вкатывая в номер столик с омлетом и кофейником. Ничего не подозревая, стояла и разговаривала с человеком, в руках которого был, скорее всего, нож. А он, убийца, думал, что говорит с ней, с Надей, с любовницей Григория, похитившего деньги. Жанна хлопала длинными ресницами и говорила, что понятия не имеет ни о Григории, ни о деньгах. И тогда ей в сердце или в горло, а может и в живот, всадили нож. По рукоять. Со злости.

Надя стояла как каменная статуя, не в силах пошевелиться. И это было так странно! Стояла и смотрела на труп девушки, которая еще утром ей улыбалась и так хотела угодить. И вот теперь по вине Нади этой девушки больше нет. Вся ее жизнь и солнечная энергия вытекли вместе с кровью на гостиничное покрывало.

А что было бы, если бы Жанна не зашла в ее номер, чтобы прибраться? И не стала бы примерять ее старое черное платье? И вообще, зачем она его надела? Словно желала примерить на себя чужую жизнь, Надину. Бедная, что же ты наделала?!

9

…Она выбежала из номера, прихватив все, что было, прижимая к груди какие-то вещи и крепко держа в руках сумку и пакет с ноутбуком. Выбежала из гостиницы и побежала, спотыкаясь, куда глаза глядят. Ничего не видела перед собой от слез. Это же за ней приходили, вернее за ними, за Гришей и за ней как за свидетельницей! Да и убили эту несчастную Жанну, приняв ее за Надю, со злости, что не нашли Григория!

Только сейчас она словно протрезвела, пришла в себя после всего, что услышала от Григория. Он со своими рассказами о краже денег до сих пор казался ей каким-то несерьезным, странным, непонятным. Точнее, он-то ей рассказал всю правду, но это она, околдованная его взглядами, светлыми волосами и теплыми губами, а еще нежными руками, не чувствовала настоящую опасность. А она – вот, здесь, в этом городе, в гостинице, в этих влажных от крови простынях и мертвой девушке Жанне.

Боже, что она натворила? Зачем связалась с человеком, которого не знала? Бежала от старика, а попала в лапы настоящего преступника! А может, он убийца? И убивает вот так же легко и с улыбкой, вспарывая животы!

«Мамадарагая!»

Остановила первую попавшуюся машину. Для этого ей надо было сбросить все сумки и пакеты прямо на обочину дороги. Ее трясло, она слышала даже стук своих зубов!

– М-м-не п-по-жалуйст-тта… Я спешу!

Водитель, старик, увидев ее, сразу затормозил. Улица и без того была пустынна, словно все горожане куда-то попрятались от палящего солнца, и это придавало уверенности, что ее не найдут, что ее хотя бы сейчас никто, кроме этого старика, не видит.

– Садитесь, барышня. – Он усмехнулся в свои пожелтевшие от табака усы. – Вам куда?

Все его лицо было изрыто глубокими морщинами, словно его кожу кто-то содрал, смял и продержал в таком виде несколько веков. И откуда только берутся такие чудовищные сравнения?

– Хочу комнату снять где-нибудь в частном доме, не поможете?

– Постараюсь вам помочь, надо только подумать…

Надя села, нагруженная багажом, на заднее сиденье старого «Жигуленка», молясь только об одном: хоть бы этот не оказался бандитом!

Проезжая город, она заметила храм из красного кирпича с синими куполами, быстро перекрестилась. Такого страха она никогда в жизни не испытывала. Разве что перед абортом, когда тряслась на стуле в больничном коридоре в ожидании вызова. Тогда тоже зубы стучали, и сердце колотилось где-то в горле.

Проехали мимо довольно-таки красивого центра с круглой площадью и величественным зданием, потом дорога запетляла по узким улочкам, углубляясь в частный сектор. Показались дома, заборы с палисадниками и большими садами.

– Мы куда едем? – охрипшим голосом спросила Надя.

– Да здесь дом один пустует, мой младший брат поехал в Москву на заработки, а меня попросил за домом присмотреть. Слава богу, ни кур, ни свиней нет, ходим с супругой огород поливаем, огурчики там, помидорчики, капустку, жалко, если все добро пропадет. Ничего, если без хозяев дом?

– Да, конечно, ничего… – отозвалась Надя, подумав, что так даже лучше. Никто не будет вопросов задавать, в вещах копаться в ее отсутствие. Она останется наконец совсем одна, и у нее будет возможность все хорошенько обдумать, как жить дальше, куда двигаться, пока не пристрелили или не прирезали.

В тот момент она даже и не вспомнила про Григория, о том, где и как он ее найдет. Какой Григорий, когда надо просто спасаться! Он-то сбежал! Бросил ее! Могли бы и вместе отправиться в Михайловск, ничего страшного бы не случилось, и она чувствовала бы себя, во всяком случае, в большей безопасности. Вот дура, какая же она доверчивая дура! Знала ведь, что он эти деньги украл, зачем осталась с ним? Надо было бежать от него, и как можно дальше! А она?! Что она вообще натворила? Переспала с бандитом! Адвокат… Да, может, это его удостоверение было фальшивым! Может, и есть на самом деле в Москве адвокат Григорий Максимов, да только чего стоит вклеить в удостоверение свою фотографию?

Машина, сбавив ход, медленно катила по тихой улочке вдоль домов, пока не остановилась рядом с двухэтажным, обложенным красным кирпичом домом с нарядными новенькими белыми рамами и окошками. Такой чистенький, красивый, оценила Надя. За волнообразным забором из штакетника, выкрашенного в бордовый цвет, зеленели заросли припудренных пылью вишневых деревьев, а рядом с самим домом росла высокая береза.

– Какой симпатичный дом… И чего это ваш брат отправился за счастьем в Москву?

– Да у него там дочка учится в институте, племянница моя, Валюшка. Она такая несамостоятельная, доверчивая, а матери нет давно, умерла она… Вот и решил Валерка поехать вместе с дочкой, чтобы там присматривать за ней. Чтобы не в общежитии она жила, а на квартире. У нас там родственник один цветами занимается, вот Валерка и помогает ему. И денежка бежит, и за дочкой присматривает, они снимают однокомнатную где-то в Кузьминках. Думаю, он все правильно сделал. У нас кто из Красноуфимска в Москву ни поедет, так трагедия. Я имею в виду барышень наших. Дурочки ведь. Жизни не знают. А Москва, она, знаете ли, зубастая как акула. Вмиг проглотит и не подавится. Если бы у меня такая ситуация была, я тоже поехал бы с ней. Кто, как не родители, должны помогать своим детям?

Что ж, теперь все понятно. Надю после этого рассказа немного отпустило.

– Вас как звать-величать, барышня?

– Светлана, – не моргнув глазом, ответила Надя.

– А меня Петр Николаевич Кашин.

– Очень приятно.

– Откуда будете, Светлана?

– Из… Можно, я не скажу вам, откуда я? Я из-под венца, можно сказать, сбежала. Передумала. Уже и платье купили, и кольца, и ресторан заказали… А я передумала. Не люблю его… Он старый… очень…

– Как скажете.

– Мне бы комнатку…

– А чего комнату-то? Весь дом, почитай, ваш! Живите спокойно. Вода есть, газ, колонка, ванна… Магазин здесь, за углом. Только когда будете выходить, запирайте и ключи с собой берите. У нас тут, правда, спокойно, но все равно, мало ли…

– И сколько это удовольствие будет стоить?

– А вы к нам надолго?

– Не знаю.

– В месяц пять тысяч устроит? Почти бесплатно. А деньги я брату буду отправлять. Какая-никакая, а копейка. Он когда уезжал, ему и в голову не могло прийти, что кто-то захочет снять дом. Но раз уж такое у вас положение, так почему бы и не впустить вас? Девушка вы, я вижу, положительная. Учитесь где?

– Я пианистка, – сорвалось с языка.

– Тоже хорошо. Здесь, кстати, и пианино есть. Старое, правда, расстроенное, но при желании можно чего-нибудь сыграть. Я-то далек от этого, ничего в клавишах этих не понимаю. Входите, не бойтесь. Собаки нет, я Шарика к себе забрал, кормлю его гранулами. Все, как с Валеркой договаривались.

В доме было довольно чисто, но очень душно. Надя первым делом распахнула все окна, впустила в дом воздух. Хоть и теплый, но все равно воздух. Запахло прогретыми солнцем листьями, травой, медом.

Старик Кашин показал ей комнаты, ванную, кухню, рассказал, как пользоваться колонкой, Надя протянула ему сразу пять тысяч рублей одной купюрой.

– Вот спасибочки! – обрадовался он. – Если молоко нужно будет, то у соседки вашей, Галины, две коровы, она продаст. И творог есть, и сметана. А на огороде найдете огурцы там, зелень всякую… Телефон мой запишите, мало ли…

Он ушел, Надя проводила его до ворот. Когда машина отъехала, она вернулась в дом, заперлась. Ну вот и все. Теперь она наконец одна. Первым порывом было открыть ноутбук, подключить его к интернету и заняться поисками информации об адвокате Григории Максимове. Но сил почему-то не было. Совсем. И руки продолжали дрожать.

Надя осмотрела еще раз дом, выбрала себе комнату с широкой кроватью, сорвала розовое шелковое покрывало, постелила чистое белье, то, что нашла в шкафу, аккуратно сложенное стопками, разделась и легла. Вот так. Надо отдохнуть и выработать план действий. Но, как только ее голова коснулась мягкой, набитой пухом, настоящей деревенской подушки, она мгновенно уснула.

Ей ничего не снилось. Проснулась она, когда уже стемнело. Тишину нарушали лишь сверчки да шум листвы за окном. Ночью лето как-то особенно напоминало раннюю осень. Но свежесть и прохлада, льющиеся в распахнутые маленькие окна, были приятными, приводили в порядок мысли и чувства.

Итак. Надя поднялась на постели и села, обняв руками колени. Первое, что ей нужно будет сделать и от чего как-то ныло сердце, – это найти хоть одного знакомого через соцсети и выяснить, возвращены ли ему деньги «одним человеком». Вот этот «один человек» и напрягал. Если, к примеру, какая-нибудь Людмила Захарова ответит ей, что да, деньги ей принес один человек, то тут же посыплются вопросы: кто такой, кем тебе приходится? И с чего бы это ему отдавать долги? К тому же все ее знакомые являются знакомыми знакомых, то есть такая густая сеть знакомых, между которыми информация распространяется очень быстро. Наверняка после того незабываемого поминального обеда, на котором умерла бомжиха Наташа и во время которого Семен объявил о помолвке, весь Михайловск знает о том, кто должен был заплатить ее долги. Как известно и то, что Надя пропала, уехала, исчезла. Страшно было подумать, что испытывает сейчас и сам Семен, ее жених, с которым она так подло, получается, поступила. Нет, все-таки Гриша был прав, что не взял ее с собой. Пожалел, не захотел, чтобы она, оказавшись в декорациях своих каждодневных унижений, снова испытала всю боль, чтобы воспоминания накрыли ее с головой. А теперь что? Ладно, Семен как-нибудь переживет. Он крепкий мужик, пострадает, позлится, а потом станет подыскивать себе новую невесту (жертву, рабыню, наложницу). Вот жаль только, что у него осталась бабушкина подвеска с рубином. Интересно, продаст он ее или оставит себе – на память? Мысль, все дальше и дальше убегавшая от долгов, завязла в каморке Липкина. А что, если он не злится на нее, а, наоборот, переживает? Наверняка пришел к ней утром, чтобы поздороваться и поговорить о возвращении долгов, а ее нет.

Он обязательно позвонил соседке, и та рассказала ему, что Надя уехала. Что даже ключи вот оставила, чтобы та присмотрела за квартирой и прибралась там. Посыплются вопросы: куда уехала, с кем? Запутавшись, Лариса сообщит ему, что Надя отправилась на море, прийти в себя. Наверняка вспомнит, что Наде одобрили кредит и что она нашла работу, которая позволит ей уладить все свои финансовые дела. А потом, это уж точно, Лариса упрекнет старика в том, что тот решил воспользоваться ее отчаянным положением и буквально заставил ее согласиться на этот брак. Они поссорятся, Семен Михайлович позеленеет от злости, возможно, процедит сквозь зубы, что это не ее, соседкиного, ума дело, что пусть она занимается своей жизнью и не лезет в чужую. Но может такое случиться, что Лариса Петровна, в душе добрая женщина, пожалеет Семена, пригласит к себе, нальет ему винца, достанет закусок, оставшихся от поминок, и они вместе посидят, поговорят. А может, договорятся до чего другого… Вот это развитие событий Надю устроило бы больше всего. Как это ни странно, но время от времени на нее накатывала жалость по отношению к Семену. Кто знает, может, он действительно влюбился в нее и готов был для нее на многое?

Ладно. С Семеном все ясно. Вернее, ничего не ясно, но он все переживет, перетерпит.

Теперь кредиторы. Да какая им вообще разница, кто им передал деньги? Главное, они напишут расписки, что Надя им больше ничего не должна, и все! Если эта же Люся Захарова, хорошая знакомая, мама одного из Надиных учеников, спросит, почему ее телефон не отвечает, Надя скажет, что телефон она потеряла. А еще поблагодарит ее за то, что она так долго ждала свои пятьдесят тысяч рублей, деньги, которые она одолжила Наде сразу же, как только та к ней обратилась. Муж Люси – предприниматель, деньги в семье есть. Но все равно, растянуть выплату долга почти на полтора года! И не упрекать! Для этого нужно иметь широкую душу и доброе сердце. Вот об этом Надя и напишет ей в своем благодарственном письме, а от себя, по-женски, добавит, что уехала просто потому, что все достало. Что ей одобрили кредит, что под него она заняла деньги у одного хорошего человека, и теперь решила начать новую жизнь. И попросит ту же Людмилу сообщить всем общим знакомым, что с ней все хорошо, чтобы за нее не волновались.

Конечно, будь она иначе воспитана, она могла бы вообще ничего не писать и не объяснять что-то там. Достаточно было выяснить, получили ли ее кредиторы деньги, и все. Но зачем сжигать так резко все мосты? Кто знает, как сложится ее жизнь, ведь она может вернуться в Михайловск, и необходимо сделать все так, чтобы все ее окружение приняло ее обратно в свой круг. То есть поступить так, как и должен поступить порядочный и, что не менее важно, благодарный человек. Ведь все эти люди, которым она задолжала, были добры к ней, хотя в душе-то, особенно в последнее время, когда уже отчаялись получить обратно свои деньги, просто не могли ее не презирать или не жалеть.

Надя устроилась с ноутбуком за круглым столом в большой комнате. Включила свет – над головой загорелись три рожка золотистого цвета. Стало уютно и не так страшно и одиноко. Окна оставила открытыми, благо там были сетки, не пускавшие мошкару и ночных бабочек, но занавески плотно задернула. Соседи уже наверняка знают, Кашин не мог их не предупредить, что в доме поселилась жиличка. И хотя дом окружен большими фруктовыми деревьями, все равно за занавесками как-то спокойнее.

Она открыла ноутбук, подключила с помощью маленькой флешки-модема интернет и сразу же открыла сайт «Одноклассники». Это просто удивительно, как она вспомнила свой пароль и закрепила его на новом компьютере! Сразу же нашла страничку Людмилы Захаровой, написала ей: «Привет!» Люся откликнулась буквально через пару минут. И посыпались вопросы! «Ты где? Что с тобой случилось? Ты в порядке? Какой-то парень принес деньги, я дала ему расписку, он кто тебе? Родственник?»

И еще много-много вопросов, из которых Надя, быстро сориентировавшись, поняла, что деньги получили и остальные и что люди в Михайловске взволнованы, не знают, что это за мужчина и т. д.

Надя написала всего одну строчку: «Со мной все в порядке, этот человек – мой друг, я на море, надо прийти в себя, нашла работу, решила вопрос с ипотекой и новым кредитом, всем благодарна, телефон отключила…»

Через несколько дней все забудут о ее существовании. У всех своя жизнь, свои заботы. Полученные деньги принесут в семьи спокойствие. Рано или поздно кто-нибудь вспомнит, что видел Григория на поминках, люди начнут предполагать, что это какой-нибудь Надин родственник или хороший знакомый, и никому в голову не придет, конечно, что они прежде не были знакомы. Ни один здравомыслящий человек не сможет подумать, что за один вечер этот блондин настолько проникся проблемами ничем с виду не примечательной девушки, чтобы отвалить ей сразу кучу денег. Наверняка он племянник Антонины или просто дальний родственник, который так богат, что денег не считает. Могут, конечно, предположить, что вскрылась какая-то семейная тайна, типа бабушкиного наследства или чего другого, но это навряд ли.

И уж точно никому в голову не придет, что деньги, которыми Надя расплатилась, краденые. И что еще не так давно они находились в сейфе одного из самых богатых бизнесменов Москвы. А симпатичный блондин – просто мошенник, который в силу полного отсутствия мозгов решил прокутить эти деньги в компании бедной провинциальной девушки.

«Зачем ему я?»

Деньги до сих пор казались ей какими-то нереальными, неправдоподобными, такими, какими они бывают лишь во сне, исчезающими утром, при пробуждении.

Деньги. Последние месяцы Надя только о них и думала. Просто сходила с ума от их нехватки. Не знала, где взять, у кого еще одолжить, что продать, чтобы только сохранить квартиру. И вот теперь их у нее – море! И она их даже не считала. Там пачки разные, есть даже по пятьсот евро! То есть в каждой пачке по пятьдесят тысяч евро!

Она вернулась за стол, захотела посмотреть в интернете, как выглядит миллион евро пятисотенными купюрами. Экран сразу стал сиреневым от фотографий этих виртуальных миллионов. Не такой уж и большой объем. Получается, что у нее в сумке лежит миллион или даже больше.

Девушка вскочила и, обливаясь потом от волнения, открыла свою дорожную сумку. Миллион евро – это всего-то двадцать таких пачек! Она решила вытряхнуть все деньги на ковер и пересчитать. Вытряхнула. Просто гора денег! Хоть снимай и выкладывай в интернет! Может, Люсе отправить? Она усмехнулась. Идиотка!

Выпал конверт, тот самый, с ее фотографиями. Она оцепенела. Вспомнила, где Гриша их взял. Сказал, что в почтовом ящике. Но кто их мог туда положить? И почему этот человек не отдал ей их просто в руки? Кто он? Или она? Ладно, проехали. Что в них особенного?

Между пачками денег она заметила сложенный вчетверо листок. Развернула его. Это было похоже на письмо. Интересно…

«Дорогая моя, я должен исчезнуть, не могу быть рядом, это слишком опасно для тебя. С деньгами у тебя теперь проблем не будет. Уезжай подальше, чтобы тебя не нашли. Когда все утрясется, я тебя отыщу. Будем держать связь через нашу гостиницу. Люблю тебя. Ты для меня – все. Береги свое здоровье. Обнимаю…»

Надя зажмурилась. Открыла глаза – письмо по-прежнему было в ее руке. Она расхохоталась. И снова зубы застучали. Что это? Как понимать? Он ее бросил… С украденными деньгами. Подставил или действительно решил их ей подарить? Да здесь больше миллиона евро! Стоит ей только попасться полиции, как ее посадят. Надолго.

Где же его обещание быть с ней вместе, поехать в Питер? Зачем он это сделал? Может, наоборот, решил сделать ее счастливой? Или несчастной… Она не знала, как отреагировать на это письмо.

Одно поняла – Григорий исчез из ее жизни так же неожиданно, как и появился.

Часть своих обещаний он все же сдержал – уладил ее дела в Михайловске. И исчез.

Страшная догадка сделала эту кучу денег бессмысленной. Он действительно болен и скоро умрет, поэтому оставил ей деньги. Он – почти труп. А как же румянец во всю щеку, аппетит? Веселые глаза? Да он был переполнен радостью! Он любит жизнь или… уже любил? Может, он вернулся в клинику, где ему предстоит доживать последние месяцы или дни? И напоследок он решил украсть деньги и подарить первому же попавшемуся на его пути нуждающемуся человеку – ей, Наде! Не перевести в какой-нибудь детский дом, где неизвестно кто и как будет ими распоряжаться, а конкретному человеку.

Она сложила письмо и сунула в конверт, где лежали фотографии. Уложила все деньги в сумку.

Подошла к окну. Была половина девятого. Не так поздно, чтобы позвонить в соседние ворота и попросить молока. Она же ничего не ела весь день. А силы ей очень даже понадобятся, чтобы все осмыслить и решить, что делать дальше. Голова шла кругом. Или кружилась от голода, слабости.

Надя оделась и вышла из дома. Заперла за собой дверь. В саду пахло розами, травой, и если бы звезды источали запах, она бы подумала, что так свежо и ароматно пахнет именно звездами – небо просто переливалось алмазной пылью созвездий. Она постояла немного на крыльце, запрокинув голову кверху, разглядывая небесную красоту и думая о том, что как же это хорошо – иногда оказаться совсем одной, в чужом месте, где тебя никто не знает. Все страхи отступили, и она вдруг поняла, что совершенно свободна! Что она может не думать ни о чем и ни о ком. Даже о Григории (при этой мысли она, правда, ужаснулась сама себе) – а вдруг он вернется?

Неужели в такие вот трудные моменты голова совсем отказывается работать и возникают странные желания – выпить, к примеру, на ночь глядя парного молока? Или съесть деревенского хлеба? А может, ей просто хочется побыть среди людей, чтобы осознать реальность происходящего? Чтобы, увидев соседей, их семью, понять, что все это ей не снится, что молоко настоящее, теплое, и что люди живые, реальные, и с ними можно поговорить?

Надя неуверенно зашагала к калитке, вышла на улицу, прошла немного и остановилась перед воротами соседнего дома. Свет в окнах горел, она видела силуэты людей за желтыми занавесками. Ущипнула себя. Что она делает в этом странном городе, названия которого прежде и не знала? Красноуфимск…

Она нашла кнопку звонка и позвонила. И через некоторое время уже стояла во дворике перед дверью, за которой скрылась хозяйка – отправилась за молоком. Свет из кухонного окна (она увидела на подоконнике кастрюлю и кувшин, из чего сделала вывод, что это все же кухня) освещал клумбу с высокими мальвами – красными, желтыми, розовыми и белыми. Так красиво и уютно! Как бы и ей хотелось вот так же просто и свободно жить в домике с мальвами, с таким вот белым кувшином на подоконнике. Жить простой жизнью, зная, что тебя ожидает завтра.

Хозяйка, полноватая, с рыжими кудряшками женщина в цветном халатике, поверх которого был надет темный, в белый горох фартук, вынесла большую корзинку, в которой стояла трехлитровая, голубоватого стекла, банка с молоком, какие-то свертки и буханка хлеба.

– Вот, покушайте, здесь творог, десяток яиц и немного масла. Ну и хлеб, как вы просили. С вас пятьсот рублей – за все. Корзинку потом вернете.

– Спасибо…

– Если вопросы какие, пожелания, вы только скажите. Мы часто бываем на базаре, можете поручить, что нужно, и мы привезем. Мясца там, конфет… А овощи у вас на огороде растут, думаю Петя вам сказал…

– А в Екатеринбург он может отвезти?

– Почему же нет? Смотря в какой день вам нужно. Если Петя занят, то у нас сосед вон перевозками занимается, на «блаблакаре» помещает объявления, четыреста рублей – и вы в Екатеринбурге!

Надя и сама не поняла, как улыбнулась. Может, просто ей было приятно смотреть на эту молодую еще работящую женщину, пахнущую молоком и творогом. На ее горошистый фартук. На мальвы, что она вырастила на своем чистеньком и уютном дворике.

– Спасибо вам. Вот, держите. – Она протянула ей деньги. – Такое все аппетитное…

– Если еще что нужно будет, обращайтесь! Мы гостям рады. У нас, знаете ли, не так часто бывают приезжие. Вы откуда родом?

– Да здесь, неподалеку… – Она смутилась, не зная, как себя вести, чтобы не обидеть женщину. – Вас как зовут, я забыла…

– Антонина, – сказала соседка, и Надю словно током ударило. Слезы покатились по щекам как по сигналу.

– У меня мама недавно умерла, тоже Антониной звали… – зачем-то поделилась она.

– Господи, милая моя, прими мои соболезнования… Ладно, не буду тебе в душу лезть, вижу, тебе сейчас плохо… Но если что, повторяю, мы рядом, всегда поможем.

Она мягко так перешла на «ты», и Надя сразу почувствовала себя девочкой, которую разлучили с мамой.

Вся в слезах она вернулась домой. Да, домой. Теперь, пусть даже на сутки, это был ее дом.

Она заперлась на все замки и запоры, достала из корзины молоко, хлеб. Молоко было еще теплым. Налила себе полную кружку и с наслаждением выпила.

10

Утро, такое солнечное и ясное, лишь добавило тревоги, и все показалось таким реальным и страшным, что Надя какое-то время сидела в кровати оцепенелая – в гостинице произошло убийство, и убить должны были ее, Надю. А это означало только одно – надо бежать. И как можно скорее.

И зачем она только сняла этот дом? Что вообще с ней вчера произошло? И как она могла расслабиться и позволить себе поиграть в нормальную жизнь среди нормальных людей? Да она просто не имеет на это права! Она теперь – изгой, преступница, вернее, соучастница преступления, и в ее сумке лежат украденные деньги. Украденные человеком, которому осталось мало жить. А это значит, что страдает еще и Григорий. Да, из его письма ясно, что он не вернется к ней. Из великодушия, из желания не отравлять ее жизнь своей близкой смертью. Но разве он не понимает, что после всего, что произошло, ее жизнь уже никогда не станет счастливой?! Что его тень теперь всегда будет преследовать ее, и она никогда не будет спокойна. И что теперь делать с этими деньгами? Поступить так, как хотел Григорий – воспользоваться ими, чтобы получить от жизни все удовольствия, о которых можно только мечтать? А о чем она всегда мечтала? О том, о чем мечтают все обыкновенные люди – о своей уютной квартире, семейном счастье, любви, о детях. Она – обычная молодая женщина, вся жизнь которой внезапно превратилась в нескончаемый поток проблем и унижений. Смерть мамы разрушила все ее планы на счастливую и достойную жизнь, сделала ее одинокой, лишила всяких надежд. И как могло случиться, что какой-то незнакомец, обманщик и настоящий вор, человек, который в силу обстоятельств сорвался с оси, подхватил и ее с собой, увлекая в какую-то новую и совершенно сумасшедшую жизнь, так сильно повлиял на нее? Его улыбка и смех, дурацкие шутки и фонтанирующее легкомыслие приговоренного заразили этим вирусом и ее, законопослушную трусиху, заставляя ее мысли и желания изменить свои цвета с темных на радужные, фантастические!

Если в своей прежней жизни, оставаясь той милой и тихой, покорной судьбе Надей, она бы в подобных обстоятельствах пришла в полицию и все рассказала, вернула бы деньги, сообщив, у кого и при каких обстоятельствах они были похищены, то другая Надя, пережившая стресс и вдруг осознавшая, как хрупка человеческая жизнь и как коротка (мама была еще так молода, а чего уж говорить о Грише!), решила поступить иначе. Кто знает, как поступили бы в полиции, если бы она вернула деньги. Ее бы точно арестовали до выяснения всех обстоятельств. И скорее всего, действительно приняли ее за соучастницу. И вместо того чтобы с помощью этих денег вернуть себе вкус к жизни, она просто-напросто окажется в тюрьме! Так всем, кто повяжет ее, будет проще. И никто, ни одна душа не придет к ней на помощь. Больше того, все, кому станет известна эта история, сочтут ее ненормальной, попросту дурой, отказавшейся от миллиона евро.

Если же она сделает все правильно и никто и никогда не узнает об этих деньгах, то она действительно сможет начать новую жизнь. И первое, что она сделает, это отправится немедленно в город своей мечты. В Петербург. И там, прогуливаясь по его старинным и красивым улицам, катаясь по каналам, она придумает себе эту новую жизнь. Распланирует шаг за шагом свои действия.

Надя вдруг подумала, что судьба не случайно привела ее в этот простой и уютный дом, где у нее была возможность хотя бы немного передохнуть и подумать. Что нигде, ни в какой гостинице, ей бы это не удалось – теперь гостиницы будут ассоциироваться у нее с окровавленными простынями и девушкой в черном платье, которую она сначала (предположив, что у нее съехала крыша) приняла за себя.

Здесь, в этом тихом доме, наполненном пением сверчков и шелестом ветвей яблоневых деревьев за окном, наслаждаясь теплым парным молоком и вкуснейшим хлебом, она хотя бы на время забылась и немного отдохнула. Словно это был волшебный дом, за порогом которого оставляешь хотя бы часть своих страхов и переживаний.

Надя составила в голове план действий: позвонила Кашину и попросила приехать, чтобы объяснить ему в двух словах свой отъезд («обстоятельства изменились, простите») и дать ему еще немного денег в качестве извинения за причиненное беспокойство. После этого он сам помог ей связаться с водителем, о котором упоминала соседка и который должен был доставить ее до Екатеринбурга.

Надя изо всех сил старалась выглядеть веселой, чтобы не привлекать к себе внимание грустным видом, чтобы никому и в голову не пришло, что у нее внезапно что-то случилось. Хотя на самом деле она сильно переживала – кто этот водитель? Хорошо, он из местных и, должно быть, часто возил пассажиров в тот же Екатеринбург, но у нее при себе огромные деньги! Что, если он нечист на руку? Или бандит? Да мало ли… Надо быть осторожной всегда и во всем. А если их остановит дорожная полиция? И начнет проверять багаж?

И все равно, на машине куда безопаснее, чем на автобусах или поездах. Там много людей, в автобусе могут приказать оставить большую сумку в багажном отделении, а поезд – там вообще нужен паспорт! Нет-нет, никаких паспортов! Она нигде не должна засветиться. Вдруг Григория уже схватили, арестовали, а может, кто-то следил за ним и выследил ее, но потом потерял из виду.

Но в машине, расположившись на заднем сиденье и устроив рядом с собой сумку, она немного успокоилась. Водитель, молодой мужчина в свежей клетчатой рубашке (запомнилась еще красная, маячившая перед глазами, плотная шея над воротником), был, к счастью, неразговорчивым. Он включил радио, и они всю дорогу слушали российские шлягеры. На какое-то время Надя даже уснула, а когда проснулась, то первым делом проверила сумку, осторожно приоткрыв ее и нащупав деньги. Рука наткнулась на гладкие пачки.

По дороге, открыв ноутбук, она углубилась в такой удобный «блаблакар» в поисках перевозчиков и очень скоро нашла водителя от Екатеринбурга до Перми, написала ему. Он сказал, что как раз одно место есть, сообщил, где именно будет находиться автомобиль, указал номера. Сложность заключалась только в том, что по прибытии в Екатеринбург ей придется перекантоваться где-то примерно четыре часа.

Выйдя на вокзале в Екатеринбурге из машины и расплатившись с «клетчатым» водителем, Надя отправилась на поиски приличного кафе. Почему-то именно отсюда в ее сознании и пошел счет на километры и долгие часы езды на разных автомобилях в сторону северной столицы, словно и не было ни Красноуфимска с зарезанной горничной в гостиничном номере, ни дворика с мальвами, парным молоком, ни тем более Михайловска с его тревожными ночами, страхами, похоронами, слезами, долгами, поминками, красавцем адвокатом с последней пригоршней жизни в кармане, несчастной алкоголичкой Наташей и влюбленным в Надю синегубым скупщиком золота.

Этот путь от Екатеринбурга до благословенного Питера теперь превратится для нее в сплошную дорогу с редкими остановками в каких-то придорожных гостиницах (куда ж без них: тень убиенной горничной уже успела к тому времени выветриться и забыться), довольно вкусной едой в дешевых кафешках и тревожным сном под урчанье мотора. Екатеринбург – Пермь – Киров – Ярославль – Новгород – Петербург…

Когда она вышла на Невский проспект, она просто не поверила своим глазам.

Была ночь, Невский переливался огнями, блестел после теплого дождя, манил, приглашал пройтись по нему, полюбоваться изысканной красотой зданий, подсвеченных огнями, нарядными уличными фонарями.

Прямо перед ней сиял огнями отель «Невский форум» – это название Наде ни о чем, конечно, не говорило. Она вошла и оказалась в холле с уютными кожаными диванчиками цвета растопленного шоколада.

Девушка на ресепшне приветливо ей улыбнулась. Надя даже удивилась, потому что прекрасно понимала, насколько непрезентабельно выглядит: отвратительно одета, не причесана, с заспанным лицом и безумным взглядом. Да и сумка дорожная старая, потертая. Как вообще этой с виду провинциальной дуре можно улыбаться? Видно же, что нищебродка.

Поменяв на вокзале тысячу евро, она хоть и чувствовала себя более-менее уверенно, но все равно имела самое смутное представление о ценах на номера.

– Мне бы номер, – неуверенно проговорила Надя, давясь словами.

– Вам какой? Самый дешевый? – Слава богу, что девица не состроила презрительную гримасу, все еще продолжала вежливо улыбаться.

– А какие у вас есть?

Девушка ей что-то говорила, но Надя почему-то от нервов не могла уловить смысл сказанного. И тогда зацепилась за слово «апартаменты».

– Что такое апартаменты?

– А знаете, это очень удобно. Это такие квартиры при отеле. Очень комфортные, со своим двориком. Есть студии, а есть большие, двухъярусные, с кухней, стиральной машиной… Другими словами, квартира в самом центре, но только плюс гостиничное обслуживание – уборка и прочее. Очень удобно и комфортно. Можете, конечно, поесть в нашем ресторане, у нас очень вкусно готовят, а можете сами приготовить себе, что пожелаете, у себя в апартаментах.

Надя спросила, сколько стоит снять двухъярусные апартаменты. После слов девушки ей так захотелось именно в квартиру, где она будет одна и словно отделена от самого отеля! Как на другой планете!

Цена оказалась очень даже приемлемой. На удивление!

– Вы на сутки или?.. Я должна вас предупредить, что если вы снимаете до семи утра, то все равно вам придется заплатить сто процентов.

Она еще что-то объясняла, но Надя ее почти не слушала. Она ждала, как завороженная, в предчувствии чего-то необыкновенно приятного и даже восхитительного – ключи от апартаментов.

– Пока что я планирую пробыть в Петербурге неделю, а там – видно будет.

– Замечательный выбор! Вы не пожалеете! Это же самый центр!

Вот теперь улыбка администратора была действительно искренней, словно девушка проснулась, привела в порядок свою мимику после дежурных приветственных гримас.

– Сейчас я позову человека, и вас проводят. Да, вот вам моя визитка, если понадобится что – звоните.

– Например?

– Можете заказать еду из ресторана, по интернету можно выбрать из меню. Здесь, как вы понимаете, есть интернет… Я вам сейчас запишу пароль.

– Да-да, спасибо, у меня есть ноутбук, – зачем-то сказала Надя. Наверное, просто для того, чтобы что-то сказать.

…Когда за молчаливым парнишкой, несшим ее сумку и пакет с ноутбуком, закрылась дверь и Надя оказалась в большой, ярко освещенной комнате с оранжевым диваном и белой мебелью, силы окончательно оставили ее. Она, осторожно опустив свой драгоценный багаж на пол, рухнула на диван. Закрыла глаза. Все. Пусть теперь ее разыскивает кто хочет. Но до этого времени она постарается потратить как можно больше денег, чтобы уже там, в тюрьме, ей было что вспомнить.

Она не помнила, сколько пролежала без движения. Так хотелось расслабиться! Но потом решила, что пора уже сбросить с себя грязную одежду и хорошенько помыться. Ей казалось, что она добиралась до Питера целый год. Дорога, днем или ночью, ранним утром или в сумерках, мельканье каких-то селений, лесов, лугов, огородов, железнодорожных переездов, дачных поселков и снова – шоссе, летящие навстречу автомобили с зажженными фарами, блеск мокрого асфальта…

Она разделась и отправилась в ванную комнату. Долго стояла под теплым душем, намыливаясь душистым гелем, пахнущим грейпфрутом. Вымыла волосы шампунем из маленького пузырька, нашла даже бальзам. Укуталась в белый махровый халат («аренда халатов 300 рублей за 1 единицу», перед глазами возникла строчка из прайс-листа на журнальном столике), улыбнулась. Триста рублей… Смешно, честное слово. Да она купит себе десяток роскошных халатов! И духи купит, обязательно, она даже знает какие, знаменитые английские духи с запахом нероли.

Надя достала из сумки свернутые рулончиком тонкие голубые джинсы, достала с самого дна черную нейлоновую немнущуюся блузку с кружевами, легкие синие босоножки, оделась. Высушила волосы феном, подкрасилась, сунула сумку с деньгами под кровать (вспомнила Гришу, и сердце ее кольнуло) и вышла из квартиры. Спустилась вниз, и вскоре уже была снова на Невском. Разыскала отельный ресторан, действуя как во сне, вошла в его ярко освещенные недра. И снова вышла. Не нашла в себе силы находиться там. Слишком уж много впечатлений. Снова вернулась «домой», позвонила Светлане, девушке с ресепшна, и попросила принести ужин ей в апартаменты.

– Мне жареную курицу, какой-нибудь легкий салат, пирожное, апельсиновый сок и чай с лимоном.

11

Утром она испытала такое странное чувство нереальности происходящего, что села на постели, обливаясь холодным потом. Мошенница, воровка, ничтожная личность. И как только она успела столько наворотить? И куда только не вляпалась! Даже в убийство! И зачем она вообще взяла с собой это черное платье? И что в нем было такого особенного, что бедная горничная решила его примерить? И теперь этой цветущей девушки нет! Она умерла! Хотя убить должны были ее, Надю. Ну, или Григория.

Вот о нем она вообще не хотела думать, но мысли гудели в голове как трансформатор. Даже голова разболелась.

Да что вообще происходит? Откуда он взялся? И зачем так много врал?! Болен или здоров? Она уже и не знала что думать. Ее настроение менялось, переливалось, как утренний солнечный день за окном. Окно. Надя встала и приблизилась к нему, выглянула. Вот и город ее мечты, Санкт-Петербург. Но почему-то радости этот городской пейзаж, раскинувшийся перед ней, ей не доставлял. А что, если теперь она совсем перестанет радоваться? И не захочет ничего – ни прогулок по каналам, ни горячего шоколада с пышками… Она словно умерла. Лишилась чувств, и без обморока. А может, это и есть обморок, эмоциональный?

Надя оглянулась. На чужие деньги обосновалась в этих уютных апартаментах, и что дальше? Что она вообще хочет? Что бы ее порадовало? Она посмотрела на дверь. Да, она воскресла бы, если бы в дверь сейчас постучали и она увидела Григория. Его дурацкую, легкомысленную улыбку. Она бы сразу ему все простила – и его вранье, и клубящиеся в его голове тайны. Возможно, даже, она спросила бы его, как ей дальше жить. Что делать? Куда стремиться? Обратно в Михайловск она не вернется. Никогда. Слишком уж тяжелые воспоминания. Ассоциации. Вот интересно, был ли он в банке и погасил ли задолженность за квартиру? Совсем из головы вылетело. Хотя какая уже разница, если она не хочет возвращаться в свою квартиру. Туда, где они с мамой так много мечтали. И ведь было же в их жизни какое-то просветление. Мама стала хорошо зарабатывать. Простой бухгалтер, а приносила домой ну просто пачки денег! Скорее всего, не все деньги были ее, возможно, она хранила их дома для кого-то, может, это были деньги директора. Надя никогда особо не вникала в мамины дела, не расспрашивала про работу. Догадывалась, что у мамы появился какой-то не совсем легальный приработок, что, возможно, она помогает своим работодателям в каких-то не совсем чистых делах, связанных с финансами. Но вот расспрашивать маму она не смела – понимала, что что бы она ни делала, все это ради семьи, ради единственной дочери. Будь мама бухгалтером какой-нибудь серьезной компании, да еще к тому же в большом городе, в столице, к примеру, Надя бы еще поняла, откуда текут деньги, но мама работала в фирме, занимающейся продажей бытовой техники, а сколько можно на этом заработать в маленьком, ну просто микроскопическом Михайловске? Получается, что они крутили какие-то другие деньги. Насмотревшись сериалов, Надя однажды и вовсе предположила, что директор фирмы торгует наркотиками. Но потом сама же над собой посмеялась – ну какие наркотики в Михайловске?

– Теперь мы с тобой, дочка, заживем! – сказала как-то раз мама, вернувшись после работы поздно вечером, от нее пахло спиртным, она была весела, как если бы выиграла в лотерею. – Появилась возможность заработать, причем довольно прилично. Ты уж меня ни о чем не расспрашивай, с меня слово взяли молчать, но уверяю тебя – закон я не нарушаю, все в порядке. Просто появилась возможность вложить кое-куда наши деньги… И теперь каждый месяц я буду получать от сорока до пятидесяти тысяч. Не знаю, сколько это продлится, но несколько лет – точно. Мы сможем купить квартиру в ипотеку, я все просчитала.

Примерно так мама объяснила свою финансовую удачу. Надя хорошо ее знала, ни тени тревоги она не заметила на ее лице. Она искренне радовалась и не тревожилась. Если бы мамины финансовые дела были связаны с криминалом, она не спала бы ночами, как это бывало иногда, когда, к примеру, она подолгу просиживала над какими-то отчетами. Просто обыкновенными отчетами! Нет, она действительно была спокойна и даже весела. И это ее состояние и настроение передавалось и Наде. Первые пару месяцев они всерьез занимались поиском и покупкой квартиры, оформлением сделки, затем, успокоившись и переехав в нее, покупали какую-то мебель, ковры, вазы, занавески. Мама переводила Наде на карту деньги, настаивала на том, чтобы она приоделась. У них началась совсем другая, счастливая, жизнь! Единственно, что настораживало, это, пожалуй, тот факт, что мамины коллеги, приятельницы, работающие вместе с ней, получали гораздо меньше. Надя знала это, потому что мама время от времени помогала им, одалживала деньги, а иногда и просто давала, не требуя возврата. А это говорило о том, что возможность заработать была далеко не у всех, кто работал вместе с ней в бухгалтерии. Но и на эту тему Надя говорить с мамой не решалась. Понимала, что своими вопросами поставит ее в трудное положение.

Быть может, все так и продолжалось бы, если бы мама не заболела. Стоило ей только оказаться на больничной койке, как денежный поток прекратился. А те, на кого она работала, ничего не сделали для того, чтобы как-то помочь ей. Вот тогда Надя уже не молчала, задавала самые острые вопросы, требовала назвать ей людей, на которых она работала, чтобы встретиться с ними и поговорить, попросить денег. Но мама только плакала, твердила, что она сама во всем виновата и что теперь, когда она заболела, у нее тем более нет права рассказывать дочери что-то о своей работе. Словом, складывалась какая-то мутная, нехорошая история. Надя говорила, что сама отправится к ней на работу и попытается выяснить, кто эти люди, но мама со слезами на глазах умоляла ее не делать этого, как-то проговорилась, что теперь «там» все по-другому, и что теперь этой схемой пользуются совершенно другие люди, и что совать туда нос опасно. Болезнь убивала маму, а долги убивали Надю. Жизнь становилась невыносимой. Но самым ужасным было то, что мама уходила и что процесс этот было просто невозможно остановить.

Нет-нет, Надя никогда не вернется туда, в Михайловск. Она начнет новую жизнь. Но как это сделать, когда она сбежала с чужими деньгами из гостиницы, где было совершено убийство и где ее и считают убийцей, раз она исчезла?

И вдруг до нее дошло, что своим бегством она подставила и Григория, который мог вернуться туда, в номер, где его и схватили, арестовали! Что же она наделала? И где только были ее мозги? Не надо было ей исчезать из Красноуфимска, надо было, кровь из носа, дождаться возвращения Григория. Переждать где-нибудь поблизости от гостиницы, как-то предупредить, чтобы он туда не заходил… Уф… И что теперь делать? Пить шампанское и гулять по Невскому или же возвращаться в Красноуфимск, чтобы сдаться полиции? Но тогда они оба окажутся в камере. Когда это еще выяснится, что у Григория есть алиби, что он во время убийства был в Михайловске? Нет-нет, туда она тоже не вернется. Но выяснить, арестовали ли Григория или нет, тоже надо. Иначе она окончательно потеряет покой. Да-да, она должна с ним как-то встретиться, поговорить, и вот он-то точно подскажет ей, что делать дальше, к кому обращаться. Адвокат. Так, стоп. Он же сам адвокат! А это значит, что он знает, как себя вести…

Голова шла кругом. Надя оделась и вышла из своих апартаментов – на свежий воздух. Быть может, дождь, который вот-вот прольется на город, остудит ее воспаленные мозги и поможет ей принять верное решение? Плечо оттягивал ремень спортивной сумки – деньги были при ней. Интересно, и сколько времени она еще будет носиться с ними, переживать за них, бояться их потерять?

Но прогулка ничего не дала. Над Петербургом нависли словно нарисованные размытыми фиолетовыми чернилами тучи. Надя едва успела добраться до «дома», как пошел дождь. Спокойный и какой-то торжественный, как и весь Петербург.

Интересно, что бы делала мама, окажись она на ее месте? Ну, во-первых, одернула она сама себя, мама никогда не попала бы в такую ситуацию, она была осторожной женщиной. Хотя… Вляпалась же в эту авантюру с деньгами?.. Так, ладно. Не Наде ее судить. Деньги. Большие деньги. Конечно, она купила бы жилье. Сразу. Сколько раз Надя слышала от матери, что деньги нужно вкладывать в недвижимость. Тем более здесь, в Питере! Это не маленький провинциальный Михайловск, где, даже вложив деньги в какую-нибудь квартиру и впустив туда квартирантов, ничего не выиграешь. А вот в Питере…

Деньги, даже сами мысли о деньгах, тревожили ее, не давали покоя. Больше всего она боялась их потерять или же оказаться с ними в полиции. Как она объяснит, откуда они у нее? И в банк положить нельзя, светиться опасно.

Надя открыла ноутбук и принялась открывать сайты питерских агентств недвижимости. От фотографий роскошных квартир закружилась голова. Каменноостровский проспект с его элитными квартирами заворожил ее, заставил на время забыть о своих несчастьях и опасениях. Она листала интернет-страницы с фотографиями квартир и мысленно жила в этих роскошных, просторных меблированных апартаментах с картинами на стенах, какими-то напольными вазами, коврами на сверкающих полах, с французскими окнами до пола… Ее лихорадило, когда она думала о том, что вот стоит ей сейчас связаться с агентом и записаться на осмотр квартиры, как все это станет реальностью! А что она теряет? Ничего!

Девушка и не заметила, как провела за компьютером почти три часа. Остановив свой выбор на трехкомнатной квартире на уже облюбованном ею Каменноостровском проспекте, с окнами в пол, нежными кремовыми коврами, роскошной мебелью и волшебной ванной комнатой размером в большую гостиную, она дрожащей рукой написала заявку на осмотр квартиры, и ей через мгновение уже ответили. Квартира стоимостью (она посчитала на калькуляторе) чуть больше трехсот тысяч евро отодвинула на время все ее мысли и страхи. Не очень-то представляя себе саму процедуру оформления покупки, Надя боялась одного – что ее обманут, заберут себе деньги, подсунув липовый договор. Чтобы этого не случилось, она так же, по интернету, связалась с одной адвокатской конторой, написала на сайт и попросила адвоката по фамилии Жук приехать к ней в апартаменты.

Ожидая приезда Жука, она вспомнила, что даже не выпила кофе. Вышла в дождь, пробежала несколько метров и увидела булочную, где и купила пачку кофе, сахар и пышки. Улыбнулась, представив себе лицо Григория, и эта улыбка не сходила с ее лица еще долгое время, пока она варила себе кофе. Быть может, так и надо – улыбаться всему тому, что с тобой происходит, радоваться каким-то приятным событиям и даже проблемам. Ведь пока все это есть и с тобой что-то случается, значит, ты живой человек! Вот Григорий, украл чужие деньги, сбежал, но не истерит, а, наоборот, словно в покер с самой судьбой играет, порхает по жизни, рискует и находит в этом какое-то свое очарование, смысл. Хотя, конечно, со стороны его поведение выглядит не очень-то. Может, у него крыша съехала? Но как же чудесно она съехала, раз он оказался в ее доме, да еще и в такой сложный для нее момент! Ведь он, по сути, спас ее от Липкина…

Надя достала из промасленного пакета пышки. В Михайловске их бы назвали пончиками в сахарной пудре. Но здесь они все равно были питерскими, или ленинградскими, пончиками, пышные пышки, роскошные пышки, вкусные и сладкие! Надя позавтракала, запивая их горячим кофе. Что ж, жизнь как будто бы налаживалась! На сытый желудок и думать было легче. Да и голова не кружилась, хотя с самого утра она чувствовала, словно голова стала невероятно легкой и пустой.

Адвокат с фамилией, одолженной у насекомой братии, Жук оказался невысоким лысоватым блондином с бледно-розовым лицом, синими глазами и мягким, приятным голосом.

– Я приехала сюда учиться, мне родители собираются купить квартиру, вот жду, когда они пришлют денег, а пока что хотела бы спросить, могу ли я с вашей помощью оформить сделку в самое короткое время и при этом быть уверенной, что меня не обманут?

Александр Жук расплылся в довольной улыбке.

Наде было важно дать ему понять, что ее намерение купить квартиру вполне реальное, однако при себе у нее как будто денег нет, что она их ждет. Это в случае, если Жук никакой не адвокат, а мошенник (почему-то она с легкостью навешивала этот ярлык на всех подряд), чтобы он не мог похитить ее деньги.

Прямо в его присутствии она связалась с риелторшей Еленой, представительницей крупного агентства недвижимости, и они договорились встретиться и вместе отправиться на осмотр квартиры.

– Александр… – Надя занервничала.

– Можно просто Саша.

– Саша, поедем вместе, хорошо? Вы же на машине? Я вам и бензин оплачу, и за работу вашу, разумеется, тоже.

Но он не переживал по поводу того, что ему не заплатят. Ее проживание в дорогих апартаментах в центре Питера должно было сыграть свою роль, как ей казалось.

Саша Жук открыл перед ней дверцу черной BMW, приглашая сесть рядом с водительским местом. Дождь перестал, и улицы казались лакированными, отмытыми до блеска. Как бы Наде хотелось, чтобы и ее мозги кто-нибудь промыл так же чисто, смыв все то, что время от времени продолжало ее тревожить! Проехав немного, они подобрали Елену, молоденькую рыжеволосую женщину под прозрачным зонтиком. Она улыбнулась им, поздоровалась и устроилась на заднем сиденье. Салон сразу же заполнился ароматом ее цветочных духов.

– Вы сразу же влюбитесь в эту квартиру, я обещаю это вам. Ее осматривали уже две семьи, вчера вечером был осмотр и вот сегодня рано утром. Но они еще думают, так что у вас есть шанс.

Она щебетала еще что-то, расхваливая квартиру и пытаясь внушить потенциальной покупательнице, что квартира может в любую минуту уйти из-под носа, и все эти ее грубоватые уловки не прошли бы, может, при других обстоятельствах, и Надя, быть может, еще и поторговалась, но сейчас для нее было действительно важно покончить с этим делом как можно быстрее. Хотя промелькнула мысль, поторговаться-то надо бы при любом раскладе, чтобы все выглядело более-менее естественно. Как не поторговаться, когда цена на квартиру заоблачная!

Остановились перед красивейшим зданием, облицованным натуральным камнем, Надя в какой-то момент поняла, что обратного хода не будет. Что она сама не хочет этого обратного хода. Напротив, она хочет войти в это здание, чтобы потом уже считать его своим и входить и выходить из него, когда ей заблагорассудится.

По лицу Жука она поняла, что он еще больше зауважал свою клиентку – он молча, но искренне, демонстрируя это многозначительными взглядами, восхищался квартирой, крутил головой, ощупывал стены, лепнину, мебель, мраморный декоративный камин и даже занавески, цокал языком и тихонько вздыхал.

– Если хозяева уступят… – Надя для правдоподобности назвала небольшую сумму, уверенная в том, что скидка ей обеспечена, – …то я готова ее купить хоть сейчас.

Глаза Елены заблестели. Она улыбнулась и кивнула.

– Уверена, что с этим проблем не будет, конечно, они уступят.

– Как долго будет оформляться покупка?

– Постараемся уложиться в пару недель.

– Завтра. Мне нужно, чтобы сделка состоялась завтра ну или, во всяком случае, чтобы я завтра же уже переехала сюда. Могу внести задаток и сделать все необходимое.

Елена с Жуком отошли в сторону, стали договариваться об условиях сделки. Разговор продолжался довольно долго, Надя же в это время бродила по комнатам, разглядывая квартиру, открывая и закрывая воду, проверяя, работает ли унитаз, постукивала зачем-то костяшками пальцев по стенам, представляя себя уже в этой квартире на правах хозяйки. И при этом улыбалась. Как ненормальная. Воровка. Мошенница. Предательница. Аферистка.

– Если вас устроит вот такая сумма задатка, – Жук подошел к ней вплотную и показал записку с проставленной на ней суммой в двадцать тысяч евро, – то вы можете переехать сюда уже сегодня вечером.

– Небольшое условие, – вдруг очнулась от своих раздумий Надя. – Александр, составьте, пожалуйста, уже сегодня предварительный договор, в котором укажите абсолютно все, что находится в квартире помимо стен, чтобы не получилось так, что я приеду сегодня вечером сюда с вещами, а мебели и этих прекрасных занавесок или ваз здесь не будет. Ведь квартира продается полностью укомплектованная? Или же хозяева пожелают что-то забрать?

– Все, что вы сейчас видите, входит в стоимость квартиры, – улыбнулась ей Елена, мысленно подсчитывая свой процент от сделки.

– Вот и славно. Встречаемся через два часа здесь же, я привезу деньги.

Она снова улыбалась, словно улыбка намертво приклеилась к ее губам. Должно быть, так же вот истерически улыбался ей постоянно и Григорий. Вспомнила, как однажды мамина соседка покупала дачу, заплатила деньги, а когда приехала, то обнаружила, что бывшие хозяева вывезли из нее все, что только можно было: мебель, инструменты, водный насос из колодца, даже ванну и раковину! Вот тогда она стала невольным свидетелем разговора взрослых о том, как следует оформлять договор, чтобы тебя не обманули.

Надю не покидало чувство, будто она несется куда-то в пропасть, летит и уже не может остановиться. Словно ею руководит кто-то. Но кто? Возможно, ею двигал инстинкт самосохранения. Она с легкостью позволила своей фамилии засветиться в гостинице, а теперь вот при покупке квартиры. Это было сделано почти бессознательно, хотя здравый смысл в ее поступках все же был – по-видимому, она все же хотела, чтобы ее нашли. Если ее вычислит полиция, то она успеет подготовиться к допросу, все-таки на момент убийства горничной у нее имеется алиби. Ее не было в номере, когда ее убивали, она была в «Эльдорадо» и покупала ноутбук. Да и свидетель имеется – таксист. Если ее начнут расспрашивать про деньги, она скажет… Что сказать-то? Что похитила эти деньги у парня, с которым познакомилась на поминках матери? Или придумать другую историю?

Нет-нет, полиция даже если и ищет ее, то вряд ли найдет быстро. Откуда им знать, что она в Питере? А вот Григорий знает про Питер. Во всяком случае, сможет догадаться. И когда доберется сюда (дай бог, чтобы его не арестовали), то найдет ее здесь. Для начала попытается искать ее по гостиницам и вычислит. Вряд ли он, конечно, предположит, что она купила квартиру, но подсказать-то ему она сможет. Оставит записку на ресепшне отеля «Невский форум». Да-да, именно так она и поступит. И если им судьба еще раз встретиться, то так оно и будет. Если же он в течение недели не разыщет ее, то она сама начнет действовать. Обратится за помощью к частному детективу и попросит его выяснить все, что только можно, о расследовании убийства в Красноуфимской гостинице. И если окажется, что Григория арестовали, она сама отправится туда уже с адвокатом, чтобы вызволить его. Вот такой смелый план. Нет-нет, она не оставит его.

Но всем этим она займется чуть позже. А сейчас надо перебираться в квартиру.

Надя приготовила деньги для задатка и отправилась на Каменный остров.

12

Механизм налаживания новой жизни был необратимо запущен – Надя обосновалась в своей новой квартире. Расплатившись с Жуком и Еленой, она первым делом купила себе телефон и новую сим-карту. Все. Она больше не будет скрываться. Пусть ее найдут, пусть предъявят обвинение. Теперь, когда у нее есть контакт с адвокатской конторой, в которой работает Жук, который может в случае вполне себе предвиденных и неприятных обстоятельств предоставить ей самого лучшего питерского адвоката, ей будет проще доказывать свою невиновность. Тем более что никаких преступлений она не совершала.

Вторым пунктом был звонок в фирму, занимающуюся установкой и заменой дверных замков. Мастер приехал через полчаса. Это был молодой и румяный мужчина в зеленом комбинезоне. Он провозился с замками до ночи. Он же порекомендовал ей установить в квартире охранную сигнализацию и интернет, сам позвонил друзьям, приехали молодые парни, которые пробыли в квартире еще часа три.

Надя немела от страха, представляя себе, что с ней станет, окажись они преступниками, мошенниками, насильниками. Ее, ставшую болезненно мнительной, просто колотило от страха, и она, пока люди работали в прихожей, сидела на кухне и глушила свои страхи кофе. Сумка с деньгами, прикрытая найденными в шкафчике полотенцами, покоилась на самом дне плетеной корзины для грязного белья в ванной комнате.

Наконец, когда все ушли и Надя заперла квартиру на все замки, ее немного отпустило.

Шел второй час ночи. Она взяла щетку и совок, прибралась в прихожей. Проходя в ванную комнату мимо зеркала в красивой деревянной раме, увидела свое отражение и отшатнулась: бледная, с темными кругами под глазами, взгляд затравленного жизнью человека, и уж точно не женщины, а какого-то бесполого существа. Растрепанная, в скромной одежде и неуверенная в каждом своем движении и даже вздохе, словно она и вовсе не имела права дышать, чувствовала себя недостойной этой квартиры, этого надвигающегося на нее образа жизни. Да и сил хотя бы просто еще раз, уже по-настоящему, восхититься своим новым жильем (купленным на украденные деньги) не было. Она и не помнила, когда ела.

Ноги ее от усталости и слабости подкашивались. Надя, приняв душ и закутавшись в новый, видимо, для декорации повешенный в ванной комнате розовый халат, достала из пакета ноутбук, настроила интернет. И первой фразой, что она набрала в поисковике, была: «круглосуточная доставка еды Санкт-Петербург». Она позвонила и заказала пироги, целый трехкилограммовый набор, состоящий из пирогов с мясом, творогом и брусникой. Пока ждала доставку, заварила чай, коробочку с пакетиками нашла в шкафчике на кухне. И вот в три часа ночи принялась за ужин. Или ранний завтрак. Поедая вкуснейшие, красивейшие, ручной работы пироги, она с удовлетворением отметила, что не лишилась аппетита, а это уже хороший знак. Конечно, она придет в себя, отоспится, а завтра примется за работу. В голове уже имелся план – собрать в интернете всю информацию, касающуюся смерти Поливанова, адвоката Григория Максимова, а также происшествий в Красноуфимске. Но первым пунктом, конечно, был визит в гостиницу, откуда она еще официально не съехала, чтобы оставить там на ресепшне письмо для господина Григория Максимова.

Закончив прибираться на кухне, Надя вошла в спальню, включила свет. Роскошная кровать под прозрачным пологом, кремовое покрывало и пухлые подушки. Она разделась и легла. Выключила свет. И сразу по высокому потолку поползли голубоватые тени деревьев, оживавшие всякий раз, когда по улице проезжала машина. Сон, покружив над ее головой, овладел ею буквально за минуты…

Проснулась она поздним утром. Можно ли привыкнуть к тому, что уже каждое утро ее новой жизни воспринимается как стресс? Причем стресс мощный, настоящий, с камнепадом вопросов, вызывающих настоящее удушье? Нет, нельзя. И главный, наиострейший вопрос – правильно ли она поступает? Второй вопрос: а не сошла ли она с ума? Третий вопрос: где Гриша? Четвертый: долго ли она протянет в тюрьме?

Не было сил подняться. Надя лежала и рассматривала спальню, бледного лакированного дерева шкафы, искусственные розы в красивой прозрачной вазе на мраморном туалетном столике, зеленый, расписанный одними лишь листьями деревьев пейзаж за окном. Было тихо. Она слышала лишь собственное дыхание да шорох жестких новых простыней, когда шевелилась.

Позавтракала пирогами с чаем, написала записку Грише с указанием своего адреса, оделась и отправилась в гостиницу. Там, покончив с формальностями и поблагодарив девушку на ресепшне (она видела ее впервые, той, что заселяла ее, не было) за все хорошее и вернув ключи от апартаментов, Надя с бьющимся сердцем вручила ей конверт, адресованный Грише:

«Вот, если он будет меня искать».

Вышла на Невский проспект. День постепенно наливался золотистым теплом, от асфальта поднимался пар. Нарядно одетые горожане куда-то спешили, все жили своей жизнью, и только у нее, у Нади, жизнь остановилась. Она словно застряла где-то между реальностью и болезненным, наполненным кошмарами и бредовыми фантазиями сном. А как иначе назвать этот поступок – покупка квартиры в Питере?!

И эта ее мечта, фантазия, сон – все это принадлежало не только ей. Сколько раз они с мамой мечтали перебраться в этот красивейший город и обосноваться здесь! Возможно, именно ради этой золотой своей мечты мама и перешагнула какую-то нравственную грань, совершила должностное преступление и согласилась на сделку с совестью ради денег. Чтобы сделать счастливой свою единственную дочь. Как часто вечерами, после работы, мама, устроившись на диване с вязанием, рассказывала о том, как могла бы сложиться ее жизнь, если бы она родилась, скажем, не в Михайловске, а в Москве или Петербурге. Говорила (забывая, что и Надя кое-что помнит), что не всегда жила в Михайловске, что было и в ее жизни что-то светлое и сказочное, когда они с папой, молодые, жили в Подмосковье, и что у отца были большие перспективы, он был крупным специалистом по сейсмологическому оборудованию, и его должны были отправить с семьей в Сирию или Алжир. И если бы не смерть отца, то вряд ли семья вернулась бы в маленький Михайловск, где им от бабушки осталась скромная квартирка. Первые несколько лет, может, и продолжали бы снимать жилье в пригороде Москвы, а потом купили бы, возможно, в самой Москве. Такие были планы. Если бы река не забрала отца… Мама называла его нежно – Сашенька. Он был высокий, светловолосый, с голубыми глазами и очень добрый. У него был мягкий голос, чудесная белозубая улыбка и, казалось, он может все. Такой сильный, надежный, настоящий. Не то что Григорий. Болтун, врун, сочинитель сомнительных историй… Но тогда почему, вспоминая его, Надя так волновалась, и волнение это было и радостным, и грустным одновременно?

Надя зашла в магазин, купила продукты, чтобы приготовить себе обед. Так хотелось уже нормальной, домашней жизни! Тем более что дом-то у нее теперь был. Осталось совсем немного подождать, чтобы сделка была оформлена до конца и надлежащим образом.

Да, она шла домой, и сердце ее билось часто и сильно. И столько чувств переполняло ее, что иногда ей хотелось просто остановиться, прислонившись спиной к одному из величественных зданий на Невском, чтобы зафиксировать этот миг, это счастье обладания этим городом, этой мечтой – своей и маминой.

Она добралась до дома на такси, поднялась к себе, открыла дверь и накрепко заперла все замки. Мой дом – моя крепость. Все. Теперь-то ее никто не побеспокоит. Она здесь хозяйка, хотя и стала ею каким-то совсем уж изуверским образом. Право на владение этим счастьем было подарено ей человеком, который сам, своей рукой отдал ей в распоряжение огромные деньги. Это право было прописано в его письме, где он отказывается от нее. Сумасшедший. Психически неуравновешенный человек. Да, письмо существовало, реально. Его можно было взять в руки и читать бесконечное количество раз. Вот только так не хотелось думать о нем и вспоминать.

Григорий. Как, ну как она могла ему довериться? И откуда это ощущение, словно она знает его? Неужели ее затянувшееся одиночество, отсутствие мужчины, надежного и крепкого плеча сыграло с ней такую злую шутку? И она, наделив его несуществующими качествами, влюбилась в него? Но свои-то чувства она не могла выдумать, они были, и она рядом с Григорием была счастлива, хотя и чувствовала себя так, словно в ее жилах последнюю неделю текла не кровь, а вино? Она была словно пьяная, и ей было хорошо. Должно быть, ею двигал все-таки инстинкт, ей хотелось мужчину, хотелось, чтобы он всегда был рядом с ней, чтобы она была не одна и чтобы он оставался с ней всегда, чтобы не исчезал, чтобы испытывал к ней такие же чувства, что и она к нему… Лежать рядом с ним, положив голову ему на плечо, – вот что было для нее настоящим счастьем. Она просто женщина, которой нужен сильный и ласковый мужчина.

Надя положила письмо Григория на стол, распрямила слегка помятый лист. Вот она, индульгенция – документ, отпускающий ей все ее грехи, позволяющий ей тратить чужие деньги. И одновременно с этим прощальное письмо, которое, прочитав один раз, не хотелось перечитывать, чтобы не причинять себе боль.

Тем не менее она решила прочесть его снова. Возможно, подсознательно она надеялась, читая, услышать его голос. Голос Григория.

«Дорогая моя, я должен исчезнуть, не могу быть рядом, это слишком опасно для тебя. С деньгами у тебя теперь проблем не будет. Уезжай подальше, чтобы тебя не нашли. Когда все утрясется, я тебя найду. Будем держать связь через нашу гостиницу. Люблю тебя. Ты для меня – все. Береги свое здоровье. Обнимаю…»

Если бы она коснулась оголенных электрически проводов, ее бы тряхануло не так сильно, как сейчас. В тишине комнаты она вдруг отчетливо услышала не его голос, а стук своих зубов. Что же она натворила? И где были ее глаза? Почему она восприняла лишь первую часть письма, а вторую ее сознание не восприняло? Где были ее мозги, когда взгляд ее в первый раз коснулся строк, где он пишет, что, когда все утрясется, он ее найдет? Почему она не поняла этих простых слов? Почему не уловила самый важный смысл написанного им? Но самое страшное было в другом – он написал, что «будем держать связь через нашу гостиницу», а это могло означать лишь одно – он не собирался с ней расставаться! Как она могла не увидеть этого? Неужели страх потерять его настолько травмировал ее мозг, что она увидела лишь то, что боялась увидеть – его слова о том, что он не может быть рядом?

«Люблю тебя. Ты для меня – все. Береги свое здоровье. Обнимаю». Да она просто обезумела! Даже эти драгоценные фразы перевернулись в ее сознании, и она восприняла их просто, как какие-то дежурные слова, написанные мужчиной, который бросил ее, для смягчения удара. Чтобы не было так больно.

Что же это получается? Он уехал по ее делам в Михайловск… Он выполнил свое обещание, а она, вместо того чтобы дождаться его, сбежала с деньгами в Питер, да еще к тому же и купила эту фатальную квартиру?! Выходит, это она теперь в его глазах мошенница и воровка!

Надя вывалила на пол все содержимое сумок и пакетов, какие только имелись. Деньги, деньги… фотографии… кукла… Она схватила куклу и прижала ее к груди. Это была потрепанная старая кукла в пестром платье с узором из красно-желто-зеленых ромбов, с почти белым личиком с подрисованными губами (она хорошо помнила, как подрисовывала стершиеся губы красным маминым лаком для ногтей), коричневыми спутанными локонами и маленькой треугольной шляпкой, прикрепленной клеем к волосам. Любимая кукла – отец купил ее в день ее рождения, ей четверть века, потому она такая потрепанная! Кукла – вот она точно была реальная и связывала ее с прошлым, с самой жизнью. И она ей не снится.

Девушка вернулась к фотографиям, которые ей дал Григорий, сказав, что нашел их в ее почтовом ящике. Совсем заврался. Как будто бы кто-то подсунул ей эти дорогие для нее фотографии точно в день поминок. Но кто и зачем? А если он снова солгал ей, то каким образом у него они могли оказаться? Вот, вот она, та самая фотография, где она вместе с мамой, они сидят в комнате, а на кровати, едва различимая, ее любимая кукла. Мама, мамочка… Надя поцеловала изображение мамы на снимке. Разрыдалась. «Мама, что я наделала?»

Ей так хотелось кому-то рассказать обо всем, что с ней случилось! Будь у нее подруга, близкая и верная, там, в Михайловске, она позвонила бы и поделилась. Но самая «верная» подруга увела у нее парня. Какие уж теперь подруги! Никому верить нельзя. Единственным человеком, самым близким и родным, была, конечно, мама. В самые сложные моменты своей жизни Надя звонила только ей.

Рука машинально потянулась к телефону. Мамин номер она знала наизусть. Она не понимала, как вообще можно не помнить номера телефонов самых дорогих людей? Все вокруг говорили, что номеров не знают и не помнят. Зачем запоминать, когда есть телефон с сохраненными в нем цифрами?

Ослабевшей рукой, с горькой усмешкой на губах, она набрала мамин номер. И очень удивилась, услышав длинный гудок. Это невозможно. Мамин телефон она оставила дома, в квартире в Михайловске, и он сто лет тому назад разрядился. Хотя… Может, в телефонной компании знают, что абонент умер, и мамин номер передали кому-то другому?

Надя, глотая слезы, слушала эти гудки, и это было каким-то странным проявлением жизни, словно мама была жива и вот-вот возьмет трубку. А она слушала бы и слушала, дожидалась бы, пока мама из кухни, предположим, добежит до комнаты, где оставила на столе или в сумочке телефон.

И когда трубку взяли и она услышала «Да, я слушаю…», вся комната вместе с окнами и мебелью словно тронулась с места, двинулась по часовой стрелке. Она узнала бы этот голос из миллиона. Вот оно, безумие, спокойно осознала она и даже не испугалась.

– Мама? Привет, это я… – сказала она, улыбаясь мокрыми от слез губами.

– Милая моя девочка… Ты где? Что с тобой? Все в порядке?

И Надя потеряла сознание.

Часть 2

Григорий

1

Как странно устроен человеческий организм. Стоило ему только увидеть это имя и фамилию, как сразу же заныла нога. Словно по ней только что рубанули топором. Боль была просто невыносимой. Потом она достигла сердца.

Надя Сурина. Нет, ошибки быть просто не могло. Но чтобы проверить, действительно ли это она, та самая девчонка, ему понадобилось несколько дней. И когда уже не оставалось никаких сомнений, он решил действовать. Найти ее. Спасти. Помочь.

– Я сделаю все сам, – сказал он той, от которой и узнал о том, что с ней произошло и, главное, что с ней еще могло произойти.

И пусть для этого ему понадобилось взять из сейфа все деньги. Много денег. Что ж, значит, так все и должно случиться. И если он что-то просмотрел, пропустил и вокруг дома установлены камеры, о которых ему ничего не известно, значит, его будут искать.

Времени, чтобы все хорошенько обдумать, было мало. Разве что составить план уже в машине, которая довезет его до ближайшего намеченного им пункта. Потом будут другие машины, электрички, словом, тот вид транспорта, где не надо регистрировать его паспортные данные. Но когда он предстанет перед ней, у него должны быть готовы ответы на все ее вопросы. Даже самые нелепые. А вопросов, как он предполагал, будет много, очень много. К тому же ему нужно было создать некий образ, чтобы расположить ее к себе. Чтобы она доверилась ему полностью. Кем представиться? Нет, не то. Сначала надо как-то проникнуть к ней в дом или просто как бы случайно познакомиться. Войти в доверие. А потом все придется решать уже на ходу, по обстоятельствам. Ведь он ничего о ней не знает. Прошло так много лет с тех пор, как ему чуть не отрубили ногу. И это просто чудо какое-то, что он не хромает. Хотя первое время, конечно, прихрамывал и сильно комплексовал по этому поводу.

В Михайловске ему пришлось потрудиться, чтобы разузнать о ней как можно больше. Кем он только не представлялся, чтобы добыть хотя бы крупицу информации. Он мог бы, конечно, обратиться официально в правоохранительные органы, сумел бы, поднял бы все свои связи в Москве и ему бы помогли. Но кто знает, какие местные связи есть у самой Нади? А что, если она замужем или встречается с полицейским или помощником прокурора? И тогда все развалилось бы в самый первый день.

Вот для таких случаев существуют уставшие от жизни и перебивающиеся на скудную пенсию старые менты. И такого человека он нашел, познакомился, навел и о нем справки, выяснил, что человек в высшей степени порядочный, однако больной и сильно нуждающийся. Идеальный вариант, к кому обратиться за помощью. Его звали Петр Родионович Гурвич. Он жил на самой окраине Михайловска, в частном домишке неподалеку от развалин старой бумажной фабрики.

Он попросился к нему на ночлег, сказал, что приехал порыбачить, потом, типа, сознался, что с женой крепко поссорился, буквально до развода, и что ему нужно просто побыть одному. Не скрывал, что москвич и что приехал сюда случайно, мог бы оказаться вообще в другой области, в другом городе или деревне.

Неразговорчивый, профессионально подозрительный, Гурвич тем не менее отнесся к незнакомцу с пониманием, а уж когда услышал о рыбалке, так и вовсе ожил и даже повеселел. Впустил в свой дом, накормил и показал своему гостю разные рыболовные снасти и предложил поудить с ним на Михайловском пруду.

Сутулый худощавый старик с растрепанными седыми волосами над высоким загорелым лбом и умными глазами, одетый в линялую светлую куртку и спадающие голубые джинсы, он стоял в своем маленьком дворике, чисто подметенном, украшенном пыльными розовыми и бордовыми мальвами, и увлеченно рассказывал Григорию о том, где он сам ловит рыбу.

– Особенно хороший клев за плотиной, мы называем это место бучилом, там такие здоровые бетонные быки, вот там и живу, можно сказать. Радуюсь всему, что наловлю, и окуньку, и лещику, и чебаку…

– Чебак, это что? – поинтересовался Григорий, как если бы этот вопрос его действительно занимал.

– Ну, по-вашему – плотва. Вот. Иногда ловится и голавль.

– Тоже не слышал.

– Ничего. Вот поживете здесь, увидите.

Только на второй день, как раз на плотине, Григорий и рассказал ему, зачем на самом деле приехал в Михайловск. Сказал, что адвокат, что дело у него важное, что нужна информация. И удостоверение показал, предложил ему, человеку, который, к счастью, дружил с интернетом, навести про него справки. Сказал, что заплатит, что деньги для него не проблема. Но главное условие – молчание. Ну и чтобы вопросов лишних не задавал – почему московский адвокат заинтересовался скромной учительницей музыки, какой она вообще может представлять для него интерес. Однако Григорий из уважения к старику все же намекнул, что она, возможно, важный свидетель по делу.

Как только Гурвич согласился помочь ему, Григорий сразу же выдал ему аванс, пятьсот евро – деньги, которые могли решить многие проблемы старика, как бытовые, так и в плане здоровья.

Петр Родионович, взяв в руки цветные купюры, сразу потерял покой. Занервничал сначала, но потом, возможно, перешерстив ночью втихаря интернет и убедившись в том, что Григорий на самом деле тот, за кого себя выдает, немного успокоился. Начал работать. Тихо и осторожно.

Так Григорий узнал, что Надежда Александровна Сурина работает в музыкальной школе, что дети сейчас на каникулах и она дома. Больше месяца тому назад она потеряла мать, Антонину Сурину.

– Они ипотеку взяли, а как мать заболела, так стало понятно, что квартиру, за которую они несколько лет выплачивали, все же придется вернуть банку, такие дела. – Гурвич, сидя на ступеньках своего крыльца, пыхтел сигареткой, щурясь на заходящее солнце. – Я лично не был знаком с ее матерью, а вот с шефом ее приходилось встречаться. Там деньги хоть и небольшие крутились, они торгуют бытовой техникой и по сравнению с большими городами это просто деревня, поселок, но все равно, если она была бухгалтером, то зарабатывала вполне прилично, чтобы позволить себе взять ипотеку на скромное жилье. Вы же видели наш город – все очень скромно, в основном частный сектор, но есть и пятиэтажки. Хотя, если бы у меня были деньги, я бы заказал себе коттедж.

И тут он улыбнулся, так мечтательно, словно с него в эту минуту слетело лет этак сорок-пятьдесят. И кто знает, о чем мечтал в свое время молодой мент Петр Гурвич, когда был молод и полон сил, когда у него наверняка была любимая девушка, которой он дарил цветы и с которой мечтал связать свою жизнь. Может, он и женился, и они вместе с женой мечтали о добротном доме с садиком и курочками, а вот сейчас, когда он стар и слаб и когда остался совсем один, у него есть лишь маленький ветхий домик с мальвами да серый грустный кот Василий, объевшийся мышей. И куда подевалась любимая девушка или жена? Были ли у него дети или внуки? Григорий не хотел касаться этой темы. Знал, настанет день, и Гурвич за рюмкой самогона сам расскажет свою историю.

– Она в долгах, последнее золотишко снесла одному типу, скупщику золота, Семеном Липкиным зовут. Он чуть моложе меня. Мужик вроде ничего, вдовец, говорят сильно любил он свою жену Эмму, но шкуру дерет с людей – не приведи Господь к нему обратиться. Но куда еще податься простому человеку, когда прижмет, когда деньги позарез требуются? Вот такие Липкины только и выручают. И хотя я презираю их, но понимаю, что они нужны.

Григорий поначалу не понял, зачем Гурвич вообще так много рассказывает ему о скупщике. Но тот опередил его вопрос.

– Он к товарищу моему обратился, вот как ты ко мне, мол, узнай все про Надю Сурину.

– Что?

– Да-да. Вот и я тоже удивился. Вроде неприметная такая девушка. Нет, ты не подумай, я не про внешность ее говорю, девушка она красивая, чего уж там, я про ее социальный статус. Учительница музыки, тихая, скромная, с проблемами.

– Может, у нее золото старинное? – предположил Григорий. – С чего бы это ему интересоваться ей?

– Да откуда?! Говорю же, последнее золотишко отнесла ему, чтобы какие-то долги погасить, может по ипотеке, точно не скажу. Но…

И тут он посмотрел на Григория как-то странно, сделал довольно большую паузу, словно решая про себя, рассказать ему что-то или нет.

– Что? Что случилось? – Почему-то именно так Григорий выпалил вопрос, словно заранее боясь за Надю.

– Да не в этом дело. Ничего особенного не случилось. Просто товарищ мой не такой, как я, понимаешь? Он работу свою выполнил, деньги получил, но язык за зубами держать не умеет, все выболтал мне, рассказал, чего не должен был рассказывать.

– Петр Родионович, не томите уже! Надя влипла в какую-то историю?

– И не в одну…

– ???

– Старый Семен положил на нее глаз, вот в чем дело. Поэтому и нанял моего товарища навести о ней справки. Он узнал, что она в долгах, и решил воспользоваться этим обстоятельством.

– Что-о-о? И каким же образом? Хотя… Что это я…

– Да-да, он собирается жениться на ней.

– А что она?

– Этого, мой друг, никто не знает. Насколько я понял, предложение он сделает ей буквально на днях. Старикашка аж прямо руки потирал, когда узнал, в какой глубокой долговой яме она сидит. Вот такие дела.

– Но что за долги? Ипотека? И все?

– Нет. Пока ее мать болела, Надежде пришлось занимать деньги на лечение у своих знакомых, друзей, у кого только можно было. И теперь, только отказавшись от квартиры, она сможет со своей маленькой учительской зарплаты постепенно выплачивать долги. И растянется это, я так полагаю, на долгие годы. И уж поверьте мне, она согласится на этот брак при условии, что Семен погасит все ее долги. Или я ничего не смыслю в жизни.

– Где находится контора этого скупщика?

– В помещении бывшего комбината бытовых услуг, на первом этаже, там спросите. Его каморку знают в городе многие. Григорий? У вас такое лицо… Вы на самом деле ищете ее исключительно как свидетельницу по вашему делу или…

И тут же, понимая, что он невольно перешел грань дозволенного, что нарушил договоренность, подкрепленную деньгами, Гурвич замолчал и даже машинально прикрыл свой рот рукой.

– Извините.

– Возможно, если она согласится помочь мне, – произнес неуверенно, как человек, переживающий из-за того, что ему приходится лгать, Григорий, – то и я помогу ей. Вернее, те люди, которым она сможет реально помочь…

– Да, понимаю. Иногда, знаете ли, показания свидетеля могут спасти жизнь. И не одну.

Гурвич издал нервный смешок.

– Вот и я о том же.

– Завтра вечером у них в квартире состоятся поминки. Думаю, что и Семен будет там. Возможно даже на правах жениха. Советую вам пойти туда и увидеть все своими глазами.

– Но как же я там появлюсь?

– В смысле?

Он понял, что чуть не проговорился.

– Я хотел сказать, что меня туда могут не пустить. Да и разговор с Надеждой хотелось бы провести при других обстоятельствах, не таких печальных.

– На поминки всех пускают. – Гурвич с трудом скрыл усмешку. – Скажете, к примеру, что лежали с ее матерью в одной больнице. Это ее подкупит и вызовет доверие к вам. Вот только не пойму, почему бы вам просто не встретиться с ней и не поговорить? Не попросить ее помочь в вашем деле? Пообещайте ей заплатить, и она подтвердит то, что должна подтвердить, свидетельствовать…

И тут, к удивлению Григория, Гурвич трясущимися руками достал из кармана банкноты, те, что недавно получил от него, и вернул ему.

– Вот, возьмите. Я понимаю, почему вы обратились именно ко мне. Конечно, пенсионер, старый и больной старик, которому нужны лекарства. Однако бывший мент, который хорошо знает жителей города и может помочь собрать информацию об интересующей девушке. Одно вы не учли, Григорий Яковлевич Максимов: я все-таки мент, ментом и умру. Да, я знаю, кто вы, действительно адвокат. Но знаю и то, что ваша дорожная сумка полна денег. Скорее всего, краденых. Вы можете меня убить. Вот прямо сейчас. Но можете просто взять и рассказать мне, зачем вам Надя. Поверьте, ей сейчас и так несладко. И я не могу позволить, чтобы и вы тоже добавили горя в ее жизнь. Не представляю себе, зачем она могла вам понадобиться настолько, что вы приехали за ней из самой Москвы, но дело, полагаю, очень серьезное.

Ситуация сложилась идиотская. Сказать, что Григорий не был к ней готов? Готов. Он знал, к кому обращался. Мент, он и в Африке мент.

Между тем Гурвич не спускал с него глаз.

– Что, Гриша, не знаешь как поступить? Довериться мне или нет?

– Знаю, – сказал Григорий и рассказал старому менту, утаив некоторые подробности, всю правду.

– Вот теперь я могу взять деньги, что тебе вернул. – Слабая улыбка тронула губы старика. – Будем работать!

В ту ночь Григорий никак не мог заснуть. У него за его небольшую адвокатскую карьеру было довольно много дел, и большинство из них он выигрывал. Но все они были какими-то примитивными, ясными, связанными с арбитражем, особенно часто с процедурой банкротства предприятий, и особых усилий для того, чтобы защитить клиента, не требовалось. Важно было вовремя собрать необходимые документы, найти нужных свидетелей и построить защиту, основываясь на логике и на просчетах противоположной стороны. Он умел и любил копаться в документах, для него пухлые папки с многотомными делами казались интереснейшими головоломками, в которых он мог часами разбираться, пытаясь найти нужную ему информацию. Единственным условием в его работе было полное доверие к нему клиента и безусловная правда. Если в процессе работы выяснялось, что клиент скрыл от него важную информацию, он тотчас разрывал с ним договор и расставался, не возвращая аванс. Но таких дел за его практику было всего два.

Уголовными делами ему вообще не приходилось заниматься никогда. Но та ситуация, в которой он очутился, пахла не просто уголовщиной, а чистым криминалом. По воле случая оказавшись втянутым в сложную и опасную интригу, он решил в какой-то момент отнестись к этому как к игре. По натуре человек легкий, веселый, однако с хорошо работающими мозгами, он как-то быстро просчитал все ходы этой игры, в душе посмеиваясь над противниками, и совершил преступление так, как если бы заранее знал, что ему за это ничего не будет. И когда он уже это сделал, забрал все деньги из чужого сейфа, и когда понял, что обратного хода нет и что теперь ему придется идти до конца, вместо ожидаемой тревоги или даже страха быть пойманным и уличенным в краже он вдруг почувствовал внутри себя необыкновенную свободу. Как если бы после многолетнего просиживания в судах и прокуратурах, где ему приходилось проглатывать огромное количество информации, после унылой и однообразной работы с документами, приносящей ему, однако, неплохой доход, он вдруг оказался на пиратском корабле, но не пленником, а самым главным пиратом, заводилой, весельчаком, даже романтиком! Конечно, ничего этого не было бы, если бы не знакомая фамилия на конверте. И это удивительно, что он сумел прочесть эту фамилию, поскольку конверт был мокрым, и буквы расплывались черными потеками по истерзанной бумаге.

– Этого не может быть… – прошептал он тогда, и перед его глазами пронесся, словно выскочив на всех парах из прошлого, разгоряченный, в крепко пахнущем поту конь. Он тоже улыбался, скаля желтые зубы, но не ему, а своей свободе и возможности лететь по цветущему лугу, он косил глазом на блестящую гладь реки, в которой отражалось голубое, с белыми перистыми облаками небо, вдыхал запах полевых цветов и свежескошенного сена, и лучи заходящего солнца заплетались в его спутанной черной гриве…

А еще нежное девичье лицо, утонувшее в ромашках. Так выглядит настоящее счастье…

И вот теперь он точно знает, что это она. И хотя он ее еще не видел, и все-таки не был уверен, что это не дичайшее совпадение, он хотел, очень хотел, чтобы это была она. Странное чувство он испытывал: с одной стороны, он стопроцентно, если верить официальным документам, знал, что это она, Надя Сурина, с другой же – неужели это действительно она, та самая Надя, которая…

И почему, когда он думает о ней, у него болит нога?

Григорий сел на постели. В открытое окно лилась песня многочисленных сверчков, притаившихся в траве. Такая мирная и пространственная песня. Он нащупал рукой выключатель, и настольная лампа, одолженная ему хозяином дома, такая старая, но еще крепкая, красивая, с продолговатым изумрудного цвета плафоном, загорелась, осветив всю комнатку зеленовато-желтым светом.

Он откинул одеяло и при свете лампы осмотрел свою ногу. Чуть повыше пальцев правой ноги розовел довольно грубый шрам темно-розового цвета. Это он, шрам, реагировал на воспоминания, словно жил отдельной жизнью. Боль была туповатая и какая-то странная, обжигала его волнами.

«Что я ей скажу, – думал он. – Как представлюсь? А если она вообще не подпустит меня к себе?»

Хотя он мог бы рассказать ей все как есть. Но тогда в ее жизни начнется новый ад. Вот за что ей все это? Нет. Он представится ей каким-нибудь шалопаем, веселым дураком, который хочет провести рядом с ней свои сумасшедшие дни. Конечно, если она законопослушный человек, да еще и трусиха, то вряд ли поддержит его, скорее всего сдаст его полиции, как вора. И чтобы этого не случилось, будь она даже прокурор в душе, он должен пустить в ход все свое обаяние, чтобы переманить ее на свою сторону, а потом, если удастся, и вовсе сделать ее своей соучастницей. Пока. Потом-то все разрешится, причем самым наилучшим образом. Просто нужно время. Но чтобы все получилось так, как он задумал, надо самому поверить в благополучный исход дела. А для этого отмести прочь все сомнения и свои личные страхи, которые у него имелись, как и у каждого нормального человека.

Перед тем как отправиться на встречу с Надей, Григорий первым делом навестил скупщика – Семена Михайловича. Предложить ему было абсолютно нечего, да и светиться перед ним было опасно, он наверняка появится на поминках и сразу узнает его. Поэтому Григорий, разыскав его каморку в бывшем комбинате бытовых услуг, попытался увидеть его через стеклянную прозрачную дверь, густо облепленную датчиками охранной сигнализации. Он несколько раз прошелся мимо двери, бросая взгляд на темную фигурку за прилавком, ему удалось даже сделать снимок, увеличив который растягиванием на экране телефона получил довольно-таки подробный портрет. Отвратительный старик. Глаза умные, но и только. Все остальное не внушало симпатии. Дряблая кожа, нос висит унылой коричневой пористой грушей, спускаясь почти до губ. Да и губы какие-то темные, страшные, словно он выпил чернил. Просто замечательный жених для красавицы Нади.

Остаток дня до вечера Григорий провел в доме Гурвича за беседой. Старого следователя интересовало многое из Гришиной практики. Он расспрашивал о каких-то своих знакомых столичных следователях, о которых Григорий никогда не слышал, рассказывал какие-то свои истории и постоянно пытался заглянуть в тот темный колодец, наполненный тайнами, которые Григорий не рассказал бы ему и под пытками. Пусть он знает то главное, ради чего Григорий приехал. Детали и подробности ему знать совершенно ни к чему. Да и опасно все это. Для всех.

– Вот ведь подфартило этой домработнице Кате. Варила себе щи для своего хозяина, пылесосила и на тебе – стала наследницей такого огромного состояния! А ты уверен, что там с документами все в порядке?

– На сто процентов. Я хорошо знаком с нотариусом, он честнейший человек, такие среди этой братии встречаются довольно редко. Поливанов давно с ним работает… работал. А поскольку я вел его арбитражные дела, причем речь шла о крупных земельных участках, стоящих миллионы рублей…

– В Подмосковье, я так понимаю?

– Да, конечно. Так вот, все документы всегда были чистыми, в том что касалось нотариальной заверки.

– А о чем тогда спорили господа-бизнесмены?

– Когда начиналось строительство, вдруг вылезали какие-то подложные документы о том, что земля якобы принадлежит либо государству, либо другой компании. Вы не представляете себе, сколько подложных документов, фальшивок мне пришлось держать в руках! А сколько уважаемых вроде бы людей, серьезных чиновников оказывались замешанными в сложных схемах по изъятию земли! Ведь земля под Москвой – на вес золота. Но вот за что я уважаю Поливанова, он всегда действовал с помощью исключительно юридических инструментов, никогда не прибегал к физическому устранению своих врагов. Именно врагов!

– Ну, это сейчас все они попритихли, отмыли награбленные деньжата, отжатые у старой гвардии заводы и фабрики, надели костюмы с галстуками и стали типа чистыми и порядочными. Вот и тебе тоже твой Поливанов пустил пыль в глаза, мол, все-то у него чисто и прозрачно. А копни его прошлое, такая гниль да скелеты повылазят, не приведи Господь!

– Может, и так, – не стал с ним спорить Григорий. – Ведь где-то он добыл свой первый капитал!

– Да кровью омыты эти его деньги, уж я-то знаю! – зло отмахнулся от каких-то своих воспоминаний Гурвич. – Сколько мне пришлось гоняться за такими вот Поливановыми!

– Это здесь, в тихом Михайловске?

– Нет, конечно. По области работали, вообще тогда не спали! А что в городе творилось! Про уральскую мафию не слыхал? То-то и оно! В Екатеринбурге прямо средь бела дня из автоматов расстреливали людей! Ты думаешь, откуда взялись заказные убийства? Отсюда все и началось… Вспоминать страшно. Ты молодой еще, да к тому же москвич, наших дел не знаешь. А я тебе так скажу, до сих пор здесь, на этой земле, правят две группировки. – Гурвич перешел на нервный шепот, словно его мог кто-то услышать. – Так называемый «Центр» и «Уралмаш»…

Григорий слушал старого следователя и думал о том, что было бы, расскажи он ему всю правду о Поливанове и обо всем, что с ним и его семьей связано. Поверил бы? Или расхохотался, как если бы ему рассказали, что одной из столичных группировок руководил детсадовский ребенок. Да, примерно так все это и выглядело бы. Или вообще посчитал бы Григория полным идиотом, неврастеником-параноиком.

– …начинали с мелких валютных операций, потом пошли кооперативы плюс рэкет, обложили всех, чуть ли не бабушек, торгующих семечками, ну а потом уже через эти же подставные кооперативы развернули торговлю цветным металлом. И так у них это все хорошо было организовано! Своих людей внедряли аж в Управление внешнеэкономических связей. Грамотные стали, сволочи, все знали и о квотах и лицензиях, да и списочек у них имелся тех предприятий, что торговали за границей, как и об объемах сделок, знали, с кого трясти и сколько!

Григорий задремал, уютно устроившись в кресле, под разговор Гурвича. Часы тикали, кот на коленях хозяина издавал мягкое счастливое урчанье, а перед мысленным взором то и дело появлялось нежное лицо с рыжеватыми бровями вразлет, синими глазами и темными, словно перчинки, веснушками… Григорий, с тех пор как в его жизни появилась тень Нади, то и дело вспоминал «Машеньку» Набокова и то, чем закончился этот нежный роман о предчувствии разочарования. А что, если и Надя изменилась с тех самых пор, и вместо девчонки, образ которой запал в душу вместе с запахом речной воды и ромашек, он увидит опустившуюся растолстевшую девку, готовую на все ради того, чтобы только ее вытащили из долговой ямы?

– Тебе пора.

Он открыл глаза. Все никак не мог привыкнуть, что он поселился в этом старом, прогретом солнцем и сладко пахнувшем горячим деревом и яблоками, что рассыпаны в сенях на панцирной кровати, доме. И где его московская квартира со сверкающим гладким полом, огромными, до пола, высокими окнами, широкой кроватью с льняными простынями и удобными подушками?

Но не это тревожило его время от времени, когда ему казалось, что Гурвич как-то странно смотрит на него: правильно ли он сделал, что доверился ему? Да, он узнал о нем все, что только возможно, и информация свидетельствовала о том, что ему можно доверять. Что мужик – настоящий, с чистой душой. Но все равно – мент! Вернее, следователь. К тому же даже он в свои молодые годы знает, как людей меняет время, и не всегда в лучшую сторону. Порой калечит души, делает их черствыми и злыми. А что, если Гурвич обманет Григория, подставит, заманит в ловушку? Хотя… Зачем ему это нужно?

– Петр Родионович… – Он открыл глаза и теперь смотрел на него так, как смотрят, когда чувствуют приближающуюся боль.

– Чего тебе? Ты так храпел, я думал, дом развалится! Кормить тебя не буду – на поминках поешь. Только много не пей. А лучше и вовсе не пить. И зыркай там глазами. Смотри в оба. Ну и не подпускай Семена к ней, у тебя вон как много денег, сам все заплати. Придумай что-нибудь. Ну, мы с тобой это уже обговорили. Пусть пожалеет тебя, бандита со смазливой рожей. Пусть влюбится в тебя, тогда и весь план сложится. И не смотри на меня так, как если бы пожалел, что все рассказал. Помогу тебе и не сдам. Веришь, и денег бы не взял, да суставы болят, сил нет. А еще… я тебе просто не говорил, не хотел. У меня внучка в городе, нюхает всякую дрянь. Связалась не с тем человеком, подсела на эту гадость. Хочу ее в клинику определить. Поэтому деньги взял, понял? Не себе.

– Да вылечим мы вашу внучку! – воскликнул Григорий, почувствовав, как сердце его наполняется теплом к этому старику. Надо же, рассказал про свою беду. Значит, и дети есть, ну, может, дочь или сын. И в семье беда. Поделился с ним, а это кое-что да значит.

– Ладно, иди уже. Да смотри там, сам не проколись. И сумку, сумку не забудь! Без нее у тебя как бы и легенды нет, понял? Пусть все будет по-настоящему. Да, вот еще что… Они могут быть уже здесь. Будь внимателен, очень внимателен, смотри вокруг, следи, что она пьет, чем дышит…

– Скажете тоже!

– У нас-то тихо, а вот в городе газ в квартиры пускают, потихоньку, чтобы жильцы медленно умирали… Ты почитай наши местные газеты…

– Хорошо, спасибо!

– Пока, москвич.

2

Она была прекрасна, его Надя. И если бы не поминальный обед, не эти постные физиономии непонятных людей, которые валом валили в квартиру, и не общее настроение какой-то траурно-циничной печали, с которой поедалась кутья и селедка, да не чрезмерно скромная Надина одежда, то он снова увидел бы перед собой ту девочку, в которую влюбился тогда, в другой жизни. Или нет. Дело даже не в траурных декорациях и запахе щей и старости, нет. Если бы Надя просто улыбнулась, вот тогда бы она превратилась в ту, прежнюю, девчонку, смотрящую из-под сложенной козырьком ладошки на залитую закатным солнцем конскую гриву…

Он вошел вместе с группой каких-то пожилых женщин, и ему повезло, он занял место рядом с Надей. Она сидела с рассеянным видом, разглядывая вновь пришедших, щурилась, как если бы пыталась их вспомнить.

– Очень вкусные щи, – сказал он, склонившись к ней, прямо на ухо.

Она отшатнулась от него, посмотрела испуганно.

– Со мной что-то не так?

– У вас нос в сахарной пудре.

И зачем он это сказал? Просто так. Он часто говорил знакомым женщинам, что у них нос в сахарной пудре. Так забавно было потом наблюдать за ними. Может, и не смешно, но именно пудра – проверенная шутка – и поможет им познакомиться.

– Что? – Она смотрела на него, и, быть может, ему показалось, но словно что-то зацепило ее взгляд. Может, все-таки начала его узнавать?

– Я пошутил. Извините. – Он тотчас сделался серьезным, хотя самого почему-то разбирало от смеха. Должно быть, это нервы. – Веду себя как идиот. Но я не понимаю, почему все сидят с такими физиономиями? Ведь никто не грустит. Никто не знал так хорошо вашу маму, как я.

– Что-о-о? А вы кто? С работы?

– Нет, я лежал с ней в одном отделении, в больнице. Чудесная была женщина, очень любила жизнь. Мы с ней часто подолгу беседовали.

Уже произнеся это, он вдруг понял, что когда-нибудь наступит такой момент, когда ему придется отвечать за свою ложь и легкомыслие. Но пока что надо было вызвать у Нади интерес к своей персоне, любым способом. Правда, способ оказался просто идиотским. Надо же такое ляпнуть! И теперь что делать? Продолжать развивать эту тему? Ужас!

– Вы тоже… болеете?

– Да… – Еще немного, и он расхохотался бы, впал бы в истерику от нелепости ситуации, от всего маразма, что его окружал, от этих чавкающих и жующих людей, звяканья вилок, от тошнотворного запаха большого количества еды. Но игра началась, и он просто обязан был теперь быть последовательным. – Но у меня ремиссия, знаете ли. Мне значительно лучше. Поэтому не хочу грустить. Жизнь, она такая короткая.

– Ну и правильно!

Она, видать, и сама не совсем поняла, что с ним такое, но уже пожалела. Он увидел в ее глазах сочувствие и даже боль. Должно быть, она вспомнила свою маму.

Господи, какой же я осел, подумал он. Вот как раз в тот момент нашествие пожирателей поминального обеда было как раз кстати – новые гости отвлекли Надю, и она бросилась встречать их, подносить тарелки.

Когда в комнату вошел, пробираясь по стеночке, чтобы не дай боже кого коснуться, мужчина в костюме и с зачесанными, словно мокрыми, волосами, весь такой прилизанный и аккуратный, Григорий машинально опрокинул в себя полную рюмку ледяной водки. А вот и женишок пожаловал!

Надя, увидев его, метнулась к нему, словно ища защиты, поддержки. Уставшая, на пределе своих душевных и физических сил, понимая, что ее квартира постепенно (неизвестно пока по чьей вине) превращается в проходной двор с бесплатной жратвой, увидев знакомое лицо, конечно же, захотела какой-то поддержки. Они о чем-то вполголоса поговорили, после чего, наконец, Семен Петрович, скупщик золота и хорошеньких молодых девушек, призвал всех присутствующих сделать паузу и выпить, наконец, за помин души Антонины.

– Друзья мои… Мы все собрались здесь для того, чтобы помянуть прекрасную и добрую женщину, Антонину…

Ну да, конечно, после такой речи в благодарность ему можно и отдаться! И Григорий выпил еще. Видел бы его Гурвич, наверняка дал бы ему затрещину!

Но самым настоящим испытанием была такая нелепая, учитывая момент, помолвка! Скупщик с острым и соленым именем Семен, противный старикан, так долго говоривший об Антонине, покойной матери Нади, и порядком утомивший всех, вдруг закончил свою речь самым унизительным, какое только можно было себе представить, объявлением, отчего в гостиной стало так тихо, что даже жужжавшие до этого мухи, влетевшие в распахнутое окно, от его слов словно замертво попадали на пол:

– …и Наденька согласилась выйти за меня замуж. Вот, собственно, это и все, что я собирался вам сообщить. А посему, если здесь находятся те, кому моя будущая жена задолжала по причине болезни ее матери, которой требовалось дорогостоящее лечение…

Григорий бросил взгляд на покрасневшую от стыда Надю, и первым его желанием было ее обнять, прижать к себе и сказать то, что разом бы изменило ее жизнь. Но понимая, что еще не время и что надо действовать по плану, лишь глубоко вздохнул.

– …то пусть они будут спокойны – все долги нами будут возвращены.

Вот после этой последней фразы за столом зашумели, зашептались. Причем одна женщина не выдержала и воскликнула:

– Нашел время и место! Так унизить девочку…

Надя же сидела прямо на стуле и казалась оглохшей. Она уже никак не реагировала. Просто сидела, уставившись в одну точку. Григорию было ее нестерпимо жаль. Ладно, еще пару часов унижений – и все закончится. Главное – не подпустить к ней, уставшей и запутавшейся, скупщика отчаявшихся сердец!

Сумка с деньгами все еще была под стулом. Улучив момент, Григорий поднялся со своего места и с сумкой прошел в спальню. Слава богу – никого! Даже здесь по углам стояли какие-то кастрюли, подносы, охапки газет, в которые заворачивали, судя по всему, горячее, пустые бутылки, грязные контейнеры из-под салатов и закусок.

Григорий, прикрыв за собой дверь, сунул сумку под кровать, поглубже, в темноту, и опустил край покрывала пониже, дотянув его до самого пола. Вот так. Теперь Надя автоматически превратилась в соучастницу.

Григорий вышел из комнаты, вернулся в гостиную, сел на свое место.

Заметил ли он присутствие странной маленькой женщины с одутловатым лицом и стеклянным взглядом по другую руку от Нади? А как ее не заметить, если она, не обращая ни на кого внимания, этакая спившаяся травести, взяв пустую тарелку, принялась накладывать себе целую гору кутьи. Изюминки, что падали мимо тарелки, она подбирала грязными маленькими пальчиками и пихала себе в рот. Скорее всего, про нее никто бы и не вспомнил, причем никогда, если бы она тогда, прямо там, в гостиной, и не умерла…

Григорий потом часто вспоминал ее, и ему было стыдно за то, что он с таким презрением отнесся к этой женщине, которую звали Наташа. Кто знает, что с ней случилось и почему она стала такой, почему спилась, почему потеряла человеческий облик. В молодости, при маме и папе, она наверняка была хороша собой, и все, кто ее знал или видел, сравнивали ее с куколкой, маленькой, с пухлыми щечками и веселыми глазами. Но кто-то же потрудился над тем, чтобы сломать ее жизнь, изуродовать. Возможно, мужчина. Или нет, точно мужчина. Григорий потом часто придумывал варианты ее жизни, судьбы и всегда, в каждом придуманном случае, виноватым считал мужчину. Будь у нее хороший муж, разве стала бы она пить? Значит, кто-то ее предал, обидел, унизил, споил.

Позже, когда квартира наводнилась врачами и полицейскими, появившимися там по ее грешную душу, когда начался настоящий ад, и Григорий, несколько раз выходивший на лестницу, чтобы покурить, – только туда, и не дальше, потому что запрещено было выпускать всех тех, кто сидел за одним столом с Наташей, – с ужасом думал о том, что отравить хотели вовсе и не Наташу. Что Наташа, глупая и жаждущая выпивки, делая обходы вокруг стола, собирала и выпивала из рюмок остатки водки и, быть может, выпила водку, находящуюся в рюмке Нади. Мысль, которая не имела под собой ничего, кроме страха. Змея-мысль. Нет, он первый появился в этом городе, никто бы не смог сделать это быстрее. Хотя… Нельзя недооценивать своих врагов.

Пока следователь опрашивал свидетелей, Григорий ждал своей очереди с волнением. Понятное дело, его спросят, что он здесь делает, кем приходится Надежде или ее покойной матери. Сочинять на ходу было опасно – он человек чужой в этом городе, мало ли, может, задержат до выяснения всех обстоятельств. Но услышал краем уха, причем от одного из полицейских, который в сердцах выругался, узнав, что большинство присутствующих – просто обычные пенсионеры, которые пришли сюда поесть, причем узнали они о поминках из объявления, вывешенного в пенсионерском клубе неизвестным лицом. Может, хитрость такая среди пенсионеров, чтобы дать им возможность поесть досыта, а может, тот, кто поместил это объявление, сделал это от сердца, потому как знал покойную. Это так и останется загадкой. Но для Григория это объявление стало просто спасением. Он сказал, что приехал в город порыбачить, познакомился с одним стариком на улице, когда спрашивал, где здесь можно снять комнату, и тот, разговорившись, предложил ему пойти вместе с ним на поминки, типа поесть на халяву. Если спросят, рассуждал Григорий, где старик, куда делся, он ответит, что тот уже пообедал и ушел. И, как ни странно, эта байка прозвучала довольно правдоподобно. Конечно, его спросили, чем он занимается в Москве, и когда Григорий показал следователю свое адвокатское удостоверение, его сразу отпустили. В принципе отпустили всех, никого не задержали. И все потому, что жертва – известная в городе алкоголичка Наташа, которая могла еще до прихода на поминки съесть или выпить какую-нибудь гадость и отравиться. Ну не тот это человек, ради которого можно было бы открывать уголовное дело об отравлении. А так – несчастный случай. Померла и померла.

Надя после этого происшествия совсем растерялась. Григорий, уже и не зная, что делать и как себя вести, решил ее как-то отвлечь. Пусть даже шокировать.

– У вас глаза очень красивые, и ресницы длинные… Так и хочется их поцеловать…

Вот что чувствовал, о том и сказал. Знал, что разозлит ее, однако и сблизит их еще больше. Уж ему-то она точно откроет вечером дверь, когда он решит вернуться…

То, что произошло с ними ночью, иначе как абсурдом не назовешь. Случись все это в другой день, Надя, конечно же, не открыла бы дверь незнакомому мужчине. Не стала бы пить с ним коньяк и слушать его сказки, и у него не получилось бы показать ей фотографии, которые сыграли не последнюю роль в этом деле. Ведь фотографии – настоящие, семейные. Они подкупали, брали за душу.

Конечно, жестоко было потом, гораздо позже, признаваться ей, что он просто взял их из ее почтового ящика, что он никогда не встречался с ее матерью. Но все равно, время шло, и Надя, несмотря на то что он постоянно ей врал, изображая такого шута-мошенника, все больше и больше привязывалась к нему.

Разговор с Надей о ее намерении выйти замуж за Семена Петровича был совсем уж трудным. И он, так глубоко проникая в эту историю, осторожно коснулся и другой, совсем уж болезненной для каждой молодой женщины темы – аборта (выдуманного прямо на ходу), предполагая, что подобные драмы случаются в жизни очень многих девушек. В случае если у Нади аборта не было, он все равно нашел бы, как выпутаться, оправдаться, сто раз бы попросил прощения, упал бы в ноги. Тема попала в точку, эта интимная сторона ее жизни подтолкнула Надю к откровенности, а уж когда он чуть ли не приказал порвать с «пауком», надавил на нее, то тут и она не выдержала и раскрылась полностью, подтвердив с горечью слова Семена о своих долгах, которые и стали причиной ее согласия на этот брак.

Фраза, вопрос, который прозвучал на самом пике эмоций: «Сколько тебе нужно денег?», привела ее и вовсе к истерике:

– Много! Очень много. И вообще, это не твое дело!

Это был момент истины. Тот самый момент, которого Григорий ждал все это время, что он напаивал ее коньяком, и который привел их к сумке, набитой деньгами:

– Столько хватит?

Она стояла на самой грани, легкая как перышко, готовая сорваться и улететь в пропасть. Возможно, только в таком состоянии человек и принимает решение переступить другую грань, менее опасную, но тем не менее грань, за которой – сладкий туман, в котором так хочется заблудиться и из которого не хочется выходить. Преступление.

3

Если в квартиру пустили газ, значит, и смерть Наташи была не случайной. Они, эти люди, которые искали Надю, уже в городе. Сначала ее попытались отравить (уже очень скоро будут готовы результаты вскрытия Наташи и выяснится, что она была действительно отравлена ядом, а не паленой водкой, как все дружно предположили!), потом пустили в ее квартиру газ! И это просто чудо какое-то, что они так долго не спали, и Григорий вдруг почувствовал резкий запах горчицы. Он так увлекся разговором с Надей, что на какое-то время потерял бдительность. Хотя, скорее всего, в том, что он так легкомысленно отнесся к вполне реальной угрозе ее жизни, виновата была уверенность, что он явно преувеличил опасность. Это поначалу он действительно испугался и помчался в Михайловск ее спасать. Но по дороге прикинул, что слишком уж все это нереально. И что обыкновенный человек вряд ли сумеет вот так быстро убрать другого человека. Это не так легко – убить. К тому же существуют и иные способы воздействия. Ну и главное, если бы не знакомая фамилия на письме, и не те воспоминания, что нахлынули на него, когда он ее увидел, то вряд ли он вообще принял бы участие во всей этой операции. Скорее всего, встретился бы со знакомым прокурором где-нибудь на нейтральной территории и рассказал бы ему обо всем, что узнал.

Но речь шла о Наде Суриной. Девочке, в которую он был влюблен подростком и которая, вполне возможно, его самого когда-то спасла если не от смерти, то уж точно от потери крови.

В квартире и без того стоял крепкий запах пищи, табака, лука, уличной пыли из открытого окна, коньяка. Откуда взялся этот резкий запах горчицы, смешанный с запахом чеснока? Он вспомнил слова Гурвича: «смотри вокруг, следи, что она пьет, чем дышит…»

Все просмотрел, прошляпил! Она могла выпить отравленную водку, но вместо нее ее выпила Наташа. И умерла. Потом в квартиру пустили газ, может быть иприт, так называемый горчичный газ, хотя нет, вряд ли, это очень уж опасно… И если бы, скажем, они не засиделись так долго за столом и пораньше легли спать, то всю ночь дышали бы этой гадостью. И неизвестно еще, какой он был концентрации!

Надя отключилась, скорее всего, не из-за газа, конечно, а просто устала, да еще и выпила коньяку. И хорошо, что он быстро сообразил, что нужно делать, схватил ее на руки и вынес из квартиры, остановил первую же попавшуюся машину (просто повезло, что в такой час мужик возвращался домой от друга, где смотрел футбольный матч!) и попросил довезти до гостиницы. Уже в машине вспомнил про сумку, попросил повернуть обратно, забрал ее, запер квартиру, и они добрались все же до гостиницы.

Заспанной администраторше он дал наличные и попросил их не оформлять, чтобы не светить паспорт. Та приняла деньги и дала ключи от номера. Все. Какое-то время они могли просто поспать. Но уже утром надо было срочно покинуть город.

Хотелось ли ему ясности? Очень. И утром, глядя на Надю, такую нежную и милую, завернутую в простыню, его просто раздирало от желания рассказать все-все! Надоело уже выставлять себя полным идиотом. Но, с другой стороны, сейчас она знала, что опасность грозит лишь ему, ведь это он украл деньги. А если она узнает, что охота началась за ней, не подозревающей, что является кладезем бесценной информации, то у нее начнется настоящая паника. Она окончательно потеряет покой.

В какой-то момент ему показалось, что он вообще все сделал неправильно. И ему не надо было рассказывать ей о краже денег, чтобы не волновать ее. Но тогда как бы он ей объяснил, откуда они у него, ведь рано или поздно она бы их увидела? Нормальные люди хранят такие деньжищи в банке. Все равно подумала бы, что он их украл. Так пусть знает сразу. Пусть проникнется симпатией и жалостью к нему, такое часто случается с хорошими и правильными девочками, влюбившимися в нехороших парней. Пусть и сама почувствует вкус этих шальных, на первый взгляд, денег. Пусть насладится отчаянной свободой и возможностью побыть хоть недолго бесшабашной. Пусть они хотя бы на время станут Бони и Клайдом. И пусть, наконец, в какой-нибудь момент память вернет ей образ мальчика-подростка, который едва выжил там, на тихой реке с илистым дном, мальчика, кровь которого сделала речную воду бурой, страшной…

Между тем надо было срочно покидать город. Люди, которые охотились за Надей, наверняка уже вычислили эту старую гостиницу. С минуты на минуту они будут уже здесь.

И как же вовремя он сообразил переместиться в соседний номер! Едва они перенесли вещи, как услышали за стеной голоса – они, эти люди, разговаривали с горничной Валентиной, и она, к счастью, сказала им, что постояльцы отправились осматривать город: «Они гулять пошли… – говорила Валентина приглушенным голосом. – Осматривать достопримечательности».

Надя выглядела испуганной. Она-то думала, что какие-то люди охотятся за Григорием. И что вот он совершил для того, чтобы сделать ее хотя бы немного счастливее? Успокоил, называется. Совершал одну ошибку за другой. Запутался окончательно, как себя с ней вести. Но надо же было ему как-то уговорить ее последовать за ним! А как, если все было бы спокойно и за ними никто бы не гнался? Нет, пусть знает, что им грозит опасность, и пусть слушается его во всем.

Но понимая, что ее спокойствие хотя бы частично зависело от того груза долгов, что отравляли ее жизнь последние пару лет, он решил рискнуть и организовать ей встречу с соседкой Ларисой, женщиной, показавшейся ему вполне порядочной и по-доброму относящейся к Наде, чтобы попросить ту присмотреть за квартирой. К тому же вряд ли «охотники», как он называл про себя тех, кто поставил своей целью либо избавиться от Нади, либо похитить ее, вернутся в ее квартиру.

Он понимал, что, несмотря на события последних дней, смысл которых, возможно, еще до конца не дошел до Нади, она ни на минуту не забывала, что в ее квартире остались продукты, какие-то недомытые кастрюли, полы, и она, как женщина, не успокоится, пока не приведет все это в порядок. Он очень боялся, что, даже согласившись следовать за ним, она в какой-то момент, смертельно испугавшись последствий, переменит свое решение и сбежит от него – домой. Чтобы прийти в себя, прибраться и решить для себя, как ей следует поступить, как жить. Картины гниющих салатов или разложившихся закусок будут преследовать ее, настоящую женщину, любящую во всем порядок (а Григорий понял это, наблюдая за ней во время поминального обеда), до тех пор, пока все это зловонное безобразие не заслонит ей все радужные и приятные перспективы, связанные с путешествием в Петербург, о котором она так мечтает.

Вот почему возвращение в ее квартиру было простой необходимостью. Важно было, чтобы Надя сама, собственными руками привела в порядок все свои дела, чтобы, покидая Михайловск, знала, что все необходимое сделано и она свободна от каких-либо обязательств.

Но для того чтобы раздать все долги, нужно было время, которого не имелось. Поэтому Григорий решил, что займется этим сам, чуть позже, когда Надя окажется в безопасности. А пока пусть договорится с соседкой об уборке квартиры.

Он дал Наде денег для соседки, и когда все было улажено, они тотчас покинули город, помчались, правда, не в Екатеринбург, куда он прежде ей пообещал, а в незнакомый ему город Красноуфимск. «Охотники» непременно потеряют их из виду, если уже не потеряли. Там, в этом Красноуфимске, у них будет время разобраться в своих отношениях.

Но вышло все иначе. Надо быть хорошим, профессиональным вруном, чтобы запомнить то количество лжи, что ты вывалил на голову своей жертвы. Да, он помнил, что прикинулся тяжелобольным, выдумал маршрут до Михайловска, да мало ли чего еще выдумал, чтобы только заставить ее посочувствовать ему, чтобы привязать хоть как. Обреченный онкобольной – он и сам не понял, как стал им в ее глазах, чтобы только упомянуть имя ее матери. Идиот!

И вот теперь, подловив его на мелочах, Надя заставила его признаться там, в гостиничном номере, что он здоров как бык. Что аппетит имеет отменный – она не могла не заметить, как уплетал он макароны с мясом в придорожном кафе. И не существующий в Михайловске вокзал ткнула ему в нос, и больницу в Арти, где лежала ее мама. Про фотографии спросила, и он снова сочинил байку про то, что нашел их в почтовом ящике. А что еще ему оставалось делать, как не врать? Сказать правду? Сделать ее жизнь и вовсе невыносимой? Не так-то просто взять и изъять добропорядочную девушку из ее родного города, где она по рукам и ногам связана какими-то обязательствами. Разве что усыпить и увезти?

И хоть он продолжал развивать в себе радостное восприятие жизни и делал все возможное, чтобы распространить это глупое веселье и на Надю, что-то не очень у него получалось. Он все больше и больше запутывался в словах, поступках и порой чувствовал себя растерянным, не знал, как ему действовать дальше. Главным для него было хотя бы на время спрятать ее в надежном месте, чтобы потом вместе с ней проделать определенную работу, навестив несколько городов, и уже после, обезопасив себя и ее, отправиться в Петербург – расслабиться, отдохнуть и заодно раскрыть ей все карты.

Он много раз потом будет спрашивать себя, что же такое случилось с ним самим, каким веселящим и опасным газом он надышался, что вел себя подчас, как… Да он даже слова не мог придумать своему поведению! Разве кто-нибудь из его друзей или московских коллег смог бы узнать в этом оболтусе (вот, пожалуй, правильное определение!) одного из самых перспективных и серьезных адвокатов? И ведь так он вел себя впервые! Получается, что он превращался в совершенно другого человека, только когда находился рядом с Надей. Что это лишь она виновата в том, что он время от времени словно лишался рассудка, терялся и просто не знал, как себя вести, что в данной ситуации правильно, а что – нет. Сердце его билось в ее присутствии так, что он порой задыхался, и кровь бурлила во всем теле, даже в кончиках пальцев! Но вместе с этим он испытывал и невыразимое блаженство, глядя на нее. И дело было уже, как он потом понял, не в том, что она, Надя, была той девчонкой из его детства, о которой он мечтал и которая ему снилась. Да, какие-то черты от той девочки, конечно, сохранились, но прежде всего он видел перед собой молодую женщину, которая сильно волновала его как мужчину. Любое прикосновение, слабое касание ее руки, тепло, исходящее от нее, звук голоса, аромат волос, доносящийся до него, когда он находился с ней совсем близко, – все кружило голову и делало его счастливым. Никогда прежде он не испытывал подобных чувств по отношению к другим девушкам или зрелым женщинам, с которыми он с легкостью заводил знакомства, смело вступал в связь и без сожаления расставался. Да, женщины нравились ему, они доставляли удовольствие, радовали его и наполняли его жизнь новыми ощущениями. Но с Надей все было иначе. Сложнейшая ситуация, в которую они оба попали, траурный налет их первой встречи на поминальном обеде, когда, казалось бы, все эмоции должны были быть приглушены, не помешали ему выражать порой свои чувства, и он сыпал комплиментами, которые сами слетали с его губ, словно он совершенно не мог это контролировать.

Внешность женщин, с которыми он встречался прежде, играла для него огромное значение. Он любил ухоженность, ценил все то, что делало девушку красивой и яркой, полагая, что это естественно, что так чувствует большинство мужчин. Он привык, наконец, к московским барышням, проводящим долгие часы в салонах и носящим дорогую, стильную одежду. Здесь же, в Михайловске, в этой тесной гостиной, забитой какими-то странными пожилыми людьми, среди запахов пищи и самой старости, Надя и сама выглядела намного старше, и лицо ее было измученным, и темная одежда скрывала тело, но почему он не сводил с нее глаз? Чем она так завораживала? Что такого особенного в ней было, что его так тянуло к ней? Конечно, он понимал, что ответа на этот вопрос нет. Вероятно, существуют какие-то невидимые биополя, нечто такое, что притягивает одного человека к другому. И не всегда это красота или обаяние. И далеко не все люди вообще имеют способность испытывать что-то подобное. Но с ним это случилось, и теперь он просто не знал, что с этим чувством делать. Оно полностью завладело им. Теперь ему становилось страшно при одной мысли, что с Надей может случиться что-то нехорошее. Он был ответственен теперь за все, что с ними происходило. И от того, какое он примет решение, зависело многое и прежде всего жизнь Нади, ее судьба.

Было и еще одно обстоятельство, которое сильно смущало его и не давало покоя. С одной стороны, он, испытывая к ней сильное чувство и желая, чтобы оно было ответным, боялся думать о том, какими могут быть последствия. Когда наступит развязка и их отношения достигнут момента, когда он должен будет принять важное для него решение, вот как тогда ему поступить? Или же сразу отказаться от нее? Но как это сделать, когда он с каждым днем чувствует, как она становится ему ближе и ближе, и когда она, даже при всей своей внешней сдержанности и выражении недоверия к нему, смотрит на него влюбленными глазами? Ну не может же ему это казаться!

Дни, проведенные в отелях, когда ему удавалось увидеть ее голые плечи, в моменты, когда она лишь прикрывалась простыней, когда он додумывал и представлял себе ее обнаженной, с распущенными волосами и просто изнемогал от желания, несомненно, сблизили их. Ужин в ресторане, откровенный разговор, вино, какие-то общие страхи и нависшая над их головами опасность, о которой Надя имела самое смутное представление, ночь, проведенная в гостиничном номере, – все это он будет потом долго вспоминать и спрашивать себя, а имел ли он на все это право? И не лучше ли было все-таки рассказать ей всю правду?

Как нежна она была с ним, как доверилась ему! Просто вспоминая ту ночь, аромат ее кожи, волос, прикосновения, он начинал пылать в самые неподходящие моменты. Он и сам не мог понять, как она, скромная провинциальная девушка, музыкантша, имевшая не такой уж и большой опыт в любовных делах и став в свое время жертвой предательства какого-то там михайловского мужлана и мошенника, по вине которого она потеряла ребенка, доверилась московскому прохвосту, обманщику, преступнику?! Неужели ее подтолкнуло к этому то отчаяние, в состоянии которого она находилась накануне вынужденного брака со старым лихоимцем, ростовщиком, процентщиком?! С пауком! Конечно, она боялась этого брака, тем более что практически не знала, что представляет собой Семен. И где гарантия, что он не запер бы ее дома и не держал в черном теле? И что было бы, не появись Григорий именно в день поминок? Вероятнее всего, он опоздал бы. Крепко опоздал. Паук вытащил бы ее из долговой ямы и сделал бы кроткую и запутавшуюся Надю своей собственностью. Так, может, это и неплохо, что все сложилось так, как сложилось? И что он вовремя вырвал ее из лап этого мерзкого старика?

Наутро, счастливый и влюбленный еще больше в свою Наденьку, еще чувствовавший на губах вкус ее тела и поцелуев, он решил как можно быстрее приступить к выполнению своих обещаний и, не дожидаясь, пока она проснется, помчался в Михайловск – улаживать ее финансовые дела.

4

Общим, что объединяло всех тех людей, с которыми ему пришлось встречаться в Михайловске при передаче денег, и что вызывало у него усмешку, было полное недоумение на их лицах. К некоторым он заявлялся без предварительной договоренности (это те семьи и отдельно взятые люди, адреса которых Надя включила в список), а к некоторым, которые были предупреждены разными способами предыдущими адресатами, с которыми он успел расплатиться, он приходил уже как волшебник, раздающий мешки со счастьем. Недоумение, смешанное с радостью и каким-то даже потрясением. Надя была права, когда говорила, что эти люди уже практически и не надеялись вернуть свои деньги. Но ко всем ним, несмотря на разные чувства, которые они уже начали испытывать к Наде, как к человеку, увязшему насмерть в долгах, он, как и она сама, относился с уважением, понимая, что, несмотря на то что все они люди более-менее скромные и небогатые, они старались ей помочь, дали деньги, выручили.

К вечеру, выйдя из банка, где он уладил все дела с ипотекой, Григорий зашел перекусить в кафе мясным рагу, после чего нанял частника и вернулся глубокой ночью в Красноуфимск. И подъезжая к гостинице, где оставил свою ненаглядную, понял, увидев возле входа две полицейские машины и одну черную иномарку, рядом с которой стоял человек, смахивавший на прокурора, тихо беседовавший с полицейским, что что-то случилось. Поворачивать обратно он не стал – он просто обязан был все выяснить. Ведь возможно, что его тревожность была вызвана обыкновенной мнительностью и опасением за Надю. И что полицейские оказались здесь просто по своим, не связанным с Надей делам. Григорий не хотел думать, что ее убили. Он не мог об этом думать.

Учитывая, что он до сих пор являлся как бы постояльцем этой гостиницы, а потому мог свободно подняться в свой номер, он должен был вести себя естественно. Поэтому, пройдя мимо полицейского, для правдоподобности нахмурив брови, вошел в холл гостиницы и, оглянувшись и увидев еще одного полицейского, молодого паренька, сидящего на кожаном диване и с унылым видом разглядывающего рекламную брошюру гостиницы, направился к лестнице.

Паренек, увидев его, моментально вскочил, словно проснувшись, и кинулся к нему.

– Максимов? – спросил он.

– Да, а в чем дело? – Григорий сделал вид, что очень удивлен. – И как вы определили, что это именно я?

– Да потому, что вы – единственный живой постоялец этой гостиницы.

После этих слов Григорий похолодел. Он так явственно представил себе бледное лицо мертвой Нади, лежащей на прозекторском столе, что ему стало нехорошо. Его затошнило.

– Что вы хотите этим сказать?

– То и хочу сказать – в гостинице совершено убийство. И вы задержаны!

Он не успел и слова сказать, как полицейский, который вначале показался ему недотепой, надел на него наручники.

Надя мертва… Они изъяли деньги и теперь делят между собой. Это то, чего он так боялся и от чего бежал, совершая одно преступление за другим.

– Где она? – спросил он убитым голосом.

– Как где, в морге, конечно! Я звоню следователю, вот ему все и расскажете!

Полицейский отошел в сторону, и Григорий не мог услышать, о чем он говорил.

Получается, что он не сумел ее спасти. И хотя он сам услышал все своими ушами, все равно это казалось каким-то нереальным, непостижимым, он не мог осознать это и пребывал в полной растерянности. Но как они ее нашли? Ведь он сделал все, чтобы этого не случилось. Они нигде не могли наследить. И надо обладать просто какими-то феноменальными способностями, чтобы вычислить, что они спрятались в Красноуфимске!

Тот мужчина, которого он принял за прокурора, зашел в гостиницу, но не подошел к нему, а расположился в одном из глубоких кресел рядом с ресепшном. Удивительно, но девушки на ресепшне не было, должно быть, подумал Григорий, ее увезли на допрос. А может, ей стало плохо, и ее отпустили домой? Это ей-то плохо?

Мысли путались. Да при чем здесь вообще эта девушка? Хотя как это при чем? Она наверняка видела убийцу… Убийца. Какое страшное слово. И оно ну никак и ни при каких обстоятельствах не должно было быть отнесено к Наде. Нет, она жива. Она не могла умереть. А они не могли ее найти.

«Прокурор» рассматривал его, щурил глаза. А может, он вовсе и не был прокурором, может, он – человек, которого наняла Алиса? Нет-нет, он явно из местных, к тому же слишком спокоен.

Зачем, зачем Григорий оставил Надю одну? И почему в гостинице? Спрятал бы ее в каком-нибудь частном доме, где бы ее точно уж никто не нашел. Потому что это невозможно. Или надо было все рассказать ей с самого начала? Предупредить, что разыскивают все-таки не его (хотя его, конечно, могла зафиксировать не замеченная им камера, установленная на задней стороне дома), а ее – типа, она важный свидетель и сама не подозревает об этом. Но тогда она бы начала расспрашивать его, каким образом она стала этим самым свидетелем? Где была и что такого увидела?

А ведь он промолчал и ничего ей не рассказал, исключительно чтобы она лишний раз не волновалась. И деньги эти привез, чтобы она наконец-то почувствовала их вкус и те возможности, которые они могут ей предоставить. Чтобы она насладилась ими, чтобы хотя бы на время стала счастливой, чтобы у нее голова закружилась не от долгов и проблем, а от радости. Конечно, все эти положительные эмоции были бы с душком, да и вообще весьма сомнительные, ведь деньги-то украденные. Но и не рассказать о том, что он их украл, Григорий тоже не мог. Сплошная засада со всех сторон. Расчет был только на хотя бы самый малый процент природного авантюризма Нади. К тому же в декорациях Михайловска или Красноуфимска вся эта история с деньгами и возможностью их потратить на удовольствия могла бы показаться мрачноватой и опасной. В Петербурге, в какой-нибудь роскошной гостинице на Невском, где она была бы окружена роскошью, с сумкой, в которой больше миллиона евро, жизнь показалась бы ей приятным подарком, и радость переполняла бы ее, девушку провинциальную и не испорченную вообще какими-либо удовольствиями.

Он вдруг понял, что плачет. Слеза стекла по щеке и коснулась губ, Григорий слизал ее. Нет-нет, этого не может быть. Ее смерть была бы верхом абсурдности самой жизни! В тот момент, когда перед ней открывались такие возможности, оказаться убитой в гостиничном номере чужого города? И это как раз тогда, когда он приехал к ней, чтобы сообщить, что она больше никому и ничего не должна! К тому же после ночи, которую они провели вместе, жизнь обоих изменилась. Во всяком случае, Григорий очень на это надеялся. И первое, что он собирался сделать, увидев ее, это крепко обнять и сказать, что он испытывает к ней куда большее чувство, чем просто нежность…

За что судьба так жестоко наказала ее? Она была в одном шаге от безмерного счастья!

…Григорий услышал, как к гостинице подъехала машина, свет фар мазнул по темному (забыли зажечь свет!) холлу. Полицейский, сидевший рядом, встрепенулся и бросился к дверям. Вошел невысокий худой мужчина во всем темном. Подошел к господину в кресле, они о чем-то с минуту поговорили. После чего мужчина, скорее всего все-таки следователь, крикнув полицейскому: «Свет-то включи!» – быстрым шагом подошел к Григорию.

– Максимов Григорий Яковлевич? – спросил он, слегка наклонив голову (вспыхнул свет, все зажмурились), чтобы рассмотреть Григория.

– Да, это я. Почему меня не пустили в номер и задержали? На каком основании?

– Для начала пройдемте вот сюда, в кабинет администратора, где мы сможем спокойно поговорить.

Он испытывал какое-то странное чувство, словно холодная змея обвила все тело и теперь сдавливала – становилось все труднее дышать.

– Следователь Дорошев, Василий Сергеевич. Вам требуется адвокат?

Вместо ответа Григорий протянул свое адвокатское удостоверение, которое Дорошев изучил самым внимательнейшим образом.

– Что ж, тем лучше. Итак. Сегодня здесь, в гостинице, произошло убийство молодой женщины, Жанны Золотовой.

Вот тут его словно пробило током, и он моментально пришел в себя. На лбу его выступила испарина. Не Надя!!! Убита не она! Значит, она по-прежнему ждет его в номере!!!

Он почувствовал, что даже плечи его опустились, а тело расслабилось. Это было похоже на счастье, которое вот уж точно ни за какие деньги не купишь. Возможно даже, что он улыбнулся. Идиот! Как мог он так легко купиться и сразу предположить самое худшее? Похоже, он так этого боялся, что только об этом и думал. Этот страх проник в его кровь как отрава.

– Так, и что же? Почему я-то в наручниках?

– Вы со своей спутницей были единственными постояльцами этой гостиницы. И именно вашу спутницу, Надежду Сурину, Жанна Золотова обслуживала последний раз.

– А кто она вообще такая, эта Жанна Золотова?

– Администратор, но, скажем так, по причине того, что гостиница пустует, она выполняла и другие функции – горничной и уборщицы. Временно, конечно.

– И что случилось? Каким образом она обслуживала мою подругу?

– Она готовила ей завтрак, после чего и была убита.

– А Сурина? Что с ней, вы ее тоже задержали?

Дорошев ухмыльнулся – до него только что, вероятно, дошло, что допрос идет как-то не так, и это не он задает вопросы, а, наоборот, московский хлыщ, типа адвокат, допрашивает его.

– Ваша Сурина сбежала. Убила и сбежала.

– Как это – убила?

Разговор перестал быть допросом – Григорий «включил» адвоката и теперь, как бы Дорошев ни старался, сам начал нападать на него со своими вопросами. Он выяснил для себя главное – после обеда, примерно в два часа дня, труп горничной (или администратора) Жанны Золотовой был обнаружен в номере, в котором проживала Надежда Сурина вместе с ним, адвокатом Григорием Максимовым. На горничной, по словам ее подруги, было чужое черное платье. После некоторых следственных действий было выяснено, что это платье принадлежало, скорее всего, Суриной, поскольку его, это платье, опознала официантка ресторана «Екатерининский», обслуживавшая их столик прошлым вечером. Услышав это, Григорий снова напрягся. Во-первых, зачем горничной было надевать платье Нади, во-вторых, если ее убили в этом платье, то как не предположить, что девушку убили вместо Нади? Вариантов, почему на Жанне было платье Нади, было не так много. Первый – Надя сама позволила ей примерить свое платье или вообще подарила его ей. Второе – Жанна надела на себя платье в отсутствие Нади, а это предполагало, что Нади в это время в гостинице вообще не было. То есть Жанна точно должна была знать, что постоялица ушла, уехала, но куда? Пошла прогуляться? Может, и так. А может, сбежала? Задавая следователю хаотичные вопросы, Григорий выяснил для себя, что есть свидетели (таксист, дворник), которые видели, как девушка с большой дорожной сумкой вышла утром из гостиницы, села в такси и уехала. Но потом вернулась, только в руках ее помимо дорожной сумки был еще и большой пакет с чем-то тяжелым. Получается, что она никуда не сбегала, а просто отправилась за покупками и вернулась. После этого момента ее никто не видел по той причине, что и свидетелей не оказалось. Ни таксиста, дежурившего возле гостиницы, ни дворника, который к тому времени отправился домой отдыхать. Попытались найти таксиста-частника, подвозившего Сурину (его фамилия была хорошо известна, поскольку он часто обслуживал постояльцев гостиницы), да только он, по словам его жены, уехал на рыбалку и неизвестно когда вернется. И телефон его не отвечает, вероятно, в том месте, куда он отправился, нет сети.

Жанну зарезали ножом, который продолжал оставаться в теле до тех пор, пока труп не обнаружил хозяин гостиницы, заехавший вечером по своим делам. Из разговора Григорий понял, что тот человек, которого он принял за прокурора, и есть бизнесмен Караваев, владелец гостиницы.

Дорошев начал «пытать» Григория по вопросу алиби. Тот объяснил ему, что его в городе вообще не было, что он рано утром отправился по своим делам в Михайловск и что у него есть целый список свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

– А что вы делали в Михайловске и кто все эти люди? И кем вам вообще приходится Сурина?

Пришлось объяснить (другого выхода не было), что он отправился в Михайловск, чтобы встретиться с людьми и уладить некоторые финансовые вопросы своей хорошей знакомой. Список людей, которые могли бы подтвердить его алиби, был скопирован с его записки прямо в кабинете администратора гостиницы.

Все это было неприятно, но пока не очень-то опасно, поскольку Надя была жива, это самое главное, да и о деньгах в сумке никто ничего не знал.

– А зачем вы вообще приехали в Красноуфимск? – наконец спросил Дорошев, с подозрением глядя на Григория. – У вас здесь дела?

Пришлось соврать (чем Григорий занимался последние несколько дней постоянно и начал уже входить во вкус), что для них с Суриной это было просто романтическое путешествие, целью которого был Санкт-Петербург.

– Романтическое путешествие?

– Да, мы собирались прокатиться через Пермь, Киров, Ярославль, – у него названия городов отскакивали от зубов, как у примерного школьника, которого попросили назвать столицы государств, – …и Новгород.

– Но тогда куда же делась ваша подруга? Куда исчезла? В городе ее точно нет, мы проверяли. Ни в одной гостинице она не зарегистрировалась. Мы опрашивали людей на вокзалах – и там ее тоже никто не видел, и билет она на поезд не брала. Ближайший аэропорт в Большом Савине, но это в двухстах километрах отсюда, и там, мы проверяли, она тоже не зарегистрировалась ни на один рейс…

– Однако вы хорошо поработали, – раздраженно проговорил Григорий, давя на Дорошева. – Вот только ваш город сделал все, чтобы единственная постоялица от вас сбежала! Вот уж никак не мог ожидать, что в вашем тихом городе, в нашем номере зарежут горничную, да еще и одетую в чужое платье! Что здесь у вас вообще происходит?

– Но-но, полегче на поворотах! – зло сверкнул красными воспаленными глазами Дорошев. – Еще надо выяснить, может, как раз ваша Сурина ее и убила!

– Вам самому-то не смешно то, что вы говорите? Надя – хрупкая девушка, учительница музыки, находясь в самом чудесном расположении духа, во время романтического путешествия взяла да и прирезала чем-то не понравившуюся ей горничную?!

– Но она сбежала!

– Так испугалась!

– Вы сказали, что у вашей подруги не было с собой мобильного. Вы считаете это естественным? Это в наше-то время!

– Она выбросила свой телефон, чтобы ее не доставали ее должники, я же вам уже все объяснил. Эмоционально так вышвырнула телефон вместе со своей прежней жизнью. У нее мать умерла сорок дней тому назад, я пытался выдернуть ее из депрессии. И вообще, там все сложно. Может, вы с меня наручники уже снимете?

– Снимем, когда проверим ваше алиби.

Алиби проверяли до утра, связывались с полицией в Михайловске, отправляли фото Григория, выясняли, действительно ли этот человек был по всем адресам, указанным в списке.

И только под утро его отпустили. Но в номер, который он не забудет всю свою жизнь, он так и не попал, хотя все следственные действия там уже провели, экспертная группа сняла отпечатки пальцев и сделала все необходимое. Он был уверен, что Надя исчезла со всеми его вещами, сумками и деньгами. Ладно, что уж теперь…

Перед тем как его отпустить, с него взяли слово, что, как только он найдет Надю, так сразу же сообщит им.

– Вам надо, вот вы ее и ищите! – зло бросил он, захлопывая за собой дверь и быстрым шагом устремляясь к выходу.

Однако стоило ему сделать несколько шагов, как его окликнули. Дорошев, мать его…

– Чего еще?

– Сумку заберите! – крикнул раздраженно следователь. – Забыл совсем… Она на ресепшне, на полу, найдете…

Григория словно парализовало. Сумка! Что за сумка? Бежать? Но если бы сумка показалась полицейским подозрительной, вряд ли они его отпустили бы.

Он вернулся. Дорошева в холле уже не было. Григорий обошел конторку, заглянул под стол и увидел свою сумку! Ту самую, в которой когда-то были деньги!

Он присел и с бьющимся сердцем потянул за замочек «молнии»… Хотя мог бы просто поднять ее, чтобы понять, тяжелая она или нет.

Сумка была пустая. Совсем. Непохоже, чтобы полицейские нашли там миллион. Да и Надя, если у нее, конечно, не помутился рассудок, не стала бы дарить полицейским кучу денег. Ясно. Она переложила деньги в свою сумку и исчезла вместе с ней. А его пустую сумку оставила в номере.

Над ним снова возник Дорошев. Он нехорошо ухмылялся.

– Что, ваша сумка?

– Похоже на то…

– Она пустая была. Получается, что ваша подружка прихватила все ваши вещи. Потому что в номере не было ничего мужского. Это проблема?

Зачем он его об этом спросил? Хотел услышать что-то эмоциональное, что могло бы пролить свет на их отношения? Скорее всего.

Григорий понимал, что допрос велся ночью, когда Дорошев был уставший и сонный, и что когда он проспится и поймет, что упустил важного свидетеля, он очухается и будет сожалеть о том, что его отпустил. Поэтому надо было срочно уезжать, покидать этот странный город и отправляться на поиски Нади.

Первым делом ему надо было найти того частника, таксиста, который возил Надю за покупками. Дорошев проговорился, назвав его фамилию, когда рассказывал о том, что тот отправился на рыбалку. Геннадий Сыров.

Выйдя из гостиницы и поеживаясь от утреннего холода, Григорий, отыскав в интернете красноуфимскую службу «Вояж», вызвал такси, и когда сел в машину и спросил, известен ли водителю частник по фамилии Сыров, услышал режущую уши настоящую русскую брань, мол, эти частники надоели, забирают клиентов прямо из-под носа, и Сыров этот… Но, главное, водитель за триста рублей сообщил ему домашний адрес Сырова: улица Бульварная.

Дверь ему открыла жена. Григорий объяснил, зачем ему понадобился Геннадий.

– Вы же слышали, в гостинице убита горничная, моя жена сбежала, испугавшись, и я не могу ее найти. Ваш муж может мне помочь!

Она не знала, как называется место, где рыбачит ее муж. Но показать (за две тысячи рублей) сможет. Вот только кашу выключит на плите, кофту наденет и поедет, покажет это место.

– Он рыбачит в верховьях Уфы…

– Где-где? В Уфе?

– Да нет, река у нас – Уфа, он, говорю, рыбачит, в верховьях, в Арти, вернее, это приток Уфы, это примерно в шестидесяти километрах отсюда. Там гальян водится…

У нее была своя машина, старый красный ржавый «Форд», на ней и поехали.

Жена Сырова, Лидия, женщина средних лет, стриженая блондинка, одетая в спортивные штаны и черную шерстяную кофту, больше за всю дорогу и слова не проронила. Думала, наверное, как объяснит мужу, что привезла человека по его душу, переживала, а может, мечтала, как потратит две тысячи рублей – мяса на базаре купит, а может, новые спортивные штаны себе.

Геннадия Сырова они нашли в живописном, поросшем изумрудным кустарником месте, на берегу тихой, с зеркальной гладью реки Арти. Напугали его до смерти – увидев машину жены, он предположил самое худшее.

– Лидка, ты меня в гроб вгонишь! – Он сгреб ее в свои объятия. – Я уже думал, с тобой что или с детьми… Как номера увидел, чуть сердце не остановилось!

Узнав, что они ищут пассажирку из гостиницы, Геннадий Сыров, розовый толстяк в сине-белой тельняшке и защитного цвета длинных шортах, расслабился окончательно, достал фляжку, отхлебнул. За высоким дубом стояла белая «Тойота». Поймав взгляд Григория, отмахнулся – с одного глотка что будет? Меня здесь, мол, все знают, все будет нормально.

– За ноутбуком мы ездили в «Эльдорадо», – сказал он. – Никакой это не секрет. Я ей, как гостье нашего города, рассказал про знаменитый Марьин утес, или Аликаев камень, что на левом берегу реки Сарана, где фильм снимался, экскурсию предложил, но она отказалась. Ну а потом… Хотя постой. Ей надо было разменять деньги, две тысячи евро…

Тут он густо покраснел, как человек, который понял, что проговорился. Хотя женщина пропала, может, эти сведения как-то помогут.

– И? – Григорий замер. – Поменяли?

– Да, без проблем. Кажется, у нее паспорта с собой не было, кажется, так… – Он пожал плечами, задумавшись. – Поменял – и поменял. Деньги не фальшивые. Все нормально прошло. А чего ее искать-то?

– Да ты ничего не знаешь! – замахала руками Лида. – Жанну-то убили!

– Жанну? Золотову?

– Ну да! Вот девушка, постоялица-то, подруга вот этого человека, и сбежала. Испугалась. И он не может ее найти.

– Так Жанна меня тогда и вызвала, сказала, что отвезти кого-то надо в город. Я ей еще сто рублей дал за вызов. Я всегда с ней делился… Епть… Да кто же ее? И как? Как убили-то?

– Как поросенка зарезали, – в голосе Лидии послышались слезы.

Теперь, когда Сыров понял, что ему ничего не грозит и что эта история вообще его не касается, он посмотрел на Григория чуть ли не с осуждением, как если бы он был в чем-то виноват.

– Что же это ваша подруга сбежала-то? Зачем? Надо было полицию вызывать… Сбежала. Значит, рыльце в пуху…

– Да что ты такое говоришь?! – возмутилась его жена, в кармане кофты которой лежали деньги, полученные от Григория. – Чего человека обижаешь? Он-то здесь при чем? Да ее наверняка Стас зарезал… ну, помнишь, ты еще рассказывал, как он ее избивал? Как ревновал к тому механику? Девушка-то, Надя эта, при чем? Еще неизвестно, как я, к примеру, повела бы себя, если бы увидела где труп… Да наверняка деру бы дала. Покойников страсть как боюсь.

– Ну да… вообще-то… Ладно, ты, брат, уж извини меня. Сам не знаю, что ляпнул. Жанну жалко. Такая девка была! Красивая, а душевная какая! Да только ей с мужиками не везло. Доверчивая была, все не с теми связывалась. Да, может, это и Стас… Он же, как напьется, дурак дураком.

– Спасибо вам, Геннадий, – вздохнул Григорий. – Я-то думал, что вы ее после того, как она сбежала из гостиницы, куда-то отвезли.

– Не-е, это не я. Думаю, если она была напугана, то взяла первую попавшуюся машину, не из наших, чтобы не светиться. Она вообще очень осторожная… – И тут же, потеряв всякий интерес к Григорию, обратился к жене: – Лидуся, раз уж ты здесь, забери рыбу, вон, в ведерке.

5

Вернувшись в Красноуфимск, Григорий первым делом отправился на вокзал, начал расспрашивать частников, кто из них может довезти его до Перми. Как назло, все отказались, все пять извозчиков. Один из них посоветовал ему поискать машину в «блаблакар».

Расположившись в привокзальном буфете, купив бутылку кефира, он занялся поисками. Прозвонил по нескольким телефонам, поговорил с водителями, гоняющими в Пермь, расспросил каждого, не подвозили ли они девушку с двумя большими сумками. Один ответил, что была одна девушка. Григорий сказал, что заплатит за любую информацию о ней, и они встретились с водителем. Да, была девушка, он в точности ее описал (было похоже, что это все же Надя), и по времени вроде бы все совпало, да только у нее сумка была ярко-желтого цвета, а в большом пакете она везла розу в горшке. Значит, точно не Надя. Сумки у них были, и у него, и у нее, синего цвета, спортивные, большие.

А что бы он сделал, оказавшись на ее месте? Вот так сразу отправился бы на вокзал? Вокзал – место, где ее будут искать первым делом. Нет, скорее всего, он снял бы квартиру где-нибудь на окраине города и там затаился бы, переждал несколько дней.

Прошло примерно полтора часа, а Григорий все продолжал сидеть в буфете. Он не знал, куда ехать и что делать. Конечно, надо было купить Наде какой-нибудь телефон, попросить любого местного жителя оформить сим-карту на себя и продать им, зарядить самый дешевый тариф, чтобы тот не побоялся рисковать быть ограбленным дорогими звонками, и тогда между ними, Григорием и Надей, была бы связь. Но разве мог он предположить, что Надя сбежит, да еще и при таких обстоятельствах?!

И что она сейчас делает? Что думает обо всем этом? Сидит где-нибудь, как мышка, и боится нос высунуть из съемной квартиры. Вряд ли она уехала из Красноуфимска, она должна его дождаться, должна с ним встретиться! Возможно, она планирует чуть позже подкараулить его возле гостиницы. Записку оставлять не рискнет на ресепшне – в гостинице пахнет смертью и опасностью. Но если гостиница – единственное место в городе, где они могли бы пересечься, то почему же она тогда не подождала его где-нибудь поблизости? Знала же, что он вернется. Не могла не знать. Могла бы спрятаться и дождаться его возвращения. А когда увидела, что он подъезжает, уж нашла бы способ окликнуть его.

В буфете он разговорился с одним пьяницей, одолжившим у него сто рублей, и тот назвал адрес, где Григорий мог бы снять комнату. Одинокая женщина сдает комнаты приезжим, готовит им, печет пирожки на продажу (ходит, как по расписанию, каждое утро на вокзал, предлагает свои пирожки с яблоками и капустой пассажирам проезжающих поездов).

Уставший, с сильнейшей головной болью, Григорий отправился по адресу.

Женщину звали Клавдия, шустрая, с волосами, крашенными в радикально красный цвет, тетка лет шестидесяти с румянцем во всю щеку, в современных брюках и цветастой блузке, красивой, но застиранной, купленной, скорее всего, в местном секонд-хенде, она сначала изучала его своими маленькими голубыми глазками, но когда Григорий произнес заветные слова «я от Китайгородского» (эта затейливая фамилия незаслуженно принадлежала пьянице посреднику), она просияла и успокоилась. Входите.

Она сдала ему маленькую комнатку с широкой деревянной кроватью, платяным шкафом, журнальным столиком, на котором стоял большой старый телевизор, и креслом возле балконной двери. Над кроватью – репродукция с изображением роскошного розового букета в выкрашенной серебрянкой старой раме.

– Как вас зовут? Григорий? Очень красивое имя. Гриша, в стоимость комнаты входит и питание. Все очень просто – пирожки, картошечка, но когда проголодаетесь, сами поймете, что здесь, в этом городе, нет ничего вкуснее домашней обыкновенной еды. Все, что найдете на кухне, – кушайте, не стесняйтесь. Вы сколько здесь пробудете?

– Еще не знаю точно.

– Ну, ничего. Сколько бы ни жили, вам понравится. Располагайтесь, а мне пора на вокзал. Бизнес, знаете ли.

И хозяйка, нагруженная большой сумкой-термосом, ушла, оставив Григорию ключ.

Он принял душ в маленькой тесной ванной комнате, использовав пахнущий грейпфрутом хозяйский гель, и лег спать.

Проснулся глубокой ночью. Уставший организм взял свое. Выспавшийся, с легкой головой, избавленной самой природой от боли, он на цыпочках вышел из комнаты, проследовал на кухню, включил свет и увидел на столе ужин, прикрытый салфеткой, – макароны по-флотски, салат из помидоров, графин с вишневым компотом. Да, Клавдия была права, если бы ему предложили сейчас, голодному, выбрать ресторанный бифштекс или эти домашние макароны, он выбрал бы последнее. Подогрев ужин в микроволновке, он поел и вернулся к себе в комнату.

Вот как могло такое случиться, что он сам себя загнал в угол? Нет, ему не было жаль денег. Столько, сколько он зарабатывал, ему хватало на сытую и комфортную жизнь. К тому же это были не его деньги. Его беспокоило многое. Во-первых, у Нади могли возникнуть проблемы с деньгами. Их могли украсть или Надя могла их потерять. Во-вторых, она наверняка переживает, что сбежала из гостиницы, и если не сумела найти способ с ним связаться, значит, сама попала в сложную ситуацию. К примеру, она могла увидеть убийцу Жанны, то есть стать свидетелем, и потому сбежала куда глаза глядят, чтобы только не попасться. И тогда уже ее ничто не сможет заставить вернуться в гостиницу.

В-третьих, она могла реально попасть под машину, выбежав из гостиницы. И сейчас лежит в реанимации. Почему-то в голову лезли самые нехорошие мысли.

Он снова разделся и лег в постель. Закрыл глаза, и тотчас перед ним замелькали лишенные всякой последовательности фрагменты увиденного за последние пару суток. Поплыли лица михайловских кредиторов, физиономии полицейской гоп-компании, затененные малоосвещенным холлом гостиницы, смазанный натюрморт из вокзального буфета, лицо мертвой бомжихи Наташи…

И вдруг он буквально подскочил на кровати. Схватил телефон и, забыв про время, позвонил Гурвичу. Гурвич – как он мог забыть про него? Это же надо было так закружиться в Михайловске, раздавая деньги налево и направо и думая исключительно о Наде, о ее нежных губах, о том, как он вернется, чтобы сжать ее в своих объятиях, чтобы он напрочь забыл о своем местном шпионе, о человеке, который мог бы ему реально помочь в делах!

Удивительно, но тот почти сразу взял трубку. Словно ждал его звонка.

– Петр Родионович, простите ради бога, что так поздно…

Гурвич разговаривал с ним почти как с сыном. Мягко, по-доброму. Григория интересовал результат вскрытия Наташи. Трубка его прилипла к мокрому от волнения лицу, когда он, счастливо улыбаясь, слушал о том, что Наташу никто не травил, что вся водка и еда, что были взяты с поминального стола на экспертизу, оказались без примесей каких-либо опасных веществ.

Она умерла от внутреннего кровотечения, врачи обнаружили запущенный цирроз печени, вызванный гепатитом.

Григорий поблагодарил Гурвича, сказал, что еще вернется и поможет ему решить его проблемы и что это не пустые слова. Потом еще раз поблагодарил и, пожелав ему спокойной ночи, попрощался. Лег, укрылся одеялом и закрыл глаза.

Ну вот, кое-что прояснилось. Теперь ему предстояло сделать выбор – самое сложное в создавшейся ситуации: что делать, заняться ли поисками Нади или же вернуться к исполнению ранее намеченного плана, связанного с Алисой? Искать Надю? Но как? Где? А что, если она засветится там, где ее смогут найти? Ведь она ничего не знает! Не лучше ли было рассказать все Гурвичу и попросить его помочь ему в его предстоящей работе по разоблачению Алисы?

Он снова поднялся и взял в руки телефон.

– Знаешь, я чувствовал, что ты снова мне позвонишь, – услышал он голос Гурвича и словно увидел его ироничную улыбку.

Григорий попросил его приехать в Красноуфимск. Прямо сейчас. Сказал, что для него есть интересная работа.

– Чего же не приехать, когда и без того бессонница…

Григорий уверил его, что хорошо заплатит ему. Гурвич расхохотался – да кто б сомневался?!

Потом, уже более серьезным тоном, бывший следователь сообщил ему, что с машиной проблем не будет – у него есть человек, который одолжит ему свой внедорожник, потому что его машина в ремонте. И что сто километров – вообще не проблема, главное, объяснить, как добраться по адресу. Григорий сказал, что искать его не надо, что он сам встретит Гурвича на вокзале, это идеальный ориентир, поскольку квартира, где он снимает комнату, находится совсем рядом.

Денег после того, как он раздал все Надины долги, оставалось вполне достаточно для того, чтобы осуществить весь план. И как же он радовался, что на его пути встретился такой человек, как Гурвич!

Григорий встал и отправился в душ, ему надо было окончательно проснуться, освежиться, прийти в себя. Теперь, когда он принял решение, ему стало даже легче.

За четверть часа до назначенного времени он уже сидел в том самом круглосуточном вокзальном буфете и пил кофе. Услышав звук подъезжающей машины, выбежал, чтобы встретить своего товарища. Дверца черного внедорожника распахнулась, и он не поверил своим глазам – перед ним стояла Алиса! Черный мужской костюм с белой сорочкой, в руке трость.

– Какая же ты сволочь, Гриша! – И она со всего размаху ударила его ладонью по лицу. В голове зазвенело…

6

Он открыл глаза. Пот катился по лицу, соленые капли закатывались в рот. За окном было все так же темно. Он дрожащими руками схватил телефон, чтобы посмотреть время – до встречи с Гурвичем оставалось ровно пятнадцать минут.

Это как же так случилось, что он уснул! И надо же было такому присниться, что он увидел себя, сидящим в буфете на вокзале, да он даже чувствовал вкус горячего сладкого кофе с молоком! Вот что такое вообще сны?

Он выбежал из квартиры, вокзал был за углом.

Гурвича он нашел как раз за тем столиком, за которым во сне сидел сам. И это был один из самых удобных столиков в плане наблюдения за дверью.

– Вроде бы я вовремя… – Он растерянно оглядывал пустое кафе. – Вы один?

– А с кем еще я должен был быть? Все в порядке, Григорий. Так что случилось? У тебя такой растрепанный вид.

– Надя пропала. А в гостинице, где она меня дожидалась, убили горничную. У тебя есть связи здесь, в прокуратуре? Понимаешь, на горничной этой было Надино платье… Я должен знать, убийца охотился за горничной или за Надей…

Он говорил, нервничая и глотая слова.

Гурвич, выслушав Григория и выпив при этом две чашки кофе, достал пачку сигарет из кармана куртки (ночью даже в июле прохладно) и, не сказав ни слова, вышел на крыльцо. Закурил. Григорий вышел следом. Серый утренний воздух медленно наливался розовыми красками рассвета. Площадь перед вокзалом была пустынна – не было ни одного пассажира, ни даже дворника.

– Ты сам-то понимаешь, куда сунулся? – Поеживаясь от холода, Гурвич глубоко затянулся дымом сигареты. – Или ты думаешь, что они ничего о ней не знают?

– Думаю, знают, но не все. Не такая она дура, чтобы не подстраховаться, не запустить руку в мешок с золотом, пока никто не видит.

– Так ли уж и не видит? Да за ней следят с того самого момента, как она согласилась работать на них. И хорошо, что ты рассказал мне уже все. Потому что в прошлый наш разговор ты все-таки многое недоговорил. Я понимаю, конечно, тебя, ты не мог мне сразу вот так взять и довериться. Но все слишком серьезно, и если ты решил действовать, то одному тебе, конечно, не справиться. Да, у меня есть здесь связи. И как им не быть? Да я вообще родом отсюда, ну, не из самого города, а из деревни… Ладно, это уже не важно. Ты мне скажи, я правильно понял – в квартиру Нади пустили газ?

– Да. И мы сбежали, дураки, в гостиницу. Я и не планировал там задерживаться, но надо же было просто где-то выспаться.

– Так приехали бы ко мне!

– Даже в голову не пришло…

– И туда, значит, в гостиницу, пожаловали какие-то люди, которые искали вас, расспрашивали о вас горничную?

– Да.

– Ну, если тебе все это не показалось, то за вами действительно следили, и давно. И если бы Наташа умерла не от цирроза, а была отравлена, то, выходит, твоя Надя была в одном шаге… Да уж… Однако они все равно заявились к ней домой, ночью, пустили газ. Но что бы это им дало?

Здесь Григорий вздрогнул – правильно ли он сделал, что кое-что все-таки не рассказал?

– Газом можно было отравиться, насмерть, – продолжал Гурвич. – Или же они хотели, чтобы она отключилась, чтобы выкрасть ее, чтобы кое-что объяснить или даже выпытать у нее. Но что?

Григорий нервно сглотнул. Ну уж нет, самого главного он ему не скажет. Мало ли…

– Важно знать, что это за люди, от кого, от Алисы или те, другие… Если яд был смертельный, то от Алисы. Слушай, Григорий, а ты не думал, как еще можно обезопасить себя от Алисы? Я понимаю, то, что она, пользуясь подметной доверенностью Поливанова, переписала на себя уже существующие фирмы, разбросанные по всему Подмосковью, это не есть хорошо. Но что тебе конкретно об этом известно? Список, адреса?

– Да, все есть! Катя, домработница, следила за ней по просьбе самого Поливанова, который в какой-то момент перестал доверять своей молодой жене, она копировала документы с ее ноутбуков на флешки, вытаскивала из корзины для мусора какие-то записки, письма, снимала ее на телефон из окна, когда за ней приезжал Валера – любовник, которого она представляла всем как дизайнера.

– Но как он, матерый волчище, я имею в виду Поливанова, мог написать доверенность на ее имя?

– Так говорю же – доверенность подметная, фальшивая. Никакой доверенности он ни на кого не составлял. Не таким он был человеком, вы правильно говорите. Однако он безгранично доверял Кате, домработнице, женщине, преданной ему и неглупой. Алиса сразу раскусила ее, поняла, что Катя для Поливанова больше, чем домработница, что их связывает крепкая дружба и привязанность, потому и настояла на том, чтобы ее уволили.

– А сам Поливанов как вообще решил жениться на Алисе? Вроде бы, я читал, умный и опытный человек, мог бы перед тем, как заключить брак, сто раз проверить свою невесту.

– Он просто одинокий мужчина, в годах, которого окрутила молодая красивая и очень хваткая девица. Конечно, он ее проверял, я это знаю точно, но ее биография чиста, ничего официально крамольного она не совершала. Да разве ему могло прийти в голову, кто она такая на самом деле?! У нее лицо настоящего ангела! Да я могу тебе показать ее фото!

Григорий открыл телефон, нашел папку с фотографиями и принялся листать, касаясь пальцем экрана.

– Вот, смотри! Видишь? Вот она, смотри, в голубой пижаме, это я снял с ее Инстаграма, выложила свои утренние фотки, типа кошечка-кошечка, девочка-лапочка, сама невинность! А домашние туфли, отороченные лебединым пухом! Думаю, она хохотала, когда покупала их. Но ей же надо было создать определенный образ, а для этого все способы хороши. Ты бы слышал, как она разговаривала с Иваном Алексеевичем! Не говорила, а мурлыкала или – вот! – щебетала! Летала по дому в розовых халатиках, с распущенными волосами, полив себя духами, постоянно украшала их спальню разными картинами и светильниками… Вот скажи, ты мог бы представить ее в другой роли?

– В роли офицера СС? В кожаном черном плаще, под которым билось бы сердце нацистки? Вот я-то как раз и смог бы, потому что у меня за плечами вся жизнь, и я отлично знаю, что та организация, на которую она работает, набирает именно таких вот девушек для работы, нежных и красивых, да только без сердца… Знаешь, чего тебе не хватает, Григорий?

– Чего?

– Объективности. Ты был привязан к своему Ивану Алексеевичу, понимаешь? Он был симпатичен тебе. Кроме того, он тебе наверняка хорошо платил за то, что ты, как хороший адвокат, отвоевывал ему землю, что там еще, не знаю… Но ты не знаешь, каким он был в те годы, когда сколачивал себе состояние. Какими методами пользовался, чьей дружбой дорожил, да и вышел ли он вообще из этого криминального мира? Я успел многое почитать о нем, понял, что здесь, в России, у него только небольшая часть активов. А основное – за рубежом, понял? Вот почему они его разрабатывали, почему приставили к нему Алису. А Алиса просто расслабилась, решила, что раз она сможет помочь им вернуть деньги, то почему бы ей самой не позаботиться о себе и не присвоить часть капитала еще при его жизни. А вот здесь, Григорий, напрашивается один вопрос, который, я уверен, ты сам задавал себе не один раз.

– Да, я понимаю, о чем вы. Конечно, я предполагал, что она помогла ему уйти на тот свет. Возможно даже, это было ее заданием. Или же это сделал кто-то другой, и совсем некстати, не вовремя для Алисы, которая не успела провернуть все свои дела.

– А может, наоборот, очень даже вовремя для нее, потому что последнее завещание составлено незадолго до смерти. Другое дело, что она не знала его содержания.

– Поливанов мог подбросить ей, к примеру, фальшивую копию завещания, вернее, не подбросить, а оставить в одном из ящиков своего стола, зная, что она непременно заглянет туда. И если в этой филькиной грамоте она увидела то, что хотела увидеть, то могла и сама позаботиться о том, чтобы поскорее отправить его в мир иной. Но кто его убил, мы с тобой точно никогда не узнаем. И все же я склоняюсь к мысли, что Поливанов живой был им куда полезнее, чем мертвый. И Алисе нужно было просто время, чтобы добраться до его счетов за границей. Но, судя по всему, она не добралась… Возможно даже, до них вообще никто не доберется, потому что в завещании, где он все отписывает своей домработнице, вряд ли указаны его банковские счета, – хохотнул он.

Здесь было впору хохотать самому Григорию. Банковские счета, сверкающие золотом и бриллиантами цифры… Сколько же лет за ними охотились?

Однако последняя фраза, произнесенная Гурвичем, повисла в воздухе, как знак вопроса.

– Я думаю, что все счета находятся у нее, – сказал Григорий.

– Но тогда я совсем не понимаю роли Нади в этой истории. Ты сказал, что она была свидетельницей какого-то события… Что она знает нечто важное…

– Скажем так – все это связано с деятельностью ее матери.

– Очень туманно… Ну да ладно. Я хотя бы понял, что ты мне все-таки до конца не доверяешь.

– Да не в этом дело! – воскликнул Григорий. – Возможно, Надя знает, где ее мать хранила какие-то секретные документы, связанные с деятельностью Поливанова. И моя задача заключалась в том, чтобы ее предупредить, однако и не напугав при этом, чтобы увезти из города и не позволить ей стать мишенью для Алисы. Я планировал уговорить ее под каким-нибудь предлогом приехать в Москву и встретиться с Катей. С документами, разумеется. Но для того, чтобы все это провернуть, я должен был как-то втереться к ней в доверие, расположить к себе, чтобы она увидела во мне прежде всего своего друга, а не врага. Ведь те, другие, не стали бы с ней церемониться. Особенно Алиса.

– Вообще ничего не понимаю. Ну, встретилась бы Алиса с Надей и что? Твоя вдовушка сказала бы Наде, что ищет какие-то важные документы, оставшиеся от ее матери. Учитывая, что Надя нищенствовала последнее время, она за небольшую сумму отдала бы ей все документы! Алисе не пришлось бы ее пытать. Или ты думаешь, что Надя в курсе ценности этих документов, что остались от матери, и не захочет отдавать их Алисе?

– У меня есть подозрение, что да!

Он закрыл глаза, вспомнив, с каким остервенением Алиса лупила по лицу мертвого Поливанова, приговаривая, что она найдет «эту девку» и прибьет ее, чего бы ей это ни стоило!

– Ты, Григорий, похоже, заврался окончательно. Скажи, мать Нади работала на Поливанова и Алису?

– Возможно.

– И Алиса полагает, что Надя имеет доступ к счетам за границей, сама того не зная? Что существуют какие-то документы, оставшиеся от ее матери, при помощи которых Надя (или кто-то другой) могла бы получить доступ к этим счетам?

– Наверное… Иначе зачем бы она в истерике кричала, что хочет ее убить?

Григорий снова в подробностях описал подсмотренную им сцену у гроба Поливанова.

– Но зачем Алисе убивать Надю, если ее интересует лишь информация о счетах? И с чего ты решил, что речь идет именно об этой Наде?

– Мне рассказала об этом Катя, домработница! Она и адрес дала. Вот, собственно, и все, что мне известно. Вернее, ничего неизвестно.

– А зачем ты вообще впрягся в это дело?

– Она мне жизнь спасла. Когда еще девчонкой была… – выдохнул Григорий, чувствуя, что краснеет. Еще немного, и этот Гурвич, уже коснувшись оголенного нерва настоящей правды, докопается до самого сокровенного, до чувств Григория к своей подруге детства.

– Это ты тоже только что придумал?

– Да нет же! Это чистая правда! Мы с родителями отдыхали на речке, в Подмосковье. А рядом расположилось семейство Нади. Пока наши родители ловили рыбу, а наши матери общались, а потом и подружились, мы с Надей катались на лошади, там цыган один был, он разрешил… Ну, купались, конечно. И я, мальчишка, влюбился в нее. Потом пришли местные, и среди них была одна девчонка-огонь. Заводила! Не цыганка, но тоже черноволосая, красивая и знающая себе цену. Вся компания, а это были в основном пацаны, вилась вокруг нее. А она положила глаз на меня. Когда увидела, как мы с Надей, она была, ну, совсем девчонка, пытаемся учиться ездить верхом, подошла к нам, вскочила на коня, поразив нас своей ловкостью и силой, и, хохоча, умчалась куда-то… Кажется, ее звали Софка. Такое вот странное и красивое имя. Может, Надя тогда приревновала меня к ней, не знаю, но наша зарождавшаяся дружба начала таять. Надя была совсем другая, полная противоположность Софке, она была нежная, трогательная, романтичная, постоянно плела какие-то невообразимые венки из полевых цветов, и я запомнил ее именно такой – всю в солнечных лучах и цветах…

Он вдруг остановился, чтобы перевести дух – его воображение вернуло ему детство и все то, что было связано с Надей, с теми памятными днями на реке – в кафе, как ему показалось, запахло травами и цветами, потянуло ароматом речной воды.

Гурвич внимательно слушал его.

– Мы ныряли… Но там была коряга, она мешала, было опасно. И тогда Софка решила ее вырубить. Мальчишки принесли топор, но я решил продемонстрировать свои мужские качества, да, но не перед Софкой, хотя понимал, что нравлюсь ей, и это как раз она хотела поразить меня своей отвагой, храбростью… Словом, я решительно взял топор и полез в воду. Нашел корягу. А она была такая большая, с тугими корявыми ветками, уходящими глубоко в дно. Я рубил под водой, ничего не видя. И последний удар пришелся по моей ноге. Вода моментально начала краснеть от крови. А у меня закружилась голова… И первой в воду, чтобы спасти меня, кинулась как раз Надя, а не Софка. Мальчишки стояли на берегу и все видели, но никто не бросился мне помогать. А я начал терять сознание. И от страха, чего уж там и от боли, и от потери крови… Надя нырнула и вытащила топор, потом вытянула на берег меня, начала орать, как ненормальная, на крик прибежали ее родители, наложили жгут, остановили кровь. Они-то меня и отвезли в деревню, к фельдшеру… Рана оказалась глубокая, кровищи натекло много, вся машина была в крови, а Надя… Она так плакала, целовала меня и все твердила: не умирай, пожалуйста, не умирай! У меня шрам остался, глубокий. Мы с Надей потом переписывались месяца два, а затем письма стали приходить обратно. Думаю, она переехала. И мы тоже с родителями переехали в Москву. Вот так и потерялись. И вот представьте себе мое состояние, когда Катя протянула мне записку, в которой было указано именно ее имя, я же отлично помню! И имя с фамилией и отчеством совпадают, и даже ее день рождения – она родилась восьмого марта тысяча девятьсот девяносто третьего года.

– И ты решил ее найти и предупредить?

– А что, разве это неестественно? Судьба снова свела нас, и как иначе я мог отреагировать?

– Но я так и не понял, чем она так опасна? И почему Алиса собирается ее убить?! – Гурвич в который уже раз задавал этот опасный для Григория вопрос.

– Я же все рассказал! Она должна знать, где находятся документы, которые доказывают связь поливановского бизнеса с ее матерью. Возможно, Алису интересуют не только документы, но и выход на каких-то людей, на которых были записаны активы Поливанова. Катя тоже не все знала. Она сказала только, да и то лишь после того, как я увидел эту сцену с Алисой, что незадолго до смерти Поливанов отдал ей часть своих документов, среди которых была и записка с данными Нади Суриной, и сказал ей, что в случае его смерти никто, даже законная жена Алиса, не сумеет без Нади получить все то, за чем охотится.

– Но получается, что и сама Катя, которой по завещанию принадлежат практически все имущество и деньги Поливанова, не сможет подобраться к его счетам без Алисы.

– Да, получается, что так.

– А Катя знает, что ты отправился сюда, к Наде?

– Да, конечно!

– А она знает, что ты забрал деньги из сейфа?

– Нет, этого она не знает, конечно!

– Получается, что ты украл эти деньги у самой Кати?

– Да, так получается.

– Ты решил, что, разыскав Надю и привезя ее к Кате, ты поможешь этой ушлой домработнице заполучить все активы Поливанова, а потому со спокойной совестью как бы авансом забрал причитающееся тебе вознаграждение.

– Примерно.

– Но тогда возникает и другой, не менее интересный вопрос: почему сама Катя не отправилась с тобой сюда?

– Она после смерти Поливанова разболелась, у нее поднялось давление, да и сердце забарахлило.

– Хочешь сказать, что она доверяет тебе?

– Мы знакомы много лет, я в свое время помог ей с ее личными проблемами, как адвокат, юрист…

Он вдруг почувствовал, как у него загорелись уши. Как лампочки. Он с ужасом понял, что рассказал старому следователю так много, что, окажись Гурвич человеком, мягко говоря, непорядочным, да еще и в одной шеренге с носительницей погон Алисой, им с Надей конец.

– Петр Родионович… – Он собирался было уже сказать что-то очень важное и серьезное, чтобы все в голове старика перевернулось и он начал воспринимать Григория иначе, как ясная и светлая мысль мгновенно успокоила его. Да будь он одной крови с Алисой, разве не узнал бы всю правду? Разве стал бы изображать из себя полного идиота, развлекающегося выуживанием из не умеющего лгать Григория одну небылицу за другой? Стал бы впустую тратить время?

И в ту минуту, когда он уже почти успокоился и утреннее солнце, по-июльски теплое и нежное, позолотило выщербленные столики вокзального кафе, произошло нечто, что удивило его, потрясло. Ему позвонил один из водителей «блаблакар», пермских, с которыми он разговаривал вчера вечером, и сказал ему, что знает одного человека, его все зовут Пергамент, который рассказал одному его другу, что в пустующем доме его родного брата вчера поселилась одна молодая особа, которая уже сегодня утром заказала машину до Перми.

Он записал номер телефона человека по имени Пергамент, позвонил ему, и уже через полчаса они с Гурвичем встретились с ним на центральной площади города.

Пергамент – человек, лицо которого действительно напоминало жестко смятый пергамент (он торжественно, по-стариковски, представился: Петр Николаевич Кашин), сразу почему-то решил, что делает доброе дело, рассказывая о своей странной постоялице.

– Вы можете подумать, что я как бы предатель? Что поступаю по-свински, рассказывая вам о ней? Нет, ничего подобного. Просто у меня за плечами большой жизненный опыт, и я был когда-то молодым, и ссорился со своей женой, и знаю, что ссора между мужем и женой – это не повод разводиться. Я вот сразу понял, что она придумала эту историю о том, что якобы сбежала из-под венца, что жених – старик, чтобы вызвать во мне сочувствие. А я вот сразу понял, что никакого старика нет, что она просто поссорилась со своим парнем или мужем, вот с вами, – он с улыбкой обращался к Григорию, – вспылила и уехала куда глаза глядят. Вижу, что вы любите ее, иначе не стали бы разыскивать. Да и она тоже девушка красивая, но очень эмоциональная, как и все женщины… Да и имя наверняка придумала другое, назвалась Светланой.

Григорий посмотрел на Гурвича, тот, вместо того, чтобы дать ему какой-то знак, поднял голову и подставил лицо солнцу, мол, сам решай, верить ему или нет.

– Сказала, что учительница музыки. Ну, вот здесь-то как раз, может, и не наврала. Такое вранье опасное, а вдруг у меня в доме пианино и я попрошу ее сыграть? Тем более что пианино есть! – Он расхохотался по-стариковски наивно, открыто. И большие его голубые глаза заблестели.

Григорий подумал о том, что вот такие чистые душой люди в Москве бы захлебнулись ложью и предательством. Что таким, как Кашин, в Москве не выжить. Уж он-то, адвокат, знает.

И с чего он, Кашин, взял, что девушка, которую он впустил в дом брата, поссорилась с парнем? А что, если за ней реально гонятся бандиты и она спряталась? Неужели он, этот старик с добрыми глазами, действительно забыл, сколько в мире злобы и опасных людей?

Его так и подмывало выразить все это словами, объяснить старику, что вместо него, настоящего друга Светланы (Нади), мог быть кто угодно и что нельзя вот так, не разобравшись, рассказывать все о том, кто тебе доверился. Но что бы это ему дало? Кашин, которому он попытался бы открыть глаза на этот мир жестокости и зла, с которым он сам, как адвокат, постоянно сталкивался, растерялся бы, испугался и уж точно ничего больше не рассказал про свою постоялицу.

– Да, вы правы, она изменила имя… Это ведь она? – Григорий показал сделанный им накануне снимок Нади с телефона.

– Да, точно! Очень красивая девушка. Вы чего поссорились-то?

– Просто я очень много времени провожу на работе, вот она и обижается. Сказала, что, мол, если ты так долго можешь жить без меня, занимаясь своими делами, то и живи… Собрала вещи, компьютер… Она ведь была с ноутбуком?

– Да-да, у нее в большом таком плотном пакете был ноутбук, а еще большая спортивная сумка с вещами.

– Скажите, – прервал их разговор Гурвич. – Ее больше никто не искал?

– Нет… А кто ее мог искать? Никто и не знал, что она здесь… Я же ее случайно подобрал на улице. А что, ее еще кто-то ищет?

– Да нет, это мы так, на всякий случай, – ответил за Петра Родионовича Григорий. – Так куда она отправилась?

– В Пермь!

«Пермь, Киров, Ярославль, Новгород…»

– Точно?

– Да уж куда точнее! – Пергамент вдруг посмотрел на Григория настороженно. – Послушайте, что-то я разболтался… Может, я вообще зря вам все рассказал… Может, она и не в Пермь поехала…

Он побледнел, уголки его губ опустились. Он испугался, что совершил ошибку, рассказав про Надю.

– Петр Николаевич, я ей не враг. Я ее жених, к тому же адвокат, вот, взгляните, мое адвокатское удостоверение.

И он протянул его Кашину. У того от волнения даже руки затряслись.

Он внимательно изучил удостоверение, молча кивнул и пожал плечами.

– Когда я найду ее, мы вам позвоним. Это чтобы вы не волновались, не думали, что зря рассказали нам, куда она поехала, – пообещал старику Григорий.

Он уже сто раз пожалел, что напугал старика. Поблагодарив Кашина, они отпустили его.

– Что собираешься делать? Поедешь в Пермь? – спросил Гурвич. – Думаешь, что сможешь ее найти? Надеешься?

– А что еще мне остается делать?

– Если ее конечная цель – Питер, так поезжай сразу туда.

– Повторю ее маршрут. Так же, как и она, буду добираться на машинах.

– А от меня, значит, требуется информация, не наследила ли она в тех городах, где она пересаживалась из машины в машину, я правильно понимаю свою задачу?

– Да, правильно.

– А что, если предположить то, что тебе и в голову не придет… Что Алиса не ищет ее?! И тебя не ищет. И вообще никто и никого не ищет, потому что об этих деньгах, что были в сейфе, никому и не было известно?! Предположим, что камера, о которой ты ничего не знал, и зафиксировала, как ты бросаешь что-то через забор. Но деньги не рассыпались? Видно же было просто узел, и все?!

– Да… И что вы хотите этим сказать?

– Да то, что первое, что нужно сделать, это получить информацию о том, что происходит сейчас в доме Поливанова. Это самое важное. Узнать, чем дышит эта Алиса, какие ее планы. Второе: обязательно выяснить, разыскивают ли тебя или твою Надю. Третье: встретиться с домработницей Катей, миллионершей, и попытаться понять, известно ли ей что-то о деньгах, о том, что они украдены, и не подозревает ли она тебя.

Григорий почувствовал себя так, словно ему в спину вонзили сразу три ножа. Вопросы были как бы правильными, своевременными, и ответы на них действительно могли бы пролить свет на всю ситуацию в целом. Возможно даже, узнав о том, что его никто не ищет, он успокоился бы сам и успокоил Надю. Но как все это узнать? При всей своей общительности и большом количестве друзей и знакомых он не доверял абсолютно никому. Все его окружение – юристы. Люди умные, гибкие, сообразительные и проворные, особенно когда дело касается извлечения пользы из полученной информации. Информация – это вообще самое важное в их профессии. И подчас они забываются и даже своих близких друзей готовы предать и ободрать. По инерции. К тому же где гарантия, что, если он сообщит кому-то из своих друзей, что он украл деньги, это не станет достоянием целой группы людей, а после и вовсе не вылезет наружу и не приведет к самым печальным последствиям?

Но все эти рассуждения были адресованы все же Гурвичу. И он должен был вести себя именно так – то есть внешне проживать ситуацию, которую он обрисовал для бывшего следователя. Причем надо было так вжиться в эту роль, так поверить хотя бы на время во весь этот бред, чтобы не проговориться, не выдать себя. Хотя на самом деле все было, конечно, не так. И опасность, как это ни было печально, нависла лишь над самой Надей. И чтобы обезопасить ее, надо было превратить жизнь самой Алисы в ад. Но времени на это у него не было. Если бы не убийство горничной в Красноуфимске и не бегство Нади, он все бы успел и сделал бы все по намеченному ранее плану, будь он уверен, что Надя в безопасности. Но теперь, когда он не знал, где она и что с ней, первым делом надо было разыскать ее. Вот почему он решил подключить к работе Гурвича. Пусть он проделает за него всю работу по разоблачению Алисы.

– Петр Родионович… – он вздохнул, чувствуя, как узел лжи и цинизма мешает ему говорить, – буду признателен вам, если вы согласитесь мне помочь в одном деле.

Он заметил, как Гурвич усмехнулся. Он, умный мужик, уже не мог не относиться к нему с презрением. Ну и пусть! Главное, чтобы он помог!

– Да не вопрос. – Он пожал плечами. – Давай, рассказывай.

7

Расставшись с Гурвичем, Григорий почувствовал какое-то облегчение. Работа, которую он взвалил на его плечи и которая ему самому казалась муторной, была не такой уж и сложной, чтобы ее не мог сделать за него кто-то другой. И заключалась она в том, чтобы собрать информацию, подкрепленную документами, которая бы доказывала причастность Алисы к финансовым махинациям ее покойного мужа. Будь она обычной женщиной, просто женой, попытавшейся залезть в карман к своему мужу, это было бы не так страшно. Но роль Алисы в судьбе Поливанова попахивала дурно – ее брак, срежиссированный весьма серьезной организацией, должен был послужить инструментом возвращения полетаевских миллионов государству. Но в какой-то момент все пошло не по плану – Поливанов, попавший в разработку ФСБ, которая и приставила к нему Алису, умер, успев оставить завещание не в пользу жены, как это ожидалось и планировалось, а в пользу совершенно другого человека. Как тут не предположить, что Поливанову стало известно о роли Алисы в его жизни? Этот вывод напрашивался сам собой. Возможно, именно это открытие и подкосило его здоровье. А может, его убили… Но, с другой стороны, зачем же было его убивать, если Алиса, потратившая на него так много времени и сил, так и не успела получить доступ к тем счетам своего супруга, где находилась большая часть его средств, то есть не выполнила своего основного задания?

Та жуткая сцена, свидетелем которой Григорий оказался, говорила о том, что Поливанов при жизни (а может, и своей смертью) разрушил все планы своей молодой жены. Но и это полбеды. Такая реакция на его смерть или содержание завещания могла иметь и другие корни – смертельный страх Алисы перед разоблачением другого рода. Будучи женой Поливанова, она (а это Григорий знал точно) позволила себе за спиной государственной структуры, на которую работала, активно заниматься личными финансовыми махинациями, используя поливановские схемы с использованием фирм-однодневок, где фигурировало уже ее имя. И таким образом часть денег, которые должны были отправляться на счета мужа, переправлялись на ее новые именные счета за границу. И обо всем этом Григорий узнал во время доверительной беседы с Катей, домработницей Поливанова, сразу же после его смерти. Обливаясь слезами, Катя, потрясенная смертью своего хозяина и друга, принесла ему пачку документов, которые Поливанов отдал ей незадолго до своей смерти, предположив, что это «быть может, что-то очень важное, если он доверил их мне». Бумаги эти оказались копиями как раз тех самых документов, которые свидетельствовали о том, что Алиса украла у мужа чуть ли не треть его состояния еще при его жизни. Возможно, Поливанов собирался как раз положить конец этим аферам жены, собрав весь компромат, но его смерть не позволила ему довести это дело до конца. Вот таким совершенно случайным образом в руках Григория оказался список фирм Алисы, разбросанных по разным городам, преимущественно в глубинке, некоторые из которых, возможно, еще продолжали работать на Алису. Григорий предположил, что оставались буквально считаные дни до того момента, когда о махинациях Алисы станет известно ее конторе, и что, пока этого не случилось, существуют всего лишь два варианта развития событий, первый из которых – поспешная зачистка всех этих афер самой Алисой, второй – возможность для Григория воспользоваться этим компроматом (пока Алиса, к примеру, пьет или занимается разруливанием каких-то других дел, связанных со смертью мужа), с тем чтобы с помощью грубого информационного шантажа обезопасить Надю. Вот для реализации второго варианта он и привлек к работе Гурвича, вручив ему необходимые документы. И если это сработает и Алиса узнает о том, что ей грозит реальный срок за то, что она, вместо того чтобы вытрясти из Поливанова все награбленное им в 90-е годы, сама занялась финансовыми аферами, возможно, в обмен на молчание она и оставит в покое Надю.

План был сомнительным с самого начала. Но надо знать Алису, чтобы предположить, что он все же может сработать. С травмированной психикой вследствие ее работы в спецслужбах (в сфере психотехники), о чем Алиса сама рассказала по пьяни все той же Кате, не в меру вспыльчивая, раздражительная и мнительная, подверженная маниям, которые сводились к страху перед тюрьмой, в которой ей пришлось провести целых полтора года по заданию своего руководства, она могла реально испугаться и пойти на сделку. Вот поэтому надо было действовать решительно и быстро. И пока бы Гурвич занимался сбором компромата на нее, Григорий нашел бы Надю и спрятал ее в надежном месте. И Питер, куда она так рвалась в своих романтических фантазиях, должен был быть лишь перевалочным пунктом – оттуда Григорий собирался увезти ее в тихую и теплую Болгарию.

Итак – Петербург. Он был уверен, что Надя отправилась именно туда. И пока он здесь разыскивал ее, она мчалась туда на автомобилях «блаблакара». Напуганная, запутавшаяся в событиях последних дней, она хотела одного – спокойствия. Однако, с другой стороны, понимая, что она прихватила с собой чужие, по сути, деньги, она не могла оставаться спокойной, а потому рано или поздно она начала бы поиски самого Григория, с тем чтобы вернуть ему эти деньги. А это означало только одно – он сам должен ее разыскать как можно скорее и все объяснить, успокоить. Его желание уберечь ее от стресса, поскольку она недавно потеряла мать, не сработало – своим отчаянным враньем он только усугубил положение, и его мнимая веселость и легкость вызвали в ней одно лишь недоверие к нему. А если прибавить к этому всему смерть бомжихи и убийство горничной, то страшно даже представить себе, в каком состоянии она может теперь находиться. Он должен, он просто обязан теперь найти ее и успокоить.

И он, следуя, как ему казалось, известному маршруту, помчался в Петербург.

8

«Пермь – Киров – Ярославль – Новгород – Петербург…»

От его прежней наносной веселости и природного оптимизма не осталось уже ничего. Григория охватила такая тоска, пока он дремал на заднем сиденье машины, мчащей его в Пермь, что, о чем бы он ни думал, все сводилось к одному – Надя в беде, и виноват во всем лишь он один. Своим идиотским поведением он, вместо того чтобы расположить ее к себе, сделал все, чтобы вызвать в ней недоверие. Это из-за него она потеряла покой окончательно. А заодно и веру в людей, особенно в мужчин. Теперь еще на ее плечи лег груз этих денег… Он же сказал ей, что они ворованные. А разве нет? Хорошо, вот она приехала в Петербург. Что она будет делать дальше? Сколько вариантов он уже передумал, сколько версий событий! Но Надя – женщина, у нее мозги устроены по-другому. Запуганная, она так и будет прятаться, а потому вычислить ее где-нибудь в гостинице просто невозможно. Но где-то же она устроилась. Возможно, сняла квартиру, да, скорее всего. Но квартиру могут вскрыть, ключи же у хозяев имеются. А если это мошенники и они заберут деньги? Тогда Надя и вовсе заляжет на дно, что называется, спрячется так, что ее уж точно нельзя будет отыскать. Будет считать себя виноватой до конца своих дней. Вот поэтому ее нужно во что бы то ни стало разыскать. И ведь домой вернуться не посмеет, потому что и там ее подстерегает опасность, она же помнит, как ей в квартиру неизвестные пустили газ. Да и Липкин этот прилипнет к ней снова… Бедная девочка!

Зазвонил телефон, Григорий вынырнул из тяжкой дремы, тряхнул головой. Как жаль, что это не может быть Надя! Он сам запретил ей иметь телефон, чтобы ее не могли разыскать, отследить ее перемещения. Телефон, по которому ему звонили клиенты, он давно отключил и оставил дома. Этот, другой, номер знал лишь один человек.

– Привет! – Григорий окончательно проснулся и вернулся в темный автомобильный салон, который еще, казалось, не проветрился от его печальных и каких-то душных, тяжелых мыслей. И даже природа за окнами словно грустила вместе с ним, над шоссе нависли тучи, поля, мимо которых они мчались, потемнели, налились легкой лиловой дымкой.

Это была Катя. Очень эмоционально она принялась пересказывать ему события последних дней. Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, но главная новость была действительно потрясающей! И услышав ее, Григорий поразился тому, как отреагировала на нее сама природа – солнце выплыло из-за тучи, и его лучи тотчас превратили унылый пейзаж за окном в картинку теплого, погожего солнечного летнего денька.

– Ты уверена? – радостно гремел он в трубку. – Ты уверена, что сможешь ко мне присоединиться? Господи, вот это новость так новость! Ты меня так напугала своим предынсультным состоянием! Хорошо, договорились! Давай, лети в Питер! А я уж как-нибудь на перекладных! Ох, Катя, как же ты меня порадовала! Все, давай, бери билет и вперед! Обнимаю!

Он отключил телефон и расслабился. Его взгляд скользил по зеленым веселым пролескам, за окном мелькали зеркала маленьких озер, огороды и сады, деревеньки…

Ну вот, хоть одна радостная весть за последнее время! Катя пришла в себя после похорон своего друга, отлежалась в больнице, восстановилась. Какая же она молодец! Редкая женщина! И сильная. Конечно, им двоим будет легче в Питере, хотя бы психологически. Да, конечно, ему придется рассказать ей всю правду, признаться во всех своих ошибках, но это же Катя, свой человек! Она поймет и подскажет ему, руководствуясь своим женским чутьем, как следует действовать дальше.

Постепенно до него начало доходить и все остальное сказанное ею во время сумбурного разговора. Поскольку Алиса не является наследницей, то, чтобы дом не разграбили, его вовремя опечатали. Катя подключила к этому делу друзей Поливанова, которые организовали даже охрану. Хотя платит за это, конечно, сама Катя.

Алисы нет практически с самых похорон. Она исчезла. И машины ее нет, значит, она куда-то уехала. Григорий предположил, что она сама отправилась в Михайловск, все проконтролировать. И пока ее люди ошивались в городе в поисках Нади, она сидела где-нибудь в машине и ждала результатов. И действовала она ну точно уж не как профессионал, а как разъяренная и оскорбленная до глубины души женщина с дурной кровью аферистки. Мужчина, с которым она делила постель и перед которым несколько лет разыгрывала примерную женушку, которого, возможно, презирала или ненавидела, а может, просто не любила, и общество которого раздражало ее предельно, вместо того чтобы оставить ей после смерти свои миллионы, бросил ей кость, как какой-нибудь дворняге! А жирный кусок достался, по ее мнению, вообще непонятно кому! Неужели те, на которых работает Алиса, не хватятся ее и не остановят? Ведь сейчас, когда Алиса как бы выбыла из игры и не представляет собой ценности, эти люди примутся за Надю, человека, в общем-то случайного в этой истории, однако обладающего важнейшей информацией.

Нет-нет, они ее не найдут. Не успеют. Григорий с Катей просто должны их опередить. И вдруг вспышка – мысль, которая снова ввела Григория в ступор. А что, если это не Алиса, а именно представители ФСБ охотились в Михайловске за Надей? И это они пускали газ в ее квартиру? А Алису вообще изолировали, чтобы она не натворила чего-нибудь?!

Водитель свернул с дороги к придорожному кафе. Сколько их уже было за весь этот долгий путь? И сколько еще будет?

– Я проголодался, подождете в машине или со мной пойдете?

– Тоже пойду.

Григорий вышел из машины и сделал несколько упражнений, размял мышцы.

В тени старых дубов, в живописном месте стояло маленькое кафе «У Натали». Под навесом жарили шашлык – вкусный дымок распространялся по воздуху. Худенький черноволосый парнишка ловко переворачивал шампуры с кусками мяса. Григорий вздохнул – даже еда в последнее время не доставляла ему удовольствия. Почему так?

Оставалось всего несколько километров до Перми, и он принял решение пересесть на самолет. С чего он решил, что его ищут? Да даже если это и так, то все равно он успеет долететь прежде, чем его вычислят. Тратить время на автомобильное путешествие он просто не имеет права. Тем более что и Катя сейчас тоже уже на пути в аэропорт. Он открыл телефон и принялся искать ближайший рейс – в половине шестого утра, прямой рейс, время в пути – два с половиной часа. Сейчас только вечер, придется подождать в аэропорту или снять на несколько часов комнату где-нибудь поблизости. Выспится, примерно в четыре часа зарегистрируется на рейс – и все!

Он купил билет. Все, теперь его имя засветилось. Что ж, это риск, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что ни Алиса, ни другие связанные с ней люди не станут его искать. Даже если Алисе стало известно о том, что он выкрал из дома какой-то узел. Катя утверждает, что Алиса ничего не знала о наличных, которые хранились в сейфе Поливанова. Тем более что положил он их туда незадолго до своей смерти, словно предчувствовал ее.

Это же надо – придумать версию, вжиться в нее и настолько поверить, что теперь шарахаться от собственной тени! Нет, все-таки миллион евро – это стресс. Даже когда он находится в твоей сумке. Стресс и страх его потерять, не довезти…

Понятное дело, что Катя окажется в Питере гораздо раньше. Вот и хорошо. Снимет номер в гостинице и будет его ждать. Теперь главное – это набраться терпения и без приключений добраться до места. Все. Ждать осталось недолго. А там, в Санкт-Петербурге, он обратится в частное сыскное агентство и попросит разыскать Надю.

Уже в самолете, глядя в иллюминатор на серые, почти черные облака, Григорий думал о том, что в его жизни теперь как бы две Нади, одна, та, девочка-подросток, к которой он испытал первое сильное чувство, другая – молодая женщина, которая заставляла его испытывать другие, еще более сильные чувства и за которую он был теперь в ответе. Но то общее, что было между ними, наполняло его душу какой-то необъяснимой радостью и даже счастьем – они обе были ему очень дороги. Надя, оказывается, всегда была для него родным человеком. И представляя себе встречу, он волновался как никогда. Он будет вымаливать у нее прощение, он сделает все, чтобы она наконец поверила ему. Постарается объяснить ей, почему так по-идиотски себя вел. Но главное, чтобы она была жива и здорова. Вот этого он хотел больше всего.

Когда оставалось совсем немного до окончания полета, у него разболелась нога. Словно под шрамом пульсировало напоминание обо всем том, что связывало его с Надей. Конечно, это было совпадение, но как же странно, удивительно устроен человеческий мозг, что на одни только мысли и воспоминания начинает реагировать тело! Весь организм!

В аэропорту они с Катей созвонились, и когда Георгий увидел ее в зале, он бросился к ней со всех ног. Она тоже сияла, радовалась встрече. Ни тени болезни не было на ее круглом румяном лице. На ней была белая кофточка и цветастое платье. Маленькая, полненькая, с коротко подстриженными волнистыми светлыми волосами, она стояла, уткнувшись в его плечо, и рыдала.

– Ты чего плачешь-то?

Ей было чуть больше пятидесяти, но она была так бодра и энергична, да и морщин практически не было, разве что мимические лучики возле глаз, что Григорий воспринимал ее как свою ровесницу. Нет, конечно, он относился к ней уважительно, поскольку знал, что она годится ему чуть ли не в матери, но все равно она оставалась для него молодой, и они как-то сразу, еще при первом знакомстве, стали обращаться друг к другу на «ты». Причем это не было элементом панибратства, которое могло бы возникнуть, скажем, между адвокатом крупного бизнесмена, каким являлся Поливанов, и его домработницей. Нет, просто в силу определенных обстоятельств, которые возникли почти сразу же, они стали своими людьми – это к нему она, не помня себя от отчаяния, обратилась, чтобы уладить свои дела с недвижимостью – ее бывший и второй по счету муж стал претендовать на ее квартиру, доставшуюся ей по наследству от первого мужа.

– Да от радости! Я сама так перепугалась, когда грохнулась, а потом очнулась в больнице… – возбужденно тараторила она, когда они выходили из зала аэропорта. – Поехали, я сняла номер в гостинице, это в центре. Подумала, что там нам будет удобнее.

– В центре?

– Гриша, если ты о деньгах, то не переживай, я же теперь богачка!

Он улыбнулся. Вот интересно, как она отреагирует, когда узнает, что стало с другими деньгами?

В гостинице, где она сняла довольно просторный номер с двумя спальнями, Григорий принял душ, переоделся, и они с Катей спустились в ресторан.

– Я тут набросал план действий, – сказал Григорий. – Нашел одно детективное агентство, подключим его к поискам. Иначе никак. У меня знакомых в правоохранительных органах здесь нет, да и не хотелось бы обращаться к ним, сама понимаешь.

– Но мы же не преступники какие-то, наше дело правое! – воскликнула Катя. – Хотя все так неоднозначно, ты прав. Вот прямо сейчас и звони, пусть этот частный детектив приходит сюда, здесь и поговорим. Если они заинтересованы в клиенте, то придут.

Григорий согласился. Они сделали заказ. В ресторане было немноголюдно, тихо, где-то в глубине зала ненавязчиво звучала музыка. Он не выдержал и задал Кате вопрос, который давно его мучил. Вернее, не мучил, но вызывал, с одной стороны, уважение и восхищение, с другой – обыкновенное любопытство. И даже не вопрос, а тема, поступок.

– Скажи, Катя, почему ты не взяла этот злосчастный миллион? Ведь любая другая домработница, окажись она на твоем месте и зная код сейфа, забрала бы деньги.

Она рассмеялась, расправляя на груди, поверх шифонового платья, большую зеленую льняную ресторанную салфетку.

– Жалко будет, если капну… – Она снова засмеялась. – Понимаешь, Гриша, все настолько странно, удивительно и, повторю, неоднозначно! То, что случилось сразу после смерти Вани, произошло так стремительно и сумбурно, что для меня тогда было важным, сам знаешь, что и… кто. Надо было действовать, и быстро. И я тогда поняла, что на меня возложена миссия довести эту историю до конца, понимаешь? И я бы, может, сама все и провернула, и к Наде поехала, если бы не свалилась, если бы не это предынсультное состояние. Я так испугалась, что последую за Ваней! Голова кружилась так, что мне пришлось держаться за стену. И это просто чудо какое-то, что я успела позвонить тебе. Уж не знаю, что двигало тогда Алисой, когда она обнаружила Ваню мертвым утром, возможно, она растерялась или испугалась, живой же она человек… Но она сразу же первым делом позвонила мне, вызвала меня, и я отпросилась у Чарышевых и прибежала. И когда увидела Ванечку… – Тут Катя всхлипнула, промокнула глаза бумажной салфеткой. – Словом, я вдруг поняла, что круг замкнулся, что все кончено и что я так и не смогла помочь единственно близкому мне по крови человеку. Я очень боялась, что Ваня не успел переписать завещание и свое состояние оставил этой проныре! Нет, конечно, я предполагала, что и мне кое-что достанется, ведь он относился ко мне чуть ли не по-родственному, был очень добр и щедр, и всем, что мне перепало бы, я поделилась бы с Надей… Но ты же понимаешь, кто такая Алиса!

– Никто, – вздохнул Григорий.

– Но это мы с тобой так считаем. Она же полагает, что имеет право на все, абсолютно все, что было заработано и нажито Ваней за всю его трудную жизнь. Да, я понимаю, он, может, и не очень-то хорошо начинал, и многие из его окружения не могут похвастаться своим прошлым. Но я уверена, что людей он не убивал. Украл у государства – но это не убийство. Нет, ты не подумай, я не оправдываю его, красть вообще нехорошо, это грех большой. Но я точно знаю, что он занимался благотворительностью, что, кстати, его жене совсем не нравилось. Она обзывала его «старым идиотом», они часто ссорились на той почве. И она знала, что я слышу все это… Она – фальшивка, алчная девка, ненавижу ее! Прилипла к нему как банный лист… – Катя сжала кулачки, говоря об Алисе.

– Катя, я думаю, что ты удивишься, если узнаешь, что Алиса не совсем была женой Ивана Алексеевича…

– В смысле? У них официальный брак, это я точно знаю.

– Иван Алексеевич… Как бы тебе это объяснить… Он был в разработке, понимаешь? Алиса была приставлена к нему, чтобы вернуть государству все те деньги, что он украл.

Катя от удивления открыла рот, салфетка упала в тарелку. После паузы она выдала:

– Это типа агента под прикрытием? – И нервно гоготнула.

– Примерно так.

– А ты как об этом узнал?

– Узнал. Думаю, что и Иван Алексеевич об этом узнал, потому и сердце не выдержало.

– Хочешь сказать, что она собиралась выяснить, где и на каких счетах он хранит все свои деньги?

– Именно. Может, она уже подобралась к этой информации, да только он умер. Но перед смертью дал папку, ту самую, ты знаешь какую, – тебе. Самому близкому человеку. И про деньги, что в сейфе лежат, успел тебе рассказать. Я только одного не понял во всей этой истории – почему он так и не встретился с Надей? Ты столько туману напустила тогда… Как могло случиться, что они так и не свиделись при его жизни?

Принесли суп, Катя взяла ложку, но потом откинулась на спинку стула, задумалась.

– Обстоятельства… Моя сестра Тоня и Ваня познакомились случайно, в Москве, он сбил ее на пешеходном переходе. Тоня тогда жила в Михайловске и приехала в Москву за шубой. Ну и просто столицу посмотреть, в Большой театр сходить. Она была молодая, красивая, свободная. И вот, надо же было такому случиться, что попала под колеса его машины. Он отвез ее в больницу, дал денег и попросил ее не заявлять в милицию, уговорил ее. А потом они влюбились друг в друга. И она прожила с ним несколько месяцев, они хотели пожениться. Он был богатым, да и вообще, видный, статный, красивый. В него невозможно было не влюбиться. Но поскольку он был связан с, мягко говоря, бандитами и находиться рядом с ним было для нее опасно, на него уже два раза было совершено покушение, он просто не имел права рисковать ее жизнью. Такая вот киношная ситуация. Но это сейчас мы воспринимаем это как сюжет криминального сериала, а тогда было другое время, ты сам все понимаешь. И вот тогда он, перед тем как исчезнуть, уехать за границу, написал ей письмо…

– То самое?

– Ну да! Она позвонила мне, у нее была истерика, она рыдала сначала в трубку, а потом и у меня на плече, когда мы с ней встретились.

– А ты тоже жила в это время в Москве?

– Да, Ваня снял мне квартиру, он понимал, как важно для Тони, чтобы рядом был близкий человек.

– И?

– Я приехала к ней, прочла письмо и сказала ей, что нам надо уезжать, причем как можно скорее. Я понимала, что ей, если она останется в Москве, грозит реальная опасность. Он оставил ей денег, так что ей надо было просто набраться терпения и уехать к родным в Михайловск. Но потом произошло то, чего я никак не ожидала и что перевернуло всю ее жизнь…

Катя смотрела на Григория, но не видела его, она словно перенеслась в то время, словно увидела свою сестру и услышала все то, что она сказала ей тогда.

– Она была к тому времени беременная, но еще не успела сообщить об этом Ване. Она сильно нервничала, переживала, не знала, как он к этому отнесется, проигрывала разные ситуации. И уж не знаю, с чего она решила, что я влюблена в Ваню, но она прямо капитально, оказывается, ревновала его ко мне и бросила мне в лицо, что это я рассказала Ване о ее беременности и он решил меня бросить. Решил откупиться от нее, оставил ей деньги, может, на аборт. Она порвала письмо, которое он ей написал, ее прямо колотило всю… Потом она сказала, что я ей больше не сестра…

– Катя! Подожди…

– Что?! – По щекам ее катились слезы. – Ну что, что? Я понимаю, о чем ты хочешь спросить. Да, признаюсь, я была влюблена в него. Но любила тихо, наблюдая за ними и страдая. Но я никогда не желала Тоне зла. Никогда. И не собиралась уводить Ваню. Возможно, я и позволяла себе лишнее, старалась одеться понаряднее, когда бывала у них, может, декольте бывало слишком открытым или взгляды бросала на него неосторожные… Он-то меня не замечал и воспринимал меня просто как сестру Тони, но Тоня все видела, понимала, чувствовала и страдала. Словом, мы страдали обе. Но тот день, когда она прочла письмо Вани, я не забуду никогда. Тоня не взяла денег, сказала, что деньги на аборт у нее имеются и что она не станет нам мешать, исчезнет, да так, что ее никто не найдет. И я не успела ей ничего возразить, как она схватила свой чемодан и выбежала из квартиры. И все. Исчезла. Рассказать об этом Ване я не могла – он же уехал, перебрался за границу, спрятался, сбежал, я не знаю… И так получилось, что я осталась совсем одна, да еще и с чувством огромной вины перед сестрой. Я вообще не представляла себе, где ее искать. Предположила, что она вернулась в Михайловск, к бабушке, родителей у нас уже к тому времени не было, отца мы вообще не знали, а мама незадолго до этого умерла от перитонита. Но в Михайловск, как потом выяснилось, Тоня не приезжала. Я искала ее, честно искала и подозревала, что бабушка все знает о ней, но у нашей бабули характер – не дай боже! Молчала столько лет, до самой смерти! Видать, Тоня успела настроить ее против меня, сказала, что я разлучница…

– Да, интересная история… И что же было дальше?

Катя съела несколько ложек уже остывшего супа, потом отодвинула от себя тарелку.

– Они оба исчезли, ты понимаешь? Не скрою, я тоже воспринимала Ваню как свою опору. А как иначе? Он же снял мне квартиру, давал деньги, ну, как сестре Тониной, понятное дело, иначе на какие шиши я жила бы в Москве? А когда он исчез и Тоня сбежала, я взяла те деньги, что он ей оставил, не оставлять же их в квартире, и стала просто жить. С той квартиры, где раньше жила Тоня, мне пришлось съехать, я тоже боялась там оставаться, сняла жилье, устроилась на работу, а потом вышла замуж и зажила уже своей жизнью. Детей у нас не было, и муж бросил меня, женился на другой женщине, сейчас у них уже двое сыновей. Я не в обиде на него, он же оставил мне квартиру. Потом я вышла замуж за этого… Германа. Ну, ты с ним знаком, это ж он пытался отвоевать у меня мою же квартиру, которую мне оставил Михаил. Слава богу, он отстал, и тебе спасибо большущее. Помог мне и даже денег не взял.

– Но все это было гораздо позже, – поправил ее Григорий, которому не терпелось узнать, как сложились отношения между сестрами, при каких условиях они встретились и, главное, все про Надю.

– Что тебе сказать… Поскольку наша бабушка сохраняла спокойствие, я хочу сказать, что она явно общалась с Тоней и знала, что та жива и здорова, то и я тоже успокоилась. А потом и вовсе внушила себе, что это я должна обижаться на нее, ведь я перед ней ни в чем не виновата. Я не рассказывала Ване о ее беременности, не соблазняла его, хотя и испытывала к нему чувства. Ну, может, завидовала, теперь-то чего скрывать? Она была девушкой невзрачной, неяркой, я так бы сказала, но очень нежной, женственной. И Ваня полюбил ее, конечно, не за красоту, это ясно. Он ее просто любил. Мне же казалось, что я больше достойна его любви. Гриша, я молодая была, полная сил, мне хотелось всего и сразу!

– Так что с ней стало после того, как она сбежала тогда, порвав письмо?

– Как она мне потом рассказала, ну, когда мы с ней встретились на похоронах бабушки, она села на первую попавшуюся электричку, сидела и плакала. К ней подсел один молодой мужчина, спросил, не может ли он ей помочь и все такое. Это и был как раз Саша, ее будущий муж. Он видел, в каком она находится состоянии, а потому не мог допустить, чтобы она и дальше покатила в неизвестность, испугался за нее, увидел, что девушка вроде бы хорошая. Предложил выйти вместе с ним на станции, он жил с родителями в Подмосковье, не помню, как называется этот городок… Привел прямо домой, объяснил родителям, кто она и откуда, и она осталась у них переночевать. Он был талантливым человеком, разносторонне развитым, интересным и надежным. Он влюбился в мою сестру, и вскоре они поженились. Тоня рассказала ему, от кого беременна, но никто из родных Саши об этом не знал. Вот так и родилась Надя, дочка «бандита» Поливанова. Они жили в Подмосковье, но мечтали перебраться в Москву. Саше предлагали какую-то очень хорошую заграничную командировку, но не случилось… Он утонул, представляешь?! Такая нелепая смерть! Во время пикника на какой-то речке… Надя тогда еще девочкой была. Для Тони и Нади это стало настоящей трагедией. И они вдвоем вернулись в Михайловск, в бабушкину квартиру (бабушка к тому времени уже умерла). В Михайловске Тоня устроилась бухгалтером в какую-то контору, а Надя перевелась в тамошнюю школу, параллельно училась в музыкалке… Обо всем этом мне рассказала сама Тоня, когда одна наша общая знакомая по Михайловску, с которой мы поддерживали связь и которая очень хотела нас помирить с сестрой, сообщила мне. Я приехала к ним из Москвы, думала, что мы обнимемся, что все станет как прежде… Но из Тони словно душу вынули. Она была очень холодна со мной. – Катя вздохнула, промокнула новые слезы. – Надюша потом поступила в Свердловское музыкальное училище, окончила его и устроилась в михайловскую музыкальную школу. И жили они, моя сестра и племянница, очень тихо и достойно.

Я же к тому времени уже развелась с Мишей, искала работу, образования-то у меня никакого не было, я то дома сидела, то помогала по хозяйству одной семье. А потом как-то увидела на обложке журнала Ваню! Солидный такой, красивый, уверенный в себе, и уже, конечно, никакой не бандит, а уважаемый человек, строит дома, целые поселки… Это было пятнадцать лет тому назад. Да… Я нашла его офис, приехала и записалась на прием. Он сразу узнал меня, когда мы встретились. Приказал принести нам коньяку, мы сидели в его роскошном кабинете, и он расспрашивал меня о Тоне, где она, как, с кем… Конечно, он хотел знать, куда она потом исчезла, почему, ведь он все написал ей в письме. Я ответила, что Тоня предположила, что он ее бросил, потому что она была беременна. И что те деньги, что он ей дал, предназначались в том числе (сумма была крупная) и на аборт. Надо было видеть его лицо, когда он это услышал! Он понятия не имел о ее беременности. Я же вообще не была готова к этому разговору. Я пришла к нему, чтобы попросить его найти мне работу. Нет, я предполагала, конечно, что он спросит меня о Тоне, но вот рассказывать ли ему о существовании Нади или нет – не знала. Я окончательно запуталась. Я не хотела, чтобы они встретились – Ваня и Тоня. Потому что тогда вскроется, что я забрала те деньги, что он оставил ей… Понимаешь?

Григорий кивнул.

– Я подтвердила, что Тоня сделала аборт и уехала, потом вышла замуж, ну а потом – про смерть ее мужа. Он так нелепо погиб, утонул… Причем утонул, спасая Тоню, которая по неосторожности заплыла далеко. Ну и про возвращение в Михайловск…

– Так ты не рассказала ему, что у него есть дочь?

– Нет. Я вдруг представила, что будет, если Поливанов приедет в Михайловск искать Тоню, как они встретятся, начнут все вспоминать. А вдруг, подумала я, он снова ей все испортит? Она к тому времени начала встречаться с одним человеком, я даже видела его, такой один… еврей-ростовщик, Липкин, богатый, был влюблен в Тоню. Она вроде бы даже собиралась выйти за него замуж, не по любви, конечно, она сама мне признавалась, что устала жить в нищете, а он обещал ей золотые горы, свой дом, служанку… Короче, я ничего не рассказала про дочь, решив, что если им судьба встретиться, то они и так встретятся. Ваня позвал меня к себе в дом – работать, конечно. Сказал, что рад был встретить меня, что ему нужен как раз свой человек в доме… Вот так я и переехала к нему и стала готовить для него, прибираться. Но в Михайловск он все-таки отправился. Я ничего об этом не знала. Он встретился с Тоней, они поговорили, конечно, и я уверена, что она ничего не рассказала ему про Надю. Но дело в том, что Надя – его точная копия! Она удивительно похожа на него. Думаю, он все понял. Конечно, Тоня отказалась ехать с ним в Москву, она сильно горевала по своему утонувшему геофизику, да и понимала, кем стал Ваня. Она была очень скромной женщиной и гордой. Он предложил ей денег, она отказалась. Я знаю свою сестру, она такая… И тогда Ваня, чтобы помочь своим близким людям, придумал одну схему. Он отправил в Михайловск своего человека, который должен был поговорить с хозяином фирмы, где работала Тоня, и передать ему деньги, которые тот бы выдавал Тоне каждый месяц в качестве премии или еще с каким-то обоснованием. И все это должно было сохраняться в тайне.

– Теперь понятно… Так вот откуда эта тема про ипотеку, про появившиеся в семье деньги! – воскликнул Григорий. – А я еще подумал, откуда у простого бухгалтера небольшой фирмы, занимающейся продажей бытовой техники, да еще и в таком маленьком городке, как Михайловск, такие деньжищи! Но больше всего меня поразила история с Липкиным. Получается, что он был влюблен в Антонину, мать Нади, а когда Тоня умерла, он стал подбивать клинья к самой Наде? А почему же он не женился на Антонине?

– Она заболела, серьезно заболела, просто сгорела… онкология… Я навещала ее в больнице, видела там и этого Липкина. Он постарел рядом с ней, пока ухаживал… Он неплохой мужик был, но, видать, не судьба.

– А деньги? Почему Антонина не приняла деньги от Поливанова? Почему ты ничего не предприняла, чтобы им помочь? Они же утонули в долгах, пока она лежала в больнице!

– Я ничего не знала о долгах! В больнице, где я ее навещала, доктор сказал мне, что все необходимое для лечения есть, что все куплено, оплачено, что все в порядке. Откуда мне было знать, что все эти деньги Надя брала в долг?

– А тот человек, который должен был ей ежемесячно выплачивать деньги?

– Я уже потом, после похорон Тони, разыскала его и узнала, что он попал в аварию, в результате которой погибли две женщины, его пассажирки, что он виновен и, чтобы его не посадили, он откупился как раз этими самыми деньгами, что предназначались Антонине. Вот такое стечение обстоятельств. Конечно, он обещал, что все возместит…

– Но ты ничего не рассказала про Надю. Она знает, что у нее есть родная тетя?

– Нет. Тоня просила меня не рассказывать ей о моем существовании. Она очень боялась, что я расскажу ей о том, что Саша – не ее родной отец, Надя его очень любила. Тоня не видела смысла в налаживании родственных связей, считала, что Наде не нужна такая тетка… предательница… Она не простила меня.

– А когда Иван Алексеевич заговорил с тобой о Наде?

– Незадолго до своей смерти. Когда у него с Алисой произошел серьезный конфликт и он сказал, что собирается разводиться с ней. Он как прозрел, узнал, видать, что-то про нее, может, про ее похождения или, вот как ты говоришь, про то, что она была приставлена к нему, чтобы вытрясти из него все деньги. Гриша, но она же грабила его! Он сам рассказывал мне, как она, пользуясь какой-то его доверенностью, переводит через какие-то фирмы-однодневки его деньги уже на свои счета в офшор! Я слышала их крики, шум наверху, в спальне… Он называл ее змеей… Думаю, что вот тогда-то в его сознании что-то перевернулось, и он решил, что единственным близким и родным его человеком является Надя. Он заглянул как-то раз ко мне в комнату, принес бутылку вина, я напекла тогда пирожков, и мы сидели и разговаривали. Это было еще до болезни Тони. Ваня хотел встретиться с Надей и все ей рассказать. Позвать ее в Москву, к себе, поселить в своем доме. Я еще спросила его, может, чтобы уж убедиться в том, что она действительно его дочь, следует сделать ДНК-анализ, но он был категорически против. Он был уверен, что Надя – его кровь. А еще он не верил, что Тоня, какой он ее знал, была способна сделать аборт от него. Они же любили друг друга. А еще он никак не мог понять, почему она на него обиделась, что такого было в его письме, что вызвало в ней подобную реакцию? Вот, сказала я ему, посмотри сам. И достала это письмо, которое я сохранила. Склеила клочки, прилепив их на лист, и хранила все эти годы. Я выучила его уже наизусть и не понимаю, что ее в нем так возмутило! «Дорогая моя, я должен исчезнуть, не могу быть рядом, это слишком опасно для тебя. С деньгами у тебя теперь проблем не будет. Уезжай подальше, чтобы тебя не нашли. Когда все утрясется, я тебя отыщу. Будем держать связь через нашу гостиницу. Люблю тебя. Ты для меня – все. Береги свое здоровье. Обнимаю…»

Григорий и сам не мог этого понять. Женщины – как инопланетные существа! Их трудно понять. Он и сам уже знал текст этого письма наизусть, потому что сам, собственноручно, переписал его для того, чтобы показать Наде в тот момент, когда он раскроет ей всю правду о ее рождении, когда он поймет, что Наде уже ничего не грозит, когда он остановит Алису.

– Он же ясно написал, что, когда у него все утрясется, он ее найдет, и он нашел бы ее! Если бы она не сменила фамилию! Так она еще какое-то время не хотела нигде регистрироваться, я имею в виду прописку. Не хотела, чтобы он ее отыскал по адресу. Если бы она захотела, то появлялась бы время от времени в гостинице, где они проживали-любились первое время, она знает и как называется эта гостиница, и где она находится.

– И с чего она решила, будто он бросил ее?

– Он пишет, что любит ее, что она для него – все! Да мне бы кто написал такое письмо – я была бы самой счастливой женщиной на свете!

– Я думаю, что она где-то подсознательно хотела порвать с ним, вот так. Она боялась его, вернее, того, чем он занимается, и она просто искала причину с ним расстаться. Это не исключает того, что она его любила. Просто сработал инстинкт самосохранения, вот и все. Уверен, что она страдала, садясь тогда в слезах на электричку, которая увозила ее в неизвестность. Возможно, она знала то, чего, Катя, не знала ты.

– Да знала я все… – низким голосом проговорила Катя, уже изрядно охрипнув от долгого разговора. – Семью его друга, Кураева, незадолго до этого расстреляли на даче. Тоня дружила с Валей Кураевой… Может, ты и прав, Гриша. Ох, устала я что-то говорить, охрипла уже… горло саднит. Да и суп давно остыл. Ты расскажи мне, как сам-то Надю упустил?!

– Да потому что идиот, – вздохнул Григорий. – Плюс стечение обстоятельств.

И он вкратце рассказал Кате все, что произошло с ним с тех пор, как он с деньгами сбежал из дома Поливанова и отправился в Михайловск на поиски Нади. Катя слушала его, качая головой. А он краснел, признаваясь в своих ошибках, но понимая, что Катя, чистая душой, должна быть в курсе всего, имеет на это право. Он, мысленно уже несколько раз по-настоящему сбегавший даже из страны с миллионом евро (уж слишком велико было искушение!), был потрясен тем, какой же большой души человек была Катя, неприметная домработница, преданно служившая своему другу и хозяину Поливанову, которая даже после его смерти, вместо того чтобы, как многие на ее месте, ограбить дом, прихватить все ценное, защищает его интересы и даже попросила Григория разыскать его единственную наследницу, дочь Надю.

– Да, Григорий, не ожидала от тебя такого! Ты бы мог просто сообщить ей о том, что она – наследница, что за ней охотится Алиса, и вы бы с ней спокойно сбежали куда-нибудь за границу. А после, когда Алиса бы успокоилась, Надя вернулась бы домой. Вступила бы в права наследства и зажила бы счастливо!

– Да, возможно, ты и права. Но я тогда, когда увидел ее, рассуждал иначе. Понимаешь, она была такая напуганная, вся на нервах, она же чуть не вышла замуж за того самого Липкина…

– Надо же, какое совпадение, – пробормотала Катя, не поднимая головы и продолжая поедать суп. – И чего прилип к ним?

– Возможно, он любил Антонину, не добился ее, и после ее смерти увлекся ее точной копией – дочерью.

– Если бы любил ее, я имею в виду Антонину, разве позволил бы ее дочери влезать в такие долги?

– Знаешь, что я тебе скажу, Гриша? Когда женщина отказывает мужчине, да еще при этом и оскорбляет его, словом причиняет боль, то никакая уже любовь не выживет. Больше того, на месте любви вырастает огромное, как ядовитый гриб, чувство ненависти. И его желание жениться на Наде было, возможно, актом возмездия.

– Ничего себе!

Где-то замурлыкал телефон. Катя оглянулась. Потрогала рукой свой розовый смартфон, пожала плечами.

– Это у тебя? – спросила она Григория.

– Нет, мой – вот он. – Григорий показал на прикрытый салфеткой упакованный в черный кожаный футляр мобильник.

Телефон продолжал мурлыкать, и звук его был какой-то приглушенный, словно сотовый находился где-то под землей.

– О господи! – вдруг воскликнула Катя и с растерянным видом полезла к себе в дамскую сумку, порывшись в которой извлекла потертый старенький телефон. Густо покраснела. – Испугалась… Я же на всякий случай взяла с собой свой старый телефон, мало ли…

Телефон продолжал звонить. Катя поднесла его к уху, послушала, потом сказала, бледнея:

– Милая моя девочка… Ты где? Что с тобой? Все в порядке?

Она подержала еще какое-то время телефон возле уха, затем пожала плечами:

– Как странно… Это Олечка Чарышева… Я узнала ее голос. Наверное, набрала меня по ошибке…

Семья Чарышевых – новые хозяева Кати и живут по соседству с домом Поливанова на Рублевке.

– И как же они там сейчас без тебя управляются? Они знают, что ты поправилась и уехала?

– Нет, они думают, что я все еще в больнице, – смутилась Катя. – Вот улажу все свои дела и вернусь наконец домой.

– Но к Чарышевым-то тебе возвращаться не придется, – заметил Григорий. – Что ты там забыла?

– Почему? – Катя так напряглась, что Григорий заметил, как вздулись голубые вены у нее на шее под белой кожей.

– Думаешь, что Надя продаст дом? Думаю, вы вместе с ней приедете туда, а там уж разберетесь, останешься ли ты там в качестве родственницы, или… Иван Алексеевич, насколько мне известно, оставил и тебе одну из своих квартир, машину и деньги. Зачем тебе теперь мыть полы у Чарышевых? Хотя это не мое дело, конечно.

– Не знаю я, посмотрю… Просто не привыкла еще к этой мысли, что у меня теперь еще одна квартира есть, которую можно сдавать, плюс машина… И неплохая! «Тойота-карина». Правда, пока что все это лишь на бумаге…

– Ничего, привыкнешь! – И вдруг Григорий расхохотался. – Ты представляешь, я же Наде такого наплел… Сказал, что Иван Алексеевич все тебе оставил, да! Ничего лучше придумать не мог.

– Странный ты, Гриша, ей-богу! Почему сразу ей ничего не рассказал?

– Да сколько же раз объяснять нужно – не хотел ее травмировать!

– Да уж, вот это травма так травма! Объявить девчонке, что она стала богатой наследницей!

– Я не хотел, чтобы она знала, что ее хотят убить. – Григория уже начала раздражать вся эта история. – Катя, я же все объяснил!

– Гриша, а ведь ты влюбился в нее, а? – Катя лукаво сверкнула глазами. Она ловко переменила тему.

– Глупости!

– Ладно-ладно, прости. Итак… Где же наша Надя?

– Звоню в детективное агентство – будем ее искать!

Часть 3

Развязка

Затылок побаливал. Надо же было так упасть, чтобы удариться головой о подлокотник кресла!

Надя сидела на краешке кровати и смотрела на свой телефон. Как же странно устроен мозг – она так хотела услышать мамин голос, что услышала!

Она усмехнулась собственной глупости и слабости. Даже если бы трубку взял мужчина с более-менее высоким голосом, она и его приняла бы за мамин. Как же ей не хватает мамы!

Она сидела и смотрела на телефон. Волшебный, чудесный, который подарил ей пусть на мгновенье мамин голос, пусть болезненную иллюзию, но все равно… Она прекрасно понимала, что никакая это не мама, что ее номер просто передали кому-то другому, вернее, другой, и эта женщина, услышав ее голос, тоже приняла ее за кого-то другого. Вот такой замкнутый круг.

Когда же телефон вдруг взорвался радостными переливами – шампанской мелодией вальса Штрауса, Надя нервически дернулась. Ей никто, совершенно никто не мог позвонить по этому номеру. По простой причине – его никто не знал! Даже в записке, которую она оставила на ресепшне гостиницы для Гриши, она не указала этот номер. Только адрес. Она и сама не могла понять, как так вышло. Должно быть, она по инерции старалась быть осторожной. А получается, что действовала как настоящая идиотка.

Она взяла трубку.

– Слушаю… – Голос выдавал ее волнение и страх.

– Надя, дочка…

Она снова услышала этот голос! Мамин голос! Он был глухой, какой-то далекий, словно из преисподней!

– Надя, дочка, вспомни… У тебя была кукла в детстве? Помнишь?

Надя улыбнулась. Но улыбнулась так, что часть ее лица словно свело судорогой. Кукла?

– У меня было много кукол…

– Самая твоя любимая кукла, самая старая…

– Да, конечно… Конечно, мама, я ее помню. Она – моя ровесница.

– Ты помнишь, как ее зовут?

– Да, помню. Ее зовут – «кукла»…

Она почувствовала, как где-то на темени воспалились волосяные луковицы, словно по голове пробежало крупное насекомое, увязая лапками в волосах. Это был страх. Страх безумия. Она медленно, но верно сходит с ума. Так вот что такое – спасительное сумасшествие. Это когда волшебным образом отключается разум и вместо него в силу вступают твои собственные фантазии, они словно материализуются, начинают жить вместе с тобой, как твои верные друзья, и спасают тебя от душевной или физической боли. Все, кто тебе близок, но уже не с тобой, возвращаются, все, что причиняло тебе боль, улетучивается, и ты впадаешь в какое-то блаженное оцепенение и не умираешь, а продолжаешь жить. И все вокруг тебя словно плывет, и ты переносишься в другое измерение… Что ж, пусть лучше так, чем сонм страхов и сомнений, разочарований и потерь.

Она закрыла глаза, и перед ней поплыли цветные картинки, словно фрагменты старого фильма: вот она несется на лошади, и теплый ветер свистит в ушах, а рядом – испуганное лицо молодого цыгана; она стоит на берегу, босая, в мокром платье, а в руках ее – топор, ржавый, страшный; Липкин стоит с рюмкой в одной руке и вилкой в другой, что-то говорит собравшимся за столом, но его не слышно, он просто открывает рот, как рыба, и смотрит на нее не мигая; мама в гробу, белый, словно присыпанный пудрой лоб, синие губы, совсем как у Липкина, и она вдруг открывает свои налитые кровью глаза и говорит: «Я живая, живая…»

…Даже уже в Подольске, в гостинице, она никак не могла избавиться от чувства нереальности происходящего. Все, что произошло с ней за последние три дня, казалось продолжением какого-то тихого и явно клинического кошмара.

– Гриша, почему мне так плохо? Тошнит… Голова кружится. И я не совсем понимаю, что происходит. И что мы делаем в Подольске? Я не ослышалась? Мы приехали сюда прямо из аэропорта?

Гриша поцеловал ее и некоторое время молча смотрел на нее.

– Можешь мне не поверить, но и я тоже испытываю почти то же самое, правда, не тошнит, и голова не кружится, но мои мозги с трудом воспринимают то, что происходит.

– Ты сказал, что здесь, в Подольске, мы узнаем что-то важное… Говорил что-то про двадцать четыре часа, которые требуются для анализов. Я что, больна? Это поэтому мне так плохо? Я что – умираю?

– Господи, ну что только не приходит в твою маленькую головку! Ты абсолютно здорова!

– Может, беременна?

– К сожалению, пока нет.

Она улыбнулась. Потом поудобнее села на постели и тряхнула головой. За окном расцветал погожий солнечный день, было тихо, но почему-то ни солнце на небе, ни эта утренняя гостиничная тишина не уменьшали ее тревоги. Напротив, она чувствовала, что вот уже совсем скоро должно что-то произойти.

Запуганная собственным дерзким поступком, связанным с покупкой квартиры и своим неверным толкованием письма Григория, сейчас, когда он был рядом, она пыталась почувствовать себя счастливой, но что-то мешало ей. Возможно, причиной этому было его молчание и таинственность, с которой он задавал ей редкие вопросы, словно прощупывая ее. Возможно, и он теперь ей не доверял. После всего того, что она совершила.

– Гриша, это вообще ты? Почему ты так странно смотришь на меня? Что случилось? Тебе надо вернуть эти деньги? Так это не вопрос – продам эту дурацкую квартиру и все! Не так уж много денег я и потратила. Я вообще была сама не своя. Такое адское безденежье и вдруг – куча денег. Да и ты меня бросил… Вернее, извини, это я так подумала… Это письмо…

Почему он так странно смотрит на нее? Не сказать, что злится, а словно чего-то ждет. Но чего? Ей кажется, что он прислушивается к звукам за дверью? Ну да, там кто-то ходит, постояльцы. Это нормально. Может, он кого-то ждет? Но тогда почему не одевается? Лежит рядом с ней, обнимает ее…

Она смотрит на его обнаженное тело, слегка прикрытое простыней, и ей почему-то хочется плакать. Он прекрасен, он вернулся к ней, он вот, совсем рядом, и, кажется, не собирается больше исчезать. Отчего же так грустно? Может, он хочет расстаться с ней, может, у него вообще есть семья и он просто не знает, как ей об этом сказать? Или дети?

Надя почувствовала, как слезы покатились по щекам и закапали на грудь. Она подтянула к себе простыню, чтобы промокнуть лицо, простыня соскользнула на ковер. Она потянулась за ней и так неудачно, что не удержалась на руках и сорвалась, прижалась всем телом к его телу, такому теплому и упругому. Неужели он сейчас скажет ей что-то ужасное, что окончательно разрушит весь ее мир?

И тут ее взгляд, рассеянный, затуманенный слезами, упал на шрам на ступне Григория. Темно-розовый, грубоватый, чуть выше пальцев правой ноги. Она словно помимо воли провела по нему рукой. «Ты дура, Софка, что ты наделала! Он ж мог умереть! И как только тебе в голову пришло рубить эту корягу?»

Она словно услышала тот далекий, захлебывающийся в слезах, свой собственный крик, который чуть не разорвал ей горло.

– Гриша… Это ты? Это ты был там, на речке…

Она спрашивала осторожно, чтобы, в случае если она ошиблась, не выглядеть полной дурой.

– Да, это я. И ты тогда спасла меня, вытащила из воды. Если бы не ты, я бы умер от потери крови.

– Да не может этого быть! Так не бывает!

Как же так случилось, что он в одно мгновенье из того Григория, в которого она влюбилась во время того странного и печального поминального обеда, превратился в самого близкого друга детства, в родного человека?!

– Гриша… – Она кинулась к нему и крепко его обняла. – Да как же это я тебя не узнала?! А ты? Ты узнал меня? Сразу? Когда?

Он крепко обнял ее, так, словно они только что встретились после долгой разлуки. И она почувствовала на своей голове тепло – это были его слезы.

– Признаться, если бы я увидел тебя на улице, то никогда бы не узнал. Ты же стала взрослой девушкой и сильно изменилась. Стала еще красивее, женственнее…

Григорий встал, оделся, сел напротив нее, взял ее руки в свои.

– Я запомнил твою фамилию… Она ассоциировалась у меня с художником Суриковым. Надя Сурина. Знал я, как зовут и твоего отца – Александр, дядя Саша. То есть твое полное имя Надежда Александровна Сурина. Запомнил я и твой день рождения – восьмое марта. Я же отправлял тебе письма и поздравительные открытки на твой старый адрес. Подсчитать, в каком году ты родилась, было нетрудно.

– Но при чем здесь моя фамилия?

– Дело в том, что Сурина Надежда Александровна, рожденная восьмого марта тысяча девятьсот девяносто третьего года… Словом, именно это имя я увидел на записке, переданной мне Катей. Эта записка, собственноручно написанная господином Поливановым, была передана им своей домработнице с просьбой разыскать тебя, в случае если с ним что-нибудь случится. Потому что Иван Алексеевич Поливанов, Надя, твой биологический отец. И завещание, составленное им незадолго до смерти, делает тебя хозяйкой всего его состояния.

– Ну да, конечно, – хохотнула Надя. – Твоя очередная байка, шутка. Скажу честно – она самая интересная из всех твоих историй, – настроение ее упало, она снова видела перед собой чудовище по имени Григорий, обманщика и мошенника. Мальчишка, в которого она была влюблена когда-то, сто лет тому назад, исчез, помахав ей рукой и растворившись в теплых лучах заходящего солнца.

Григорий встал, достал из кармана висевшего на спинке стула пиджака плотный конверт, извлек оттуда сложенные документы, протянул Наде.

– Вот, почитай сама – это копия его завещания.

Надя развернула бумаги и принялась читать. От удивления и охвативших ее непривычных чувств по ее коже снова забегали нервные насекомые, заставляя вздыбливаться волоски. Да, это была всего лишь копия завещания господина Поливанова, но составленная с такими подробностями и цифрами, что в голову не могло прийти, зачем было бы кому-то составлять это, будь документ фальшивкой. Неужели это правда? Она подняла голову и внимательно посмотрела в глаза Григорию.

– Если это правда, в чем я, честно говоря, пока еще сомневаюсь, тогда у меня вопрос: Гриша, ты ничего не хочешь мне объяснить?

– Хочу, конечно.

– Еще раз повторю: если это правда и каким-то невероятным образом случилось так, что Поливанов, посчитав, что я его биологическая дочь, оставил все мне, тогда почему же ты не рассказал об этом в нашу первую встречу, там, на поминках? Зачем мучил меня?

И Григорий, уже устав объяснять это сначала Гурвичу, потом и Кате, повторил свой рассказ, суть которого сводилась к тому, что он хотел оградить Надю от переживаний, связанных с возможным появлением в ее жизни Алисы.

Очень некстати в номер постучали. Оба вздрогнули. Григорий бросился открывать и через мгновение вернулся с серым большим конвертом в руках. Надя видела, как он нервничает. Он разорвал конверт, достал какие-то бумаги, разложил их на столе и углубился в чтение. Несколько раз принимался читать по порядку, но потом, раздраженно рыча, словно зверь, у которого отнимают кость, начинал вертеть эти листы с отпечатанным на них текстом, пока не замер, вглядываясь в самый конец одной из страниц. Он, словно школьник, даже пальцем несколько раз провел по строчкам, словно боясь упустить что-то важное, что было там написано. И впитав в себя смысл прочитанного, словно бы потерял интерес к бумагам и даже отшвырнул их от себя. Вздохнул с облегчением и одновременно с какой-то горечью и разочарованием. И теперь сидел напротив Нади и смотрел на нее, словно решая, рассказать ей что-то, что может расстроить ее, или нет. Во всяком случае, именно так она расшифровала его поведение и взгляд.

– Гриша, что случилось? Только не говори мне, что моя мама жива. Я сама похоронила ее. Она действительно была больна. И прошу тебя, хотя бы на эту тему не смей шутить и куражиться.

– Знаешь, расскажу тебе все с самого начала, как я лично понял всю эту историю.

Итак. Твоя мать Антонина, в девичестве Валеева, проживала со своей мамой, сестрой Катей и бабушкой в Михайловске. Сестры выросли (мама их к тому времени умерла после неудачной операции по удалению аппендицита, а отца они и не знали) и отправились покорять Москву. Первое время они жили в Подольске, снимали комнату и ездили в Москву на работу – на бумажную фабрику. И вот однажды, в самом центре Москвы, перебегая дорогу, причем на переходе, твоя мама была сбита машиной, за рулем которой находился красивый молодой человек по имени Иван. Он уговорил твою маму не обращаться в милицию, отвез ее в больницу, тем более что там было всего несколько ушибов и ссадины, задарил подарками, словом, между ними вспыхнули чувства, случился роман.

– Как в кино, – усмехнулась, все еще не веря ни единому слову, Надя.

– Иван то ли купил, то ли снял им квартиру, и они стали жить вдвоем. У Антонины появились деньги, ей уже не надо было работать на фабрике, и она зажила, если можно так сказать, счастливой семейной жизнью. Она помогала своей сестре Кате…

Здесь Григорий сделал паузу, глядя пристально на Надю. Она лишь пожала плечами – мол, продолжай дальше.

– Катя по-прежнему жила в комнате в Подольске и ездила в Москву на бумажную фабрику. Понятное дело, что роман сестры развивался на ее глазах, и она, я предполагаю, радовалась, что Тоня нашла свое счастье, что так хорошо устроилась в Москве. Но поскольку одна кровать в ее комнате освободилась, то она решила помочь одной своей знакомой с фабрики переехать к ней, и они стали жить вдвоем. Конечно, Катя сделала это не из-за денег, потому что и сама теперь ни в чем не нуждалась – Тоня всегда помогала ей, ее жених оказался состоятельным человеком, он хорошо зарабатывал. Если бы Катя в то время знала, если бы сестра ей рассказала, что Поливанов был связан с бандитами, вряд ли она радовалась бы счастью сестры. Но, видимо, она этого не знала. Девушку, которая поселилась в комнате Кати, звали Тамара. Она видела, как живет Катя, слышала от нее разные истории из жизни сестер, знала, что деньги ей дает Антонина, думаю, завидовала ей, хотя Катя делилась с ней продуктами, одалживала деньги. И вот в один прекрасный день Тоня приехала в Подольск к сестре поздно вечером, вся в слезах, сказала, что она беременна и не знает, как сказать об этом своему жениху. Он как-то обмолвился, что у него сейчас важный период жизни, что он не может на ней жениться, хотя любит, что, возможно, ему скоро придется уехать и что ему пока не до детей, хотя в будущем он мечтает о большой семье. И вот после этих слов Тоня решила, что он точно бросит ее, если узнает о ее беременности, но и аборт она делать тоже не хочет. Катя посоветовала пока ничего ему не говорить, подождать хотя бы несколько дней, попытаться еще раз выяснить его планы. Тоня вернулась в Москву и буквально через три дня снова появилась в Подольске. Только теперь ее лицо совсем опухло от слез – она привезла и показала сестре письмо, которое ей оставил, перед тем как исчезнуть, Иван. К сожалению, я не могу тебе его сейчас показать, оно потерялось… Вернее, я сделал копию этого письма, сам его переписал, чтобы показать тебе во время вот такого разговора…

– О чем письмо? – резко перебила его Надя. Вскочила с постели, бросилась к сумке и достала оттуда письмо. В глазах ее стояли слезы. – Уж не это ли? А?

Григорий взял письмо, вздохнул.

– Вот я дурак… Ты подумала, что это я написал его тебе? Да? Ты поэтому тогда уехала?

Надя вернулась на кровать, закуталась в простыню и уселась, подобрав ноги и уложив голову на колени. Закрыла глаза. Теперь она уже и не знала, радоваться ей или расстраиваться тому, что судьба в который раз заставила ее перенести боль.

– То, что ты мне рассказываешь… Я даже не знаю, как все это воспринять… – Она подняла голову. – Что было дальше? Я же понимаю, ты все ведешь к этому завещанию. А мне лично кажется, что я продолжаю сходить с ума.

– Представляешь, твоя мать, увидев это письмо, поступила точно так же, как и ты. Вместо того чтобы вникнуть в смысл, понять, что Иван любит ее и просто заботится о ней, она восприняла это совсем по-другому. Она вдруг вбила себе в голову, что он бросил ее, и бросил потому, что Катя, единственный человек, с которым она поделилась своей тайной, рассказала ему о беременности. Вероятно, она так боялась, что он бросит ее, так любила его, что готова была поверить во что угодно. Видимо, она до конца не понимала, за что на нее обрушилось такое счастье – и любимый мужчина, и богатство… И решила, что за все надо платить. Она схватила это письмо, сумку с деньгами, которые ей оставил перед своим исчезновением Иван, примчалась к сестре в Подольск и на ее глазах порвала это письмо. Обвинила сестру в предательстве, предположила, что Катя позавидовала ей и решила разлучить ее с Иваном. Словом, она сильно обидела сестру и выбежала из дома.

– Куда? Григорий… Но я не знаю ни о какой Кате. Мама никогда мне не рассказывала, что у нее есть сестра! – не выдержала Надя. – Ты снова рассказываешь мне сказку!

Он ждал этого признания. Ждал этих слов. Все подтверждалось.

– В том-то и дело, что она поехала в никуда. Просто вся на нервах села на электричку и покатила куда глаза глядят.

– Надо же… Уж не хочешь ли ты сказать, что она прикатила на станцию Весенняя?

– Да. Она, видать, так рыдала в электричке, что на нее обратил внимание один человек, подсел к ней, поговорил…

Надя вдруг неожиданно для себя разрыдалась. Когда-то давно она уже слышала эту историю. И не один раз. Отец с матерью иногда вспоминали, как познакомились. В электричке. Правда, окрашена эта история была романтично, в ней не было слез и горя, по той, семейной, легенде ее мама просто села не на ту электричку и заблудилась.

– Да, ты все правильно поняла. Это был твой отец, Надя. Он привез твою маму к себе домой, в поселок Леспроект, что расположен рядом со станцией Весенняя. Они поженились, а потом родилась ты.

– Значит, мама была беременная от Поливанова?

– Выходит, что так.

– Но почему же он меня не нашел? И вообще, что было с ним дальше? Куда он уехал?

– Судя по всему, он сбежал за границу. И его несколько лет не было. Предполагаю, что он искал твою маму, но в эту историю вмешался один человек.

– Сестра Катя? Что она сделала? Так, постой, а деньги? Те деньги, что Поливанов оставил моей матери? Она что, присвоила их себе? Это поэтому моя мама ни словом не обмолвилась о том, что у нее есть сестра?!

– Нет, все было не так. Свидетельницей ссоры твоей матери и Кати оказалась Тамара. Она поняла, что ссора глубокая, что Антонина действительно считает свою сестру виновной в том, что Иван бросил ее, а это значит, что вряд ли примирение наступит скоро. К тому же она поняла, что Антонина действительно исчезла. Как сквозь землю провалилась. А сумка-то с деньгами, да причем с очень большими деньгами, с долларами, вот она, здесь, лежит в скромной комнатке города Подольска. И деньги эти Катя тратить точно не будет. Не такой она человек. Она будет разыскивать свою сестру, чтобы вернуть их ей.

– Нет… Нет, Гриша…

– Да, Надя. Тамара убила твою тетю и забрала себе деньги. Перебралась в Москву, купила себе квартиру и устроила свою личную жизнь, вышла замуж. Она была уверена, что ее никто и никогда не будет искать. Зачем? Даже если предположить, что Антонина будет разыскивать свою сестру, то она не знает даже имени девушки, что жила с ней по соседству. Может, все так и оставалось бы по-прежнему и Тамара жила бы себе спокойно своей жизнью, если бы однажды не прочла в газете статью о крупном бизнесмене, миллионере Иване Алексеевиче Поливанове. У нее к тому времени начались неприятности, она развелась с мужем, заболела на нервной почве, потеряла работу… Кое-как выкарабкалась, поправилась и стала искать работу. И вот тут-то и пришла ей в голову мысль связаться с Поливановым, попросить у него работу. Она знала, что Поливанов ни разу не видел родную сестру своей возлюбленной Антонины, знал только, что она живет где-то в Подмосковье. И тогда она, вспоминая по памяти, какой была Катя, делает себе стрижку, осветляет волосы и отправляется на встречу к Поливанову. Записывается к нему на прием, наконец, они встречаются, и она представляется сестрой Антонины. Доказательства того, что она действительно как бы сестра, имеются – фотографии Тони, которые остались в комнате Кати. Понятное дело, что Поливанов вспоминает Тоню. Он растроган, говорит, что любил ее сильно, но судьба разлучила их. Что он пытался ее найти, но не смог. И тогда Тамара сообщает ему, что Тоня счастлива, что замужем, что у нее дети… И что на фоне устроенной жизни сестры у нее у самой, у Тамары, все полетело в тартарары, что ей нужна работа, что она умеет готовить… Словом, Поливанов берет ее к себе в дом домработницей. Это было пятнадцать лет тому назад.

Надя слушала, горько плача и размазывая ладонями слезы по щекам. Тихо шипела какие-то ругательства.

– Окунувшись в новую жизнь, в роскошные декорации того образа жизни, о котором она даже мечтать не могла, Тамара по документам Екатерины Валеевой скорее всего попыталась приручить Поливанова, сблизиться с ним, и целью ее, конечно, был брак с миллионером. Однако он продолжал ее воспринимать как сестру своей возлюбленной, как друга, был к ней очень добр, щедро платил ей, а она старалась изо всех сил, чтобы ему угодить. Долгое время Поливанов жил один, возможно, у него были любовницы, но в свой загородный дом, где проживала вместе с ним Тамара, их не привозил. И вдруг в его жизни появляется молодая и очень красивая девушка Алиса – невеста, а потом и жена. Тамара начинает ненавидеть ее с первых минут ее пребывания в доме. Предполагаю, что она пыталась настроить Поливанова против нее, выдумывала ей любовников, пакостила… Алиса тоже не стала этого терпеть и сделала все, чтобы избавиться от противной домработницы. Поливанов пошел ей навстречу. Он хотел, чтобы в доме было тихо и мирно. Вот так Тамара (Катя) и оказалась в доме у соседей Чарышевых. Однако Тамара продолжала общаться с Поливановым и разрабатывать свой план по удалению Алисы. Это она придумала, будто бы Алиса приставлена к мужу, чтобы подобраться к его заграничным счетам и якобы вернуть деньги государству. Уж как технически она это сделала, мы этого не узнаем никогда. Скорее всего, пустила слух среди его знакомых, и в какой-то момент об этом стало известно и мне. Хотя я в «откровенном» разговоре с ней «поделился» этой информацией об Алисе как об «агенте под прикрытием», в сущности, кольцо этой лжи на Кате и замкнулось. Так вот, Поливанов и без того был нездоров, а тут еще это предательство жены, в которое он почему-то быстро поверил, повлияло на его сердечную болезнь, ухудшило его здоровье. Кроме того, я вполне допускаю, что Алиса наверняка завела себе любовника, и Тамара, следящая из соседнего дома за ее перемещениями, возможно, успела заснять что-то, компрометирующее Алису. И отношения между супругами стали резко портиться. Тамара знала о завещании Поливанова, что он все собирается завещать жене, то есть Алисе. И до нее вдруг доходит, что в случае смерти Ивана Алексеевича она так и останется вечной домработницей. А учитывая возраст, и эту работу она может вскоре потерять. И тогда она начинает думать, что бы такое сделать, чтобы завладеть состоянием своего хозяина. На нее, понятное дело, завещание он не оставит при любом раскладе. Родственников у Поливанова нет. Он вообще детдомовский. Остается одно – ребенок. Дочка. Та самая дочка, которая родилась у Антонины, – единственная наследница! Поливанов, который не имел детей (о причинах он не распространялся, и Тамара сделала вывод, что он просто не нашел ту женщину, от которой в принципе хотел бы иметь ребенка), должен был несказанно обрадоваться, узнав, что у него есть дочь, да к тому же еще и от любимой женщины! Чтобы не ошибиться в датах рождения, чтобы все уточнить, Тамара находит Антонину с дочерью Надеждой в Михайловске. Выясняет, когда именно родилась Надя, и понимает, что Надя – ее единственный шанс прибрать себе состояние Поливанова.

– Мамадарагая… Гриша, у меня от всего этого сейчас сердце разорвется! Откуда тебе все это известно? Господи, кто ты на самом деле? Частный детектив? И вообще, ты же рассказывал мне, что Поливанов оставил все именно ей, Кате!

– Слушай дальше. Она все тщательно планирует. Ей надо придумать такой план, чтобы в конечном итоге никто и никогда не подумал о ней плохо. Она в этой преступной операции должна оставаться чистой, просто кристально чистой, понимаешь? Но сама она бы не справилась со всем этим. Ей был нужен помощник. Человек, который в нужный момент подтвердил бы ее невиновность и представил в случае провала все доказательства ее непричастности к этому преступлению. И она выбрала…

– Постой, дай-ка я угадаю! Милый и умный адвокат Григорий Максимов! Душка!

– Я помог ей в свое время отстоять ее квартиру, на которую претендовал ее второй муж. Мы с Катей… вернее, с Тамарой, подружились. Мы вместе, получается, ненавидели алчную Алису, мошенницу и изменщицу. Жалели Ивана Алексеевича. К тому же не забывай, что Катя… тьфу ты… Тамара представала в этой истории как жертва, которая пострадала от козней Алисы, ведь ей пришлось уволиться!

– Так в чем состоял план?

– Во-первых, Поливанову надо было рассказать о существовании родной дочери и добиться того, чтобы он переписал завещание на нее. Это был самый трудный пункт, и от него зависело все остальное. Но Тамара за пятнадцать лет хорошо изучила Поливанова, и когда представила ему доказательства того, что у него есть дочь, у него чуть не случился сердечный приступ от счастья! Дело дошло до того, что он сам съездил в Михайловск, чтобы увидеться с дочерью. Конечно, он встретился и с Антониной, между ними состоялся разговор. Вернее, не состоялся. Она не желала с ним разговаривать и сказала, что если бы он хотел, то давно бы нашел ее. Тогда он предложил ей денег, но она сказала, что никогда не возьмет денег от человека, который бросил ее, беременную.

– Мне кажется, я помню этот день… Однажды мама вернулась с работы заплаканная, ничего мне не объяснила и прорыдала всю ночь. Обычно она мне все рассказывала. Да у нас с ней вообще не было запретных тем! Мы же с ней были близкие люди, родные! Но раз она не рассказала мне, то я почему-то решила, что к ней приставал ее начальник, что, может, он как-то оскорбил ее, предложил ей что-то такое… Помнится, она бросила такую фразу, мол, думает, что деньгами можно купить все и всех… Значит, это тогда приезжал, получается, мой отец… Невероятно! И она ничего мне не рассказала! Хотя зачем? У меня же был прекрасный отец, которого я так любила…

– Вернувшись из Михайловска, Поливанов поделился своими впечатлениями с Катей.

– Тамарой.

– Да. И вот тогда-то она и влила ему в уши яд – посоветовала составить другое завещание. Увидев дочь…

– Он что, видел меня?

– Да, он приезжал в твою музыкальную школу и видел тебя. Так вот, увидев тебя, он понял, что теперь ему есть кому оставить все, что у него было. Конечно, он понимал все про Алису, про красивую и алчную куклу, которая к тому же еще ему и изменяла с дизайнером. Так что приход нотариуса и составление нового завещания стали для Тамары настоящим триумфом! Вот теперь надо было действовать. То есть ускорить уход Поливанова при помощи таблеток, которые окончательно убили бы его сердце.

– Вот тварь!

– Поливанов умирает. Первым человеком после Алисы узнаю об этом я. Приезжаю и застаю как раз ту картину, о которой я тебе уже рассказывал, – вижу, как Алиса лупит уже мертвого мужа. Понятное дело, что Тамара уже расстаралась и показала ей копию завещания, которую успела сделать. Оригинал-то был у нотариуса! И тут – здесь надо бы просто восхититься следующим планом Тамары, потрясающим по своей дерзости и вместе с тем опасности… Она сообщает мне, что в сейфе Поливанова находится крупная сумма наличных, в евро, примерно миллион евро, а то и больше. И что пока Алиса не добралась до него, его надо бы оттуда забрать. Иначе, говорит она, эти деньги могут украсть те, кто прибудет в дом, – работники правоохранительных органов. В сущности, она рассуждала верно.

– А код от сейфа?

– В том-то и дело, что она знала этот код!!!

– Тогда почему же она сама не взяла эти деньги?

– В этом весь смысл ее задумки. Она на моих глазах отказывается от этих денег в твою пользу! То есть предстает передо мной человеком кристально чистым! Больше того, она внушает мне мысль, что этот ее благородный поступок является как бы ее миссией – она делает это ради своей сестры и племянницы! Ну как тут не восхититься ею? Признаться, она меня просто тогда обезоружила, я действительно подумал, что вижу перед собой самого честного человека на свете! И это она же убеждает меня забрать эти деньги и, чтобы не попасться на глаза Алисы, завернуть их в покрывало и выбросить в окно, а потом – через забор и так далее. Я тогда был под таким впечатлением, что не понимал, что таким образом она и меня теперь будет держать на коротком поводке. Она сказала мне, что как будто бы именно там, позади дома, есть слепая зона, которая не попадает в объектив видеокамер, что да, я рискую, но в случае если даже меня схватят, то я признаюсь, что взял эти деньги для тебя, для наследницы, которой они и принадлежали уже априори.

Но когда я это уже сделал и когда понял, какую совершил ошибку, потому что мог вынести их просто в сумке через парадную дверь, тем более что Алиса тогда была пьяная в лоскуты и вряд ли вообще заметила мой уход, мне стало не по себе. Я испугался. Когда я уже был далеко от дома, Тамара позвонила мне и сказала, что Алиса теперь будет разыскивать тебя, Надя, и что или она или те люди, которые приставили ее к Поливанову, убьют тебя. Тебя, мою подружку, мою Наденьку, мою детскую любовь… Как я мог это допустить? Получается, что я должен был не только доставить тебе твои же деньги, но и уберечь тебя от Алисы! Ведь только с твоей помощью можно было подобраться к деньгам, хранящимся в Германии и Швейцарии. Поливанов оставил ей конверт с номерами счетов, но предупредил, что кодовое слово знаешь только ты.

– В смысле?

– Об этом потом.

– Но я не знаю никакого кодового слова!

– Знаешь. Собственно говоря, я подошел уже к финалу этой истории…

– Финал? Ты мне скажи, почему ты вел себя как идиот?!

– Хотел, чтобы ты просто последовала за мной, мне надо было увезти тебя подальше, чтобы тебя никто не нашел. Но для этого нужно было, чтобы ты доверилась мне.

– Но почему не рассказал, кто ты? Почему раньше не показал свой шрам?

– Тогда ты тем более не поверила бы мне. Решила бы, что меня, твоего друга детства, специально наняли для того, чтобы я вошел к тебе в доверие, возможно даже женился на тебе и выудил все твои тайны, стал чуть ли не наследником после твоей смерти. Да я о чем только не думал! Я попал в такой переплет!.. Я растерялся!

– Невероятно! И что было потом? За нами же кто-то охотился!

– Да. Катя сказала, что заболела, но на самом деле она вместе со своим сожителем и его братом отправилась в Михайловск. Она хотела усыпить тебя, похитить и выудить кодовое слово. Ну а потом, конечно, убить. По документам она твоя единственная родственница, тетка! И после твоей смерти она спокойно вступила бы в права наследования и получила бы уже не один миллион евро, а много-много. Вот что было ее целью.

– Выходит, ее жадность погубила… Но как ты вычислил ее?

– Подожди. Катя со своими сообщниками пустили тебе газ в квартиру. Они же искали тебя в Михайловске в гостинице, помнишь, мы слышали мужские голоса в соседнем номере? Но потом они, конечно, потеряли нас из виду. Я бы и дальше оставался с тобой, но мне надо было доказать тебе свою верность и сдержать обещание погасить твои дурацкие долги. И я уехал в Михайловск. Чтобы ты не переживала, я практически все деньги оставил тебе. И пока я расплачивался с твоими кредиторами, целый день носился по Михайловску, в это время убили горничную в твоем платье… Ты не представляешь, как я тогда испугался, узнав об этом! И это потом мой приятель Гурвич, которого я нанял, выяснил, что и Наташа бомжиха умерла своей смертью на поминальном вечере, и что горничную убил ее любовник… И что это просто совпадение, что она померила твое черное платье.

– Ну, слава тебе, господи… – И Надя впервые за это утро улыбнулась.

– Гурвич в это время собирал информацию о махинациях Алисы, собрал довольно много, да только теперь это никому не надо. Ведь это не от Алисы нам нужно было бежать, не ее бояться.

– Но как ты вычислил Катю?

– Для начала мне надо было разыскать тебя, и я предположил, что ты отправилась в Петербург на машинах. Составил маршрут, который, как окажется после, совпал с твоим. Но это уже не важно. Главное, это звонок Кати. Она решила присоединиться ко мне, чтобы мы с ней вместе искали тебя. Мы встретились в Петербурге, она сняла номер в гостинице. У нас был план – обратиться в детективное агентство, чтобы найти тебя. Но перед этим мы с Катей обедали в ресторане. И она, представь себе, начала рассказывать мне в подробностях всю ту историю про любовь твоей матери с Поливановым, ну все-все… Я слушал ее вполуха и думал только о том, повторюсь, что вижу перед собой человека, который, вместо того чтобы забрать миллион из сейфа, решил подарить его вместе с огромным состоянием Поливанова своей племяннице. Да, конечно, Иван Алексеевич кое-что оставил и ей, квартиру, машину… Но ей нужно было все! Словом, вот это несоответствие меня настораживало с самого начала. А потом Катя, то бишь Тамара, допустила ошибку, она произнесла одну фразу, вернее, две фразы, которые резанули мой слух. Когда я объяснял ей, почему повел себя с тобой вот так, а не иначе, ну, что врал тебе постоянно… Кстати говоря, а как мне было не врать, когда мне на ходу приходилось объяснять тебе, к примеру, как у меня оказались твои семейные фотографии, которые мне дала Катя?! Так вот, когда я рассказывал ей, как смешил тебя и вел себя как идиот, ну, что делал так, потому что не хотел тебя травмировать правдой, она ответила мне примерно так: «Да уж, вот это травма так травма! Объявить девчонке, что она стала богатой наследницей!» Может, кто-то и не обратил бы внимания на эту фразу, но надо было видеть выражение лица этой «Кати»! Столько презрения и насмешки прозвучало в этом слове «девчонка»! Не девочка, а девчонка! Может, я и забыл бы про это слово, но потом произошло еще кое-что. Когда речь зашла о твоем отце, об Александре Сурине, который утонул, она произнесла еще одну фразу, от которой я окончательно пришел в себя… «…Он так нелепо погиб, утонул… Причем утонул, спасая Тоню, которая по неосторожности заплыла далеко…»

Не сразу до Нади дошел смысл этих слов. Она напряглась, пытаясь понять, что же такого крамольного произнесла Катя-Тамара. А когда поняла, восхитилась догадкой Григория.

– «Тоня – не тонет!» Папа часто так повторял, когда мы шли на речку. Мама была отличной пловчихой!

– Катя увлеклась, пытаясь продемонстрировать мне свою информированность о вашей семье, придумала эту историю про то, как утонул твой отец. Откуда ей было знать, что твоя мать была хорошей пловчихой?

И дальше я уже решил действовать самостоятельно. Я сбежал из гостиницы, где она собиралась меня пасти и с моей помощью подбираться к тебе, обратился в детективное агентство, где мне уже через пару часов выдали адрес гостиницы, где ты проживала, – «Невский форум». И я отправился бегом туда. И там на ресепшне спросил о тебе, когда ты съехала. И тут у меня спрашивают фамилию, паспорт и отдают твое письмо, где ты указываешь свой адрес! Вероятно, в это же время Катя, нервничая из-за моего отсутствия, начинает действовать тоже самостоятельно и тоже обращается в агентство, где ей выдают адрес квартиры, которую ты купила!

– Постой. Не так быстро… Но кто же мне ответил по маминому телефону?

– Как кто? Катя!

– Катя? Но каким образом в ее руки попал телефон моей мамы? Он, разряженный, лежал у меня дома, в спальне, в Михайловске!

– Предполагаю, что она проникла в твою квартиру в тот момент, когда я выносил тебя на руках из загазованной комнаты на свежий воздух. Признаюсь, я тогда не запирал двери, мне было важно спасти тебя и перебраться в гостиницу или еще куда, подальше от твоей квартиры. Я же думал, что это Алиса!

– Да это все понятно. Но зачем ей понадобился телефон моей мамы?

– Думаю, она схватила его, еще не понимая, что это именно телефон мамы, однако, предполагая, что в этом телефоне, смартфоне, набитом, как и все подобные телефоны, семейными фотографиями, у нее будет возможность хотя бы увидеть кого-то из семьи, на всякий случай! И когда она его зарядила и поняла, чей у нее телефон, то тем более ей стало интересно и полезно его содержимое. Ведь она надеялась встретиться с тобой, дождавшись момента, когда ты вступишь в права наследства, чтобы потом тебя убрать.

– Господи, Гриша, какой ужас ты говоришь!

– А разве не ужас то, что произошло после того, как ты зачем-то позвонила на телефон своей покойной мамы? Как такое вообще могло случиться?

– Не знаю… Мне было страшно и одиноко. Я словно по инерции позвонила и свалилась в обморок, когда услышала мамин голос. Да-да, мне показалось, что это она мне ответила.

– Да это просто чудо какое-то, что я успел в тот момент, когда Катя пускала в замочную скважину твоей квартиры газ!

– Сама?

– Да, сама. Сожитель с его братом после того, как узнали о смерти женщины на поминальном обеде, решили, что это дело рук самой Кати. Вот, так и называю ее Катей, черт! Короче, они побоялись, что это убийство и что его повесят при плохом раскладе на них, и слиняли. Они бросили ее. Вот прямо после того, как искали нас с тобой в Михайловской гостинице, и слиняли. Вот почему ей пришлось действовать самой, придумывать на ходу новый план. Несколько дней она прожила в той же гостинице в Михайловске, что и мы, думала, где тебя искать и что дальше делать. Потом отправилась к твоей соседке, Ларисе, чтобы выведать все про тебя, сказала, что она – сестра покойной Антонины, что опоздала на поминки. Ну, Лариса ей и рассказала, что ты поехала на море. Сказала, что у тебя теперь все хорошо, что тебе одобрили какой-то кредит и что теперь ты расплатишься с долгами и тебе не придется выходить замуж за старика Липкина. Вот за эту историю Тамара и уцепилась. Она отправилась к Липкину в надежде, что, быть может, он знает что-нибудь о тебе. Но он ничего не знал. Он приболел после этой истории с неудачной помолвкой и не очень-то вообще хотел разговаривать с теткой своей сбежавшей невесты.

Однако эту историю с Липкиным Тамара переделала на свой лад во время «откровенной» беседы со мной в ресторане, помнишь, когда она рассказывала историю твоей матери… Она вообще, для достоверности, чтобы подчеркнуть, что она долгое время общалась с твоей матерью, что в курсе ее дел, приплела Липкина к Антонине, сказав мне, что тот был влюблен в твою мать и что, когда она умерла, перенес свои чувства на тебя.

– Господи, какой же бред! Неужели все это происходит со мной? И что теперь? Зачем ты привез меня сюда, в Подольск, и что стало с этой Тамарой?

– Ее взяли под стражу, еще там, в Питере, и она сразу же попросила организовать встречу со мной, чтобы попытаться договориться. Я согласился встретиться, типа как адвокат, чтобы просто выслушать ее, чтобы в моей голове все сложилось, весь ее план. Она, представь, попыталась угрожать мне тем, что я ограбил Поливанова, украл деньги из его сейфа…

– Она что, призналась тебе, что отравила моего отца? – Наде с трудом удалось назвать неизвестного ей человека по фамилии Поливанов отцом.

– Нет, конечно. Это моя версия. Но уж слишком четко все было сработано. Завещание – его смерть – попытка избавиться от тебя…

– Так где она сейчас, в Питере осталась?

– Нет, она здесь.

– Ничего не поняла… А что с Алисой?

– Я отправил ей все, что собрал по моей просьбе Гурвич, мой товарищ и просто хороший человек, и предложил ей не оспаривать завещание мужа, а затаиться как мышка и довольствоваться тем, что у нее есть. Сказал, что у меня есть пленка, где я заснял все то, что она проделывала в пьяном виде с покойным супругом, как глумилась над его трупом. Она сказала, что все поняла.

– Ты не ответил, зачем привез меня в Подольск. Честно говоря, я эти несколько дней чувствую себя не очень-то…

– Оно и понятно, ты же отравилась этим газом. Ты всю дорогу спала… Подольск.

Григорий подошел к окну, распахнул его, выглянул.

– Здесь, в этом городе, жила когда-то твоя мама с сестрой. Это Тамара придумала, будто бы Антонина приехала в Москву за шубой. Нет, твоя мать с сестрой приехали сюда, чтобы остаться здесь навсегда. Нашли работу, сняли комнату неподалеку вот от этой гостиницы… Думаю, если бы твоя мама не привезла сестре сумку с деньгами, с большими деньгами, то Тамаре незачем было бы ее убивать. Но она убила ее. Ее вчера привезли сюда, чтобы она показала место, где закопала труп. А в этом конверте результаты ДНК-экспертизы.

– Какой еще экспертизы?

– Пока ты спала, я взял образец твоего биоматериала, не скажу откуда, но явно не оттуда, откуда ты подумала, – рассмеялся Григорий, и она тоже почему-то улыбнулась, – и отправил в лабораторию, куда принесли образец… с места захоронения женщины, труп которой выкопали в рощице, неподалеку от кладбища. Экспертиза подтвердила, что эта женщина – твоя родня.

– И что же теперь будет с Тамарой? Даже если это она убила, то прошло много лет…

– Это уже не моя забота, пусть этим занимается следствие, а потом и суд. Я уверен, что это она отправила Ивана Алексеевича на тот свет. Для меня эта история уже закончена. И я благодарен Богу, что она, несмотря на свой криминальный душок, вновь свела меня с тобой, с моей Наденькой…

– А мне-то что теперь делать? – воскликнула она. – Как мне-то все это осмыслить? Понять? Принять? Ущипни меня, что ли!

– После ущипну. Сейчас надо позвонить одному очень хорошему человеку.

– Это кому еще?

– Кашину. Помнишь такого?

– Петр Николаевич… Ну, конечно! – Она расплылась в улыбке.

– Я обещал ему позвонить, когда мы с тобой встретимся. Он очень переживал за тебя, все боялся, что сказал мне что-то лишнее.

В Женеве шел дождь. Надя и Григорий сидели в кафе Chez ma Cousine, что в самом центре столицы, и ели жареного цыпленка с картошкой, запивая красным вином.

– Не знаю, как ты, Гриша, а я все никак не могу расслабиться, – сказала Надя. – Я так нервничала, так переживала, что у меня зубы стучали. Я чувствовала себя настоящей мошенницей. Словно пришла в банк взять чужое.

– Ничего, скоро тебя отпустит. И если уж кому и надо волноваться, так это мне.

– Я до сих пор не могу согреться, мне так и кажется, что стоит мне снять свитер, как я покроюсь инеем. Господи, сколько же всего пришлось пережить, чтобы добраться наконец до Женевы, преодолеть все препятствия и нервотрепку в банках, а их было три (!), чтобы сейчас вот так сидеть себе в кафе и есть цыпленка… Так что ты сказал, я не поняла? Ты волнуешься? Но почему? Все же позади!

– А как мне теперь делать тебе предложение? Получается, что я собираюсь жениться на одной из самых богатых женщин России! По-хорошему, мне надо сейчас просто взять и выйти из кафе, оставив тебя одну, свободную, со своими миллионами. Так будет честно.

– Ты это серьезно? – Надя от удивления и растерянности даже осипла. По щекам как по команде покатились слезы. Только этого еще не хватало, и еще в такой радостный день, когда она, давясь страхом, там, в секретной банковской комнате, после прохождения разного рода процедур произносила кодовое слово, так рисковала, потому что не была уверена, что именно так звали ее старую куклу!

– Нет, ты можешь, конечно, подождать несколько десятков лет, пока я не разбогатею и не стану самым модным и богатым адвокатом Москвы…

– Гриша, прошу тебя… Не пугай меня! Мы же с тобой уже говорили на эту тему, и ты согласился с моим предложением открыть детский онкоцентр.

Он улыбнулся так, как умел улыбаться только он, ее Григорий.

– А я уж подумал, что ты забыла.

– Да у меня столько денег, что… Гриша, все будет хорошо! Хотя… Как же мне это раньше не пришло в голову? Может, ты просто ищешь причину, чтобы расстаться со мной? – Артистка из нее никакая, губы ее так и расползаются в счастливую улыбку.

– Да я просто обязан на тебе жениться, – рассмеялся он, – ты же мне жизнь спасла, там, на речке. Если бы не ты, я бы уж точно не сидел бы в женевском кафе и не пил вино. И не радовался так тому, что хоть кого-то сделал счастливым. Куклу-то покажи!

Надя с готовностью достала из сумки свою старую куклу. С растрепанными локонами и в маленькой треугольной шляпке, приклеенной к волосам, в пестром шелковом платье из красно-желто-зеленых ромбов и с улыбкой на бледном личике, которую Надя нарисовала собственноручно вишневым лаком для ногтей.

– Представляешь, когда я вернулась в Михайловск, чтобы договориться о памятнике маме, и решила пересмотреть все наши старые семейные фотографии, я нашла снимок, где моя мама, совсем молодая, сидит в парке на скамейке рядом с каким-то человеком в светлом плаще (его лицо вырезано ножницами), и на коленях мамы вот эта самая кукла, только новая. Я хочу сказать, что эта кукла была у мамы еще до моего рождения и что когда мне сказали, что это подарок папы, то я, конечно, подумала, что речь идет о моем папе Саше и что подарена она была мне при моем рождении, ну, то есть в день, когда моя мама рожала. Разве могла я представить, что именно имела в виду мама, когда говорила про подарок от папы. Она-то точно знала, кто мой папа.

– А что было бы, если бы ты не вспомнила имя куклы?

– У меня была подсказка. Еще один снимок. Постой, я сейчас тебе его покажу.

Она достала из сумки конверт. Высыпала оттуда несколько цветных небольших фотографий, на одной из которых была изображена высокая стройная девушка примерно в таком же платье, как и у куклы. Рядом с ней стоял человек в темном костюме (лицо его также было вырезано ножницами).

– А теперь вот, посмотри сюда, на этот снимок, где она сидит на лавке с куклой на коленях. Теперь поворачиваем и смотрим, что там написано… Карандашом, почти стерто все, но я разобрала «Мои две Коломбины».

– Коломбина. Куклу звали Коломбина.

– Я так полагаю, что Иван Алексеевич, мой отец, видел эту фотографию мамы в костюме Коломбины, и когда увидел такую куклу в магазине, купил и подарил ее маме. Поэтому и написал «Мои две Коломбины». Романтично, да?

Она нахмурилась, вспомнив что-то.

– Не хочу вспоминать, что мой отец был связан с бандитами. Уверена, что это произошло случайно.

– Не думай об этом.

– Да я и не думаю. Тем более что я до сих пор не воспринимаю его как отца. Ну что, выпьем за нас! За все то, что мы сумеем сделать на эти деньги полезного!

Они чокнулись бокалами, выпили.

После кафе побродили по Женеве и, наконец, вернулись в гостиницу. Надя отправилась в душ, а Григорий достал из своей дорожной сумки большой серый конверт, вынул оттуда бумаги, вместе с которыми из прорези конверта выпорхнули все его страхи и сомнения, разорвал их на мелкие клочья и высыпал в корзину для мусора, которую задвинул под стол.

Все получилось. Все позади. И она никогда не узнает, что было в этом конверте. «Вероятность биологического отцовства предполагаемого отца Поливанова Ивана Алексеевича в отношении ребенка Суриной Надежды Александровны равняется – 0 %».

Григорий глубоко вздохнул и впервые за последние месяцы наконец почувствовал, как его отпустило.

Подойдя к двери в душ, он приоткрыл ее и закричал, стараясь перекрыть шум воды:

– Надя! У меня предложение! Давай отправимся завтра утром посмотреть знаменитый фонтан Же-До! Ты как, не против?

– Нет, не против! – весело отозвалась Надя.

– Ну, тогда у меня еще одно предложение… – Он набрал в легкие побольше воздуха, чтобы крикнуть что-то очень важное, то, отчего зависела сейчас вся его жизнь и жизнь Нади, но вдруг, поняв, как все это глупо будет выглядеть здесь, под дверью, расхохотался. – Вот выйдешь из душа, и я предложу тебе руку и сердце…

И снова засмеялся. Никогда, никогда еще ему не было так хорошо, легко, и никогда он еще не был так счастлив.

Content

Анна Данилова
Миллион для Коломбины

Часть 1 Надя

Часть 2 Григорий

Часть 3 Развязка