Валери Жетем

Будуар Анжелики

Сюрприз блошиного рынка

Вместо предисловия

Вот уже который год… да, этой зимой будет ровно пятнадцать… я бываю в Париже лишь наездами, в отпуске или в командировках, все остальное время исполняя обязанности референта нашего консульства в Санкт-Петербурге — родном городе моего деда, которого в начале 20-х годов прошлого уже столетия прихотливая судьба забросила на французскую землю.

Париж тогда приютил изгнанника, стал второй родиной, наделил прелестной женой, подарившей ему двух дочерей: одна из них — моя мать, а вторая — тетушка Катрин, которая теперь живет одна в доме на площади Вогезов, где прошло ее и моей матери — упокой, Господи, ее душу — детство и куда я всегда возвращаюсь из своих странствий.

В этом доме, казалось бы, ничего не изменилось с бабушкиных времен, только диван в стиле Людовика XIV несколько раз обновил обивку да окончательно изъеденные молью плюшевые шторы уступили место креповым. По-прежнему в простенке между двумя высокими окнами стоит пузатый комод времен, наверное, Третьей империи, где в верхнем ящике хранятся бережно завернутые в чистую холстину погоны штабс-капитана, чей внук, весьма вероятно, теперь довольно часто проходит мимо его родового гнезда в Санкт-Петербурге…

Я раз и навсегда приказал себе исключить эту тему из круга своих интересов, потому что не приемлю погони за несбыточным, в особенности после 1992 года, когда погибла в автокатастрофе моя жена Мадлен и я как нельзя более наглядно убедился в бренности всего сущего.

Честно говоря, я терпеть не могу музеи (исключая художественные, естественно), потому что там невозможен прямой контакт с вещами, которые становятся еще более мертвыми, чем люди, когда-то владевшие ими. Связь времен наиболее, пожалуй, ярко и выразительно проявляется отнюдь не в залах музеев, а в таких презираемых снобами местах, как ветошные, или, как их еще называют, блошиные рынки.

Именно там вещи, по тем или иным причинам выпавшие из своего времени, с нетерпением ждут тех, кто согласится стать их новыми хозяевами и таким образом возвратит им утраченную жизнь.

В Петербурге есть роскошный блошиный рынок, и не один, но я, как сотрудник консульства, не имею права посещать там подобные места, по крайней мере подчиняясь должностным инструкциям.

Иное дело — Париж! Здесь я у себя дома и — что немаловажно — являюсь частным лицом с неограниченными правами посещать любые не запрещенные законом места.

И вот, едва распаковав вещи после очередного возвращения домой, я мчусь туда, где невдалеке от Porte de Clignancourt, конечной станции четвертой ветки метро, раскинулась мекка всех моих единомышленников, да и просто людей, желающих ощутить связь времен, — Les Puces de Saint-Ouen, или Блошиный рынок Сент-Уан. Там, на его семи гектарах, бесчисленное множество вещей всматривается, подобно брошенным собакам, в каждого прохожего с робкой надеждой на то, что он заметит, задержит шаг и… милостиво подарит новую жизнь взамен утраченной…

Вот кирасирская сабля без ножен, потемневшая, с расщепленной рукоятью, лежит на истертой подстилке обнаженная, будто полонянка на невольничьем рынке, и прохожие смущенно отводят глаза, понимая, что это не просто полоса металла, а благородное оружие, над которым безбожно поглумились.

Трехсвечный канделябр позеленевшей меди отрешенно ждет часа своего избавления от власти косоглазой торговки, навесившей на него картонку с надписью «Свитильник»…

Кресло с гнутыми подлокотниками и очень высокой резной спинкой, напоминающее королевский трон, по крайней мере пробуждающее в глубинах сознания мысли о великом… которому, впрочем, по словам Наполеона Первого, до смешного — один шаг.

И действительно — не более чем в одном шаге от него висит на вешалке костюм Арлекина — из белого атласа, с огромными голубыми пуговицами и высоким колпаком, а рядом — на той же вешалке — набор клоунских масок…

Помятая валторна, старый телефонный аппарат, деревянная фотокамера, пресс-папье, наверное, времен Мопассана, того же примерно возраста стетоскоп, полевой бинокль, каминные щипцы, трость без набалдашника, клетка для пернатой живности и еще много такого, о чьем предназначении можно лишь строить догадки.

Но каждая из этих вещей уникальна, что так немало значит на фоне глобальной похожести. Я понимаю, что невозможно объять необъятное, но как хочется хоть на мгновение прикоснуться и к тому пресс-папье, и к сабле, и к валторне… А сколько их ускользает от глаз, которые просто разбегаются от этого буйства… Ведь недаром же во французском языке существует такой глагол, как «chiner», — для обозначения процесса поиска интересных вещей на блошиных рынках!

И вдруг я замер, увидев невдалеке по-девичьи стройную старую женщину, которая стояла, прислонившись к дереву и вперив неподвижный взгляд куда-то поверх людей, заборов и крыш соседних домов. Она, несомненно, была очаровательна в не столь уж отдаленные времена, да и сейчас сияла той неувядающей одухотворенной красотой, которая смотрит с полотен великих мастеров.

Приблизившись, я заметил, что ее губы дрожат, а тонкие руки беспрестанно теребят кружевной платочек безукоризненной чистоты. Одета она была опрятно, даже изящно. Все это позволяло сделать вывод о том, что эту женщину привела сюда, на это торжище, лишь особая, крайняя необходимость, далеко выходящая за рамки удовлетворения личных потребностей.

Нет, дело тут, пожалуй, не в бедности. Такие женщины могут питаться на уровне птичек божьих и при этом не страдать от голода, а любая тряпка смотрится на них как эксклюзив от Кордена. Они не скачут на боевых конях, как Святая Жанна, не сидят в креслах премьер-министров, но и не выступают в роли удобрения для почвы, на которой должны произрасти колючие цветы эгоизма ее домашних.

Но, как я представил себе, именно под кровлей ее домашнего очага и произошло то, что привело ее сюда, то, что превратило ее в вещь, выпавшую из своего времени…

Увлекшись этими умопостроениями, я вначале даже не обратил внимания на то, что именно продавала эта дама, а когда взглянул, то уже не мог оторвать глаз. На куске чистой холстины были выложены три предмета: книга, бережно обернутая белой бумагой, старый костяной веер с выломанными двумя-тремя звеньями и небольшая гравюра в рамке красного дерева.

На гравюре была изображена жанровая сцена в будуаре светской красавицы, жившей, судя по одежде и аксессуарам, скорее всего во второй половине XVII столетия.

Молодая белокурая дама сидела, откинувшись на высокую спинку кресла, а справа и слева от нее стояли два кавалера. Дама лукаво смотрела на одного из них, одетого во все черное и склонившегося так низко, что его пышный парик едва ли не касался колена вытянутой вперед левой ноги, а второй кавалер, скрестив на груди руки и слегка склонив голову к левому плечу, вперил довольно безучастный взгляд в большое венецианское окно. Казалось, что лежащий на холсте костяной веер только что выпал из руки красавицы, а невнимательные кавалеры все никак не удосужатся его поднять…

Я взял в руки книгу. Это была «Анжелика» Анн и Сержа Голон, 1960 года издания, видимо, хранимая с большой бережностью все эти годы, судя по ее состоянию.

«Анжелика» в свое время произвела эффект камня, брошенного в затянутое ряской болото, проломив, казалось бы, незыблемые стенки стереотипов своей блистательной героиней, превосходящей многих и многих как литературных, так и реально существующих персонажей мужского пола своим непоколебимым мужеством, волей к жизни, способностью возрождаться в ней подобно легендарной птице Феникс или траве, пробивающейся к солнцу сквозь асфальтовую толщу.

Амазонка — победительница и в то же время женщина, как говорится, до мозга костей, идеал красоты и очарования.

Полная противоположность расхожим образам женщины-рабыни, женщины-плюща, женщины-воительницы, безнадежно утратившей ментальные признаки своего пола, или деловой женщины в мещанской трактовке этого понятия, означавшей лишь успешное функционирование в сфере деловой проституции.

Анжелика была чем-то принципиально иным, самоценным, самодостаточным, экзотикой, которая вызывала брожение умов, пугала, восхищала, эпатировала, никого не оставляя равнодушным…

Будто бы прочитав мои мысли, женщина взглянула на меня с печальной улыбкой.

— Сколько? — спросил я, окидывая взглядом разложенный на холстине товар.

Она назвала сумму, на несколько порядков ниже ожидаемой.

Я покачал головой, выгреб из карманов всю свою наличность и вручил ей. Она отсчитала ровно столько, сколько было запрошено, а остальное протянула мне.

— Благодарю вас за добрые намерения, мсье, однако я не нуждаюсь в подаянии.

— О мадам… — энергично запротестовал я, — мне и в голову не могло прийти…

— Просто я не хочу, чтобы эти вещи оказались на мусорке после…

— Я понимаю, мадам, я все понимаю… Но не соблаговолите ли, — неожиданно выспренно проговорил я первое, что пришло в голову, — оказать мне честь отобедать…

— Весьма признательна, мсье, — серьезно ответила она, — но не в моих правилах принимать подобные предложения от незнакомых мужчин.

И она будто растаяла в прозрачном осеннем воздухе, оставив на память о себе тонкий запах духов и натюрморт на куске холста.

Вернувшись домой, я с гордостью показал свое приобретение тетушке Катрин, которая пришла в неописуемый восторг от веера, после чего определил место для гравюры, отныне получившей название «Будуар Анжелики», на стене, что напротив моего рабочего стола, укрепил ее на прочном гвозде, сел в кресло, положив справа от себя веер, а слева — книгу «Анжелика», в некотором смысле подражая Конан Дойлю, на столе которого неизменно лежали лупа и револьвер, и погрузился в размышления, навеянные сегодняшней экскурсией на Saint-Ouen.

Набор приобретенных мною вещей трудно было бы назвать случайным, как, пожалуй, и встречу со старой дамой, но что, что из всего этого должно было следовать?

Я взял в руки веер, раскрыл его, полюбовался замысловатой резьбой костяных пластин, свернул, прислушиваясь к их шелестящей мелодии, и вдруг совершенно явственно услышал ее развитие, исполняемое скорее всего на клавесине, который, казалось, находился где-то неподалеку, возможно, в соседней комнате. Подняв глаза на гравюру, я увидел, что ее рама медленно раздвигается, а вместе с нею и плоскость рисунка, захватывая все больше пространства на стене и приобретая третье измерение, в котором дама и два ее кавалера стали совершенно реальными, как и весь будуар с его затянутыми розовым шелком стенами, мебелью, большой клеткой с попугаем и толстым ковром на полу…

Я не знаю, как следовало назвать открывшийся передо мной мир, параллельным, потусторонним или еще каким-либо, но это был мир, огромный, многогранный, бурлящий неистребимой жизнью, который сконцентрировался сейчас в этом будуаре, отражающем его характерные особенности так же, как капля океанской воды содержит в себе все свойства океана.

Сейчас этот мир, который Вилли Шекспир назвал театром, демонстрировал передо мной, наверное, самые яркие, самые выразительные свои сцены и, право же, совсем не для того, чтобы я ограничился ролью безучастного зеваки.

Вот почему я поспешил положить перед собой пачку бумаги, на первом листе которой старательно вывел крупными буквами:

«БУДУАР АНЖЕЛИКИ»

И начал описывать все, что довелось там увидеть и услышать…

I

Все могут короли

— Гражданские права — это нечто такое, чего нельзя отнять у людей, не обесчестив себя.

— Значит, это не деньги, — заметила девочка.

— Совершенно верно, Анжелика, ты не по возрасту сообразительна, — похвалил ее старый барон.

Анн и Серж Голон. Анжелика

Войдя в будуар, я понял, что остаюсь невидимым для тех, кто сейчас находился там. Анжелика, обратив в мою сторону слепой взгляд, с явным неудовольствием выслушивала сбивчивую речь господина в черном, за минуту до этого приветствовавшего ее церемонным поклоном.

— О мадам, — протянул он гнусавым голосом, видимо, изо всех сил стараясь придать ему сладко-льстивый оттенок, — я уповаю на вас как на последнюю надежду…

— Но с чего вы взяли, господин де Монтеспан, что я могу быть хоть чем-то полезна вам, тем более в таком щекотливом деле?

— О, вы так влиятельны…

— Я? — покачала головой красавица. — Женщина, мужа которой совсем недавно казнили на Гревской площади по нелепому, абсолютно надуманному обвинению? Женщина, у которой конфисковали все имущество, приговорив к нищете и унижениям? Я — влиятельна?! Вы шутите, сударь!

— Тем не менее, вам стоит произнести всего лишь слово, одно слово, и… — проговорил второй мужчина.

— И что? Что, де Грие? Мне возвратят мои поместья? Да, весьма вероятно. Но кто возвратит мне мужа? Кто восстановит попранную справедливость? Да и, в конце концов, не слишком ли гнусной выглядела бы ситуация, когда человек, сгубивший мужа из самой низменной, плебейской зависти, стал бы обладать его женой?

Она немного помолчала и затем добавила:

— Кроме того, неужели же вы, маркиз де Монтеспан, всерьез полагаете, что кто-то в состоянии сдержать настойчивое желание короля вкусить прелестей вашей очаровательной супруги? Я не представляю себе силы, способной остановить молодого кобеля в его стремлении случиться с сучкой, истекающей любовным соком. А если учесть ответное стремление… Не сочтите оскорбительными эти слова, но так считает весь Париж, и, наверное, не без оснований… А вам, маркиз, по правде говоря, в такой ситуации следовало бы хоть на время скрыться из столицы, иначе как бы вас не постигла судьба моего мужа, да и многих других мужей, чьи жены приглянулись нашему обожаемому монарху.

…Увы, такова природа всех рогоносцев: ненависть оскорбленного владельца живого товара они обрушивают на соблазнителя вместо того, чтобы осознать ту простейшую истину, что женщина выбирает мужчину, а не наоборот, женщина подает разрешающий сигнал и является провокатором адюльтерной ситуации.

Вместо этого осознания и адекватной реакции на возникшую ситуацию рогоносец — в зависимости от своего социального статуса — либо избивает любовника, либо вызывает его на дуэль, где в стремлении отомстить (за что?!) подвергает серьезной опасности собственную жизнь, или изобретает какие-то иные способы причинить вред тому, кого считает своим обидчиком.

Маркиз де Монтеспан не был исключением из общего правила. Возложив всю вину за возникшую коллизию на Людовика XIV и представив себе ее как совращение кроткой овечки свирепым волком, он, не имея возможности вызвать на дуэль короля Франции или каким-то иным способом смыть свой позор, счел за лучшее затаиться, подождать того неизбежного и, как ему казалось, скорого часа, когда утоливший свою похоть волк отпустит на свободу приевшуюся овечку. При этом он пребывал в жесточайшей депрессии, которую тщетно пытался развеять Мольер, специально по этому случаю включивший в одну из своих пьес фразу: «Делить супругу с Юпитером отнюдь не зазорно».

Маркиз де Монтеспан придерживался иного мнения на этот счет, но все же в глубине души, наверное, не терял слабой тени надежды… Эта надежда на возвращение жены подпитывалась еще и тем обстоятельством, что ее отношения с королем носили характер не периодических тайных свиданий, способных долгие годы поддерживать огонь любовного костра, а практически совместного проживания во дворце, когда фаворитка становится некоей эрзац-супругой, что неизменно должно было бы привести к взаимному охлаждению.

Маркиза переселилась во дворец сразу же после первой ночи, проведенной на королевском ложе, когда она оглашала монаршьи апартаменты дикими криками удовлетворенной похоти, пугавшими стоявших на часах швейцарских гвардейцев и доставлявшими огромное удовольствие королю, принимавшего, как и многие мужчины, эти крики за выражение подлинной страсти.

Но красавица маркиза обладала еще целым рядом качеств, совершенно неизвестных ее благоверному и накрепко привязавших к ней неуемного короля. Кроме имитации бешеной, испепеляющей страсти, она умела поддерживать в Людовике постоянное, непреходящее желание обладания ею, близкое к тому состоянию, которое медики определяют как сатириазис, но направленный лишь на определенный объект.

Во время близости маркиза де Монтеспан умелым сочетанием приемов традиционного соития с элементами петтинга, орального и анального секса вызывала у своего партнера не только постоянное желание обладать ею, но и чувство гордости за свои уникальные данные, способные, как оказалось, реализоваться с этой и только с этой женщиной…

Оставив попытки каким-то образом воздействовать на обуянного похотью молодого короля, покинутый муж после нескольких недель бесплодного ожидания возвращения блудной овечки уехал в свое имение, где последующие три месяца провел в состоянии черной меланхолии.

Достигнув апогея отчаяния, маркиз устроил нечто вроде театрализованной траурной церемонии.

В пиршественном зале помещичьего дома был выставлен гроб, вокруг которого собрались слуги и соседи.

Маркиз де Монтеспан появился в дверях и, не переступая порога, вскричал утробным голосом:

— Да распахните же пошире двери! Неужели вы не видите, что я не могу войти! Мне мешают мои рога!

Он вошел в зал лишь тогда, когда двери были сняты с петель. Произнеся довольно продолжительную и эмоциональную надгробную речь, маркиз распорядился пронести гроб по улицам близлежащего селения и опустить в могилу на сельском кладбище.

После этого он поехал в Париж и, как был, в траурном облачении явился во дворец. В приемной король участливо спросил, по случаю какого несчастья он носит траур, на что маркиз де Монтеспан ответил:

— У меня, ваше величество, умерла жена.

Людовик весело рассмеялся, оценив мрачное остроумие бывшего владельца своего последнего приобретения, а маркиз по простоте душевной усмотрел в этом добрый знак. Вот тогда-то он и обратился за советом к своему знакомому шевалье де Грие, которого считал знатоком светской жизни, — опять-таки по простоте душевной, — а тот не придумал ничего лучшего, чем привести его к Анжелике в надежде на то, что эта обворожительная женщина с неженским умом сможет дать какой-нибудь нестандартный совет в совершенно стандартной ситуации, которую маркиз де Монтеспан упорно продолжал считать чем-то из ряда вон выходящим.

Попрощавшись с Анжеликой, маркиз и шевалье вышли на улицу, где последний, отчаянно жестикулируя, довольно долго успокаивал безутешного мужа, после чего, махнув рукой, пошел прочь.

Маркиз де Монтеспан некоторое время стоял на тротуаре в глубоком раздумье, затем, видимо, придя к какому-то решению, быстро направился к ожидающему его экипажу.

Предвкушая стремительное развитие событий, я вскочил на подножку его кареты, которая, с грохотом промчавшись узкими, мощенными неровным булыжником улицами, миновала заставу Сен-Дени и по разбитой, с глубокими колеями, наполненными жидкой грязью, дороге направилась на север.

Карету нещадно трясло. Казалось, этому путешествию не будет конца, но примерно через полтора часа пути мы остановились у ограды, окружавшей тогда еще недостроенное, но уже безмерно величественное здание самого роскошного из всех европейских дворцов того времени, да, пожалуй, и всех последующих.

История его началась в 1624 году, когда по приказу Людовика XIII там был построен небольшой охотничий замок, который по воле его сына, Людовика XIV, был впоследствии реконструирован и расширен до его нынешних циклопических размеров, когда лишь его восточный фасад имеет протяженность в 680 метров, а дворцовый парк обслуживает тысяча садовников.

Версальский дворец ослепляет, подавляет своим агрессивным величием, своим обилием барельефов, колонн розового мрамора, балконов с позолоченными решетками и бесчисленных лестниц, каждая из которых могла бы стать жемчужиной экспозиции любого музея.

Главный Дворцовый Комплекс по праву считается ярчайшим образцом французского классицизма и достойным памятником гениальным архитекторам Лево, Ардуэн-Мансару и Ленотру.

Он начинается с полукруглой Оружейной площади, откуда открывается прекрасный вид на дворец, имеющий три последовательно расположенных двора: двор Министров, где сейчас красуется конная статуя Людовика XIV, далее — Королевский двор, куда позволялось въезжать только королевским каретам, и Мраморный двор, окруженный корпусами охотничьего замка Людовика XIII, к которым впоследствии были достроены два изящных крыла.

Внутри главный корпус ансамбля представляет собой анфиладу роскошно оформленных залов, где мрамор органично сочетается с бархатом и тонкой резьбой по дереву самых экзотических пород.

Версаль

Подавляют своим величием Пантеон греческих богов с его великолепными мраморными статуями, Королевская часовня, Салон Венеры, Салон Аполлона и Зал Зеркал, где установлены семнадцать огромных зеркал, создающих впечатление бесконечности этого роскошно убранного пространства.

Атмосфера роскоши царит и в Галерее битв, стены которой украшают 30 батальных полотен и 15 бронзовых пластин, на которых выбиты имена героев. Тут же выставлены бюсты восьмидесяти двух выдающихся полководцев Франции.

В дворцовый комплекс входят и два великолепных сооружения, свидетельствующих о том, что мужчины все-таки умеют быть благодарными за впечатляющие проявления женской любви.

«Большой Трианон» — дворец из розового мрамора, построенный Людовиком XIV для мадам де Ментенон. В начале XIX столетия там проживал Наполеон I со своей второй женой Марией Луизой.

«Малый Трианон», возведенный Людовиком XV для мадам де Помпадур, а при Людовике XVI ставший резиденцией королевы Марии Антуанетты…

Но ненадолго. Когда разразилась революция 1789 года, двор Людовика XVI перебрался в Париж, а Версальский Дворцовый Комплекс стал постепенно приходить в запустение.

В 1837 году Луи Филипп Орлеанский, провозглашенный королем Франции, реставрировал Версаль и создал в нем Музей истории Франции. В 1870 году здесь состоялась церемония коронования немецкого императора Вильгельма Прусского.

В 1875 году во дворце была торжественно провозглашена Французская республика, а в 1919 году подписано Версальское соглашение о мире с Германией…

…Маркиз де Монтеспан вышел из кареты и замер в нерешительности, видимо, составлявшей одну из основных черт его характера. Затем, поблуждав некоторое время перед воротами, он подошел к дворцовой ограде и замер, вцепившись руками в кованые железные прутья.

А я направился вперед, к главному корпусу, по обе стороны которого громоздились строительные леса. У меня не было какого-либо конкретного плана, и я полностью положился на случай, который в этих стенах не должен был заставлять ждать себя слишком долго.

Идя по галерее, я то и дело встречался с хорошенькими горничными, которые с какой-то непонятной торжественностью несли богато украшенные ночные вазы.

Едва успев подумать о том, что в эпоху абсолютизма оправка во дворце происходит, очевидно, в строго определенное время, я поравнялся с полукруглой нишей, где довольно солидного вида дама занималась любовью с юным пажом, издавая при этом громкие стенания, напоминающие волчий вой в лунную ночь.

Миновав нишу, я отметил про себя, что дама, несомненно, была инициатором данного rendez-vous и стремилась при этом не столько к наслаждению, сколько к публичной демонстрации своей сексуальной востребованности, которой, кстати, нежный возраст партнера явно придавал оттенок сомнительности.

И тут меня стала обгонять целая вереница служанок с ведрами, наполненными водой, от которой шел густой пар. Почему-то решив, что эта вода является предвестницей случая, который непременно должен был представиться мне во дворце «короля-солнце», я направился следом за служанками и вскоре оказался в довольно обширном, замысловато оформленном розовым шелком помещении, в центре которого возвышалась ванна в виде огромной мраморной раковины.

Ванна была примерно на треть наполнена водой, вероятно, холодной. Служанки с ведрами горячей воды выстроились неподалеку, после чего из боковой двери появилась молодая, в скромном платье, но весьма надменного вида особа, должно быть, камеристка знатной дамы. По ее знаку служанки начали по очереди подходить к ванне и выливать в нее воду из своих ведер. После седьмого или восьмого ведра камеристка, попробовав температуру воды обнаженным локтем, знаком отослала служанок. Затем она достала из резного шкафчика несколько склянок и высыпала небольшую часть содержимого каждой из них в воду, которая тут же вспенилась и приняла изумрудно-голубой оттенок, а воздух в комнате наполнился терпким и пьянящим ароматом.

Приблизившись к боковой двери, камеристка негромко постучала и, слегка приоткрыв ее, произнесла не без некоторой торжественности:

— Ванна готова, госпожа маркиза!

Мои догадки полностью подтвердились, когда в комнату вошла высокая статная женщина с распущенными светло-русыми волосами в халате из какой-то необычайно мягкой ткани розового цвета, струящейся замысловатыми складками. Приблизившись к ванне, она вдохнула исходящий от нее аромат благовоний и удовлетворенно кивнула, после чего камеристка поклонилась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

А маркиза де Монтеспан, муж которой в это время пытался охладить пылающую голову холодным металлом дворцовой ограды, грациозным движением руки распахнула халат и он сполз к ее ногам, как полотно к пьедесталу на церемонии открытия памятника. Разве что без пушечной пальбы.

Да, этой даме было что предъявить в качестве неоспоримого аргумента в состязании с любой конкуренткой, включая, конечно же, и тщедушную Лавальер, ее предшественницу, которая, казалось бы, воплощала господствующую тенденцию изобразительного искусства средневековья в форме идеализированной асексуальности.

У средневековых художников отсутствует интерес к обнаженному телу — вероятному объекту сексуального притяжения. У них нагота — это просто человек без одежды, вне каких-либо половых проявлений, как Адам и Ева до своего грехопадения.

Вероятно, пресыщенному Людовику в определенный период времени хотелось сжимать в объятиях женщину именно такого типа, что придавало особую пикантность этой стороне его бытия.

Время, однако, не стоит на месте, и то, что еще вчера казалось непревзойденным шедевром, сегодня воспринимается как хлам, которому место если не на мусорке, то уж точно на блошином рынке.

И вот на полотне картины бытия возникает новая женская фигура, та, что я сейчас наблюдал на расстоянии нескольких шагов, с классически красивым капризным лицом, которое, на мой взгляд, несколько портил хищный рот, напоминающий окровавленную пасть пантеры, но при этом с высокой пышной грудью, увенчанной дерзко торчащими вишневыми сосками, со слегка — в рамках самых жестких требований эстетики — выпуклым животом, тонкой талией в сочетании с крутыми бедрами и длинными, в меру полноватыми ногами — воплощение художественных тенденций Ренессанса.

Образ женщины — созревшего, распустившегося цветка, способного дарить всю возможную гамму чувственных ощущений и вызвать тот самый эмоциональный отклик, который ханжи всех времен называют не иначе как кознями врага всего сущего.

Прямая противоположность топ-моделям нашего хот-договского времени, болезненно астеничным, угловатым, со злыми — скорее всего от хронического недоедания — личиками и ногами, напоминающими скорее костыли, чем одну из наиболее привлекательных деталей женского тела, о котором великий Уильям Блейк как-то сказал: «Нагота женщины — дело рук Божьих».

Но вот она повернулась ко мне спиной, поставив ногу на мраморную ступень у подножия ванны, и я не мог не вспомнить строк из Поля Верлена, которые в русском переводе выглядят примерно так:

О попа женская, в сто крат чудеснее любой —

И попки мальчика, и задницы мужской,

Из всех задов — и тут ни дать ни взять, —

Мы будем лишь ее ценить и почитать!

Красавица опустилась в благоуханную воду и раскинулась там, издав стон наслаждения.

Сочтя этот эпизод завершенным, я уже было направился к выходу, когда маркиза неожиданно протянула руку к сброшенному на мраморные ступени халату и вынула из его кармана длинный белый предмет, должно быть, выточенный из слоновой кости, в точности имитирующий мужской половой орган.

В первое мгновение я по простоте душевной удивился тому, что женщина перед любовным свиданием с молодым мужчиной собирается предаться забавам, подобающим скорее одиноким вдовам или некрасивым монахиням, но уже в следующее мгновение устыдился такой наивности, приняв во внимание, что для маркизы де Монтеспан предстоящее свидание — вовсе не источник наслаждений, а работа, сложная, ответственная, в которой, подобно саперу, нельзя ошибиться, нельзя проявить малейшую слабость, ведь на карту поставлен статус второго (а если повезет, то практически первого) лица в государстве.

Посему она должна сегодня предъявить Людовику такой высокий класс сексуальной техники, который неведом никому из ее возможных конкуренток. А если так, то нужно будет с блеском имитировать бурные оргазмы, но ни в коем случае не испытывать их в действительности, потому что повышенная чувственность — источник закабаления женщины, но отнюдь не предпосылка ее победы. Потому-то и потребовался фаллоимитатор в качестве средства предварительной разрядки.

Услужливая память извлекла из какого-то захламленного своего закоулка нечто застольно-эпатирующее:

…Вечером, перед закрытием, покупатель входит в колбасную лавку. Спрашивает сырокопченой колбасы.

— К сожалению, мсье, — разводит руками хозяин, — все уже раскупили. Приходите завтра утром.

— Но как же… А это что? — спрашивает покупатель, указывая на увесистую палку сырокопченой в руках дочери хозяина.

— Ах, это… — пожимает плечами колбасник. — Это — мой зять…

Маркиза погрузила белый жезл в воду и откинулась на пологий край мраморной раковины, вздрагивая и выгибаясь в ответ на движения рук, скрытых обильной пеной. Через некоторое время ее тело забилось в конвульсии, а с чувственных губ сорвался резкий вскрик.

Да, наслаждение может быть целью, а может быть и средством, которое оправдывается целью, не имеющей никакого отношения к этому самому наслаждению…

Я вышел из дворца и направился к воротам, неподалеку от которых продолжал страдать в одиночестве маркиз де Монтеспан. Но когда я приблизился к нему на расстояние примерно в тридцать шагов, меня обогнали двое субъектов, затянутых во все черное, при шпагах и пистолетах, насколько я успел заметить.

Они подошли к маркизу. Один из них что-то произнес, после чего де Монтеспан вдруг как-то сник, будто наткнувшийся на гвоздь волейбольный мяч, и покорно последовал за незнакомцами к стоящей поодаль черной карете.

Уже занеся ногу на ступеньку, он подал знак своему кучеру следовать за ним и скрылся в глубине кареты, которая сразу же помчалась в направлении Парижа.

Так выполнялось распоряжение Людовика XIV препроводить безутешного маркиза в Бастилию, где тот провел достаточно долгое время в философских раздумьях, после чего отправился в свое имение, где проживал до самых последних своих дней.

Достаточно наглядный и при этом далеко не самый жестокий пример проявления абсолютизма.

Этот термин, впрочем, едва ли можно признать точным и исчерпывающим.

В ту эпоху верховная власть во многих странах была либо самодержавно-деспотичной на манер Московии или Османской империи, либо аморфно-коллективной, как в Речи Посполитой, и только лишь небольшое число государств, таких как Франция, Испания или Австрия, тяготели к подлинному абсолютизму, когда в законодательном порядке усиливается процесс централизации и ослабляется влияние представительских органов власти, как и родовой аристократии. Нечто меньшее, чем беспредел восточных владык, но и нечто большее, чем то, что принято называть просвещенной монархией.

Например, при Людовике XIII, отце нынешнего монарха, самой высшей гражданской доблестью считалась преданность королевской особе, безоговорочная, безусловная и беспредельная, что в определенной мере подтверждается следующим историческим анекдотом.

Людовик XIII обращается к придворной красавице графине д’Эспарбэ:

— Вы что же, мадам, спали со всеми моими подданными?

— О что вы, сир!

— Но вы же отдавались герцогу де Шуазелю?

— Он так могуществен…

— А графу де Рошфору?

— Он так остроумен…

— А де Монвилю?

— У него такие красивые ноги…

— М-да… Допустим… Но, черт возьми, ведь герцог д’Омон не обладает ни одним из этих достоинств, и тем не менее…

— О сир! Он так предан вам!

Формулой абсолютизма, формулой эпохи Людовика XIV, можно считать когда-то произнесенную им (или приписываемую ему) фразу, ставшую крылатой: «Государство — это я».

Он буквально излучал непоколебимую уверенность в собственной непогрешимости и универсальности, позволяющей быть авторитетным экспертом по всем без исключения вопросам государственного бытия. При этом он, не обладая сколько-нибудь глубокими познаниями в какой-либо определенной сфере, блестяще владел искусством преподнесения себя в роли олицетворенной истины.

В своем письме к маркизу де Вилару (от 8 сентября 1688 года) Людовик XIV заметил: «Приумножать собственное величие — наиболее достойная и наиболее приятная деятельность суверена».

И он приумножал это величие, не жалея ни времени, ни усилий. Его роскошный дворец в Версале излучал такое нестерпимо яркое великолепие, что оно способно было озарить всю Францию и вселить в каждого француза непоколебимую уверенность в благополучии и необоримой силе государства, которое замыкалось всего лишь на одном человеке, названном «король-солнце», Roi Soleil.

Он и сам по себе был довольно впечатляющей рекламой величия Франции: высокий, красивый, величественный, к тому же прекрасный наездник, смелый охотник, талантливый артист, баловень женщин и воинствующий оптимист.

Он любил устраивать пышные празднества, воспроизводящие дух античных вакханалий, с их массовыми совокуплениями и возлияниями в честь Венеры и Бахуса.

Высшее католическое духовенство, как это всегда бывает в тех случаях, когда не затрагиваются его коренные интересы, смотрело сквозь пальцы на эти языческие оргии, в которых тайно принимал участие сам Арле де Шанвалон, архиепископ Парижский, которому немало перепадало от королевских щедрот и дорогих вин, и недорогого женского тела, да еще и, как правило, увенчанного графской или герцогской короной.

Де Шанвалон, человек патологически жестокий, развращенный и коварный, имел огромное влияние на короля, которого неудержимо тянуло к пороку в любых его проявлениях. Только этим влиянием и можно объяснить такой немыслимый по своему державному вероломству поступок, как отмену Людовиком XIV в октябре 1685 года принятого его отцом на вечные времена Нантского эдикта, гарантирующего Франции веротерпимость и категорически исключающего рецидив Варфоломеевской ночи, когда была устроена массовая резня гугенотов.

Если фраза «Государство — это я» и впрямь означала нечто большее, чем эффектное сотрясение воздуха, то налицо была величайшая государственная подлость, которую не могут оправдать никакие фарисейские соображения типа «единство нации» или «благо большинства народа» — стандартный камуфляж самого плебейского вероломства тех, кто так гордится незапятнанностью своей аристократической чести.

Людовик XIV

«Короля-солнце» без преувеличений можно сравнить с роскошной придворной дамой в очень дорогом платье, надетом на весьма несвежее белье.

После отмены Нантского эдикта с благословления короля и католической Церкви начались так называемые драгонады — военно-полицейские акции, направленные на окончательную ликвидацию протестантизма во Франции. Вследствие этих варварских акций миллионы продуктивных и добропорядочных французских подданных вынуждены были либо покинуть родину, либо стать жертвами кровавых репрессий, как это описано в романе Анн и Сержа Голон «Анжелика в мятеже».

Помимо преследования гугенотов драгонады были средством борьбы с феодальной децентрализацией, характерной для эпохи позднего средневековья, а следовательно, средством всемерного укрепления абсолютизма. Налицо был явный парадокс: с одной стороны, абсолютизм подавлял определенные проявления старого феодального порядка, а с другой — стал последним оплотом феодализма в борьбе с нарождающимся буржуазным общественным строем.

Ситуация была кризисной и, как всегда бывает в подобных случаях, способствовала формированию пессимистического мироощущения, которое выражалось в фатализме, отрицании разумности всего сущего, принижении роли человека как субъекта бытия и нравственном нигилизме.

Наблюдалось тотальное падение нравов. Проявления этого падения были совершенно откровенными и вызывающе дерзкими. В Версальском парке, например, отнюдь не выглядели непристойной экзотикой сексуальные сцены с участием изящных кавалеров в напудренных париках и прекрасных дам с задранными до пояса пышных юбках с буфами. И это среди бела дня и на фоне прелестного ландшафта, что в немалой степени способствовало эстетизации таких фрагментов грандиозного спектакля, именуемого правлением «короля-солнце».

Следует заметить, что звонок к началу действа подобного рода прозвенел еще в начале века абсолютизма, гораздо раньше коронования Людовика XIV, так что его следует считать не столько автором, сколько вдохновенным продолжателем идеи королевского всемогущества и, как следствие, королевской вседозволенности.

Царствование его отца, Людовика XIII, было, по сути, игрой в государственное правление совершенно безответственного и капризного баловня всех окружающих, прозвавших его Справедливым просто так, чтобы сделать ему приятное. Жалко, что ли?..

Это был классический маменькин сынок, которому в детстве было дозволено все, что бы ему ни пожелалось. В возрасте двенадцати лет он беспрепятственно входил в спальню к своей гувернантке и ощупывал ее с ног до головы. По свидетельству придворного лекаря, этот милый мальчуган требовал, чтобы все родственники обоих полов любовались его эрекцией и на все лады превозносили мощь полового члена, который, как отмечал сей достойный эскулап, «поднимался и опускался подобно замковому мосту».

Его женили в четырнадцатилетнем возрасте. На брачное ложе его укладывала мать, которой он через час продемонстрировал красный от девственной крови член и отчитался о процессе дефлорации новобрачной во всех подробностях.

Новобрачная была его ровесницей. Дочь испанского короля Филиппа III Габсбурга, сыгравшая свою роль в историческом действе под именем Анны Австрийской. По свидетельствам современников, это была необычайно красивая женщина, воспетая всеми поэтами своей эпохи. И тем не менее ее коронованный супруг предпочитал обворожительной жене ее многочисленных фрейлин, мелкопоместных дворянок из дальних провинций и даже случайных пейзанок во время загородных прогулок или охотничьих празднеств.

Анна Австрийская не оставалась в долгу, вопреки расхожей версии, почерпнутой в основном из романа Александра Дюма «Три мушкетера», где она поддерживает сугубо платонические отношения с блистательным английским герцогом Бекингемом.

Согласно другим источникам, Анна Австрийская вела оживленную переписку с красавцем герцогом, а когда он приехал во Францию, встретилась с ним в городе Амьене, где, как отмечает хронист, «любезник повалил королеву и расцарапал ей ляжки своими расшитыми штанами…»

Анна Австрийская

При всем этом — что полностью совпадает с версией Дюма — Анна гневно отвергла любовные притязания всесильного герцога Армана Жана дю Плесси де Ришелье, знаменитого кардинала и воина, фактически правившего Францией вместо ее никчёмного супруга.

Ревновал ли он Анну Австрийскую? Действительно ли намеревался опорочить ее в глазах Людовика XIII? Наверное, да, но его действия были мотивированы не столько ревностью или обидой отвергнутого самца, сколько досадой на эту бездумную чету, которая свои удовольствия ставила выше интересов страны, готовой попросту расслоиться, развалиться без мощного цементирующего начала.

Ришелье, которого историк Жюль Мишле назвал «сфинксом в красной мантии», тогда решительно сместил многих наместников провинций и заменил их людьми не столь знатными, но зато мыслящими категориями государственности, а не торгашеского своекорыстия.

Столь же решительно первый министр двора пресекал рецидивы феодального своеволия поместной знати. Многие и многие из разряда «неприкасаемых» угодили если не на эшафот, то за тюремную решетку. Те из них, кто решил укрыться от цепких рук власти в родовых укрепленных замках, вынуждены были в итоге выбирать между срытием наружных стен своих феодальных гнезд и отсидкой в Бастилии.

В довершение ко всему кардинал Ришелье под страхом смерти запретил дуэли — кровавую забаву гордецов, которым было внятно сказано, что дворянин может проливать кровь только на королевской службе, и нигде более.

Конечно, недовольные ответили на эти меры целой серией заговоров, однако они, благодаря разветвленной агентурной сети трезво мыслящего кардинала, раскрывались еще на стадии своего созревания.

Король при этом занимал отрешенно-нейтральную позицию, видимо, отрабатывая прозвище Справедливый, а вот Анна Австрийская откровенно принимала сторону оппозиционеров, так что негативная реакция на ее деятельность со стороны Ришелье была вполне оправдана. Бывают ситуации, когда требуется обезвредить опасного противника, и тут уже не имеет никакого значения, красивая ли это женщина, давний приятель или даже родной брат. Иначе нужно предоставить этому противнику возможность взять верх, победить, однако на подобные мазохистские проявления имеют право разве что частные лица, но никак не государственные деятели.

Однако в 1642 году ушел в безмятежные дали грозный кардинал, а год спустя за ним последовал Людовик XIII, и в Париж приезжает в качестве представителя Ватикана некий Джулио Мазарини, очень скоро ставший кардиналом Мазарини, преемником великого Ришелье.

Сын итальянского рыбака, затем прислужник римского кардинала Бентиволио и его протеже на ватиканском поприще, Мазарини быстро осваивается в новой для него обстановке и очаровывает королеву-регентшу Анну Австрийскую, которая правит страной за малолетнего сына Людовика XIV.

И вот чопорная и надменная королева в свои сорок три или сорок четыре года со всем пылом нерастраченной страсти бросается в скандальную интригу с итальянским авантюристом, бросается безоглядно и бездумно.

Следствием этого был целый ряд политических событий, в частности резкая активизация оппозиционного дворянского движения, названного Фрондой, когда толпы парижан скандировали на площадях Парижа: «Долой Мазарини!», но королева-регентша свои влечения ставила выше соображений гражданского мира в государстве.

Гражданский мир — понятие довольно неоднозначное и требующее неформального подхода, потому что искусственно созданная видимость такого мира чревата гораздо более тяжкими последствиями, чем открытый конфликт, который так или иначе выдохнется, исчерпав себя.

То же самое, что нарыв, требующий не примочек, а скальпеля хирурга.

Отдавая должное кардиналу Мазарини, следует заметить, что в борьбе с Фрондой он проявил себя искусным дипломатом и в то же время достаточно непреклонным защитником абсолютной королевской власти. Этот человек умел, если требовалось, четко произносить слово «нет», и в основном именно за эту четкость он считался одним из самых влиятельных политиков своей эпохи. Он добился политической гегемонии Франции в Европе, прибегая подчас к нестандартным и смелым решениям, по достоинству оцененным его современниками.

Конечно, этот человек был далеко не бескорыстен, если принять во внимание огромное состояние, которое он сколотил, сидя в кресле первого министра французского королевского двора. Что и говорить, он себя не забывал, но при этом не забывал и дело, которому служил.

Мазарини, кто бы и что бы ни говорил о нем, обладал тем, что создал — в той или иной степени, но все же создал, сотворил из ничего что-то, а не наоборот, как многие и многие из тех, кто претендует на славу и вечную историческую память.

А еще он обладал Анной Австрийской, и это было загадкой, над которой ломали головы и современники этой странной пары, и их потомки. Действительно, неужели же Анна Австрийская не могла найти менее компрометирующего сексуального партнера, в особенности тогда, когда он еще не был признанным всею Европой государственным деятелем, а был просто чужеземцем весьма сомнительного происхождения и неопределенных намерений?

Когда в ту пору близкая подруга королевы, герцогиня де Шеврез, как-то завела разговор на эту тему, та расхохоталась:

— И ты веришь этим нелепым сплетням? У нас с ним не может быть ничего общего в этом плане хотя бы потому, что он итальянец. Понимаешь? И-таль-я-нец!

Герцогиня де Шеврез была достаточно опытной женщиной и, конечно же, поняла, что ее подруга имеет в виду так называемую «итальянскую любовь», попросту говоря, анальный секс, который традиционно считается пристрастием всех итальянцев. Но даже если и так, то в чем тут проблема?

Герцогиня пришла к выводу, что Анна лукавит и, что более чем вероятно, вовсю занимается с этим одиозным брюнетом его «итальянской любовью», разве что в знак благодарности за обучение давая ему уроки «французской любви», каковой, тоже традиционно, считается оральный секс.

Вспоминается бородатый анекдот:

— Ваша жена — француженка?

— Нет, я сам ее научил.

Так или иначе, но версия относительно привязанности Анны к Мазарини на почве сексуального гурманства была одной из самых распространенных и в то время, и в последующие. Впрочем, версия — это всего лишь предположение, не более того…

В принципе этот роман привлекал к себе внимание прежде всего высоким социальным статусом его участников, а не какими-либо подробностями, которыми в ту эпоху трудно было бы кого-то удивить.

Тогда блистала великосветская гетера Нинон де Ланкло, которую всерьез превозносили как образец добродетели. Благонамеренные матери водили к ней в дом, где процветал самый откровенный, самый изощренный разврат, своих подрастающих дочерей, чтобы те усваивали правила хорошего тона.

Самые ортодоксальные моралисты того времени не находили ничего предосудительного в поведении этой алчной жрицы любви, способной обслужить в течение одного вечера не менее дюжины достаточно требовательных сластолюбцев.

Мольер, страстно порицавший порок в своих знаменитых комедиях, не только благосклонно отзывался о Нинон де Ланкло, но и увековечил ее в образе Селимены. Впрочем, ситуация отнюдь не нова: античные драматурги часто увековечивали известных гетер в обмен на ласки достаточно высокого класса, так что великий французский комедиограф, весьма вероятно, попросту пошел по стопам Аристофана или Евполида.

Как и Людовик XIV, став королем, пошел по стопам своего отца в плане исполнения роли капризного баловня, которому ни в чем не должно быть отказа, потому что он есть государство, истина в последней инстанции, животворное Солнце и никак не иначе… Его Версаль был, бесспорно, самым блестящим из королевских дворцов Европы. Великолепные празднества, балы, спектакли, фейерверки, немыслимая, фантастическая, режущая глаз роскошь придавали Версалю статус законодателя мод, манер, нравов — всего того, что принято считать великосветской жизнью в самом широком смысле этого понятия.

Элементами этой жизни были и возникшие при Людовике Парижская Академия наук, Королевская музыкальная академия и Обсерватория. Это было необычайно престижно и работало на формирование имиджа неустанного покровителя наук и искусств.

Между прочим, когда в 1665 году была поставлена антиклерикальная комедия Мольера «Тартюф», Людовик горячо приветствовал ее, что не помешало ему строго запретить ее в 1680 году, причем без каких-либо объяснений.

Ему нравилось окружать себя знаменитостями, чтобы на их фоне выглядеть гораздо более мудрым, талантливым, прозорливым, чем любой из опекаемых им создателей признанных шедевров, справедливым и мудрым «отцом» — черта, присущая подавляющему большинству правителей авторитарного толка.

Он изо всех сил старался придать ореол величия своему правлению, но вопиющие расхождения между его фасадом и тылом невозможно было сгладить ни позолотой стен Версальского дворца, ни пышностью королевских выездов, ни ослепляющим блеском бриллиантов, которые любвеобильный король раздаривал своим многочисленным фавориткам.

Пожалуй, именно эти женщины и придавали эпохе ту яркость, которую услужливые историки преподнесли потомкам как блеск державного величия.

В свое время Анна Австрийская была всерьез обеспокоена повышенной влюбчивостью своего подрастающего сына и, чтобы надежно разграничить в его сознании такие понятия, как «любовь» и «секс», приказала своей доверенной фрейлине мадам де Бове, на редкость непривлекательной особе, способной внушить устойчивое отвращение к радостям любви, преподать урок интимной близости пятнадцатилетнему Людовику XIV.

Урок прошел успешно, но едва ли достиг поставленной цели: юный король не избавился от влюбчивости, но при этом проявлял абсолютную всеядность относительно физического обладания представительницами противоположного пола.

Их было бесчисленное множество в его бурной жизни, голубоглазых блондинок и смуглых брюнеток, статных красавиц и худосочных дурнушек, сдержанных умниц и крикливых дур, столичных жеманниц и неотесанных провинциалок — нескончаемый калейдоскоп раскинутых ног, схематическим изображением которых с полным на то основанием можно было бы дополнить его королевский герб.

В юные годы Людовик был страстно влюблен в красавицу Марию Манчини, племянницу кардинала Мазарини, и даже всерьез намеревался жениться на ней. Несмотря на весьма выгодные перспективы, которые сулил этот брак, Мазарини, к чести своей, не только не воспользовался сложившейся ситуацией, но и со всей решительностью воспротивился матримониальным устремлениям молодого короля.

Мария Манчини

Согласно воле кардинала Мария Манчини в спешном порядке была выдана замуж за коннетабля Колонну. Вторая племянница Мазарини — не менее очаровательная Олимпия Манчини — во избежание весьма вероятных брачных притязаний короля была обвенчана с графом Суассонским.

Мазарини настаивал на брачном союзе Людовика с испанской принцессой Марией-Терезией, рассчитывая на позитивные изменения в отношениях между Францией и Испанией после того, как породнятся их королевские семьи.

Этот брак вскоре был заключен, и во дворце поселилась молодая королева, маленькая, полная, тихая, какая-то размытая на фоне своего блистательного супруга, рядом с которым она напоминала морскую свинку в обществе павлина.

Она не претендовала на супружеское внимание Людовика, почти все свои дни проводя за книгами или в неспешных беседах со своею свекровью, а ночи — в ожидании мужа, который крайне редко посещал ее спальню, ссылаясь на дела государственной важности.

— Увы, дорогая, — часто говаривал он, — государство властно требует моей постоянной заботы, оно отнимает у меня все силы, как ненасытный вампир, но что поделать, если мы неразделимы подобно Солнцу и нашей грешной Земле… (в ту пору Земля уже была официально признана планетой Солнечной системы.)

Если он произносил подобные слова в присутствии фрейлин своей супруги, каждая из которых побывала в роли ночного сосуда для сброса королевской сексуальной энергии, они предпринимали отчаянные усилия, чтобы не расхохотаться.

Мария-Терезия

Более или менее постоянной интимной подружкой Людовика была жена его кузена, герцогиня Генриетта Орлеанская, озорная, веселая, своевольная красавица, которая не находила нужным скрывать свою связь с королем, но и не использовала эту связь для достижения каких-либо практических целей, в отличие от многих и многих придворных дам, которые почему-то считали пятнадцатиминутную близость с первым лицом государства достаточным основанием для претензий на все мыслимые жизненные блага.

Людовик был достаточно щедр, однако никогда не смешивал такие разные по своей сути понятия, как праздник любви и случайное соитие, которому только уж очень ограниченные натуры способны придать сколько-нибудь серьезное значение.

Женщина, не вызывающая желания повторить с нею первый эротический контакт, едва ли достойна воспоминаний, не говоря уже о чем-то более предметном.

Генриетта Орлеанская в достаточной степени импонировала Людовику и своей телесной раскрепощенностью, и азартным эпикурейством, так что этот летучий союз людей, в принципе не имевших никаких обязательств или претензий по отношению друг к другу, мог бы существовать очень и очень долго, не случись одно непредвиденное обстоятельство…

В свите Генриетты Орлеанской была одна юная дама, не блиставшая красотой в стандартном понимании этого слова, мало того, с довольно явственными следами на бледном личике с огромными серыми глазами перенесенной в детстве оспы, да и к тому же слегка прихрамывающая.

Генриетта Орлеанская

Атмосфера культа физического совершенства, царившая в придворных кругах, где эталоном нормы был рослый красавец с грацией племенного жеребца, при этом в горностаевой мантии и с золотой короной на гордой голове, обрамленной роскошными темными локонами, совершенно однозначно отводила этой бледнолицей хромоножке роль если не уродицы, то, по крайней мере, сторонней наблюдательницы на бесконечном празднике плотского буйства, не сдерживаемого никакими нравственными барьерами.

Но вот в один из шумных праздничных вечеров в Фонтенбло, когда озорная Генриетта Орлеанская, в образе мифической нимфы, полуобнаженная и разгоряченная танцем, вела короля, одетого сатиром, в шалаш, специально предназначенный для любовных игр, он неожиданно встретился глазами с белокурой хромоножкой, которую раньше старался не замечать, дабы не оскорблять свой эстетический вкус.

Сейчас он прочитал в ее взгляде такое восторженное, такое самозабвенное обожание, в котором не было и тени надежды на взаимность, а лишь безмерное счастье видеть его, дышать одним воздухом, ходить по его следам, что в беспечной душе Людовика будто встрепенулась и забила крыльями доселе дремавшая птица, наполняя ее сладкой тревогой.

Он вошел с Генриеттой в шалаш и с честью оправдал все ее ожидания, но это соитие, в отличие от сотен других, когда они доставляли безмерную радость друг другу, было каким-то обыденным, чем-то вроде добросовестного исполнения супружеского долга с единственной целью продолжения рода, не более того…

А выйдя из шалаша, Людовик снова натолкнулся на взгляд огромных серых глаз, и он, может быть, даже впервые в жизни испытал чувство стыда, правда, без осознания его причины, отчего сладкая тревога заполнила всю душу и заставила побледнеть румяные щеки беспечного баловня судьбы.

Обладательницу серых глаз звали Луизой де Лавальер.

Она стала, пожалуй, единственной из фавориток Людовика XIV, которая совершенно искренне полюбила самого короля, по меткому выражению госпожи де Кайлюс, а не его величество.

И он ответил ей пылкой взаимностью.

Да, есть женщины, казалось бы, совершенно неспособные задержать на себе ищущий мужской взгляд, но если уж он остановится на какой-то из них и проникнет в то, что доступно пониманию лишь истинных ценителей женской природы, то после этого вряд ли удовлетворится каким-либо стандартом внешней притягательности.

Луиза де Лавальер

Так было и в данном случае.

Но Луиза — причем именно в этот и ни в какой иной период — привлекла к себе пристальное внимание не только короля, но еще двух мужчин, один из которых, граф де Гиш, вовремя догадавшись о начале ее романа с королем, благоразумно поспешил уйти со сцены, а вот второй — министр финансов Никола Фуке, искренне веривший во всесилие оседланного им золотого тельца, поплатился за свое соперничество, вернее, только за попытку соперничества с «королем-солнце», самым жестоким образом.

Никола Фуке, бесспорно, в определенной мере опередил свое время. Денежные мешки лишь через сто лет возьмут на себя смелость открыто выказывать свое презрение дворянской бедности, а пока что самый бедный мушкетер королевской гвардии занимал в обществе неизмеримо более высокое положение, чем самый богатый буржуа.

Да, третье сословие уже тогда, во второй половине XVII столетия, начало поднимать голову в Англии, где оно свергло и казнило короля, в Нидерландах и еще в целом ряде стран, но только не во Франции, где сильна была государственная власть, которая не позволяла деньгам стать эквивалентом власти или знатности, тем самым поддерживая необходимый баланс между материальной и духовной сторонами жизнедеятельности страны.

Уже было осмеяно бескорыстие Дон Кихота, но по крайней мере во Франции никто еще не осмеливался возводить в абсолют прагматизм Санчо Пансы.

Фуке же решился предпринять нечто подобное, видимо, исходя из того (и совершенно напрасно), что именно он оплачивал все празднества, все грандиозные начинания и все капризы «короля-солнце».

16 августа 1661 года он устроил роскошный праздник в своем новом дворце с мраморными лестницами и позолоченными залами, куда, естественно, был приглашен король со своими приближенными. На этом празднике состоялась премьера комедии Мольера «Досадный случай».

Все происшедшее там можно с полным на то основанием назвать не иначе как досадным случаем. Король не смог подняться над жгучей завистью, вызванной столь кричащей роскошью дворца министра финансов. Тема такой испепеляющей зависти нашла свое отражение в «Анжелике», когда Людовик жестоко мстит графу де Пейраку за роскошь его дворцов, за его ум и образованность и за не расхожую красоту его жены.

Второй причиной вспышки королевского гнева послужило предложение, сделанное Фуке, не подозревавшем об уже начавшемся ее романе с Людовиком, Луизе де Лавальер двадцати тысяч золотых пистолей за ночь любви.

Этот досадный во всех отношениях случай имел своими последствиями почти десятилетнюю связь короля с Луизой, а также арест и заключение в тюрьму Никола Фуке, где он пребывал до конца своих дней.

Странно… Мудрец и талантливый финансист Фуке, отлично зная, с кем имеет дело, тем не менее решился на заведомо самоубийственный поступок, демонстрируя столь вызывающее богатство патологически завистливому и капризному Людовику, который так и не усвоил известную еще с античных времен истину относительно того, что гораздо важнее властвовать над теми, кто имеет деньги, чем иметь их самому.

Что же касается предложения Луизе тех двадцати тысяч, то здесь действительно имел место досадный и непредвиденный случай, который подлил масла в огонь мстительного гнева Людовика, ни в чем не терпевшего соперничества.

Он не побеждал своих соперников, явных или мнимых, он их попросту устранял со своего пути, как устранил Никола Фуке, графа де Пейрака или, к примеру, маркиза де Монтеспан, который отнюдь не был его соперником, а только лишь позволил себе скорбеть по поводу лишения его законной жены.

Как и все иные честолюбивые монархи, Людовик XIV мечтал о военной славе. Однако по характеру своему он отнюдь не был воином, и это обстоятельство не могло не вступить в противоречие с той практической стороной военного дела, которой сопутствуют изнурительные походы, грязь, лишения, грохот орудий, стоны умирающих и обезображенные трупы. Разумеется, все подобное решительно отторгалось его натурой Нарцисса и сибарита.

Жаждая военной славы, он при этом оставался не более чем умозрителем, своего рода шахматистом, который вместо батальонов на полях кровавых сражений предпочитает передвигать на клетчатой доске пешек и слонов.

Умозрителем он, при всем при том, был достаточно опасным, искренне верившим в то, что удел Франции — всеевропейское господство, достижение которого является, как говорится, делом техники.

Ввиду всего этого не такими уж неуместными представляются сравнения этого изнеженного красавца с Наполеоном или Гитлером, разумеется, лишь в плоскости намерений, однако, как заметил когда-то один из древних мудрецов, промахнуться может удар, но намерение не может промахнуться…

Людовик XIV вел четыре войны, намереваясь отхватить себе самые лакомые куски европейского пирога и кое-что действительно отхватил, но не столько вследствие успешной реализации военного таланта, сколько необычайного везения, столь часто сопутствующего этому баловню Фортуны.

Характерные особенности военной деятельности Людовика достаточно точно отражает следующий эпизод. Когда он отправился в расположение северной группы своих войск, чтобы повести их на завоевание Фландрии и Брабанта, за ним последовала королева, разумеется, в сопровождении всего двора.

Это в немалой степени напоминало поход сирийского царя Антиоха III Великого на завоевание Индии в 206 году до н. э. Тогда в этом военном походе, больше напоминавшем выезд на пикник, помимо необходимой в таком случае армии, участвовала вся царская семья, со всеми тетушками, дядюшками, свояченицами и, естественно, любовницами первого лица государства.

Столь же опереточным должен был выглядеть и военный лагерь французской армии, расположенный в живописной долине неподалеку от городка Ла-Фер, когда к нему приближался длинный красочный кортеж из множества карет и расфранченных всадников и всадниц.

В головной карете ехала королева, строго-настрого запретившая кому бы то ни было обгонять ее, так как она желала первой приветствовать короля.

Когда кортеж уже спускался с холма, приближаясь к расположению войск, Луиза де Лавальер, ехавшая верхом, хлестнула своего коня и стремглав помчалась туда, где развивался королевский штандарт.

Королева была в бешенстве, но что уж тут поделаешь…

И на глазах у всей армии король бросается навстречу своей фаворитке! Он страстно целует ей руки и смотрит с таким вожделением, что, зная его характер, можно было бы не удивиться, если бы он выхватил Луизу из седла и тут же занялся бы с ней любовью.

Но Людовик сдерживает свой страстный порыв. Он приближается к карете супруги, бросает несколько приветственных слов и возвращается к Лавальер, после чего они галопом мчатся к призывно темневшей невдалеке рощице…

Галантный век, что и говорить!

А Лавальер в дальнейшем родила от короля несколько детей, двое из которых выжили и были официально признаны под именами графа Вермандуа и графини Анны Бурбонской.

Нужно заметить, что Луиза ни в коей мере не обладала традиционной наглостью королевских фавориток, которые извлекали максимум пользы из своего статуса. Она не выпрашивала подарков, хотя и не отказывалась от них.

По поручению короля министр финансов Кольбер купил для нее имение Вожур стоимостью в 800 000 ливров, после чего ей был присвоен титул герцогини де Вожур. И все же, как отмечали современники, она никогда ни о чем не просила Людовика и не ставила никаких условий. Когда по его инициативе состоялось усыновление их детей, Луиза не без горечи проговорила:

— Отныне все знают о моем позоре!

Со временем такое отношение к жизни перестало казаться пикантным пресыщенному Людовику XIV, и Луиза де Лавальер удалилась в монастырь, где провела тридцать пять лет из прожитых ею шестидесяти шести.

Там, в монастыре, она вела подчеркнуто аскетический образ жизни, усердно замаливая грехи молодости. Когда в 1683 году умер граф Вермандуа, ее сын, она впала в глубокую депрессию, но вскоре, придя в себя, сказала епископу:

— Сколько слез пролито по поводу смерти сына, чье рождение я все еще не успела оплакать в полной мере!

Вытеснившая Луизу из королевской постели маркиза Атенаис де Монтеспан, очень скоро вытребовавшая себе у короля титул графини, была ее полной противоположностью. Агрессивная красавица, способная шагать по трупам к поставленной цели, она ни в коей мере не стоила ни горестных переживаний ее мужа по поводу «умыкания овечки», ни, пожалуй, слепой привязанности к ней Людовика, чье поведение весьма смахивало на проявления мазохизма.

Она была чрезвычайно развратна, при этом жестока, мстительна и властолюбива. До крайности самолюбивый Людовик покорно сносил приступы ее необузданного гнева, а устраиваемые ею эротические пантомимы с немалым количеством персонажей приводили в смущение даже этого погрязшего во всех мыслимых грехах человека.

Наряду с этим Атенаис де Монтеспан были присущи забавы самого инфантильного толка, когда она запрягала мышей в миниатюрную карету или трогательно ухаживала за своими козами, которые имели право свободно гулять по дворцовым коридорам. Иногда в ее апартаменты приводили медведя, который содержался в специально оборудованном помещении версальского сада.

Дворцовые апартаменты Монтеспан состояли из 20 комнат, в то время как королева располагала всего десятью, включая помещения для фрейлин.

Шлейф за королевой нес паж, а шлейф за Монтеспан — придворная герцогиня. Она была чрезвычайно азартна и проигрывала в карты целые состояния. Однажды фаворитка проиграла 600 000 ливров, а через некоторое время — 4 000 000.

Недалеко от Версаля, в Кланьи, был для нее выстроен роскошный дом, но, когда уже были закончены все отделочные работы, фаворитка заявила, что эта лачуга годится разве что для оперной певички.

Дом пошел на слом, а на его месте был построен дворец, строительство которого обошлось французской казне в 28 000 000 ливров.

Людовик приводил в ее будуар министров, чтобы эта не слишком грамотная наложница одобряла либо отвергала те или иные правительственные программы, разработанные при участии известных ученых и специалистов. Она назначала на высокие должности, давала титулы, возвышала или подвергала опале.

При этом для истории сохранились такие строки, написанные лично «королем-солнце»: «Я всем приказываю: если вы заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более двадцати четырех часов для того, чтобы от нее избавиться».

Те из придворных, кто попытался выполнить это распоряжение, потом имели все основания горько раскаяться в своем простодушии.

Фаворитка издевалась над королевой и устраивала королю сцены ревности в присутствии многочисленных придворных, что тот переносил с поражающим смирением. Скорее всего это смирение было оборотной стороной садизма, проявлявшегося в характере Людовика XIV достаточно явственно, если проанализировать его поступки.

Графиня де Монтеспан родила от него шестерых детей, которых он усыновил и дал им прекрасное содержание, а также еще двоих, о которых король предпочитал не распространяться, потому что к тому времени у него возникли определенные сложности во взаимоотношениях с высшим католическим духовенством, косо смотревшим на этот зачатый в грехе детский сад.

Говорят, что дети якобы привязывают мужчину к их матери. Что ж, вполне вероятно в определенных случаях, но пусть кто-нибудь назовет женщину, которая после восьми деторождений ухитрится сохранить сексуальную притягательность для весьма избалованного, капризного и развращенного партнера, который к тому же является чужим мужем!

Людовик вновь обрел ясность зрения, затуманенного десятилетним сеансом изощренного разврата, и тогда его ищущий взгляд неожиданно остановился на Франсуазе Скаррон, вдове известного поэта Скаррона, которую графиня де Монтеспан опрометчиво взяла в дом в качестве воспитательницы своих многочисленных детей.

Вдова была, хоть и не первой молодости, но достаточно привлекательна, а главное — умна для того, чтобы разыграть перед королем роль этакого ходячего благочестия, которое испытывает невыразимые муки, наблюдая разнузданный разврат, царивший в каждом закоулке огромного дворца, и часто проводит бессонные ночи в молитвах за спасение души христианнейшего монарха, погрязшего в грехе прелюбодеяния.

Стрела попала в цель. Пресыщенный Людовик был заинтригован столь ярким контрастом с этой обезумевшей нимфоманкой Монтеспан. Как и всякий развращенный человек, он проникся жгучим желанием совратить, растлить эту святошу, которая будет терять сознание от ужаса, когда его руки начнут срывать с нее одежду…

Она блестяще, гениально сыграла свою роль, и мсье Мольер, безусловно, много потерял от того, что она не служила в его знаменитой труппе. Так или иначе, но мольеровским Тартюфом в юбке она была, так сказать, в чистом виде.

На самой заре их отношений Людовик присвоил ей титул маркизы де Сюржер и подарил имение, от которого она получила фамилию Ментенон.

Он как-то пригласил новоиспеченную маркизу на очередной смотр дворцовой гвардии, которой гордился с полным на то основанием. На смотре особенно отличились мушкетеры, и король разразился восторженной тирадой в их адрес, на что почетная гостья отреагировала недоуменным пожатием плеч. Это задело Людовика, и вечером того же дня он в присутствии придворных спросил маркизу де Ментенон, почему она столь неодобрительно относится к элитному подразделению его армии.

— Потому, ваше величество, — ответила она, — что во время смотра я, как ни старалась, но не могла отогнать от себя одну неприятную мысль…

— Какую? — спросил король.

— О, я бы не хотела делать ее всеобщим достоянием…

— Но все же, — настаивал заинтригованный Людовик.

— Что ж, ваше величество, я скажу… Меня не покидала мысль о том, что ваши бравые мушкетеры — отчаянные развратники, собственно, такие же, как самый главный из их командиров…

И она выразительно взглянула на короля.

Людовик в ответ лишь отшутился, а когда они отошли в сторону, маркиза, убедившись в том, что ее слов не услышит никто из посторонних, негромко проговорила:

— Я полностью разделяю ваше восхищение этими прекрасными солдатами, ваше величество. Однако узнай вы о том, что кто-нибудь из них похитил жену своего товарища, не думаю, что он после этого остался бы служить в элитном подразделении, даже если бы он при этом был самым доблестным из мушкетеров, а похищенная им женщина — самой последней тварью.

Короля нисколько не покоробил этот прозрачный намек. Напротив, он был покорен столь смелой и откровенной речью, настолько покорен, что очень скоро графине де Монтеспан вежливо, но решительно было указано на дворцовые двери, а воспитательница ее детей сменила свою благодетельницу на королевском ложе.

И у руля управления государством, вслед за своей предшественницей подтвердив знаменитое изречение Людовика XIV: «Как только вы позволите женщине говорить с вами о важных вещах, она тут же заставит вас совершать ошибку за ошибкой», она мягко, ненавязчиво, но достаточно решительно контролировала всю государственную политику Франции.

После смерти королевы Марии-Терезии Людовик в 1683 году тайно обвенчался с Франсуазой де Ментенон в дворцовой часовне.

Ее официальный статус после этого никак не изменился. Она пребывала в нем целых тридцать лет, до самой смерти короля в 1715 году.

Учитывая характерные особенности его ментальности, а также то, что он неоднократно жаловался духовнику Франсуазы на ее фригидность, длительность этой связи была совершенно немыслимой, однако факт остается фактом.

Вот что значит тридцать лет подряд ложиться с мужчиной в одну постель и каждый раз при этом столь талантливо разыгрывать грехопадение…

…Мне стало скучно и неуютно в этой атмосфере раззолоченной фальши. Захотелось вернуться в будуар Анжелики, снова увидеть ее сияющие зеленые глаза, где бушует неподдельная радость жизни, над которой не властны ни короли, ни золото, ни соображения самого высокого престижа.

То, что невозможно ни купить, ни продать, ни подарить, ни выиграть в казино…

Я вскочил на запятки первой попавшейся кареты и через полтора часа тряской езды ступил на горбатую мостовую улицы Вожирар, где располагался особняк Маркизы ангелов, графини де Пейрак.

В будуаре я застал, кроме нее, еще трех молодых дам, две из которых оживленно излагали последние парижские новости тоже достаточно молодой, но весьма сдержанной особе, как я понял из разговора, — жене дипломата, три года прожившей в Лондоне и лишь на днях вернувшейся на родину.

— Что ж, история с маркизом де Монтеспан достаточно тривиальна, — проговорила, покачивая головой, жена дипломата. — Короли мнят себя героическими натурами и при этом жаждут самоутверждения. Но действительно героические натуры для этого надевают доспехи и выходят на поля сражений, а вот иные предпочитают самоутверждаться на женских телах, что неизмеримо безопаснее…

— О, не скажите, Ортанс, — возразила одна из собеседниц, брюнетка с синими глазами и поразительно белой кожей, — ведь существует еще и сифилис, а он пострашнее вражеской пули.

— Да, — согласилась та, — но это как кому повезет. Ведь не каждая же пуля попадает в цель. Даже в Лондоне, где сейчас, кажется, заражено все вплоть до шпилей башен Вестминстерского аббатства, и то находятся оптимисты, которые пускаются во все тяжкие, повторяя при этом нашу французскую пословицу: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

— Между прочим, — проговорила синеглазая брюнетка, — ходят упорные слухи о том, что наш Людовик все же оцарапался об этот шип на розе наслаждений.

— Еще как! — подхватила миниатюрная блондинка с кукольным личиком. — Еще как! Говорят, он недавно заразил мадам де Гаркурт, жену командира роты дворцовых гвардейцев, а она, в свою очередь, вывела из строя не менее дюжины его бравых солдат!

— Да, это весьма похоже на правду, — заметила Анжелика. — Как похоже на правду и то, что будто бы на днях был доставлен в Версаль какой-то ученый азиат, который отныне будет лечить короля и его ближайшее окружение.

— Любопытно, — проговорила, лукаво сощурясь, кукольная блондинка, — смогут ли надеяться быть включенными в список этого «ближайшего окружения» такие люди, как мадам де Гаркурт и ее доблестные гвардейцы?

— А также не менее доблестный супруг мадам де Гаркурт, — добавила синеглазая брюнетка, — а к тому же ревностно опекаемая им младшая сестра мадам де Гаркурт, не говоря уже о ее юной дочери от первого брака…

— О Катрин, довольно! — запротестовала Анжелика. — Довольно об этом атрибуте благородства нашей знати! Поговорим о чем-нибудь более приятном, ну, например…

— О пороках чужой знати, — закончила синеглазая дама, которую хозяйка будуара назвала Катрин. — Не уверена, что это будет приятно, но забавно — наверняка, судя по слухам из Лондона. Не так ли, милая Ортанс? — обратилась она к супруге дипломата.

— О да, — усмехнулась Ортанс. — Настолько забавно, что, пожалуй, достойно даже пера господина Мольера.

— Мы заинтригованы, — захлопала в ладоши кукольная блондинка, — и страстно жаждем незабываемых впечатлений!

Рассказ Ортанс действительно был наполнен весьма забавными подробностями правления английского короля Карла II, хотя… смотря что следует считать забавным…

Один из ярчайших фигурантов той эпохи, Карл II, король Англии и Шотландии, был сыном короля Карла I, казненного при диктатуре Оливера Кромвеля. Он вернулся на родину 29 мая 1660 года, ознаменовав своим возвращением из изгнания реставрацию королевского дома Стюартов.

Англия буквально потрясла его тупой покорностью пуританскому засилью, которое прошило своими нитями все сферы бытия, став не только духовным, но и административным тоталитаризмом.

Таковы были последствия правления Кромвеля.

Чтобы иметь представление о пуританстве, достаточно знать, например, что в их общинах был чрезвычайно развит культ отца, настолько развит, что считалось чем-то само собой разумеющимся решение суда в одном из городов южной Шотландии о казни ребенка, ударившего своего родителя.

Существовал официальный запрет на увеселения, особенно во время Пасхи и Рождества. Посещение церкви по средам и воскресеньям было строго обязательным. Нарушителей этого предписания неотвратимо ожидало тюремное заключение.

Пуританский проповедник Томас Холл в 1654 году издал памфлет под названием «Отвратительность длинных волос…», где сурово осуждалось не только ношение пышных причесок, но также применение румян, мушек и прочих, по мнению автора, средств разжигания похоти у представителей сильного пола.

Краска для лица названа в памфлете «знаком шлюхи», как, впрочем, и декольте, которое приличествует только лишь падшим женщинам, тем, кто «распахивает окна лавки, чтобы привлечь покупателей».

И тем не менее пуритане, те, которые так непреклонно преследовали жизненные радости, вопреки расхожему стереотипу жили в свое удовольствие. Ну, здесь, конечно, следует определиться относительно такого понятия, как «удовольствие». Существует ведь удовольствие пьяного подзаборника и удовольствие меломана…

А пуритане, решительно осуждая любые проявления эротизма даже в освященных Богом супружеских отношениях, при этом вполне лояльно взирали на семьи, которые иначе чем полигамными назвать было невозможно. Пуритане тогда очень близко подошли к официальному признанию полигамии, угодной, по их мнению, Богу, произнесшему (якобы) такую ключевую фразу: «Плодитесь и размножайтесь!» Но только без эротизма, который является врагом всякого тоталитарного влияния. Простое же соитие, включая и групповое, лишено утонченной эротической радости, несовместимой с утилитарностью сексуальных отношений, способствует угнетению человеческого духа и манипулированию им.

Пуританские пастыри, взяв на вооружение сакраментальную фразу о размножении, начали азартно «служить Богу» посредством формирования самых настоящих гаремов (для себя, понятное дело) по примеру известного религиозного деятеля Джона Нокса, утвердившего в Шотландии такую разновидность протестантизма, как пресвитерианство. Он, однако, приобрел самую широкую известность еще и тем, что, будучи дважды женатым, в открытую сошелся с некоей миссис Боуз, почтенной матроной, матерью большого семейства. Затем его своеобразное «служение Богу» распространилось на другой объект — дочь почтенной миссис Боуз, с которой он оформил законный брак.

Уезжая в Женеву с молодой женой, пресвитерианский пастор прихватил с собой и новоявленную тещу, несмотря на достаточно настойчивые протесты тестя, мистера Боуза. Вскоре Джон Нокс пополнил свой гарем некоей миссис Лоук, ее юной дочерью, а также их дебелой служанкой по имени Кэтти. По субботам он посещал храм Божий в сопровождении всех этих женщин, к которым через некоторое время присоединилась и некая миссис Адамсон…

И при всем этом они арестовывали людей за «непристойную брань» или несогласие с требованием священника привести в его дом для ночной «беседы» свою четырнадцатилетнюю дочь.

Как-то во время свадьбы были арестованы подружки невесты, которых обвинили в том, что они нарядили ее слишком вызывающе, то есть красиво.

В другой церкви были арестованы родители ребенка, возразившие против имени, которым священник нарек младенца. Их обвинили в богохульстве, которое приравнивалось к государственной измене…

Вот что сделал с Англией Кромвель, так что, пожалуй, вполне справедливым было постановление парламента от 30 января 1661 года о том, чтобы вышвырнуть его тело из Вестминстерского аббатства — древней усыпальницы английских королей.

Возвращение Карла II, в принципе совпавшее по времени с началом самостоятельного правления Людовика XIV, было ознаменовано шумными празднествами, откровенно бросавшими вызов пуританским порядкам, да и вся эпоха Реставрации в Англии была густо насыщена актами дерзкого ниспровержения основ пуританской морали, тем более, что антипуританам была обеспечена самая широкая поддержка со стороны и королевской власти, и парламента, и общественного мнения соседней Франции, которое, как известно, формировалось исключительно под влиянием «короля-солнце».

Карл во многом ориентировался на Людовика, как, впрочем, большинство европейских монархов той эпохи. Их роднила неуемная любвеобильность, в которой английский суверен мог бы успешно посоревноваться с французским.

Карл овладевал женщинами с азартом коллекционера, но, удовлетворив свое сексуальное любопытство, сразу же утрачивал всякий интерес к очередному приобретению и возвращал его законному супругу (он предпочитал замужних).

Этот король, как, впрочем, и его собрат Людовик XIV, был, конечно, великим развратником, но развратником откровенным, без двойной морали, и кто знает, не лучшая ли это была кандидатура на роль разрушителя липкой паутины пуританства в стране, так долго страдавшей в тенетах этой идеологии?

Кромвель ведь доходил до того, что, уничтожая ирландские города, разумеется, вместе с их населением, ссылался на Божью волю… Клин надо было вышибать клином, и прежде всего при этом следовало любыми способами взорвать изнутри, разрушить основы идеологии узурпатора, наглядно показать, кому и зачем она выгодна…

Но, как известно, всякое ниспровержение, даже совершаемое с самыми благими намерениями, неизменно закусывает удила и заходит слишком далеко в своем ослепленном азарте.

Когда в Лондоне того времени под радостные крики толпы сжигали чучела римских пап и кардиналов, эти чучела предварительно начиняли живыми кошками — для создания звукового оформления такого вот действа…

Король Карл II в те времена оказывал покровительство известному драматургу сэру Чарлзу Седли. Правда, королевские симпатии основывались не на оценке таланта литератора, а на его феноменальной распущенности, которую он еще и выставлял на всеобщее обозрение.

Например, в июле 1663 года Седли крепко выпил со своими приятелями в таверне «Петух», расположенной на Боу-стрит. Достигнув той степени опьянения, которая характеризуется выражением «море по колено», почтенные джентльмены разделись догола и среди бела дня вышли на балкон таверны.

Разумеется, под балконом немедленно собралась толпа зевак, сэр Седли начал обзывать их самыми последними словами, а в довершение ко всему заявил, что он обладает, как было отмечено в судебном протоколе, возбуждающим «порошком, который заставит их жен, равно как и всех прочих женщин Лондона, бегать за ним». Оскорбленные в своих лучших чувствах зеваки попытались было вломиться в таверну, но, найдя ее дверь запертой, ограничились только швырянием камней по балконам и окнам этого достойного заведения. Седли был оштрафован за непристойное поведение, которое привело в восторг короля.

Еще один громкий скандал был связан с архиепископом Кентерберийским Гилбертом Шелдоном, у которого Седли увел девку. Архиепископ метал громы и молнии, к вящему удовольствию Карла II, горячо приветствовавшего любое антиклерикальное выступление, даже самого скандального свойства. Во дворце король требовал неукоснительного соблюдения правил внешней благопристойности, явно подражая в этом Людовику XIV, однако в своих многочисленных резиденциях устраивал массовые оргии, которые мог бы по достоинству оценить Калигула.

Например, один из хронистов Карла II оставил потомкам такую запись о пребывании короля в Арлингтонском поместье: «…B доме полно лордов, дам и кавалеров. Обстановка поражает роскошью и великолепием. В доме ночует госпожа Шлюха. Весь день она ходит в неглиже, и с этой юной распутницей развлекаются все подряд…»

— А через девять месяцев госпожа Шлюха, настоящее имя которой — Луиза Пенсо де Керуай, — закончила свой рассказ Ортанс, — родила ребенка, по общему мнению, от Карла.

Кукольная блондинка захлопала в ладоши, а синеглазая Катрин не без сарказма заметила:

— Что ж, обществу виднее…

— Однако его приговоры не следует a priori принимать всерьез, — проговорила Анжелика. — Оно ведь так любит пошутить…

— И зачастую весьма жестоко, — добавила Ортанс. — Впрочем, вам, Анжелика, это известно, наверное, гораздо лучше, чем любой из нас…

А я подумал о том, что общественное мнение зачастую формируется отнюдь не обществом, а теми, кто имеет возможности навязать ему свою волю, не считаясь ни с его традициями, ни со стереотипами массового мышления.

С 1652 года русский царь Алексей Михайлович начал активно внедрять церковную реформу, которая предполагала достаточно серьезные изменения в православной обрядности, сложившейся на протяжении многих веков. Народ, естественно, не пришел в восторг от такого беспардонного попрания вековых устоев, однако лишь немногие из недовольных решились на открытое неприятие царских нововведений. Начался процесс, именуемый «расколом», когда приверженцы старой веры заживо сжигали себя в скитах, таким образом выражая свой протест против «разгула Антихриста».

В контексте этих событий история боярыни Морозовой в чем-то перекликается с историей Анжелики. Молодая вдова бросила вызов самому царю, категорически отказавшись посещать богослужения по новому обряду. Царь сначала очень обиделся, а затем рассудил, что все складывается как нельзя лучше: Морозова — одна из богатейших помещиц России, следовательно… Дерзкую боярыню вместе с ее сестрой сначала пытали в застенках, потом — публично, хмурым зимним днем 1673 года во дворе Земского приказа, куда сбежалось немало праздного люда.

По свидетельствам хронистов, Морозову и ее сестру, с вывернутыми руками, полчаса держали подвешенными на дыбе, а затем сбросили на землю с довольно большой высоты. После этого обнаженных женщин швырнули на снег, где они пролежали несколько часов со связанными руками. Потом — тюрьма, потом — яма в земле, да еще без пищи и воды.

Ну, а огромное состояние Морозовой, естественно, стало достоянием царской казны…

— Почему сегодня нас постоянно преследуют неприятные темы? — вздохнув, произнесла Анжелика.

— А потому, дорогая, что мы сегодня то и дело говорим о несчастных людях, — ответила ей Катрин.

— Что?! — всплеснула точеными ручками блондинка. — Это короли — несчастные?!

— Увы, Луиза, увы, — безмятежно улыбнулась Катрин. — Как можно назвать счастливым человека, чьи возможности так высоки, а запросы так низменны? Вот удел всех королей…

— Не всех, — возразила Анжелика. — Вы, Катрин, забыли о таком монархе, как Кристина, королева Швеции. Согласитесь, что о ней не скажешь ничего подобного, не правда ли?

Да, мысленно согласился я с Анжеликой, Кристина, действительно, счастливое исключение. В неполных девятнадцать лет она начала править могучей державой, в то время оказывавшей огромное влияние на европейскую политику. Она была энергична и решительна при хорошем образовании и незаурядном интеллекте. Члены Государственного совета вполне искренне признавали ее превосходство в державном мышлении и силе воли. При этом юная красавица, воспитанная отцом в спартанском духе, была прекрасной наездницей, страстной любительницей охоты, ярким воплощением образа мифической богини Дианы.

— Я слышала, она была возлюбленной философа Декарта, — не то вопросительно, не то утвердительно заметила Луиза.

— Кто держал свечу? — пожала плечами Ортанс. — Мало ли что говорят… Хотя…

— А что дурного в том, если бы это было действительно так? — проговорила Анжелика. — Много ли женщин могут похвастать тем, что они когда-либо обнимали великого философа, человека, отмеченного перстом Божьим, а не поставленного на недосягаемую высоту лишь по праву рождения, просто так…

— И при этом еще неизвестно, не зачал ли его скучающей королеве какой-нибудь случайно подвернувшийся конюх! — неожиданно зло заметила Катрин. — Вот мы опять заговорили о том же… Какой-то заколдованный круг.

— Но едва ли это вообще могло быть… — сказала Луиза.

— О чем вы? — спросила Ортанс.

— О романе между Кристиной и Декартом, — ответила блондинка. — Ведь все знают, что она…

— Бог мой, как вы наивны, Луиза, — сказала Ортанс. — Я знаю по крайней мере троих лесбиянок, которые самозабвенно занимались любовными играми с мужчинами. Разве нельзя запрячь в повозку верховую лошадь в случае необходимости?

— В случае необходимости, — повторила Луиза, вскинув указательный пальчик правой руки. — То есть в особом случае.

— А разве любовь — не особый случай? — спросила Анжелика.

И снова я не мог не согласиться с нею.

Королева Кристина — великая женщина, для которой были слишком мелки все существующие стереотипы.

В 1650 году умер Декарт. Узнав об этом, Кристина разрыдалась. Первым ее побуждением было похоронить философа в усыпальнице шведских королей, но друзья Декарта убедили ее в том, что этому человеку больше подходит простой серый гранит, чем беломраморная роскошь.

А Кристина сразу же после смерти Декарта, ко всеобщему изумлению, приняла католичество, отреклась от престола и переехала в Рим. Там она устроила в своем дворце салон, где собирались самые талантливые и образованные люди ее времени.

Церковь, вначале прославлявшая новоявленную католичку, очень скоро начала укоризненно покачивать головой и поджимать губы по поводу ее вызывающей интеллектуальности, свободомыслия и отсутствия комплексов, которое, по мнению той же Церкви, было прямым следствием ее богопротивной лесбийской ориентации.

Королеве Кристине, как необычайно яркой и самодостаточной личности, вовсе не требовалось подтверждать свою значимость демонстрацией способности к деторождению, и она не брала на себя труд это скрывать…

— Исключение, — произнесла со вздохом Катрин.

— Лишь подтверждающее общее правило, — кивнула Анжелика. — А те, другие, они ведь всерьез мнят себя великими! — воскликнула Луиза.

— Как недавно выразился один мудрый человек, — заметила Анжелика, — великие люди отличаются от обыкновенных не более чем размерами своих пороков.

— Хорошо сказано, — проговорила Ортанс. — Кто же этот мудрец, если не секрет?

— Не секрет, — улыбнулась Анжелика. — Это герцог де Ларошфуко, один из светлейших умов нашего времени.

— Придворный?

— Нет. Он избегает шумных сборищ и встретить его можно лишь в салоне мадам де Сабле, где по вторникам собираются самые отчаянные острословы Парижа…

— Как жаль…

— А также в этом будуаре, куда он обещал заглянуть послезавтра в четыре пополудни с двумя-тремя людьми, которых, по его словам, стоит послушать не перебивая.

— Анжелика, вы — чудо!

Анжелика грустно усмехнулась и покачала головой.

II

Портрет эпохи в интерьере

— Нянюшка, — спросила Анжелика, — для чего Жиль де Рец убивал столько детей?

— Все это козни дьявола, моя девочка. Жиль де Рец хотел стать самым могущественным сеньором среди всех.

Анн и Серж Голон. Анжелика

Вечером следующего дня в будуаре снова собралась стайка обворожительных дам.

Теперь их было пять, включая красотку с волосами цвета беличьего хвоста и нежной кожей, настолько тонкой, что сквозь нее просвечивали синие прожилки. Звали ее Мадлен. Она была немногословна, но подчас весьма эмоциональна в своих реакциях на реплики собеседниц.

На этот раз обсуждению подлежала непростая проблема колорита эпохи.

— Взять хотя бы вашу историю, Анжелика, — проговорила Ортанс. — Яркий и сочный мазок цвета загустевшей крови. Основной тон колорита, по крайней мере, каким я его представляю себе…

— О нет, — покачала головой Анжелика, — нет. Это совсем иное… Моя история может ведь иметь место и двести лет назад, и двести лет спустя, согласитесь. Здесь нужны образы, характерные именно для этой эпохи, и никакой другой. Вот, например, барон Жиль де Рец, которым, я помню, нас, детей, пугала кормилица… Он мог жить только в пятнадцатом столетии и ни в каком другом, не так ли?

— Это кровавое чудовище могло жить в каком угодно столетии, — возразила Ортанс. — Я не нахожу в нем ничего оригинального.

— Да дело же вовсе не в оригинальности, — проговорила Анжелика, — а в характерности. Неприступный феодальный замок — гроза окрестных мест, владелец замка — подлинное исчадие ада, сотни безутешных матерей, чьи дети навеки сгинули в мрачных подземельях…

— Я вижу, Анжелика, эта старая история оставила неизгладимый след в вашей душе, — проговорила Мадлен. — Или она слишком живо напоминает вам…

— О нет! — рассмеялась Анжелика. — Вы явно льстите кое-кому из наших общих знакомых, Мадлен! Чтобы совершать злодеяния такого уровня, нужно быть незаурядным человеком. А кроме того, разве маркиза де Монтеспан похожа на девочку-подростка, похищенную из отчего дома черными всадниками свирепого барона? Нет, далеко павлину до коршуна!

…Я знаю историю де Реца. Это была действительно незаурядная личность, жизнь которой можно было бы разделить на два отдельных этапа, при этом настолько несовместимых, что кажется, будто речь идет о совершенно разных людях…

Жиль де Рец (Ре) родился примерно в 1404 году в одной из самых родовитых семей Франции. Естественно, он получил утонченное воспитание и (для своего времени) всестороннее образование. Когда юноше исполнилось 17 лет, он женился на Катрин де Туар, дочери богатейшего из французских дворян, вследствие чего стал считаться одним из самых состоятельных людей в Европе.

Шла изнурительная Столетняя война. Франция все более и более соответствовала понятию «оккупированная территория». Будучи искренним патриотом своей родины, Жиль де Рец отправился к дофину, будущему королю Карлу VII, в замок Шинон, где предложил свою помощь в деле освобождения Франции от иноземных захватчиков. Свое предложение он подкрепил значительной суммой денег — настолько значительной, что ее с лихвой хватило бы на формирование новой армии.

В это самое время в Шиноне появилась Жанна д’Арк. Склонный к мистицизму Жиль де Рец, услышав ее рассказы о видениях и таинственных голосах, призывающих спасти Францию, проникся святостью миссии этой крестьянской девушки и обратился к дофину Карлу с ходатайством о предоставлении ей войска для похода на Орлеан. Карл согласился при условии, что Жиль будет опекать новоявленную спасительницу государства. С тех пор они были неразлучны во всех походах и сражениях. Жиль де Рец относился к своей подопечной как к святой, благоговея перед ней и окружая ее самой трогательной заботой.

После коронования в Реймсе Карла VII барон Жиль де Рец был произведен в маршалы Франции. Но вот случилось так, что во время той злополучной битвы под стенами крепости Компьен, когда преданная своей державой Жанна попала в руки врага, Жиль де Рец находился на другом участке фронта. Узнав о пленении Жанны, он не проявил особого беспокойства, будучи уверенным, что бургундцы не причинят ей вреда, и тут же послал к ним посредника на переговоры о выкупе.

Вопреки ожиданиям, посредник вернулся ни с чем: бургундцы заявили, что будут вести переговоры о судьбе пленницы непосредственно с королем Франции.

Жиль де Рец помчался в ставку Карла VII, но тот попросту спрятался от него. А через несколько дней стало известно о передаче Жанны англичанам. Первым порывом Жиля де Реца было убить вероломного короля, вторым — с небольшим отрядом рыцарей совершить рейд в тыл англичан и освободить Жанну, но и первый, и второй порывы в своем практическом воплощении были обречены на неудачу…

И вот тут-то заканчивается одна жизнь блестящего рыцаря и героя Жиля де Реца и начинается другая, особая, совершенно противоположная первой…

Жизнелюба и эпикурейца будто бы подменили, превратив в мрачного нелюдима, самого себя осудившего на затворничество в родовом замке Машкуле. Там он жадно читал книги Овидия, Валерия Максима и Светония, который своими жизнеописаниями римских диктаторов произвел на Жиля поистине ошеломляющее впечатление. Через некоторое время в замок съезжаются довольно подозрительные личности: алхимики, колдуны, предсказатели и т. п.

Жиль де Рец много времени посвящает занятиям алхимией и поискам философского камня. Он все более и более подпадает под влияние сатанистов, которые слетаются в замок, будто мухи на мед. Один из них, некий дю Месниль, убеждает Жиля подписать собственной кровью соглашение с дьяволом, а в ночь накануне Дня Всех Святых в замковой церкви отслужили дьявольскую мессу.

Но вся эта дьявольщина имела место в общем-то на умозрительном уровне, пока из Флоренции не приехал священник Франческо Прелати, который сразу же по приезде заявил, что существует лишь один способ ублажить Сатану и добиться от него конкретной помощи.

— Что это за способ?

— Извольте, господин барон. Это — кровь.

— Чья кровь?

— Невинных детей, господин барон.

Барон живо заинтересовался этим вполне доступным способом, и уже через несколько дней они с Прелати заманили в замок какого-то мальчика, привели в потайную комнату, затем Жиль совершил с ним акт содомии, после чего мальчик был задушен.

Барон собственноручно вскрыл его грудную клетку и вырвал сердце, которое они со священником Прелати принесли в жертву демону…

Так началась кровавая эпопея одного из самых страшных чудовищ мировой истории.

С 1432 по 1440 год Жиль де Рец умертвил более 800 детей.

Как он писал в своем дневнике, «это было большое удовольствие — наслаждаться пытками, слезами, страхом, кровью…»

Получать это «большое удовольствие» ему помогали верные слуги — Пуату и Генриет. Если в какой-то из вечеров Пуату, предположим, был занят подогревом воды, чтобы после «удовольствия» смыть кровь с пола, то Генриет в это время занимался тем, что в нужный момент перерезал ребенку яремную вену, причем так ловко, что кровь брызгала в нужном направлении — прямо на господина барона, который в этот момент заканчивал сеанс анального секса…

Они с Франческо Прелати часто вызывали духов, приманивая их отрезанными детскими головами.

Детей на заклание поставляли со всех окрестных деревень специальные доверенные люди барона. Иногда он и сам выезжал на «охоту», а иногда дети исчезали во время периодических раздач милостыни, когда опускался мост и во двор замка приходили бедняки из окрестных деревень. Самых красивых детей слуги уводили во внутренние помещения замка под предлогом того, что их на кухне угостят чем-то вкусненьким…

Разумеется, эти дети исчезали бесследно.

По словам слуг маршала, после каждого убийства он ложился в постель и молился. Иногда он купался в свежей крови, распарывая свои жертвы и ложась между ними. Иногда он проводил время, любуясь гниющими головами, пересыпанными солью в сундуках, и целуя каждую из них в губы…

Но тайное рано или поздно становится явным. Несмотря на открытое противодействие многих высокопоставленных особ, Жан де Малетруа, епископ города Нанта, провел надлежащее расследование, в результате которого 14 сентября 1440 года Жиль де Лаваль барон де Рец, маршал Франции, был арестован. Верные слуги — Генриет и Пуату — добровольно вызвались сопровождать своего господина. Вся же остальная нечисть поспешно скрылась, как стая летучих мышей от луча света.

Опираясь на доказательства множественных убийств, содомии и колдовства, трибунал приговорил Жиля де Реца к смертной казни.

Вердикт гласил:

«Повесить и сжечь после пыток. Затем, когда тело будет расчленено и сожжено, оно должно быть изъято и помещено в гроб в церкви Нанта, выбранной самим осужденным.

Генриет и Пуату должны быть сожжены отдельно, и их прах развеян над рекой Луарой».

Это произошло утром 26 октября 1440 года…

— Между прочим, — заметила Анжелика, — по словам няни, когда Жиль де Рец был казнен после публичного покаяния, все матери, чьих детей он убил, надели по нему траур.

— М-да, — покачала головой Луиза, — все большое вызывает невольное почтение…

— Что вы имеете в виду, дорогая? — спросила Мадлен с таким серьезным видом, что Анжелика, Катрин и Ортанс громко прыснули.

— Но далеко не всегда и не все большое вызывает почтение, — заметила Ортанс. — Взять хотя бы Никола Фуке, бывшего министра финансов… Роскошные дворцы, огромное богатство, но разве все это спасло его от королевского произвола?

— Вот это и есть примета нашего времени! — воскликнула Анжелика. — Двести лет назад нантский епископ не без труда добился королевского согласия на арест известного всей Франции злодея Жиля де Реца, который в течение восьми лет убивал безвинных детей, а в наше время кто смог помешать аресту Фуке, никого и никогда не убившего и к тому же щедро оплачивавшего безумную роскошь королевских увеселений?!

— Да, это действительно примета времени, — согласилась Катрин. — Ничто его не спасло… Даже гордый девиз, и тот сыграл роль обвинителя… «Ouo non ascendam!»[1]. И чего он достиг?

— Даже этой худосочной Лавальер, и то… А мне все же не верится, что он предлагал ей эти злополучные деньги, — проговорила Мадлен. — При его возможностях…

— Мне, кстати, Нинон де Ланкло говорила то же самое, — кивнула Анжелика. — А уж она-то прекрасно осведомлена обо всем, что касается жизни двора.

— О, еще бы! — усмехнулась Луиза. — Говорят, что, переспав со всем двором Людовика XIII, эта неувядаемая красавица уже заканчивает освоение двора Людовика XIV!

— Еще одна примета времени, — заметила Ортанс. — Гетеры. Их ведь не было в прошлом веке, разве не так?

И началось живейшее обсуждение проблемы профессиональной любви, действительно, имевшей во второй половине XVII столетия свои характерные особенности, которые можно было с полным на то основанием отнести к деталям портрета эпохи…

…В сравнении с прошлым веком уровень проституции во Франции заметно возрос. Одной из основных причин этого роста можно считать заметный приток в большие города девушек из сельской местности, которые искали работу в качестве служанок, нянь, горничных и т. п. И в ту, и в нашу эпоху именно они составляют основной контингент городских проституток. Тогда в Париже их насчитывалось не менее 20 000, не считая, разумеется, закамуфлированных под модисток, горничных или продавщиц. В маленьких же городах, где в предыдущую эпоху процветали многочисленные бордели, теперь ситуация заметно изменилась.

«Веселые дома», ранее придававшие такой яркий колорит городским жанровым картинкам, теперь либо исчезли с карт этих городов, либо ушли в определенного рода полуподполье, когда в доме благочестивой «тетушки» проживали пять-шесть «племянниц на выданье», так что не было ничего предосудительного в том, что в этот дом приходят «потенциальные женихи».

Что поделать, столь характерная для тех мест мелкая буржуазия уже успела сформировать атмосферу показного благочестия, и эта атмосфера диктовала свои правила социальной игры.

Провинциальные проститутки теперь должны были вести двойной образ жизни: днем они были прачками, швеями, лавочницами, а с наступлением темноты к их официально благопристойным домам пробирались мужья, братья, сыновья, а зачастую и отцы добропорядочных матрон, чтобы удовлетворить свою такую естественную и такую теперь презираемую потребность в телесной любви, избавленной от пут сословной морали. Контингент провинциальных проституток был весьма ограничен, так что «племянницам» приходилось работать довольно напряженно, обслуживая за вечер и ночь не менее чем по 10–15 мужчин.

Особую категорию проституток составляли солдатские девки, сопровождавшие войска в походах. В предыдущую эпоху они обычно выполняли при армии ту или иную хозяйственную работу, но во второй половине XVII столетия эти существа начинают применяться лишь по своему прямому назначению.

Это создавало определенные проблемы для солдат, потому что если раньше любой из них мог заработать сеанс любви, взяв на себя часть трудовых обязанностей походной девки, то сейчас такого рода бартер исключался, а платить ей наличными мог далеко не каждый солдат. Таким вот образом девки получали повышение, переходя из ранга солдатских в ранг офицерских, что отражалось на боеспособности армии, так как офицеры, используя свою власть, нередко подчиняли воинский долг капризам своих походно-полевых жен.

Еще одним объектом традиционного внимания проституток были церковные соборы, на которые съезжались епископы и кардиналы со всех концов Европы.

Святые отцы отнюдь не гнушались услугами жриц Венеры и оплачивали их весьма и весьма щедро. Как не без сарказма заметила Ортанс, они сами у себя покупали индульгенции на отпущение греха нарушения обета целомудрия…

Кроме того, большой наплыв проституток обычно наблюдался в святых местах, но там им составляли могучую конкуренцию многочисленные паломницы, которые таким образом добывали средства на возвращение домой. Это было вполне обычным явлением, которое могло бы вызвать негативную реакцию разве что у мужей этих паломниц, но они находились достаточно далеко, пребывая в полной уверенности относительно богоугодности миссии своих благоверных…

А Париж постоянно кишел проститутками, которые ежевечерне устраивали настоящие парады на центральных улицах и площадях, пешком и в крикливо украшенных экипажах. Некоторые передвигались верхом. Зачастую обслуживание клиентов осуществлялось в близлежащих скверах, а то и просто в темных подворотнях домов.

Во второй половине XVII столетия в Париже появились извозчики, которые были весьма оперативно подключены к сексуальному бизнесу. Извозчичьи кареты служили местом доставки клиентов к проституткам или наоборот, а также достаточно надежным местом сношения, которому мягкое покачивание движущегося экипажа придавало еще большую пикантность.

Кроме того, извозчик зачастую исполнял роль сводника, поставщика «живого товара» разной степени свежести, в зависимости от вкуса и покупательной способности заказчика.

Но основная масса проституток занималась своим ремеслом в публичных домах самых различных категорий и степеней респектабельности — от грязных притонов до роскошных заведений с вышколенным персоналом, которые посещались сильными мира сего.

Как свидетельствуют некоторые описания публичных домов той эпохи, в них, кроме разнообразных и утонченных сексуальных услуг, оказывались и особого рода услуги, включая садомазохистские, изобретение которых невежды почему-то приписывают маркизу де Саду, хотя они были известны еще в Древнем Риме.

Что же до традиционных развлечений, то их ассортимент был чрезвычайно широк. Каждая содержательница борделя старалась перещеголять конкурентов, проявляя при этом максимум предприимчивости и фантазии, так что дочь гаитянского вождя или китайского мандарина в парижском борделе отнюдь не были захватывающей экзотикой.

Сами по себе бордели были тогда тем местом, где можно было не только «справить естественную нужду», но и провести свободное время в компании друзей. Это был своеобразный клуб, где все знали друг друга, где царила атмосфера дружбы и доброжелательства, свободная от каких-либо условностей.

Но уже появилась особая категория людей, наиболее подверженная влиянию этих условностей в силу специфики своей жизнедеятельности. Речь идет о мелких буржуа, которым, во-первых, жаль было тратить деньги на «баловство», а во-вторых, им по долгу службы надлежало быть примерными семьянинами, и посещение борделя расценивалось этими целеустремленными рабами золотого тельца как подрыв основ благополучия семьи, как предательство, которому нет оправдания.

Ну и что? Как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно, и эти благонамеренные отцы мелкобуржуазных семейств пускались — тайком, разумеется — во все тяжкие, среди которых глубоко законспирированное посещение публичного дома было отнюдь не самым тяжким из всех вероятных.

И совсем по-иному вели себя представители уже окрепшей крупной буржуазии, которые в открытую игнорировали моральные ценности патриархальной семьи.

Это был достаточно тревожный симптом, на который не обратило должного внимания традиционно беспечное дворянство: таким людям уже мало было обладания экономической свободой, поэтому, как только они обретут свободу моральную, неизбежно начнут стремиться к свободе политической, а далее — к захвату власти, производные которой — мировые войны, экологические катастрофы, международный терроризм и все прочие прелести бытия, связанные с распределением ценностей материального порядка.

Люди, исповедующие только выгоду, крайне опасны.

Людовик XIV остановил восхождение Фуке, наверное, интуитивно, или, что гораздо более вероятно, из зависти, из чувства недобросовестного соперничества, но так или иначе он не пытался остановить восхождение сотен других фуке, которые в конце следующего столетия зальют Францию реками, морями крови…

А беспечное дворянство сделало своим культом рафинированное наслаждение, которого не могли предоставить проститутки.

Время повелело возродить институт античного гетеризма.

Гетера, как и в греко-римские эпохи, становится предметом роскоши. Она приравнивается к экзотическому зверю, которого окружают заботой и лаской. Ей дарят драгоценности, роскошные особняки и кареты, в ее честь устраивают пышные приемы. Так возродился забытый в предыдущие эпохи тип свободной образованной женщины, которая могла своей рафинированностью и красотой заработать достаточное количество средств, чтобы из бесправной рабыни превратиться во всевластную госпожу. Как высшее проявление гетеризма следует рассматривать институт королевских фавориток, которые не были характерны для прошлых эпох, по крайней мере в варианте маркизы де Монтеспан.

Да что там прошлых эпох — во время совсем недавнего правления Людовика XIII, который не был, как известно, образцом благопристойности, много говорилось о сексуальных похождениях короля, но никому не пришло бы в голову воспринимать какую-то из его пассий как второе (выше королевы) лицо в государстве.

Разумеется, и Генрих IV, и Франциск I имели любовниц, и эти любовницы подчас оказывали достаточно заметное влияние на государственную политику, но придавать им официальный статус подобного рода этим монархам как-то не приходило в голову…

А вот такие, как Нинон де Ланкло, — иное дело. Всё и все должны занимать свои места, и тогда мир не утратит гармонии, столь необходимой для его жизни, если, конечно, таковая ему еще не надоела.

И вместе с тем гетера эпохи Людовика XIV уже не могла занимать в обществе точно такое место, какое занимала ее сестра времен античности. Гетера нового образца, получившая название кокотки, пользовалась большим спросом у представителей вершины социальной пирамиды, но характер этого спроса претерпел коренные изменения, и прежде всего потому, что изменилась суть законного брака.

В господствующих классах жена уже перестала быть простой производительницей наследников, как это было принято в Греции. Она превратилась в предмет роскоши, к тому же достаточно своевольный и развращенный, что уже само по себе наносило сокрушающий удар по гетеризму.

В эпоху Людовика XIV кокотка заняла не слишком достойное место некоего суррогата — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пресыщенным аристократам уже казалось мало утонченных ласк очаровательной кокотки, которая являла собою не такой уж разительный контраст с законной супругой, и они снимали особняки, где содержались целые гаремы из двух, трех и более изощренных в искусстве любви профессионалок.

Как правило, этими гаремами пользовались не только их хозяева, но и друзья хозяев, которые часто собирались в этих раззолоченных притонах, где устраивались оргии на манер древнеримских, включающие в себя, помимо различных вариантов парного и группового секса, элементы садомазохизма, зоофилии и прочих извращений. В Древнем Риме такое проделывалось только с рабынями.

Что ж, времена меняются… Впрочем, эти женщины были испорчены в той мере, когда атрофируются чувства униженности или брезгливости…

Та эпоха вызвала из прошлого и такую роль, обычно исполнявшуюся проститутками, как роль модели. Так же, как в свое время знаменитая греческая куртизанка Фрина позировала божественному Праксителю, так и в XVII веке куртизанки служили моделями всем живописцам и скульпторам. Это они, а не порядочные женщины смотрят на нас с полотен Мурильо и Гольдбейна, Пуссена и Рембрандта…

Тем не менее в ту эпоху проституткам хоть и уделялось немалое внимание, хоть они и были украшением всех празднеств, хоть и побеждали они на конкурсах красоты, все же их роль была в принципе аналогичной роли красивых борзых собак на пиршествах феодальных баронов, не более того…

— Да, унылая картина, что и говорить, — покачала головой Мадлен. — То кровавое чудовище де Рец, то эти… — она сделала неопределенный жест белой рукой с длинными, унизанными перстнями пальцами. — Беспроглядная тьма.

— Детали, не более того, — заметила Ортанс. — Фон, на котором еще ярче засияют подлинные герои нашей эпохи, такие как Галилей, Рембрандт, Шекспир, Ньютон, Мольер, Корнель, философы, архитекторы… воины… д’Артаньян, к примеру…

— Да, это настоящий герой эпохи, — согласилась Катрин. — Овеянный славой и легендами, как Сид или Роланд…

— И красавец к тому же, — добавила Луиза. — Я как-то видела его в Тюильри…

…Д’Артаньяном назывался некий Шарль де Бац Кастельморо, гасконец, уроженец деревни Артаньян. Он был представителем древнего дворянского рода, ранее владевшего несколькими имениями в тех краях, а затем впавшего в бедность и постепенно утратившего право собственности на все свои села, включая и Артаньян.

Когда Шарль достиг совершеннолетия, родители, снабдив сына конем, шпагой и рекомендательным письмом, отправили его в Париж искать свое счастье по примеру своих старших братьев, уже служивших в мушкетерах. По дороге с ним случился эпизод, почти без каких-либо изменений использованный Александром Дюма при написании знаменитого романа. В небольшом городке Сен-Дье вспыльчивый гасконец вызвал на поединок какого-то дворянина, который, как показалось Шарлю, обратился к нему без должного почтения.

Местом действия этого эпизода оказалась многолюдная рыночная площадь, где юного задиру сбили с ног, сломали его шпагу и отправили в местную тюрьму, в которой он провел полтора месяца, пока не отыскалась какая-то сердобольная дальняя родственница, добившаяся освобождения узника и купившая ему новую шпагу. Это все, что небогатая женщина могла сделать для своего незадачливого родственника, к тому же утратившего лошадь и тощий кошелек.

Но самое неприятное из всех последствий драки на рыночной площади Сен-Дье заключалось в пропаже рекомендательного письма к графу де Тревилю, капитану королевских конных мушкетеров. Юноша кое-как добрался до Парижа, где его ждала печальная весть о гибели одного из его братьев на поле боя где-то в Брабанте.

Второй брат, как выяснилось, в это время воевал в Италии.

Шарль не решился явиться к капитану де Тревилю без рекомендательного письма и несколько дней, бесприютный, бродил по Парижу, обдумывая свое незавидное положение. Зайдя в неприметный винный погребок на улице Фосуеар, Шарль познакомился там с неким Исааком Порто (Портосом), гвардейцем полка, которым командовал господин Дезэссар. Портос пообещал составить ему протекцию и сдержал слово: через несколько дней Шарль был зачислен в полк.

В память о своей родине он принял фамилию д’Артаньян.

У общительного Портоса было немало друзей, среди которых наиболее близкими оказались два земляка Шарля — королевские мушкетеры Арман де Силлег д’Атос д’Отвьель и Анри д’Арамис.

Атос не имел графского титула, как в романе Дюма, будучи потомком состоятельного буржуа, купившего себе дворянскую грамоту.

Арамис был сыном квартирмейстера мушкетерской роты.

Фигурирующая в романе Дюма перевязь из телячьей кожи, расшитая золотом только с одной стороны, действительно существовала, но принадлежала она не Портосу, а некоему шевалье де Жилло, одному из гвардейцев кардинала.

Случилось так, что в лесу на окраине Парижа неожиданно встретились две группы вооруженных молодых людей, одна из которых представляла гвардию кардинала де Ришелье, а другая — дворянскую оппозицию этому некоронованному властителю Франции.

Неизвестно, насколько нечаянно мсье Портос сорвал с плеч мсье Жилло плащ, но так или иначе тайна золотой перевязи перестала быть таковой и начался, как и следовало ожидать, бой, в ходе которого погибло несколько кардинальских гвардейцев, а доблестный Атос был ранен в живот и в руку.

Д’Артаньяну довольно часто приходилось обнажать шпагу, тем более что его всегда окружало множество завистников, которым не терпелось помешать Фортуне осыпать своими милостями этого ненавидимого ими человека.

Однажды возле ограды Люксембургского сада на него напало сразу семеро противников. Несмотря на отточенное фехтовальное мастерство д’Артаньяну пришлось довольно туго, и его биография той стычкой, пожалуй, и закончилась бы, если бы вдруг не пришли на помощь друзья — мушкетеры, случайно оказавшиеся в близлежащем кабачке и услышавшие оттуда шум неравного боя.

В ходе этой схватки погибли все нападавшие и Атос. 22 декабря 1643 года его похоронили с воинскими почестями на парижском кладбище Сен-Сюльпис.

Весной следующего года д’Артаньян вступил в полк конных мушкетеров.

Придя к власти, Мазарини сразу же привлек его к выполнению секретных заданий. Вместе с Арамисом д’Артаньян инкогнито посещал Лондон, где от имени первого министра королевского двора Франции вел переговоры с вождем Английской революции Оливером Кромвелем, а в тревожные дни восстания Фронды д’Артаньян по приказу Мазарини тайно вывез из Парижа королевскую семью.

В августе 1654 года он сражался с испанцами под стенами Арраса. Прямо на поле боя маршал де Тюренн вручил ему патент на звание капитана гвардии. Тогда же Портос стал командиром роты.

В уже достаточно зрелом возрасте д’Артаньян женился на богатой вдове и стал отцом двоих детей.

Людовик XIV всячески покровительствовал ему, свидетельством чего могут служить такие почетные и весьма доходные придворные должности д’Артаньяна, как начальник королевской псарни и начальник королевского птичника.

В возрасте 37 лет д’Артаньян был назначен командиром «серых мушкетеров» — полка королевской гвардии. В 1665 году Людовик XIV предложил ему почетную и престижную должность коменданта тюрьмы в Пиньероле, где содержались особо важные государственные преступники.

Д’Артаньян поблагодарил короля за оказанное доверие, но принять должность решительно отказался, заявив, что, по его мнению, лучше быть последним солдатом, чем первым тюремщиком. Король заверил, что после этого отказа еще больше уважает его и направил в действующую армию.

В 1673 году д’Артаньян погиб в сражении под Маастрихтом в звании генерал-майора…

… — Яркий штрих к портрету эпохи, — заметила Ортанс. — Энергичный и резкий, как удар шпаги.

— Мне кажется, что наша эпоха отличается какой-то особой озаренностью, — проговорила Мадлен, — несмотря на несколько мрачный фон, но без него, действительно, будут восприниматься блёклыми краски деталей на переднем плане. Красивая эпоха. Как никакая иная ни в прошлом, ни в будущем.

— В прошлом — согласна, — кивнула Катрин, — что же касается будущего… Кто знает… Жизнь ведь не стоит на месте.

— Однако, как заметил наш гениальный современник Бальтасар Грасиан, не всякое продолжение есть развитие, — сказала Анжелика.

— Вполне возможно, — согласилась Катрин. — Далеко не всякое. Но кто это может знать заранее?

— Никто, конечно, — покачала кукольной головкой Луиза. И добавила с улыбкой: — Разве что наша великая парижская предсказательница ля Вуазин!

— О Луиза, будьте осторожнее с эпитетами! — поморщилась Мадлен. — Как можно называть великой мерзавку, которую на днях арестовали по обвинению в убийствах нескольких десятков ни в чем не повинных людей!

— Я не знала этого… — растерялась Луиза. — Я только лишь слышала разговоры о том, что эта женщина якобы предсказывает будущее с поражающей точностью…

— Меня познакомили с ней, — сообщила Анжелика, — когда еще только начинался судебный процесс по делу моего мужа. Я тогда протянула ей туго набитый кошелек и спросила: «Что мне уготовано судьбой?» Она криво усмехнулась и ответила: «Останетесь довольны, мадам!» Вот так…

— Так это точно известно, что ее арестовали? — спросила Катрин.

— Совершенно точно, — ответила Мадлен. — Моя кузина замужем за начальником городской стражи. Не далее как прошлой ночью за ней приехали четыре кареты, битком набитые полицейскими. Во время ареста она пыталась принять яд, видимо, понимая, что это конец…

— Но почему вы нам раньше ничего не сообщили?

— Я не считала это заслуживающим внимания. Мало ли преступников попадает за тюремную решетку…

— И вы уверены, что эта ля Вуазин…

Катрин сделала выразительный жест, означавший подсыпание порошка в напиток.

— Я хорошо знаю нескольких дам, которые постоянно пользовались ее услугами, — серьезно проговорила Мадлен.

— Я тоже, — кивнула Анжелика. — К сожалению…

… На далекой окраине Парижа жила в ту пору ничем, казалось бы, не примечательная женщина, известная в своем квартале как повитуха и как специалистка по искусственному прерыванию нежелательных беременностей.

Звали эту женщину мадам ля Вуазин.

Все знали, что она принимает роды, далеко не все знали, что она решает проблемы нашаливших на стороне и «подзалетевших» замужних дам, и лишь очень ограниченный круг лиц был посвящен в секрет основного занятия мадам ля Вуазин — она была предсказательницей. Хотя эта скромная женщина всегда говорила о своем нежелании вмешиваться в дела Всевышнего, ее предсказания отличались ошеломляющей точностью и имели весьма узкую направленность: они касались исключительно мужей клиенток мадам ля Вуазин, а если точнее — продолжительности их жизней.

Вовсе не требовалось быть Кассандрой, чтобы понять, какая нужда могла привести в жалкую лачугу на окраине города роскошно одетую двадцатидвухлетнюю красавицу с чувственным ртом и лукавыми глазами, которая настойчиво просила предсказательницу ответить на один-единственный вопрос: долго ли еще намерен топтать эту грешную землю ее шестидесятилетний супруг?

Мадам ля Вуазин в подобных случаях прищуривала свои глубоко посаженные глазки и отвечала вопросом на вопрос: «А сколько требуется?» И они договаривались. Разумеется, мадам ля Вуазин сильно рисковала, но суммы, которые она получала от нетерпеливых молодых жен пожилых вельмож и преуспевающих буржуа, были настолько внушительными, что загоняли страх куда-то в очень далекие закоулки души.

Кроме того, эти молодые дамы становились прямыми соучастницами готовящихся преступлений, а следовательно, также были кровно заинтересованы в неразглашении их общих тайн.

Мадам ля Вуазин в совершенстве знала технологии приготовления различных ядов, и поэтому планируемая смерть человека, страдающего, к примеру, астмой, ни у кого не вызывала сомнений в своей естественности, когда она наступала вследствие жесточайшего приступа болезни. С соответствующими внешними симптомами умирали страдающие болезнями желудка, печени или сердца. Клиентура мадам ля Вуазин быстро расширялась и вскоре уже охватывала высшие придворные круги. Среди тех, кто пользовался услугами отравительницы, были и герцогиня де Буиллон, и маркиза де Монтеспан, и графиня де Суассон… Спрос на «порошок успеха» неуклонно возрастал, и у мадам ля Вуазин уже начали возникать проблемы с заготовкой необходимого сырья.

А в это время в Париж приезжают два ловких авантюриста-алхимика, итальянец Эксили и немец Глассер. Оставив бесплодные попытки превращения меди в золото, они смекнули, что в столице Франции можно гораздо быстрее и вернее разбогатеть, изготавливая на заказ те или иные яды, тем более, что спрос на них в ту эпоху значительно опережал предложение. Каким-то образом они познакомились с мадам ля Вуазин и создали нечто вроде концерна заказной смерти.

Вскоре концерн достиг подлинного процветания, но, как это всегда бывает в тех случаях, когда алчность подавляет доводы рассудка, один из членов концерна, итальянец Эксили, решив заработать один, без компаньонов, попался с поличным и был заключен в Бастилию.

И надо же было случиться такому, что за несколько дней до этого маркиза де Бринвильер, широко известная своей неуемной чувственностью супруга командира одного из полков королевской гвардии, по внезапному капризу вытребовала прямо с места службы среди бела дня в свой особняк гвардейского капитана де Сан-Круа, своего более или менее постоянного сексуального партнера, и предалась с ним любовным играм прямо в гостиной. В разгар сношения туда вошел ее муж, но партнеры были настолько увлечены, что даже не заметили его появления. Маркиз де Бринвильер не нашел ничего лучшего, как пожаловаться тестю на вызывающее поведение его дочери.

Тесть, граф де Олро, будучи одним из приближенных Людовика XIV, в тот же день добыл королевский ордер на арест капитана де Сан-Круа, которого без промедления препроводили в Бастилию. И снова шутка Фортуны: капитан оказывается в одной камере с отравителем Эксили. Сокамерники, как водится, поведали друг другу о своих злоключениях и сопутствующих им событиях.

Через день или два маркиза де Бринвильер, изнемогавшая от сексуального томления и кипевшая жаждой мести, ухитряется передать письмо своему дружку. Тот в ответном письме сообщает адрес мадам ля Вуазин и от имени кого к ней следует обратиться…

И вот через некоторое время скоропостижно умирает граф де Олро, отец маркизы, потом один за другим двое ее братьев и младшая сестра… Мужу, маркизу де Бринвильер, каким-то чудом удается остаться в живых.

Происшедшее никак нельзя было отнести к разряду случайных, и начинается расследование.

Мадам ля Вуазин арестовывают и затем долгое время допрашивают в страшной Горячей палате, которая славилась способностью развязывать самые упрямые языки. Там мадам ля Вуазин встречается со своей клиенткой маркизой де Бринвильер. Протоколы допросов маркизы содержат множество данных, свидетельствующих о феноменальной испорченности этой изначально порочной натуры. Вот некоторые из них:

«Сознаюсь, что я совершила поджог».

«Я пыталась иметь сношение с родным братом, представляя себе одного из моих знакомых».

«Я дала одной женщине яд для отравления ее мужа».

«Не менее трех раз в неделю я совершала грех кровосмешения, в общем, быть может, раз триста…»

«Примерно раз двести я имела половые сношения со своим двоюродным братом. Он был холост, и один из моих детей прижит от него».

«Я сознаюсь, что отравила своего отца. Яд подал ему один из слуг. Меня терзали угрызения совести, когда этот слуга был схвачен и посажен в тюрьму…»

«Я отравила своих двух братьев, Один молодой человек был за это колесован».

«Сознаюсь, что пять или шесть раз давала яд своему мужу, но мне становилось жаль его, я начинала хорошо ухаживать за ним, и он выздоравливал. С тех пор он, однако, постоянно болеет…»

И тому подобные откровения.

Дело маркизы Бринвильер окончательно рассмотрели к весне 1679 года, после чего она была сожжена на костре. Правда, в знак уважения к титулу ей предварительно отрубили голову, а потом уже отправили тело на костер…

А следствие продолжалось. Пришлось давать показания и двум племянницам кардинала Мазарини, и герцогине де Буиллон, и графине де Суассон, и многим другим высокопоставленным и любвеобильным дамам. Круг клиенток мадам ля Вуазин оказался настолько широк и настолько глубоко проникал в высшие придворные сферы, что Людовик XIV постарался замять этот громкий скандал. В конце концов на костер пошли только мадам ля Вуазин и двое ее сообщников (разумеется, без предварительного обезглавливания)…

— Еще один жирный черный штрих, — заметила Катрин. — Она случайно не родственница Жиля де Реца?

— Кто знает, — пожала плечами Ортанс. — При такой свободе нравов установление родства — дело почти безнадежное.

— Как и поиск идеального героя, — добавила Анжелика. — Даже лучшие из людей — не более чем люди. Тем более если хотя бы краем уха послушать, что о них говорят не самые лучшие из людей…

— Кого вы имеете в виду, Анжелика? — спросила Мадлен. — Хороших людей вообще или какого-то определенного человека?

— Определенного. Того, у кого завистников, наверное, не меньше, чем у короля, а что касается славы… это как посмотреть…

— Он француз?

— Да.

— Тогда я знаю ответ. Это Мольер!

Анжелика кивнула.

— Между прочим, — заметила Луиза, — злые языки поговаривают, будто он недавно женился на собственной дочери!

— Глупость, — пожала плечами Ортанс. — Но если даже и так, то он сделал для человечества неизмеримо больше, чем миллионы этих злых языков…

…Я полностью разделяю мнение Ортанс и в связи с историей Мольера припомнил наших мудрых предков, которые вырывали наиболее злые языки хорошо разогретыми щипцами.

А великий Мольер, вернее, Жан-Батист Поклен, родился в 1622 году в Париже. Отец его был одновременно владельцем обойной лавки и придворным обойщиком, что дало Жану возможность еще в самом нежном возрасте приобщиться к великому таинству театра, посещая придворные спектакли. С 1636 по 1639 год он учился в Клермонском коллеже. По окончании учебы Жан-Батист защитил диплом лиценциата права и даже выступил однажды в роли адвоката на суде. Но судьбе было угодно распорядиться так, что он не стал ни адвокатом, ни обойщиком.

В 1640 году Жан-Батист познакомился со знаменитым итальянским мимом Тиберио Форелли, известным под прозвищем Скарамуш, и эта случайная встреча повлекла за собой резкие изменения в жизненных планах молодого правоведа. Вскоре он вступает в актерскую труппу, где завязывает знакомство и бурный роман с 22-летней актрисой Мадлен Бежар, которая при этом была еще и постоянной любовницей герцога Моденского. Тогда же рождается сценический псевдоним — Мольер.

Семья молодого человека, как и следовало ожидать, пришла в ужас от таких реалий бытия, но Жан-Батист был непреклонен. Они с Мадлен Бежар основали на условиях партнерства собственный «Блистательный театр», который вскоре блистательно прогорел, и незадачливый театральный менеджер Мольер вынужден был несколько невеселых дней провести в долговой тюрьме.

В 1645 году труппа из двадцати актеров все же отправилась в турне по французским провинциям, где обрела возможность не только сводить концы с концами, но и приобрести довольно широкую популярность. Это турне длилось 12 лет, после чего актеры вернулись в Париж и решились выступить в Лувре перед самим королем.

Спектакль по пьесе Корнеля «Никомед» не привел в восторг требовательного Людовика XIV, однако он нашел довольно забавной пьесу Мольера «Влюбленный доктор» и выразил желание стать патроном труппы.

Первый громкий успех этого придворного театра был связан с постановкой в 1659 году пьесы Мольера «Смешные жеманницы».

По распоряжению короля стационарная сцена театра с тех пор помещалась во дворце Пале-Рояль, где и ныне работает во славу Франции знаменитый «Комеди Франсез», называемый «Домом Мольера».

В 1661 году единственную драму Мольера «Дон Гарсиа Наваррский» постиг громкий провал, который был оперативно реабилитирован столь же громким успехом комедий «Школа мужей» и «Докучные».

23 января 1662 года в торжественной обстановке был подписан брачный контракт Мольера с Армандой Бежар. В документе она значилась как «сестра» Мадлен Бежар. Возраст ее был обозначен как «не более 20 лет».

Вот тут-то и заработали вовсю злые языки, обсуждавшие на все лады брак Мольера с собственной дочерью. Злые языки ни в какие времена не стоили внимания, однако некоторую вероятность инцеста все же не следует отвергать a priori, потому что перед началом своей беременности Мадлен Бежар была в близких отношениях и с Мольером, и с герцогом Моденским (если там не присутствовал еще кто-то третий, четвертый et cetera).

Вероятность, конечно, существует, но… дамы и господа, положа руку на сердце, возьмет ли кто-либо на себя смелость назвать с абсолютной уверенностью имя своего отца? Гневное заявление типа «Моя мама — порядочная женщина!» звучит несколько безответственно на фоне картины бытия человеческого сообщества.

Так или иначе, но брак Мольера был несчастливым. Сказывалась не только разница в возрасте, но и разница в характерах, в мировоззрении, в уровнях внутренней культуры.

Кроме того, Мольер, как и большинство комедиографов, в повседневной жизни был склонен к минорности и меланхолии, зачастую бывал угрюм, раздражителен и донимал кокетливую красотку Арманду сценами ревности. Если же ко всему этому добавить всеобщее смакование темы инцеста применительно к этому браку, то едва ли возможно назвать его хотя бы благополучным.

К чести Людовика XIV следует упомянуть о том, что он согласился стать крестным отцом первенца Мольера и Арманды. К тому же крестной матерью ребенка стала Генриетта Английская, и это заставило замолчать многих недоброжелателей Мольера, однако не могло сделать счастливым его странный брак.

Он находил отдушину в творчестве.

Подлинным шедевром была признана «Школа жен», поставленная в 1663 году. Ханжи, правда, усмотрели в тексте пьесы попытку ниспровержения принципов христианского воспитания, а так как ханжей всегда было в избытке и эпоха Людовика XIV не являлась в этом плане исключением, то у драматурга возникли достаточно серьезные проблемы в его взаимоотношениях с социумом.

Но все познается в сравнении. Настоящие, серьезные проблемы такого рода возникли год спустя, после блистательной премьеры «Тартюфа», когда справедливое разоблачение лживого и коварного святоши клерикалы объявили злобной клеветой на католическую Церковь и обвинили автора в богохульстве.

Богохульство… Какое отношение ко всему этому имеет Господь Бог? Ах, как им хочется идентифицировать себя с Ним! Чтобы быть выше, значительнее, неповторимее, быть выше критики, выше закона… А на каком основании? Разве тот священник, который, как сообщали СМИ в 2007 году, был уличен в растлении малолетних, не такой же преступник, как все прочие?

Архиепископ Парижский грозил отлучением от Церкви за любую попытку прочесть эту пьесу и тем более посмотреть ее на сцене, а один радикально настроенный кюре предлагал даже сжечь автора на костре.

В конце концов «Тартюф» был запрещен.

Большой скандал вызвал и «Дон Жуан», поставленный в следующем году. На этот раз автора пьесы обвинили в нигилизме по отношению к нормам общественной морали.

Неудача постигла «Мизантропа», новую пьесу Мольера, где он пытается подвергнуть беспристрастному анализу нравственные стереотипы, но репутацию драматурга спасла легкая искрометная комедия «Лекарь поневоле».

Далее увидели свет рампы «Амфитрион», «Жорж Данден» и «Скупой».

1670 год был ознаменован серией произведений синтетического жанра — «комедий-балетов», имевших шумный успех: «Блистательные любовники», «Господин де Пурсоньяк» и «Мещанин во дворянстве», куда король приказал ввести сцены с пародийным турецким балетом, дабы поставить на место турецкого посланника, не выказавшего должного восхищения великолепием французского двора.

В следующем году были поставлены «Психея», «Плутни Скапена» и «Ученые женщины».

К началу 1673 года был готов к премьерному показу «Мнимый больной», как обычно, с Мольером в главной роли. В то время Мольер был тяжело болен, видимо, туберкулезом, судя по тому, что при кашле его платок окрашивался кровью.

17 февраля должен был состояться уже четвертый спектакль по этой пьесе.

Под вечер в дом к Мольеру, страдавшему жестокими приступами кашля, пришли просить пристанища странствующие монахини.

Актер Барон, пришедший следом за монахинями, ужаснулся, увидев состояние Мольера, и предложил отменить спектакль, но Мольер решительно отказался, заявив, что не собирается лишать своих подчиненных их дневного заработка, а публику — удовольствия.

И вот открылся занавес в театре Пале-Рояля, и зал наполнился чарующей атмосферой, которую придумал и воссоздал человек, играющий в ней самую трудную, особенно в тот вечер, роль…

Доктора и аптекари с клистирами в руках танцуют вокруг него, а он, превозмогая боль, громко произносит слова нелепейшей клятвы, вызывающей хохот и аплодисменты в зрительном зале, где никто не догадывался о том, что присутствует при самой подлинной агонии…

После окончания спектакля Мольера отнесли домой. Монахини, как могли, пытались облегчить его состояние, но их усилия были тщетны. К Мольеру не пришел ни один из приглашенных врачей и ни один из приглашенных священников. У него хлынула кровь горлом.

Арманда с дочерью пришли, когда Мольера уже не стало.

Архиепископ Парижский строго запретил хоронить великого драматурга по христианскому обряду, и лишь решительное вмешательство Людовика XIV позволило прийти к компромиссу в этом вопросе. Было разрешено похоронить Мольера глубокой ночью на кладбище Святого Жозефа, в той его части, где хоронили самоубийц и некрещеных детей.

В день похорон под окнами дома Мольера собралась большая толпа, но отнюдь не затем, чтобы выразить скорбь по поводу смерти национального гения, а чтобы воспрепятствовать его погребению.

Вся история человечества самым убедительным образом свидетельствует о том, что порядочные люди никогда не собираются в толпы. А в тот вечер, когда толпа этой мрази пыталась штурмовать дом Мольера, Арманда бросала в окно деньги, чтобы хоть как-то ублажить…

Поздно ночью состоялись поспешные похороны. Среди тех, кто осмелился проводить Мольера в последний путь, были художник Пьер Миньяр, баснописец Жан де Лафонтен, поэты Вуало и Шапель.

После погребения священник местной церкви отметил, что 21 февраля 1673 года на кладбище Святого Жозефа был похоронен обойщик и королевский камердинер Жан-Батист Поклен…

…Дамы в будуаре продолжали обсуждать детали портрета своей, и при этом самой, пожалуй, яркой из эпох истории человеческой цивилизации, а я в это время пытался взглянуть на нее с расстояния XXI столетия, стремясь выделить наиболее характерное из ее слепящего блеска.

Эпоха жадного познания законов природы, причем исключительно через эмпирический опыт, а не через слепую веру или столь же слепое безверие.

Эпоха, основным принципом которой был рационализм.

Не оголтелый прагматизм торгашей иных эпох, а именно рационализм, в основе которого лежат осмысление и трезвая оценка любых явлений окружающего мира, без разделения их на доступные анализу и запретные для такового.

Мир как лаборатория, мир как мастерская.

И мастерская ремесленника, и мастерская художника.

Министр финансов Кольбер, сменивший опального Фуке на этом посту, человек напрочь лишенный того, что называется романтизмом, вместе с тем не делал различий между искусством и промышленностью, справедливо полагая, что эти две сферы бытия должны взаимно дополнять друг друга и являются частями одного общественного организма.

В искусстве той эпохи четко просматривались два основных стиля, определившие ее неповторимый образ: барокко и классицизм.

Барокко (barocco — вычурный) традиционно характеризуют замысловатость линий, пышная орнаментация, парадность, обилие украшений и повышенная эмоциональность. Барокко стало основным символом эпохи Людовика XIV.

Барочный стиль предполагает динамичные овалы, спирали, искривленные линии. Именно он породил такое понятие, как гнутая мебель.

Тогда, в ту эпоху, возникла техника деревянной мозаики, инкрустации, названной интарсией. Детали мебели покрывались позолотой или накладками из позолоченной бронзы. Много внимания уделялось резьбе. Барочная мебель, как правило, украшена мастерски вырезанными из орехового дерева завитками, листьями, виноградными гроздьями, охотничьими и военными трофеями. Кресла, стулья и диваны имеют высокие спинки с полукруглым верхом, заметно возвышающимся над головой сидящего. Диваны представляют собой имитацию соединения трех стоящих друг возле друга кресел.

Такой диван стоит в гостиной квартиры тетушки Катрин. На нем бесчисленное количество раз меняли обивку, но я помню еще с раннего детства шершавый, как наждак, гобелен, который, вероятно, был подлинной, как говорится, «родной» обивкой этого дивана. Хотя… вряд ли…

Особый интерес представляют письменные столы эпохи барокко. Как-то я видел такой стол на Les Puces de Saint-Ouen, с изогнутыми, суживающимися книзу ножками, с тремя ящиками под замысловато очерченной столешницей с бронзовыми нашлепками и зеленой кожей, наклеенной по центру. За таким столом следует писать исключительно шедевры, иначе… Нет, лучше не испытывать судьбу.

В ту эпоху возникает понятие «мебельный гарнитур» — набор из нескольких предметов обстановки, гармонирующих друг с другом своим изобразительным решением.

Собственно, все детали интерьера должны соответствовать единому замыслу. Но соответствовать барочному стилю довольно непросто прежде всего из-за множества очень сложных и требующих особо тщательной проработки предметов. Согласитесь, что витую колонну изготовить гораздо труднее, чем прямую, не говоря уже о традиционных натюрмортах из фазанов и винограда, вырезанных из красного дерева…

Эпоха требовала великого множества квалифицированных мастеров, подготовка которых требовала соответствующего уровня системы обучения. Эта система могла возникнуть лишь при государственной поддержке.

В 1648 году была открыта Академия живописи и скульптуры.

В 1661 основана Академия архитектуры.

Вскоре открылись Академии музыки и танцев, наук и надписей.

В эпоху Людовика XIV огромное значение приобретают дворцовое и парковое строительство.

Версаль становится главным символом абсолютизма, пропагандистом нового стиля жизни, нового мировоззрения, выразителем идеи прославления суверена, прославления красоты и молодости в образе бога Аполлона, который навсегда поселился в этом чертоге любви и неувядаемой юности…

Вторым характерным стилем той эпохи был классицизм. Его главными принципами были гармония, разумность, строгость, порядок, пропорциональность. В этом стиле выразилось стремление к рационализму централизованного государства.

Произведения искусства, созданные в этом стиле, культивировали торжество долга над чувствами, возвышенного и всеобщего над низменным и личным.

В литературе классицизма четко прослеживается стремление к однозначности этических норм и соответственно характеристик тех или иных явлений действительности.

Драматурги Корнель и Расин не останавливались даже перед подтасовкой фактов истории под идейные замыслы своих произведений.

Моральные стереотипы и штампы были характерной чертой искусства классицизма, по крайней мере в домольеровский период его развития.

Нужно заметить, что классицизм как целостная художественная система получил свое развитие именно во Франции и непосредственно в эпоху правления Людовика XIV. К числу наиболее позитивных черт этой эпохи следует, пожалуй, отнести развитие салонного фольклора в целом ряде аристократических домов, где в ходе интеллектуально-игрового общения подчас возникали подлинные шедевры философской мысли, не говоря о том, что именно там, в этих салонах, формировался французский литературный язык, который со временем приобрел статус международного.

Эталоном жанра салонного фольклора были признаны произведения Ларошфуко, каждое из высказываний которого мгновенно облетало весь Париж и с восхищением повторялось как в великосветских салонах, так и в тавернах.

Из живописцев наиболее популярным был Никола Пуссен.

Из скульпторов — Пьер Пюже.

Основоположником поэтики и поэзии классицизма считается Франсуа де Малерб (Malherbe), для творчества которого наиболее характерны, пожалуй, такие строки:

Вдруг и я это счастье изведаю,

Наслажусь долгожданной победою,

Вдруг страданья мои, моя преданность вам

Побудят уступить неотступным мольбам!

Вы притворства ужель не приметили

В гимнах скромности и добродетели?

Но всесильна природы и разума власть,

И ответите — верю! — вы страстью на страсть.

Основные принципы искусства классицизма заключались в «подражании природе» и демонстрации торжества порядка над хаосом.

Ведущим жанром драматургии была трагедия, содержащая в себе неизбывный конфликт между нравственным долгом и низкими страстями.

Характерный пример из Корнеля:

Дон Фернандо

Родриго, а тебя вновь призывают грозы.

Осилив мусульман на наших берегах,

Разбив их замыслы, повергнув их во прах,

Ворвись в пределы их, боец всегда счастливый,

Ведя мои полки, опустошая нивы;

Враги не устоят при имени твоем

И Сида своего провозгласят царем.

Но верность не забудь для славы легкокрылой:

Вернись, коль можно быть еще достойней милой;

Ты должен жребий свой так высоко вознесть,

Чтоб стать твоей женой она сочла за честь.

Дон Родриго

Для славы короля, для власти над любимой

Чего я не свершу рукой неодолимой?

Вдали от милых глаз приговорен страдать,

Я счастлив, что могу надеяться и ждать.

Помимо жанра «высокой» трагедии, успешно развивались в ту эпоху и «низкие» жанры — басня, сатира и комедия.

Всеобщее признание получило творчество великого баснописца Жана де Лафонтена. Начав свою литературную деятельность под патронатом Фуке, он остался верен своему покровителю и после его ареста. В 1662 году он опубликовал элегию «К нимфам в Во», где выражал сочувствие и поддержку бывшему министру финансов, а в 1663 вышла в свет «Ода королю», содержащая аналогичные мысли. В аллегорической форме эти мысли нашли свое выражение в знаменитых «Баснях» и «Сказках» Лафонтена, которые с полным правом можно считать своеобразной энциклопедией жизни Франции того времени.

Естественно, Людовик XIV и Кольбер, сменивший Фуке на посту министра финансов, не пришли в восторг от такой позиции Лафонтена, и он испытал на себе все прелести положения человека, осмелившегося усомниться в порядочности абсолютистской власти. Ему было отказано в пенсии, его почти до конца жизни не принимали в члены Академии, хотя, как это всегда бывает при подобных государственных системах, туда зачастую принимали кого не лень по протекции придворных шлюх…

А великий Мольер — независимо от того, что по этому поводу думала толпа, пытавшаяся помешать его достойному погребению, — самым убедительным образом доказал, что комедия может быть «высоким» жанром, способным отразить важнейшие нравственные проблемы современности.

Он создал галерею поистине бессмертных образов, ставших символами, таких как патологический скупец Гарпагон, как мещанин во дворянстве Журден, как озорная Белина, как гениально выписанный святоша Тартюф, полагающий, что «… для грехов любых есть оправдание в намереньях благих…», как дерзкий безбожник Дон Жуан, бросающий вызов небесам под горестное сетование своего слуги: «Ах, мое жалованье, мое жалованье! Смерть Дон Жуана всем на руку. Разгневанное небо, попранные законы, соблазненные девушки, опозоренные семьи… все, все довольны. Не повезло только мне. Мое жалованье!»

И густая, емкая атмосфера карнавальной стихии, которая никого не оставляет равнодушным…

Чеканная проза моралистов Франсуа де Ларошфуко, Блеза Паскаля и Жана де Лабрюйера, звонкая, жизнелюбивая поэзия Поля Скаррона…

О, в дамском разговоре тоже прозвучало это имя, но, правда, в ином контексте…

— Бедняжку Скаррона также следовало бы представить в этом групповом портрете, — проговорила Катрин.

— Его ум и талант бесспорны, что и говорить, — откликнулась Ортанс, — но бедняжкой я бы скорее назвала его подвижницу жену Франсуазу. Такое вынести… Не дай Бог…

— Действительно, — проговорила Анжелика. — Земной ад.

— О чем вы? — спросила Луиза. — Я знаю лишь то, что несколько лет назад умер поэт Скаррон и что его молодая вдова распродавала вещи, чтобы отдать долги, больше ничего…

— Печальная история, — сказала со вздохом Анжелика. — Когда их обвенчали, ей было 16, а ему 42, что уже само по себе не сулило безоблачного счастья, но если учесть, что при этом он был паралитиком, что его тело было скрючено самым замысловатым образом, что по ночам он кричал от невыносимых болей…

— Боже! — ужаснулась Луиза. — Я даже представить себе не могла… Но, — продолжила она, — как же, в таком случае, он исполнял свой супружеский долг?

Остальные дамы переглянулись, а Мадлен воскликнула, всплеснув руками:

— Боже! Такой вопрос задает француженка!

И дамы звонко расхохотались.

О женщины, женщины! Главные героини любой из эпох!

Недаром же во всех случаях жизни, при любых ее обстоятельствах, в горе и в радости, в подвиге и в преступлении, универсальным ключом к пониманию сути и природы вещей служит довольно затертая, но так и не утратившая своей актуальности фраза: «Chercher la femme!»

III

Философия в будуаре

— Я не могу сказать, что все поняла, но, признаюсь, подобные споры мне больше по вкусу, чем вирши наших дам и их пажей.

Анн и Серж Голон. Анжелика

Войдя в будуар Анжелики, я застал там довольно представительное общество, состоящее, кроме хозяйки дома и уже знакомых мне Ортанс, Катрин, Луизы и Мадлен, из пятерых мужчин, четверых из которых я, правда, не сразу, но все же узнал по некоторому сходству с их портретами в энциклопедиях.

Томас Гоббс, известный английский философ, мужчина лет семидесяти, с длинными седыми волосами и закрученными вверх тонкими кончиками усов. Окончил Оксфорд, был секретарем у знаменитого Френсиса Бэкона. Поддерживал дружеские отношения с Мерсенном, Гассенди и Декартом. Много лет жил во Франции, где, кстати, в 1646 году преподавал математику проживающему тогда в Париже принцу Уэльскому, будущему королю Англии Карлу II.

Это обстоятельство, однако, не сподвигло Карла после своей коронации защитить Гоббса от бешеной травли со стороны новых роялистов, объединившихся на этой почве с клерикалами и обвинивших старого философа в атеизме.

Рядом с ним сидел в глубоком кресле красивый мужчина лет пятидесяти, несколько надменного вида, в пышном напудренном парике. Франсуа де Ларошфуко, герцог, принц Марсийяк, потомок одного из древнейших аристократических родов Франции.

В 1640 году он участвовал в придворных интригах против кардинала де Ришелье на стороне королевы Анны Австрийской. В 1648 году был активным участником Фронды.

Третьим из мужчин был молодой, лет примерно тридцати, сухопарый господин с узким худым лицом. Английский философ Джон Локк. В 1656 году он получил в Оксфорде степень бакалавра, а в 1658 — магистра. Совершенствовался, насколько мне известно, в медицине.

Бенедикт Спиноза, тоже лет тридцати, с печальными карими глазами под сведенными бровями, голландский философ, сын амстердамского купца-еврея. В 1656 году за свободомыслие был отлучен и проклят еврейской общиной Амстердама, после чего на него было совершено покушение одним фанатиком.

Пятым был совсем еще юнец, относительно которого я не строил никаких предположений, сочтя его просто сопровождающим лицом кого-то из философов, но, как вскоре выяснилось, это была будущая знаменитость Жан де Лабрюйер, автор нашумевших впоследствии «Характеров, или Нравов этого века». Но пока что это был всего лишь студент юридического факультета Орлеанского университета, упросивший Ларошфуко взять его с собой.

— Видите ли, сударыня, — проговорил, обращаясь к Луизе, Томас Гоббс, — философия, или «любовь к мудрости», любомудрие, — это наука о причинах, или, попросту говоря, о «почему». То есть о наиболее общих принципах существования этого мира… Вы согласны с таким определением, ваша светлость? — спросил он Ларошфуко.

— Полностью согласен, — отозвался тот. — Но, во-первых, прошу вас, мистер Гоббс, в философских диспутах не упоминать титулов, дабы не нарушать принцип равноправия их участников, а во-вторых, если уж говорить об условиях существования мира, то следовало бы особо отметить, что им правят лишь судьба и прихоть, ничего более.

— А любовь? — спросила Катрин.

— Любовь… — усмехнулся Ларошфуко. — Она вовсе не правит миром, а лишь наполняет его внутренним смыслом, что, между прочим, не менее важно.

— Любовь, — заметил Гоббс, — это всего лишь представление человека о предмете влечения. Иными словами, желаемое, но отнюдь не действительное.

— Да, — согласилась Ортанс, — ведь неспроста же говорят, что любовь слепа.

— К тому же глуха, глупа и лжива! — проговорила Мадлен.

— Ну, дорогая моя, это как кому повезет, — пожала плечами Анжелика.

— И кто чего достоин, — не без ехидства добавила Катрин.

— Не спорьте, милые дамы! — сказал Джон Локк. — Ведь каждый имеет право на свое представление об истине.

— Как и об истинной любви, — заметил Ларошфуко. — Она ведь похожа на привидение: все только и делают, что говорят о ней, но никто и никогда в глаза не видел.

— Но не видим же мы Бога, — сказала Анжелика. — Однако это вовсе не означает, что его нет.

— Браво, мадам, — проговорил Ларошфуко. — Молва о ваших достоинствах не соответствует и десятой доле истины!

— Истина и ложь, — сказал Томас Гоббс, — это атрибуты молвы, а не действительного положения вещей.

— Молва, на мой взгляд, вообще не нуждается в истине, — промолвила Ортанс. — Она нуждается лишь в том, что называется интригой, или по крайней мере в разоблаченной тайне.

— А в истине вообще мало кто нуждается, — покачал седой головой Гоббс. — Если бы истина о том, что три угла треугольника равны двум углам квадрата, противоречила бы чьему-то праву на власть или интересам тех, кто уже обладает этой властью, то…

— Геометрия была бы официально запрещена! — закончила Анжелика, вызвав всеобщее оживление.

— Ну, касательно геометрии как науки — не уверен, но то, что все книги по геометрии были бы публично сожжены, несомненно.

— Кстати, о книгах, — проговорил Спиноза. — Я слышал, что ватиканский «Индекс запрещенных книг»[2] в последнее время заметно пополнился.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Джон Локк (тогда еще не подозревавший того, что через некоторое время в «Индексе» будут упомянуты и его произведения). — Наука не стоит на месте, как и человеческая мысль, а это обстоятельство не приводит в восторг Церковь с ее культом невежества.

— Но оно есть кумир большинства, — проговорила Ортанс.

— А что еще оно может избрать своим кумиром?! — запальчиво воскликнул юноша. — Ведь ученость так же чужда большинству, как свет — тени!

— Отлично, де Лабрюйер! — проговорил Ларошфуко. — Отлично! Если вы не струсите, то далеко пойдете, смею вас уверить!

Лабрюйер покраснел и опустил голову.

— Но зачастую, как это ни парадоксально, далеко заходят именно трусы, — заметил Джон Локк.

— Они просто выше взбираются, наивно полагая, что высота обеспечивает неуязвимость, — покачал головой Ларошфуко. — И, как всегда, ошибаются.

— Однако высота притягивает, не так ли, господин де Лабрюйер? — кокетливо проговорила Катрин.

— Человек может возвыситься двумя путями, — ответил зардевшийся Лабрюйер, — либо при помощи собственной ловкости, либо благодаря чужой глупости.

— Либо — удачному сочетанию того и другого, — добавила Мадлен.

— Браво, Мадлен! — захлопала в ладоши Луиза.

— О, какой у вас звонкий голос, мадам! — обратился к ней Джон Локк.

— Это хорошо или плохо с точки зрения философа?

— Это великолепно!

— Вы отчаянный льстец, мистер Локк. Многих раздражает звонкость моего голоса.

— Уклонение от похвалы, — заметил Ларошфуко, — не более, чем просьба повторить ее.

— Не вижу в этом ничего предосудительного, — сказала Ортанс. — В нашем мире слишком много злословия и слишком мало стремления одарить ближнего своей добротой.

— В особенности если этот ближний достаточно привлекателен, — добавил Ларошфуко. — Сегодня я буквально сгораю от желания одарить всей своей добротой прекрасных представительниц того пола, который, в отличие от сильного, называют могущественным.

— Существует еще и третий пол, — проговорил Спиноза. — Священники.

Эти слова вызвали бурные аплодисменты всех собравшихся.

— При этом самый завистливый, суеверный, коварный и лживый из всех трех, — заметила Анжелика. — Поистине вместилище всех пороков. Я воочию убедилась в этом на судебном процессе моего мужа, которого это невежественное отребье обвинило в колдовстве.

— Нужно заметить, мадам, что граф де Пейрак был обвинен не столько из невежества, сколько из самой гнусной зависти, — сказал Спиноза.

— Пожалуй, — согласился Ларошфуко. — Ведь зло, которое мы подчас причиняем, навлекает на нас гораздо меньше ненависти, чем наши достоинства.

— А наши беды — счастье завистника.

— Ну, положим, у нас у всех хватит сил, чтобы спокойно перенести несчастье ближнего, — заметил Ларошфуко.

— Но не радоваться же ему!

— Здесь многое зависит от личности этого ближнего. Я бы ничего не имел против того, чтобы главный обвинитель графа де Пейрака как можно скорее отведал ядовитых грибов, прости, Господи. Достойный удел алчного завистника.

— Да, — кивнул Джон Локк. — Завистники алчны. Для них непереносимо то, что каким-то благом владеет человек, достойный этого в неизмеримо меньшей степени, чем сам завистник.

— Якобы, — уточнила Ортанс.

— Разумеется, мадам. Но завистник всегда уверен в своей правоте. А если он к тому же еще и обладает властью…

— О, тогда это — подлинное исчадие ада! — воскликнул Спиноза. — Порок, возведенный в закон!

— В ранг истины, не подлежащей обсуждению, — кивнул Ларошфуко. — Впрочем, сильные мира сего всегда слышат только то, что желают услышать, ничего более…

— Вот и выходит, — проговорил Лабрюйер, — что о сильных мира сего лучше всего молчать: говорить о них хорошо — значит грубо льстить им, говорить дурно — опасно, пока они живы, и подло, когда они мертвы.

— Я не согласен, — откликнулся Томас Гоббс. — Молчать — это зарывать в землю накопленный драгоценный опыт. На ошибках следует учиться, а не замалчивать их!

— Но если сказать королю в глаза, что он глуп, разве он от этого станет умнее? — запальчиво возразил Лабрюйер. — Равно как не станет он справедливее, благороднее или милосерднее!

— Вместе с тем, — заметил с иронической улыбкой Ларошфуко, — восхвалять королей за те достоинства, которыми они не обладают, — значит безнаказанно наносить им оскорбление, а это, согласитесь, не лишено удовольствия!

— Однако не следует забывать о том, — проговорил Спиноза, — что между удовольствием, которое испытывает, скажем, пьяница, и удовольствием философа существует весьма значительное отличие.

— В данном случае удовольствие может быть всеобщим, — сказала Анжелика.

— И доступным, — добавил Спиноза. — Будь на то воля оскорбителя.

— О, я не думаю, что все зависит от нашей воли! — произнесла со вздохом Катрин. — Мы можем многого желать, и все же…

Она развела руками.

— Мадам, не следует путать такие понятия, как «желание» и «воля», — возразил Спиноза. — Наши желания осуществляются лишь при помощи усилий воли, не иначе…

— Категорически не согласен, — проговорил Томас Гоббс. — Категорически. Свободны желания, но никак не воля.

— Истинно так, — поддержал его Джон Локк. — Спрашивать, свободна ли человеческая воля, так же бессмысленно, как всерьез обсуждать, квадратна ли добродетель!

— Смотря что понимать под словом «добродетель», — заметила Мадлен. — Мне оно представляется весьма многозначным.

— Это, сударыня… на мой взгляд… соответствие человека тем ожиданиям, которые на него возлагают окружающие, — ответил Локк. — В одних случаях добродетельным считается тот, кто подает милостыню, в других — тот, кто неукоснительно выполняет взятые на себя обязательства, в третьих… женщина, которая успешно противится своим природным желаниям…

— Браво! — воскликнула Луиза. — Так вы предлагаете…

— О нет, мадам, я ничего не предлагаю! Да и что можно предложить в этом случае?

— Но должен же существовать какой-то эталон для измерения добродетелей и пороков, — проговорил Томас Гоббс. — Единый критерий оценки явлений бытия. У нас в Англии говорят: «Если двух дураков посылают в церковь, одного нужно выбирать старшим».

— А под теми двумя дураками вы, мистер Гоббс, имеете в виду жениха и невесту? — спросила с самым невинным видом Луиза.

Все рассмеялись.

— Увы, — покачал головой Томас Гоббс, — пока люди живут без общей власти, держащей их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной всех против всех. Такова природа любого человека, увы…

— Но страх скорее возбудит пороки, — возразил Спиноза, — нежели их исправит. Впрочем, как и любая другая попытка подогнать людей под какой-то единый трафарет.

— Эти попытки не так уж редки, — заметила Ортанс.

— Увы, сударыня, — вздохнул Спиноза.

— Да, короли чеканят людей, как монету, — проговорил Ларошфуко. — Они назначают им ту цену, какая им заблагорассудится, и все вынуждены принимать этих людей не по их истинной стоимости, а по назначенному курсу.

— И нет никакого выхода? — спросила Ортанс.

— Есть, — ответил со вздохом Ларошфуко. — Нужно либо переплавиться, либо затеряться где-нибудь в пыли и грязи, а в противном случае — безоговорочно принять тот порядок вещей, который установил чеканщик.

— М-да, — произнесла со вздохом Анжелика, — невеселая перспектива, что и говорить…

— Зато, — прищурил глаз Джон Локк, — как должно быть приятно монетам находиться в богато расшитом кошельке! Это непередаваемое ощущение могущества, славы, роскоши… Чужой, разумеется…

— Монарх, окруженный роскошью, — это пастух в одежде, усыпанной золотом и каменьями, с золотым посохом в руке, с овчаркой в золотом ошейнике, на парчовой или шелковой сворке. Какая польза стаду от этого золота? Разве оно защищает его от волков?! — выпалил Лабрюйер.

— Этот вопрос к стаду или к пастуху? — с улыбкой спросил Ларошфуко.

— К… пастуху, — ответил юноша, заметно смутившись.

— Бесполезно, — резюмировал Ларошфуко. — Бессмысленно, безрассудно и… и так далее. Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

— И на то… «Солнце»? — спросила Луиза.

— Тем более, — отрезал Ларошфуко. — Самым роковым образом заблуждаются те, кто из кожи вон лезет, желая приблизиться к светилу. Они или феноменально глупы, или же до неприличия невежественны, ибо не знают общеизвестного мифа о человеке, опалившем таким образом свои восковые крылья.

— Это Икар, — сказала Луиза.

— Благословен дом, под кровлей которого сегодня собралось столько очаровательных и образованных женщин! — воскликнул Томас Гоббс. — Но, к сожалению, — добавил он, — мы с мистером Локком должны оставить это приятное общество, так как именно сегодня господин Мольер представляет своих «Смешных жеманниц», и я решил воспользоваться случаем дать возможность мистеру Локку увидеть этот шедевр, пока он еще не запрещен.

— Запрещен? — удивилась Луиза. — Но почему? За что?

— Если кто-то более других склонен к изумлению, то он обладает либо меньшими знаниями, чем другие, либо более проницательным умом, — улыбнулся старый философ.

— События в Версале развиваются довольно стремительно, — пояснил Джон Локк, — и кто знает, не увидит ли себя среди мольеровских жеманниц новая постоялица королевской кровати…

— Да, это весьма и весьма вероятно, — согласился Спиноза. — И если бы мистер Гоббс был так любезен…

— Дорогой мой, можете считать себя уже сидящим в ложе, которую я заказал столь предусмотрительно!

— Но при этом вы покидаете нас, — проговорила Анжелика.

— Не все, — сказал Ларошфуко, — не все, сударыня. Мы с моим молодым коллегой отчаянные оптимисты и полагаем, что либо у новой постоялицы королевской кровати не хватит ума, чтобы узнать себя в «Смешных жеманницах», либо у нашего короля хватит ума не заходить столь далеко. Так или иначе будем надеяться на лучшее из вероятного.

— Это все же лучше, чем надеяться на возможное из желаемого, — улыбнулся Джон Локк.

Затем он, Гоббс и Спиноза откланялись и покинули будуар.

Проводив гостей, Анжелика присоединилась к общей беседе, вернее, к процессу, который заключался в том, что дамы настойчиво осаждали Ларошфуко подобно борзым, окружившим оленя на лесной опушке. Однако знаменитый острослов не очень-то напоминал загнанного зверя, напротив, скорее могучего медведя, снисходительно играющего с медвежатами.

Лабрюйер с интересом наблюдал эту сцену, впитывая каждое слово мэтра, который в данный момент изрекал следующее:

— Умный человек нередко попадал бы в затруднительное положение, не будь он окружен дураками.

— Это намек? — спросила вошедшая Анжелика.

— О нет, сударыня! Во-первых, мои намеки никогда не бывают столь прозрачны…

— А во-вторых?

— Я отнюдь не считаю себя умным.

— Самоуничижение — то же лицемерие, — заметила Ортанс.

— Лицемерие, сударыня, это не более чем дань уважения, которую порок платит добродетели.

— Вы действительно верите в добродетель? — спросила Катрин.

— Почему бы и нет? Ведь наши добродетели — не более чем переодетые пороки.

— Неужели все? — недоверчиво спросила Мадлен. — Даже такая бесспорная добродетель, как верность своему долгу?

— Мы храним верность долгу нередко из лени и трусости, а все лавры за это достаются нашим добродетелям.

— Выходит, человека вообще не стоит уважать за что бы то ни было? — спросила Анжелика.

— Смотря чьего именно уважения мы добиваемся. Например, порядочные люди могут уважать нас за наши достоинства, а вот толпа — только за благосклонность судьбы, за что-либо явно незаслуженное, потому что уважать можно только за то, чем обладаешь сам.

— В таком случае вам, ваша светлость, едва ли стоит рассчитывать на уважение короля, — не без ехидства констатировала Луиза.

— Как я могу сожалеть о том, в чем не испытываю нужды? Кроме того, если великие мира сего не в состоянии дать человеку ни телесного здоровья, ни душевного покоя, то все их благодеяния он в таком случае оплачивает по слишком дорогой цене.

— Зачастую даже не догадываясь об этом, — добавила Ортанс.

— Не задумываясь, — поправил философ. — Это ведь вовсе не одно и то же. Впрочем, те, которые задумываются, но при этом не догадываются, едва ли достойны сочувствия.

— Но разве не покоряют такие аргументы, как могущество, блеск, величие? — спросила Катрин.

— Величие? — переспросил Ларошфуко. — Зачастую его успешно подменяет величавость. А величавость — это всего лишь непостижимая уловка тела, придуманная для того, чтобы скрыть недостатки ума.

Дамы наградили эти слова аплодисментами.

— А почему вы не принимаете участия в беседе, мсье де Лабрюйер? — спросила Мадлен.

— Чем меньше человек говорит, — ответил юноша, — тем больше он выигрывает: люди начинают думать, что он не так уж глуп.

— Браво, мсье Жан, — одобрительно кивнул головой Ларошфуко. — Однако должен заметить, что более всего оживляет беседы не ум, а взаимное доверие, в лучах которого я просто купаюсь благодаря этим обворожительным дамам!

— А мы купаемся в сиянии вашего ума, — ответила на комплимент Анжелика.

— О мадам, ум всегда в дураках у сердца несмотря на все ухищрения выдать себя за него.

— А страсти, они рождаются в уме или в сердце? — спросила Катрин.

— Если это действительно ум, то нет, конечно же, в сердце. Но сердце зачастую бывает властелином ума, и поэтому так опасно доверяться этим темным страстям, которые с легкостью попирают самый светлый разум!

— Выходит, что все страсти — темные? — спросила Луиза.

— Увы, мадам.

— И даже любовь?

Философ в ответ лишь развел руками.

— О, это слишком!

— Мадам, — мягко проговорил Ларошфуко, — молодым женщинам, не желающим прослыть кокетками, и пожилым мужчинам, не желающим казаться смешными, следует говорить о любви так, будто они к ней не имеют ни малейшего отношения.

— Но вы отнюдь не выглядите пожилым, ваша светлость.

— Благодарю, мадам. А вы не выглядите кокеткой.

— Но все же, неужели вы всерьез считаете любовь темной страстью?

— Любовь сама по себе не может быть темной или светлой. Той или иной ее делают люди. А если же судить о любви по ее сугубо внешним проявлениям, то она больше похожа на вражду, чем на дружбу.

— Но вражда порождена ненавистью, а ведь ненависть — антипод любви, — заметила Ортанс.

— И тем не менее, чем сильнее мы любим женщину, тем более склонны ее ненавидеть.

— Если есть за что, — уточнила Ортанс.

— О, за этим не приходится далеко ходить! Возьмем, к примеру, хотя бы измены — самые распространенные причины ненависти…

— Не хотите ли вы этим сказать, ваша светлость, что абсолютно все женщины склонны к изменам? — горячась, спросила Луиза.

— Склонны, разумеется, все. Вот решаются на измены не все, однако очень многие. А верность, которую удается сохранить только лишь ценой огромных усилий, ничуть не лучше измены.

— Но существуют ведь и порядочные женщины! — воскликнула Мадлен.

— Почти все порядочные женщины — это нетронутые сокровища, которые только потому в неприкосновенности, что ими никто не интересуется.

— Но все же они существуют! — настаивала Мадлен.

— Конечно, мадам. При определенных условиях.

— Каких же, позвольте полюбопытствовать?

— Извольте, мадам. Отсутствие красоты и молодости. Они стоят друг друга. Быть молодой, но некрасивой столь же неутешительно, как быть красивой, но немолодой.

— И только такие?

— Нет. Есть на свете немногие женщины, причем достаточно привлекательные, у которых вообще нет любовных связей — по разным причинам. Однако не следует забывать о том, что еще меньше таких, у которых была всего одна любовная связь. При этом не могу не заметить, что очарование новизны в любви подобно цветению фруктовых деревьев: оно быстро блекнет и никогда не возвращается.

— И тогда снова…

— Да, такова природа человека, природа познания мира…

— На чем же тогда должны основываться браки? — спросила Катрин.

— На терпении. И покорности обстоятельствам. Кроме того, я бы сказал, что браки могут быть удачными, но не бывает браков упоительных.

— Если позволите, — проговорил Лабрюйер, — я добавлю, что тосковать о том, кого любишь, намного легче, чем жить с тем, кого ненавидишь.

— Вот видите, ваша светлость, — проговорила Ортанс, — мсье де Лабрюйер, не обладая вашим жизненным опытом, высказывает гораздо менее предвзятые суждения о женщинах!

— Потому и высказывает, что не обладает моим жизненным опытом, — невозмутимо изрек философ. — Это же ясно как день, мадам!

— И с высоты своего опыта вы утверждаете, что любви нет? — спросила Катрин.

— Отчего же, любовь есть, — серьезно ответил Ларошфуко. — Но вот в чем беда: любовь одна, а подделок под нее — тысячи!

— И нет способа распознать подлинник?

— Будь я помоложе, сударыня, то непременно сказал бы, что есть. И, разумеется, солгал бы.

— А кто больше повинен в изготовлении подделок, мужчины или женщины? — спросила Анжелика.

— В вашем вопросе, сударыня, сквозит ответ. Разумеется, женщины, и вот почему… Природа наделила мужчин и женщин обоюдными желаниями, но у мужчин они носят гораздо более ясный и откровенный, я бы сказал — естественный характер, а вот женщины, используя естественность этого желания, всячески стараются извлечь из него максимум пользы в самом меркантильном, противоестественном значении этого слова. Вот и выходит, что мужчина лжет, пока не добьется желаемого, а вот женщина лжет всегда. За редкими исключениями, разумеется.

— Это равносильно тому, что сказать, будто все женщины — особы легкого поведения! — возмутилась Мадлен.

— Видите ли, мадам, легкое поведение — это, пожалуй, наименьший недостаток женщин, известных своим легким поведением.

— А какой тогда самый большой недостаток? — спросила Луиза.

— Скорее всего, агрессивная ревность. Да, пожалуй, так… Нет ничего более дикого, чем ревность, которой общедоступная особа изводит своего верного мужа, позволившего себе что-то вроде легкого флирта! Но если муж не столь невинен, то сцены ревности даже приятны ему: он постоянно слышит разговоры о предмете своей любви.

— Но это же может в конце концов надоесть…

— Разговоры? О нет, они всегда приятны. А вот предмет — иное дело. Но его всегда ведь можно сменить.

— Любой?

— Как объект страсти — да. Как личность — нет.

— Значит, все-таки не все женщины одинаковы! — воскликнула Мадлен.

— Нет, разумеется. Есть женщины желанные, нежеланные и…

— И?..

— Пожалуй, ученые. Это когда женская сущность грубо подавлена тщеславным стремлением заявить о себе в той сфере, где царит нечто совершенно недоступное женскому мышлению, а именно — логика. Это стремление вызывает лишь сожаление, тем более, что им бывают охвачены и достаточно привлекательные женщины, к сожалению…

— Если позволите, — поднялся со своего места Лабрюйер, — я осмелюсь добавить…

После благосклонного кивка Ларошфуко юноша, волнуясь, проговорил:

— На ученую женщину мы смотрим как на драгоценную шпагу: она тщательно отделана, искусно отполирована, покрыта тонкой гравировкой. Это стенное украшение показывают знатокам, но его не берут с собой ни на войну, ни на охоту, ибо оно так же годится в дело, как манежная лошадь, даже отлично выезжанная…

— Так возблагодарим же Господа, — сказал Ларошфуко, — что Он подарил нам этот упоительный вечер в обществе умных, образованных и обворожительных женщин, самим своим существованием бросающих дерзкий вызов всем моим теориям!

Кавалеры и дамы обменялись церемонными поклонами.

— Еще один вопрос, — сказала Анжелика. — Мы с моими подругами недавно размышляли, — вне всякой логики, разумеется, — о том, что каждая эпоха имеет свои отличительные черты, свой неповторимый колорит, если можно так выразиться, но вот, в чем именно он может проявиться, в каких осязаемых образах, — в этом мы не смогли прийти к единому мнению…

— В данном случае речь идет о XVII столетии? — спросил Ларошфуко.

— Да.

— Образ… образ… образ… Есть!

— Какой?

— Сейчас увидите… Потрудитесь подойти к зеркалу, сударыня…

Так закончился очередной вечер в будуаре Анжелики.

IV

Правила игры

— Мне приятно отметить, мадемуазель, что отдаленность вашей провинции от столицы не помешала вам идти в ногу со временем и в образе мыслей, и в вопросах этикета, да, да, этикета…

Анн и Серж Голон. Анжелика

Следующий день прошел в хлопотливой подготовке к поездке в Версаль, так как Анжелика неожиданно получила официальное приглашение посетить королевскую резиденцию, причем с правом присутствия на ритуале пробуждения Людовика XIV, что само по себе свидетельствовало о благоприятной перемене отношения к ней всевластного «короля-солнце».

Придворный этикет того времени требовал, кроме соблюдения множества правил поведения во всех мыслимых обстоятельствах, еще и неукоснительного следования моде, причем в самых, казалось бы, незначительных деталях, которым уделялось большое, подчас главенствующее внимание в процессе богоравного вершения человеческих судеб.

Весь день две портнихи проявляли чудеса трудолюбия и мастерства, создавая из трех нарядных платьев Анжелики одно, но такое, чтобы, увидев его, самый требовательный знаток всех нюансов, характеризующих признанный в последнее время эталон придворного платья, не имел оснований скривить губы в снисходительной усмешке.

А на рассвете следующего дня два куафера соорудили на голове Анжелики не слишком сложную, но безукоризненную по своему соответствию требованиям версальского двора прическу, и красавица отправилась в путь.

Я, уже привычно устроившись на запятках кареты, всю дорогу любовался великолепным ландшафтом, еще не обезображенным алчным прогрессом грядущих веков, и размышлял об особенностях человеческого поведения, которое имеет как очевидную форму, так и не столь очевидное содержание, обусловленное стремлением к достижению той или иной цели, в свою очередь определяющей его смысл.

В некоторых случаях смысл поведения заключается в нем самом, и тогда речь идет о так называемом ритуальном поведении, где форма является самоценной и где на первый план выступают правила игры как таковые, вне их логической интерпретации.

Учтивое поведение по отношению к тому или иному человеку, явно того не заслуживающего, вовсе не означает реального отношения к нему. В данном случае речь идет всего лишь о соблюдении определенных правил, обязательных для всех членов социума. Это и есть respect — обязательная, ритуальная вежливость.

В ритуале поистине ценным является средство достижения цели, но отнюдь не сама цель. Например, в моде главным является не то, для чего, зачем, а как именно вы одеты.

Недопустимо забрасывать мяч в футбольные ворота с помощью рук. Не вызовет зрительского восторга победа боксера в начале первого раунда поединка. Нельзя любой ценой победить на рыцарском турнире…

Ритуал требует некоторого отстранения от естественной реальности, имитируя реальность условную, как это происходит, к примеру, при флирте, когда мужчина и женщина играют спектакль под названием «Обольщение», следуя всем традиционным правилам, принятым определенной культурой для регламентации взаимоотношений представителей различных полов.

И совсем не так вел себя обуянный похотью сатир, схвативший на лесной полянке зазевавшуюся нимфу…

Между прочим, ритуальное поведение присуще не только homo sapiens. Достаточно вспомнить о брачных играх оленей или о трогательном флирте мелких пичужек ранней весной.

Если напрочь исключить ритуал из жизненной практики, то любовь сведется к акту размножения, застолье — к процессу насыщения, а общение — к войне всех против всех.

В немалой мере ценность ритуала состоит в том, что он обеспечивает предсказуемость поведения партнеров по социальной игре, что весьма и весьма облегчает их общение.

Кроме того, ритуал предполагает неоспоримое равенство всех участников перед правилами его игры. Никто из придворных не имеет права опоздать к началу торжественной церемонии, но и сам монарх тоже лишен этого права, что подтверждено известной фразой, приписываемой Людовику XIV: «Точность — вежливость королей».

Ритуализация правосудия направлена прежде всего на обеспечение равенства перед законом.

Ритуалы средневековых рыцарей предусматривали равенство их участников перед законами этого сословия, как было неоспоримым равенство вассала и сеньора перед феодальным правом. Произвол сеньора воспринимался обществом как нарушение установленной нормы, освобождающее вассала от принятых им ранее обязательств.

Если мушкетер, предположим, станет играть в шахматы со своим слугой, то как шахматисты они будут абсолютно равны друг другу, иначе утратится смысл игры.

Самоценный ритуал выявляет глубинную человеческую сущность.

Когда человек окружает себя теми или иными предметами, не имеющими ясно выраженной практической значимости, он таким образом предоставляет самому себе доказательства своей принадлежности к человечеству, именно к человечеству, а не просто к одному из видов земной фауны, которому Творец всего сущего зарядил в программу только лишь насыщение и размножение.

Робинзон, оказавшись на необитаемом острове, проявляет заботу не только о пище и крыше над головой, но и о календаре, в котором нет никакой практической необходимости, однако именно это и такого же порядка действия помогают ему сохранить человеческий облик в столь нестандартных обстоятельствах.

А вот некий Айртон, персонаж Жюля Верна, в подобных обстоятельствах утрачивает этот облик, и одна из причин такой утраты заключается в том, что он перестал вести отсчет времени.

Отказ от ритуальности более всего присущ представителям социального дна.

В повести Антуана де Сент-Экзюпери «Военный летчик» пилоты одной эскадрильи, уже разгромленной французской армии, продолжают проводить разведывательные полеты над вражеской территорией. Они полностью отдают себе отчет в том, что их действия абсолютно бессмысленны и крайне опасны для них самих, однако продолжают летать, потому что таким образом поддерживают в себе чувство собственного достоинства и национальной гордости, веру в грядущую победу.

Самоценное поведение аккумулирует в себе историческую память и тем самым сохраняет нравственные ценности той или иной человеческой общности.

Каноническая литургия хранит память о целостных основах религии, а разного рода секты, отвергающие ритуальность, тем самым обрекают себя на перманентное дробление.

Ритуал — понятие метафизическое, так что, как бы ни совершенствовалась, скажем, электроника, ритуал смены караула у Букингемского дворца не должен подвергаться даже малейшим изменениям…

Но вот мы и приехали.

Карета остановилась, следуя строгому предписанию, во Дворе Министров, а далее Анжелика, как и все прочие посетители Версаля (за исключением членов королевской фамилии, чьим каретам было позволено подъезжать к главному корпусу дворца), направилась пешком через Королевский и Мраморный дворы к парадному входу, где уже толпились придворные в ожидании вожделенного часа восхода «солнца», именуемого Людовиком XIV.

Вот они входят во дворец и, стараясь ступать как можно тише, в полном молчании, направляются в его недра, в его святая святых, туда, где располагается королевская опочивальня.

Она, в соответствии с замыслом архитектора, естественно, одобренным заказчиком, занимает центр дворцового здания, а ложе «короля-солнце» выставлено точно по главной оси Версальского парка.

Строго в определенное время распахиваются двери королевских апартаментов и камер-лакеи впускают туда тех вельмож, которым позволено непосредственно присутствовать при торжественном моменте пробуждения Людовика XIV. Это принцы крови, главный камергер, главный хранитель королевского гардероба и четверо камергеров.

Начинается lever — церемония пробуждения.

Король, преисполненный величия, встает со своего ложа и произносит краткую молитву. Слов ее никто не слышит, но благостное выражение лица и сложенные ладони позволяют проникнуться торжественностью момента и мысленно приобщиться к монаршей истовости.

Далее главный камердинер выливает на королевскую руку немного ароматизированного винного спирта, что, собственно, и составляет процедуру утреннего умывания.

Первый камергер подает королю домашние туфли.

Второй камергер передает халат главному камергеру, который помогает королю облачиться в него.

Главный придворный куафер снимает с короля ночной колпак и причесывает его. Первый камергер в это время держит перед ним зеркало.

Далее начинается вторая, публично-торжественная часть lever.

Камер-лакеи распахивают створки дверей королевской опочивальни.

Туда входят, сохраняя гробовое молчание, те из придворных, которым оказана честь быть допущенными в этот день на церемонию, а также послы иностранных государств, маршалы Франции, министры и приглашенные лица, среди которых сияет своей вызывающе естественной красотой Анжелика, напомнившая мне слова Христа относительно жемчужины, брошенной в грязь.

Все вошедшие останавливаются перед изящным золоченым ограждением, разделяющим помещение на две части, и становятся восторженными свидетелями следующих этапов церемонии.

Снимание ночной рубашки. Совершается с помощью гардеробмейстера и главного камердинера почти одновременно с актом надевания дневной рубашки.

Один из придворных передает дневную рубашку первому камергеру, который далее передает ее герцогу Орлеанскому, чей ранг наиболее приближен к королевскому. Герцог Орлеанский набрасывает дневную рубашку на плечи короля, который с помощью двух камергеров освобождается от ночной и облекается в дневную. Далее придворные передают по цепочке королю остальные предметы одежды, надевают ему туфли, застегивают пряжки, подвязывают шпагу и орденскую ленту.

Гардеробмейстер (один из самых знатных дворян Франции) подносит королю его вчерашнюю одежду для того, чтобы он собственноручно вынул из ее карманов все мелкие вещи и переложил в карманы сегодняшнего своего костюма. Далее он протягивает монарху золотой поднос, на котором лежат три вышитых платка на выбор, затем — шляпу, перчатки и трость.

Если утро ненастное и для проведения церемонии требуется дополнительное освещение, главный камергер, приблизившись к королю, шепотом спрашивает его, кому из придворных сегодня будет позволено держать свечи. Это имеет достаточно большое значение, потому что держатель канделябра может с полным правом считать себя особо отмеченным среди массы придворных и рассчитывать на определенные привилегии.

Канделябр непременно двухсвечный, ибо, согласно требованиям придворного этикета, только король имеет право пользоваться такого типа канделябрами. Все прочие должны довольствоваться односвечными.

Людовик любил носить камзолы, щедро обшитые золотым позументом. Придворным категорически запрещалось ношение подобных камзолов, и лишь избранным счастливчикам в знак особого своего расположения король милостиво разрешал украшать себя галуном. Составлялся специальный документ, содержащий такое разрешение, затем его подписывал король, он скреплялся государственной печатью и визировался первым министром двора. Только после этого обладатель такого документа получал законное право заказать себе столь вожделенный justaucorps a brevet (камзол дозволенный)…

После церемонии собственного пробуждения «король-солнце» направляется в часовню во главе многочисленной процессии приближенных, а те из придворных, которым не посчастливилось оказаться в их числе, стоят вдоль всего пути следования короля в часовню, излагая ему, проходящему мимо, свои проблемы в надежде услышать небрежно брошенные слова: «Я подумаю над этим».

Я не пошел следом за всеми в часовню, а вернулся в опочивальню, где стал свидетелем ритуала заправки королевского ложа. Один из камердинеров с самым серьезным видом замер у изголовья кровати, другой — в ногах. Придворный обойщик неторопливо, со значением, будто совершая священнодействие, застилает постель, а за его действиями внимательно наблюдает дежурный камергер.

Там были и другие люди, которые приводили опочивальню в порядок после ночи и утренней церемонии. Каждый из них, проходя мимо королевской кровати, отвешивал низкий поклон, а наиболее рьяные даже преклоняли колени.

Что ж, с позиций формальной логики их можно было понять, этих людей, которые избрали себе такую вот жизненную стезю, стезю приживалов и слуг, даже с графскими титулами, а потому прилагали все усилия для достижения поставленных целей, чтобы хоть как-то компенсировать свою покорность, свои унизительные обязанности прислуги и полную неопределенность своей судьбы, зависящей подчас от того, с какой ноги в то или иное утро встанет «солнце» их жизни…

Да, они избрали себе именно такую стезю, причем совершенно добровольно, и потому едва ли заслуживали сочувствия, моего по крайней мере.

Известный итальянский поэт XVII века Джамбатиста Марино писал своему другу из Парижа: «Что мне сказать о самой стране? Скажу, что это целый мир. Мир, говорю я, не столько по величине, населенности и пестроте, сколько по изумительному своему сумасбродству…

Франция полна несообразностей и диспропорций. Обычаи причудливые, страсти свирепые, смуты беспорядочные, путаница, разнобой и бестолочь — словом, все то, что должно было бы разрушить, но каким-то чудом поддерживает. Поистине это — целый мир, вернее, мирок, еще более экстравагантный, чем сама вселенная…

Дамы, не стесняясь, позволяют целовать себя при всей публике, и обращение здесь такое свободное, что любой пастушок может изложить нимфе свои чувства… Здесь ничего не увидишь, кроме игр, пиров и балов, среди балетов и банкетов здесь все время кутят без просыпа или, как говорят французы, “благодушествуют”…»

…Такое вот «благодушие» было наиболее всего присуще времени молодости Людовика XIV, когда он жадно, взахлеб пил из чаши жизни, возводя этот процесс в некий культ, основные ритуалы которого совершались за столом и в кровати.

Последняя была настоящим святилищем, центром бытия.

Недаром же в Версале важнейшими придворными церемониями были пробуждение короля и отход его ко сну.

В королевской кровати решалась судьба той или иной претендентки на роль фаворитки, там она демонстрировала чудеса сексуальной техники, там она выпрашивала, выклянчивала или, напротив, вытребовывала поместья и титулы для своих родственников и друзей, там обговаривались тенденции моды будущего сезона, там окончательно решались вопросы войны и мира…

Между прочим, кровати уделялось особое внимание также в сферах дипломатии и внешней разведки, о чем свидетельствуют архивные материалы министерства иностранных дел, где имеются данные о том, что Людовик XIV отрядил в Лондон некую Луизу де Керуай (которую упоминала Ортанс в своем рассказе о нравах, царящих при дворе Карла II), дочь бретонского дворянина, с совершенно конкретным заданием стать фавориткой короля Карла II, регулярно осведомлять Людовика о политических настроениях английского монарха и по возможности влиять на формирование этих настроений.

Как свидетельствуют документы министерства, Луиза де Керуай блестяще справилась с возложенным на нее заданием. Став любовницей короля и получив титул герцогини Портсмутской, она, в частности, убедила Карла отказать в помощи Голландии и заключить тайный союз с Францией.

Можно лишь развести руками и сказать, перефразируя Шекспира: «Кровать, кровать, кровать…»

Знатные дамы стали принимать утренних визитеров, лежа в кровати. Собственно, из этой несколько странной традиции и родились аристократические и литературные салоны…

Мне нравится фраза из братьев Гонкуров: «История — это роман, который был; роман — это история, которая могла бы быть…»

Да, это вполне могло бы быть:

«Анжелика рассмеялась.

— Говорят, в Париже есть женщины, которые верховодят всем: политикой, религией, литературой и даже науками. Их называют «жеманницами». Каждый день в салоне одной из них собираются всякие острословы, образованные люди. Хозяйка дома возлежит на кровати, а гости теснятся в алькове и беседуют на разные темы. Может быть, и мне, если я буду жить в Париже, создать свой салон?..»

Кровать — салон.

Кровать — полигон.

Кровать — мастерская.

Кровать — сцена…

Ну, и главное… кроме места для отдыха, разумеется…

То, о чем писал наш великий Ронсар:

Если мы в постель пойдем,

Ночь мы в играх проведем,

В ласках неги сокровенной,

Ибо так велит закон

Всем, кто молод и влюблен,

Проводить досуг блаженный…

Что ж, французов во все времена считали слегка помешанными на сексе.

А что в том плохого? Не дух же святой сделал Францию к 70-м годам XVII столетия самой многочисленной из всех европейских наций!

Да, наш воздух, как, наверное, никакой другой, так густо насыщен флюидами соития, что ханжи стыдливо отводят глаза от гордо вздетой к небесам Эйфелевой башни, усматривая… А почему бы и нет?

Мысль относительно флюидов достаточно убедительно подтверждается дневниковыми записями господина Эроара, исполняющего обязанности придворного лекаря в начале того славного века.

Людовику XIII полтора года от роду. Как отмечает лекарь, «…Дофину очень весело. Он заставляет каждого теребить его петушок. Он уверен, что всем это очень нравится…

Та же игра при гостях — это господин Боньер с дочерью.

Дофин со смехом задирает рубашку и показывает петушок, особенно охотно — девочке, к которой он прижимается и начинает тереться всем телом…»

«В 2 года он уже «жених», его невеста — испанская инфанта.

Ему разъясняют, что это значит, но он, похоже, знает…

Его спрашивают: «Где дружок инфанты?» Он кладет руку на свой петушок…

Мадам де Верней часто запускала руку ему под платье. Он требовал, чтобы его укладывала в кровать кормилица и чтобы она играла с ним таким образом»…

«Ему говорят: «Мсье, пропал ваш петушок!»

Он отвечает: «Да вот же он!» и приподнимает его пальцем…»

«Королева-мать, взяв его за петушок, говорит: „Сын мой, я поймала вас за клювик“…

«Раздетые догола, он и Мадам (его сестра) ложатся в кровать к королю. Они возятся, целуясь и щебеча. Королю очень нравится. Он спрашивает: «Сын мой, а где приданое инфанты?» Тот показывает и говорит: «Оно совсем без костей, папа». Потом, когда пенис напрягается, он добавляет: «А бывает и с костями»…

Наследнику престола четыре года. Мадам де Гиз указывает на кровать и говорит ему: «На этой кровати вас сделали».

Король: «Смотрите, моя супруга только что родила сына!»

Дофин подбегает к матери и становится у нее между ног…»

Он часто залезал в кровать мадемуазель де Мерсье, которая присматривала за ним ночью.

Кормилица спрашивает: «Мсье, что вы видели у Мерсье?»

Он отвечает: «Видел ее письку», после чего добавляет: «Она у нее вот какая (показывает два кулака), а еще там сыро…»

Такие разговоры велись, конечно же, не только во дворце, но и в последней из лачуг. Что поделать, флюиды…

Конечно, французский королевский двор в плане свободы нравов не был исключением из общего правила, которое предусматривает обязательный разгул похоти при скученности большого числа праздных людей.

Дворы Испании, Англии или России явили миру множество ярчайших примеров сексуальной разнузданности, но лишь во Франции эта разнузданность была представлена не в виде дерзкого вызова нормам общественной нравственности, а как своеобразная дань народной традиции, которой сильные мира сего вынуждены следовать, дабы не противопоставлять себя основной массе подданных.

Так было и при Франциске I, и при Генрихе II, и при Кар ле IX, и при Генрихе III.

Франциск I возвел придворный разврат в ранг внутренней политики государства. Пожалуй, именно он был первым из французских королей, кто превратил дворян в своих лакеев, а их жен и дочерей — в своих наложниц.

Узнав о том, что один из его придворных пригрозил своей жене смертью в случае, если она ответит на любовные притязания короля, Франциск как-то среди ночи ворвался в их спальню, потрясая обнаженной шпагой, и, согнав мужа с кровати, улегся с его супругой и занялся любовью, не слишком смущаясь присутствием столь пристрастного наблюдателя, который, впрочем, вскоре покинул спальню.

Впредь этот придворный был безупречно услужлив и предупредителен, всячески ублажая свою супругу, которая заставляла его исполнять при ней обязанности камеристки, когда она занималась своим туалетом перед очередным свиданием с королем.

Подобных случаев при дворе Франциска I было множество, так что они стали восприниматься как нечто крайне забавное и само собой разумеющееся.

Король с известной долей юмора воспринял факт настойчивого ухаживания одного из своих приближенных, графа де Бонниве, за его сестрой Маргаритой Наваррской. Развитие этой коллизии состояло в том, что истерзанный похотью граф как-то ночью проник в спальню принцессы и попытался овладеть ею, но красавица, возмущенная подобной бесцеремонностью, позвала на помощь, и незадачливый соблазнитель вынужден был ретироваться. Утром следующего дня Франциск I громко хохотал, когда ему рассказали об этом ночном приключении.

Пожалуй, Франциск может считаться своеобразным предтечей Людовика XIV в роли отца-основателя института королевских фавориток.

Случилось так, что был раскрыт очередной заговор против короля, и, естественно, все арестованные заговорщики подлежали смертной казни.

Королевской аудиенции настойчиво добивается некая Диана де Пуатье де Брезе, супруга графа де Брезе.

Франциск I принимает ее в своем кабинете, где молодая и блещущая незаурядной, вызывающей красотой женщина падает перед ним на колени и умоляет проявить королевскую милость.

Ошалевший от приступа похоти Франциск, даже не выслушав сути дела, заверяет просительницу в том, что для него в этом мире не существует ничего невозможного и что отныне любая ее просьба будет для него законом, торопливо овладевает ею на рабочем столе… а затем оказывается, что отец нимфы — один из главных заговорщиков, и она пришла ходатайствовать о его помиловании.

Королевское слово есть королевское слово, и Франциск тут же пишет указ о помиловании, правда, заручившись обещанием Дианы впредь отдаваться ему по первому требованию. Диана, всплакнув по поводу своего «нечаянного» падения, покидает победительницей королевский кабинет, куда отныне она будет входить достаточно часто…

У Франциска I было двое сыновей. Старший из них, решительный, горячий, смелый, нетерпеливо готовился к исполнению роли монарха, а младший, слабый и робкий, понимая, что ему предстоит лишь выступать в скромной роли королевского брата, вел жизнь тихую и созерцательную.

Встречая в дворцовых коридорах ошеломительно красивую Диану де Пуатье, любовницу своего отца, юноша мучительно краснел, а придя в свои апартаменты, долго сидел неподвижно, обхватив руками пылающую голову. Он жестоко страдал от сознания своего несовершенства и зависти к отцу, который просто так, походя, обладает этой прекрасной женщиной, за один взгляд которой… а, собственно, что он мог предложить за тот взгляд…

Но вот его взгляды не остались незамеченными.

Наблюдательная Диана ясно читала сквозившее в них душевное состояние юноши и уже не раз подумывала о том, что на это робкое существо с отягченным комплексом неполноценности, возможно, и следовало бы сделать ставку в своей игре.

Она отдавала себе отчет в том, что, несмотря на неувядаемую красоту, в свои тридцать два года едва ли сможет сколько-нибудь долго выдерживать жестокую конкуренцию с юными претендентками на королевскую ласку, а посему следовало бы подготовить запасные позиции.

Разница в возрасте? Но разве ее ум и красота не стоят юности этого вялого недоноска, который гарантированно будет послушным орудием в ее руках?

И вот когда она, совсем недавно овдовевшая, шла по галерее, одетая в роскошное траурное платье, а он, идя навстречу, поклонился и замер в оцепенении, Диана взяла его за руку и, втащив, ни слова не говоря, в какое-то хозяйственное помещение, опрокинулась на тюки с бельем и властно потянула его на себя…

Он залил спермой ее нижнюю юбку, после чего некоторое время рыдал на груди, содрогаясь в конвульсиях. Опытная Диана быстро привела его в состояние должной готовности и совершила с ним полноценный половой акт, после чего он, плача от счастья, стоял на коленях и целовал подол ее вдовьего платья, пока она приводила в порядок прическу, морщась от липкого прикосновения к телу нижней юбки…

И начался бурный роман, осложненный наличием сразу нескольких действующих лиц с прямо противоположными устремлениями. Диана поочередно отдавалась Франциску и его младшему сыну, король, зная об этом, лишь посмеивался, сделав своей постоянной любовницей юную герцогиню д’Этамп, но при этом не прекращая отношений с Дианой, отчего его младший сын жестоко страдал, даже предприняв попытку наложить на себя руки.

А Диана упорно идет к своей цели.

По невыясненной причине скоропостижно умирает пышущий здоровьем старший сын короля, и младший становится наследником престола.

Обостряется соперничество между Дианой и герцогиней д’Этамп, которая теперь тоже посягает на место в кровати дофина, оставаясь наложницей его отца, но Диана надежно удерживает завоеванные позиции, окончательно превратив наследника французского престола в своего сексуального раба. Это рабство не прекратилось и с женитьбой дофина на юной и очаровательной Екатерине Медичи, дочери герцога Урбино из Флоренции.

После смерти Франциска дофин становится королем Генрихом II, а Диана де Пуатье — некоронованной властительницей Франции.

Подлинная же королева, Екатерина Медичи, проявляет полное равнодушие к государственным делам, занимаясь балами, искусством и охотой.

Диана же решительно вмешивается во все сферы управления королевством, назначая и смещая министров, управляя финансами, оказывая давление на парламент, награждая, казня и милуя.

Естественно, она выгнала из дворца герцогиню д’Этамп и всех ее приверженцев.

Диана де Пуатье наслаждалась своей неограниченной властью, и это наслаждение казалось ей бесконечным.

Но вот знаменитый итальянский астролог Лука Гаврико сделал весьма неблагоприятный прогноз, касающийся дальнейшей судьбы Генриха II. Согласно этому прогнозу король должен был умереть на сороковом году жизни во время дуэли. Предсказание вызвало лишь иронические реплики придворных, так как всем было известно, что статус короля категорически исключает его участие в поединках, отчего подобная вероятность сводилась к нулю.

Однажды при дворе появляется еще один знаменитый предсказатель — Нострадамус, который полностью подтверждает прогноз своего итальянского коллеги.

Тут уже было над чем задуматься, но какой смысл?

Вскоре, 29 июня 1559 года, состоялся рыцарский турнир, в котором принял участие и Генрих II. Его шлем украшали ленты излюбленных цветов Дианы де Пуатье. Ему предстояло сразиться в конном поединке (разумеется, копьями с тупыми наконечниками) с графом Монтгомери. Вот по сигналу герольдов противники помчались навстречу друг другу и… случилось невероятное: наконечник копья графа Монтгомери крошится от удара о забрало короля, и острый обломок, пробив забрало, глубоко проникает в голову Генриха через глазную впадину.

Через несколько дней он умер.

Екатерина Медичи приказала Диане де Пуатье немедленно покинуть дворец, предварительно возвратив все драгоценности, подаренные ей королем.

Так закончилась карьера первой, пожалуй, официальной фаворитки при французском дворе.

Разумеется, Генрих II не ограничивался сексуальными контактами лишь с нею и с королевой, о чем достаточно убедительно свидетельствуют несколько узаконенных им детей, рожденных от разных матерей.

Одна дама, блиставшая при дворе Генриха II, открыто говорила о том, что наконец-то забеременела от короля и считает это главным достижением своей жизни, потому что в королевской крови есть нечто особенное, то, чего нет в крови простых смертных, а потому она окажет огромную услугу человечеству, произведя на свет такого вот ребенка…

Маргарита Валуа, та, которая была увековечена Александром Дюма в образе королевы Марго, долгие годы была любовницей своего брата Карла IX и при этом еще двух младших братьев, один из которых, Франциск Алансонский, поддерживал эти отношения всю свою жизнь.

Их мать, королева Екатерина Медичи, была достойным членом этой семьи. Известен целый ряд пышных банкетов, на которых полуголые придворные дамы прислуживали королю и его приближенным.

Известно также, что Екатерина Медичи располагала так называемым «летучим отрядом королевы», который насчитывал от 200 до 300 дам, обладавших блестящей сексуальной техникой и всегда готовых продемонстрировать ее в ходе политических игр своей повелительницы.

А короля Генриха III историки уверенно сравнивают с Калигулой и Нероном, имея в виду, разумеется, степень его развращенности.

Действительно, чем еще, кроме стремления подражать Нерону во всех его пороках, можно объяснить тот несомненный факт, что этот христианский монарх узаконил формальным браком свои сексуальные отношения с одним из своих придворных!

Генрих IV тоже предавался безудержному плотскому разгулу, но хотя бы с представительницами противоположного пола…

Что и говорить, кровать во все времена была самым популярным спортивным снарядом французских королей, как, пожалуй, и подавляющего большинства их подданных. Иногда увлечение этим видом спорта принимало излишне широкие масштабы, и тогда некоторые благонамеренные мужи (именно они, не дамы) выражали обеспокоенность повальным падением нравов.

Один из таких благонамеренных — король Людовик IX — в порыве праведного негодования присел за свой рабочий стол и написал текст закона, согласно которому все распутные женщины должны были в принудительном порядке покинуть благословенную землю Франции.

Король расписался под текстом закона и проставил дату: 12 января 1254 года от Рождества Христова.

Затем он вызвал канцлера и вручил ему новый закон. Прочитав написанное, канцлер в полной растерянности пробормотал:

— Ваше величество, видимо, намерено оставить Францию совсем без женщин…

Король удивленно взглянул на канцлера, затем, когда до него дошел истинный смысл услышанного, взял у него из рук свое сочинение и, подойдя к камину, швырнул пергамент в огонь…

Да, как любили повторять древние, si vivis Romae, Romano vivito more…[3]

И вторая французская страсть — гастрономия.

В XVII веке она была возведена в культ, второй после секса, разумеется, но тем не менее…

Да вот хотя бы, к примеру, меню скромного походного обеда того же Людовика XIII:

1. Протертый суп из каплунов.

2. Простой суп с прожаренным мясом.

3. Отварная телятина.

4. Костный мозг.

5. Каплуны рубленые.

6. Желе.

7. Два печеных яблока с сахаром.

8. Груша в сиропе.

9. Начинка из яблочного пирога.

10. Вафельные трубочки.

11. Хлеб.

12. Вино.

Его сын, Людовик XIV, питался более основательно.

Он все делал основательно, несмотря на известную безалаберность, которая, впрочем, была только кажущейся, а скорее всего — показной…

Брак его был весьма и весьма выгодным. Мазарини сосватал для него самую завидную невесту Европы — испанскую инфанту Марию-Терезию, дочь короля Филиппа IV, при этом племянницу Анны Австрийской и, соответственно, кузину Людовика.

Летом 1660 года на Фазаньем острове, расположенном на границе между Францией и Испанией, состоялась встреча французской и испанской делегаций, посвященная заключению этого монархического брака.

Анна Австрийская и Людовик прибыли туда в сопровождении огромной свиты, в отличие от короля Испании, взявшего с собой, кроме дочери, лишь нескольких особо приближенных лиц.

Каким-то образом проведав о том, что Филипп IV, страдая дизбактериозом, вынужден будет употреблять в пищу лишь молоко кормилицы, игривые французские придворные набежали толпой в обеденный зал, рассчитывая увидеть, как чопорный испанец будет взахлеб сосать грудь дебелой кормилицы, однако, к их разочарованию, король сидел за самым обычным столом, сервированным самым обычным образом. Возбужденная толпа опрокинула этот стол, и Филипп IV удалился с видом крайне оскорбленной добродетели.

По традициям того времени, монарх не имел права переступать рубеж своих владений, поэтому зал, где должна была состояться торжественная встреча двух делегаций, был разделен надвое широкой бархатной лентой.

И вот в зал вошли, с одной стороны, король Испании и его дочь Мария-Терезия, а с другой — французская королева-вдова Анна Австрийская и ее сын Людовик.

Анна, впервые за последние сорок пять лет увидев своего родного брата, бросилась было к нему, но крайне обескураженный Филипп покачал головой и отступил в глубь своей территории…

Испанцы всегда отличались фанатичной приверженностью правилам этикета, за что их королей справедливо называли рабами своих дворов. Достаточно вспомнить хотя бы случай, ставший поистине хрестоматийным в этом контексте.

Во время пышного праздника, устроенного в честь короля Филиппа II, его августейшая супруга неожиданно упала с коня, причем так неудачно, что нога ее застряла в стремени, а испуганный конь помчался дальше, волоча за собой королеву.

Сотни людей наблюдали эту сцену, но никто из них не дерзнул помочь несчастной женщине, потому что правила этикета строго-настрого запрещали дотрагиваться до ноги королевы. Наконец, двое молодых придворных бросились наперерез обезумевшему коню, остановили его и спасли полумертвую супругу стоявшего на балконе короля. После этого они вскочили на своих коней и умчались прочь от королевского гнева…

Возможно, гнев Филиппа II мог иметь и другое основание, кто это может знать наверное…

Правда, придворное поведение далеко не во всем соответствует общепринятым психическим нормам, но нельзя же низводить его до абсурда. Попирать мораль — еще куда ни шло, но не здравый смысл…

Впрочем, кто и когда очертил его границы?

Я снова вспомнил свидетельства хронистов об атмосфере, царившей при Франциске I, который превратил свой двор в гарем, подобающий скорее турецкому султану, чем христианнейшему королю Франции.

Разница, впрочем, была, и довольно существенная: обитательницы гарема пребывали там не по своей воле, а вот знатные и в большинстве своем замужние дамы, населявшие многочисленные помещения Лувра, куда король мог войти в любое время суток, жили там совершенно добровольно. И совершенно добровольно отдавались как своему похотливому властителю, так и (по его приказу) любому из королевских приближенных, отнюдь не терзаясь осознанием греха прелюбодеяния.

Правда, придворные должны были соответствовать требованиям и более высокого порядка, как отмечал в то время граф де Кастильоне в своем сочинении «Придворный».

Конечно, изложенные там требования скорее напоминают мечты об идеале, но, тем не менее, они дают представление об основных свойствах человека, посвятившего себя придворной службе.

Как указано в сочинении графа де Кастильоне, придворный непременно должен быть любезным и предупредительным, должен всячески «избегать сплетен, злоязычия и лжи». Увы, такое требование по отношению к придворному можно сравнить разве что с попыткой приучить волка питаться не ягнятами, а луговой зеленью…

Манеры придворного, по мнению графа, должны быть естественными и непринужденными. Он должен владеть несколькими языками, уметь играть в карты (при этом не придавая значения денежным проигрышам), петь, танцевать, играть на различных музыкальных инструментах и хорошо владеть оружием. Уровень его неиссякаемой вежливости должен возрастать в прямой зависимости от степени знатности собеседника, а перед лицом короля придворный обязан являть собою покорного слугу, почитающего за великое счастье услужить своему господину…

A в это время Людовик XIV уже принимал иностранных послов.

Дипломатический этикет в то время отличался особой пышностью предусмотренных им ритуалов и особой строгостью соблюдения порядка их исполнения.

Если придворный во всех вероятных ситуациях представлял лишь себя и свои интересы, то дипломат представлял целую страну, и от малейших нюансов его поведения зависело решение множества важнейших проблем международных отношений, вплоть до выбора между миром и войной.

Каждая из сторон в ходе дипломатического общения всячески стремилась к наиболее эффектной демонстрации богатства, могущества и превосходства той страны, которую она представляла, и потребовалось немало изворотливости в сочетании с тонким знанием психологии, чтобы разработать тот регламент международных отношений при дворе Людовика XIV, который надежно обеспечивал неизменный успех его внешней политики.

Задачи подобного рода бывают сильно осложнены тем, что в процессе дипломатического общения участвуют представители не только разных стран, но и разных, по сути своей, цивилизаций, разных религий, носители оригинальных особенностей национального менталитета, обычаев, да и зачастую амбивалентных по своему характеру мировосприятий.

Характерный пример такой амбивалентности приводят Анн и Серж Голон в романе «Анжелика и король», когда посол Персии категорически отказывается ехать на встречу с королем Франции в карете, сопровождаемой почетным караулом, как это было предусмотрено протоколом подобных встреч.

Посол также был возмущен требованием французского этикета стоять перед королем с непокрытой головой, потому что на его родине принято было, что в самые торжественные минуты своей жизни человек должен быть в головном уборе, как в мечети, где он предстает перед лицом Аллаха. А кроме всего прочего, посол никак не представлял себе встречу с властелином такой могущественной страны, как Франция, в зале, пол которого не будет усыпан лепестками роз.

Людовик, не желая срывать столь важные переговоры, отдал необходимые указания, и когда персидское посольство наконец-то пожаловало в Версаль, вдоль террас были выставлены тысячи горшочков с оранжерейными цветами, пол в зале для приемов был густо усыпан лепестками роз, а все придворные держались так, чтобы представитель одного из самых могущественных владык Востока ни в чем не узрел попытки уронить его столь ранимое достоинство…

Дипломатический этикет при дворе Людовика XIV предусматривал строгое распределение мест для посланников во время различных церемоний, что означало определение степени значимости каждой из представляемых ими стран. Посланник того или иного государства, удостоенный лучшего, по мнению его коллег, места, считался привилегированным, что влекло за собой далеко идущие выводы, которые могли привести даже к международным конфликтам.

Большой и весьма нежелательный резонанс могла вызвать ситуация, при которой на королевской прогулке карета одного посланника обгоняла карету другого посланника, что, разумеется, при желании могло быть расценено как акт нанесения урона чести и достоинству его страны… Нарастающий гул множества голосов резко сменился тишиной, которую нарушают лишь негромкие радостные вскрики, доносившиеся из сада.

Там происходила сцена, описанная в романе «Анжелика и король» достаточно реалистично, как я имел возможность убедиться: «Король вернулся из часовни и прошел в сад. Ему доложили, что больные золотухой услышали о его пребывании здесь и собрались за воротами в надежде на исцеление с помощью королевского прикосновения. Король никогда не отказывал в этой милости. Просителей было немного, и церемония быстро закончилась».

Король в сопровождении толпы придворных направился в сторону пиршественного зала.

А главный дворецкий приблизился к двери, ведущей в помещение, где располагались лейб-гвардейцы, и ударил в нее своим жезлом, при этом громко проговорив:

— Господа! Сервировку для короля!

Каждый из офицеров брал ту часть сервировки, за которую он нес личную ответственность, и занимал строго определенное место в колонне, которая направлялась в столовую, сопровождаемая эскортом рядовых гвардейцев.

Возглавлял колонну мажордом со скатертью в протянутых руках.

Предметы сервировки складывались на сервировочный стол, а лейб-гвардейцы получали возможность отдохнуть от забот, пока специальная команда сервировала стол.

Главный дворецкий, убедившись в том, что стол должным образом подготовлен для приема пищи «королем-солнце», подавал следующую команду:

— Господа! Жаркое для короля!

Лейб — гвардейцы выстраивались перед входом в буфетную.

Группа вельмож входила внутрь и тщательно осматривала каждое из блюд королевского обеда.

Гофмейстер окунал в соус два ломтика хлеба, после чего один из ломтиков он съедал сам, а другой отдавал на пробу стольнику. Каждое блюдо королевского обеда подлежало дегустации. Если вкус и аромат блюд не вызывал никаких сомнений, принималось решение отправить их на королевский стол.

Выстраивалась довольно внушительная процессия, во главе которой шел главный дворецкий с жезлом, за ним гофмейстер со своей булавой, далее — дежурный камергер с одним из блюд, стольник — с другим, дегустатор — с третьим и т. д. Процессию сопровождали лейб-гвардейцы с мушкетами. Затем уже королю докладывали о том, что кушать подано, и он входил в столовую.

В романе «Анжелика и король» подобный эпизод представлен следующим образом: «Король появился в дверном проеме, на секунду остановился, наклонив голову в ответ на глубокие реверансы придворных, затем проследовал в зал и занял место за столом. Тут же монсеньер, его брат, вскочил и, низко кланяясь, подал королю салфетку.

Стража в прихожей разгоняла толпу, чтобы расчистить проход для парадной процессии, которая по торжественности скорее походила на церковную. Мимо королевского стола медленно потянулась толпа, состоявшая из торговцев и их жен, приказчиков, мастеровых, — и все старались запечатлеть в памяти мельчайшие подробности происходящего.

Король говорил мало, но сам не пропускал ничего. Анжелика увидела, как он сделал легкий поклон в сторону одной из придворных дам, и тут же дворецкий подал ей скамеечку для ног. Но подавляющее большинство женщин, сидевших и стоявших в зале, не получили ни одного взгляда короля, а следовательно, и скамеечки. Среди них была и Анжелика. Ее ноги затекли от усталости».

Во время трапезы король восседал в удобном кресле, королева и принцы — на стульях, а прочие члены королевской семьи должны были довольствоваться табуретами.

Придворным полагалось молча стоять в отдалении.

Иногда король, желая оказать честь какой-нибудь знатной даме, приглашал ее присесть на табурет. На мужчин это исключение из правил обеденного ритуала не распространялось.

В то время вилка была еще экзотикой, и Людовик, весьма неодобрительно воспринимая это нововведение, правда, уже не менее чем добрую сотню лет назад принятое в Италии, предпочитал обходиться без него, так, как это делала его мать, Анна Австрийская, бравшая с тарелки мясное рагу руками.

Франция была не одинока в своем негативном отношении к вилке. В Англии о вилке не упоминалось до 1600 года, пока некий Томас Кориат не побывал в Италии и не поведал англичанам о том, что итальянцы, оказывается, едят при помощи смешных маленьких вил, что брать пищу руками у них не принято, во-первых, потому что руки пачкать неохота, а во-вторых, потому что брать пищу грязными руками нежелательно.

Кориат был первым, кто ввез вилку в Англию, за что консервативно настроенные соотечественники называли его не иначе как «вилконосом». Новатор не оставался в долгу, характеризуя их как «грубых, невежественных, неуклюжих и жадных варваров».

Тема вилки нашла свое отражение и в «Анжелике», этой энциклопедии французской жизни эпохи Людовика XIV: «Рядом со своей тарелкой Анжелика увидела какой-то странный золотой предмет, нечто вроде маленьких вил. Оглядевшись, она заметила, что большинство гостей пользуется ими, втыкая в мясо, чтобы поднести его ко рту. Она попробовала последовать их примеру, но после нескольких неудачных попыток предпочла пустить в ход ложку, которую ей оставили, увидев, что она не справляется с этим забавным орудием, которое все называли вилкой».

В то время французский этикет строго предписывал не облизывать пальцы во время приема пищи, не сморкаться в скатерть, не плевать в тарелку и не бросать кости под стол…

Если король во время трапезы изъявлял желание выпить вина, кравчий торжественно произносил:

— Вина королю!

Затем он низко кланялся и направлялся к буфету, где принимал из рук виночерпия поднос с двумя хрустальными графинами, в одном из которых было вино, в другом — вода.

С низким поклоном кравчий передавал поднос дежурному камергеру.

Тот, смешав немного вина с водой в своем особом бокале, пробовал полученную смесь, а затем уже возвращал поднос кравчему.

После этого король мог отведать вина, только лишь после этого, и никак не раньше.

Вспоминается ставший также хрестоматийным (что касается придворных правил) эпизод с королем, который сидел в одиночестве, отослав всех своих слуг, у пылающего камина, и когда огонь стал подбираться к нему слишком близко, он ничего не предпринял, так как, согласно строгим правилам этикета, не королевское это было дело — брать в руки кочергу или передвигать кресло…

В конце дня проходила торжественная церемония отхода ко сну «короля-солнце». Она почти в точности напоминала церемонию пробуждения, только производилась в обратном порядке: раздевание, смена дневной рубашки на ночную и т. д.

Разница, пожалуй, заключалась лишь в эпизоде умывания.

Двое высокопоставленных сановников на двух золотых блюдах подносили полотенце, один конец которого был влажным, а другой сухим. Король протирал влажным концом полотенца лицо и руки, после чего сухим концом промокал остатки влаги. Поднесение вечернего полотенца считалось очень высокой честью и было привилегией, за которую боролись многие и многие…

Разумеется, после окончания подобной церемонии король вовсе не обязан был спать сном праведника в своей кровати, расположенной по оси дворцового комплекса, и зачастую он пускался во все тяжкие сразу же после того как участники церемонии покидали опочивальню, но ритуал есть ритуал, и его ничто не должно было нарушать.

Недаром же Людовик учредил придворную должность главного церемониймейстера, который был обязан самым скрупулезным образом следить за неукоснительным исполнением всех правил и требований придворного этикета.

Эти правила не подлежали обсуждению. Их строгость прямо соответствовала рангу того или иного обитателя королевского дворца.

Например, королева Франции, овдовев, не должна была покидать своих покоев, задрапированных черной тканью, в течение года.

Требования к принцессам крови были в подобных случаях смягчены: одетые в траурные платья, они должны были провести шесть недель в постели.

Конечно же, это не исключало каких-либо постельных приключений, но, опять-таки, ритуал есть ритуал…

Людовик XIV строго придерживался правил этикета, многие из которых были установлены им самим, но его ни в коем случае нельзя назвать рабом этих правил.

Он, несмотря на всю свою блистательную величавость, тем не менее совершенно серьезно произносил такую фразу, как «Ремесло короля», произносил и действовал в полном соответствии со смыслом этой фразы. Он был пунктуален и трудолюбив, осмотрителен и прагматичен. В немалой мере успех его правления был обусловлен хорошо отлаженной системой продаж государственных должностей.

Людовик хорошо понимал, что общественной пирамиде, вершиной которой являются люди, занявшие это место не вследствие личных качеств и заслуг, а лишь по праву рождения, требуются талантливые и предприимчивые личности, происшедшие из других, менее паразитически настроенных слоев этой пирамиды.

Купив государственную должность, такой человек обретал перспективу возвыситься над своим происхождением, получить дворянское звание, которое открывало перед ним новые возможности, о которых он раньше не смел даже мечтать.

Однако Людовик XIV всегда четко разделял своих подданных по сословиям и никогда не смешивал такие понятия, как «происхождение» и «заслуги», потому так называемое «дворянство мантии», заработанное заслуженными буржуа, ни в коем случае не могло сравниться в его глазах с потомственным «дворянством шпаги».

Он всегда покровительствовал драматургу Жану Расину, с уважением относился к его таланту, да и просто любил этого обаятельного красавца и умницу, но ни на миг не забывал о том, что Расин — буржуа по происхождению, а следовательно, человек более низкого сорта, чем его придворные, которые, если исходить из оценки уровня интеллекта или таланта, не стоили и ногтя знаменитого драматурга.

Как-то, встретив на прогулке Расина в обществе разряженного и сверкающего драгоценностями маркиза де Кавуа, король снисходительно заметил: «Я часто вижу их вместе и, кажется, знаю, что их тянет друг к другу. Кавуа нравится думать, что он интеллектуал, а Расину — что он придворный».

Между прочим, Людовик высказал совершенно справедливое суждение относительно этой черты характера Жана Расина: тот действительно относился с каким-то болезненным пиететом к такому понятию, как знатность.

Этот пиетет стал причиной женитьбы Расина на некоей Катрин де Роман, девушке из очень знатной семьи, но при этом феноменально ограниченной и никак не интересующейся ни литературой вообще, ни успехами своего мужа на этом поприще. Круг ее интересов замыкался на религии и детях, в которых она усматривала единственно достойную цель жизни.

Расин, естественно, не мог принять такую жизненную программу своей благоверной, и его семейную жизнь никак нельзя было бы назвать безоблачной.

Такой вот характерный эпизод. Людовик XIV в порыве восхищения талантом драматурга подарил ему тысячу луидоров, что было весьма и весьма солидной суммой, способной заметно улучшить материальное положение семьи.

Расин, взволнованный, предвкушающий радость жены, которую так же, как и его, угнетала нужда, помчался домой, где застал Катрин за проверкой усвоения молитв их малолетним сыном. Подбежав к жене, он с торжествующим видом протянул ей кошелек, туго набитый королевскими луидорами, но она с крайне недовольным видом оттолкнула его руку, продолжая начатое дело.

— Черт побери, да ты хоть посмотри, что я принес! — воскликнул Расин.

— Что бы ты там ни принес, это никак не может быть важнее заботы о душе нашего ребенка, — назидательным тоном проговорила Катрин.

Расин опустился на стул, обхватил голову руками и пробормотал:

— Почему я не ушел в монастырь?

Что ж, за все нужно платить…

…По дворцу будто бы пробежал порыв сильного ветра, вызвав заметное ускорение движения в коридорах и залах, где на все лады повторялось слово «охота».

Как я понял из разговоров придворных, король неожиданно назначил выезд на охоту утром следующего дня, при этом ограничив число охотников до ста человек, за чем последовало множество горестных вздохов и едкого злословия в адрес счастливчиков, чьи имена были со всей торжественностью оглашены церемониймейстером.

Я понял, что теперь придется ночевать во дворце, и отправился на поиски места, где можно было бы спокойно отдохнуть после столь напряженного дня.

Проходя мимо королевской приемной, я заметил, что ее двери едва прикрыты и решил избрать это помещение местом ночлега, спокойствие которого гарантировали два швейцарских гвардейца с алебардами, стоящие справа и слева от входа. Проскользнув мимо этих достойных стражей, я оказался в приемной, где нащупал в темноте обитую бархатом банкетку и улегся, вытянув гудящие от усталости ноги.

Но очень скоро мне пришлось раскаяться как в выборе места ночлега, так и в своей уверенности касательно добросовестности швейцарских гвардейцев, призванных его охранять.

Приемная наполнилась шелестом юбок, звяканьем шпор, приглушенными голосами и характерными звуками, в происхождении которых не смог бы, пожалуй, усомниться даже младенец. Услышав приближающиеся к моей банкетке шаги, я скатился на пол и прилег на ковре в углу, но заснул лишь перед рассветом, когда искатели ночных приключений упорхнули, будто нетопыри при первых утренних лучах…

V

Последний писк моды

— И правда, — согласилась Анжелика. — Очень красиво. Я никогда не видела такого чудесного костюма.

— Да, поистине, говорите с женщинами о тряпках, и вы утихомирите самую злую фурию, — сказал принц.

Анн и Серж Голон. Анжелика

Утром следующего дня Анжелика вместе с остальными приглашенными отправилась на королевскую охоту, куда я не мог за ней последовать, поскольку все охотники передвигались верхом, так что пристроиться незамеченным, даже если вы невидимка, на крупе чьей-либо лошади было абсолютно невозможно.

Я остался во дворце, наблюдая, слушая, жадно впитывая в себя аромат неповторимой эпохи, которая наложила свой элегантный отпечаток на все иные эпохи, как совпадающие с нею в историческом времени, так и последующие…

Среди прочих ее особенностей следует особо отметить ту, что двор Людовика XIV был признанным законодателем европейской моды.

Придворный костюм каким-то непостижимым образом органично сочетал в себе оба господствующих в искусстве и архитектуре того времени стиля: барокко и классицизм. С одной стороны — вычурность, обилие украшений и драгоценностей, с другой — гораздо большая, чем еще в начале XVII века, строгость линий.

Стиль барокко

Например, женское платье стало одновременно и более нарядным, и более открытым, обнажая плечи и значительную часть груди, что ранее, скажем, при дворе феноменально развращенного Генриха III, было бы воспринято как верх неприличия.

Кардинально изменился силуэт женского платья. Такая техническая новация, как корсет, позволила достичь эффекта узкой талии при соблазнительно широких бедрах, что достаточно убедительно указывало на несостоятельность средневековой асексуальности.

В конце первой четверти XVII столетия, когда по Европе катился огненный смерч Тридцатилетней войны, мода в значительной мере испытывала на себе влияние всеобщей милитаризации, но во второй половине века, когда война окончилась, наступила резкая разрядка батального азарта, как это всегда бывает с приходом безмятежного мирного времени.

Милитаризация еще некоторое время проявлялась в мужском костюме, но лишь в общих тенденциях, как это можно было наблюдать на примере такого вида мужской придворной одежды, как жюстокор (just-au-corps), крой которого был заимствован у военной формы.

Жюстокор очень скоро стал своеобразной униформой короля и его приближенных. Это был род сюртука с прилегающим силуэтом, расширенным книзу, с поясом-шарфом по линии талии и множеством мелких пуговиц. Рукава, сверху узкие, книзу заметно расширялись и заканчивались широкими отложными манжетами.

Под жюстокор надевали контрастирующий с ним по цвету камзол, облегающий, без рукавов и воротника, короче жюстокора примерно на 10–15 сантиметров.

Еще одна деталь мужской одежды — веста — разновидность камзола, распашная, с короткими рукавами, надеваемая под жюстокор.

Образ мужчины-рыцаря, характерный для периода Тридцатилетней войны, во второй половине века сменился образом мужчины-придворного, мужчины — галантного кавалера, но при этом сохранившего молодцеватость воина.

Военная форма также претерпела значительные изменения в сторону легкости и элегантности. Короткие испанские штаны в виде надутых шаров, крайне неудобные и сковывающие движения, заметно удлинились и приобрели свободный силуэт. Узкий пояс сменился широкой кожаной перевязью, на которой была привешена шпага, а также целый ряд подсумков и пороховниц. Со временем нарядная парчовая перевязь стала принадлежностью и цивильного костюма.

Жюстокор

Впрочем, господа военные отнюдь не гнушались парчой и золотым шитьем на своих перевязях, о чем свидетельствуют достаточно характерные эпизоды из «Трех мушкетеров» и биографии подлинного д’Артаньяна.

Туфли, в которых было крайне неудобно передвигаться по пересеченной местности во время военных действий, сменились высокими, выше колен, сапогами, как правило, желтыми, с широкими голенищами и раструбом, на каблуках, оснащенными отчаянно звенящими шпорами.

Такое нововведение, как каблук, было прямым следствием того, что по мере развития огнестрельного оружия рыцарские доспехи становились все более легкими и защищали уже не все тело всадника, а лишь верхнюю его часть, оставив ногу без надежного стального прикрытия, имеющего специальный упор для фиксирования ступни в стремени.

Роль такого упора теперь должен был сыграть каблук. Каблуки, как правило, были разных цветов и оттенков, но красные считались исключительной привилегией дворянства.

Военные носили довольно элегантные желтовато-коричневые куртки из буйволовой кожи.

Принадлежностью офицерской формы стал колет из такой же кожи, украшенный галунами и позументами. Он в достаточной мере мог заменить стальной панцирь.

В прошлом, XVI, веке панцири и шлемы с забралом были характерной принадлежностью военной формы, как и полный доспех, защищающий все тело, но в XVII столетии их сменили гораздо более легкие нагрудные кирасы и шлемы — каски. Эти доспехи принято было делать воронеными (отсюда «черные всадники» — рейтары).

Понятие о единообразии военной формы возникло в ходе Тридцатилетней войны, когда шведский король Густав II Адольф ввел для своих полков одежду определенного цвета, но окончательно решил проблему создания военной униформы Людовик XIV, который, создав регулярную армию, приказал, чтобы на парадах его полки маршировали в сюртуках (от surtout) одного покроя, одного цвета и с одинаковым количеством пуговиц.

Прообразом военного сюртука, по указанию короля, послужил жюстокор.

Каждый род войск носил сюртуки определенного цвета.

Верхней одеждой королевских мушкетеров был так называемый казак — разновидность плаща, имеющего до 150 застежек, с помощью которых можно было его трансформировать в куртку с длинными рукавами, в короткий закрытый плащ или накидку с разрезами для свободного движения рук.

Конные королевские мушкетеры носили красные мундиры, на которые были наброшены темно-голубые короткие плащи типа «казак» с большими крестами из серебряных нитей, обрамленные лучами алого или желтого пламени — в зависимости от принадлежности к тому или иному подразделению мушкетерской гвардии.

Шляпы мушкетеров были украшены плюмажами из перьев белого и желтого цвета.

Принадлежностью и военной формы, и цивильного костюма становится галстук.

Прообразом галстуков стали шейные платки, которые носили наемники хорваты, называемые кроатами.

При Людовике XIV возникла мода на «кравате» — дорогие шейные платки из венецианских или фламандских кружев. При дворе был специальный поставщик, который занимался исключительно снабжением короля необходимым количеством «кравате».

Королевский мушкетер

Луиза де Лавальер завязывала шейные платки бантом, который известен и в наши дни как «лавальер».

Во время войны за испанское наследство одно из подразделений армии Людовика XIV было внезапно атаковано неприятелем под деревней Стейнкерк, что расположена на территории нынешней бельгийской провинции Эну. Французским офицерам в возникшей ситуации было некогда завязывать шейные платки так, как это предписывал устав, и они просто обмотали их вокруг шеи, заткнув свободные концы в петли для верхней пуговицы мундира. Так возникла модная манера завязывания шейных платков, называемая «стейнкерк».

Что и говорить, это был век творчества, и в моде — прежде всего.

Модной стала безумная роскошь одежды, и здесь тон задавал, разумеется, «король-солнце», которому изо всех сил старались подражать многочисленные придворные и просто дворяне, желающие стать таковыми.

Один из парадных костюмов Людовика XIV был украшен двумя тысячами крупных алмазов. Вместе с тем его повседневные костюмы отнюдь не отличались столь вызывающей роскошью, что отмечают и авторы одного из наиболее впечатляющих в мире романов: «Анжелика тут же узнала короля в сопровождении свиты. Скромный костюм короля контрастировал с роскошью остальных дворян. Луи XIV одевался небрежно, и поговаривали, что он надевал парадные одежды лишь на официальные встречи, снимая их сразу, как только они заканчивались. Когда он выезжал на охоту, то отказывался цеплять на себя кружева и меховые накидки.

Сейчас он был одет в коричневый костюм для верховой езды, скромно отделанный золотыми нитями у петелек пуговиц и клапанов карманов. Ноги короля были заключены в огромные сапоги, доходившие почти до самого паха. Он был похож на зажиточного крестьянина. Но если вы заглянете в его лицо, то тут уж ни с кем не спутаете. Надменность его жестов, которые, тем не менее, были изящны, и спокойное выражение лица придавали ему королевскую манеру держаться, не обращая внимания на окружающих».

Гардероб придворного должен был состоять минимум из 30 костюмов, которые надо было менять ежедневно. Повтор допускался не чаще одного раза в месяц.

Людовик издал специальный указ относительно сезонной одежды. Весной и осенью придворным предписывалось ношение костюмов и платьев из легкого сукна, зимой — из бархата и атласа, летом — из шелка и кружев.

Что касается сугубо мужской моды, то именно в эпоху Людовика окончательно сформировались те три компонента костюма, которые стали достоянием грядущих веков: сюртук, жилет и штаны.

Утвердилась мода на вышитые шелковые чулки красного, голубого и белого цвета.

И, конечно же, парики.

Возникновение моды на них приписывают стараниям Людовика, который на определенном этапе жизни стал испытывать беспокойство по поводу поредения своей роскошной шевелюры, но, возможно, это лишь досужая болтовня.

Однако эталоны мужественности явно изменились в пользу галантности, вальяжности и общительности, разумеется, не без обрамления дорогих тканей, кружев и драгоценностей.

Мужская шляпа была не просто головным убором. Она играла роль некоего символа, при помощи которого ее владелец мог выразить тончайшие нюансы своего отношения к окружающим. Каждое его движение приобретало особый смысл: и то, как он снимал шляпу, и тот вензель, который он выписывал ею в воздухе при поклоне, и то, какое положение она занимала после поклона. Умение владеть шляпой так же высоко ценилось, как и умение владеть шпагой.

Мужской костюм был щедро украшен дорогими кружевами, которые обрамляли даже отогнутые раструбы мягких сапог, называемых лазаринами, на высоких каблуках и непременно со шпорами.

Пользовались популярностью и так называемые рингравы (по имени голландского посла в Париже Ренгрэйва ван Сальма) — род юбки или коротких штанов, которые заканчивались бахромой или кружевом.

В «Анжелике» встречается упоминание и о них: «Но, дитя мое, это же рингравы. Не правда ли, они — сама элегантность? К тому же скрывают обычные панталоны, которые неизящны и хороши только для верховой езды. А рингравы можно обшивать галуном и лентами. В них очень удобно».

Рингравы надевали на шоссы — шерстяные или полотняные чулки-штаны.

Обычные, то есть шелковые чулки с кружевными отворотами (канонами) поддерживались подвязками с бахромой, называемыми жарретьер.

Носили также и ба-де-ботт — простые полотняные чулки, которые, однако, заканчивались кружевом, достаточно эффектно заполнявшим раструб сапога.

Дворянская обувь была обычно желтого, черного или белого цвета, на довольно высоких (до 7 см) каблуках и толстых пробковых подошвах, обтянутых красной кожей.

В ненастную погоду на туфли надевали некий прообраз калош — обувь из более грубой кожи, на деревянной подошве и без задника.

Туфли были украшены на подъеме бантом, а на носке — шелковой розеткой.

Нечего и говорить о том, что рубашки не уступали туфлям в пышности отделки и были щедро украшены вышивкой и кружевами.

Верхняя одежда была более строгой. Кроме обычных плащей, в основном темных тонов, в моде был брандебур — плащ с короткими рукавами, застегивающийся на длинный ряд пуговиц.

Не гнушались дворяне и довольно скромным с виду гамбизоном — длинной узкой курткой, набитой волосом и простеганной. До того, как она была признана цивильной одеждой, ее поддевали под доспехи.

Мужской костюм дополняли очень узкие изящные (в моде была маленькая мужская рука — признак аристократичности) перчатки с широкими раструбами, трость и розетки из лент, которые по старой рыцарской традиции были окрашены в любимые цвета дамы сердца, вернее, той дамы, которая в определенный период времени являлась объектом сексуальных притязаний.

Объекты подобного рода сменяли друг друга с головокружительной скоростью, находясь в постоянном движении подобно небесным телам, вращающимся вокруг Солнца, которым, естественно, был король Людовик.

Мода наделяла эти небесные тела сугубо земными характеристиками, делая их все выразительнее.

Женское платье избавилось от непомерно широких юбок на стальных обручах. Линии юбок стали гораздо более мягкими, плавными, подчеркивающими тонкость талии и крутизну бедер.

Женская красота должна была отвечать двум основным требованиям: величественная парадность и одновременно — непринужденная кокетливость.

Да, именно так: «Анжелика тем временем уже надела корсаж из золотой парчи и теперь стояла неподвижно, пока Маргарита прикрепляла шемизетку — настоящее произведение искусства из шелка и филигранного золота. Золотые кружева сверкающей пеной окутывали ее обнаженные плечи, придавая нежной коже прозрачность фарфора. Щеки, горевшие мягким румянцем, чуть подкрашенные ресницы и брови, волнистые, отливающие, как и платье, золотом волосы, безмятежная, ясная глубина зеленых глаз — вот что увидела Анжелика в зеркале, и она сама себе показалась необыкновенным божеством, созданным только из драгоценного материала: золота, мрамора, изумруда».

Основа дамского гардероба — платье — состояло их двух частей: лифа и юбки, которая не имела жесткой основы, но была весьма пышной за счет своих накрахмаленных составляющих: нижней юбки, называемой фрипон, и верхней — модест.

Фрипон шили из тафты или муара, а модест — из более тяжелых тканей.

Верхняя юбка была спереди распашной от самой талии, края разреза отворачивались в стороны, открывая часть шелковой подкладки на фоне нижней юбки.

К концу XVII века вошли в моду дополнительные драпировки, расположенные сзади на юбке и создающие подобие высоко поднятой пышной кормы фрегата. Но основные украшения юбки располагались спереди, потому что, как известно, к королю спиной не поворачиваются, по крайней мере в официальной обстановке.

Прогресс моды потребовал дополнения к дамскому платью в виде третьей юбки. Жеманницы назвали ее «секретницей», потому что она была самой нижней и непосредственно скрывала женские прелести соответствующего уровня. Следующая юбка получила прозвище «шалуньи», а самая верхняя, распахнутая от талии, именовалась «скромницей».

Лиф был стянут при помощи китового уса и очень туго зашнурован, настолько туго, что женская талия стягивалась до 40 сантиметров. Можно себе представить, как охотно освобождались от одежды наши прелестные прапрабабушки…

Декольте на лифе было окаймлено тонким кружевом. Форма и глубина его выреза соответствовали вкусам и особенностям сложения той или иной фаворитки Людовика.

Лестница

Так, в начале его правления было модным небольшое овальное декольте, затем — довольно обширное, открывающее не только грудь, но и плечи, а вот при маркизе де Ментенон оно сократилось до размеров и формы весьма скромного квадрата.

От выреза декольте до талии тянулась целая вереница бантов, так называемая лестница. На нижних ее «ступенях» располагались самые маленькие банты, а вверху — самые крупные, что создавало иллюзию пышной груди — если это было необходимо.

Тем же целям служила деталь дамской одежды, называемая бюск. Это были всего-навсего две металлические пластины, вставленные в корсет для того, чтобы подчеркнуть округлость груди.

Некоторые модели дамской одежды предусматривали полупрозрачную вставку (шемизетку), призванную прикрыть глубоко открытую грудь, в действительности же привлечь к ней более пристальное внимание, так как еще с незапамятных времен известно, что полуобнаженное женское тело намного заманчивее обнаженного, потому что оставляет весьма значительный простор для фантазии.

Низ лифа (корсажа) был щедро украшен лентами и разнообразными цепочками, к которым были подвешены те или иные аксессуары.

Очередной каприз моды второй половины XVII столетия — съемная распашная юбка со шлейфом, которую надевали в особо торжественных случаях.

Длина шлейфа находилась в прямой зависимости от знатности его обладательницы. Как правило, шлейф нес сопровождающий даму паж. Иногда его несли двое пажей. В ту эпоху особенно престижными считались пажи-негритята, с которыми, между прочим, было связано немало пикантных историй из жизни галантных дам.

Юбка со шлейфом

Были, конечно, из ряда вон выходящие случаи, когда шлейф за Атенаис де Монтеспан несли придворные герцогини, но это уже относилось бы к компетенции придворного психиатра, если б в ту пору существовала подобная должность.

Гардероб аристократок пополняется такой деталью, как кальсон (или калесо) — короткими нижними штанишками обычно из красного шелка, с вышивкой и кружевами, а также амазонкой — платьем для верховой езды.

Специальную одежду для всадниц ввела королева Екатерина Медичи, которая первая надела штаны для этой цели. Позднее поверх штанов стали надевать юбку, а при «короле-солнце» костюм всадницы пополнился нарядным камзолом.

Наша героиня творчески подошла к проблеме женского костюма для охоты, дополнив модную модель некоторыми деталями, призванными представить ее красоту наиболее выразительно: «Наряд для охоты явно нравился ей. Она дала точные указания портному, чтобы придать жемчужно-серому бархатному жакету мужской покрой, облегающий нежные округлости ее фигуры. Огромная шляпа из белого фетра с каскадами страусовых перьев была подобна снежной лавине.

Но что вызывало ее особое восхищение — это шарф. Этот шарф самой последней модели должен был привлекать внимание, и она рассчитывала возбудить любопытство и зависть дам высшего света. Накинутые кольцами вокруг шеи ярды накрахмаленной материи были скреплены в большой бант. Концы шарфа, замысловато отделанные жемчугом, смотрелись, как крылья бабочки…»

Верхней одеждой знатной дамы служили: широкий распашной роб с высокой линией талии и несколькими застежками вверху, и кап — пелерина из черного шелка, с капюшоном.

Был в моде женский головной убор, называемый аттифэ, — маленькая сердцевидная шапочка на каркасе, как правило, из черного бархата, украшенная перьями и драгоценными камнями.

Еще одна разновидность верхней одежды аристократок возникла совершенно случайно и по самому тривиальному поводу: ненастным осенним вечером 1676 года принцесса Елизавета Шарлотта Палатинская, страдая от холода в нетопленом дворцовом зале, набросила на свои открытые плечи широкую полосу из соболиных шкурок.

Это выглядело настолько элегантно, что мода на прямые полосы меха, так эффектно оттенявшего белизну женской кожи, получила мгновенное распространение, а само меховое изделие такого типа стало называться, в честь принцессы Палатинской, палантином (palatine).

Эти виды одежды запрещалось носить простолюдинкам.

А вот домашняя одежда была на удивление простой и легкой, без каких-либо претензий на вычурность.

В эпоху Людовика XIV стало модно принимать по утрам посетителей в полупрозрачном пеньюаре и цветных шелковых чулках.

Но выходной костюм все более и более усложнялся в результате постоянно обновляющихся тенденций прихотливой моды.

Возникали, исчезали и снова возвращались передники, меховые муфты, бархатные маски, косынки, воротники и другие детали костюма в зависимости от перемен в настроениях тех или иных дам, являющихся фаворитками короля или же претендующих на это весьма шаткое положение.

Маски из черного бархата (или атласа) сначала носили самые высокопоставленные придворные, затем они превратились в характерные детали облика куртизанок, а порядочным женщинам позволялось их надевать лишь во время массовых праздников или при посещении театральных представлений.

Женский костюм дополняла масса различных украшений. Это были жемчужные ожерелья, кольца, браслеты, диадемы, не считая многочисленных аксессуаров: поясные кошельки, зеркальца, часы на тонкой цепочке в виде луковицы (нюрнбергское яйцо), различного типа блохоловки и многое другое — в зависимости от материальных возможностей и степени утонченности вкуса.

Из драгоценностей наиболее популярными среди галантных дам были жемчуг и алмазы.

Нити жемчуга носили и в виде поясных и в виде головных украшений, а также вместо браслетов. Алмазами, как правило, были украшены кольца, диадемы, кулоны, серьги. Иногда ими обшивались детали одежды.

Бриллиантов тогда еще не было: гранить алмазы научились лишь к началу XVIII столетия.

Блохоловка — совершенно необходимый аксессуар дамского костюма той эпохи, когда эти мелкие и докучные насекомые еще не научились отличать тело человека от тела собаки.

Блохоловки были самых различных видов. Зачастую они представляли собой полую золотую коробочку с небольшим отверстием, куда капали мед для того, чтобы блохи, привлеченные столь приятным запахом, забирались внутрь, откуда уже не могли вылезти.

Некоторые блохоловки имели вид трубочек или пузырьков, но классической блохоловкой считалась шкурка какого-либо мелкого животного, призванная переключить на себя внимание этих ненасытных паразитов.

Знатные дамы зачастую носили на поясе или держали в руках довольно крупные чучела соболей, хорьков или ласок, способных притягивать к себе блох.

Известно, что герцогиня Феррарская как-то получила в подарок от супруга чучело соболя с золотой головой, к тому же украшенного двенадцатью рубинами, двумя крупными алмазами, тремя изумрудами и четырьмя прекрасной формы жемчужинами…

Среди прочих аксессуаров следует упомянуть веера, флаконы с духами и нюхательными солями, коробочки для косметики, разнообразные брелоки, готовальни, записные книжечки, ухочистки (естественно, золотые), баночки для помады и т. п.

Готовальня представляла собой небольшой футляр с крышкой, где находились миниатюрные ножнички, пилочки, пинцет, карандаш с графитовым или угольным стержнем и многое другое на все случаи бурной придворной жизни.

В «Анжелике» достаточно часто упоминаются дамские аксессуары, значение которых для имиджа их обладательниц трудно было бы переоценить: «…Был здесь и очаровательный дорожный несессер из зеленого бархата на белой камчатной подкладке, отделанный позолоченным серебром, в котором лежали две щетки, золотой футляр с тремя гребнями, два зеркальца итальянской работы, квадратная коробочка для булавок, два чепчика, ночная сорочка из тонкого батиста, подсвечник из слоновой кости и атласный зеленый мешочек с шестью восковыми свечами.

Были еще пояса, маленькие золотые часики и бесконечное количество каких-то мелочей, о назначении которых Анжелика даже не догадывалась, как например, перламутровая коробочка с крохотными кусочками черного бархата, смазанного клеем.

— Это мушки, их принято наклеивать на лицо для красоты, — объяснил граф де Карбон.

— У меня смуглая кожа, и мне незачем подчеркивать это, — сказала Анжелика и закрыла коробку».

Пластинки слоновой кости, собранные в книжечку, предназначались и для полировки ногтей, и для записи на них необходимой информации.

Иногда на поясе дамы из высшего общества красовался изящный флакончик с блохой, отловленной на теле ее возлюбленного.

Необходимым аксессуаром в эпоху Людовика XIV стал и парасоль — зонтик от солнца, а позднее и от дождя.

Перчатки — суконные, кожаные и шерстяные — непременно были пропитаны дорогими духами и украшены лентами, кружевами и драгоценными камнями.

Ко всему этому следует добавить подвязки, которые подчас могли соперничать с произведениями искусства, пряжки, броши, трости, застежки, бижутерию и, наверное, еще целую тысячу мелочей, каждая из которых приобретала свое значение в нужное время и в нужном месте…

Стиль барокко, наиболее полно отражающий вкусы аристократии, оказал свое преобразующее влияние и на прическу, которая стала необычайно пышной, чопорной, величественной, требующей большого мастерства и старания парикмахеров (куаферов) и к тому же богато украшенной различными деталями, которые в иные эпохи не имели никакого отношения к данному предмету.

Цвет волос имел достаточно большое значение. Эпоха «короля-солнце» отдавала предпочтение, как и эпоха Ренессанса, цвету созревшей пшеницы с рыжеватым, медовым оттенком.

Брюнетки со временем возьмут реванш, но это время наступит несколько позже…

Модным цветом мужской прически также был белокурый.

Мужской парик

Мужская прическа, в отличие от женской, была тогда достаточно простой: длинные волосы, спускающиеся до плеч, в сочетании с маленькой бородкой и усами a la Rua — маленький кустик волос под нижней губой и две узкие полоски по краям верхней губы — нововведение Людовика XIV.

В последней четверти XVII столетия мужчины начинают носить пышные парики.

Наиболее популярным был тип парика, называемый алонж, — длинные волосы, завитые в крупные локоны, ниспадающие на плечи, но имели место и нестандартные модели, такие как, например, парик a la Cadene, обязанный своим происхождением некоему мсье Кадене, который, будучи в гостях у некоей мадам де Морель, нечаянно уснул, а шаловливые дочери хозяйки дома в это время вплели несколько лент в локоны его пышного парика. Этот штрих привел в восторг хозяйку дома и остальных ее гостей, а мсье де Кадене сделал вид, что так и было задумано изначально.

Так вот и возник новый тип мужского парика…

Среди мужских аксессуаров следует особо отметить трости и часы.

Трость стала наследницей традиционного для предыдущих веков посоха, который в эпоху Людовика XIV утратил свое практическое назначение и превратился в аксессуарное дополнение к мужскому, а затем и к женскому костюму.

В «Анжелике» встречается короткое, но достаточно выразительное упоминание об этом аксессуаре: «Людовик XIV, облаченный в свой великолепный парик и стоящий на высоких каблуках, величественно смотрел на придворных. К тому же никто не мог так ловко орудовать тростью, которую он ввел в моду совсем недавно…»

Первоначально длина трости составляла примерно половину человеческого роста, но со временем она укоротилась почти вдвое.

Имели достаточно широкое применение трости-ножны, скрывающие клинок стилета или короткой шпаги, трости-табакерки и трости-фляги.

Что касается часов, то в эпоху Людовика XIV им уделялось огромное внимание, но скорее не как прибору для измерения времени, а как очень престижному аксессуару, поэтому господа из высшего общества зачастую носили при себе на золотых цепочках или шелковых лентах по два, три и даже больше экземпляров.

Дамы старались в этом не отставать от кавалеров, но основное внимание, разумеется, обращали на то, чтобы по возможности обмануть неумолимую природу с помощью одежды, причесок и косметики.

Спектр дамских причесок был довольно широк — от гладких, со строгим узлом на затылке, называемым «узлом смирения», до замысловатых сооружений высотой более полуметра.

Фонтанж

Некоторые дамы, видимо, более других уверенные в своих природных данных, носили прическу бандо — прямой пробор, пряди собраны на затылке в пучок.

Определенная часть дам укладывала волосы в так называемую юрлю-берлю — прическу, состоящую из отдельных локонов, симметрично уложенных рядами, однако большинство предпочитало использовать все потенциальные возможности прически для привлечения к себе внимания представителей противоположного пола, и прежде всего — самого главного, самого желанного и вожделенного из них — короля.

Вершиной такого рода творчества по праву считается прическа, называемая фонтанж, — воплощение тенденции к бездумному следованию моде — сложная комбинация уложенных рядами и для прочности смазанных яичным белком локонов, поддерживаемых жестким проволочным каркасом. Это сооружение высотой до 70 сантиметров было, как правило, украшено декоративной тканью, кружевами, лентами и цветами. Оно не разбиралось месяцами, и ничего удивительного не было в том, что там весьма вольготно чувствовали себя различные насекомые и, говорят, даже мыши.

Создание такой прически требовало не менее шести часов работы четырех куаферов. Происхождением своим она обязана одной из фрейлин, которую звали Мария Анжелика де Скорайлль де Рувилль-Фонтанж. Белокурая красавица с голубыми глазами и восхитительной фигурой, приводящей в шок как мужчин, так и женщин — по разным причинам, естественно.

Как-то во время охоты в лесу под Фонтенбло она, мчась верхом на коне сквозь ветки кустарника, растрепала свои роскошные волосы. Парикмахера, естественно, в лесу не было, и красавица решила исправить создавшееся положение несколько необычным способом: она обвязала волосы кружевной подвязкой от чулок.

Увидев ее, король пришел в неописуемый восторг и попросил мадемуазель де Фонтанж впредь не носить никакой иной прически.

Придворные дамы мгновенно отреагировали на это новшество не просто слепым подражанием, а его творческой доработкой, которая вскоре приняла вид огромной башни, где и находила себе приют всякая живность.

А мадемуазель де Фонтанж, обратившая на себя благосклонное внимание «короля-солнце», довольно скоро ощутила плоды этого внимания в виде беременности, которая отвратила от нее Людовика и закончилась смертью сначала новорожденного, а затем и его юной матери.

Sic transit gloria mundi[4]…

Проходя по аллее версальского парка, я случайно подслушал диалог двух дам, сидящих под зонтиками на скамье в тени раскидистых деревьев.

Первая дама: У меня сегодня просто не было времени на более приличную прическу, но если бы вы видели, Мари, ту роскошь, которая венчала мою голову примерно с месяц назад, о!

Вторая дама: Фонтанж?

Первая дама: Да, но при этом представьте себе, дорогая, шесть плоских бутылочек, спрятанных в локонах и наполненных небольшим количеством воды!

Вторая дама: Но… зачем?!

Первая дама: Я знала, что вы это спросите! Знала! Так вот… в бутылочки были вставлены живые цветы! Да, живые цветы на стебельках! Буйная весна на голове среди волос, усыпанных белоснежной пудрой! Это непередаваемо!

Вторая дама: Да… пожалуй… Но, как мне рассказывала мадам де Монбазон, по секрету, разумеется, что когда она появилась в центре Лондона в прическе «фонтанж», ей вслед свистели и даже швыряли комья грязи!

Первая дама: Что я могу сказать по этому поводу? Варвары! Они отстали от нас лет на двести, не меньше!

«Нет, мадам, вы не правы», — подумал я, продолжая свой путь по прямой, как стрела, аллее, — европейские столицы в этом плане никак не отставали от Парижа, вернее, от Версаля, который был безоговорочно признан законодателем мод.

Во все концы континента ежемесячно рассылался французский журнал «Галантный Меркурий», где печатались статьи относительно тенденций версальской моды, а также картинки с подробными указаниями портным, как воплощать предлагаемые проекты, на каждый из которых уходило около 150 метров тюля и кружев.

Кроме того, все европейские столицы регулярно получали посылки, содержащие два восковых манекена, наряженные по самой последней моде — так называемые «Большая Пандора» и «Малая Пандора».

«Пандоры» были настолько популярны, что беспрепятственно пересекали даже линии фронтов во время военных действий.

Это было своеобразное, весьма условное, быстро меняющееся, но все же лицо Франции:

«Король разразился хохотом.

— И это спрашиваете вы, женщина! Дорогая моя, подумайте, разве вы можете обойтись без парчи, без атласа, без чулок по двадцать пять ливров за пару? Да скорее мы сможем обойтись без хлеба! Для нас, французов, главным является не зерно, не пряности или какой-нибудь другой вульгарный товар, а МОДА!»

Французская мода всегда была стратегическим товаром.

Огромным успехом пользовалась и французская парфюмерия.

В таких городах, как Грасс, Ницца и Канны, в XVII столетии было налажено промышленное производство духов, благовоний, мыла и косметики.

Забота о надлежащем виде, а главное — о благоприятном восприятии человеческой плоти была одной из характерных черт эпохи барокко, наиболее ярко выраженной на рубенсовских полотнах, где царили пышущие здоровьем дамы, не отягощенные излишним интеллектом, но зато любившие всласть поесть, выпить и заняться любовью.

В моде был цветущий вид, иллюзия которого достигалась прежде всего при помощи румян, особенно в сочетании с белилами. Это сочетание, да еще при напудренных волосах, придавало человеку вид раскрашенной фарфоровой статуэтки, но при этом излучающей волны сексуальной притягательности абсолютно живого человеческого тела.

Косметика применялась согласно принципу: чем больше, тем лучше, а духами обильно орошали не только волосы, тело и одежду, но даже — как ни странно — яства.

Людовик XIV уделял большое внимание и этой сфере придворного бытия. Именно он ввел моду на пудру и составил так называемую «карту нежности», где было самым подробным образом расписано, какие оттенки следует придавать губам, щекам, носам, шеям, векам прекрасных дам, где именно приклеивать мушки и т. д.

Мушки — круглые (или иной формы, даже в виде миниатюрных сцен эротического содержания) кусочки шелка или черного бархата наклеивались на определенные части лица, шеи или груди, причем расположение мушек было частью своеобразной знаковой системы: мушка над губой возле уголка рта должна была означать милое кокетство, в углу глаза — страстность натуры, а на лбу — величавость.

Впрочем, расположение мушек время от времени меняло свое значение в зависимости от воли короля или его очередной фаворитки.

На лицо наклеивали не только мушки, а еще и накладные брови из мышиной шкурки или ворса куницы, причем это делали не только дамы, но и кавалеры.

О, к каким только ухищрениям не прибегали обитатели Версаля, чтобы улучшить свой, как говорится, товарный вид!

Например, чтобы восстановить былую округлость щек, утраченную вследствие удаления нескольких зубов, во рту носили специальные позащечные подушечки, которые, естественно, сильно мешали вести оживленные беседы, не говоря уже о приеме пищи или иных ситуациях.

Считалось, что расширенные зрачки производят впечатление повышенной сексуальной возбудимости, поэтому галантные дамы постоянно закапывали себе в глаза белладонну (или, как ее еще называли, «сонную одурь»).

В Версале я встречал множество таких глаз, производивших впечатление не столько бушующей сексуальности, сколько легкого помешательства, и это обстоятельство должно было бы, вероятно, останавливать элементарно совестливых мужчин в их стремлении воспользоваться столь беспомощным состоянием женщины.

Но… скорее всего, в Версале того времени были свои представления о бушующей сексуальности, как, впрочем, и о помешательстве. В особенности, если принять во внимание прическу «фонтанж», при сооружении которой в качестве клеящего материала зачастую использовалось, кроме яичного белка, еще и свиное сало, на запах которого сбегались разнообразные насекомые, не говоря уже о мышах (в это, честно говоря, не очень верится, однако)…

Совершенно непонятно, как эти дамы спали с таким сооружением на голове и как они занимались любовью. Существует, конечно, немало поз, исключающих контакт прически с подушками или иными поверхностями, да, но как при этом сохранять полную неподвижность, которая, конечно же, была непреложным условием целости столь шаткого сооружения…

Нечего и говорить о том, что в Париже вовсю процветала самая бойкая торговля пахучими мазями, кремами, духами, помадами, румянами, белилами, пудрой и всем таким прочим.

Столь богатый спрос на подобную продукцию не мог не привлечь внимание торговцев заказной смертью, так что производство ядовитых парфумов и косметики было поставлено на широкую ногу. Надо заметить, что такого рода индустрия была присуща не только эпохе Людовика XIV. Известно, что королева Екатерина Медичи, вдохновительница печально знаменитой Варфоломеевской ночи, погубила великое множество неугодных ей людей посредством отравленных парфумов, но в ее эпоху еще не было такого ажиотажного спроса на косметику, как при «короле-солнце», когда косметологи-отравители достигли пика своего процветания. Весь Париж (кроме полиции, разумеется) знал, что на мосту Менял некий Рене Флорентиец почти в открытую торгует отравленными помадами, духами и румянами, и бизнес его был весьма и весьма прибыльным…

Косметический бум охватил всю Европу. Дамы того времени настолько увлеклись возникшими возможностями подправить природу, что, к примеру, законодательное собрание граждан Франкфурта-на-Майне вынуждено было издать указ следующего содержания: «Если кого-либо из мужчин в нашем городе обманом заставят вступить в брак, используя разные подложные средства, как-то: румяна, белила, помаду, духи, вставные зубы, накладные волосы, подушечки вместо грудей и тому подобное, женщина подлежит суду за колдовство и суд может признать брак недействительным».

Что ж, мужчину обмануть можно, в особенности если он имеет склонность к самообману, но вот природу… исключено.

VI

Веселая наука любви

— Любовь, искусство любить, — говорил Жоффрей де Пейрак, — драгоценнейшее качество, которым наделены мы, французы. Так возрадуемся же, друзья мои, но в то же время будем начеку: эта слава может оказаться непрочной, если не придут ей на помощь утонченные чувства и умное тело.

Анн и Серж Голон. Анжелика

Вечерело, а охотники все не возвращались.

Никто, впрочем, не выказывал беспокойства по этому поводу, видимо, памятуя про охотничий азарт короля, который ни за что не согласился бы прекратить преследование зверя только лишь потому, что пришла пора обедать либо возвращаться домой.

Жизнь в Версале продолжала течь, вернее, бурлить своим чередом, и я немало дивился тому, как эти в общем-то праздные люди все время чем-то заняты, чем-то озабочены, куда-то спешат, создавая довольно напряженный ритм своего оригинального бытия.

Идя по одной их боковых аллей огромного парка, я заметил в конце ее массовое оживление, живо напомнившее мне утренние часы у вокзала Сен-Лазар, когда из пригородных поездов выплескиваются волны крайне взволнованных людей, опасающихся опоздать на работу.

Но этим-то куда спешить?

Причина оживления придворных стала понятна, когда я достиг конца аллеи и увидел уменьшенную копию античного театра, живописно раскинувшуюся на склоне невысокого холма.

Скамьи для зрителей быстро расцвечивались нарядными одеждами, превращая однообразно зеленый склон в подобие огромной клумбы, по которой то и дело пробегают волны под порывами капризного весеннего ветра.

В центре сценической площадки стоял стол на гнутых золоченых ножках. На столе лежала бесформенная груда каких-то предметов, накрытых куском лилового бархата.

Публика, естественно, строила самые различные предположения относительно того, что же именно скрывал под собой лиловый бархат, но вот послышался заливистый звон малого колокола, и собравшиеся умолкли, с интересом глядя на сцену, куда неторопливо вышли два человека. В одном из них я узнал главного церемониймейстера, который уже несколько раз в течение этого дня появлялся в самой гуще придворных событий, не столько влияя на их развитие, сколько придавая им значимость своей величавой осанкой и золоченым жезлом.

Другой потрясал своей экзотичностью. Это был китаец, появление которого в ту эпоху в центре Европы было само по себе из ряда вон выходящим событием, а кроме того, он был одет в диковинный балахон из золотисто-желтого шелка и высокий черный колпак, усыпанный золотистыми блёстками, что придавало ему сходство с придворными астрологами времен крестовых походов.

Взглянув на него, я сразу вспомнил, что несколько дней назад Анжелика говорила своим приятельницам о каком-то ученом азиате, будто бы приставленном к королевской особе для обеспечения безопасности его сексуальных эксцессов, если не сказать — похождений.

Любопытно, что же этот сын Поднебесной собирается сообщить придворным «короля-солнце», разумеется, с ведома своего нового патрона и, скорее всего, по его же прямому указанию…

— Глубокоуважаемые дамы и кавалеры! — рокочущим басом проговорил церемониймейстер, вскинув свой сверкающий жезл. — С высочайшего позволения рекомендую вашему благосклонному вниманию профессора Чжао Си и его оригинальную систему взглядов на некоторые стороны нашего бытия!

Произнося последние слова, он так выразительно подмигнул, что публика тут же ответила на это веселым смехом и рукоплесканиями.

Церемониймейстер сошел со сцены и занял место на скамье первого ряда мест для зрителей.

Китаец почтительно, но без тени подобострастия поклонился цвету французской аристократии и четко, почти без акцента, проговорил:

— Высокочтимые и благородные мужи и женщины! Прежде чем начнется театральное представление, я осмелился бы предложить вам недолгую беседу о предмете, вне всяких сомнений, занимающем ваши помыслы и наполняющем упругой силой ваши сердца. Я имею в виду то, что принято называть любовью.

По рядам зрителей пробежала волна оживления, но, как я понял, тема этой беседы если не всем им, то значительной части была известна заранее, подтверждая расхожую мысль о том, что во дворце секреты живут только до тех пор, пока они не произнесены вслух.

— Все вы, — продолжал Чжао Си, — несомненно, знакомы с этим предметом, а многие не без некоторых оснований считают себя знатоками его, и я вовсе не намерен оспаривать их высокочтимое мнение, однако позвольте мне изложить некоторые взгляды на это явление, только изложить, ни в коей мере не посягая на чьи бы то ни было убеждения…

Он обвел взглядом ряды зрителей, которые ответили ему гулом одобрения, и сказал:

— Французы — признанные гении любви, однако, насколько я успел заметить, очень немногие из них следуют при этом величайшей мудрости слов христианского философа Аврелия Августина: «Все человеческие беды происходят оттого, что мы наслаждаемся тем, чем следует пользоваться, и пользуемся тем, чем следует наслаждаться».

Ропот зрителей был скорее удивленным, чем возмущенным, из чего я сделал вывод о том, что слова Августина для многих были откровением.

— Поистине мудрые слова, — продолжал китаец, — обнажающие суть любви и предостерегающие от роковых ошибок. Вы, европейцы, рассматриваете любовь как тайное удовольствие, которое должно быть надежно скрыто от людских глаз, как грех, который вы замаливаете у своего милостивого Бога и одновременно с этим утверждаете, что Он устами Сына своего заповедал вам любовь как главный принцип жизни, не так ли?

— Но ведь это же разная любовь! — звонким высоким голосом возразил расфранченный маркиз де Кавуа. — Одно дело — любовь к ближнему, и совсем другое…

Он посмотрел на сидящую рядом с ним даму и вздохнул, закатив к небу подкрашенные глаза.

— Любовь — одна, — покачал головой Чжао Си. — Она есть высшее проявление служения Небу, торжество соединения двух жизненных начал, двух сил, которыми пронизана вся окружающая нас природа и мы как ее часть. Мы обозначаем их словами инь и ян. Инь — женское начало, ян — мужское. Инь — тень, Луна, а ян — свет, Солнце. Они неразлучны: день сменяется ночью, у света есть тень, так устроена жизнь под Небом, и цель ее — достичь счастливого союза инь и ян, не более того…

— Но существуют же еще и такие понятия, как слава, могущество, богатство в конце концов! — подал возмущенный голос маркиз де Вард.

— Существуют, — кивнул китаец. — Но не сами по себе, а лишь для чего-то. Не цель, средство. Слава, могущество, богатство лишь способствуют обретению счастья соития инь и ян. Для чего мы заказываем себе красивые и дорогие одежды? Ведь не для того лишь, чтобы любоваться их отражениями в зеркалах! Роскошные кровати. Кружевное белье. Парфумы. Мушки. Афродизиаки в конце концов. Ведь ничего бы этого не было и в помине, окажись мир заселенным только мужчинами или только женщинами! А величайшие подвиги? А ужаснейшие преступления? А великие творения искусства? Да что там, а этот дворец, это чудо человеческого творчества, разве он мог бы возникнуть только лишь в качестве пристанища от дождя и ветра? Вы улыбаетесь…

— А воинская доблесть? — спросил старый герцог де Грамон.

— Признаем ее прекрасной, — дипломатично ответил профессор. — Но не будем при этом забывать слова великого Конфуция: «Мне не приходилось встречать такого, кто любил бы доблесть так, как любят женскую красоту».

— А что любят женщины? — спросила кокетливая мадам де Шуази.

— Торжество любви, мадам.

— Но как достичь его?

— Всего лишь не противиться своим природным желаниям. Не стыдиться, не отпугивать их, а радоваться тому, что они есть. Еще есть. Ведь самое страшное — это не утрата возможностей, а утрата желаний.

— Мой духовник едва ли согласился бы с вами, профессор.

— Любовь — веление Неба, а оно не нуждается ни в одобрении нашем, ни в осуждении.

— Но на земле действуют свои законы, — резко проговорил маркиз де Солиньяк.

— Сочиненные людьми, — уточнил китаец. — А люди, хоть и редко, — его бесстрастное лицо озарило некое подобие улыбки, — но все же ошибаются. И тогда нарушается гармония между Землей и Небом, а это очень опасно. Для Земли, разумеется…

Маркиз де Солиньяк развел руками и сокрушенно покачал головой, после чего сказал:

— Не думаю, чтобы благополучию Земли могли угрожать какие-то моральные нормы.

— Если они посягают на гармонию человеческой жизни, то этим угрожают людям, а люди неотделимы от Земли.

— Но вы же не отрицаете мораль как таковую? — спросил герцог де Грамон.

— Разумеется, нет. Существует достаточно требований, которые должен безоговорочно выполнять человек, желающий жить среди людей. Безоговорочно и сознательно. Недаром же говорил Конфуций: «Мораль благородного мужа подобна ветру. Мораль низкого человека подобна траве. Трава наклоняется туда, куда дует ветер».

— Но мораль во Франции и мораль в Китае — далеко не одно и то же, — заметил маркиз де Кавуа.

— Разумеется. Мораль, принятая во Франции, осуждает, например, внебрачные связи, что никак не понятно китайцу, у которого может быть несколько жен и еще больше наложниц, как непонятно китайцу и осуждение вашей официальной моралью мастурбации, «игры на флейте» и прочих удовольствий, сопутствующих любви мужчины и женщины…

— Но при чем здесь музыка? — спросила, широко раскрыв глаза, мадам де Шуази.

Зрительный зал разразился громовым хохотом.

Я не думаю, что мадам де Шуази была столь неопытна в вопросах плотской любви. Скорее всего, вопрос относительно «игры на флейте» был задан ею с откровенно провокационной целью, как, собственно, было провокацией и само выступление китайского профессора.

Эта мысль мелькнула у меня сразу же после того, как он привел цитату из Блаженного Августина. Семнадцатое столетие, когда еще вовсю сжигают на кострах людей, обвиненных в ереси или колдовстве, как графа де Пейрака, а тут, в самом сердце страны, где то и дело власти устраивают гонения на инакомыслящих, перед правоверными католиками, да еще перед высшей знатью, выступает с поучениями какой-то язычник! Притом из такой экзотической страны… Правда, в то время уже были налажены торговые контакты с Китаем и Франция закупала там огромные партии шелка и рисовой пудры, но духовная жизнь Поднебесной оставалась для европейцев terra incognita.

Так что все происходящее никак не вязалось с формальной логикой.

Ну, а если подойти к событию неформально?

Ведь у Людовика в то время были довольно сложные отношения с клерикалами, да и вообще с духовенством, не считая, конечно, архиепископа де Шанвалона, часто принимавшего участие в королевских забавах, и подчас возникали достаточно жесткие ситуации, как, например, та, вследствие которой король вынужден был отменить принятый на вечные времена Нантский эдикт, запретить мольеровского «Тартюфа», или когда во время богослужения в присутствии короля священник в своей проповеди приводит пример прелюбодеяния царя Давида с Вирсавией, при этом недвусмысленно поглядывая на Людовика, а какой-то иезуит громко кричит в лицо королю: «Ты — дурной человек!»…

И Людовик — надо отдать ему должное — стерпел, смолчал, ничего не предпринял в ответ, хотя хватило бы даже туманного намека начальнику тайной полиции, чтобы и тот проповедник, и иезуит исчезли без следа в одну из темных ночей… Да и открытый суд был бы вполне возможен, потому что практически не было священника, которому нельзя было бы предъявить обвинение в хищениях, мошенничестве или совращении невинности.

«Король-солнце» стерпел обиды, но, конечно же, не забыл их и не простил обидчиков. Кроме того, клерикалы в своем откровенном стремлении к власти представляли собой угрозу королевскому абсолютизму, угрозу слишком серьезную, чтобы относиться к ней без должного внимания.

Из разговоров с Чжао Си Людовик, как человек с достаточно пытливым умом, сумел вынести элементарное представление о китайской философии и ее несокрушимой логике, вполне способной поколебать постулаты церковников, не только полностью надуманные, но и грубо противоречащие самой человеческой природе. Видимо, Людовик таким образом бросал пробный камень мести своим обидчикам, выбрав для этого самую благодатную почву из всех возможных в подобном случае.

Да, учение о мировой гармонии как нельзя более убедительно указывало на то, что каждый элемент бытия должен занимать во всеобщей иерархии лишь ему отведенное место. Когда Конфуция спросили, как следует управлять государством, он ответил: «Государь должен быть государем, сановник — сановником, отец — отцом, сын — сыном». Каждому — свое.

И никаких исключений.

А вот люди в сутанах всегда стремились занять чужое место, тесня даже королей. Они внедрили в массовое сознание понятие греха, привязав его к сексуальной сфере, тем самым нанеся коварный и жестокий удар по одному из жизненно важных человеческих инстинктов.

Осознание вечного и всеобщего первородного греха формировало комплекс вины, с помощью которого можно было свободно манипулировать массовым сознанием.

Люди в сутанах разожгли беспрецедентную антисексуальную революцию, которая привела к азартной охоте на плотские грехи и, естественно, на самих грешников.

Суровое осуждение получила контрацепция, а с нею и любые разновидности непроизводительного секса. Жестоко преследовалось использование различных зелий, прерывающих беременность, преследовался анальный секс, а с ним и оральный, преследовались петтинг, прерванный половой акт, мастурбация и вообще любые эротические проявления, чуждые целям деторождения.

Издавались (только для служебного пользования, разумеется) руководства для исповедников, где предусматривались специальные наказания за те или иные проявления эротизма.

К примеру, для гомосексуалистов:

«Простой поцелуй — 6 особых постов.

Вольный поцелуй без семяизвержения — 8 постов.

Поцелуй с семяизвержением — 10 постов».

Для кого бы то ни было:

«Взаимная мастурбация — покаяние сроком от 20 дней до одного года.

Фелляция (оральный секс) — покаяние сроком до четырех лет. При рецидивах — до семи лет.

Анальный секс — покаяние от 4 до 7 лет».

Церковные запреты и наказания проникали и в супружеские спальни, где сношение (даже с благонамеренной целью зачатия) должно было совершаться исключительно в той позе, когда мужчина располагается сверху.

Столь брутальное воздействие на сексуальную сферу человека в конце концов привело к тому, что нереализованная энергия у значительного числа людей трансформировалась в агрессивный фанатизм, истерию, ведьмоманию, флагеллянтизм и садизм.

Вот что такое догмы, доведенные до абсурда…

…А в театре продолжалось знакомство придворных с китайской философией.

— Воздержание непременно приводит к дряхлению тела, — проговорил Чжао Си, видимо, отвечая на чей-то вопрос.

Аудиторию эти слова привели в неописуемый восторг.

— Чтобы мои слова не были восприняты как сугубо частное мнение, — добавил профессор, — я хотел бы подкрепить их выдержкой из древнего, тысячелетней давности трактата, называемого «Искусство спальных покоев»… Я постараюсь перевести как можно более точно…

Он раскрыл книгу в желтом сафьяновом переплете и немного нараспев произнес: «Желтый Император спросил Чистую Деву:

— Если в течение долгого времени обходиться без половых сношений, то каковы будут последствия?

И ответствовала ему Чистая Дева:

— Очень плохие. Небо и Земля движутся попеременно, а инь и ян тоже перетекают друг в друга. Человек должен подражать им и следовать законам природы».

Зрители ответили ему одобрительным гулом.

— А что вы скажете, профессор, относительно супружеской верности? — спросила дама в черной бархатной маске.

— Нижайше прошу простить мое невежество, мадам, но я, увы, не представляю себе, что это такое.

Зал снова выразил свое одобрение.

— Если я правильно понял, что вы имели в виду, мадам, — с едва заметной улыбкой продолжал Чжао Си, — то могу лишь сказать, ссылаясь на древнюю мудрость, что когда мужчина в течение долгого времени совокупляется с одной и той же женщиной, то от этого слабеет ее жизненная сила. Мужчине в этом случае нет от нее никакой пользы, да и сама женщина неизбежно падает в холодные объятия множества болезней.

— Благодарю, профессор, — проговорила дама в маске. — Это все, что я хотела услышать.

…Видимо, каждый человек в известной мере нуждается в оправдании своих действий, тем более, если они противоречат каким-либо формальным нормам поведения. Пьер де Брантом, написавший в конце XVI века «Жизнь галантных дам» — скандально известный том своих мемуаров, отмечает именно это свойство натуры, по крайней мере женской.

Он не без юмора описывает одну придворную даму, которая, ссылаясь на «мнение весьма ученых людей», заявляла, что отдаваться королю нисколько не предосудительно, что бы там ни говорили по этому поводу грубые и невежественные люди, а вот действительно падшими женщинами следует, по ее мнению, считать тех, которые «за небольшие деньги отдаются людям незнатного происхождения».

Другая знатная дама сравнивала себя с солнцем, которое озаряет всех мужчин поровну своими животворными лучами. При этом она с негодованием говорила о том, что мещанок, которые позволяют себе внебрачные связи, следует клеймить презрением, как уличных проституток…

— Нормы? — пожал плечами Чжао Си. — Кто может их определить? Разве задумываемся мы над тем, какое количество воздуха вдыхаем? Наш древний мудрец, которого звали Пэн Цзу, сказал по этому поводу следующее: «Сношаясь с женщинами, знаток если и сокрушается, то лишь потому, что их недостаточно много. И вовсе не обязательно, чтобы все они непременно были привлекательными. Они должны быть лишь молоды и хорошо сложены. Если совокупиться в течение ночи с 7–8 такими женщинами, то это весьма благотворно скажется на здоровье».

Зрители были заметно обескуражены. Многие из кавалеров, отчаянно жестикулируя, что-то поясняли своим дамам, но те в ответ лишь недоверчиво качали головами.

Китаец некоторое время бесстрастно наблюдал реакцию зала, затем раскрыл свою желтую книгу, нашел нужную страницу и начал читать вслух, перекрывая шум:

— «При совокуплении с большим количеством молодых женщин допустимо лишь одно семяизвержение. Благодаря этому из тела не уйдет легкость, а болезни уйдут…

Фаворитка спросила: «Оргазм считается наивысшей степенью полового удовольствия, а вы говорите, что следует избегать извержения. В чем же тогда удовольствие?»

И ответствовал ей мудрец: «Когда семенная жидкость исторгается, наступает усталость, в ушах начинает шуметь, глаза закрываются, в горле пересыхает, конечности расслабляются… Какое-то мгновение ты испытываешь сильное удовлетворение, но оно быстро исчезает… Однако если заниматься любовью без семяизвержения, сил будет в достатке и ты никогда не устанешь. Разве это не удовольствие?»

— Видите ли, профессор, — волнуясь, проговорил маркиз де Кавуа, — возможно, существуют определенные различия между организмами китайца и француза…

— Природа тела у всех одна, образ мыслей — нет, отсюда и различия, — покачал головой Чжоу Си. — Если француз или китаец, не имеет значения, кто из них, плотно поест и выпьет слишком много вина перед ночью любви, то я не думаю, что та, кто разделит с ним бессонницу, не станет сожалеть об этом.

…То же говорится и в «Анжелике» устами Жоффрея: «Любовь — враг излишеств. В ней, как и в еде, следует отдавать предпочтение не количеству, а качеству. Истинное наслаждение кончается, когда начинается распутство, ибо, погрязнув в нем, приходишь к отвращению. Разве тот, кто жрет, как свинья, и наливается вином, как бездонная бочка, способен упиваться прелестью изысканного поцелуя?»

— Да, — продолжал китаец, — и тогда неизбежно наступит не очень приятный момент, также нашедший свое описание в этой мудрой книге…

Он перелистал несколько страниц и произнес:

— «Желтый Император спросил: «Что делать, если хочешь совокупиться, а твой «нефритовый стебель» не поднимается? От стыда и тревоги пот выступает крупными каплями, и охваченный страстью мужчина начинает помогать себе рукой. Что делать в таком случае?»

Чистая Дева отвечала: «То, по поводу чего беспокоится Ваше Величество, случается со всеми мужчинами… Прежде всего надо привести в гармонию энергии партнеров, и тогда «нефритовый стебель» воспрянет…»

Чжоу Си закрыл книгу и положил ее на край стола.

— И что же, это — все? — спросил маркиз де Солиньяк.

— Что касается философии, то да, для первого знакомства с ней этого достаточно, — ответил профессор, — но существуют и более осязаемые вещи, имеющие немалое значение в освоении науки любви…

Он подошел к столу и жестом фокусника вскинул вверх лиловый бархат, вызвав недоуменные возгласы зрителей, видимо, ожидавших увидеть на столе нечто особое, из ряда вон выходящее, но уж никак не натюрморт из различных овощей и склянок, наполненных какими-то порошками.

— Высокочтимые дамы и кавалеры! — проговорил Чжоу Си. — Видя ваше разочарование, я хотел бы ответить ему очень коротким стихотворением моего японского коллеги Мацуо Мупэфус, еще называемого Басё…

Ты не думай с презреньем:

«Какие мелкие семена!».

Это ведь красный перец.

Вот, — он взял из груды овощей зеленый, с едва краснеющей головкой стручок и поднял его над головой, — обыкновенный перец, еще не созревший, но уже обладающий способностью разжечь костер желаний в мужчине и женщине и придать им сил в порыве единения… А вот — его брат, имя которому — лук!

Профессор подбросил на ладони крупную луковицу и продолжил:

— Как и перец, лук относится к натуральным афродизиакам, то есть к продуктам, пробуждающим и поддерживающим способность любить. В Древнем Египте лук считался священным растением и назывался он «мускусом бедняков». Но им не брезговали и фараоны. Ведь не станете же вы отказываться дышать только лишь потому, что тем же воздухом дышат ваши слуги… А лук, между прочим, обладает такими сильными возбуждающими свойствами, что его запрещают употреблять в монастырях…

— Да, это так, — подтвердила мадам де Шуази. — Я воспитывалась в монастырском пансионе, и там, я помню, нам запрещали есть лук, но объясняли этот запрет лишь неприятным запахом…

— А от нашего исповедника всегда разило луком, — сообщила дама в маске, — но мы даже не догадывались…

Публика оживилась, вспоминая ситуации, связанные с употреблением лука. Было заметно, что мнения разделились, но интерес к необычной лекции не иссякал.

— Обратите ваше благосклонное внимание, дамы и кавалеры, на этот скромный зеленый стебелек, который в изобилии произрастает в низинах и называется болотным дягилем. Из него вот уже не первое столетие варят любовные зелья к вящему удовольствию тех, кто готов верой и правдой служить Афродите, светлой богине любви…

…В «Анжелике» упоминание о дягиле встречается несколько раз, например в эпизоде, где героиня, еще совсем юная, вместе с сельскими ребятишками, заблудившись в лесу, находит убежище в монастыре… «Иди-ка сюда, выпей наливки, — сказал брат Тома, протягивая Анжелике стакан. — Она сладкая и вкусная. Мы сами приготовляем ее из болотного дягиля. И название у нее — Angelica sylvestris.

Анжелика послушно взяла стакан не потому, что была лакомкой, а скорее из любопытства. Ей хотелось узнать, что это за золотисто-зеленоватый напиток, носящий ее имя, который так расхваливают… Она нашла его восхитительным, крепким и в то же время бархатистым, и когда она осушила стакан, то почувствовала, как по всему ее телу разлилось приятное тепло»…

— А вот, высокочтимые дамы и кавалеры, — продолжал профессор, — баночка с обыкновенным медом, который еще с древнейших времен называется «пищей богов», надежнейший страж любви. Известно, что в Древней Персии молодожены каждый день в течение месяца должны были пить жидкий мед… Отсюда и выражение «медовый месяц»…

— Мне всегда казалось, — томно проговорила дама в маске, — что это выражение обязано своим происхождением лишь сладости любви…

— Супружеской любви, — уточнил маркиз де Кавуа. — А ее, как и всякую горькую пилюлю, требуется подсластить.

— И поддержать, — добавил профессор. — В особенности учитывая то, что ваш брак предусматривает длительное общение мужчины с одной и той же женщиной, а это неизменно ведет к истощению, которое надо чем-то компенсировать… Вот, к примеру, устрицы, столь популярные при французском королевском дворе… Трудно представить себе более ревностных хранителей мужской силы…

…Где-то я читал о том, что Наполеон Буонапарте перед каждым сражением поглощал несколько дюжин устриц.

Вспомнился и старый анекдот.

Заботливая мать говорит дочери:

— Франсуаза, перед тем как взойти на брачное ложе (каков слог!), накорми своего мужа устрицами.

— Фи, они такие противные!

— Зато каждая из них содержит в своей раковине счастье любви!

Дочь последовала совету матери.

Утро после брачной ночи.

Мать: Ну? Говори же! Подействовало?

Дочь: В принципе да, но…

Мать: Но?..

Дочь: Я скормила ему десять устриц, а счастье приходило всего лишь шесть раз!..

Профессор тем временем извлек из своего натюрморта травянистое растение с крупными соцветиями.

— Артишок! Полезен в равной мере и кавалерам, и дамам, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что он был в большом почете у Ее величества королевы Екатерины Медичи, а уж она-то знала толк в любовной гастрономии. Кроме того, хронисты утверждают, будто бы император Нерон однажды заколол кинжалом своего слугу, забывшего подать на стол традиционные артишоки…

— Между прочим, — подал голос шевалье де Лоррен, — я как-то попробовал эти вот артишоки, и…

Он пожал плечами.

— А вы, шевалье, как именно пробовали артишоки? — спросил насмешливый де Кавуа.

— Как?.. М-м… Как пробуют яства? Их едят.

— О нет! — вскинул руки к небу де Кавуа. — Только не артишоки!

— А что же с ними еще делать? — искренне удивился де Лоррен.

— Привязывать!

Зал разразился хохотом.

— Один из самых верных слуг любви — трюфель! — проговорил Чжоу Си, держа указательным и большим пальцами небольшой шар грязно-коричневого цвета. — Этот земляной гриб славен еще со времен Древнего Рима, где, говорят, Валерия Мессалина, ненасытная супруга императора Клавдия, кормила им своих любовников… В наше время трюфель украшает столы всех монархов Европы…

…Популярность трюфеля нашла отражение и в «Анжелике», в том эпизоде, где маркиз д’Андижос во время свадьбы по доверенности, где он представляет отсутствующего графа де Пейрака, предлагает невесте отведать «какое-то на вид не очень аппетитное кушанье, от которого исходил тонкий аромат.

— Это рагу из свежих зеленых трюфелей, привезенных прямо из Перигора, сударыня. Знайте же, трюфель обладает божественными, волшебными свойствами. Ни одно самое изысканное блюдо так не располагает новобрачную к принятию от мужа выражения его чувств. Трюфель придает пылкость, улучшает кровообращение и делает кожу чувствительной к ласке.

— Но я не вижу надобности есть его сегодня, — холодно сказала Анжелика, отодвигая от себя серебряную миску. — Ведь я увижу своего мужа не раньше чем через несколько недель…

— Но вы должны подготовиться к этой встрече, сударыня. Поверьте мне, трюфель — лучший друг супружества»…

А профессор уже держал в руке небольшое травянистое растение с тонкими чешуйчатыми листьями.

— Аспарагус! — объявил он. — Или попросту — спаржа, так хорошо известная во Франции. Меню свадебного обеда где-нибудь на юге, скажем, в Лангедоке, содержит, как правило, не менее трех блюд из спаржи… Никогда не следует пренебрегать чем-то привычным и простым… Например, всем знакомый чеснок, о котором с восторгом упоминал еще Геродот… Ведь в Провансе с давних времен известен любовный напиток, называемый ангобулидо. Это всего лишь куриный бульон, обильно сдобренный чесноком… Многие слуги любви растут у нас под ногами и терпеливо сносят наше пренебрежение… Укроп… Разве в этих краях возможно сварить без него хоть одно приворотное зелье? А без хрена? Не забудем еще сельдерей, виноград, яйцо, которое арабы называют «любовным топливом», морковь, без которой также редко обходятся приворотные зелья, гвоздика, шафран, жасмин, не так давно завезенный в Европу из Египта, куда он попал примерно две тысячи лет назад из Персии, где он назывался «королем цветов» и, наверное же, небеспричинно…

— А что вы, профессор, могли бы сказать о шпанской мушке? — немного смущаясь, спросила мадам де Шуази. — Говорят, это чудодейственное средство…

— Говорят? — с сарказмом переспросил маркиз де Кавуа.

— Да, говорят, — упрямо вскинув подбородок, ответила она.

— Шпанская мушка, — медленно проговорил Чжоу Си, — это насекомое, содержащее в себе так называемый кантрадин — препарат, вызывающий сильнейшее любовное возбуждение. Я бы не советовал прибегать к шпанской мушке, потому что она отнюдь не помогает нашему телу войти в состояние гармонии с телом избранницы, а лишь принуждает действовать определенным образом, не проявляя и малейшей заботы о его душевном состоянии, что ведет к истощению организма… Мне известна не одна печальная история, — продолжал ровным голосом профессор, — связанная с применением шпанской мушки… Но я не думаю, что такие истории уместны в данном случае…

Зал ответил настойчивыми просьбами рассказать хотя бы одну из подобных историй.

— Хорошо, — кивнул китаец. — История о юноше, который надеялся достичь вершин благополучия при помощи своей мужской силы… Этот юноша вырос в добропорядочной семье, небогатой, но при этом не имеющей позорных тайн, что гораздо дороже любого богатства…

Юноша был помолвлен с очаровательной девушкой, дочерью друга его отца, и оба семейства уже готовились к скорой свадьбе, которая должна была превратить их дружеские узы в родственные, так что будущая свадьба была желанным праздником для каждого из членов этих благородных семей.

И вот, примерно за десять дней до венчания, юноша отправился в соседний город, чтобы вручить приглашение на свою свадьбу родственнице, с которой его семья уже долгое время не поддерживала отношений, потому что она, став обладательницей огромного состояния, начала относиться к своей скромной родне крайне пренебрежительно и грубо.

Никто не рассчитывал на то, — да и не желал того, — что она приедет на эту свадьбу, но все же решено было на семейном совете вручить ей формальное приглашение, чтобы избежать возможных упреков в нарушении старых обычаев.

И вот юноша приехал в тот город и вошел в роскошный особняк, скорее, дворец младшей сестры своей бабушки, которую он видел в последний раз только в отрочестве, когда она, овдовев и получив огромное наследство, приезжала в его отчий дом единственно затем, чтобы похвастать свалившимся на нее богатством и насладиться унижением своих близких.

Он вручил свадебное приглашение высокой тощей старухе с надменным лицом, на котором сверкали двумя угольками глубоко запавшие глаза и брезгливо выпячивалась узкая нижняя губа, и собрался было сразу же откланяться, но она остановила его…

Юноша не вернулся домой ни на следующий день, ни через неделю, ни ко времени своего венчания. Польстившись на земные блага, он стал сожителем богатой старухи, составившей завещание в его пользу.

Вы, наверное, решили, что я забыл о шпанской мушке как о действующем лице этой истории… Нет, высокородные дамы и кавалеры, я не забыл…

Как просто произносятся слова «сожитель старухи», но вдумайтесь в них, представьте себе девятнадцатилетнего молодого красавца, который должен… заметьте, должен каждую ночь заниматься любовью с похотливой старухой, должен входить в ее дряблое, изможденное тело… А — чем входить? Для этого либо нужно быть законченным мерзавцем с крайне примитивным сознанием, либо больной, извращенной натурой, либо… требуется возбуждать свое желание сильнейшими средствами, одним из которых и является шпанская мушка.

Юноша, конечно, был мерзавцем, но не обладал сознанием того типа, которое предусматривает полную неразборчивость, и он не был извращенной натурой, так что шпанская мушка стала его постоянным спутником в спальных покоях старухи.

Изо дня в день дозы приема этого афродизиака все увеличивались, и через полгода юноша умер, так и не дождавшись вожделенного наследства.

Говорили, что старуха завела себе нового… наследника…

В зале некоторое время царило молчание, а затем оттуда посыпались вопросы, на которые Чжоу Си отвечал со свойственными ему серьезностью и обстоятельностью.

Пока дамы и кавалеры знакомились с целебными свойствами женьшеня, имбиря, аниса, марципана и фиников, я думал об одном знаменитом французе, в судьбе которого шпанская мушка тоже сыграла свою провокационную роль…

В июне 1772 года маркиза де Сада вызвали в суд, где ему предъявили обвинение в попытке отравления некоей Маргариты Кост, которую он будто бы угостил отравленными конфетами.

В действительности же конфеты, которыми полакомилась истица, содержали в себе не яд, а шпанскую мушку, при помощи которой экстравагантный маркиз намеревался убедить закомплексованную девицу в тщетности сопротивления элементарным законам природы.

Кроме того, де Саду предъявили еще одно обвинение: попытка совершения акта содомии с тремя девицами.

Как выяснилось в ходе судебного заседания, эти девицы не имели ничего против сеанса группового секса с элегантным маркизом, но вот когда он предложил еще и анальный его вариант, их целомудрие восстало…

Однако попытка — это всего лишь попытка, и дело было прекращено за недостатком улик, однако вскоре выплыла еще одна скандальная история…

Маркиз устроил в своем замке бал, на который пригласил вполне благонамеренных и ортодоксально настроенных дам и господ. Бал проходил в том же духе, в каком традиционно проходят празднества подобного уровня — в меру скучно, чопорно, чинно и благопристойно. И вот на десерт гостям предлагают великолепные шоколадные конфеты, как оказалось, начиненные шпанской мушкой…

И тут происходит забавнейшая метаморфоза: благонамеренные дамы и господа вдруг сбрасывают с себя маски светскости и устраивают оргию, которой, наверное, могли бы позавидовать Тиберий или Нерон.

Скандал был настолько громким, что маркиз де Сад бежал от его последствий в Италию, а когда все же вернулся через некоторое время, был взят под стражу и заключен в Бастилию.

Там он и начал писать свои эпатирующие романы…

…Тем временем лекция закончилась. Дамы и кавалеры наградили профессора науки любви долгими благодарными аплодисментами, а сцена заполнилась дюжиной деловитых слуг, одни из которых унесли стол, другие поставили по бокам площадки декорации, изображающие перспективу городской улицы, а третьи установили в глубине сцены жесткий задник с несколько размытым городским пейзажем, после чего они удалились так же быстро и бесшумно, как и появились.

Небольшой оркестр, расположившийся справа от сцены, исполнил короткую увертюру, после которой из глубины сцены навстречу зрителям двинулись двое мужчин, продолжая ранее начатый диалог.

С первых же его слов я понял, что это «Школа жен», а приглядевшись к одному из мужчин, упитанному эпикурейцу средних лет с живым взглядом и чувственными губами, узнал мсье Мольера!

Да, это был, конечно же, он и никто другой, блистательный, искрометный Мольер, играющий в своей пьесе Арнольфа, совсем недавно получившего возможность подписываться как де ла Суш, что вызывает пересуды окружающих и безмерную гордость новоявленного дворянина, который решил жениться.

Кризальд, его рассудительный друг и сосед, всячески отговаривает Арнольфа от опрометчивого шага, тем более, что он, завоевав себе прочную репутацию критикана и насмешника, постоянно издевающегося над обманутыми мужьями, теперь сам хочет занять весьма уязвимое положение.

Искренне желая Арнольфу добра, Кризальд пытается предостеречь:

Вы собираетесь чертовски рисковать;

Вы столько раз мужей несчастных укоряли

И едкий язычок над ними изощряли,

Прослыли до того страшилищем для всех,

Что чуть оступитесь, поднимут вас на смех…

Но Арнольф, он же де ла Суш, преисполнен непоколебимой уверенности в своей неуязвимости.

Мольер великолепно передает его самодовольную снисходительность, его желание поучать, оценивать, выносить безапелляционные вердикты. Видно, что автор достаточно насмотрелся на таких людей в окружающей жизни и они вызывают у него устойчивое отвращение.

Его Арнольф в ответ на справедливые замечания Кризальда произносит с непередаваемо покровительственным видом:

Кто глупую берет, тот не лишен ума!

Да, он считает, что нашел единственно верное решение проблемы брачных неурядиц, касающихся женских измен!

Я тяготился бы женой из тех, ученых,

Которая блистать старалась бы в салонах,

Писала б вороха и прозы, и стихов,

И принимала бы вельмож и остряков…

И далее, как истина в последней инстанции:

Жену не многому мне надо обучить:

Всегда любить меня, молиться, прясть и шить.

Кризальд

По-вашему, жена тем лучше, чем глупее?

Арнольф

Да и дурнушка мне и глупая милее,

Чем та, что чересчур красива и умна.

Кризальд

Но ум и красота…

Арнольф

Была бы лишь честна!

Кризальд

Но как вы можете, скажите, поручиться,

Что дура честностью сумеет отличиться?

Не говоря уже о том, что скуки не избыть,

Бок о бок с дурою век целый проводить,

Но я не разделю и ваше убежденье,

Что этим вы свой лоб спасли от украшенья.

И тут Арнольф с видом миссионера, просвещающего дикаря-аборигена, сообщает, что нашел кандидатку в жены, идеально отвечающую всем его требованиям, так что напрасны все возможные сомнения, предостережения и увещевания.

Его теория обрела свое блистательное воплощение в образе Агнессы, воспитанницы, которой он сегодня же сообщит свое решение осчастливить ее супружеством с таким незаурядным человеком!

Мольер так тонко, так мастерски выявляет суть натуры своего героя, что зрители загораются азартным желанием насладиться как можно более полным и позорным провалом всех его планов.

Далее Арнольф допрашивает слуг, Алена и Жоржетту, которые должны были во время его деловой поездки оберегать Агнессу от каких бы то ни было контактов с внешним миром.

Алена, как я понял из реплик зрителей, играет актер Брекур, прекрасный комик, о котором Людовик XIV сказал, что при одном лишь взгляде на него смеются даже камни, Жоржетту — актриса по фамилии Маро, полная, круглолицая, классическая простушка.

Оба персонажа — отъявленные плуты, которые за деньги могут впустить кого и куда угодно, что они и сделали в отсутствие Арнольфа, поспособствовав знакомству некоего Opaca с охраняемой ими Агнессой.

Вот характерный момент этого допроса.

Арнольф

Пришлось ей без меня скучать?

Жоржетта

Скучать? Ну, нет.

Арнольф

Нет?

Жоржетта

Нет.

Арнольф

Что ж так?

Жоржетта

Даю вам слово!

Не раз казалось ей, что вы вернулись снова:

Пройдет ли мул, осел иль лошадь мимо нас,

Она готова всех была принять за вас.

Слуги в меру комичны, в меру хитры и лживы, что доставляет немалое удовольствие публике, предвкушающей, как с их помощью будет жестоко посрамлен самодовольный Арнольф.

Выход Агнессы вызывает в зале бурное оживление и восторженный шепоток: «Мадемуазель де Бри! Сегодня играет де Бри!»

Я читал о ней в истории «Дома Мольера», где де Бри представлена как лучшая актриса труппы. Она играла Агнессу много лет подряд, вызывая неизменные восторги зала, а когда в преддверии своего шестидесятилетия отказалась от этой роли, публика освистала заменившую ее юную дю Парк и потребовала возвращения «настоящей Агнессы»…

Она действительно блестяще играет наивность, которую способен принять за глупость только очень недалекий человек, и это само по себе срабатывает против ее опекуна, у которого текут слюни при виде ее юных прелестей.

Между прочим, в данный момент де Бри уже за сорок…

Опекун еще не делает ей формального предложения, но ее согласие не вызывает у него сомнений, и это обстоятельство еще более распаляет в зрителях злорадное ожидание крушения всех его надежд.

А тут на сцену выходит Орас, молодой вертопрах, который познакомился с Агнессой во время деловой поездки Арнольфа. Мало того, он — сын его давнего друга, и опекун Агнессы, еще не зная о том, что молодые люди уже успели полюбить друг друга, просвещает, по своему обыкновению, юношу относительно удовольствий парижской жизни и советует, не теряя зря времени, пуститься во все тяжкие, оставив без внимания такое понятие, как честь «кротких мужей».

Opaca играет актер ла Гранж, молодой, темпераментный, жизнелюбивый, как и его персонаж. Не зная о том, что Арнольф — опекун его возлюбленной, Орас доверчиво делится своим счастьем и своими тревогами с этим благообразным человеком, так умело выуживающим из него все, что можно будет потом обернуть против союза двух любящих сердец…

И снова Арнольф грозно распекает своих незадачливых слуг, которые охотно каются во всех возможных грехах и столь же охотно обещают блюсти интересы своего господина, который, нужно заметить, уже заметно порастратил былую самоуверенность.

Оставшись одни, слуги пускаются в философские рассуждения на тему ревности.

Ален

Противней нет предмета…

На месте, кто ревнив, никак не усидит.

Всю эту мысль тебе сравненье объяснит.

Для пущей ясности пример хороший нужен:

Скажи, не правда ли, как сядешь ты за ужин

И станет кто-нибудь твою похлебку есть,

Такую дерзость ты захочешь вряд ли снесть?

Жоржетта

Так, понимаю.

Ален

Здесь такие же причины.

Ведь женщина и есть похлебка для мужчины.

В зале слышится неровный гул возмущенных дамских голосов, перекрываемый слаженным хором мужчин, выражавших бурное одобрение столь образному сравнению.

А на сцене Арнольф пытается выяснить у Агнессы, как далеко зашли их отношения с этим до неприличия молодым и нахальным Орасом…

Арнольф

…Но эти нежные рассказывая сказки,

Не пробовал ли он начать с тобою ласки?

Агнесса

О да! Он у меня охотно руки брал

И их без устали все время целовал.

Арнольф

Ну, а не брал ли он у вас чего другого?

(Заметив, что она смущена.)

Уж!

Агнесса

Он…

Арнольф

Что?

Агнесса

Взял…

Арнольф

Ну-ну?

Агнесса

Мою…

Арнольф

Что ж?

Агнесса

Нет, ни слова!..

Своим рассказом я вас, верно, рассержу…

Арнольф

Нет.

Агнесса

Да.

Арнольф

О боже, нет!

Агнесса

Он как-то у меня взял ленточку мою;

То был подарок ваш, но я не отказала.

Арнольф

Оставим ленточку. Скажите мне сначала:

Он руки целовал и больше ничего?

Агнесса

Как, разве делают и более того?

Зал разражается бурей аплодисментов, воздавая должное как остроумному тексту пьесы, так и великолепной игре двух мастеров сцены — де Бри и Мольера.

Через несколько минут зал снова выразит свое восхищение, когда Арнольф будет слушать любовное воркование Агнессы и Opaca. Слушать, но… как! Руки мелко трясутся, глаза растерянно бегают во все стороны, брови то сходятся, то расходятся, и будто видно, как надо лбом медленно и мучительно прорастают рога…

А потом он бурно негодует, злобствует, неистовствует, умоляет, плачет, угрожает, пытаясь спасти свои надежды от справедливого краха…

Ты слышишь ли мой вздох? Как полон он огня!

Ты видишь тусклый взор? Я обливаюсь кровью!

Покинь же сопляка со всей его любовью…

Но — увы…

Гениально играет Мольер, завершая свой урок веселой науки любви, которая так многолика и так неоднозначна в своих проявлениях…

Пока дамы и кавалеры покидали зал, живо обмениваясь впечатлениями о спектакле, я, пользуясь своей невидимостью, поднялся на обезлюдевшую сцену, прошелся по ней, вдохнул запах еще не совсем просохшей краски на декорациях и подумал о великом таинстве театра, родившегося из древних любовных оргий и с тех пор так и не оторвавшегося от материнского лона…

А еще я подумал о великом Вилли Шекспире, который никогда бы не был великим и даже просто заметным на тусклом фоне обыденного бытия, если бы не любовь, которая властно пробудила в нем то, что принято называть талантом, искрой Божьей или Миссией…

Шекспир родился в небольшом городке, где получил элементарное образование и вступил в брак, но весьма неудачно.

Собственно, каким еще мог быть брак, который имел своей побудительной причиной то, что двадцатишестилетняя дылда, изнывающая от общей невостребованности, задрала подол перед восемнадцатилетним юнцом и он, тогда еще не знакомый с чарующими прелестями непроизводительного секса, сгоряча сделал ей ребенка? Многочисленные родственники дылды заставили растерянного Уильяма жениться на «соблазненной», но можно ли заставить любить, уважать, испытывать влечение… Мало того, жена Шекспира, родившая дочь спустя пять месяцев после свадьбы, была груба, неотесана и феноменально сварлива — классический деревенский «станок для траха», внезапно вступивший в права законной «половины» утонченного и мечтательного юноши. В довершение ко всему она была еще и болезненно ревнива, ну а это уже перебор…

Шекспир впоследствии выведет ее образ в своей «Комедии ошибок», где Адриана, жалуясь на ветреность мужа, говорит:

В постели я ему мешала спать

Упреками; от них и за столом

Не мог он есть; наедине лишь это

Служило мне предметом всех бесед;

При людях я на это намекала

Ему не раз; всегда твердила я,

Что низко он и гадко поступает…

Мир должен быть безмерно благодарен сварливости и ограниченности этой женщины, потому что, окажись она покладистой, милой, умной, чуткой, желанной, кто знает, не прожил бы тогда Вилли Шекспир всю свою жизнь в этом захолустном Стратфорде, так никогда и не став бы тем Шекспиром, которым по праву гордится все человечество…

Но эта женщина была именно такой, какой была, и ее несчастный муж при первой же возможности уезжает в Лондон, где становится именно тем, кем создал его Всевышний.

Надо сказать, что Вилли был весьма и весьма любвеобилен, однако следует при этом отметить, что главным действующим лицом всего лондонского периода его жизни была одна-единственная женщина. Это Мэри Фиттон, фигурирующая в биографиях Шекспира как «смуглая леди».

В семнадцать лет она стала фрейлиной королевы Елизаветы, а в девятнадцать познакомилась с поэтом и актером Уильямом Шекспиром, который каким-то образом оказался на многолюдном придворном празднестве.

Она была очень смугла, при огромных черных глазах и волосах цвета воронова крыла. Должно быть, эта юная дама была необычайно чувственна, если Шекспир, до встречи с ней успевший приобрести достаточно богатый сексуальный опыт, кроме того, будучи весьма невысокого мнения о ее нравственных качествах, много лет пребывал во власти ее тела безрассудно и покорно, как это приличествует скорее рабу, чем свободному человеку, тем более его уровня.

Правда, она, эта «смуглая леди», была при этом и чарующе обольстительна, и умна, и кокетлива, и лжива, и нежна, и деспотична, и беззащитна, что само по себе предоставило в распоряжение Шекспира богатейший материал для создания незабываемых женских образов, таких, как Беатриче или Розалинда.

Одно время Мэри Фиттон была любовницей графа Пэмброка и даже родила от него ребенка, мертвого, правда, но все же свидетельствующего о неслучайности этой связи и о значении, которое Мэри ей придавала (в ту пору вытравить плод было весьма несложно и фрейлины прибегали к этой операции довольно часто).

С Пэмброком она была тиха, нежна и предупредительна, в то время как с Шекспиром «смуглая леди» проявляла капризность, дерзость и деспотичность, привязывая его тем самым к себе все сильнее и сильнее.

Он жестоко страдал от ее неверности, он временами ненавидел ее, но именно эти сильные чувства стимулировали создание новых и новых литературных шедевров.

Шекспир сравнивает эту женщину с бухтой, где может бросить якорь любой желающий, и в то же время он завидует клавишам, по которым бегают тонкие пальцы его неверной, но безмерно желанной возлюбленной, которая превратила его жизнь в сплошное рабство, которая тиранит его, помыкает им и держит в постоянном страхе когда-нибудь лишиться ее чарующего гнета…

Не знаю, насколько это соответствует действительности (как, впрочем, любые биографические данные), но существуют упоминания о том, что у Шекспира была гомосексуальная связь с графом Пэмброком Младшим.

Скорее всего, это была даже не связь, а своеобразная месть Пэмброку Старшему за его снисходительно-потребительское отношение к Мэри. Активный содомит, как правило, не считается гомосексуалистом, так что этот эксцесс (если он действительно имел место) не может повлиять на характеристику сексуальной ориентации Шекспира, но какова Мэри: проведав об этом, она воспылала ревностью и, можно сказать, на глазах у Шекспира соблазнила юного Пэмброка!

Этой женщиной нельзя не восхищаться, как нельзя не оценить ее вклад в развитие мировой литературы. Вклад, конечно, весьма своеобразный, но ведь мы рассматриваем в данном случае не процесс, а результат…

А над Версалем уже вспыхнули огни фейерверка, озаряя огромное пространство, имеющее особый, неповторимый микроклимат благодаря флюидам любви, которые, казалось, изменили химический состав воздуха, превратив его в сильнейший афродизиак…

VII

Будуарный тримерон

День первый

Плутовство

Она так мечтала познакомиться с Парижем, с этими литературными салонами в альковах, где собирались самые блестящие умы…

Анн и Серж Голон. Анжелика

— Но, насколько я поняла, Анжелика, в целом вы все же довольны посещением Версаля, — услышал я, входя в будуар, голос Ортанс.

— Да, — кивнула хозяйка будуара, окруженная четверкой своих очаровательных подруг. — Пожалуй, да… Я ведь не рассчитывала на какие-либо изменения в собственной судьбе — к счастью, Бог избавил меня от излишней наивности, — но вот договориться о том, что мои дети не будут изгоями, не будут носить на себе клеймо отродья колдуна, сожженного на Гревской площади, — мне все же удалось, и это, согласитесь, достижение.

— Не просто достижение, а самая настоящая победа, дорогая моя! — воскликнула Катрин.

— Жизнь покажет, — вздохнув, проговорила Анжелика.

— Будем надеяться на лучшее, — ободряюще улыбнулась Ортанс.

— И на то, что худшее уже осталось позади, — добавила Мадлен.

— Далеко позади, — горячо подхватила Луиза, — да еще и в карете со сломанной осью, так что ему уже никогда не догнать вас, Анжелика, никогда, поверьте мне!

Анжелика подошла к ней и расцеловала в обе щеки.

— А теперь, дорогие дамы, — сказала она, — я хотела бы предложить вам одно развлечение, недоступное версальским придворным…

— Неужели существует и такое? — недоверчиво покачала головой Мадлен.

— И очень давно. Почти двести лет назад его представил великий Джованни Боккаччо своим «Декамероном». Десятеро весьма неглупых людей обоих полов в течение десяти дней рассказывают поучительные и забавные истории, не понятные дуракам и ненавистные святошам.

— И вы предлагаете…

— Да. Только для начала не десять дней, а три. Тримерон.

— Но ведь нас всего пятеро, и к тому же…

В дверном проеме показалась немного растерянная горничная, которая доложила:

— Господа Жан де Лафонтен и Шар ль Перро!

— Просите, Жанна.

Знаменитые литераторы приветствовали собравшихся дам церемонными поклонами, в которых сквозило не столько хорошего воспитания, сколько самого искреннего восхищения, и расположились в глубоких креслах.

Появление следующего гостя вызвало суетливый трепет дамских вееров, что легко объяснялось огромной популярностью того, кто вошел в будуар за тем, как горничная объявила несколько срывающимся голосом:

— Шевалье Арамис!

Стройный красавец в парадном мундире конных королевских мушкетеров представился дамам и по-приятельски кивнул Лафонтену и Перро, из чего можно было заключить, что эти господа не впервые встречаются под одним кровом.

И еще двое гостей, один из которых был мне знаком по первому посещению будуара, — шевалье де Грие, приводивший сюда безутешного рогоносца Монтеспана, и маркиз Пегилен де Лозен — умница, щеголь и в то же время тот из очень немногих придворных, кто оказал бескорыстную дружескую помощь Анжелике после осуждения и казни ее мужа.

— Высокочтимые дамы и кавалеры, — проговорила хозяйка будуара, — при общем согласии, мире и радости наших душ я предлагаю начать этот тримерон!

— И да поможет нам Пресвятая Дева, — истово перекрестившись, произнес Арамис. — Впрочем, помощь смертных дев я также не стал бы отвергать, если по правде…

— Это было бы крайне неразумно, — поддержал его де Грие.

— И к тому же несправедливо, — добавила Луиза.

— Что ж, — сказала Анжелика, — пусть справедливая Луиза и поможет назвать первого из рассказчиков.

Она взяла со столика большой серебряный кубок, встряхнула его и кивнула Луизе, которая, сообразив, что именно от нее требуется, опустила в кубок свою тонкую руку и вынула оттуда свернутый в трубочку кусочек бумаги. Развернув его, она громко произнесла:

— Жан де Лафонтен!

— А следующий? — спросил де Грие.

— Та, кто сейчас сидит справа от рассказчика, — ответила Анжелика. — Ортанс.

— Тема дня? — поинтересовался Лафонтен.

— Пусть решает первый, — подал голос Пегилен де Лозен.

— Нет возражений? — Лафонтен окинул взглядом присутствующих. — Что ж, тогда… тогда… пусть это будет… плутовство!

— Прекрасный выбор! — одобрил Шарль Перро.

— И у каждого, конечно же, найдется что сказать по этому поводу, — проговорила Катрин.

— Несомненно, — кивнул Лафонтен и начал свой рассказ…

1

— В окрестностях Арля некогда проживал, — впрочем, весьма вероятно, что и по сю пору проживает, — в своем имении один дворянин… Вдовец, нелюдимый, человек суровый и до крайности упрямый, за что соседи называли его, за глаза, разумеется, «Мсье Иа»…

Единственный, с кем он был мягок и уступчив, это его сын, Жослен, крайне своенравный юнец, который к своим пятнадцати годам полностью сформировался и как мужчина и как законченный плут.

Он уже умел, похитив несколько золотых из родительского кошелька, пригрозить смазливой служанке обвинением в краже, если она будет возражать против его ночного визита в ее каморку, или подменить бочонок доброго вина бочонком речной воды, ну и прочее в таком духе.

«Мсье Иа» не обращал никакого внимания на проделки своего отпрыска, равно как и на многочисленные жалобы соседей и арендаторов, неизменно заявляя, что сын его еще ребенок, а называть детские шалости преступлениями способны только крайне порочные натуры. Этот господин, по всему видать, относился к тому типу людей, которые усматривают высшее предназначение в производстве себе подобных…

— За неимением иных достоинств, — заметил Арамис.

— Истинно так, — кивнул Лафонтен. — Так вот, — продолжил он, — юнец, ощущая отцовскую поддержку и уверившись в своей безнаказанности, уже обрюхатил трех девок в селении и начал бросать жадные взоры на монастырь бенедиктинок, расположенный примерно в двух лье от отцовского имения.

Не знаю, строил ли он какие-то конкретные планы касательно бенедиктинок или же всего лишь находился под впечатлением знаменитой новеллы Джованни Боккаччо о некоем плуте, проникшем в женский монастырь под видом глухонемого дурачка, но так или иначе известно, что этот Жослен часто бродил окрестностями монастыря, подобно волку вокруг овчарни.

Может быть, эти прогулки и впредь носили бы сугубо созерцательный характер, если бы не один эпизод, круто изменивший размеренный ход провинциальной жизни.

Случилось так, что английский посланник, следовавший в Париж вместе со своей молодой женой, вынужден был обратиться за помощью к «Мсье Иа», потому что буквально в двадцати шагах от ограды его имения карета посланника сломалась, да так, что без кузнеца нечего было и помышлять о дальнейшем пути.

Нелюдимый и вздорный «Мсье Иа», как оказалось, мог быть чрезвычайно любезным, предупредительным и даже заискивающим, когда дело касалось сильных мира сего, так что посланнику, его супруге и даже слугам был оказан самый радушный прием.

По словам сельского кузнеца, осмотревшего поврежденную карету, починка ее должна была занять не менее двенадцати часов, так что продолжить путь можно было лишь утром следующего дня.

Любезный хозяин угостил своих высокопоставленных гостей (ведь едут к самому Людовику XIV, шутка ли!) великолепным обедом, при этом лично прислуживая им за столом, а затем предоставил лучшие гостевые комнаты, в которые уже много лет никто не допускался.

И надо же было случиться такому, что спустя буквально минуту после того, как горничная, спустившись в гостиную, где посланник терпеливо выслушивал невнятную просьбу «Мсье Иа» замолвить за него словечко перед Его Величеством, доложила о том, что его супруга благополучно подготовлена ко сну, сверху донесся отчаянный женский крик.

Посланник и «Мсье Иа» взбежали на второй этаж. Дверь спальни, отведенной высокой гостье, была плотно закрыта, но именно из-за нее продолжали раздаваться крики о помощи.

Навалившись на дверь, мужчины сорвали ее с петель и ворвались в комнату, где их глазам предстала весьма неприглядная картина: кровать со смятой постелью, Жослен со спущенными штанами и супруга посланника в разорванной ночной рубашке, отчаянно пытавшаяся воспрепятствовать его стремлению раздвинуть ее длинные белые ноги. Первое мгновение наш чадолюб пребывал в остолбенении, а затем схватил своего отпрыска за шиворот и выбросил из окна второго этажа.

Упав на цветочную клумбу, Жослен понял, что отношения с отцом отныне уже не будут столь безоблачными, а посему решил, не дожидаясь новых неприятностей, покинуть отчий дом и подождать на безопасном расстоянии прихода того вожделенного времени, когда можно будет вступить в него полноправным наследником.

Пока «Мсье Иа» пытался смягчить справедливый гнев английского посланника, Жослен пробрался в его кабинет, опустошил шкатулку с драгоценностями, затем, воспользовавшись отсутствием одной из горничных, похитил из ее сундучка платье и обувь, после чего скрылся в близлежащем лесу…

А через несколько часов он, в женском обличье, постучался в ворота монастыря бенедиктинок.

Игуменья, тощая кляча, иссушенная многолетним подавлением души и умерщвлением и без того отвратительной плоти, выслушала взволнованный рассказ миловидной девушки, служившей горничной у одного дворянина, сын которого предпринял попытку лишить ее самого главного достояния девушки — чести. Когда же она воспротивилась этим домоганиям, ее обвинили в краже столового серебра и уже отвели к судье, как стало известно, что серебро совершенно случайно отыскалось, причем под кроватью ее преследователя, который после случившегося не только не раскаялся в своих кознях, но еще и поклялся сжить со свету непокорную девушку. Зная его злобный и мстительный нрав, она сочла за лучшее уйти из имения куда глаза глядят…

Жослен говорил настолько искренне, настолько проникновенно, а по его щекам, которые вполне можно было принять за девичьи, катились такие крупные слезы, что игуменья, избавив его от дальнейших расспросов, распорядилась отвести новоявленную «сестру Колетт» в келью, недавно освободившуюся вследствие безвременной кончины одной из христовых невест.

Разумеется, это обстоятельство ни в коей мере не могло смутить душевный покой закоренелого плута, и он уже спустя несколько дней чувствовал себя в обществе полусотни монахинь столь же непринужденно, сколь чувствует себя щука в окружении доверчивых пескарей.

Он уже наметил первых своих жертв, среди которых блистала девственной красотой сестра Агнесса, хрупкая, белокурая, отрешенная от земных печалей и забот, как нельзя более соответствующая миссии христовой невесты.

Вот с нее-то наш плут и решил начать осквернение монастыря.

Можно сделать уверенный вывод относительно того, что Жосленом двигала не столько неуемная похоть, сколько низкое стремление к ниспровержению святости, а это уже явное свидетельство наличия сатанинского начала в человеке…

Лафонтен отпил немного вина из стоящего на столике перед ним хрустального бокала и продолжил:

— Жослен неторопливо, как кот, играющий с мышью, начал входить в доверие к сестре Агнессе, проявляя при этом такую высокую святость и такое приниженное смирение, что ему мог бы, наверное, позавидовать и мольеровский Тартюф.

Неискушенная девушка, выросшая вдали от мирской суеты, восприняла новую подругу как мученицу, страстотерпицу, посланную самим Богом, чтобы укрепить ее дух, не всегда обладающий должной силой, способной противостоять искушениям врага всего сущего.

Жослен осторожно выведал у Агнессы все, что имело отношение к особенностям ее характера, в частности, то, что девушка панически боится грозы, почему-то воспринимая это привычное явление природы как Божий гнев, обращенный именно на нее, не проявляющую, видимо, должного религиозного рвения.

Их кельи располагались на одном этаже недалеко одна от другой, так что сестра Агнесса довольно часто навещала сестру Колетт, делясь самыми сокровенными переживаниями своей незапятнанной души.

В конце концов произошло то, что непременно должно было произойти в мире, где добродетель так же беззащитна перед дьявольскими кознями, как молитва перед остро отточенным железом.

Во время сильнейшей грозы, когда молнии превращали темную ночь в ясный день, а гром гремел с такой силой, что, казалось, вот-вот упадут, подобно Иерихонским, мощные монастырские стены, сестра Агнесса, охваченная благоговейным ужасом, вбежала в келью сестры Колетт… ну а там Жослен вволю натешился ею, объяснив свое чудесное превращение в мужчину благодатью Божьей, направленной на то, чтобы поддержать таким образом слабеющий дух одной из самых любимых дочерей Своих…

После той грозовой ночи Жослен неоднократно «поддерживал дух» Агнессы, что не обошлось без естественных последствий в виде прелестного мальчугана, как две капли воды похожего на «сестру Колетт».

Нечего и говорить о грандиозности разразившегося скандала. За всю историю монастыря не было случая, подобного этому, тем более что в последние два года ни один мужчина не входил в монастырские врата, ни один, включая и престарелого аббата, вот уже второй год не покидающего свою резиденцию…

Сестра Агнесса объяснила свое материнство Божьим провидением, ни словом не обмолвившись об участии сестры Колетт в этом деле.

Игуменья долго мучилась самыми разнообразными догадками и в конце концов пришла к выводу, что зараза не была привнесена извне, а находится внутри монастырских стен, и скорее всего скрывается под рясой одной из сестер. При этом игуменья почему-то даже не подумала о сестре Колетт, перебирая в памяти всех наиболее вероятных лжемонахинь.

Окончательно запутавшись в своих предположениях, старуха не нашла ничего лучшего, чем приказать всем монахиням утром следующего дня выстроиться на монастырском подворье в чем мать родила для удостоверения принадлежности к женскому, а не к какому иному полу.

Жослена этот приказ нисколько не смутил, потому что телом он обладал довольно пухлым, так что вполне мог сойти за девушку с еще не развившейся грудью, а что до главного отличия женщины от мужчины, то он решил подвязать его крепкими нитками таким образом, что при сомкнутых ногах он был совершенно невидим.

Но одно дело — сражение на шахматной доске, и совсем иное — на поле настоящего боя.

Когда Жослен, сняв свое облачение, оказался среди полусотни обнаженных женщин, из которых по меньшей мере три десятка были способны возбудить самое неистовое влечение, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы плотно сомкнутыми ногами сдерживать яростный порыв своего «дружка», готового разорвать стягивающие его нити.

Осмотр подходил к концу, и Жослен уже был готов поздравить себя с успешным разрешением довольно щекотливой ситуации, когда по его голой ноге пополз муравей и он непроизвольно дернул ею, пытаясь стряхнуть навязчивое насекомое.

В тот же миг его «дружок» вырвался из плена и гордо вздыбился, вызвав истошный визг монахинь, в котором можно было расслышать и страх, и восхищение, и зависть, и вожделение, и еще, пожалуй, целую гамму оттенков.

С торжествующим воплем игуменья подбежала к Жослену и заслонила его от взоров остальных монахинь, после чего по ее приказу четверка старых бенедиктинок схватила возмутителя спокойствия и поспешно вывела за монастырскую ограду.

Накрепко привязав его лицом к дубу, что рос неподалеку от проезжей дороги, мегеры поспешили в монастырь, чтобы запастись плетками, вениками и розгами, необходимыми для грядущей экзекуции.

А в это самое время из-за поворота дороги показался осел, на котором восседал дюжий мельник, большой любитель выпить, поесть и побаловаться с представительницами прекрасного пола. Увидев привязанного к дубу Жослена, мельник слез со своего осла и приблизился к нему.

— Кто связал тебя, дружище? — участливо поинтересовался он. — Часом не эти ли святоши из монастыря? Что ж, с них все станется…

Жослен на всякий случай промолчал, не зная истинной цели расспросов незнакомца.

— A-а, я понял! — продолжал словоохотливый мельник. — Ну, конечно же, причина ясна, как Божий день! Ты нашел в монастыре кобылку себе по нраву, поездил на ней всласть, а затем тебя сцапали на горячем!

— Вовсе нет, — отвечал наш плут. — Я действительно прогневил сестер-бенедиктинок, но лишь тем, что отказывался совершать с ними плотский грех…

— Отказывался? Но почему, глупец?! — поразился мельник.

— Потому что это оскорбление Господа нашего, и никакие блага, даже королевский приказ не заставили бы меня совершить такое святотатство.

— Видали дурака? — всплеснул руками мельник. — Да окажись я на твоем месте… Погоди-ка…

Мельник живо отвязал Жослена и протянул ему веревку.

— Ну-ка, малый, привяжи меня к дереву!

— Но…

— Уж я сумею их ублажить! Всех! Всех до одной!

Он скинул с себя всю одежду и обхватил руками ствол дуба, после чего Жослен накрепко привязал его, облачился мельником и поспешил скрыться с этого несчастливого места. И вовремя, надо заметить, потому что из ворот монастыря уже выходила довольно многочисленная процессия оскорбленных в своих лучших чувствах пожилых бенедиктинок, вооруженных всеми инструментами, необходимыми для проведения экзекуции.

Они, разумеется, сразу же заметили подмену, но не оставили своих первоначальных намерений, сочтя, видимо, что один плут стоит другого.

На спину мельника посыпались яростные удары.

— За что?! — возопил он. — Я ведь не враг вам, как тот сопляк! Напротив, каждая из вас останется довольна! Слышите, каждая! Отвяжите меня, и я приступлю к делу тут же, под этим деревом! Я обещаю вам, сладкие мои, желанные…

Но этими словами он лишь еще больше распалил гнев беззубых монахинь…

А Жослен… Жослена, говорят, недавно видели в Версале, где он командует подразделением швейцарских гвардейцев, ни больше ни меньше!

…Теперь мне стало ясно, почему бравые швейцарцы по ночам запросто впускают в святая святых, в королевскую приемную, всех желающих позабавиться на рабочем столе Людовика XIV.

Видимо, входная плата надежно усыпляет в подчиненных Жослена чувство воинского долга…

А еще я вспомнил о том, что в средние века имел место случай обратного порядка, когда женщина переоделась в кардинальское облачение, причем не просто переоделась…

В старых хрониках встречаются сообщения о том, что «в году 854 от Рождества Христова Иоанна, женщина, унаследовала трон от Папы Льва и царствовала два года пять месяцев и четыре дня».

Вот это переодевание!

Женщина — Папа Римский!

А ведь эту дерзкую монашенку не назначили вслепую по чьей-то высокой рекомендации, а ее избрал на этот высокий пост синклит суровых кардиналов, которым, конечно же, и в голову не могло прийти, что они обсуждают кандидатуру переодетой женщины.

И ее избрали, потому что претендент в гораздо большей, чем его конкуренты, степени соответствовал всем необходимым требованиям.

Когда же тайное вдруг стало явным, они, жестоко оскорбленные столь наглым обманом, забили ее, только что родившую, камнями (или, по другим данным, привязали к конскому хвосту), вкладывая в этот жестокий акт не столько обиду обманутого доверия, сколько ненависть к чужому успеху, который оказался настолько великим, что далеко выходил за рамки их компетенции и возможностей…

Собравшиеся наградили Лафонтена аплодисментами.

— Где еще процветать плутам, как не в Версале! — воскликнул Пегилен де Лозен.

— А что им, беднягам, еще остается? — усмехнулась Анжелика. — Ведь Париж переполнен ими до отказа…

— О, не только Париж, — проговорила Ортанс. — Эта саранча превосходно чувствует себя в любом городе и в любом климате, даже самом суровом…

— Видимо, об этом и пойдет речь? — спросила Анжелика.

Ортанс кивнула и начала свой рассказ.

2

— Как вам известно, мы с мужем три года прожили в Лондоне, где он служил дипломатом при нашем посольстве. Там я и услышала эту историю о самом, пожалуй, дерзком плуте нашего неспокойного времени…

На севере России, — продолжала она, — расположен небольшой торговый город, называемый Вологдой. Там, кажется, в 1616 или 1617 году, не помню точно, в семье мелкого торговца Анкудинова родился сын, которого назвали Тимофеем.

Мальчик обучался грамоте в монастырской школе, а когда ему исполнилось 16 лет, его взял в услужение архиерей, по званию соответствующий нашему епископу, — Нектарий, которому пришелся по душе высокий, красивый, умный и весьма обаятельный юноша, способный легко входить в доверие к первому встречному любого ранга и звания.

Тимофей настолько полюбился церковному сановнику, что тот, не колеблясь, выдал за него свою красавицу внучку Авдотью, дав за ней в приданое три деревни и озеро, буквально кишевшее рыбой.

Таким образом смазливый и общительный юноша стал родственником епископа, человеком известным и влиятельным. Вскоре он начал фактически управлять епархией при своем старом и больном патроне.

Для Тимофея все складывалось как нельзя лучше, но после смерти его доброго покровителя в Вологду был, естественно, назначен новый архиерей, для которого муж внучки его предшественника не представлял никакого интереса.

Оказавшись не у дел, Тимофей с горя пустился во все тяжкие и за два года промотал все приданое супруги. Отец его к тому времени уже умер, а мать, прокляв сына, ушла в монастырь.

Жена, в самом недавнем прошлом первая красавица Вологды, теперь вызывала лишь снисходительную жалость окружающих.

Оставшись без средств к существованию, Тимофей впервые за последние два года погрузился в размышления о смысле жизни и пришел к выводу о том, что необходимо помириться с женой и вместе с нею ехать в столицу, где имеется множество возможностей круто изменить свою жизнь.

Так он и поступил.

В Москве ему удалось устроиться на скромную должность писца в департаменте, ведавшим питейными заведениями.

Через три года Тимофей Анкудинов, ставший любимцем начальства, получает повышение: теперь ему поручается руководство всей финансовой деятельностью департамента и, в частности, заведование кассой.

Однако, как известно, можно сменить одежду, но не характер. Наш герой оказался не в силах устоять перед многочисленными столичными искушениями, которые, естественно, требовали затрат, и немалых, так что он, как и следовало ожидать, начал запускать руку в кассу.

Когда же и этого показалось мало, он выпросил в долг у своего кума Шпилькина роскошные драгоценности якобы для рождественского подарка жене. Разумеется, драгоценности, полученные от легковерного Шпилькина, были немедленно потрачены на проституток.

Когда же кум потребовал возвращения долга, Тимофей ответил ему категорическим отказом, причем в самой брутальной форме.

Тогда Шпилькин решил отомстить своему обидчику, что было довольно просто сделать при пустой кассе и грядущей ревизии. По законам России растратчика неминуемо ожидало отсечение правой руки, да еще при унижающих обстоятельствах — на городской площади.

Тимофей хорошо осознавал нависшую над ним угрозу, тем более, что доведенная до отчаяния жена собиралась жаловаться на него начальству и рассказать правду о причинах опустошения кассы.

В таких обстоятельствах Анкудинов счел за лучшее запереть свой дом, в котором в это время находилась жена, поджечь его, а затем бежать в Польшу.

В одном из приграничных городов он встретил немецкого купца Миклафа, подпоил и ограбил его, а затем, миновав границу, представился польским властям царевичем Иваном, сыном покойного русского царя Василия Шуйского. В этом же образе он предстал перед польским королем Владиславом.

Тот, разумеется, сразу же понял, с кем имеет дело, тем более что ему было доподлинно известно о бездетности русского царя, но, поразмыслив, он решил, что этот наглый плут может оказаться полезным при тех или иных переменах политического климата.

По приказу короля самозванцу предоставили почетный эскорт, дом, слуг и ежемесячное жалованье в три тысячи злотых.

Вскоре, однако, Владиславу доложили о том, что опекаемый им человек — вор, обокравший кассу правительственного ведомства, а также поджигатель и женоубийца, но король все же решил до поры попридержать при себе эту вероятную козырную карту.

После неожиданной смерти короля его преемник на польском престоле, Ян-Казимир, выказал полное равнодушие к самозванцу, и тот решил податься в Украину, которая к тому времени восстала против польского протектората.

Прибыв в ставку гетмана Украины Богдана Хмельницкого, Анкудинов представился все тем же Иваном, сыном царя Василия Шуйского.

Видимо, гетман, так же, как и покойный король Владислав, был не прочь иметь в резерве такую вот темную личность, и поэтому он лишь посмеивался, когда Лжеиван всячески оскорблял своих недавних покровителей, польских вельмож, приезжавших на переговоры с гетманом.

Судьбе было угодно распорядиться таким образом, что в составе русского посольства, приехавшего в январе 1654 года в украинский город Переяслав для подписания договора с Хмельницким, оказался некий Козлов, бывший сослуживец Тимофея Анкудинова.

Он, разумеется, сразу узнал беглого вора и сообщил об этом главе посольства. Тот потребовал от Хмельницкого немедленной выдачи преступника, но Анкудинов успел скрыться до того, как за ним пришла стража…

Вернувшись в Москву, глава посольства доложил царю об этом инциденте. Царь, незадолго до того разбиравший жалобу купца Миклафа, ограбленного Анкудиновым, сильно разгневался и приказал немедленно вызвать во дворец Миклафа, после чего он вручил купцу грамоту, разрешающую поимку преступника где бы то ни было, а также распорядился ассигновать на эту операцию сто тысяч золотых.

В это время Анкудинов уже пребывал в Крыму, где, сделав себе обрезание, стал мусульманином и приближенным крымского хана. Вскоре он, по протекции хана, был принят турецким султаном Магометом IV, представившись, естественно, царевичем Иваном Шуйским.

Султан пообещал всяческое содействие в благородном деле восстановления попранной справедливости и предложил воспользоваться его гостеприимством. Самозванец не заставил упрашивать себя слишком долго и начал вести праздную, во всех отношениях благополучную жизнь, которая, наверное, продолжалась бы достаточно долго, если бы и в этом случае не дала о себе знать его порочная натура.

Он не придумал ничего лучшего, чем посягнуть на святость гарема одного из султанских приближенных. За выходки подобного рода полагалась неминуемая смертная казнь, и Тимофей, как и в Переяславе, опередил своим бегством приход стражников всего на несколько минут…

Трансильванский князь Ракоци без раздумий и сомнений выдал ему 3000 талеров и рекомендательное письмо к шведской королеве Кристине.

Блистательная властительница, красавица и умница, как ни странно, приняла всерьез странствующего плута. Она пообещала поддержать его притязания на московский престол, а пока что назначила ему вполне приличное содержание.

Анкудинов с головой окунулся в придворную жизнь, извлекая все возможное из своего статуса принца в изгнании.

Он предложил свое сотрудничество кардиналу Мазарини и получил от него осторожный, но безусловно положительный ответ. К счастью, Франция оказалась избавленной от присутствия этого исчадия ада вследствие того, что московские дипломаты своевременно вручили королеве Кристине ноту с настоятельным требованием выдачи «вора Тимошки», которому и в этом случае удалось бежать.

Он побывал в Риге, в Мемеле, в Брабанте, уже не выдавая себя за принца, а пробавляясь тем, что Бог послал…

В Голштинии он неожиданно встретился с купцом Миклафом. Тот, не теряя времени, предложил голштинскому герцогу сто тысяч золотых от имени русского правительства и немедленно получил в свое распоряжение закованного в цепи Анкудинова. Для сопровождения этого плута на родину из Москвы спешно прибыл его кум Шпилькин, который в течение всего времени следования вволю поиздевался над своим обидчиком.

В Москве Анкудинова подвергли жесточайшим пыткам, однако он упрямо продолжал заявлять, что является сыном царя Василия Шуйского.

В августе 1654 года его четвертовали на городской площади…

— О, мадам Ортанс, вы — прекрасная рассказчица! — похвалил ее Шар ль Перро, когда умолкли аплодисменты.

— Вы льстите мне, мсье Перро.

— Я никогда бы не оскорбил вас лестью, мадам.

— Благодарю за искренность, мсье Перро. Мне бы не хотелось быть объектом лести, тем более памятуя слова Ларошфуко о том, что лесть — это не более чем фальшивая монета, которая имеет хождение только благодаря нашему тщеславию.

— Истинно так, — проговорил Лафонтен. — Всерьез воспринимают лесть только уж очень тщеславные люди.

— Подобные Вороне из вашей басни, — заметила Луиза.

— Да, — кивнул писатель, — когда она выронила драгоценный сыр, очарованная грубой лестью Лисицы.

— А нам предстоит очарование следующим рассказом, — сказала Анжелика.

3

Сидящий справа от Ортанс Пегилен де Лозен поудобнее уселся в своем кресле:

— То, что я хотел бы предложить вашему благосклонному вниманию, не является цельным повествованием, а всего лишь набором коротких историй, нанизанных…

— Отлично! — отозвался де Грие. — Порой дюжина куропаток на вертеле предпочтительнее бараньей туши.

— Что ж, тогда я начинаю… В окрестностях Беарна, где я провел если не самые благополучные, то, по крайней мере, самые веселые годы своей жизни перед тем как превратиться в придворного шаркуна, жил когда-то один отшельник.

Как и подобает людям его звания, он очень редко покидал свою хижину на опушке дремучего леса, да и то лишь затем, чтобы собрать немного целебных трав и кореньев.

Был он еще достаточно молод и пригож, что не могло не послужить основанием для самых разнообразных предположений относительно причин, побудивших его ограничить свой мир стенами ветхой лесной хижины.

Сначала, как водится, все видели в отшельнике беглого преступника, затем молва наделила его даром исцеления страждущих, хотя ни одно из этих утверждений ничем не подтвердилось на протяжении достаточно долгого времени.

Пересуды стихли только тогда, когда хижину отшельника начали посещать женщины, множество женщин, и простолюдинок, и аристократок, приезжавших на заветную опушку в раззолоченных каретах. Поведение отшельника уже не вызывало отчаянных споров, так как теперь оно стало именно таким, каким, по общему мнению, и должно было быть с самого начала.

Ввиду того, что посетительницами отшельника были по большей части замужние дамы, следовало ожидать решительных действий со стороны обманутых мужей, и местные кумушки уже предвкушали кровавую развязку этого лесного действа, однако первым, кто выразил свое отношение к забавам отшельника, был не какой-нибудь озверевший рогоносец, а аббат местного прихода.

Впрочем, здесь нет ничего удивительного: мужьям от этих забав не могло быть, в принципе, никакого урона, а только лишь прибыль в случае успешного зачина, а вот духовный пастырь нес вполне осязаемые убытки, потому что прихожанки перестали приходить на исповедь и оплачивать свои грехи звонким золотом и холеными телами, которые они теперь несли в хижину отшельника.

Аббат, не желая быть замеченным в общении со столь темной личностью, как он не раз называл отшельника с амвона, послал к нему своего клирика с заданием передать приказ о немедленном освобождении благословенной лесной чащи от своего тлетворного присутствия.

Клирик пришел к отшельнику и имел с ним достаточно продолжительную беседу, которая закончилась тем, что хозяин хижины пообещал серьезно подумать над предложением аббата, а пока что передал ему в подарок сосуд с густой жидкостью темно-зеленого цвета, способной, как он заверил, «напоить чресла такой мощью, какой не обладал и Геракл, лишая невинности сорок дев в одночасье».

Аббат остался доволен результатом переговоров, а сосуд с зельем привел его в неописуемый восторг, так как тем же вечером ему предстояло посещение одной красавицы, которая после долгих колебаний наконец-то согласилась уступить его притязаниям, воспользовавшись поездкой супруга в соседний город к умирающему богатому дяде.

Согласие красавицы означало не только возможность наслаждаться ее роскошным телом, но и немалые блага сугубо практического свойства, так как дама была весьма богата и при этом не страдала утонченностью ума.

Готовясь к вечерней баталии, аббат отхлебнул прямо из горлышка сосуда столько целебного зелья, что его с лихвой хватило бы нескольким дюжинам пожилых султанов перед посещением многосотенных гаремов, если бы…

Пегилен умолк, явно с целью заинтриговать своих слушателей, по лицам которых можно было безошибочно определить, что он достиг поставленной цели, а затем продолжил:

— Если бы это действительно было средство поддержания мужской силы, но…

Он снова сделал паузу, на этот раз понимая, что если не все, то большая часть слушателей уже догадалась, в чем дело, и проговорил:

— Это было сильнейшее слабительное! Сильнейшее!

Направляясь к дому красавицы, аббат ощущал какое-то неясное бурление в нижней части туловища, но приписал его действию снадобья, заставившего горячую кровь насытить небывалой мощью его притомившиеся на пастырской службе гениталии.

Нужно к тому же заметить, что, идя на столь верное дело, наш герои не надел подштанников, дабы ничто не препятствовало ему как можно скорее овладеть дамой, которая, теперь уже наверняка, будет рыдать от восторга и орать, как кошка по весне…

Дверь отворила доверенная горничная, затем провела наверх, где в супружеской спальне ждала его, сгорая от нетерпения, хозяйка дома, одетая по такому торжественному случаю в роскошный пеньюар, под которым, как нетрудно было догадаться, было одно лишь вожделенное тело, но когда аббат сделал навстречу ей несколько шагов по толстому светло-голубому ковру, произошло то, что неизменно должно было произойти, тем более при такой дозе слабительного.

Мощный фонтан нечистот в мгновение ока превратил супружескую спальню в отхожее место, а виновник этого превращения в тот же вечер покинул наши благословенные края…

— А отшельник? — спросила Катрин.

— Что ему станется? — пожал плечами Пегилен. — Отшельник — он и есть отшельник…

— А дальше? Дальше — что? — нетерпеливо спросила Луиза.

— Все, это все, — ответил Пегилен.

— Но вы же обещали куропаток на вертеле, — проговорила Мадлен.

— Я не хотел отнимать излишне много времени, — немного рисуясь, сказал Пегилен. — Ну, разве что еще одну…

— Две! — поправила Луиза.

Пегилен кивнул и начал излагать следующую «куропатку»:

— Как-то одна монахиня пришла на исповедь к аббату.

«Ну, — лениво проговорил он, — в чем же ты грешна, дочь моя?»

«Недавно случилось так, что мне пришлось накрыться чужой сутаной, святой отец».

«Думаю, что в этом нет особого греха, дочь моя. А в ту сутану ничего не было, часом, завернуто?»

«Было, святой отец».

«Что же?»

«Монах, святой отец».

«Вот как… Что ж, дочь моя, да простится тебе этот грех, но впредь остерегайся накрываться таким одеянием, ибо оно может содержать в себе грязь многих иных прегрешений».

«Уголь сажу не замарает, святой отец».

«Но… монах… фи, дурной тон, дочь моя».

«Какой есть, святой отец».

«А ты дерзка, дочь моя. Придется наложить на тебя эпитимью».

«А вы уверены, святой отец, что она намного лучше той, что наложил на меня монах?»

«Я — аббат».

«Разве от этого ваши каплуны жирнее, святой отец?»

«Да ты, я вижу, распутница, дочь моя!»

«А в кого мне было еще пойти, папенька?»

Увы, продолжал Пегилен, когда стихли смех и аплодисменты, зачастую аббаты являются в самом прямом смысле отцами своих мирян.

Один из таких вот пастырей как-то совратил свою служанку, а когда девушка забеременела, выгнал ее из дома на позор перед всем городом. Девушка хотела утопиться в пруду, но ее спасли люди из герцогской охраны.

Герцог, расспросив девушку, сильно разгневался, будучи человеком справедливым и прямым, а затем послал к аббату своего секретаря, которому было поручено убедить святого отца в необходимости дать соблазненной девушке на жизнь хотя бы тридцать ливров. Аббат разговаривал с посланцем достаточно вежливо, но деньги дать отказался, сославшись на устав ордена.

Герцог, разгневавшись еще более, сам поехал к аббату и потребовал на содержание девушки уже не тридцать, а пятьдесят ливров. Аббат, заглянув в свой устав, сказал, что там не предусмотрено давать девице за бесчестье больше двадцати ливров.

— Что, так и написано? — недоверчиво спросил герцог.

— Да, монсиньор, вот, убедитесь сами.

— Вот оно что! — воскликнул герцог. — Религия запрещает вашей братии даже смотреть на женщин, а устав, видите ли, предусматривает даже выплату двадцати ливров за причинение бесчестья! Выходит, что ваш устав покрывает причинение вреда моим людям!

— Это делается с согласия и одобрения папы, — заметил аббат. — Так что я не советовал бы…

— Что?! — вскричал окончательно выведенный из себя герцог. — Ты, червь монастырский, еще смеешь мне угрожать! Вот что: если через два часа ты не передашь в мою канцелярию сто ливров в качестве приданого этой девушки, тебя не защитят ни твой гнусный устав, ни твой развратный папа! Ты знаешь, мое слово надежно…

Уже через час аббат прислал в канцелярию герцога сто пятьдесят звонких золотых пистолей!

Некоторые люди, к сожалению, не способны расслышать доброе слово, если им при этом не щекотать живот острием шпаги, увы…

— Не все, — заметила Катрин, которая сидела справа от Пегилена де Лозена, — иногда доброе слово само по себе может обладать огромной силой, как вода, которая весной сносит самые прочные плотины…

Рассказ, который я хотела бы предложить вашему вниманию, высокочтимые дамы и кавалеры, не нов по своему сюжету, так как еще во времена Петрония случались подобные ситуации, да, наверное, и в более поздние времена, но от этого они не становились менее странными… правда, лишь на первый взгляд…

4

Исходная, классическая коллизия такова.

Очаровательная молодая вдова, обезумев от горя после утраты любимого мужа, закрывается в фамильном склепе, где лежит покойник, чтобы, уморив себя голодом и отчаянием, последовать за ним в царство мертвых.

Верная служанка неотлучно находится при своей госпоже, поддерживая огонь в светильнике.

В городе только и разговоров, что о героической преданности красавицы вдовы, и все его жители готовятся воздать ей высшие почести после скорой смерти у тела супруга…

Неподалеку от склепа, где готовилась принять смерть безутешная вдова, стояли три креста с распятыми на них разбойниками. Останки казненных охранял молодой легионер. Глубокой ночью, увидев свет, пробивающийся из-под двери склепа, он, оставив свой пост, направился туда и, увидев изможденную красавицу, предложил разделить с ним его скромный ужин. Услышав это святотатственное предложение, вдова еще яростнее начала бить себя в грудь и рвать свои роскошные волосы.

Тогда легионер обратился к служанке с предложением поесть и подкрепиться добрым вином. Голодная служанка не заставила себя долго упрашивать. Во время трапезы они не раз обращались к вдове, взывая к ее благоразумию и умоляя съесть хоть кусочек дичи, но она была непоколебима в своей решимости уморить себя голодом и скорбью.

Однако через некоторое время, поддавшись на уговоры захмелевшей служанки, вдова скрепя сердце соглашается выпить глоток вина, только один глоток, не более… потом еще глоток… еще один… потом — закусить вино кусочком мяса… Ну а затем — жизнь берет свое, и вдова остаток ночи проводит в азартных любовных играх с молодым легионером.

В это время родственники одного из распятых преступников, воспользовавшись отсутствием легионера, снимают тело с креста и уносят, чтобы похоронить.

Обнаружив пропажу, легионер приходит в отчаяние: за самовольный уход с поста его ожидает смертная казнь. Желая избежать позора, он решает заколоться собственным мечом и просит возлюбленную предать его тело земле.

Но женщина принимает иное решение.

Не желая оплакивать сразу двух любимых мужчин, она предлагает распять на кресте своего мужа вместо исчезнувшего тела разбойника.

Они так и сделали, после чего продолжили до утра любовные игры в пустом теперь уже склепе…

Разумеется, не все вдовы таковы, продолжила Катрин, украдкой взглянув на Анжелику, но исключения, как известно, лишь подтверждают правила.

— Разумеется, — усмехнулась Анжелика и добавила, чтобы сгладить у Катрин ощущение допущенной бестактности: — Эта история ведь не о фальши вдовьих слез, а о том, что жизнь неизменно продолжается, что она непобедима и вечна… Да, именно так.

И трудно было понять, чему больше адресованы были аплодисменты: рассказу или же комментарию к нему…

5

Пришла очередь Арамиса завладеть общим вниманием, и он, изящным движением пригладив усы, начал свой рассказ:

— В Париже, на улице… гм… впрочем, это не имеет особого значения… проживал… проживает один солидный господин, владелец весьма и весьма роскошного особняка…

Этот достойный во многих отношениях человек вместе с тем имел одну пагубную особенность характера: он был ревнив. Ревнив немыслимо, непередаваемо, я бы сказал… Наверное, самое подходящее определение его ревности заключалось бы в слове «болезненная»… Да, он был болезненно ревнив!

Женясь в довольно солидном возрасте на обворожительном юном существе и пробудив в нем то, что принято называть женственностью, он в один прекрасный день или в не менее прекрасную ночь вдруг подумал о том, что взрастил цветок, который отныне может сорвать любой прохвост, подобравший ключ к его оранжерее. Эта мысль не давала ему покоя, она беспрестанно сверлила мозг, в котором возникали картины разнузданных оргий, где его голая жена становилась добычей двух, трех, целой толпы обезумевших от похоти мужчин, так густо заросших черными волосами, — сам он блондин, — что трудно было отличить их от зверей, с нетерпением дожидавшихся своей очереди…

К сведению мадам Мадлен, которая сейчас посмотрела на меня с явным недоверием, все эти подробности известны мне из первых уст, когда этот господин обращался ко мне как к лекарю… Нет, я не лекарь, но однажды довелось сыграть и эту роль…

Так вот, придя в полное отчаяние от своих фантазий, этот господин стал раздражительным, злобным и донельзя подозрительным. Он изводил свою молодую супругу постоянными упреками в кокетстве, в легкомыслии, в похотливости… да в чем только он не упрекал эту женщину, которая была безупречным образцом супружеской верности!

Она кротко сносила все оскорбления и старалась ни в чем не перечить супругу, которого, казалось, ее смирение приводило в еще большее раздражение.

Как он говорил… лекарю, женщина, на которой нет никакой вины, не станет так покорно сносить упреки в неверности. Она не имела права без него выходить из дому, даже во двор особняка, а когда ревность этого господина достигла крайних пределов, несчастной женщине было запрещено вдобавок ко всему еще и подходить к окнам…

Он пытался уговорить духовника пересказывать ему содержание ее исповедей, при этом предлагая щедрое вознаграждение, но священник решительно отказался делать это, возможно, из чувства долга, а скорее всего, опасаясь, что тот в припадке гнева может назвать имя того, кто осмелился нарушить святую тайну.

То, что происходило в стенах особняка, разумеется, не могло оставаться тайной для окружающих, учитывая наличие там довольно обширного штата лакеев, горничных, кухарок и прочей прислуги.

Меня посвятил в эту историю мой слуга, который услышал ее из уст слуги шевалье д’Артаньяна, а тот, в свою очередь, от горничной несчастной жертвы супружеской ревности, несомненная безвинность которой вызывала справедливый гнев и желание наказать обезумевшего тирана самым решительным образом.

Собрав друзей, я обсудил с ними свой план военных действий, и уже на следующее утро один из них встретился со своим знакомым, который был вхож в тот зловещий особняк, избранный нами объектом штурма. Тот самый знакомый, встретясь под благовидным предлогом с остервенелым ревнивцем, посоветовал ему обратиться за советом к мадридскому ученому лекарю, известному своим умением исправлять душевные разлады и при этом, что не менее ценно, держать рот на замке.

Ревнивец незамедлительно встретился в укромном месте с ученым лекарем, то есть со мной, который, внимательно выслушав пациента, добрые полчаса пребывал в глубокой задумчивости, а затем дал совет, воспринятый с глубокой благодарностью и вздохами самого искреннего облегчения.

Спустя час или два горничная супруги ревнивца посвятила ее в дерзкий план, который, вопреки нашим опасениям, был принят с радостной улыбкой и блеском давно уже потухших глаз.

А вечером того же дня ревнивый господин сказал своей супруге примерно следующее:

— В Мадриде, оказывается, мужья отнюдь не тревожатся относительно неверности жен.

Супруга в ответ лишь вздохнула.

— А почему? — продолжал он. — Да потому, дорогая моя, что там измены невозможны! Исключены! Я вижу, вы вздрогнули! Конечно, для вас мадридская жизнь была бы сплошным терзанием, мукой неудовлетворенной похотливости, о, я понимаю! Как я вас понимаю! Ну, так вот что я намерен вам сообщить: начиная с завтрашнего дня рядом с вами будет неотлучно находиться испанская дуэнья, которая прославилась в Мадриде не только своей неусыпностью, неподкупностью и строгостью, но еще и редким даром изгонять из своих подопечных бесов сладострастия! А? Каков сюрприз?!

— Как скажете, — кротко проговорила жена, и лишь едва заметно дрогнувшая нижняя губа могла бы дать повод призадуматься менее увлеченному собственной риторикой наблюдателю.

Утром следующего дня пришла дуэнья — высокая, поджарая, как мушкетерская кобыла, в черном глухом платье и кружевной мантилье, тоже черной, естественно.

Само собой разумеется еще и то, что в образе этой дуэньи явился шевалье… ну, не столь важно, кто из мушкетеров взял отпуск в полку и пожертвовал своими усами для такого важного дела…

Ревнивец остался вполне доволен знакомством с «мадридской мегерой» и с нескрываемым злорадством представил ее супруге, которая, окинув взглядом ладную фигуру, затянутую в черный креп, подумала, наверное, впервые за все время своего супружества о том, что если человека так часто называть свиньей, то он в конце концов начнет хрюкать…

Действительно, если страдать, то, по крайней мере, нужно хоть знать за что.

Ревнивец попросил «дуэнью» приступить к изгнанию из своей супруги бесов сладострастия этой же ночью.

— Вам не жаль ее? — спросила «дуэнья».

— Что вы имеете в виду, синьора?

— Изгнание бесов обычно сопровождается сильными болями, конвульсиями, криками, стонами…

— Вот и отлично. Посмотрим, как…

— Нет, муж не может присутствовать при этой процедуре, да и вообще мужчина, иначе бесы не уйдут из тела дамы.

— Но вы обещаете пересказать мне все, что она будет произносить при этом?

— Это мой долг, синьор.

Очень довольный, ревнивец с нетерпением ждал вечера. Ждали его и мнимая дуэнья в предвкушении обладания очаровательной дамой, и сама дама, испытывающая при этом целую гамму переживаний, от жгучего стыда до страстного желания отомстить за незаслуженные обиды столь необычным для нее образом.

И вот настал долгожданный час изгнания бесов.

Дама направилась в свою спальню. За ней неотступно следовала «дуэнья» с распятием и Библией в руках, а замыкал процессию муж, который перекрестил дверь, плотно закрывшуюся за вошедшими, и присел на банкетку, стоявшую неподалеку.

Несколько долгих минут из спальни не доносилось ни звука, а затем послышался скрип кровати. Через некоторое время к скрипу добавились стоны и крики, от которых у этого ограниченного человека лишь стыла кровь в жилах, не более того…

К завтраку его супруга вышла немного бледная, но с сияющими глазами и на редкость умиротворенная, как он отметил про себя.

«Дуэнья» также была несколько бледна, но имела вид человека, очень довольного жизнью. В ответ на немой вопрос хозяина дома она медленно кивнула и поджала губы, что вызвало у него вздох облегчения.

Все были счастливы…

— А что было потом? — спросила Катрин.

— Потом?

— Да, когда у мушкетера закончился отпуск.

— А разве полк графа де Тревиля состоит всего из одного мушкетера?..

Аплодисменты в честь Арамиса были бурными и довольно продолжительными.

— Ваша очередь, Мадлен, — проговорила Анжелика.

6

— Один небогатый, но благородный шевалье, — начала Мадлен свой рассказ, — как-то увидел в церкви Святого Евстафия очень красивую женщину, которая показалась ему подлинной богиней любви. Очарованный ее красотой, он не смог устоять против искушения последовать за нею на почтительном расстоянии до самого дома, где она, как он вскоре выяснил, проживала со своим супругом, довольно известным финансистом.

Он стал часто посещать богослужения в этой церкви, где дама была одной из постоянных прихожанок. Через некоторое время ему удалось найти благовидный предлог для знакомства с нею, а затем — и для объяснения в любви.

Дама восприняла его объяснение довольно благосклонно и даже сообщила, будто бы невзначай, о том, что ее супруг должен через несколько дней отбыть с деловым визитом в Амстердам.

Воздыхатель в очень осторожных выражениях, чтобы не оскорбить целомудрие своей богини, попросил о свидании. Она ответила согласием, но при этом сообщила, что во время отсутствия мужа должна втайне от него уладить одно семейное дело, для чего нужно будет срочно раздобыть пятьсот пистолей, и пока она их не раздобудет, конечно, ни о каких свиданиях не может идти речи…

Молодой человек почувствовал себя так, будто вместо тронного зала вдруг оказался в грязной лачуге. Он понял довольно прозрачный намек на плату за любовь и как можно более спокойно пообещал раздобыть требуемую сумму.

У него таких больших денег не было, да и, кроме того, по зрелому размышлению, он пришел к выводу о том, что богатая и благополучная дама с замашками уличной проститутки заслуживает достойного урока.

На следующий день, как раз в тот час, когда дама направилась в церковь, шевалье явился к ее мужу и, сославшись на общих знакомых, которые действительно у них были, как оказалось, получил у него под долговую расписку пятьсот пистолей.

Через два дня финансист отбыл в Амстердам, а молодой человек, встретив в церкви его супругу, сообщил, что готов вручить ей требуемую сумму не позднее нынешнего вечера. Обрадованная дама предложила встретиться у нее дома около полуночи, во избежание соседских пересудов, на что молодой человек ответил выражениями самой искренней радости.

Он пришел в назначенный час и выложил на стол в гостиной увесистый кожаный мешок с золотыми пистолями.

— Как славно, — проговорила дама, — теперь я смогу наконец-то разрешить эту тяжбу.

— Рад услужить вам, мадам.

— Но я беру у вас эти деньги лишь взаймы, иначе бы я…

— Не стоит говорить об этом. Повторяю, я рад вам услужить, мадам.

— Нет-нет, чтобы вы не думали обо мне дурно, я… я сейчас же напишу вам расписку!

— К чему, мадам? Неужели вы можете предположить, будто я способен когда-либо предъявить ее вам как долговой вексель?

— Я так хочу! Снизойдите к дамскому капризу! Вы можете порвать на клочки эту расписку, но я должна вам ее вручить! Должна!

Она написала расписку в получении пятиста золотых пистолей и с легким поклоном вручила своему гостю.

Прочитав написанное, он небрежно швырнул бумагу на стол и заключил даму в объятия.

Они направились в спальню, где провели несколько часов в любовных играх, после чего шевалье встал, оделся, прошел в гостиную, взял со стола расписку, положил ее в карман, а когда дама, облачась в халат, вошла в комнату следом за ним, он, показав ей сложенный вчетверо лист чистой бумаги, проговорил:

— Я намеревался порвать на клочки эту глупую расписку, но потом решил предать ее огню!

И он швырнул бумагу в горящий камин.

Дама осыпала его поцелуями и назначила новое свидание.

Они провели еще несколько бурных ночей, а когда финансист вернулся, шевалье в тот же день пришел в уже знакомый дом и сообщил хозяину, что вернул долг в его отсутствие.

В подтверждение своих слов он предъявил финансисту расписку его супруги в получении денег.

Именно в этот момент в кабинет вошла она и, конечно, остолбенела, увидев там своего ночного посетителя.

— Почему же вы не сообщили мне о возврате долга? — спросил финансист, показывая супруге ее расписку.

— О… я так обрадовалась вашему возвращению, что позабыла обо всем на свете! — нашлась дама. — Недаром же говорится: «Влюблена без памяти!»

Рассказ Мадлен получил всеобщее одобрение, после чего взоры обратились к следующему рассказчику.

7

— Я расскажу вам одну историю, которая чем-то перекликается с рассказом очаровательной мадам Мадлен, — начал Шарль Перро, — но она гораздо более жесткая, если не сказать — жестокая…

Вам известно такое слово как «либертен», возникшее в нашем лексиконе сравнительно недавно для обозначения вольнодумца, человека, не подвластного никаким моральным законам. Такой человек, например, может запросто отобрать законную жену у мужа, а самого его отправить, скажем, в Бастилию… ну и все такое прочее…

И таких людей во Франции становится все больше и больше, как вы не могли этого не заметить.

Речь пойдет об одном из них, некоем бароне N, который в своем имении был абсолютным властелином, олицетворенным законом, истиной, воплощенной в могучем теле сорокалетнего здоровяка, способного съесть за обедом целого барана и осушить бочонок вина.

Нечего и говорить о том, что добрая треть детей в принадлежащих ему селениях имела к нему самое прямое отношение и редкая невеста ложилась в брачную постель, не оставив до этого свою невинность в его спальне.

Многочисленные родственники постоянно корили его отсутствием семьи, живописуя картины одинокой старости и не оплаканной никем из родных душ кончины. Такая перспектива его отнюдь не пугала, но вот отсутствие законных наследников весьма значительного состояния время от времени заставляло всерьез задумываться над словами благообразных тетушек и дядюшек.

И наконец он решился на отчаянный шаг, милостиво позволив своей родне приискать ему подругу жизни, перевалившей за свой срединный рубеж.

Родня не заставила долго ждать решительных действий со своей стороны, и вскоре состоялось обручение барона N с мадемуазель Розали F, двадцатичетырехлетней троюродной племянницей одной из его теток по отцу, засидевшейся в девицах из-за слишком высоких требований, предъявляемых ее родителями всем вероятным претендентам на роль их зятя.

Барон, как достойный потомок Пантагрюэля, после обручения попытался хотя бы поверхностно ознакомиться с телесными достоинствами своей будущей половины, но натолкнулся на холодное сопротивление и столь же холодный совет приберечь свои поцелуи до свадебной церемонии.

Такой стиль поведения, столь резко отличающийся от доступности простосердечных пейзанок, поначалу понравился барону, но, будучи натурой широкой и прямой, он не мог избавиться от смутного ощущения нарочитости, фальши, и это ощущение преследовало его до самой свадьбы, отравляя и без того не слишком мажорный настрой души.

Его можно понять, особенно если вспомнить известное выражение неувядаемой Нинон де Ланкло: «Сопротивление, которое оказывает женщина, свидетельствует не столько о ее добродетельности, сколько о ее опытности»…

В брачную ночь они не занимались любовью — она просто позволила себя дефлорировать, только и всего. Барон, привыкший пить жизнь взахлеб, был порядком обескуражен таким отношением молодой жены к этой стороне бытия, но попытался убедить себя в том, что в ней еще не проснулось женское естество.

Но это естество не проснулось и через месяц супружеской жизни, и через два, а в одну из ночей третьего месяца он спросил:

— Мадам, вас что-то не устраивает в нашей семейной жизни?

— Меня все устраивает.

— Но вы какая-то…

— Какая?

— Чужая, не моя…

— Человек принадлежит Богу, а не другому человеку.

— Тогда надо было идти в монастырь, а не замуж, — проговорил он довольно резко.

За этой размолвкой вскоре последовала еще одна, еще…

Барон поначалу пытался утешить себя тем соображением, что далеко не все женщины обладают бушующей страстностью и корить за ее отсутствие столь же нелепо, как осуждать чей-то малый рост или кривые ноги, но когда он узнал о том, что она втайне от него подарила кузену по отцовской линии дом из своего приданого, разговор с женой был довольно жестким.

— Мадам, вы не вправе совершать подобные действия.

— Это мое приданое.

— Да, именно приданое, то есть данное мне в придачу к вашим прелестям! И распоряжаться им буду я!

— Считайте, что вы сами подарили мне тот дом.

— За какие заслуги?

— Я ваша супруга, и этим все сказано! Странный вопрос… Для чего же я тогда выходила замуж?

— Ах, так вы только за этим выходили замуж?!

В тот же день ее духовник завел с ним туманный разговор о Боговом и кесаревом, а затем осторожно поведал, что баронесса сетует на его грубые плотские домогания.

Вечером того же дня он лег с женой в кровать, поцеловал ее вялые губы, после чего она вытерла их платком и начала читать молитву, а он трижды хлопнул в ладоши.

В спальню вошли трое слуг.

— Вот что, мадам, — проговорил барон, — если вы полагаете, что брак — это всего лишь плата мужчины за обладание женщиной, то я, оплатив покупку, имею право распоряжаться ею по своему усмотрению, и пусть кто-нибудь скажет, что я неправ!

Он подал знак слугам.

Они насиловали ее всю ночь.

Вы думаете, что бедная женщина после этого утопилась в пруду? Приняла яд? Побрела куда глаза глядят?

Ничуть не бывало!

Утром она попросила оторопелого барона пожертвовать монастырю часть лесных угодий, которые, по ее словам, она честно отработала этой ночью…

Увы, благородные дамы и кавалеры, вспоминая Августина Блаженного, нужно заметить, что не стоит восхищаться тем, чем надлежит просто пользоваться…

Последние слова потонули в аплодисментах.

Подошла очередь Луизы.

8

— Не так давно, когда королевская резиденция еще не переехала в Версаль, а Лувр представлял собой вечно растревоженный муравейник, — начала она свой рассказ, — там проживала чета придворных: смазливая молодая жена и ее солидный супруг, пребывающий в том счастливом возрасте, когда все не только уже можно, но еще и доступно.

Каждый из них находил себе развлечения по душе и при этом жили они в мире и согласии, не ущемляя прав и не унижая достоинства друг друга.

Но дама все же не была образцом рассудительности и подчас, выходя из-под влияния супруга, совершала поступки, чреватые скорее хлопотами, чем радостями.

Так случилось и в тот раз, когда ей вздумалось приблизить к себе одного хлыща, почти совсем еще мальчишку, у которого в голове посвистывает ветер, но зато язык подобен псу, который сорвался с цепи. Что она в нем нашла — непонятно, а он… разве что — лошадку для утренних прогулок.

Надо заметить, что ни эта дама, ни ее супруг по взаимной договоренности не проводили ни одной ночи вне семейной спальни, а для развлечений использовали утренние или дневные часы.

При этом дама отдавалась своим любовникам исключительно в том положении, когда она располагалась сверху, чтобы, по ее словам, никто не имел оснований говорить, будто бы супруга маркиза N под кем-то лежала…

Но однажды случилось то, чего, казалось бы, никогда не могло произойти, и тем не менее…

Вернувшись вечером, по обыкновению, в свои апартаменты, маркиз N застал там юного фавна своей половины, который, лежа в его кровати, не выказал ни малейшего беспокойства при появлении законного мужа.

Жена, к удивлению маркиза, тоже держалась достаточно вызывающе, видимо, вдруг утратив ощущение реальности, — непонятно только, по какой причине.

Маркиз минуту постоял в раздумье, затем вышел и через несколько минут вернулся.

В спальне за это время ничего не изменилось.

Маркиз, ни слова ни говоря, разделся, подошел к кровати, схватил хлыща за волосы, поставил его на четвереньки и покрыл его так, как жеребцы на лугу покрывают кобыл.

Хлыщ, естественно, издавал вопли, мало напоминающие выражения удовлетворенной страсти.

А в довершение всего распахнулась дверь, и в спальню вошла целая толпа придворных, видимо, по предварительной договоренности с маркизом, который проговорил, продолжая накачивать хлыща:

— Extremis malis — extrema remedia[5].

Рассказ Луизы получил самое горячее одобрение.

9

Шевалье де Грие отложил в сторону кочергу, которой он ворошил дрова в камине, и начал свое повествование:

— По воле несчастливой судьбы, занесшей над одним достойным юношей кинжалы сыновей его мачехи, страстно желавшей устранить законного наследника, он вынужден был бежать из родительского дома.

Названые братья пустились в погоню.

Он вынужден был скрываться и запутывать следы подобно зверю-подранку, и это ему достаточно хорошо удавалось, однако в одном небольшом городке они едва не настигли его, но юноша, надев женское платье, каким-то чудом ускользнул от рук преследователей.

Поздним вечером он постучался в ворота имения графа Z. Его впустили и отвели к хозяину, элегантному господину средних лет с бородкой a la Lui и чувственными губами, выдававшими в нем либертена, что подтвердилось в самом скором времени.

Не дав юноше возможности изложить обстоятельства, побудившие его путешествовать в женском платье, граф начал отпускать комплименты, предназначенные, разумеется, миловидной девушке, каковой выглядел наш герой, и предложил воспользоваться его гостеприимством.

Юноше пришлось, исходя из возникшей ситуации, рассказать историю о том, что он, то есть она — младшая дочь барона G, возвращалась в отчий дом после семи лет пребывания в монастыре, где воспитывалась, и вдруг на лесной дороге карета подверглась нападению разбойников. Ей удалось бежать, но карета, лошади и сундучок с ее личными вещами достались нападающим…

Слушая, граф сочувственно цокал языком, а когда рассказ подошел к концу, приказал слуге пригласить в его кабинет графиню.

Когда она пришла, граф попросил повторить рассказ о нападении разбойников, но у бедного юноши язык прилип к гортани, когда он увидел молодую статную красавицу с алебастровой кожей и слегка надменным лицом, черты которого могли бы вдохновить самого требовательного портретиста.

Все же он нашел в себе силы повторить романтическую историю, которая ничуть не тронула графиню, в отличие от ее супруга.

Когда же он сообщил о своем решении предоставить юной баронессе возможность провести несколько дней под их гостеприимным кровом, чтобы прийти в себя после пережитых треволнений, графиня едва сдержала жест крайнего недовольства.

— Добро пожаловать, баронесса, — произнесла она с непередаваемо кислой миной на лице, которое и в этом случае не утратило своего очарования.

Ужин прошел в тягостном молчании, которое граф несколько раз попытался нарушить комплиментами в адрес мнимой баронессы, но его слова падали, будто капли воды на сухой песок, не оставляя следов.

Недовольство графини легко объяснилось уже через полчаса после ужина, когда юная гостья легла спать в отведенной ей комнате и туда вошел граф в полном неглиже.

Приложив палец к губам, он приблизился к кровати и прошептал:

— Дорогая, я пленен вашей красотой, я без ума от вашей атласной шейки, от ваших ручек, ваших глаз, напоминающих два голубых озера, в которых хочется утонуть… да, утонуть…

— Не надо, прошу вас, граф, — еле слышно проговорил юноша.

— Ну, не упрямьтесь же…

— Нет, нет, оставьте меня, умоляю…

— Неужели вы полагаете, будто я не знаю, какие нравы царят в монастырских пансионах? Знаю, еще как знаю! Ну, довольно строить из себя ангелочка…

И граф приступил к решительным действиям.

Юноше ничего другого не оставалось, как позвать на помощь.

Графиня ворвалась в комнату так стремительно, будто бы заранее готовилась к этому, зная нрав своего супруга.

Граф лишь пожал плечами и нехотя вышел за дверь.

Увидев юную гостью в столь истерзанном состоянии, графиня проговорила с печальной улыбкой:

— Увы, дорогая моя, вот они, прелести семейной жизни… Упаси вас Бог от такого… Пойдемте со мной. Там он не посмеет домогаться вас…

И она повела совершенно растерявшегося юношу в свою спальню.

Неожиданно оказавшись в одной постели с женщиной, чья красота намного превосходила идеалы самых дерзких грез, юноша не мог сдержать сильной дрожи во всем теле и прерывистого дыхания, которое, казалось, вот-вот готово навсегда покинуть это тело.

— Ах, милая моя, следует ли так переживать из-за столь тривиальной ситуации? Вы красивы и обаятельны, так что смиритесь с мыслью о постоянных посягательствах мужчин на ваше тело, честь и достоинство. Увы, таков удел той части женщин, которая способна вызывать определенные желания…

В ответ юноша лишь глубоко вздохнул.

— Мой супруг, — продолжала красавица, — вот уже четыре из четырех с половиной лет нашего брака посещает эту спальню крайне редко, предпочитая мне жен наших соседей, а также горничных, кухарок и даже паломниц, следующих на богомолье мимо нашего имения… Что ж, тут уже ничего не поделаешь…

Юноша снова вздохнул и сжался в комок, пытаясь унять дрожь в конечностях.

— Я чувствую, как вы дрожите. Бедняжка, перенести в один вечер сразу два нападения… Ну, успокойтесь же, успокойтесь, облегчите душу… Вы можете мне говорить все, как подруге.

— Увы, мадам…

— Но почему? Что вас смущает? Неужели вы вините себя в этой безобразной выходке моего супруга? Уверяю вас…

— О, мадам, не спрашивайте меня ни о чем, прошу вас… Я…

— Что? Говорите же!

— Я не смею, мадам.

— Почему?

— Вы рассердитесь.

— Обещаю вам спокойно и доброжелательно выслушать все, что вы скажете. Даю слово.

— Видите ли, мадам… Я…

— Говорите.

— Я… мужчина…

От неожиданности она в первое мгновение утратила дар речи, затем проговорила дрожащим голосом:

— Вы… бредите, дорогая моя…

И тут она нечаянно наткнулась рукой на неоспоримое подтверждение правдивости только что услышанных ею слов.

— Боже мой! — только и смогла она вымолвить.

Юноша со всем почтением поцеловал ее руку.

Графиня ласково, по-матерински, хотя она была старше юноши всего лишь, наверное, на каких-то четыре-пять лет, погладила его по голове.

Он целовал ее руку все выше и выше, вскоре беспрепятственно дойдя до мраморного плеча и шеи…

А затем… затем молодая графиня, казалось, вдруг отбросила прочь гнетущую тяжесть условностей, никогда не находивших отклика в ее душе, и подарила юноше весь пыл своей неутоленной жажды любви.

Утром они расстались, чтобы никогда больше не встречаться…

Когда смолкли аплодисменты, Анжелика сказала:

— И все же вы счастливый человек, де Грие.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— То, что вы хоть раз в жизни испытали настоящую любовь, а это ведь далеко не всем дано…

10

— Епископ одной из южных провинций, — начала Анжелика свой рассказ, — был известен как непоколебимый поборник истинной веры, беспощадный преследователь гугенотов, колдунов, ведьм и всех прочих, кто не соответствовал его представлениям о должном образе жизни примерного христианина. На своих проповедях он часто повторял слова апостола Павла о том, что Бог приемлет «несильное мира сего, немудрое мира сего…» и так далее. Чтобы все были именно такими, и никакими иными.

А граф де Пейрак, мой покойный супруг, которому я безоглядно верила и никогда в том не раскаивалась, говорил, что призывать к смирению плоти — это бы еще куда ни шло при раскрепощении и совершенствовании духа, но те, кто именем Бога призывают к смирению духа человеческого, попросту пытаются обратить свою паству в бессловесный скот…

Но вернемся к епископу.

Упрекая других в ереси и прочих преступлениях против Всевышнего, которого он взялся представлять на грешной земле, сей святой пастырь жил так, как велели ему до крайности похотливая плоть и развращенный дух.

Многие знали о его любовных похождениях и прочих делах, не совместимых с саном священника, тем более такого высокого ранга, но молчали — кто из трусости, а кто — потому что действовал этот Тартюф очень осторожно, не оставляя следов, вернее, улик.

Следов оставалось немало, хотя бы в виде детей, но кто докажет, что тот или иной мальчишка — сын епископа, а не своего законного отца?

И так продолжалось довольно долго, пока сей пастырь не вознамерился овладеть молодой супругой одного из местных дворян, который, между прочим, делал много пожертвований храмам и монастырям, не говоря уже о том, что сам епископ очень часто пользовался гостеприимством этого дворянина. Только полное отсутствие чести и совести могло позволить епископу обратиться к этой даме с предложением, которое в этом случае иначе чем гнусным назвать попросту невозможно.

Дама, разумеется, ответила отказом, который еще больше распалил похотливые устремления святого отца. Он теперь почти ежедневно бывал в доме дворянина и с совершенно невинным видом интересовался, почему хозяйка не выходит к обеду, не заболела ли она, не дай Бог, и все такое прочее.

Дворянин заметил, что его жена всячески избегает епископа, и это его немало удивило, так как она ни словом не обмолвилась о намерениях их ежедневного гостя, опасаясь скандала, который был бы неминуем, учитывая горячий нрав ее супруга. Когда же муж подступил к ней с расспросами и даже обвинил в неискренности, дама все ему рассказала, при этом передав слово в слово откровенное предложение епископа.

Муж, вопреки ее опасениям, не схватился за шпагу и не помчался к епископскому дворцу, а лишь задумался на несколько минут, после чего приказал жене ответить согласием на предложение епископа, если таковое последует вторично.

Когда он изложил свой план во всех подробностях, дама с радостью приняла его, пожалев лишь о том, что сразу не посвятила мужа в это дело.

Дальнейшие события развивались весьма стремительно.

Во время очередного обеда в доме дворянина епископ, воспользовавшись тем, что хозяин отлучился на какое-то время, повторил свое предложение и получил самое горячее согласие дамы, отчего так повеселел, что даже начал мурлыкать мелодию какой-то игривой деревенской песенки. Вернувшись к столу, дворянин, обменявшись взглядами с супругой, сообщил, что должен утром следующего дня ехать по делам в соседний город.

Епископ тут же поинтересовался, надолго ли он отбывает, и услышав в ответ, что на три дня, не мог скрыть бурной радости. Утром следующего дня дворянин в сопровождении слуги ускакал по дороге, ведущей в соседний город.

Сделав большой крюк, они заехали в лесную чащу и отыскали хижину, где обитала древняя старуха, известная всей округе как врачевательница и колдунья. Епископ в своих проповедях не раз упоминал ее как приспешницу дьявола и грозил отправить на костер, да за неотложными делами все никак не удосуживался это сделать. Старуха с готовностью приняла несколько необычное предложение дворянина и вскоре была доставлена слугой на крупе коня в загородное имение его господина. С наступлением вечера старуху тайно препроводили в городской дом дворянина и спрятали в дальней комнате.

В назначенный час епископ пришел к даме, которая радушно встретила его и предложила подкрепиться перед ночными забавами.

Они уселись за стол, уставленный различными яствами и сосудами с вином. Епископ воздал должное и жареным бекасам, и сочной ветчине, и голубиному паштету, и, разумеется, винам.

Насытившись сверх меры, он потянулся было к главному лакомству этого вечера, но дама предложила ему идти в спальню и ждать там ее прихода, но не зажигать свечи, потому что ей очень стыдно было бы видеть себя в зеркале, совершающую грех прелюбодеяния.

Священник заверил ее, что сношение с человеком его ранга и звания вовсе не грех, а богоугодное деяние, за которое воздастся великой радостью на небесах. Тем не менее дама настояла на своем, и епископ, сгорая от нетерпеливого желания совершить с нею то самое богоугодное деяние, поспешил в спальню, где разделся догола и стал ждать… Скрипнула дверь, и вошла обнаженная старуха. Изрядно хмельной епископ набросился на нее, как коршун на суслика и не выпускал из своих жадных объятий до первых петухов.

А утром по приглашению дворянина вся епископская свита, бургомистр и старшины городских цехов пришли в его дом, где с изумлением увидели досточтимого епископа, сладко спящего в объятиях старой колдуньи, которую он все собирался отправить на костер как приспешницу дьявола…

Этим рассказом Анжелики и завершился первый день.

День второй

Злодеяние и кара

Она сжилась с этим миром, где волшебство и трагедия переплетаются так тесно. Он нравился ей, и она научилась не бояться его.

Анн и Серж Голон. Анжелика

— И вот, высокочтимые дамы и кавалеры, — проговорила Анжелика, — наступает второй день нашего тримерона. Его откроет своим рассказом… — она кивнула Луизе, и та, достав из кубка свернутую бумажку, произнесла:

— Мадам Ортанс!

— Отлично, — кивнула хозяйка будуара. — А теперь пусть очаровательная мадам Ортанс огласит тему этого дня.

— Злодеяние и кара, — твердо проговорила Ортанс.

— Серьезная тема, — заметил Пегилен де Лозен.

— Вы полагаете, мсье, что женщины должны рассуждать только на несерьезные темы? — усмехнулась Ортанс.

— О, мадам, только не рассуждать!

— Но почему, мсье де Лозен?

— Я вспомнил слова Демокрита: «Пусть женщина не рассуждает: это ужасно».

— А мужчина?

— Тоже.

— Что ж, начнем без излишних рассуждений, столь ненавистных нерассуждающему мсье де Лозену, — проговорила Ортанс.

— Мадам, вы прелесть!

Ортанс пожала плечами с видом человека, не услышавшего ничего нового для себя, и начала свой рассказ…

1

— У одного всеми уважаемого владельца роскошного имения, расположенного в живописной долине Роны, была дочь на выданье, восемнадцатилетняя красавица Жанна, получившая строгое домашнее воспитание.

Барон L, ее отец, рано овдовев, посвятил себя заботам о подрастающей дочери.

Он решительно пресекал все разговоры соседей о повторном браке, неизменно заявляя при этом, что он для девочки и отец, и мать.

Это было действительно так. Барон скрупулезно вникал во все вопросы, связанные с ее здоровьем, питанием, одеждой, образованием, да, пожалуй, и не было той сферы ее жизни, которая избежала бы его пристального внимания. Когда у нее начались первые месячные, не гувернантка и не няня, а он, подобрав слова, которые не могли бы оскорбить девичье целомудрие, объяснил ей суть природных циклов, избавив от тайных тревог и ложного стыда.

Вместе с тем барон установил самый строгий контроль за кругом ее общения, говоря, что созревшее яблоко следует тщательно охранять от жадных пчел, червей и библейских змиев. Он вставал по ночам, чтобы послушать ее дыхание, он ловил каждый подозрительный шорох, напоминая львицу, опекающую своего новорожденного детеныша.

Когда Жанне исполнилось пятнадцать, у барона появилась новая забота — разгонять толпы женихов, которых, как мух к меду, притягивали в равной мере и красота невесты, и состояние ее любящего отца.

Все предложения решительно отвергались, так как ни одного из претендентов барон не считал достойным его дочери.

Большое беспокойство причинило ему посещение их провинции королем. Барон, разумеется, вместе со всеми дворянами участвовал в торжественной церемонии приветствия их блистательного сюзерена, но Жанна при этом оставалась дома под самым строгим присмотром, дабы ищущий взгляд «короля-солнце» не опалил этот свежий бутон…

Так продолжалось еще несколько лет, но в один прекрасный день ситуация резко изменилась. Из дальних колоний возвратился на родину старинный друг барона, шевалье S, тоже вдовец, вместе с сыном, двадцатилетним юношей со светлыми волнистыми волосами и мечтательным взглядом широко распахнутых голубых глаз. Поместье шевалье располагалось по соседству с владениями барона L, и в первый же день своего возвращения друзья встретились за праздничным столом в доме барона, где и познакомились их дети.

Шарль — так звали сына шевалье S — был с первого взгляда очарован Жанной, которая также, как заметили оба старых друга, не осталась равнодушной к достоинствам голубоглазого мечтателя.

Буквально через несколько дней после этого ужина барон, к немалому удивлению своего друга, знавшего, насколько высоки его требования в отношении кандидатов в женихи его дочери, сам завел разговор о желательности брачного союза между их детьми. Спустя примерно неделю состоялась помолвка.

Молодые люди поцеловались в присутствии своих родителей, и отныне Шарль получил официальное право самостоятельно посещать невесту в доме ее отца.

Деталь, которая будет иметь большое значение в дальнейших перипетиях…

В кабинете барона стоял дубовый шкаф, запертый на крепкий замок, ключ от которого всегда находился при хозяине. Никто из обитателей дома никогда не видел его раскрытым, и лишь однажды барон, позвав дочь в кабинет, отворил дверцу шкафа и сказал:

— Здесь, в этих склянках, находятся различные зелья. Некоторые из них — смертельные яды. Очень тебя прошу никогда, ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, не прикасаться к этим сосудам без моего ведома, потому что это крайне опасно. Ты поняла меня?

— Да, — ответила Жанна, — но зачем вам эти яды, отец? Ведь вы же не собираетесь никого отравить?

— Яды нужны не только для этого, дорогая моя. Как-нибудь я расскажу тебе о науке, которая называется химией… когда-нибудь… А пока запомни: никогда не прикасаться к этим склянкам. Никогда!

Возможно, барон сам изготавливал эти зелья, возможно, обращался к услугам мадам де Вуазин… впрочем, в каждой местности есть своя мадам де Вуазин, но не в этом дело…

В день рождения своей невесты Шарль принес огромный букет цветов. Немного погуляв с Жанной в саду, он уже собрался было откланяться, но барон начал настаивать на том, чтобы он остался обедать, если, конечно, будущий зять не считает это приглашение чем-то унижающим его достоинство.

Юноша горячо заверил его в обратном, после чего барон, улыбаясь в усы, указал ему на место за столом, сказав, что отныне и навсегда оно будет принадлежать только ему.

Выпив за обедом немного вина, Шарль неожиданно для себя почувствовал сонливость. Он попытался было преодолеть это состояние, но какая-то неумолимая сила погрузила его в глубокий сон тут же, за столом. Барон наблюдал за ним с видом человека, хорошо знающего причины происходящего, а также воспринял как должное то, что дочь стала жаловаться на головокружение и сонливость.

Служанка отвела Жанну в ее спальню, раздела и уложила в постель, а Шарля устроили в гостевой комнате на том же этаже.

Далее барон отправил со слугой записку, в которой предупреждал своего соседа о том, что Шарль немного захмелел (видимо, с непривычки) за обедом, и он, барон, счел за лучшее не позволить ему садиться на коня в таком состоянии, а уложить проспаться до утра.

Перед рассветом барон с помощью своего доверенного слуги перенес беспробудно спящего Шарля в спальню своей дочери и уложил в кровать рядом с ней. После этого он поехал к своему другу, извинился за столь ранний визит и объяснил его чрезвычайными обстоятельствами, которые требуют незамедлительного вмешательства. Больше барон ничего не стал объяснять.

Обеспокоенный шевалье S последовал за ним в его имение, затем — в спальню Жанны, где его взору предстали обрученные, сладко спящие в одной кровати.

Шевалье не сдержал гневного восклицания, отчего молодые люди проснулись и с крайним изумлением, что было вполне объяснимо, взглянули друг на друга и на своих отцов, казалось, воплощающих оскорбленную добродетель.

После этой сцены, столь искусно спланированной бароном, было принято решение провести свадебную церемонию как можно скорее, чтобы ребенок, если он был зачат в эту ночь, не родился слишком рано после свадьбы. Все уверения молодых людей в том, что между ними не было близости, вызывали лишь саркастические улыбки их отцов.

Когда шевалье с сыном уехали, Жанна, рыдая, снова начала умолять отца поверить ей, на что барон ответил обещанием впредь не корить ее безнравственным поведением. За обедом она снова начала жаловаться на непреодолимую сонливость, и служанка, как вчера, уложила ее спать.

Ночью барон вошел в ее спальню и овладел спящей девушкой, после чего спокойно уснул.

Проснувшись, Жанна не поверила своим глазам, увидев рядом с собой обнаженного отца, но, обратив внимание на незнакомые раньше ощущения и пятна крови на простыне, она осознала страшную правду.

Разбуженный ее рыданиями барон нимало не смутился, выслушав горькие упреки дочери, которой он, по его постоянным уверениям, посвятил всю свою жизнь. После того, как он еще раз овладел ею, от отчаяния впавшей в прострацию, барон промолвил:

— Ты напрасно полагаешь, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Редкая семья не знает подобного, просто об этом не принято говорить, только и всего… И перед будущим мужем ты чиста, как ангел, так что стоит ли сокрушаться? Смотри на жизнь веселее, и она ответит тебе тем же.

Вскоре состоялась свадьба, и Жанна, казалось, забыла о случившемся, погрузившись в новые для нее радости и заботы.

Но, как выяснилось, барон желал продолжения, и как-то, во время своего посещения дочери и зятя, улучил момент, чтобы назначить Жанне свидание в своем имении. Она ответила категорическим отказом, а он пригрозил сделать всеобщим достоянием историю их отношений.

— Послезавтра. В три пополудни. Ты успеешь вернуться к семейному ужину, а кроме того, будешь хорошо разогрета перед ночью любви с твоим голубоглазым супругом, — проговорил он тоном, не допускающим возражений.

Нужно отдать должное характеру Жанны: она не пала духом, не пришла в отчаяние, а рассказала мужу если не всю, то, по крайней мере, ту часть истории, которая касалась теперешних отцовских домогательств.

Шарль вначале отказывался верить, говорил, что все это ей почудилось, показалось, что такое попросту невозможно, но когда Жанна потребовала посвятить в это дело его отца и умудренный опытом шевалье S, сокрушенно покачав головой, признал вероятность такой ситуации, молодой муж взглянул на происходящее совсем иными глазами…

В назначенный день и час Жанна приехала в отчий дом. Барон встретил ее на пороге, поцеловал в лоб и повел по парадной лестнице на второй этаж, не подозревая, что по лестнице черного хода туда же поднялись и спрятались в нише Шарль и его отец.

— Куда вы меня ведете, отец? — громко спросила Жанна.

— В спальню, разумеется. Я же говорил, что намерен хорошо разогреть тебя перед супружеской ночью!

— Вы изверг. Вы…

— Довольно разговоров. У нас мало времени. Пойдем!

— Нет. Оставьте меня!

А когда он начал срывать с нее одежду, из ниши вышли двое мужчин. В руке Шарля блестела обнаженная шпага.

— Защищайтесь, сударь! — проговорил он.

Барон долгим взглядом окинул всех троих, чьи лица выражали непреклонную решимость воздать должное этому воплощенному злу, затем произнес:

— Подождите одну минуту, я возьму свою шпагу.

Он быстро прошел в кабинет. Слышно было, как звякнул ключ в замке и скрипнула дверца шкафа. А затем послышался звук падения тяжелого тела. Барон в последний раз воспользовался своим химическим арсеналом…

Рассказ Ортанс был награжден бурными аплодисментами и восхищенными возгласами людей, способных искренне порадоваться чужому успеху.

— После этой повести трудно будет вас чем-то удивить, — проговорил Пегилен де Лозен, — но я, не вступая в заранее обреченное на неудачу соперничество, изложу всего лишь несколько скупых фактов…

2

— В 180 году от Рождества Христова, — начал Пегилен де Лозен свой рассказ, — умер знаменитый философ, самый мудрый из всех римских императоров, Марк Аврелий, завещав престол своему сыну Коммоду Люцию, который самым убедительным образом доказал, что яблоко может откатиться от яблони очень и очень далеко…

Он проявил себя необычайно взбалмошным и жестоким еще в детстве, на двенадцатом году жизни. Когда его мыли в воде, показавшейся этому милому мальчику слишком теплой, он потребовал, чтобы банщика бросили живым в печь. Слуга, которому было приказано привести этот вердикт в исполнение, сжег в печи баранью шкуру, дабы запах гари убедил будущего повелителя Рима в том, что его воля исполнена.

В четырнадцатилетнем возрасте это уже был законченный злодей, перед которым Жиль де Рец показался бы провинциальным чудаком.

Его благородный отец, конечно, понимал, что представляет из себя его отпрыск, но, видимо, не решился пресечь его путь к престолу, понадеявшись на судьбу, которая далеко не всегда бывает справедливой.

Незадолго до своей смерти Марк Аврелий женил его на некоей Криспине, одной из самых красивых девушек столицы, дочери сенатора Презента. К сожалению, она очень скоро приобрела скандальную известность, в чем-то даже затмившую известность Валерии Мессалины.

А Коммод, став государем, сразу же завел во дворце гарем из 300 мальчиков. При этом он занимался проституцией, зачастую переодеваясь женщиной. Кроме того, он растлил своих сестер, а также всех ближайших родственниц, после чего обязал их отдаваться каждому желающему.

И — представьте себе — этот человек приходит в неистовство, застав свою жену Криспину в объятиях какого-то случайного молодца!

После этого она была сослана на остров Капри, где ее разыскал верный человек с длинным ножом…

Коммод придумал себе новое развлечение: провозгласив себя римским Гераклом, он расхаживал по столице в львиной шкуре и с палицей в руке.

Но и это еще не все. Он вышел на арену! Рим видел Нерона в качестве певца и декламатора, но как гладиатор или звероборец никто из римских императоров не выступал перед своими подданными.

Перед ним ставили заграждение, из-за которого этот мерзавец убивал дротиками зверей, не подвергаясь ни малейшей опасности. А его партнерам-гладиаторам было приказано лишь представлять бой, в то время как Коммод совсем не понарошку рубил мечом их незащищенные тела.

Единственно, кто мог оказывать на него влияние, так это некая Марция, сладострастная красавица, превосходящая Коммода своей порочностью и тем вызывавшая его благоговейное поклонение.

Марция уговорила его переименовать Рим, назвав его Коммодианом.

Он развлекал свою подругу сценами невероятной жестокости. Как-то раз он приказал одному жрецу доказать свою набожность, отрезав себе руку… А однажды на площадь перед зданием сената согнали всех городских калек, и лучники, расставленные на крышах окрестных домов, продемонстрировали на них свое искусство.

Никто не знает, сколько бы еще продолжался этот кошмар, если бы Коммод не решил избавиться от надоевшей ему Марции и не составил список людей, которых он решил предать смерти ближайшей ночью. Марция занимала в этом списке почетное первое место…

Но тут вмешивается судьба, и по ее воле этот зловещий список попадает в руки мальчика, с которым в тот день развлекался император. Мальчик показывает список Марции. Она спешно собирает совет, состоящий из тех, чьи имена украсили список, и этот совет принимает решение покончить с Коммодом еще до наступления ночи.

Через час, выходя из бани, император выпивает бокал отравленного вина, но не умирает сразу же, а начинает блевать. Испугавшись, что таким образом он очистит свой организм от яда, заговорщики зовут на подмогу знаменитого борца Нарцисса, и тот умелыми руками переламывает шею этого исчадия ада…

Таким вот образом, высокочтимые дамы и кавалеры, восторжествовала справедливость… И еще один пример из той же эпохи…

Римский император Гальба. В легионе, которым он командовал до своего избрания цезарем, был один солдат, который решил нажиться на нужде в продовольствии и продать своим сослуживцам какое-то количество пшеницы по баснословно завышенной цене.

Узнав об этом, Гальба запретил кормить этого солдата после того, как он распродаст весь свой хлеб. В конце концов солдат умер с голоду…

А вот опекуна, который отравил опекаемого им сироту, чтобы завладеть наследством, он приказал распять, но когда тот начал кричать с креста, что это незаконно, что он как римский гражданин имеет право на особое положение, Гальба сказал: «Да, ты имеешь право на особое положение» — и приказал перенести его на другой крест, выше других и выкрашенный.

Что посеешь, то и пожнешь.

Когда смолкли аплодисменты, свой рассказ начала Катрин…

3

— В Париже, неподалеку от Нельской башни, о которой во все времена ходила дурная слава, лет десять назад жил один преуспевающий лавочник. Был он женат на порядочной и работящей женщине, которая помогала ему во всех делах и содержала дом в чистоте и порядке.

В доме, кроме них, жила еще служанка, девица весьма ленивая, но статная и белокожая, что позволяло предположить пикантную историю ее мамаши и какого-нибудь провинциального маркиза, приехавшего в Париж за недорогими приключениями.

Да, говорят, в этой девице было нечто, заставляющее простолюдинов смотреть на нее с почтительным вожделением, в котором было, наверное, не столько похоти, сколько смутного желания таким вот образом приобщиться к более высокому слою общества.

Видимо, нечто подобное испытывал и лавочник, стараясь, проходя мимо, будто бы нечаянно коснуться ее бедра или груди. Девица, будучи отнюдь не глупой, конечно же, замечала эти маневры хозяина и делала вид, будто она тоже заинтересована им, но при этом даже подумать не смеет, что такой солидный человек может обратить на нее свое благосклонное внимание.

Но если уж грозовая туча зависла над землей, то молния неизбежна, и лавочник в один из вечеров, когда его супруга пошла навестить заболевшую родственницу, обратился к служанке с недвусмысленным предложением, подкрепляя его обычными в таких случаях жестами.

Служанка дала себя поцеловать, пощупать упругую грудь и крутые бедра, но попытку проникнуть под ее нижнюю юбку пресекла со всей твердостью, сказав при этом, что считает великим грехом связь с женатым мужчиной. Распаленный донельзя лавочник прерывающимся голосом спросил, только ли это обстоятельство является препятствием на пути к его счастью, и, получив утвердительный ответ, медленно кивнул…

Через несколько дней он спустился в погреб, оттуда окликнул жену и попросил принести кувшин для вина, а когда она спустилась к нему, он ударил ее по голове обухом топора. Бедная женщина умерла, даже не вскрикнув.

Зато лавочник огласил всю округу скорбными воплями, сбивчиво рассказывая при этом, что его жена, спускаясь в погреб, упала с лестницы и разбила себе голову о груду железа. Его слова ни у кого не вызвали сомнений, человеком он считался честным и добросовестным, так что превратился он без особых хлопот в уважаемого вдовца.

Служанка незамедлительно впустила лавочника под свою нижнюю юбку, а через несколько месяцев они обвенчались.

Но в первую же их брачную ночь в спальне послышались легкие шаги, и призрак убитой остановился возле кровати, укоризненно покачивая головой, в которой зияла большая дыра с рваными краями.

Разумеется, молодоженам в эту ночь было не до любовных забав.

То же повторилось следующей ночью, и следующей… В конце концов лавочник и его новая супруга вынуждены были продать этот дом и переселиться на дальнюю окраину Парижа.

Дом довольно продолжительное время стоял заколоченным, но вот однажды в Париж приехала одна благородная дама хлопотать за мужа, по непонятной, по крайней мере, для нее, причине заточенного в Бастилии. Она добилась аудиенции у короля, он пообещал выяснить причину ареста и разобраться в этом деле по справедливости.

Весьма вероятно, что король действительно не знал, почему этого человека бросили за решетку, потому что время от времени это случалось с провинциальными аристократами не как следствие совершенного преступления, а как мера упреждения проявлений местничества, и далеко не всегда для этого требовался специальный королевский указ.

Дама не желала останавливаться в гостинице, и ей посоветовали снять на время ее пребывания в Париже пустующий дом неподалеку от Нельской башни, что она и сделала.

Но вот, когда пробило полночь, в спальню вошел призрак. Дама начала молиться, но призрак упрямо продолжал стоять возле ее кровати. Через некоторое время он ушел.

Следующей ночью призрак снова посетил даму, по-прежнему не проявляя признаков враждебности. Тогда дама, помолясь, обратилась к страшному гостю:

— Все добрые духи славят Бога, Господа нашего…

Призрак ответил:

— Я добрый дух и потому славлю Бога, Господа нашего.

Услышав эти слова, осмелевшая дама спросила у призрака, что его привело в этот пустующий дом.

Призрак поведал ей историю злодеяния, совершенного в погребе этого дома несколько лет назад, и посетовал на то, что не сможет найти успокоения до тех пор, пока его убийце не воздастся по заслугам. Благородная дама сняла с пальца кольцо и опустила его в расколотый череп призрака, после чего обвязала череп своей шалью.

Призрак удалился.

Через несколько дней состоялась следующая аудиенция, и король сообщил даме, что подписал указ об освобождении ее супруга. Когда он спросил, есть ли у нее какие-либо просьбы или пожелания, дама рассказала о призраке и попросила распорядиться о том, чтобы в присутствии судебных властей была вскрыта могила жены лавочника.

Король выслушал ее рассказ с явным недоверием, воспринимая его, видимо, как игру больного воображения. Заметив это, дама решительно проговорила:

— Ваше величество! Если вы все-таки снизойдете до моей просьбы и прикажете вскрыть могилу, прошу вас отправить меня в Бастилию, если в черепе трупа не окажется моего кольца!

— В Бастилию дам не отправляют, сударыня.

— Хорошо, в какую-нибудь женскую тюрьму. Я думаю, в Париже отыщется подобное заведение!

— Договорились, мадам, — подавляя улыбку, сказал король.

Утром следующего дня в присутствии прокурора и нескольких судейских чиновников могила была вскрыта.

Каково же было изумление всех присутствующих на этой церемонии, когда они увидели шаль на черепе трупа, а внутри черепа — кольцо!

В тот же день лавочник и его жена были арестованы.

На допросах убийца категорически отрицал свою вину, но когда его подвели к трупу убитой им жены и из расколотого черепа хлынула кровь, он рухнул на колени и во всем сознался.

По приговору суда он был колесован, а его жена по обвинению в подстрекательстве к преступлению отправилась на пять лет в женскую тюрьму Шантль, где она, наверное, пребывает и по сей день…

4

Когда смолкли аплодисменты в честь Катрин и восторжествовавшей справедливости, Арамис, приосанясь, проговорил:

— История, которую я намерен вам поведать, произошла более двадцати лет назад, когда на престоле восседал Людовик XIII, а правил страной кардинал Арман де Ришелье.

В окрестностях Орлеана проживал в своем имении один славный дворянин, имевший неосторожность взять в жены существо, наделенное от рождения всеми мыслимыми пороками.

Имение располагалось по соседству с монастырем, настоятель которого был отчаянным развратником и, естественно, пути его и супруги того дворянина не могли не пересечься.

Так оно и случилось.

Дворянин довольно часто отлучался по делам, и лишь только он выезжал за ворота имения, как доверенная служанка его супруги спешила в монастырь с приглашением занять его место за столом и в кровати.

Помимо большой дороги, существовал еще и короткий путь из монастыря в имение — по тропинке, пролегающей через овраг, который служил естественной границей между имением и монастырскими землями.

Встречи супруги дворянина и сластолюбивого аббата продолжались уже довольно долгое время, прежде чем случай, как это всегда рано или поздно происходит, не позволил соседу обманутого мужа стать свидетелем того, как однажды на рассвете аббат крадучись вышел из дома дворянина и поспешил к монастырю по тропинке, что вела через овраг. Они были добрыми друзьями, и сосед не счел нужным скрывать от дворянина то, чему он стал невольным свидетелем.

Первым желанием вспыльчивого дворянина было пойти в монастырь и убить негодяя, осквернившего его домашний очаг, но по зрелому размышлению, осознав, что основной виновницей является все же его супруга, он, к тому же вняв словам соседа, напомнившего об ответственности за удовольствия подобного рода, решил повременить с убийством аббата по крайней мере до того, как тот будет пойман с поличным.

Не став дожидаться слепого случая, дворянин сообщил жене, что завтра уезжает на несколько дней в Орлеан. Распутница, едва скрывая радость, направилась в свою комнату, где в это время служанка занималась уборкой, и сказала ей: «Завтра в десять».

Дворянин, подойдя к полуоткрытой двери, хорошо разобрал эти слова, смысл которых был ему совершенно ясен. Когда же через несколько минут служанка поспешила по тропинке к монастырю, никаких сомнений в реальности завтрашнего свидания уже не оставалось.

Утром следующего дня он уехал. Миновав монастырь, дворянин свернул с большой дороги и поскакал к имению своего друга…

Когда наступили сумерки, несколько крестьян, нанятых соседом, вырыли поперек тропинки, соединяющей имение и монастырь, огромную яму, которую сверху прикрыли ветвями и дерном.

Примерно в половине десятого друзья, затаившись в кустах на дне оврага, начали ждать… И тут, как на беду, откуда ни возьмись появляется волк, который, пробегая по оврагу, проваливается в яму, приготовленную совсем для другого зверя! Пришлось спешно поправлять покрытие ямы и прятаться, так как уже послышались приближающиеся со стороны монастыря шаги.

Аббат, как и следовало ожидать, упал в яму, где уже сидел волк. Судя по обоюдному молчанию, и он, и зверь были до того напуганы, что пока не предпринимали никаких действий.

Дворянин же приблизился к яме с целью выпустить оттуда волка и заколоть кинжалом аббата. Сосед начал уговаривать его не убивать священника, а лишь оскопить его, чтоб впредь неповадно было осквернять честные дома, но тут послышались быстрые и легкие шаги, на этот раз со стороны имения, и друзья снова спрятались в кустах. Это была служанка, посланная своей нетерпеливой госпожой поторопить аббата приступить к своей ночной службе. Как и следовало ожидать, служанка присоединилась к волку и аббату, а еще через четверть часа им составила компанию изнывающая от страсти супруга дворянина.

Сосед стал сокрушаться о том, что не позаботился о лестнице или хотя бы о веревке, с помощью которой можно было бы извлечь из ямы ее пленников.

Дворянин посоветовал сходить в его имение и взять там все необходимое. Простодушный сосед ушел, а дворянин, порадовавшись тому, что его друг не будет втянут в дело об убийстве, быстро забросал яму сеном из прошлогоднего стога и поджег…

В ту же ночь он уехал и несколько месяцев пребывал за границей.

Оттуда он послал на имя короля пространное письмо, в котором изложил суть происшедшей трагедии и попросил монаршей милости.

Говорят, что Людовик XIII, подписывая указ о помиловании, заметил: «Кого мне действительно жалко, так это волка».

После аплодисментов Мадлен заметила:

— Все же мне кажется, что я где-то слышала подобную историю…

— О мадам, — развел руками Арамис, — пока на земле не перевелись волки, похотливые священники и развратные жены, эта история, увы, обречена на постоянное повторение…

5

— Как, впрочем, и та история, которую я хочу предложить вашему вниманию, — проговорила Мадлен. — Итак… В Париж из провинции приезжают двое молодых людей, двое братьев, с рекомендательными письмами к мсье Дезессару, как вы знаете, командиру полка королевских гвардейцев…

Молодые люди имели довольно благородную внешность, к тому же выглядели прирожденными воинами, а под их рекомендациями поставили свои подписи настолько уважаемые люди, что оба они были незамедлительно зачислены в этот славный полк.

Как водится, новички ознаменовали начало своей службы шумной пирушкой в трактире на площади Сен-Сюльпис, где по такому случаю собралось немало их новых товарищей по оружию. Пирушка закончилась довольно поздно, и когда шумная ватага гвардейцев наконец-то покинула трактир, площадь, такая оживленная в дневные часы, была пуста, и лишь в отдалении можно было увидеть карету строгих очертаний, без гербов на дверцах и с погашенными фонарями.

От кареты отделилась стройная женская фигура, которая уверенно направилась к младшему из братьев. Старший в это время разговаривал с одним из гвардейцев, который, как лишь сейчас выяснилось, был не только земляком новичков, но и дальним родственником. Увлеченные разговором, они заметили отсутствие младшего из братьев тогда, когда карета уже поворачивала за угол близлежащей улицы.

Гвардейцы не придали особого значения исчезновению юноши, предположив с известной долей уверенности, что он решил завершить праздничный вечер любовным приключением. Это было в порядке вещей, и они ограничились лишь завистливыми восклицаниями в адрес счастливчика, которому так везет с первых же дней парижской жизни.

Но когда юноша не явился в казарму к утреннему разводу караулов, брат, знавший его как человека долга, а не какого-нибудь забулдыгу, встревожился не на шутку.

Однако где искать его в этом большом и чужом городе? Карета… Их здесь сотни, таких карет, да еще без гербов, указывающих на имя владельца…

Оставалось лишь бродить по улицам в слепой надежде… на что?

Новоявленный родственник вызвался сопровождать его, и когда они проходили по набережной Сены возле моста Менял, им на глаза попалась небольшая толпа горожан, в центре которой, судя по отрывочным репликам зевак, лежал утопленник, только что выловленный из реки.

Протолкавшись сквозь толпу, гвардейцы увидели, к своему ужасу, посиневшее тело того, кого искали. На юноше была ночная сорочка из тонкого батиста, окрашенная кровью в том месте, которое соответствовало области сердца. Все говорило о том, что он был убит при обстоятельствах, сопутствующих любовному приключению, особенно если учесть наличие ночной сорочки, которую он, несомненно, надел в том доме, куда его доставила таинственная карета. Обо всем прочем можно было только строить догадки.

Юношу похоронили и устроили поминальный ужин в том самом трактире на площади Сен-Сюльпис, откуда начался его последний в этой жизни путь…

На этот раз, когда они выходили из трактира, площадь была совершенно пустынной. И тем не менее, один из гвардейцев, участвовавших в поминках, не явился к утреннему разводу, а на следующий день его тело было выловлено из Сены.

На покойном была батистовая ночная сорочка. В области сердца виднелось кровавое пятно.

Было совершенно ясно, что оба эти убийства совершены одним и тем же человеком, а скорее всего шайкой убийц, устроивших охоту на молодых гвардейцев.

Шевалье Дезессар, командир полка, имел по этому поводу длительную беседу с начальником полиции Парижа. Они разработали довольно дерзкий, но рискованный план выявления злодеев, в котором должен был сыграть решающую роль один из гвардейцев, разумеется, добровольно, учитывая особую ее опасность.

Эту роль вызвалось исполнить немало молодых гвардейцев, желающих отомстить убийцам за смерть своих товарищей, но предпочтение было отдано тому, кто имел больше оснований для мести, — старшему брату первой жертвы.

Через несколько дней в трактире на площади Сен-Сюльпис гвардейцы устроили шумную пирушку.

Когда уже совсем стемнело и площадь обезлюдела, из боковой улицы выехала черная карета без гербов на дверцах и остановилась невдалеке от трактира.

Вскоре на площадь высыпали гвардейцы, которые, против обыкновения, не останавливались перед трактиром для пьяной болтовни, а сразу же расходились в разные стороны небольшими группами.

Последним из трактира вышел, покачиваясь, высокий молодой гвардеец. Он остановился посреди безлюдной площади, будто бы раздумывая, куда направить свои стопы, и тут к нему подошла женщина.

— Вас ждут, — проговорила она.

— Кто меня тут может ждать? — удивленно спросил заплетающимся языком брат убитого.

— Прекрасная дама.

— Какая еще дама? Вы, верно, шутите, мадемуазель! Я не договаривался ни с какой дамой!!

— Тише. Она ждет вас в карете. Пойдемте… Или вы боитесь?

— Кто, я боюсь?! Я?! Вперед!

В карете сидела женщина, которую он не мог разглядеть, но ощутил пьянящий запах дорогих духов.

— Я ждала вас, — проговорила она мелодичным высоким голосом, позволяющим предположить, что дама достаточно молода.

Карета помчалась по пустынным улицам. На безопасном расстоянии за ней следовали экипаж с агентами полиции и конные гвардейцы.

Карета остановилась возле двухэтажного дома на левом берегу Сены. Дама в сопровождении гвардейца вошла в дом и легко взбежала по широкой, устланной ковром лестнице на второй этаж. Следом за ними шла камеристка, та, которая пригласила гвардейца в карету.

Они вошли в спальню. Камеристка тут же начала раздевать свою госпожу, которая при свете лампы оказалась красавицей не старше двадцати пяти лет. Казалось, что природа создала ее специально для любовных утех. Гвардеец искренне любовался высокой грудью, тонкой талией, круглыми коленями, всем ее прекрасным телом, будто выточенными талантливым ваятелем из глыбы розового мрамора. Когда он снял с себя всю одежду, камеристка подала ему ночную сорочку из тонкого батиста, отороченную кружевами.

В ответ на его отрицательный жест дама твердо проговорила:

— Наденьте эту сорочку. Я желаю любить вас таким.

Гвардеец послушно надел сорочку, которая казалась ему мертвецким саваном, и, повинуясь повелительному жесту дамы, прилег на широкую кровать.

Камеристка вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Обнаженная дама подошла к нему, задрала подол сорочки и села сверху, издав сладострастный стон…

Через час непрерывных любовных игр она вышла из спальни. Гвардеец понял, что приближается самый решающий и самый опасный эпизод в его игре.

Когда скрипнула дверь, он притворился спящим, весь обратившись в слух. Осторожные шаги слышны все ближе и ближе… Слегка раскрыв веки, он увидел даму с длинным стилетом в руке. Вот она замахнулась для смертельного удара, но в самый последний миг, когда оружие уже направлялось в его сердце, гвардеец резко откатился в сторону и, схватив покрывало, набросил его на голову убийцы. Она издала отчаянный вопль, пытаясь высвободиться, но он крепко обхватил ее и не выпускал до того момента, пока в спальню не вбежали полицейские и его друзья-гвардейцы…

Вот и все.

— Но чем же закончилась эта история? — спросил де Лозен. — Я имею в виду возмездие злу.

— Костер, — коротко ответила Мадлен. — И без предварительного отсечения головы.

— А как она объясняла на допросах мотивы своих злодеяний? — поинтересовался Лафонтен.

— Никак. Женский каприз.

6

— В своем замке, расположенном в живописной долине Луары, — начал Шарль Перро свой рассказ, — жил когда-то один очень богатый и могущественный сеньор, который отличался от всех окружающих тем, что у него росла борода синего цвета, за что его и прозвали, естественно, Синей Бородой.

Люди, как правило, боятся всего невиданного и непонятного, поэтому Синюю Бороду избегали все: и мужчины, и женщины, и даже собаки, которые, как известно, наделены даром ощущения свойств человеческих характеров.

Синяя Борода был несколько — пять или шесть — раз женат, но все его жены бесследно исчезали, и эта тема обсуждалась соседями, пожалуй, не реже, чем тема цвета его дивной бороды.

Впрочем, кто знает, может быть, все его жены были, как на подбор, неуживчивыми, сварливыми мизантропками, которые не могли ужиться с этим в общем-то благообразным человеком, если, конечно, не обращать внимания на его бороду. Что ж, все может быть… Но на всякий случай все старались держаться от этого человека подальше.

Ближайшей соседкой Синей Бороды была одна знатная дама, вдова, имевшая четверых детей. Двое ее сыновей служили в Париже мушкетерами, а две красавицы дочери находились при ней.

Синяя Борода как-то обратился к даме с просьбой выдать за него одну из ее дочерей, но получил решительный отказ. Несмотря на это, он вскоре пригласил обеих девушек вместе с их матерью, а также друзьями и подругами, в свой замок на праздник, который продолжался целую неделю.

Младшая дочь дамы, девушка своевольная и несколько легкомысленная, на четвертый день своего пребывания в замке, вдруг подумала о том, что борода у хозяина в общем-то не такая уж и синяя, если присмотреться поближе, а то, что о нем говорят… мало ли что могут сказать соседи, добрая половина которых — завистники и сплетники…

Короче говоря, девушка заявила матери и сестре, что желает выйти замуж за Синюю Бороду. Те пытались ее урезонить, но все их доводы были напрасны, и вскоре состоялась пышная свадьба.

Синяя Борода был ласков и нежен с молодой женой, которая не могла налюбоваться окружающей ее роскошью и нарадоваться своим положением хозяйки несметных богатств.

Спустя месяц после венчания Синяя Борода сообщил жене, что уезжает на несколько дней. Он просил ее не скучать в его отсутствие и позволил пригласить в замок подруг, чтобы те скрасили ее одиночество. Перед отъездом он вручил ей ключи от всех помещений замка, от всех кладовых, ларцов и сундуков, запретив лишь входить в одну маленькую комнату. Молодая жена пообещала выполнить все его указания, и Синяя Борода покинул замок.

На следующий же день после его отъезда новоявленная хозяйка замка созвала гостей и устроила пышное празднество. Пока гости веселились и восхищались убранством многочисленных залов и галерей, жена Синей Бороды только и думала, что о маленькой комнате, куда ей был запрещен доступ. Эта мысль не давала ей покоя, она буквально изводила ее, и в конце концов молодая женщина поспешно сбежала вниз по винтовой лестнице к основанию одной из башен, где располагалась та самая маленькая комната, куда ей было так строго запрещено входить.

Она повернула ключ в замке и вошла внутрь комнаты, пол которой был покрыт плотным слоем запекшейся крови, а на стенах развешаны тела шести жен Синей Бороды, шести ее несчастных предшественниц…

Задрожав от ужаса, седьмая жена выронила ключ, затем, подняв его с пола, быстро заперла дверь и побежала в свои покои. Там она заметила, что ключ испачкан кровью, но как она ни старалась вытереть пятно, оно неизменно проступало вновь…

На следующий день вернулся из поездки хозяин замка. Жена, преодолев свое душевное состояние, встретила его так, как, наверное, подобает всем женам встречать мужей, но у нее при этом так дрожали руки, что Синяя Борода нахмурился и пытливо заглянул ей в глаза.

— У нас все в порядке, дорогая? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. Верните мне, пожалуйста, ключи от всех комнат.

— Вам они нужны именно сейчас?

— Да, моя дорогая. Именно сейчас.

Она покорно склонила голову и вышла.

Взяв ключи, она заглянула в комнату, где находилась гостившая у нее старшая сестра, и быстро проговорила:

— Анна, ступай поскорее на башню и посмотри, не едут ли наши братья. Они обещали прибыть из Парижа сегодня днем. Мне грозит смерть.

Анна взбежала на верхнюю площадку сторожевой башни.

— Никого нет! — крикнула она оттуда. — Дорога безлюдна!

Младшая сестра тяжело вздохнула и направилась туда, где ее ждал грозный муж.

— Почему он в крови? — спросил Синяя Борода, рассматривая ключ. — Вы входили в маленькую комнату, — добавил он с дьявольской улыбкой. — Вы входили туда… Что ж, сударыня, теперь вы там и останетесь. Навсегда. В приятном обществе, не правда ли?

Молодая женщина, рыдая, бросилась ему в ноги. Ее слезы могли бы, наверное, тронуть и камень, но сердце злодея было тверже камня.

— Позвольте мне хоть помолиться перед смертью! — взмолилась она.

— Хорошо, — согласился Синяя Борода. — Я дарю вам еще семь минут жизни. Поторопитесь.

Бедняжка побежала в башню и, выглянув в амбразуру, окликнула сестру.

— Пока никого нет! — ответила та. — Вон клубы пыли на дороге!.. Нет, это стадо овец…

— Время пришло! — послышался голос Синей Бороды. — Готовьтесь, сударыня!

— Едут! — донеслось с верхней площадки башни. — Они едут!

И она отчаянно замахала руками, стараясь дать понять братьям, что она не просто приветствует их, а взывает о помощи.

Они поняли, чего от них ждут, и пришпорили своих коней. Вот они уже проскакали по грохочущему подъемному мосту, вот они вихрем ворвались во внутренний двор замка… А Синяя Борода уже приближался к своей седьмой жене, поигрывая огромным мясницким ножом.

Она попыталась было увернуться от него, но злодей загнал ее в угол, затем схватил за волосы и откинул ей голову назад, готовясь полоснуть по шее отточенным лезвием…

В этот момент Анна бросилась на него и повисла сзади, как борзая на медведе во время охоты. Синяя Борода, взревев, отшвырнул ее в сторону, но тут перед ним выросли два королевских мушкетера с обнаженными шпагами в руках. Он попытался было прикрыться полубесчувственным телом жены, как щитом, но клинок старшего из братьев успел пробить ему горло…

Молодая вдова унаследовала все богатства Синей Бороды. Она дала приданое старшей сестре, и та вскоре обвенчалась с полковником королевской армии, каждому из братьев она помогла добиться продвижения по службе, а сама через некоторое время вышла замуж за достойного человека, который навсегда избавил ее от пережитых ужасов положения седьмой жены Синей Бороды.

Когда затихли уже ставшие традиционными аплодисменты в честь рассказчика и победившей справедливости, Анжелика задумчиво проговорила:

— Мне кажется, мсье Перро, эту историю следовало бы издать, чтобы ее читали наши правнуки и учились на наших, а не на собственных ошибках…

— А эти слова напечатать на первой странице в виде предисловия! — подхватила Луиза.

7

— Мы, к сожалению, слишком редко и неохотно учимся на ошибках наших предков, — продолжила она, — вместо того, чтобы с благодарностью пользоваться этим драгоценным наследством.

Так всегда говорил старый рыцарь, дедушка, поучая внуков, моих старших братьев. Я тогда, в детстве, понимала далеко не все из его слов, но со временем мне открылись заложенные в них простые и вечные истины… Дедушка любил повторять, что весы должны быть одинаковыми для всех, иначе мы никогда не поймем разницу между добром и злом.

При этом, добавила Луиза, он рассказывал нам, детям, одну историю из времен Древнего Рима, когда после изгнания преступного царя Тарквиния Гордого настала новая эра, эра республики, которой вместо царя стали управлять двое избранных народом консулов: Брут и Коллатин.

Тарквиний, не желая мириться с таким положением вещей, послал в Рим делегацию, которая официально заявила в сенате, что изгнанный царь отказывается от престола и не таит зла на тех, кто его изгнал. Единственная просьба бывшего монарха — вернуть ему личное имущество. Сенат принимает решение удовлетворить эту просьбу, однако посланцы всячески затягивают переговоры, чтобы выиграть время, необходимое для организации заговора против республики.

И это им удалось. К заговору примкнула часть сенаторов, а кроме того, в числе заговорщиков оказались двое сыновей консула Брута и двое племянников консула Коллатина. Таким образом возникла странная ситуация, когда верховная власть республики оказалась связанной кровными узами с теми, кто замыслил ее ликвидировать.

Счастливый случай помог подавить мятеж в самом зародыше. Схваченные мятежники предстают перед народным собранием. Из сострадания к Бруту принимается решение ограничиться изгнанием из Рима его сыновей-заговорщиков.

Брут, будто не слыша этого вердикта, обращается к сыновьям:

— Тит! Валерий! Почему вы не отвечаете на обвинения?

Сыновья молчат.

Повторив трижды свой вопрос, Брут обращается к ликторам:

— Действуйте как надлежит!

Исполнители судебных вердиктов, не обращая внимания на крики ужаса, которые издает сердобольная толпа, хватают юношей, срывают с них одежду, секут розгами и рубят головы.

Коллатин пытается выгородить своих племянников, но его лишают за это консульского звания, а все изменники независимо от их связей и положения приговариваются к смерти.

Как говорил мой дедушка, закончила Луиза свой рассказ, наказывается не сын, брат или сосед, а измена, предательство, вероломство, так что пожалеть при таких обстоятельствах сына — значит пожалеть зло, совершить то, что является еще большим злом…

Когда смолкли аплодисменты, Арамис, глядя на Луизу, задумчиво проговорил:

— Как все же обманчива внешность…

— А разве Жанна д’Арк имела какое-то сходство с Гераклом? — насмешливо поинтересовалась Катрин.

8

— История, которую я намерен поведать столь высокому собранию, — проговорил де Грие, — произошла сравнительно недавно, лет пять назад, в Париже…

На Медвежьей улице до последнего времени проживала в небольшом двухэтажном доме мадам Маржолен, вдова главы цеха кондитеров, женщина набожная и добродетельная. Она регулярно посещала богослужения в церкви Сен-Ле и делала довольно значительные пожертвования, если рассматривать их в соотношении к ее не такому уж большому состоянию.

Отправляясь в тот день к вечерне, вдова, естественно, не подозревала, что на чердаке ее дома находится человек, проникший туда с весьма и весьма недобрыми намерениями. Он мог бы в отсутствие хозяйки пошарить по ее шкафам и сундукам в поисках добычи, тем более что ему было хорошо известно расположение всех комнат в доме. Но ему было известно еще и то, что на первом этаже находится прислуга, а потому он, не желая открывать свое присутствие шумом взлома замков, счел за лучшее подождать возвращения хозяйки, а с нею и ключей, и ночного времени, когда все вероятные свидетели улягутся спать.

Вдова возвратилась с вечерни и вскоре легла спать.

Преступник неслышно вошел в ее спальню и попытался вытащить из-под подушки связку ключей. Вдова спала чутко, и попытка достать ключи разбудила ее. Ночь была лунной, поэтому она хорошо разглядела человека, склонившегося над ее кроватью.

Разглядела и узнала, но, крайне потрясенная, она не могла вымолвить ни слова. Он потребовал у нее ключи. Она лишь замотала головой и потянулась к шнуру колокольчика. Преступник выхватил нож и стал наносить ей частые удары в лицо, в грудь и в шею. Убедившись в том, что мадам Маржолен уже не подает признаков жизни, он схватил связку ключей и начал шарить по шкафам и сундукам…

Взяв все, что он смог найти, преступник спрятал в чулане свою пропитанную кровью рубаху и спустился по лестнице черного хода. Когда он выходил из дома, его увидела и узнала старая служанка, которая рассказала об этом лейтенанту полиции, явившемуся утром на место убийства.

Полицейский почему-то не придал значения ее словам, сосредоточив все свое внимание на осмотре тела и спальни убитой. На залитой кровью постели он нашел кусочек кружевного жабо, под ногтями покойной — несколько волосков, а в камине — окровавленный нож, орудие убийства.

Он допросил всех слуг и пришел почему-то к выводу, что убийство определенно совершил кто-то из них, а не человек, пришедший извне. Скорее всего, этот вывод был продиктован тем соображением, что человека, который мог проникнуть в дом извне, еще нужно обнаружить, а прислуга — вся налицо, и незачем далеко ходить…

Больше всех не понравился лейтенанту привратник Бурже, у которого был найден нож такого же типа, как и окровавленный нож, найденный в камине. Но что из этого может следовать? Однако бравый лейтенант, видимо, был на этот счет несколько иного мнения…

Кусочек кружевного жабо точно подходил к найденной в чулане рубашке убийцы, где недоставало именно такой детали. Несколько белошвеек, привлеченные полицией для сопоставления белья привратника Бурже с этой рубашкой, в один голос заявили, что все рубашки привратника имеют совершенно иной фасон, а — самое главное — иной размер, но и этот довод не повлиял на полицейскую предубежденность. Волосы, обнаруженные под ногтями убитой, не были признаны цирюльниками, привлеченными для их анализа, волосами Бурже.

При этом лейтенант почему-то пропустил мимо ушей показания старой служанки, утверждавшей, что она в ночь убийства видела выходящего из дома человека, который был отнюдь не привратником Бурже.

Она узнала в нем некоего Жавеля, бывшего слугу, изгнанного вдовой примерно полгода назад за воровство. И тем не менее никто не удосужился поискать этого Жавеля. Полицию больше устраивало ничем не подтвержденное обвинение привратника.

Суд признал Бурже уличенным в тяжком преступлении и вынес вердикт: казнь через колесование с предварительными ординарными и чрезвычайными пытками.

Адвокат осужденного подал апелляционную жалобу. Состоялось еще одно судебное заседание, которое постановило приостановить исполнение казни, но подвергнуть обвиняемого пыткам, что и было сделано.

Вскоре Бурже умер во время очередного допроса.

А через некоторое время настоящий убийца, Жавель, был арестован за кражу и на допросе признался еще и в убийстве вдовы Маржолен…

Такая вот печальная история, высокочтимые дамы и кавалеры… И кто возьмется точно определить, чье зло больше: подлинного убийцы вдовы или же правосудия, убившего просто так, походя, из собственной лености и глупости ни в чем не повинного человека?

— А подлинный убийца понес наказание? — спросил Шарль Перро.

— Да. Его колесовали.

— Значит, ненаказанным осталось лишь зло, причиненное правосудием, — покачал головой знаменитый сказочник. — Я не удивлюсь, если тот доблестный лейтенант полиции и судьи привратника Бурже в один прекрасный день соберутся где-нибудь за одним столом и отведают ядовитых грибов. С Богом ведь не договоришься…

— А когда они соберутся за столом, пусть позовут в гости тех судей, которые отправили на костер моего мужа, графа де Пейрака, — добавила Анжелика.

— Ваш рассказ будет посвящен судьям? — поинтересовался Пегилен де Лозен.

— Правосудию, — поправила Анжелика. — По правде говоря, я собиралась рассказать совсем другую историю, но то, что поведал сейчас шевалье де Грие, растравило еще свежую рану…

9

— В 1528 или в 1529 году, — начала она свой рассказ, — английский король Генрих VIII вдруг решил развестись со своей супругой Екатериной Арагонской, с которой он прожил около двадцати лет.

К такому серьезному и неожиданному решению его подтолкнуло появление при дворе новой фрейлины, очаровательной пересмешницы Анны Болейн. Девушка была очень не проста ни по происхождению, ни по образу мыслей, ни по опыту придворной жизни, который она приобрела в ранней юности у нас, при дворе Франциска I, что уже говорит само за себя…

Генрих VIII видел действительность лишь такой, какой желал ее видеть, так что он вдруг проникся искренним убеждением в том, что Анна Болейн — существо иного порядка, чем все прочие женщины, а посему она непременно должна стать его законной женой.

Эта нелепая мысль завладела всем его существом, и он со свойственной ему решительностью начал воплощать ее в жизнь.

Анна Болейн, вдруг представив себя королевой Англии, не уставала подогревать брачный азарт короля.

Когда Генрих VIII начал хлопотать перед Папой о разводе с опостылевшей супругой, тот благоразумно уклонился от прямого ответа на этот вопрос, не желая ссориться из-за неуемной похоти «этого борова» с императором Священной Римской империи, который доводился племянником Екатерины Арагонской.

И когда Генриху надоело ждать от Ватикана разрешения на развод, да еще когда при этом объект вожделения уклоняется от близости, ссылаясь на головную боль, которая пройдет только после брачной церемонии, азартный монарх отменяет власть Папы Римского и объявляет себя главой новой Церкви на всей вверенной ему Богом территории.

Так в Англии состоялась Реформация и родилась Англиканская церковь.

Развод Генриха с Екатериной Арагонской был оформлен в течение одного дня как раз накануне его свадьбы с Анной Болейн.

Но очень скоро неуемный английский король начал тяготиться свалившимся на него счастьем и принялся обдумывать способы избавления от наскучившей ему красотки, которая мало того что проявляла недопустимую независимость суждений, так еще и родила ему дочь вместо обещанного сына.

И вот, недолго думая, Генрих VIII обвиняет свою августейшую супругу в измене, вернее, в многочисленных изменах! Количество любовников неуклонно растет, уже перевалив за сотню. Король даже пишет драму на эту тему и разыгрывает ее перед своими придворными. Правда, в какой-то момент он все же опомнился и отозвал обвинения некоторой части придворных в преступной связи с королевой.

Королевский прокурор под диктовку своего патрона написал обвинительный акт, где утверждалось, что имел место заговор с целью убийства короля. Королева обвинялась в любовной связи с придворными Норейсом, Брертоном, Вестоном, с музыкантом Смитоном и с ее родным братом Джорджем Болейном. Все эти люди, как значилось в акте, вынашивали злодейские замыслы против монарха и его власти.

Суд, не смущаясь полным отсутствием улик, приговорил всех упомянутых в обвинительном акте к так называемой «квалифицированной» казни — повешению, снятию еще живыми с виселицы, сожжению внутренностей, четвертованию и обезглавливанию.

Королеву Анну и ее брата судила специально назначенная комиссия, которая приговорила ее к сожжению, как ведьму, или к обезглавливанию, если будет на то воля короля.

Джорджа Болейна ожидала «квалифицированная» казнь.

Правда, всем осужденным дворянам милостью короля была назначена обычная казнь — отсечение головы.

Англию ожидал еще один королевский сюрприз.

Дело в том, что там головы отсекали топором, в то время как у нас — мечом.

Генрих, не желая ни в чем уступать французам, приказал впредь казнить англичан тоже с помощью меча. Это нововведение решено было опробовать на нежной шее некогда обожаемой Анны Болейн. В Англии не нашлось достаточно опытных специалистов, так что палача заказали в Кале и доставили в Лондон, где он с блеском продемонстрировал свое ужасное искусство.

Головы у Анны Болейн как не бывало!

А в день ее казни Генрих обвенчался с новой избранницей…

И дело тут не столько в характере того или иного короля, а в самой природе государственного правосудия, которое будет неправедным до тех пор, пока судьи не начнут бояться Бога больше, чем они боятся своих королей…

Анжелике аплодировали долго и горячо.

10

— Моя история, — начал Лафонтен, — вернее, не моя история, а история тех людей, о которых я хочу вам рассказать, имела место здесь, в Париже, на одной из самых красивых его улиц, где живут одни лишь аристократы…

Я изменю подлинные имена героев этой истории, чтобы лишний раз не тревожить тех из них, кто остался в живых после ее завершения.

Итак, виконт де Валломбрез деятельно готовится к скорой свадьбе дочери с сыном своего старинного друга. Будущий зять, молодой барон де Шавиньи, хорош собой, неглуп, богат, но поразительно скучен и педантичен, так что трудно было бы предположить, что женщина, которая будет обедать в его обществе много лет подряд, сохранит не то чтобы веселый нрав, а хотя бы просто душевное равновесие.

Амалия, дочь виконта Валломбреза, не задумывалась о таких вещах, когда давала согласие на этот брак. Эта девятнадцатилетняя красавица желала прежде всего освободиться от отцовской опеки, а педантичность будущего супруга представлялась ей скорее положительным, чем отрицательным свойством, потому что поведение такого человека достаточно легко предсказать наперед, а следовательно, за его спиной можно вволю срывать цветы удовольствий, не опасаясь, что он обернется раньше времени…

В свите ее отца состоит некий де Каюзак, бретер, человек, напрочь лишенный понятий о чести и совести, но время от времени оказывающий виконту услуги самого деликатного свойства… Я имею в виду услуги с применением оружия, а не те, о которых подумал мсье де Лозен, судя по его лукавой улыбке…

Этот де Каюзак не раз пытался соблазнить дочь своего патрона, но Амалия резко отвергала такие попытки, частично из-за неравенства в происхождении, частично из чувства брезгливости, которое у каждого нормального человека вызывает наемный бретер, а частично — и, может быть, в гораздо большей степени, чем первые два соображения, из нежелания отдавать свою девственность первому встречному, тогда как она является едва ли не основной частью приданого невесты.

Но вот прихотливая судьба приводит в особняк де Валломбреза молодого и знатного красавца де Гранлье, сына одного из влиятельнейших сановников, к тому же весельчака и острослова. Увидев его, Амалия испытала неведомый ей ранее сердечный трепет и горько пожалела о своем согласии на брак с бароном де Шавиньи, который теперь, при сравнении с блистательным де Гранлье, показался ей не только скучным, но еще и глуповатым, не говоря уже о том, что он плохо выговаривал букву L, а это в большом свете уже могло быть чревато нежелательными последствиями.

Де Гранлье также не остался равнодушным к очарованию Амалии, а когда смог по достоинству оценить живость ее ума, утратил покой, кляня несправедливую судьбу за то, что не встретил девушку до ее обручения, за то, что Валломбрез ранее не вывозил в свет свою подросшую дочь, за то, что Шавиньи опередил его, причем всего лишь на две недели…

Однако он не намерен был сдаваться. И вскоре на приеме, устроенном Валломбрезом в честь дня рождения дочери, объяснился с ней и не только услышал ответное признание в любви, но и получил подтверждение его в виде жаркого поцелуя.

Де Гранлье тут же предложил Амалии отказать своему жениху, а она сказала, что отец, с его крутым нравом, не потерпит такого грубого нарушения его планов, тем более что речь пойдет об оскорблении сына его старого друга.

Тогда влюбленный заявил, что вызовет жениха на дуэль. Амалия резонно заметила, что, во-первых, неизвестно еще, кто погибнет на этой дуэли, а кто останется в живых, а во-вторых, за дуэль можно поплатиться Бастилией… Нет, сказала она, подумав, можно ведь найти и другие способы…

Какие именно — она еще не знала, но можно поручиться за то, что темная тень уже пробежала по ее сердцу. И как бы в подтверждение этому к ней, как только отошел в сторону де Гранлье, подошел де Каюзак и негромко проговорил:

— Я все слышал, мадемуазель Амалия. И все видел.

— Так что, — с вызовом спросила она, — теперь вы намерены это рассказать моему отцу? Идите. Я не задерживаю вас, мсье.

— Вы не поняли меня, мадемуазель. Я намерен не доносить, а помочь в вашем деле.

— Помочь? Но как?

— Вы не догадываетесь?

— Догадываюсь… Но что вы потребуете взамен?

— О, сущий пустяк — для вас, не для меня…

— Но что именно?

— Чтобы вы относились ко мне с большей благосклонностью, не более того.

— Если так, то… я согласна.

— Вот и отлично. От вас потребуется лишь написать своему жениху записку с просьбой прийти в сад, что позади вашего дома, к восьми часам вечера для очень важного разговора. Записку пометьте завтрашним числом.

— И это все?

— Да.

Она тут же прошла в свой будуар, написала требуемое и, возвратившись, вручила записку де Каюзаку.

Около восьми часов вечера следующего дня молодой барон де Шавиньи был убит в темном переулке неподалеку от особняка Валломбреза.

А еще через день в дверь будуара Амалии постучался де Каюзак. Она впустила его и, закрыв дверь на задвижку, спросила:

— Все в порядке?

— Да, мадемуазель. Как вам уже известно.

— Вас никто не видел?

— Ни одна душа.

— Благодарю вас, Каюзак. Я ваша должница.

— И когда же вы намерены отдавать свой долг, мадемуазель Амалия?

— Я… а что вы имеете в виду?

— То же, что и вы, мадемуазель.

— Речь шла всего лишь о благосклонности, не так ли?

— Да. Но должна же благосклонность хоть в чем-то выражаться, верно?

— Что ж, я… могу поцеловать вас…

Как недавно выразился несравненный Ларошфуко, тот, кто сорвет у женщины поцелуй и не добьется большего, достоин лишь сожаления. Каюзак сорвал поцелуй, после чего опрокинул красавицу на банкетку и решительно взял то, что она так старательно берегла для своего будущего мужа.

После его ухода Амалия всплакнула по поводу утраченной части приданого, но сразу же утешилась мыслью о том, что теперь путь к браку с де Гранлье свободен от каких-либо препятствий. Что же касается девственности, то существует же немало уловок, известных пылким красавицам еще с незапамятных времен…

И вот приходит день ее свадьбы с де Гранлье.

По замыслу Амалии, на брачное ложе вместо нее взойдет — в полной темноте, разумеется — доверенная служанка, девственница, сложением очень схожая со своей молодой госпожой. Примерно через полчаса после дефлорации она под благовидным предлогом выйдет из спальни, а ее место займет новобрачная, которая утром мастерски разыграет смущение по поводу расставания с девичеством.

Брачный пир заканчивается. Молодые идут в спальню. Амалия просит мужа погасить все светильники, после чего выходит в туалетную комнату, а вместо нее на ложе возвращается служанка.

Амалия через гардеробную выходит в будуар, где ждет выхода из спальни служанки. Проходит полчаса, час, полтора. Амалия в тревоге выглядывает в коридор. К ней тут же подходит неизвестно откуда взявшийся де Каюзак.

— Я все знаю, мадемуазель… вернее, мадам, — говорит он. — И готов помочь…

— Но как? — в полной растерянности спрашивает Амалия.

— Это мое дело, — отвечает де Каюзак. — Только сейчас плата вперед.

— Послушайте, вы…

— Или я ухожу, и тогда выпутывайтесь сами, если сумеете.

Она идет с ним в какую-то каморку, где он грубо берет ее, прислонив к дверному косяку, а затем поспешно уходит. Через минуту слышатся крики: «Пожар! Горим!», откуда-то тянет дымом, коридоры наполняются перепуганными полусонными людьми. Вот к своей комнате опрометью пробегает служанка.

Амалия бросается в будуар, затем через гардеробную и туалетную пробирается в спальню, где не застает мужа, который вышел, как она догадалась, через другую дверь. Она выходит в коридор, где сталкивается с ним. В этот момент доносятся громкие крики с той стороны, где расположена комната служанки.

Молодые спешат туда и видят множество людей, окруживших бездыханное тело девушки с кинжалом в груди и схваченного убийцу — де Каюзака.

Амалия хотела было спрятать лицо на груди мужа, но он отстранил ее, всматриваясь в перстень на пальце убитой.

— Это мой перстень, — срывающимся голосом проговорил он. — Полчаса назад я надел его на этот палец… Значит…

— Значит, полчаса назад твоя милейшая супруга стонала в моих объятиях, а ты наслаждался ее служанкой, — осклабясь, продолжил де Каюзак.

Через две недели он был казнен…

— А что же остальные? — спросила Катрин.

— Де Гранлье уехал в какую-то отдаленную колонию, — ответил Лафонтен. — Старый Валломбрез от огорчения получил удар и вскоре умер…

— Не томите, мсье де Лафонтен, — взмолилась Луиза.

— А… — пряча улыбку, проговорил Лафонтен. — Вот вы о ком… Амалия после того, что произошло, не отравилась, не выпрыгнула из окошка, даже не ушла в монастырь. Она уехала в Англию, где стала фавориткой одной очень высокопоставленной особы. Так-то… Я всегда говорил, что злодейская натура — это уже навсегда, и ее невозможно ни усовестить, ни исправить. Впрочем, как и всякую другую натуру.

Если позволите, я в придачу к своему мрачному рассказу поведаю вам одну короткую притчу…

Присутствующие выразили самое горячее согласие, и Лафонтен проговорил:

— Давным-давно жил на свете один чудак, страстно любивший свою кошку. Настолько страстно любил, что обратился к Богу с просьбой превратить ее в женщину. Бог снизошел к его мольбам и совершил это, видимо, не очень сложное превращение. Вместо четвероногой любимицы в доме чудака появилась прекрасная девушка. Чудак был вне себя от счастья. Он тут же предложил бывшей кошке выйти за него замуж. Она ответила согласием, рассудив, что жених еще не стар, хорош собой и богат — никакого сравнения с любым котом.

Они сыграли свадьбу. И вот, когда гости наконец-то разошлись по домам, муж начал нетерпеливо раздевать свою красавицу жену, осыпая ее жаркими поцелуями. Она охотно отвечала на его ласки, но вдруг вырвалась и шмыгнула под кровать, увидев пробегавшую мышь.

Натура есть натура…

На этом закончился второй день.

День третий

Превратности любви

Итак, выбирайте себе друга по сердцу, любите, а когда охладеете — расстаньтесь, только не будьте легкомысленными любовниками, которые опьяняются страстью, как пьяницы вином, не пейте из всех кубков одновременно и не превращайте храм любви в скотный двор…

Анн и Серж Голон. Анжелика

Право открыть третий день досталось Шарлю Перро.

На вопрос Анжелики о теме дня он ответил уверенно, как будто сообщая нечто само собой разумеющееся:

— Превратности любви!

Тема, разумеется, не вызвала возражений, и каждый начал вспоминать подходящую историю…

1

— В одном исключительно благополучном, добропорядочном и богатом королевстве, — начал Перро свой рассказ, — жили на радость своим подданным блистательный король, его прекрасная августейшая супруга и очаровательная малютка — дочь.

В этом королевстве все было не такое, как в других странах, то есть гораздо лучше. К примеру, в королевской конюшне обитал осел, с виду ничем не отличавшийся от ослов, населяющих соседние королевства, но это вислоухое животное было наделено редким даром испражняться в своем стойле исключительно золотом и серебром. И этот осел был далеко не единственной достопримечательностью процветающего королевства.

Прошла череда счастливых лет, и, как это неизбежно случается после эпохи везения, которая никогда не бывает бесконечной, на королевство обрушивается страшное несчастье: королева сражена тяжким недугом, настолько тяжким, что ей остается лишь наскоро попрощаться с жизнью.

Короля, понуро стоящего у ее смертного одра, она просит позаботиться об их подросшей дочери, а если у него возникнет желание жениться вторично, то выбрать такую женщину, которая будет прекрасней ее…

Король, горько рыдая, уверяет умирающую в том, что навсегда останется одиноким, потому что нет и не может быть на свете женщины прекрасней ее.

Королева умирает, а ее безутешный супруг впадает в такое отчаяние, что все окружающие начинают опасаться, как бы он не наложил на себя руки, забыв о долге короля и отца…

Но, как было начертано на кольце Соломона Мудрого, все проходит, и когда минул год традиционного траура, сразу же начал обсуждаться вопрос о новой женитьбе короля. Множество прелестных принцесс и овдовевших красавиц королев давало понять о том, что каждая из них совсем не прочь скрасить одиночество августейшего вдовца, но ни одна из них не могла успешно соперничать с покойной королевой…

И вдруг король заявляет во всеуслышание, что считает бессмысленным дальнейший поиск невесты, потому что, как он убедился, нет на свете женщины, которая была бы прекраснее его покойной супруги. Придворные начали было наперебой восхвалять королевское благородство и верность памяти покойной, но король знаком требует молчания и в наступившей гробовой тишине заявил, что все же есть на земле одно существо женского пола, которое способно превзойти красотой безвременно ушедшую королеву…

Он помолчал минуту, не без удовольствия наблюдая за выражением придворных лиц, и произнес:

— Я думал, вы сами догадаетесь. Это ведь наша с нею дочь! Да, только она может соперничать красотой с матерью!

— А-а-а, — разочарованно протянул канцлер, выражая общее настроение. — Но что это меняет, ваше величество? Это ведь дочь…

И он развел руками.

— А чем это моя дочь хуже любой другой женщины? — прищурясь, спросил король. — Вы признаете, что принцесса превосходит красотой свою мать?

— О да, — ответил канцлер.

Придворные, естественно, поддержали его одобрительными возгласами.

— Следовательно, — проговорил король, — во исполнение последней воли моей горячо оплакиваемой супруги я обязан жениться на принцессе, а чья она при этом дочь, не так уж важно. Верно я говорю, господа?

— Верно! — наперебой закричали придворные, хорошо понимая, что от громкости крика зависит их благополучие.

И вот король объявляет народу, что намерен жениться на своей дочери!

Народ, как это всегда бывает в подобных случаях, ответил ни к чему не обязывающим молчанием.

Принцесса, узнав о решении отца, впала в отчаяние и помчалась к своей крестной — доброй фее, которая жила в лесной глуши, вдали от столичных интриг и страстей. Фея научила крестницу, как расстроить ужасную свадьбу: нужно потребовать от отца-жениха подвенечный наряд оттенка ясных дней.

Эту задачу не по силам решить ни одному смертному, так что король вынужден будет развести руками и отказаться от своего преступного замысла.

Но наивная фея не представляла себе истинного могущества королевской власти. Услышав от дочери совершенно невыполнимое требование, король ничуть не смутился и не стал разводить руками. Он приказал вызвать придворных портных, и когда они склонились перед ступенями его золоченого трона, самым будничным голосом заказал подвенечный наряд требуемого оттенка.

Выслушав его слова, портные упали на колени и заявили, что этот заказ никак невозможно выполнить кому-либо из смертных.

— Что ж, — проговорил король, — если так, то я вас отправлю на тот свет, где у вас появится гораздо больше возможностей, чем у обыкновенных смертных.

Портные затрепетали, как рыба на сковородке.

— А… а через сколько месяцев потребуется это? — спросил главный портной.

— Завтра, — ответил король.

И что же? Утром следующего дня наряд оттенка ясных дней уже красовался на изящном столике возле королевского трона!

Узнав об этом, фея несколько растерялась, но, придя в себя, посоветовала крестнице попросить нечто совершенно невыполнимое — платье из волшебного шелка, называемого лунный свет.

И снова просчиталась добрая фея.

Королевские золотошвейки всего лишь за четыре дня выткали волшебный шелк и сшили из него прекрасное подвенечное платье!

Оно было настолько прекрасным, что принцесса, придя в совершенно искренний восторг, едва не покорилась воле отца, однако вовремя опомнилась и стремглав помчалась к своей крестной.

По ее совету принцесса потребовала от жениха диадему из драгоценных камней всех цветов радуги. Увы, придворный ювелир под страхом нечеловеческих пыток через неделю принес королю именно то, что требовалось!

Фея обескураженно развела руками и посоветовала крестнице пойти на крайнюю меру — потребовать от короля ни больше ни меньше чем шкуру его драгоценного осла. Однако порочная страсть оказалась сильнее и корыстолюбия, и здравого смысла, и, наконец, чувства благодарности к ослу, столько лет пополнявшего королевскую казну своими драгоценными испражнениями, — и принцессе в торжественной обстановке вручили его шкуру!

И тогда принцесса бежит из дворца куда глаза глядят, вымазав лицо сажей и набросив на плечи ослиную шкуру, но при этом не забыв прихватить с собой свои дивные наряды и украшения.

Королевская стража тщетно ищет беглянку по всей стране.

Тщетность поисков легко объясняется не столько привычной недобросовестностью стражи, сколько тем смягчающим обстоятельством, что стража искала принцессу, а не какую-то чумазую нищенку с ослиной шкурой на хрупких плечах!

А нищенка в ослиной шкуре бредет от селения к селению, от города к городу, и забрела она в соседнее государство, где одна сердобольная крестьянка доверила ей ухаживать за свиньями и поселила в полуразвалившейся лачуге. В селении нищенке дали прозвище Ослиная Шкура, и все, вплоть до последнего батрака, не отказывали себе в удовольствии обидеть ее, будто догадывались, что перед ними — переодетая принцесса.

Только и радости было у нее, что по воскресеньям запираться в своей лачуге и примерять роскошные наряды перед осколком зеркальца, вспоминая о былом благополучии.

Естественно, этим государством правил король и, что тоже вполне естественно, у него был достаточно взрослый сын, который как-то на прогулке одним воскресным утром увидел покосившуюся лачугу и, словно ведомый какой-то неведомой силой, приблизился и заглянул в щель между досками ветхой двери…

Он увидел редкой красоты принцессу в платье из шелка лунный свет и увенчанную диадемой, отливающей всеми цветами радуги.

Как зачарованный, он смотрел на красавицу, а она, вдруг сделав резкое движение рукой, уронила перстень, который подкатился к двери и выпал в широкую щель прямо к ногам потрясенного принца.

Красавица почему-то не стала искать свою драгоценность, будто знала, что ее подобрал тот, чье присутствие за дверью она ощущала довольно явственно. Принц же, подобрав перстень, не решился постучать в дверь и поспешно вернулся во дворец, где так и не смог прийти в себя от прекрасного видения. Он утратил покой, сон и даже аппетит, думая только о ней, о таинственной красавице в роскошном платье и с диадемой на очаровательной головке. Принц приказал узнать, кто она, и ему доложили, что в лачуге обитает никакая не красавица с диадемой, а всего лишь грязная нищенка под именем Ослиная Шкура.

Нет, она никак не могла быть обладательницей перстня. Так кого же тогда видел он в дверную щель? И чей перстень вот уже который день он не выпускает из рук?

Принц от огорчения заболел и слег в постель. Лучшие лекари королевства осмотрели больного и пришли к единогласному выводу: во имя спасения жизни наследника престола ему надлежит жениться, и как можно скорее. Больной согласился с вердиктом лекарей, но поставил при этом одно обязательное условие: он возьмет в жены только ту девушку или вдову, которая сможет надеть на безымянный палец правой руки перстень таинственной красавицы.

Длинной чередой потянулись к дворцу знатные и незнатные дамы, девушки, вдовы, однако ни одна из них не смогла надеть на палец заветный перстень.

И вот, ко всеобщему изумлению и возмущению, на примерку перстня осмеливается прийти Ослиная Шкура! Она протягивает грязную маленькую ручонку, и перстень приходится как раз впору!

Пока все, кто присутствовал при этой сцене, приходили в себя от потрясения, Ослиная Шкура удалилась и вскоре вернулась в платье, сшитом из волшебного шелка лунный свет и с невиданной диадемой на голове. Принц, конечно же, сразу узнал таинственную красавицу, выздоровел и предложил ей руку и сердце при радостном согласии короля и королевы.

Вскоре состоялась пышная свадьба, на которую были приглашены короли всех соседних государств, в том числе, разумеется, и отец принцессы. Увидев дочь, он залился слезами радости, смешанной с искренним раскаянием, как он, по крайней мере, заявил, с опаской посмотрев на фею, крестную мать новобрачной.

И такими они бывают, превратности любви…

— М-да, — задумчиво проговорила Ортанс после того, как стихли аплодисменты, — вот о чем я не думала ранее, так это о том, что быть дочерью монарха вовсе не так приятно, как это кажется на первый взгляд…

— И не так почетно, — добавила Луиза. — А что до превратностей любви, то им подвержены, пожалуй, чьи угодно дочери независимо от того, обитают ли они во дворцах или в лачугах…

И она начала свой рассказ.

2

— Как всем вам хорошо известно, извозчичьи кареты появились в Париже недавно и сразу же привлекли к себе внимание любителей коротких романтических свиданий.

Кавалер договаривается с извозчиком о том, что тот будет ехать шагом по парижским улицам куда глаза глядят в течение, скажем, двух часов. Извозчик, получив довольно щедрую плату вперед, в точности выполняет все то, о чем они договорились с кавалером, никак не интересуясь тем, что во время поездки происходит в его карете и лишь ощущая мерную тряску, вызванную отнюдь не дорожными ухабами…

Один пылкий кавалер как-то раз договорился с предметом своей страсти, разумеется, благонравной замужней молодой дамой, посвятить два дневных часа своего времени романтической прогулке в закрытом экипаже. Дама согласилась и в назначенное время подошла к паперти Сен-Жермен-де-Прэ, где ее уже ожидала карета с занавешенными окнами. Она вошла в карету, которая сразу же тронулась с места, а кавалер, осыпав градом поцелуев, расположил ее на сиденье в позе, наиболее благоприятной для забав такого рода в движущемся экипаже.

Разумеется, они не выглядывали в окна и не проявляли никакого интереса к окружающей жизни, наслаждаясь любовью и сознанием своей изоляции от ее цепких рук и злых языков, и откуда им было знать, что, убаюканный мерной тряской кареты, извозчик уснул на козлах, а лошадь уже достаточно долгое время шла туда, куда ей заблагорассудилось…

Ощутив жажду, животное решило напиться прямо из Сены и возле моста Менял спустилось с набережной к самой воде, которая в ту весеннюю пору поднималась довольно высоко, и вошло в реку. Можно представить себе состояние любовников, вдруг оказавшихся по колено в холодной воде!

На набережной во мгновение ока собралась огромная толпа зевак, часть которых все же оказалась способной помочь вытащить на набережную экипаж с невозмутимой лошадью, перепуганным извозчиком и его промокшими седоками, теперь ставших объектом всеобщих насмешек. Дама, не выдержав свалившихся на нее испытаний, лишилась чувств и ее отнесли на руках в ближайший трактир, где оказавшийся в толпе лекарь начал приводить ее в чувство.

Разумеется, вокруг только и было разговоров что о происшествии на берегу Сены. И надо же было такому случиться, чтобы среди посетителей трактира совершенно случайно оказался один вздорный и злобный старикашка, который был не кем иным, как свекром молодой дамы!

Бедняжка, только лишь начавшая приходить в чувство, вдруг увидела склоненную над ней отвратительную физиономию своего давнего недруга. Она живо представила себе, что ее ждет по возвращении домой, и снова впала в забытье. Увы, это все, что ей оставалось предпринять в такой ситуации…

Рассказ Луизы вызвал сочувственный смех всех присутствующих, а шевалье де Грие осторожно спросил:

— А что было дальше?

— Ничего особенного. Ей удалось убедить мужа в том, что она ехала в карете одна, а спутника ей приписала досужая молва. Тем более, что свекор обвинял ее лишь на основании того, что слышал в трактире…

— И муж поверил?

— Мужья, которые живут на приданое своих жен, как правило, довольно покладисты.

— Пожалуй… Что ж, я продолжу эту тему одной не лишенной пикантности историей…

3

— Не в обиду будь сказано присутствующим очаровательным дамам, — проговорил де Грие, — но страсть к модным нарядам зачастую не просто кружит головы представительницам прекрасного пола, но и вытесняет из этих милых головок самые необходимые представления о том, что в свете зовется благопристойностью, не говоря уже о соображениях собственной безопасности.

На улице… впрочем, я воздержусь называть улицу, где расположен салон одной из самых известных и уважаемых модисток Парижа, потому что, весьма вероятно, кое-кто из вас состоит в числе ее постоянных клиенток.

Итак, некая мадам X, молодая красивая женщина, супруга очень влиятельного человека, задолжала этой известной модистке довольно значительную сумму втайне от супруга, который отнюдь не был скрягой, но полагал, что истинная красота может нуждаться в достойном обрамлении, но не в подмене ее нарядами, причем в столь большом количестве, что оно выходит далеко за пределы возможностей женской памяти.

Но мадам X придерживалась на этот счет иного мнения, и ее заказы обрушивались на модистку нескончаемым дождем, который уместно было бы сравнить с тем, золотым, под видом которого Зевс когда-то проник к Данае. Супруг мадам X установил разумные пределы расходов на ее бесчисленные туалеты, но своенравная красавица не желала мириться со столь жестоким, по ее мнению, капризом мужа и продолжала заказывать все новые и новые платья, не задумываясь над их стоимостью.

Естественно, успел накопиться достаточно большой долг. Модистка, правда, не настаивала на немедленном его погашении, но и не соглашалась шить новые наряды в кредит. Обращаться к мужу за требуемой суммой дама не желала, уповая на счастливый случай, который должен был бы враз избавить ее от всех огорчений и хлопот.

Но жизнь тем и отличается от сказки, — не правда ли, мсье Перро? — что в ней добрые феи не занимаются благотворительностью, и дама в конце концов должна была скрепя сердце признать эту непреложную истину.

Неожиданно она получает записку от модистки, в которой та просит прийти в ее салон завтра, к двум часам пополудни. В постскриптуме значилось, пожалуй, самое важное и обнадеживающее: «Я нашла способ уладить наше дело». Нечего и говорить о том, что мадам X, с нетерпением дождавшись следующего дня, поспешила к назначенному часу в салон модистки.

Я замечаю лукавые улыбки моих досточтимых слушателей. Да, ни для кого, пожалуй, не секрет, что салоны модисток зачастую бывают скрытыми домами свиданий, где совершаются не только половые акты, но и довольно пикантные сделки. Известно, что определенная часть заказчиц расплачивается со своими модистками не деньгами, а услугами довольно банального свойства, и данная модистка отнюдь не была исключением из общего правила…

Когда она предложила мадам X отработать свой долг таким вот простым способом, та вначале не могла вымолвить ни слова в ответ, так как у нее от возмущения перехватило горло, а немного придя в себя, разразилась длинной тирадой, в которой сакраментально упоминались Бог, честь, дворянское достоинство, грех, супружеская верность, добродетель, совесть и многое другое, на что многоопытная модистка отвечала лишь понимающей улыбкой.

Она, видимо, применяя испытанный прием, рассыпалась в извинениях перед оскорбленной дамой и предложила считать свое предложение шуткой самого дурного свойства. Дама заметно успокоилась. Модистка, давая понять, что переговоры на этом заканчиваются, встала со своего кресла и сказала, что по-прежнему не торопит с возвращением долга, а затем собралась было попрощаться с посетительницей, когда та, нещадно терзая кружевной платочек, начала невнятно говорить что-то о жестокой судьбе, о лишениях, о суровой необходимости, об испытаниях, ниспосланных свыше… Короче говоря, эти излияния закончились вопросом о том, насколько благороден тот кавалер, который… изъявил желание воспользоваться случаем…

Модистка заверила мадам X в том, что благородство и порядочность кавалера вне всяких сомнений, что это человек, приближенный к Людовику XIV, и что даже сама королева, пожалуй, не сочла бы себя оскверненной, окажись она в его объятиях.

И последнее, что волновало нашу добродетельную даму, это возможная огласка. По словам модистки, она приняла все необходимые меры, чтобы исключить такую вероятность самым надежным образом. По договоренности с кавалером, встреча будет происходить в темной комнате и в полном молчании, так что никто из них не узнает, в чьих объятиях обрел счастье любви.

Да, модистка выразилась именно так, и для дамы этот неуместно высокий слог, как ни странно, послужил залогом пристойности грядущего приключения.

Посмотрев на часы, модистка заметила, что кавалер должен прибыть с минуты на минуту, поэтому ей лучше всего сейчас же отправиться в нужную комнату, раздеться и погасить свечу.

Дама так и сделала. Через минуту-другую в салон явился ожидаемый кавалер.

Вот здесь нужно отдать должное отчаянной дерзости модистки. Дело в том, что господин X, супруг мадам, которая в это время готовилась к свиданию, вот уже несколько лет подряд пользовался ее услугами, и, надо сказать, у него не было оснований для недовольства сводней, поставлявшей воистину первоклассный товар. Как-то она устроила ему незабываемое свидание с негритянкой, а совсем недавно благодаря ей он вкусил прелесть сношения с дочерью гаитянского вождя. Очередной его заказ был более сложен в исполнении, по крайней мере, учитывая возможности именно этой модистки: требовалась молодая особа королевской крови, то есть член семьи Людовика XIV — ни больше ни меньше!

И каналья модистка обещает ему решить задачу, но, разумеется, за особую плату и при особых условиях, самым надежным образом исключающих огласку этой опасной авантюры. Господин X, сгорающий от нетерпеливого желания поиметь особу королевской крови, принимает все условия сводни, и вот он приходит сейчас в салон, где ему уже уготовано обладание собственной женой, да еще и за баснословную плату, значительно превышающую ее долг модистке.

Он спешит в указанную комнату, входит, раздевается в полной темноте и, слыша чье-то прерывистое дыхание, приближается к невидимке, торопливо ощупывает ее и, убедившись в аристократической утонченности форм ее упругого тела, начинает властно овладевать им во всех возможных позах и всеми возможными способами, включающими так называемый французский и так называемый итальянский.

Примерно через час он оделся, поцеловал в темноте руку дамы, вышел из комнаты, затем направился в кабинет хозяйки салона, щедро расплатился с ней и, весело посвистывая, вышел на улицу. Через полчаса покинула салон и его супруга, переполненная новыми для себя впечатлениями и так же радуясь солнцу и весне.

А вечером, за ужином, ее супруг, как, впрочем, многие из мужчин после недавнего акта измены, решив как-то загладить ощущение греха, проговорил:

— Как я догадываюсь, у вас, дорогая, накопились неоплаченные счета за наряды. Я готов их оплатить…

Рассказчик был награжден шквалом аплодисментов.

4

— Мой рассказ о превратностях любви, — сказала Анжелика, — будет всего лишь вольным изложением нескольких страниц старинного фолианта из тулузской библиотеки графа де Пейрака. Мы с мужем не раз обсуждали этот эпизод древней истории, поражаясь тому, сколь велики могут быть различия между общепринятым мифом и суровой реальностью…

После трагической смерти Гая Юлия Цезаря Римом начал править триумвират, состоящий из Марка Антония, соратника погибшего императора, Октавиана, приемного сына Юлия и его формального наследника, а также консула Лепида.

Октавиан, который был впоследствии назван Октавианом Августом и даже «Божественным Августом», одного из триумвиров, Лепида, вскоре отправил в пожизненное изгнание, а Марк Антоний, согласно распределению полномочий, отбыл в Александрию, чтобы оттуда управлять восточными провинциями державы. Сам же Октавиан взялся управлять западными провинциями непосредственно из Рима, где он уверенно двигался к единоличной императорской власти.

В Рим постоянно доносились интригующие подробности жизни Марка Антония на Востоке: изысканные оргии в Афинах, пышные празднества в Эфесе, щедрые подношения местных царьков и пикантные приключения с их августейшими супругами, богатство, роскошь, истинно восточная нега… Но самое сильное впечатление, без сомнения, оставляли донесения о бурном романе Антония с египетской царицей Клеопатрой.

Ей в ту пору было лет 27–28, и она только вступила в пору женской зрелости, буквально сводя с ума всех, кто имел неосторожность приблизиться к ней на расстояние полета стрелы из тугого африканского лука…

Антоний, приблизившись, потерял голову, забыл обо всех своих честолюбивых планах, устремлениях, о своих обязанностях наместника восточных провинций, о своем войске в конце концов. Казалось, будто бы какой-то мифический странник оказался на острове, где красавица-волшебница очаровывает его и заставляет забыть всю предыдущую жизнь.

Как известно, Юлий Цезарь в свое время тоже был увлечен ею и признал своим наследником рожденного ею сына, но его увлечение все же имело разумные пределы… Правда, ей тогда было лет семнадцать, и она, наверное, еще не стала такой искусной обольстительницей, как при Антонии…

Впрочем, Цезарь — это Цезарь, а вот Антоний — всего лишь Антоний, хоть он и был знаменитым полководцем до того времени как встретил Клеопатру.

И все же Октавиан видел в нем серьезного противника, с которым нужно считаться, пока не возникнет ситуация, когда можно будет покончить с ним одним ударом.

И такая ситуация не заставила себя долго ждать. Второго сентября 31 года до Рождества Христова между ними начались военные действия на суше и на море. При мысе Акции у берегов Африки состоялось морское сражение, которое можно назвать не иначе как фарсом на тему превратностей любви.

Представьте себе решающий момент сражения, когда закованные в броню тяжелые корабли Антония, разбросав, как щенков, суденышки Октавиана, перестраиваются для завершающего удара, и в этот самый момент шестьдесят кораблей Клеопатры неожиданно оставляют сражение!

Что же предпринимает Антоний?

Увидев бегство своей возлюбленной, он пересаживается на легкую галеру и мчится ей вдогонку, бросив свой флот на произвол судьбы!

Но и это еще не все. Он бросил на произвол судьбы и свои сухопутные войска, а это ведь ни много ни мало — девятнадцать легионов и двадцать тысяч копий отборной конницы.

После этого Антоний бесцельно скитается по пустыне в сопровождении небольшой группы своих приближенных, затем возвращается в Александрию, куда то и дело приходят известия о разгроме его легионов и о переходе самых надежных союзников на сторону Октавиана.

Антоний пытается забыться в разнузданных оргиях, но ни одна оргия никогда не была способна изменить действительное положение вещей.

Когда Александрию осадили войска Октавиана, на его сторону перешли и войска Клеопатры, и остатки войск Антония, который не нашел ничего лучшего, чем бегать по городу с мечом в руке и орать, что во всем виновата предавшая его Клеопатра. Узнав об этом, Клеопатра укрылась в усыпальнице близ храма Изиды. Она посылает к Антонию гонца с сообщением о своей смерти.

После этого Антоний приходит в свой дворец и решает наложить на себя руки. Скорее всего в основе такого решения была не скорбь по Клеопатре, а осознание того, что с ним сделает Октавиан, солдаты которого уже начали грабить город.

Он приказывает рабу исполнить последний долг по отношению к своему господину — заколоть его. Раб берет в руки меч, но вместо того, чтобы вонзить его в Антония, убивает сам себя. «А! — восклицает Антоний. — Он показал мне пример!» И вонзает меч себе в живот, но как-то неудачно. Он просит вошедших рабов прикончить его, но те убегают прочь. И тут в ходе этого кровавого фарса возникает некий Диомед, секретарь Клеопатры, с предписанием доставить мертвое тело Антония в усыпальницу, где нашла приют его госпожа. Умирающего переносят туда.

Клеопатра в отчаянии. Она падает на окровавленное тело, бьется в истерике, молит Антония о прощении. Тот прощает ее и, выпив вина, умирает.

Октавиан, огорченный тем, что Антоний избежал его изощренной мести, тем не менее приказывает похоронить его со всеми подобающими почестями.

Клеопатру же он намерен доставить в Рим, а затем провести ее, закованную в цепи, по улицам во время триумфа. Чтобы она не нарушила его планов, к ней была приставлена бдительная стража, которая должна была следить за каждым шагом царственной узницы. Но она все же перехитрила своих тюремщиков. Согласно заранее разработанному плану, Клеопатре доставили совершенно безобидную внешне корзину, наполненную свежими финиками. Стража тщательно обследовала корзину и, не найдя там оружия, передала ее узнице. Клеопатра же, хорошо зная, что на дне корзины находится ядовитая змейка, без колебаний разгребла плоды обнаженной рукой и получила смертельный укус…

Октавиан, хотя и был раздосадован случившимся, все же выразил свое восхищение благородством египетской царицы и велел похоронить ее рядом с Антонием.

Вот так, закончила Анжелика свой рассказ, превратности любви подчас берут верх над любовью, как сорные травы над полезными злаками.

Кроме аплодисментов, Анжелике достались похвалы философскому складу ее острого ума.

5

— Нашей жизнью, — начал Лафонтен свой рассказ, — управляет множество демонов, но лишь два из них главенствуют, зачастую избирая человеческое сердце ареной своих междоусобиц. Эти демоны зовутся Любовью и Честолюбием. Иногда они образуют причудливые сочетания, порождающие превратности любви и болезни честолюбия, но сердце всегда отделит зерна от плевел…

В одном королевстве жил Пастух, веселый и добрый малый, который умел понимать простые желания четвероногих творений Божьих и заботиться о них. Скотинка отвечала на его заботу отменной тучностью и добрым приплодом, так что и она, и Пастух были довольны и счастливы. А Пастух был счастлив вдвойне, потому что рядом была очаровательная Пастушка, которая любила его всем сердцем и не забывала каждый вечер устилать их ложе лепестками роз.

Но вот как-то раз прискакал гонец из столицы и вручил Пастуху приказ немедленно прибыть во дворец. Пастух собрался в путь со спокойным сердцем, потому что не знал за собой никакой вины, но Пастушка была грустна и в глазах ее, как звезды в ночном небе, сверкали слезы.

Когда Пастух предстал перед Королем, тот сказал ему:

— Наслышан я о том, как мудро и умело ты управляешь своими стадами, и решил предложить тебе управлять людьми. Что скажешь?

— Ваша воля, государь, закон для любого подданного.

— Ты уважаешь закон?

— Да, ваше величество.

— Что ж, я хочу назначить тебя главным хранителем законов, верховным судьей, если ты согласен, конечно, потому что против воли такие дела не делаются.

От этого предложения у Пастуха поплыли радужные круги перед глазами, и демон по имени Честолюбие в тот же миг захватил все основные позиции в его сердце, почти ничего не оставив Любви. И Пастух с выражениями нижайшей благодарности принял заманчивое предложение Короля.

Стал он верховным судьей, поселился в роскошном особняке с десятками слуг, начал вкушать самые изысканные яства и пить дорогие вина, а на широком ложе обнимать самых роскошных дам королевства. И забыл он, будто бы никогда того и не было в его жизни, своих четвероногих подопечных, свою Пастушку и лепестки роз на жесткой кровати в его хижине…

Он был честным и разумным человеком, так что судил по справедливости, а это, конечно, вызывало сильное недовольство известной части окружающих, которые привыкли считать золото или меч выше закона.

Пастух по недостатку опыта столичной жизни даже не предполагал, сколь велика часть таких вот окружающих, а может быть, попросту не хотел об этом задумываться, чтобы не омрачать радость торжества своего Честолюбия. Все может быть…

Как-то в обеденный час услышал Пастух неясный шум под окнами своего особняка, вышел на балкон и увидел, как стража прогоняет от крыльца Отшельника, того самого, который в той, прежней, жизни обитал неподалеку от его хижины.

Он приказал стражникам пропустить к нему нежданного гостя. Вопреки ожиданиям хозяина особняка Отшельник ни словом не обмолвился по поводу окружающей того роскоши, золотой посуды и заморских вин, а лишь поведал о том, что животные живы-здоровы стараниями Пастушки, которая все смотрит на большую дорогу и глаза ее при этом полны слез…

Пастух, будто не слыша этих слов, начал рассказывать Отшельнику о нелегкой жизни верховного судьи, о постоянных заботах и о законе, который нуждается в неусыпной охране, потому что он один, а людей вон сколько…

Когда он наконец умолк, Отшельник промолвил следующее:

— Один слепец потерял кнут, которым он отгонял бродячих собак. Идя по дороге, он наткнулся на замерзшую змею и поднял ее, приняв за оброненный кем-то кнут. Напрасно прохожий убеждал слепца бросить свою опасную находку. Тот и слышать об этом не хотел, думая, что прохожий из зависти уговаривает его выбросить отличный кнут. Прохожий махнул рукой и пошел своей дорогой, а змея, отогревшись, нанесла упрямцу свой ядовитый укус…

И Отшельник ушел, даже не попрощавшись.

А притча, рассказанная им, очень скоро получила свое подтверждение. Как я уже говорил, справедливым судьей многие в королевстве были недовольны, так что желающих нашептать в королевские уши всякие россказни о том, будто бы верховный судья берет взятки за сокрытие государственных преступлений, было предостаточно.

Король вначале вообще отказывался слушать клеветников, а со временем, подумав о том, что не бывает дыма без огня, назначил комиссию, которая должна была выяснить, разбогател ли верховный судья за время своей службы. Вскоре комиссия доложила Королю, что и особняк судьи, и то, что в нем находится, и все, что судья носит на себе, ест и пьет, определено его казенным содержанием, а вот собственных богатств он так и не приобрел.

Король прогнал клеветников, но их место вскоре заняли другие, потому что число недовольных справедливым правосудием все возрастало и возрастало… Теперь они начали убеждать короля в том, что хитрый судья не выставляет свои сокровища напоказ, а хранит их в большом сундуке, который стоит в его спальне.

И снова Король заколебался, оскорбив недоверием честного человека. В сопровождении толпы придворных он неожиданно пришел в особняк судьи и потребовал открыть сундук, стоящий в его спальне. Судья пристально посмотрел на Короля, вздохнул и ощутил, как демон Честолюбие, утратив все свое самодовольство, покорно склоняет голову перед Любовью. Стало бывшему Пастуху горько и стыдно. Он решительно подошел к сундуку и открыл его. Глазам изумленного Короля и его придворных предстали потертая пастушеская одежда, сумка и свирель.

Судья тут же переоделся и обрел свой прежний облик, после чего поклонился Королю и вышел. И Пастушка увидела его, спешащего к ней по дороге, и из ее прекрасных глаз хлынули слезы, но теперь это были слезы счастья…

Дамы и кавалеры выразили Лафонтену самое горячее одобрение и приготовились слушать следующую историю.

6

— Я хотела бы продолжить тему превратностей любви одним весьма поучительным случаем из древней истории, — проговорила Ортанс, — но прежде я сошлюсь на Священное писание, где сказано: «От трех трясется земля, четырех она не может носить: раба, когда он делается царем; глупого, когда он досыта ест хлеб; позорную женщину, когда она выходит замуж, и служанку, когда она занимает место госпожи своей».

В 518 году от Рождества Христова на византийский престол восходит некий Юстин, бывший крестьянин, выдвинувшийся благодаря своему упорству, хитрости и вероломству, которое при дворах монархов принято называть дипломатичностью. В то время новому императору было уже 67 лет.

При нем неотлучно пребывает тридцатисемилетний племянник, бывший пастух, которого заботливый дядя давно уже переселил в столицу и приобщил к придворной жизни. Этот племянник, принявший имя Юстиниан, становится преемником старого императора.

И вот он вступает в любовную связь с некоей Теодорой, дочерью циркового сторожа, которая еще подростком считалась одной из самых бесстыдных проституток Константинополя, потому что она не только владела всеми мыслимыми способами половых сношений, но и успешно демонстрировала это искусство на аренах цирков. Современники утверждали, что Теодора как-то выразила сожаление о том, что Бог не наделил ее тело тем количеством отверстий, которое позволило бы вступать в одновременный контакт с более чем тремя мужчинами.

Известно, что Юстиниан после встречи с этой искусницей был ошеломлен, смят, покорен, что, конечно, удивительно, если учесть, что он прожил в столице уже достаточно много времени и не должен был бы так поражаться высокой сексуальной технике проститутки. Видимо, Теодора обладала какими-то особыми способностями.

Так или иначе, но Юстиниан твердо решил жениться на ней, к ужасу всех придворных. Императрица Евфимия, супруга дяди, категорически отказалась признать проститутку своей племянницей, но сорокалетний влюбленный так прикипел душой к своей избраннице, что император пошел на то, чтобы изменить существующий закон, и этот скандальный брак все-таки состоялся.

В 527 году Юстиниан был объявлен соправителем своего дяди, а спустя пять месяцев он и Теодора были торжественно коронованы в храме Святой Софии.

Такая вот превратность…

Когда Ортанс получила свою долю признания, слово взял Пегилен де Лозен.

— Мой рассказ, — проговорил он, — относится к гораздо более поздним временам, а точнее, к нашей благословенной эпохе, когда свет, исходящий от «короля-солнце», проник в самые отдаленные уголки государства и пробудил к жизни дремлющие силы… Каков слог, а?

— Великолепный! — похвалила Анжелика. — Как я подозреваю, милейший де Лозен намерен сейчас изложить какой-нибудь особо отвратительный случай из нашей счастливой жизни.

— Истинно так, сударыня, — улыбнулся де Лозен. — Но я не считаю его особо отвратительным на фоне хотя бы повседневной придворной жизни…

7

Это случилось довольно далеко от Парижа, в провинции Пуату, откуда родом наша несравненная мадам Анжелика…

— И где я не была так долго, что Пуату представляется мне волшебной страной из сказок моего детства, — откликнулась Анжелика.

— Так вот, в этой сказочной — как для кого — провинции, — продолжал де Лозен, — один владелец обширного имения решил, видимо, следуя столичным примерам, возродить феодальное право первой ночи, когда сеньор мог, по своему усмотрению, разумеется, провести первую брачную ночь с любой из невест своих крестьян.

Я заметил — «по своему усмотрению», потому что, во-первых, он мог вообще не пользоваться этим правом, а во-вторых, далеко не каждая из подвластных ему невест была способна вызвать желание провести с нею брачную ночь.

Но так или иначе, сейчас, в XVII столетии от Рождества Христова, этот господин объявил о своем намерении возродить дедовские традиции такого рода, забыв, видимо, о том, что нынешние крестьяне отнюдь не являются собственностью сеньора, который уже не первый век как утратил право распоряжаться их жизнями и телами их невест.

Сначала и соседи, и крестьяне сочли его слова шуткой, потому что он в округе был известен как большой забавник, способный, к примеру, нарядить своего управляющего привидением, чтобы тот наводил ужас на поселян, блуждая от дома к дому в рождественскую ночь.

Подобного рода выходки были достаточно часты и вызывали большое неудовольствие епископа, находившего их богохульственными и заслуживающими если не отлучения от церкви, то, по крайней мере, достаточно суровой епитимии.

Он как-то дал указание настоятелю местного храма урезонить Либертена, пригрозив ему карой Господней и неприятностями на грешной земле, но священник, сам не раз принимавший участие в его шумных застольях, лишь посоветовал не дразнить гусака, имея в виду епископа.

Либертен относился к тому разряду людей, которые получают особое, несказанное удовольствие, задирая окружающих и приводя их в состояние растерянности своими экстравагантными выходками. Именно этим свойством его характера и можно было объяснить столь странное заявление касательно возрождения права первой ночи.

Прежде всего, в этом не было никакой практической нужды, потому что Либертен, к тому же будучи неженатым, и без этого права перепортил всех смазливых девиц в округе, так что его заявление можно было расценить исключительно как дерзкий вызов епископу. Тот, узнав об этом, лишь усмехнулся, не без оснований предполагая скорую возможность примерно наказать зарвавшегося наглеца, а заодно и его собутыльника в лице местного кюре.

Епископ имел конфиденциальный разговор с его служкой, и тот, воодушевленный обещанием повышения, согласился докладывать обо всех достойных пристрастного внимания деяниях помещика и кюре.

Как на зло, в скором времени не ожидались крестьянские свадьбы, и не было никакой возможности проверить на опыте серьезность феодальных намерений Либертена.

Тем не менее, случай, которого с таким нетерпением ждал епископ, все же не замедлил представиться… На околице селения жили вдова и ее дочка, высокая белокожая девица лет восемнадцати, с румянцем на всю щеку, высокой грудью и пышными бедрами. У вдовы водились деньги, судя по тому, что ни она, ни ее дочь, никогда не занимаясь сельским трудом, нанимали поденщиков даже для работы по дому.

Они поселились в деревне сравнительно недавно, перебравшись откуда-то из Пикардии. Поселяне строили самые разные предположения относительно происхождения материального благополучия вдовы, но со временем прекратили это занятие, единогласно решив, что никакая она не вдова, а просто-напросто бывшая куртизанка, нагулявшая ребенка. Эта версия всех успокоила, и внимание поселян обратилось на другие предметы пересудов.

Помещик раньше не обращал внимания на дочь вдовы, скользя равнодушным взглядом по белобрысому угловатому подростку, но сейчас, спустя несколько лет, когда он вдруг столкнулся с роскошной дылдой, будто бы специально созданной для изощренных забав, да к тому же, похоже, не блещущей умом, наш Либертен загорелся страстным желанием. Но, к его несказанному удивлению, девица совершенно равнодушно выслушала заманчивое предложение посетить его одинокий дом и ровным бесцветным голосом заявила, что не бывает в домах одиноких мужчин.

Распалясь еще больше, помещик продолжил свои уговоры при каждой новой встрече, но ответ был неизменен. Однажды он подошел к ней при выходе из церкви после окончания обедни, и на обычное его предложение она ответила, что подарит свою девственность только жениху после венчания, а иначе ей придется выслушивать попреки до конца жизни.

И тогда Либертен решился на отчаянный шаг. Он предложил девице обвенчаться! Разумеется, делая это предложение, он ни в коем случае не намеревался вправду становиться ее законным супругом, уповая на циничную изобретательность своего приятеля кюре, но девицу это предложение по-настоящему сразило, и она, добрых пять минут приходя в себя от пережитого потрясения, молчала, а затем дрожащим голосом сказала, что намерена испросить благословения своей мамаши.

Помещик, предвидя это намерение, заметил, что ему тоже предстоит разговор со своими родственниками, и кто знает, чем он закончится, посему предложил пока обвенчаться тайно, а затем уже поставить всех в известность как о свершившемся законном акте. Девицу этот довод убедил, и они решили вступить в тайный брак этой же ночью.

Девица поспешила домой готовиться к торжественному событию, а помещик вернулся в церковь, чтобы договориться с кюре.

Выслушав план своего приятеля, священник, к своей чести, в ответ замахал руками, но уже через несколько минут, соблазненный довольно круглой суммой, к своему бесчестью, согласился провести в полночь некое подобие венчального обряда.

Они не предполагали того, что их разговор будет подслушан, что служка спешно оседлает коня и помчится к епископу, что тот поторопится сесть в карету и в сопровождении небольшого отряда своей личной гвардии отправится в это селение…

В полночь в пустой церкви кюре произнес перед мнимым женихом и его невестой вольный набор латинских фраз, после чего сказал, что отныне они могут с чистым сердцем и возвышенной душой исполнять повеление Божье плодиться и размножаться. И лишь только он произнес: «Amen!», в церковь вошли гвардейцы вот главе с епископом в торжественном облачении. Невозможно передать словами выражение лиц помещика и кюре!

А епископ утвердил законность обряда венчания и благословил супружескую чету.

Так бравый Либертен осуществил свое право первой ночи…

Де Лозен церемонно раскланялся в ответ на бурные аплодисменты собравшихся.

— То, что я вам сейчас предложу… — начала Катрин.

— Начало довольно интригующе, — заметил де Грие.

— Всего лишь короткая зарисовка парижской жизни, так густо насыщенной превратностями любви…

— Без которых она была бы отвратительно пресной, — поморщившись, произнес Перро.

8

— На улице Турнель, — начала свой рассказ Катрин, — жил некогда один молодой человек, мечтавший о карьере Буше или Рембрандта. Он снимал мансарду с большими окнами, где устроил себе мастерскую, сплошь завешенную эскизами и готовыми полотнами, пропахшую красками и заставленную гипсовыми копиями шедевров великих мастеров древности.

Однажды в дверь мастерской постучался довольно молодой, но солидный господин, с виду напоминающий удачливого купца или цехового старшину. Господин представился и попросил разрешения ознакомиться с работами. Получив разрешение несколько удивленного хозяина мастерской, он бегло, но внимательно осмотрел его полотна и эскизы, а затем заказал портрет своей супруги.

Художник согласился. Когда они оговорили материальную сторону дела, сроки и дату первого сеанса, заказчик попрощался и уже направился к выходу, но в дверях остановился и сообщил, что не имеет возможности сопровождать жену на сеансы позирования, а потому с ней будет приходить его старшая сестра.

В ответ художник равнодушно пожал плечами, но подумал, что лучше бы приходил он, чем его старшая сестра, скорее всего, иссушенная старая грымза, присутствие которой будет действовать на атмосферу творчества, как уксус на молоко.

Этими мыслями он поделился со своим соседом, магистром Сорбонны, славным малым лет сорока пяти, жившим этажом ниже. Магистр в ответ предложил, в шутку, разумеется, во время сеансов позирования давать грымзе уроки философии. Оба расхохотались, представив себе эту картину, и на том обсуждение этого вопроса закончилось.

Каково же было изумление художника, когда на следующий день к назначенному времени в его мастерскую вошла супруга заказчика, худосочная молодая дама, лет примерно двадцати трех, бледная, томная, с широко раскрытыми синими глазами и тонкими губами, поджатыми в виде бутона тюльпана, которую сопровождала статная красотка лет сорока, не больше!

Молодая дама держалась подчеркнуто холодно, всем своим видом давая понять, что обстановка мастерской вызывает у нее лишь брезгливое отторжение, но она вынуждена пересилить себя, коль это так уж необходимо.

Сестра ее благоверного, напротив, с нескрываемым интересом разглядывала все, что ее окружало, и, как видно, чувствовала себя среди всего этого хаоса вполне комфортно. Вскоре после начала сеанса пришел магистр, который, взглянув на дуэнью, также был поражен столь значительными расхождениями между реальным и ожидаемым. Будучи представленным этому спелому яблочку, он завел разговор о философии, что яблочко восприняло довольно благожелательно.

Художник недовольно заметил, что посторонние разговоры отвлекают его от работы, после чего собеседники перешли на шепот, а затем, стараясь не шуметь, удалились. И тут с моделью произошла неожиданная метаморфоза: лицо молодой дамы оживилось, презрительно поджатые губы сложились в приветливую улыбку, глаза заискрились интересом, а бледные щеки окрасились нежным румянцем.

Как вы вполне можете догадаться, добродетельные дамы и кавалеры, по прошествии двух сеансов молодая дама стала любовницей художника, а еще раньше сестра ее мужа отдалась жизнерадостному магистру Сорбонны. Обе пары вовсю наслаждались жизнью и значительное время после того, как портрет был принят заказчиком, когда однажды, невзначай выглянув в окно, магистр увидел у подъезда человека лет тридцати шести-семи в сопровождении группы вооруженных молодых людей.

Чутье подсказало философу решение: он жестом подозвал к окну свою возлюбленную, и она признала в предводителе маленького отряда своего братца. Нужно было действовать незамедлительно. Философ птицей взлетел на верхний этаж и постучался в дверь мастерской…

Дальнейшие события развивались следующим образом. Разъяренный супруг в сопровождении своих бретеров ворвался в мастерскую и остолбенел, застав там свою обнаженную сестру, позирующую полностью погруженному в свое творчество живописцу.

В это время его супруга выходила из квартиры философа. По пути домой грозный муж, проходя мимо паперти собора Богоматери Парижской, увидел выходящую оттуда свою благоверную. У нее был вид воплощенной добродетели.

В дальнейшем они с мужниной сестрой часто посещали дом на улице Турнель, по дороге решая, кто из них в этот раз навестит художника, а кто — философа…

Рассказ Катрин получил самое горячее одобрение, после чего все взоры обратились к следующему рассказчику.

9

— Речь пойдет, — неторопливо, немного нараспев, будто декламируя стихи, написанные древним гекзаметром, проговорил Арамис, — о двух поэтах Эллады, о тех, которые, возможно, в числе первых воспели любовь и превратности любви, возведя их в ранг объектов самого страстного, самого трепетного поклонения.

Архилох, которого греки почитали вторым поэтом после Гомера, полубогом, в честь которого было воздвигнуто святилище…

Автор таких строк:

…И девушку меж стеблями

Свежераскрывшихся цветов я положил и тонкою

Укрыл нас тканью, шею гладил ей,

И трепетавшей, как лань, успокоенье стал дарить,

И груди стал я трогать нежно пальцами…

Известно, что он страстно влюбился в младшую дочь некоего Ликамба, торжественно поклявшегося отдать за него девушку, о которой поэт писал, что «старик влюбился бы в ту грудь, в те миррой пахнущие волосы…» Она стала для Архилоха богиней и одновременно предметом испепеляющей плотской страсти, доводящей его до исступления.

Но вот случается нечто непредвиденное, невозможное в том мире, где слово успешно заменяло любые письменные соглашения: Ликамб изменил свое решение, нарушил торжественную клятву, отказался выдать за Архилоха свою дочь, которая охотно поддержала отцовское решение.

Оскорбленного в лучших чувствах, доведенного до отчаяния поэта вдруг охватывает нечто, прямо противоположное тому, что он испытывал ранее, и пылкая любовь превращается в столь же пылкую ненависть. Возвышенный и страстный в проявлениях этой ненависти, Архилох посвящает клятвопреступнику и его вероломной дочери стихи, преисполненные таких едких насмешек, что, не вынеся позора, Ликамб и его дочери не нашли ничего лучшего, чем повеситься…

Что ж, крайности всегда схожи, и сильнейшая любовная страсть всегда может легко и быстро превратиться в сильнейшую ненависть, нашелся бы благовидный предлог…

И второй гений античной поэзии — Анакреонт.

Блестящий придворный, любимец бессчетного числа женщин, певец вина, веселья и эротических забав…

Все листья на деревьях

Ты верным счетом знаешь

И на море широком

Все волны посчитаешь,

Сочти ж моих любовниц!

В Афинах для начатка

Ты запиши мне двадцать

И полтора десятка.

Потом считай в Коринфе

По целым легионам:

Уступит вся Эллада

В красе коринфским женам…

Их было бессчетное количество, что, конечно же, не могло предполагать сильных чувств, да и вообще каких-либо чувств.

Но вот пришел час, когда летнее изобилие начало страшиться зимней скудости, что, как в зеркале, отразилось в стихах…

Бросил шар свой пурпуровый

Златовласый Эрот в меня

И зовет позабавиться

С девой пестрообутой.

Но, смеяся презрительно

Над седой головой моей,

Лесбиянка прекрасная

На другого глазеет…

На смену прекрасным девушкам пришли прекрасные юноши, что в том мире отнюдь не считалось чем-то противоестественным, а лишь одним из способов служения богине любви, только и всего…

Теперь стихи поэта обращены к юношам, которых, может быть, было меньше, чем подруг женского пола, но все же…

Ляжем здесь, Вафилл, под тенью,

Под густыми деревами…

Красавец Вафилл был наиболее известным из возлюбленных знаменитого поэта, и его соотечественники даже увековечили Вафилла бронзовой статуей, воздвигнутой в храме Геры.

Еще одна общеизвестная привязанность Анакреонта — фракийский мальчик Смердис, раб и возлюбленный афинского тирана Поликрата. Поэт вступил в открытое соперничество с государем, противопоставляя его власти и богатству свою чарующую поэзию. Заметив, что поэзия одерживает верх, тиран приказал обезобразить мальчика.

Анакреонт написал по этому поводу исполненное тихой грусти стихотворение и отправился на поиски новых превратностей любви…

— Какие у вас обширные знания, мсье Арамис! — восхищенно проговорила Луиза.

— Это всего лишь отрывок из моей богословской диссертации, — скромно заметил мушкетер.

Присутствующие воззрились на него в крайнем изумлении. — Отрывок, который я по зрелому размышлению решил не включать в ее окончательный вариант, — добавил Арамис с самым невозмутимым видом.

10

— А я, — сказала Мадлен, — завершая наш тримерон, хотела бы поделиться одной светлой фантазией, скорее мечтой, о воплощении которой, я думаю, любой из нас попросил бы Всевышнего…

Я представляю себе обворожительную молодую женщину, пылкую возлюбленную и верную жену, безмерно нежную в любви и стойкую в несчастьях… Злобная зависть ущербных и порочных людей, волею рока получивших право распоряжаться чужими жизнями, отнимает у нее любимого мужа, счастье, опору и защиту.

Но высшей справедливости было угодно вынести свой вердикт, согласно которому в костре на Гревской площади вместо мужа этой женщины сгорел труп какого-то бродяги, а сам он отправляется в дальние края, где благодаря великому таланту, мужеству и уму добивается невиданного ранее могущества.

Вся его дальнейшая жизнь посвящена поискам любимой жены, которая, свято веря в справедливость Божью, тоже ищет по свету его, свою единственную любовь. Блуждают они, как потерянные звезды в небесном просторе, испытывая опасности и лишения, но не теряя светлой надежды на встречу… И в конце концов сбываются мечты, и обретают они друг друга, и вознаграждает их Всевышний за терпение, мужество, надежду, веру и любовь…

Вот это я и хотела попросить у Бога.

Все молча встали.

По щекам Анжелики катились слезы, подобные падающим звездам…

* * *

Вот, пожалуй, и все.

Пора покидать будуар Анжелики, но да не покинет меня в прагматичном третьем тысячелетии ее блистающий мир, ее неистребимая любовь к жизни и ее улыбка, которую я безошибочно узнаю на устах Джоконды, Венеры Милосской и девушек на улицах весеннего Парижа.

Р. S. Тетушка Катрин вспомнила, что в 60-е годы прошлого столетия в моде были бюстгальтеры «Анжелика».

И не иначе. Предмет такого стратегического значения именем какой-нибудь guenon[6] никогда не назвали бы.

В свое время роман «Анжелика» произвел эффект камня, брошенного в затянутое тиной болото, и сломал, казалось бы, незыблемые стереотипы, сложившиеся в обществе. Блистательная главная героиня с невероятным мужеством и волей к жизни, амазонка-победительница и в то же время женщина, как говорится, до мозга костей, идеал красоты и очарования, Анжелика была чем-то принципиально иным, самоценным и самодостаточным, экзотикой, которая пугала, восхищала, эпатировала, никого не оставляя равнодушным…

Эпоха царствования Людовика XIV, «короля-солнце», — это целый мир, огромный, многогранный, бурлящий жизнью. И именно женщины придавали этому миру балов, спектаклей, фейерверков и фантастической роскоши ту яркость, которая позволила определить его как «галантный век».

Заглянем в будуар Анжелики, посмотрим в ее сияющие зеленые глаза, где бушует неподдельная радость жизни, над которой не властны ни короли, ни золото, ни соображения высокого престижа.

То, что невозможно ни купить, ни продать ни подарить…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Чего я не достигну! (франц.) (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

В 1557 году «Священная конгрегация инквизиции» составила этот каталог проклятых ею литературных шедевров, чем оказала весьма дурную услугу католической церкви.

3

Если живешь в Риме, то живи по римским обычаям (лат.).

4

Так проходит слава мира (лат.).

5

Для чрезвычайного зла — чрезвычайные меры (лат.).

6

Кикимора (франц.).

Content

Валери Жетем
Будуар Анжелики

Сюрприз блошиного рынка Вместо предисловия

I Все могут короли

II Портрет эпохи в интерьере

III Философия в будуаре

IV Правила игры

V Последний писк моды

VI Веселая наука любви

VII Будуарный тримерон

День первый Плутовство

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

День второй Злодеяние и кара

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

День третий Превратности любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания