Макс Мах

Дама Пик

Часть первая

Теа д’Агарис

Глава 1

Август Агд, граф де Ламар

Лесная дорога, здесь и сейчас

Весь путь от палаццо Феарина до виллы Аури Август проделал бешеным галопом, то и дело переводя Жоффрея в карьер. Черный, как ворон, злой и выносливый конь мчался сквозь ночь так, словно уходил от погони. Но преследовали Августа не люди, а горькие сожаления, бессильный гнев и кровавая ярость, убежать от которых не смог бы ни один, даже самый быстрый конь. Время не обогнать и не повернуть вспять. Единственное, что оставалось теперь Августу, это просто бежать без цели и надежды. Скакать что есть силы по залитой светом волчьей луны лесной дороге. Нестись сквозь ночь и пытаться остудить свой гнев потоком бьющего в лицо холодного воздуха. Но ни ветер, вызванный бешеной скачкой, ни фляга с крепкой марсалой, опустевшая уже на полпути, не могли заглушить отчаяния, овладевшего Августом, не в силах были погасить сжигавшую его изнутри ярость.

Обычно Август не был склонен к резким перепадам настроения и сильным эмоциям – будь то любовь или ненависть – и практически никогда не испытывал приступов ярости. Однако сегодня все было по-другому, и список причин, сделавших этот день особенным, включал, увы, больше одной. Это был скверный день. Худший день в его жизни…

Особняк на Таможенной набережной, утро прошедшего дня

Все началось прошедшим утром, когда Август проснулся в постели Агаты ван Коттен. Агата – невероятно красивая женщина. Умная и образованная, что отнюдь не мешало ей быть замечательной любовницей. И отношения, связывавшие ее и Августа, были давними и в известном смысле устоявшимися. Почти любовь, а возможно, и не «почти», а «уже и долго» любовь, хотя говорить о своих чувствах не любили ни он, ни она. Однако этим утром Август готов был нарушить существовавшее между ними негласное соглашение и заговорить о своих чувствах. И причина для этого была более чем очевидна.

Накануне, подъезжая в карете к особняку на Таможенной набережной, Август неожиданно вспомнил, что за суетой насущных и, как всегда, не терпящих отлагательства дел забыл купить Агате цветы. Обычно он дарил ей пунцовые розы или недавно вошедшие в моду фламандские тюльпаны. Сейчас же готов был принести женщине все что угодно, любой цветок – лишь бы не прийти к ней с пустыми руками. Скромный букетик фиалок, может быть, даже незабудки или еще что, но ни того, ни другого, ни третьего у него попросту не было, а возвращаться – плохая примета.

«Фиалки… – подумал он в отчаянии, – незабудки, подснежники, веточка сирени…»

Август представил себе куст персидской сирени в цвету. Махровая, пурпурного цвета кисть… Капельки росы на листьях и соцветиях… Характерный медовый аромат…

Талант визионера является необходимым условием для овладения высшей магией, в которой Август был как минимум хорош. Но кроме того, Август Агд, граф де Ламар, являлся выдающимся «поэтом» и умел, как мало кто еще, придавать форму интуитивным образам. И сейчас именно эта способность к безотчетному постижению тонких сущностей помогла ему совершить настоящее чудо для женщины, от страсти к которой у него едва не вскипала кровь. Желание придало необходимую силу инстинктивному порыву. В воображении возник мгновенный детализированный образ ветки персидской сирени. Пахнуло свежестью утра и ароматом цветов. И Август, резко вышедший из короткого, но глубокого транса, вплел в свою волшбу вербальную формулу «factum»[1], пожертвовав ради такого случая собственным кружевным платком. Тихий хлопок. Дуновение жаркого ветра – и в руке Августа возникла ветка сирени, о которой он случайно подумал буквально несколько мгновений назад.

«Вот что значит подняться над толпой!» – подумал он с удовлетворением, любуясь результатом своей волшбы. И был прав, разумеется. Немногие маги способны создавать материальные объекты, не используя при этом сложных инсталляций[2], редких, а значит, и дорогих магических ингредиентов и многоуровневых заклинаний. Что же касается «живых сущностей», к каковым, собственно, и относятся растения, большинству практикующих колдунов и волшебников такое не под силу, даже если в их распоряжении находятся Великие Арканы[3] Древних. Однако Август проделал этот «фокус» почти бессознательно, быстро, эффективно и «не запыхавшись», даже притом, что оперировал одними лишь приемами высшей магии.

«Просто великолепно! – признал он без неуместной в такого рода делах скромности. – Я Август, и я достоин любви!»

Так, собственно, и обстояли дела. Даже не будучи сагой[4], Агата ван Коттен жест Августа оценила по достоинству – ведь сирень отцвела еще два месяца назад – и подарила ему незабываемую ночь любви. Возможно, одну из лучших за все время их знакомства. Однако насладиться этой удачей сполна Август не смог. Едва он покинул постель и начал одеваться – ему следовало уйти раньше, чем городские улицы наполнятся нежелательными свидетелями, – как Агата сообщила ему, что уезжает. Далеко и надолго. В сущности, навсегда. Потому что три-четыре года разлуки означали для них двоих не просто долгое расставание, но и конец отношений, длившихся уже не первый год.

Оказалось, что барон ван Коттен получил назначение полномочным послом в Петербург – столицу далекой северной империи, и по такому случаю захотел, чтобы супруга составила ему компанию. При этом ослушаться мужа Агата на этот раз не могла. Речь шла о крайне важной дипломатической миссии, и король, заинтересованный в успехе своего посольства, настоятельно рекомендовал ей «не дурить и ехать с мужем сразу и без задержек». По-видимому, его величество, вполне осведомленный о ветреном нраве Агаты, хотел усилить бесспорный дипломатический талант своего кабинет-министра красотой и обаянием баронессы ван Коттен.

Вот такие печальные новости. Можно сказать, драма. Возможно даже, трагедия, ибо, вдохновленный наколдованной им веточкой сирени, Август готов был произнести вслух то, что, как оказалось, давно уже жило в его сердце. Но они с Агатой даже поговорить по-человечески не смогли, не то что озвучить «великие клятвы любви». Август – как ни велико было желание объясниться – вынужден был все же уйти и снова увиделся с женщиной только поздно вечером, на приеме у короля, когда и говорить, в сущности, было уже не о чем. Агата появилась в палаццо Феарина под руку с законным супругом, а за Августом к этому часу волочился длинный шлейф горьких разочарований и обид…

Вилла Аури, здесь и сейчас

Коня Август бросил прямо посреди двора. Спрыгнул с седла и разом забыл и о Жоффрее, и обо всем вообще. Переживая острый приступ ярости, он в этот момент ни о чем не думал. Просто не мог. Однако подсознательно наверняка знал, что никуда его кохелайн[5] не денется, потому что, во-первых, правильно воспитан, а во-вторых, давным-давно защищен и заговором, и оберегом. Ну а для всего прочего на вилле имелись конюх и мальчик-грум. Они и позаботятся о коне. Сам же Август едва ли не бегом пересек мощенный деревянными торцами двор, взбежал по полукруглым ступеням парадного входа, с силой распахнул тяжелые створки резных дубовых дверей и, не сбавляя скорости, направился в свой кабинет. По пути он лишь приказал выбежавшей навстречу служанке принести наверх кувшин яблочного бренди и более хозяина не беспокоить.

– Когда понадобитесь, – рявкнул он, оставляя оторопевшую служанку за спиной, – я сам позову!

Наверное, будь Август хоть чуть более в себе, он дополнил бы приказ указанием «не мешать» и вообще сделать вид, что их, то есть слуг, в доме попросту нет. Но дверь кабинета уже захлопнулась за ним, и он остался один. Резкое движение левой рукой, щелчок пальцев – и в камине вспыхнул огонь. Свечи в двух серебряных канделябрах зажечь оказалось еще легче. Желание воплотилось в формулу «accendunt lucernam»[6], движение правой брови задало направление – и дело сделано! Сегодня, сейчас все получалось у Августа с такой легкостью, словно обрушившиеся на него несчастья вознесли его на новый уровень могущества. Возможно, что и так, но об этом он даже не подумал. Не до того было!

Не останавливаясь, задыхающийся от гнева Август прошел к своему огромному рабочему столу и оперся обеими руками о столешницу. Его лицо пылало. И хотя камин не успел еще согреть обширное пространство кабинета, Августу было жарко и душно. Казалось, ему не хватает воздуха, и окна открылись словно бы сами собой. Просто вдруг распахнулись в ночь, впустив в кабинет холодный, наполненный запахами леса воздух…

Вилла Аури стоит посреди девственной пущи. Лес вокруг Россомашьего холма лишь слегка прорежен, чтобы создавалось ощущение простора, но уже в паре сотен метров от дома превращается в настоящую чащобу. Там нет дорог, не считая звериных троп, и не живут люди. Ближайшая деревня расположена в пяти километрах к югу, как раз на той дороге, по которой Август прискакал из столицы. Исторически вилла Аури являлась охотничьим замком, но, когда Кларисса де Ватуар, бездетная дальняя родственница по материнской линии, подарила его, не иначе как впав в маразм, «своему любимому племяннику», Август, который с «тетей Клариссой» никогда, кажется, даже не встречался, перестроил замок под свои нужды.

Являясь магистром трансцендентальных искусств и доктором высшей магии, он нуждался в уединенном, хорошо оборудованном доме, в котором могли разместиться его личный кабинет и лаборатория. Под них, а также под библиотеку и коллекции отошло правое крыло виллы – трехъярусная башня, оставшаяся в наследство от охотничьего замка. Кроме самого Августа туда допускались лишь Катрина и Огюст – его старые верные слуги, которых он знал с раннего детства. Тем не менее Август был вынужден наложить «печать молчания» даже на них. Слишком много крайне опасных вещей находилось в его коллекции артефактов, лаборатории и книжном собрании, а «печать молчания» не только умаляет излишнее красноречие, но и обеспечивает беспрекословное подчинение. Август не хотел, чтобы Катрина и Огюст причинили себе вред из одного лишь праздного любопытства. Не хотел он также и того, чтобы, поддавшись слабости, они начали рассказывать всем и каждому о том, что видели или слышали в Старой башне. А увидеть и услышать здесь можно было много такого, о чем непосвященным не только что говорить, но и думать было нельзя.

Апартаменты на Кожевенной улице,

утро прошедшего дня

Покинув особняк на Таможенной набережной, Август направился «к себе», то есть в свою холостяцкую квартиру. Он снимал ее как раз на такой случай, когда дела держат в городе, а ехать на виллу в Авадонской пуще далеко и долго. Квартира была небольшая – всего пять комнат, – но там, не удаляясь далеко от королевского дворца и университета, он мог умыться, переодеться и даже подкрепиться. Старина Сэйри – слуга за всё, постоянно проживавший в апартаментах на Кожевенной улице, – умел не только почистить одежду, но и сварить овощной суп, испечь пирог с мясом или приготовить жаркое. Сегодня, предупрежденный Августом еще накануне, Сэйри подал на стол пару зажаренных на вертеле цыплят, свежий хлеб из пшеничной муки тонкого помола и красное вино «Верментино» из Восточной Лигурии. Однако настроение у Августа было таково, что, как говорится, кусок в горло не шел.

Расставание с Агатой оказалось для него куда тяжелее, чем он мог представить себе еще вчера. Вернее, вчера он о таком и подумать не мог. Их отношения длились уже почти восемь лет и, казалось, не прекратятся никогда, потому что такое совпадение темпераментов, взглядов на жизнь и интересов случается нечасто, если случается вообще. Любовь с первого взгляда, и какая любовь! Они стали любовниками практически с первой встречи, с того самого дня, когда Август приехал на ее помолвку. Являясь дальними родственниками, они до этого момента никогда лично не встречались. Но тем утром, увидев ее впервые – это случилось в ее родовом замке в Виллар сан Констанцо, – Август ощутил желание такой силы, что на мгновение у него даже потемнело в глазах. И страсть эта, хвала богам, оказалась взаимной. Во всяком случае, ночь перед приездом своего будущего мужа Агата провела в постели Августа и никогда об этом не пожалела, как, впрочем, и он.

В последующие годы жизнь то разводила их ненадолго, то снова сводила. Иногда, ради разнообразия или по каким-либо иным не менее значимым причинам, Агата сопровождала супруга в его дипломатических миссиях, но в конце концов всегда возвращалась в столицу к королевскому двору. За время ее отсутствия – а иногда оно измерялось месяцами – Август обычно заводил двух-трех любовниц, сохраняя отношения с некоторыми из них и тогда, когда Агата снова появлялась в своем особняке на Таможенной набережной. Судя по достоверным известиям, которыми полнится свет, баронесса тоже ни в чем себе не отказывала. И все-таки, едва объявившись в столице, Агата первым делом посылала за Августом, и он всегда приходил, как бы ни был занят и кем бы ни был увлечен. В сущности, если не по названию, то по характеру отношений именно Август являлся супругом Агаты, как, впрочем, и она его женой. Их связь была куда прочнее, чем можно было ожидать от двух настолько развращенных циников, какими оба они, собственно, и являлись. Но дело в том, что взаимное притяжение неизменно оказывалось сильнее всех прочих соблазнов или обязательств, а их страсть включала в себя не только удовольствия плоти, но и невероятную для таких людей, как они, эмоциональную близость. И все это – не считая интеллектуального наслаждения, которое они испытывали от общения друг с другом.

Агата была блестяще образована и великолепно сочетала изощренную женственность с сильным «мужским» умом. Рядом с ней Август никогда не скучал и не должен был объяснять ей что-либо дважды. Напротив, это ему приходилось иногда напрягать все свои силы, чтобы думать вровень с ней. Однако ничто не вечно под луной: закончилась, увы, и эта невероятная – во всех отношениях – любовь.

«Любовь…»

Что ж, следовало признаться, что так оно и есть. Вот разве что осознание этого факта пришло к Августу слишком поздно.

«Впрочем, – сказал он себе через пару бокалов вина, – лучше поздно, чем никогда! Я поеду вслед за ней!»

Разумеется, это будет непросто – придется бросить университет, и наверняка на него обидится половина двора, проклянут родители и «предаст анафеме» король, – но игра стоит свеч! Пусть хоть перебесятся все, но он будет с Агатой!

«Любовь… Что ж, посмотрим, кто кого!»

Заседание Коллегиум Гросса – Большого Собрания магистров, – на котором Август должен был присутствовать, даже если бы умер, было назначено на три пополудни, а граф Новосильцев обычно садится завтракать в двенадцать.

«Должен успеть!» – решил Август, заканчивая третий бокал вина.

Вилла Аури, здесь и сейчас

«Ад и преисподняя!» – Август вспомнил сейчас, о чем думал, наливаясь лигурийским красным. Как планировал свой отъезд в Россию – готовый бросить к ногам этой женщины и свою карьеру, и все вообще, – и его в очередной раз накрыло волной ярости. Такого унижения он не испытывал никогда в жизни. Да, да! Именно так: унижение, разочарование, бессильный гнев – вот те новые чувства, с которыми Август познакомился в этот день.

Он всегда был баловнем судьбы. Красавец, умница, признанный талант, не говоря уже о прочем, но ведь и это «прочее» не сбросишь со счетов! Являясь старшим сыном одного из самых знатных и богатых людей в королевстве, Август получил великолепное воспитание и образование. Он никогда не нуждался в деньгах. Не праздновал труса на войне. Был награжден и обласкан королевским двором. Повеса и бретер, любимец женщин, он стал магистром трансцендентальных искусств в двадцать пять лет и защитил докторскую диссертацию по высшей магии в двадцать восемь. Он знал всех и все знали его. Старый король благоволил ему как никому другому. И хотя молодой король не мог забыть Августу разбитое сердце Тоски де Вентис, Максимилиан III продолжил традицию, по-прежнему принимая Августа при дворе.

Так все и обстояло. Во всяком случае, до вчерашнего дня. Ведь все проходит, не так ли?

Август стоял, упершись ладонями в широкий подоконник открытого в ночь окна. Волчья луна заливала близкий лес зловещим серебром. Где-то поблизости ухала сова. Легкий ветерок дул прямо в лицо, но, хотя к ночи сильно похолодало, даже ночные заморозки оказались бессильны остудить пылавший в Августе огонь. Ничто, казалось, уже не могло быть как прежде. Впрочем, не казалось. Так и обстояли дела. Весь его мир рухнул, похоронив под обломками того человека, каким он был еще накануне.

«Эти люди! Эти треклятые двуличные подлецы! В пекло их всех!» Август отвернулся от окна, подошел к столу и налил себе в серебряную чарку новую порцию бренди. Алкоголь должен был по крайней мере утишить его боль!

Трактир «Межевой камень»,

полдень прошедшего дня

Посольство Российской империи располагалось в просторном особняке на улице Добрых Душ, и в распоряжении графа Новосильцева, посла великого гиперборейского царства, имелся целый штат слуг. Был у него, разумеется, и свой повар, и, говорят, весьма неплохой. Тем не менее, по давно заведенному обычаю, завтракал посол в расположенном неподалеку от особняка трактире «Межевой камень». Еще одной странностью графа было то, что утреннюю трапезу он вкушал в одиночестве. Гости появлялись за его столом во всех прочих случаях, но не в «Межевом камне». Не странно поэтому, что едва Август вознамерился приблизиться к читавшему газету графу Новосильцеву, как дорогу ему заступил один из слуг посла.

– Прошу прощения, сударь! – вежливо остановил Августа здоровенный детина, больше похожий на кабацкого вышибалу, чем на камердинера или комнатного лакея. По-французски он говорил почти без акцента. Одним словом, безупречный нукер.

– Василий Петрович! – окликнул Август посла. – Знаю, что не вовремя, но нужда велит!

– Ну раз велит, – оторвал взгляд от газеты Новосильцев, – присоединяйтесь, Август! Прохор, пропусти!

Слуга посторонился, и Август подошел к столу.

– Dobrogo dnia! – сказал он по-русски и присел на стул напротив посла.

– И вам не хворать! – усмехнулся в ответ собеседник. – Вы, Август, к слову, единственный в этой стране, кто не кличет меня Базилем, и по русскому обычаю поминаете при обращении моего батюшку. Закусите со мной?

– Благодарю, – покачал головой Август, – но я сыт.

– Даже не выпьете?

– Пожалуй, откажусь, – снова покачал головой Август, – я и так уже с раннего утра ne prosyxaiu.

Этим, собственно, исчерпывались познания Августа в великорусском наречии, поэтому говорили они с русским послом по-французски.

– Я настаиваю! – В глазах Новосильцева появилось какое-то странное выражение, которое Август никак не мог ухватить.

Что это было? Сожаление? Сочувствие? С чего вдруг?.. Но, как на грех, думалось ему сейчас плохо, так что возникшую было мысль Август благополучно упустил. Слишком был занят своими чувствами, а зря.

– Граф, мне нужна въездная виза, – сразу взял он быка за рога. – Я…

– Увы, Август, – граф смотрел едва ли не с жалостью, но уж точно что не был равнодушен, – но я не могу вам помочь.

– Что?! – опешил Август, ни разу в жизни не встретивший отказа в такой безделице. – Я…

– Извините, Август, – тяжело вздохнул Новосильцев, – мне действительно неловко вам отказывать, но въезд в Российскую империю вам запрещен.

– Ничего не понимаю… – Август был обескуражен. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. И тем не менее…

– Это просьба его величества Максимилиана, – с явной неохотой объяснил посол. – Как вы понимаете, Август, я не могу ему отказать. Ее императорское величество, к слову, тоже не сможет.

«Максимилиан? – удивился Август. – Но как он мог узнать, что я захочу поехать в Петербург?!»

Состояние Августа в тот момент было таково, что он был совершенно дезориентирован. Как говорится, затмение нашло. Иначе такую тупость не объяснить. Ведь обычно мысли его не текли, а стремительно летели. Логика была холодна и безупречна. Притом что интуиция тоже не дремала. И все-таки он справился. Пусть и с опозданием и только отчасти, но в конце концов натура взяла верх и Август начал соображать.

– Когда это случилось? – спросил Август.

– Вчера, – лаконично ответил Новосильцев.

– Вот так так!.. – Август действительно не знал что и думать. Что такого могло произойти вчера, что король решил вмешаться в его личные дела? В его планы, о которых вчера не знал и сам Август? Однако очевидно одно. Король знал еще вчера, что барон ван Коттен уезжает в Петербург, и тогда же приказал Агате ехать вместе с мужем. Разумеется, это более чем странно, но хотя бы объяснимо. Однако запрет на въезд в Российскую империю – это совсем другое дело. В этом случае Максимилиан должен был знать не только о том, что баронесса является любовницей Августа, но и о том, какого рода отношения связывают этих двоих.

«Но это невозможно! – возразил себе Август, пытаясь осмыслить случившееся. – Он не мог этого знать! Я сам не знал…»

Получалась какая-то форменная бессмыслица, поскольку в основе действий Максимилиана лежали два совершенно невозможных обстоятельства. Во-первых, должно было случиться нечто настолько из ряда вон выходящее, что король вообще смог и захотел – или скорее наоборот, захотел и смог, – столь грубо, если не сказать оскорбительно вмешаться в личные дела графа де Ламара. А во-вторых, откуда ему вообще было знать, что Август вознамерится ехать в Россию вслед за своей любовницей? Притом знать об этом заранее и наверняка!

«Чепуха какая-то!»

И в самом деле чепуха. Такое не утаить. Уж кто-нибудь из приближенных Максимилиана наверняка шепнул бы Августу на ушко, что затевается в палаццо Феарина и почему. Но нет. Все было тихо и мирно. Вот разве что Агата… Но Агатой, скорее всего, двигала одна лишь любовь. Она хотела проститься с Августом в их обычной манере, и ей это удалось. Ночь любви, краткое прощание, и все, собственно. Занавес опускается.

– Август… – прервавший его размышления Новосильцев словно бы колебался, сказать Августу нечто или нет, но в конце концов решил, по-видимому, озвучить это таинственное «нечто», которое по-прежнему вызывало у него сомнения.

– Не скрою, я заинтригован, – сказал он наконец. – Не знаю, что и думать, но полагаю, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вы, как мне кажется, об этом деле также не осведомлены, что заставляет думать о странном…

Новосильцев помолчал, внимательно глядя Августу в глаза, и продолжил все тем же ровным голосом, каким стал бы рассказывать о рутинных делах:

– Мне, Август, отчего-то представилась забавная картина. Будто бы вы едете в Прагу к гроссгерцогу Рудольфу. И в руках у вас подорожная, выписанная моим старым другом бароном Дризеном… Каково?

– Думаете? – нахмурился Август.

– Даже и не знаю, что сказать… Да, и вот еще что, но строго между нами: позавчера баронесса ван Коттен посещала палаццо Феарина, но подробностей я, разумеется, не знаю.

«Позавчера? – удивился Август. – Отчего же я узнаю об этом только сегодня и не от нее самой, а от третьего лица?»

Ситуация представлялась Августу настолько абсурдной, что он даже рассмеялся…

Вилла Аури, здесь и сейчас

Алкоголь не брал. Не туманил мозг. Не глушил боль. Голова оставалась ясной, хотя лучше бы ему впасть в забвение, потому что то, что испытывал в эти мгновения Август, было попросту нестерпимо. Боль, гнев, ощущение бессилия и одновременно кристальная прозрачность мысли, нежданно-негаданно вернувшаяся к нему в самый неподходящий момент.

Сейчас, стоя с очередной чаркой бренди перед открытым в ночь окном, Август видел прошедший день совсем не так, как воспринимал его, находясь в живом потоке времени. Детали – вот в чем кроется присутствие божества. Иногда подробности кажутся лишними, но это ошибочное мнение. Частности способны дополнить приблизительное знание до полного, незавершенное – до целого. Раскрыть подлинный смысл происходящего, связав его с прошлым и проследив в еще ненаступившем будущем.

«Я всего лишь хотел видеть ее той женщиной, которая достойна любви! – признал очевидное Август. – Глупец!»

Что ж, любовь – великая обманщица, и ложь ее слишком часто любезна сердцу. Другой вопрос, всегда ли нам нужна правда? И если да, то когда, где, при каких обстоятельствах?

«Я видел лишь то, что она готова была мне показать, или то, что готов был увидеть я сам!» – Август выпил бренди, даже не почувствовав его вкус, и отвернулся от окна.

Он хотел вернуться к столу за новой порцией кальвадоса. Однако, по случаю, взгляд его упал на противоположную стену. Там на темных дубовых панелях висели его дипломы, вставленные в застекленные позолоченные рамки. Патенты лиценциата алхимии и магистра трансцендентальных наук, диплом доктора высшей магии и, наконец, патент профессора Королевского университета в Генуе.

«Тщета человеческая, – горько усмехнулся Август, переводя взгляд с одного документа на другой. – Свидетельства тщеславия и дешевой фанаберии…»

Королевский университет Генуи,

три часа пополудни прошедшего дня

После разговора с русским послом настроения идти в университет не было вообще. Тем не менее положение обязывает: Август как-никак профессор и член Коллегиум Гросса, а Большое Собрание магистров проходит от силы пару раз в году, и никогда по пустякам. Так что причин занять свое место в круглом зале Коллегиума было более чем достаточно. Однако на этот раз обстоятельства не просто обязывали Августа присутствовать на заседании, они этого настоятельно требовали. По единодушному мнению лиц, прикосновенных к подспудным политическим течениям, избрание Августа Гроссмейстером являлось делом решенным. Но, чтобы быть избранным, следовало для начала принять участие в процедуре, поскольку выборы Гроссмейстера могут быть только очными, и, следовательно, его присутствие в зале Коллегиума в момент голосования попросту обязательно. Поэтому Август – как бы ни был он расстроен и обескуражен – надел черную докторскую мантию, водрузил на голову академическую шапочку и ровно в три часа пополудни появился в зале Коллегиума, чтобы занять там свое именное кресло…

Избрание Гроссмейстером должно было стать апофеозом его академической карьеры. А на стене с дипломами в его кабинете появился бы еще один документ – выписка из протокола выборов главы Коллегиум Гросса. Так должно было произойти, но, увы, этого не случилось. Что-то – о чем Август по-прежнему ничего не знал – случилось накануне и перевесило на чаше весов все его достижения, репутацию, силу личных связей, наконец. В такого рода делах ведь достаточно потерять всего два-три голоса, и жезл «Первого среди равных» окажется в руках другого. Это, собственно, с Августом и произошло: кто-то воздействовал на колеблющихся магистров, и в результате статистика оказалась не на его стороне. Вроде бы не трагедия. Максимум – драма. Но для Августа, ценившего внешние признаки величия ничуть не меньше сущности самого величия, это оказалось ударом невероятной силы. Он был попросту раздавлен, и падение его в пропасть саморазрушения оказалось настолько решительным, что после окончания собрания он перехватил своего давнего недруга – оппонента, соперника и недоброжелателя – магистра д’Альбре и задал главе партии нумерологов прямой вопрос:

– Могу я узнать, что здесь произошло на самом деле?

– Можете, – вежливо, едва ли не дружески улыбнулся собеседник, – но лучше бы вам, профессор, прежде переговорить с вашим батюшкой, графом де Ламаром. А уж после я буду счастлив дать вам любые разъяснения…

Палаццо Риоро, шесть часов вечера прошедшего дня

В обычные дни и в такое время – то есть около шести вечера – найти старого графа можно было только дома. Если, разумеется, он находился в городе, а не в одном из своих многочисленных имений. Однако, поскольку сегодня позже вечером должен был состояться большой королевский прием, Альбер де Ламар определенно никуда не уезжал. Тем не менее Огастин – старший камердинер отца – утверждал обратное.

– Его сиятельство уехал еще с утра, – объявил он Августу, но в глаза при этом не смотрел, хотя раньше никогда от этой привилегии не отказывался.

«Уехал?» – Верилось с трудом.

– Куда? – хмуро поинтересовался Август, раздумывая над тем, что это значит и значит ли что-то вообще.

– Его сиятельство не сказал. – Коротко и сухо. Почти грубо, если иметь в виду разницу в положении.

«С чего бы вдруг?»

– Сказал, когда вернется?

Вопрос уместный, разве нет?

– Никак нет, не изволил сообщить.

«Нет, – подумал тогда Август, пытаясь подавить вспышку неконтролируемого бешенства, – не проведешь, старый хрыч! Знаешь, но не скажешь! Но почему? Почему, демоны тебя забери?!»

– А тебя, Огастин, отчего же не взял? – спросил вслух, не слишком надеясь, впрочем, на вразумительный ответ. – Ты же с ним всегда ездишь, разве нет?

– Не могу знать, – все так же отводя взгляд, ответил старик-камердинер. – Не взял.

– Ну-ну… – кивнул Август и пошел к матери.

«Что за притча? – думал он, подходя к дверям в ее апартаменты. – Определенно случилось что-то скверное или это просто совпадение?»

Но, похоже, в городе и в мире на самом деле произошло нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее, способное разом обрушить весь его мир, вот только Август отчего-то ничего об этом событии не знал.

А в дверях в апартаменты графини-матери его уже поджидала Джинайна – любимая камеристка Терезы де Ламар.

– Уехала? – спросил Август и посмотрел в глаза женщине, которая, что любопытно, глаз не отвела.

– Слегла, – коротко ответила женщина, хотя склонности к лаконичной речи никогда прежде не выказывала.

– Надеюсь, она не умирает! – Август нашел в себе силы саркастически усмехнуться и, не задерживаясь ни одной лишней секунды, пошел прочь.

Однако далеко уйти не удалось. В Ореховой гостиной его перехватил Ренар. Кавалер де Безом сидел в кресле, поставленном так, чтобы ни в коем случае не пропустить Августа, куда бы или откуда бы он ни шел. Выбор места, отметил Август, подходя к младшему брату, был безукоризнен. Впрочем, держать Ренара за дурака – себе дороже. Не гений, разумеется, но отнюдь не глуп и не прост, и ко всему – отъявленный хитрец. Возможно, поэтому про себя Август называл его обычно Рейнике, как звали сказочного хитреца-лиса, но вслух это прозвище не произносил никогда.

– А вот и ты! – улыбнулся Ренар при виде Августа и встал из кресла.

Стройный, элегантный, но отнюдь не женственный. Хорошее, пусть и «незамысловатое» лицо, открытый взгляд, «простодушная» улыбка. Все в доме считали его мягким, немного застенчивым и невероятно доброжелательным человеком. Все, кроме Августа, который догадывался об истинном характере Райка – так называли его матушка и сестры, – но озвучивать свои подозрения даже не пробовал. Себе дороже; тем более, что Август – темный маг с плохой репутацией, а Ренар – светлый, и репутация у него однозначно положительная: звезд с неба не хватает, зато человек хороший.

– Ждал меня? – вполне искренне удивился Август, который никогда не был близок с младшим братом, если не сказать больше. – Зачем?

– Между нами? – еще шире улыбнулся Ренар.

– А что, тут есть еще кто-нибудь кроме нас? – вопросом на вопрос ответил Август, все еще гадая: что за оказия? При любом раскладе Ренар стал бы последним, к кому он обратится за помощью или разъяснениями. Да и Август Ренара практически не интересовал. Одно слово, что братья.

«Ну хоть не враги! Или уже враги?»

Что-то в этой сцене насторожило Августа, вот только он сплоховал уже второй раз за день – не понял, что именно.

– Я действительно ждал тебя, Юсс, только не знал, когда ты придешь.

– Я перед тобой, – пожал плечами Август. – Говори!

– Видишь ли, Юсс, тебе будет трудно меня понять, но я все-таки попробую тебе объяснить, а ты постарайся не упустить главное.

– Главное? – переспросил сбитый с толку Август. – И что же ты, Райк, считаешь главным?

– Я вырос в твоей тени, Юсс.

Истинная правда, хотя Август об этом никогда всерьез не задумывался.

– Тебе было там холодно? – усмехнулся он, все еще не уяснив для себя, к чему весь этот разговор.

– Да, – совершенно серьезно кивнул Ренар, – я мерз.

– Бедняжка! – Сарказм, и ничего более. Ну не жалеть же его в самом деле?

– Есть немного, – все так же доброжелательно глядя на Августа, подтвердил брат. – Возможно, поэтому я не упустил свой шанс. Такой случай, знаешь ли, выпадает один раз в жизни.

– Хорошо, – согласился Август, видя, что кавалер де Безом настроен высказать ему все, что там у него накопилось, и отделаться от братца без «разговора» попросту не удастся. – Рассказывай!

– Может быть, присядешь?

– Может быть, – и с этими словами Август действительно сел в кресло.

Настроения выслушивать все эти «глупости и хитрости» у него не было, но и разговора, судя по всему, было не избежать. – Слушаю тебя.

– Для начала хочу объяснить тебе поведение отца. – Ренар вернулся в свое кресло, и теперь они сидели лицом к лицу. – По правде сказать, граф в бешенстве и покинул город, чтобы не совершить какой-нибудь глупости.

– Например? – поинтересовался заинтригованный «прелюдией» Август.

– Ну, например, чтобы не задушить маман или, скажем, не зарезать.

– Серьезно? – Похоже, братцу удалось-таки его удивить.

– Вполне, – подтвердил Райк.

– Огласи, будь любезен, причину!

– Она наставила ему рога, – «любезно» объяснил младший брат.

– Ну и что? – не понял Август, полагавший, что при дворе нет ни одной сколько-нибудь симпатичной женщины, которая хотя бы раз в жизни не изменила мужу. А графиня-мать была еще совсем не стара, да и былую красоту не успела растерять.

– Да ничего, – мягко улыбнулся брат. – Во всяком случае, даже если бы отец накрыл ее «на горячем», не думаю, что он устроил бы из-за этого скандал.

– Значит, в истории есть привходящие обстоятельства, – понял Август. – Какие?

– Все-таки ты чертовски умен, Юсс! – покачал головой Ренар. – Чертовски! Даже зависть берет. Отчего все досталось тебе? И ум, и красота, и талант…

– Переходи к главному, – поморщился Август, всегда подозревавший Рейнике-лиса в зависти, но услышавший об этом из уст брата в общем-то впервые.

– Главное, Август, что ты не его сын, – с явным удовлетворением сообщил Ренар.

– Понятно, – кивнул Август, молниеносно решив, что не станет поддаваться на провокации. – Я не его сын. Продолжай!

– Нет, ты не понял. – Брат смотрел Августу в глаза, словно искал там… что? Слабость? Гнев? Разочарование? – Ты, Август, не являешься законным сыном графа де Ламара. Ты плод греха. Бастард Конрада ла Бери.

Что ж, это был действительно удар нечеловеческой силы, и Августу потребовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы только скрыть от собеседника последствия его заявления. Внутри Августа уже полыхал пожар страстей, но мысль, как обычно и случалось с ним в острых ситуациях, оставалась быстрой и кристально ясной. Так что он вполне успел просчитать все последствия того, о чем говорил Райк. Вернее, того, на что он намекал.

Если мать изменила отцу с этим кретином – Конрадом ла Бери – то, во-первых, Август сразу же лишается и титула, и наследства, не говоря уже о положении в обществе. Впрочем, отец – он все еще не мог называть графа де Ламара как-нибудь иначе – мог бы его усыновить или узаконить его рождение задним числом. И, возможно, граф так бы и поступил, ведь, как ни крути, простоватый и пресный, как крестьянский хлеб, Ренар не мог соперничать с блестящим во всех отношениях Августом. Это Август – любимый сын графа и графини. Он гордость рода и все из этого вытекающее… Пожалуй, старик смог бы справиться со своими демонами ради сохранения преемственности. Вполне мог.

«При других обстоятельствах, – вынужден был признать Август, – но не в этом случае, вот в чем дело!»

Август ведь не просто первенец. Он плод любви. Во всяком случае, именно так и говорили о нем мать и отец. А Конрад ла Бери, если это все-таки он, – не просто некий безымянный любовник, мелькнувший где-то когда-то много лет назад около красавицы Терезы де Сан-Северо. Это человек, ныне глубоко презираемый при дворе, но главное – откровенный и непримиримый враг старого графа. Тот самый дворянин, который все время «путался под ногами» у молодого Альбера де Ламара, да так, что тот Конрада без вспышек бешенства уже видеть не мог. И этот человек – настоящий отец Августа? К слову, цвет волос и глаз указывал на это со всей очевидностью. Ренар – блондин, как и сестры, как мать и отец. И глаза у него голубые, как у старого графа, хотя и не такие красивые. Август же брюнет, и глаза у него черные. Красив, это правда, – но совершенно иначе, чем старый граф.

«Весь в отца…»

– Бастард? – равнодушно переспросил он Ренара. – В самом деле? У тебя, верно, и доказательства имеются?

– Имеются. – Похоже, Рейнике-лис был несколько разочарован. Он ожидал от единоутробного брата «больше страсти». Но Август устоял.

– Дай угадаю, – «задумался» Август, – ты копался в вещах матери и нашел компрометирующие ее письма?

– Не буду отпираться, я обыскал ее кабинет и действительно нашел несколько писем. Кстати, ты не знаешь, зачем женщины хранят весь этот хлам? Письма, засушенные цветы, прядь волос?..

– Тебе не понять, – отмахнулся Август. – Так что там с письмами?

– Письма двусмысленные, – криво усмехнулся Ренар, – но однозначно против матери не свидетельствуют. Да и подписаны инициалами. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы узнать, кто такой этот К. Б. Но терпение и труд все перетрут, знаешь ли.

– Так ты вломился в дом ла Бери?

Кого-нибудь откровенность Райка могла бы, пожалуй, удивить, но Август, несмотря на смятение чувств, все понял правильно. Это был час торжества Рейнеке-лиса, хитрость которого не могла возместить отсутствие таланта и интеллекта по-настоящему высокой пробы. Триумф посредственности над величием. Где-то так. Но следует признать, рассказ брата – а Райк в любом случае приходился ему братом – ранил Августа. Причинял ему боль. Жег душу. Другое дело, что Август не мог себе позволить показать слабость. Да и подробности истории могли ему пригодиться в будущем. Любое знание в прибыток, даже такое гадкое, как это.

– Собираешься пожаловаться в полицию? – усмехнулся в ответ Райк.

Ему нечего было бояться. И он это знал. Райк ведь даже настоящего преступления не совершил. Гадкий поступок, но и только. Да и попробуй докажи, что это правда! Слово против слова, а у Ренара репутация честного парня. Простак, но честный. И это следовало принимать в расчет.

– Зачем? – поднял бровь Август. – Это мне как-нибудь поможет?

– Вряд ли.

– Ну я так где-то и подумал, – кивнул Август. – А что там, к слову, в письмах графини?

– Объяснения в любви… Представь, Юсс, маман и впрямь любила это ничтожество!

– Письма датированы?

– Непременно! – подтвердил Ренар, жадно вглядываясь в глаза Августа, но ничего существенного, по-видимому, там не находя.

– Ее подпись аутентична?

– Без всяких сомнений!

– Письма содержат неоспоримые свидетельства?

– Да, Юсс, – кивнул Райк, – маман прямо так и пишет, «у тебя, мон шер, родился сын, и он похож на тебя цветом волос и глаз».

«И в самом деле, – покачал мысленно головой Август. – Ну что за дурость?! Ладно она. Маман и сейчас-то умом не блещет, а тогда, тридцать лет назад и сразу после родов… Удивляет Конрад. Он-та за каким чертом хранил эти письма? Душу они ему, что ли, грели? Или хотел ее шантажировать? Такой, как он, вполне мог…»

– Молодец! – похвалил он вслух, стараясь не выдать себя ни голосом, ни выражением глаз. – Это все?

– Все? – удивился Ренар, не ожидавший, по-видимому, настолько сдержанной реакции. – Юсс, ты в своем уме?

– Мне кажется, да, – пожал плечами Август. – Или ты ожидал, что я устрою истерику?

– Но ты теряешь титул…

– И становлюсь ублюдком, – закончил его мысль Август. Голос звучал ровно. Лицо оставалось спокойно. Он мог собой гордиться. – Но история-то на этом закончилась, разве нет?

– Нет, – снова улыбнулся Ренар. Улыбка демонстрировала худшие его черты, но Рейнике-лис был уверен: никто, кроме Августа, об этом разговоре не узнает. А притворяться перед бывшим братом – единоутробным, но не родным, – не считал нужным. Наоборот. Своим триумфом он хотел насладиться сполна.

– Я показал письма отцу, – не отпуская улыбку, объяснил Ренар. – Но перед этим я обратился за советом к князю де Э. Я был растерян, видишь ли, и не знал, что мне со всем этим делать.

«Хороший выбор, – согласился Август. – И коварство… элегантное. Что есть, то есть, не отнимешь!»

Князь де Э был ни много ни мало личным конфидентом короля Максимилиана и действительным членом Коллегиум Гросса. И при всем при том это был вполне вменяемый и даже где-то порядочный человек. Одним словом, не дурак, не прохиндей и не сплетник. На каждом углу болтать о ставших ему известными мерзостях не станет, и значит, секрет на какое-то время останется секретом. Однако близким ему людям, включая, разумеется, короля, расскажет, поскольку сочтет это правильным поступком. А в результате – лавина сошла с гор, и Август оказался на ее пути: провал на выборах в Коллегиуме, королевская опала и дополнительный повод старому графу не искать никакого компромисса. Вернее, не соглашаться на него, если предложит кто-нибудь другой.

«Элегантно… но…»

Август вдруг понял, что чего-то в этой истории не хватает. Какого-то завершающего штриха. И ведь он думал уже об этом, имея в виду Агату и ее таинственный визит в палаццо Феарина…

– А к Агате ты зачем ходил? – спросил он вслух, чтобы расставить все точки над «i».

– Исключительно из вредности, – довольно улыбнулся Ренар. – Хотелось, знаешь ли, братец, раздавить тебя окончательно. Что скажешь: у меня получилось?

Скрывать правду не имело смысла, не говоря уже о том, что унизительно. Все равно ведь узнает или, возможно, знает уже. В любом случае пыжиться показалось неразумным.

– Получилось, – кивнул Август. – Ты преуспел, Райк. Агата уезжает с мужем в Петербург и попросила его величество закрыть мне туда дорогу. Похоже, ты лучше меня разбираешься в людях, Райк. Иметь в любовниках графа – это одно, а незаконнорожденного, на которого теперь будут пялиться все кому не лень, – совсем другое. Я ведь по статусу теперь даже не дворянин…

Последнее было сомнительно: вилла Аури в любом случае оставалась его собственностью, и хотя титула, привязанного к «земле и замку», не имела, дворянство своему хозяину обеспечивала, так как досталась ему в наследство, а не была приобретена за деньги. Однако рассказывать об этом Ренару Август счел лишним.

«Пусть радуется пока…» – подумал он мимоходом, но развивать эту мысль не стал. Еще успеется.

Палаццо Феарино,

девять часов вечера прошедшего дня

Возможно и даже скорее всего, ходить этим вечером на прием в королевский дворец Августу не стоило. Но он все-таки пошел и испил свою горькую чашу до дна. Мажордом обозвал его попросту «господин Август Агд», даже не соизволив ради приличия назвать кавалером. Большинство гостей – в основном бывшие друзья и родичи – отводили глаза, демонстрируя холодность и отчуждение. Недоброжелатели же, напротив, смотрели во все глаза и горели желанием поговорить. Лицо Агаты при виде Августа пошло красными пятнами, барон ван дер Коттен наградил презрительным взглядом, а король Максимилиан сыграл труса. Сбежал из собственного тронного зала, лишь бы не оказаться лицом к лицу с Августом и быть вынужденным с ним говорить. Вот тогда Август и решил покинуть свет: ушел с приема, сменил на Кожевенной улице карету на коня и погнал Жоффрея в ночь.

Глава 2

Теа д’Агарис, графиня Консуэнская

Вилла Аури, день первый, ночь

Гнев не угасал. Не помогал и алкоголь. Ярость клокотала в груди, сжимала виски, застилала взгляд кровавым туманом. Август агонизировал. Но чем яростнее он ненавидел, тем сильнее был его личный протест против того жалкого положения, в котором он оказался. Негодование не только вызывало нестерпимую душевную боль, но порождало также злость, которая должна была – просто обязана – излиться вовне, воплотиться в нечто, способное «повернуть колесо вспять». Надо было только придумать, как это сделать практически. И такой способ неожиданно нашелся.

Разумеется, свою роль сыграли и алкоголь, и душевная смута. Августом овладел род творческого безумия, маниакальной страсти, когда принятое решение не подвергается никакой, даже самой слабой критике. В таком состоянии легко убить врага или как минимум того, кого назначило быть врагом спутанное сознание человека, которым овладело это темное наваждение. В таком помутнении разума совершаются самоубийства и принимаются решения, которые никогда не были бы приняты, будь человек в здравом уме и твердой памяти. А вот про Августа такого не скажешь. Он явно был не в своем уме, притом, что в рамках своего безумия мыслил ясно, быстро и вполне рационально. И его безукоризненная память, служившая ему сейчас, как и всегда, верой и правдой, была отнюдь не той «твердой памятью», которую имеют в виду нотариусы и стряпчие.

«Что ж, – думал он, стремительно спускаясь в подземелье, устроенное ниже подвального этажа Старой башни, – вы сами накрыли на стол! Посмотрим, как вам понравится продолжение банкета! Я повар не из последних – вы об этом просто забыли, а зря!»

То, что собирался сделать Август, лежало за гранью добра и зла. Это было комбинированное колдовство, точную формулу которого во всем мире знал пока один лишь Август. Он сам его рассчитал и сам создал практический ритуал. Другие – немногие из тех, кто вообще способен такое измыслить, – не пошли дальше теоретических рассуждений. Не смогли решить задачу практически. Август смог, но и он, скорее всего, никогда не воплотил бы это колдовство в жизнь, если бы мог сейчас рассуждать трезво. К сожалению – или, напротив, к счастью, – сознание его было омрачено гневом, ненавистью и алкоголем и он не мог взглянуть на происходящее критически. А план, так неожиданно возникший в его блистательном уме, казался Августу поистине гениальным. В случае удачи – а ничего иного он от своего экстремального «эксперимента» и не ожидал – Август мог вернуть себе все, что с такой легкостью отняли у него в этот день зависть окружающих, их двуличие, фанаберия, равнодушие и жадность. Он мог снова подняться к сияющим высотам, став кем-то, кому уже не нужен будет жалкий титул графов де Ламар или кресло Гроссмейстера в Коллегиум Гроссе. Он поднимется куда выше, и вот тогда он посчитается со всеми, кто достоин его ненависти. Он ведь темный маг, ему на роду написано стать злодеем. Только не мелким, как единоутробный Ренар, а по-настоящему великим. То, что этого до сих пор не случилось, было лишь его личным выбором. Но решения подобного рода легко поменять, что Август, собственно, и собирался сделать.

Итак, первым делом он спустился в подземелье, где хранились все самые опасные и редкие ингредиенты, необходимые как для алхимических трансформаций, так и для гримуаров[7] низшей магии. Вообще, разделение магии на высшую и низшую не совсем справедливо. В высшей магии полно относительно простых и незатейливых манипуляций и формул, которыми с легкостью овладевают даже такие слабые таланты, как тот же Рейнеке-лис. С другой стороны, низшая магия, которую недалекие люди считают уделом одних лишь сельских целительниц и прочих лиц подлого звания, на самом деле включает в себя множество сложнейших ритуалов, гримуаров и арканов, которые не по зубам даже некоторым из членов Коллегиум Гросса. Между тем в колдовстве – тем более в темной его ипостаси – есть такие области, в которых инструменты и методы высшей магии попросту бесполезны. То же колдовство, которое задумал осуществить Август, и вовсе являлось сложнейшей компиляцией средств и техник, принадлежавших и низшей, и высшей магии. Такие комплексы невероятно сложны для овладения и использования. В них слишком много мелких деталей, каждая из которых важна и должна появиться в свое время на своем месте. Что уж говорить о тех людях, кто способны эти комплексы создавать…

Август работал над своим комплексом в течение многих лет. Трудился упорно и вдохновенно, даже притом, что всегда знал – эту волшбу он никогда не посмеет воплотить в жизнь. И тем не менее настал день – вернее, ночь, когда он даст волю своей мечте и своему таланту. Сомнения были отринуты – их прогнали прочь кальвадос и черный гнев – и Август начал собирать все, что было ему необходимо для проведения ритуала. Список был длинный, но Август знал его наизусть. Каждую деталь, любую подробность.

«Свечи красного воска… кровь адепта… акантовый бальзам… миндальное и кунжутное масло… черные свечи… палочки розового дерева и дерева сиссу…»

Август снимал с полок сосуды и склянки, шкатулки и ларчики, каменные и глиняные фляжки, отбирал необходимое и складывал в две большие плетеные корзины. Закончив в первом «каземате», он перешел во второй. Здесь в сухих, защищенных магией ларях и сундуках хранились реликвии и «вещественные свидетельства». Ими он заполнил третью корзину и поспешно вернулся в кабинет. Здесь он наполнил яблочным бренди серебряный стаканчик, из которого пил этой ночью, и пошел в библиотеку.

– Что ж, время пришло! – Август остановился перед портретом графини Консуэнской и посмотрел на нее долгим взглядом, пытаясь отыскать хоть одну черточку или деталь, которую он помнил недостаточно хорошо. Но таких попросту не было и не могло быть. Слишком часто рассматривал Август этот портрет, как, впрочем, и другие изображения этой женщины. Ростовой портрет, что висел в картинной галерее палаццо Феарина, другой – принадлежащий герцогам Конти, и, разумеется, те карандашные наброски великого Доменико Бигорди, которые хранятся в собрании братьев Корио.

Теа д’Агарис, графиня Консуэнская – признанная красавица и темная колдунья невероятной силы – умерла более века назад. У нее не было дипломов, и никто не знал, где и у кого она научилась тому, что умела делать лучше всех в своем поколении. Даже перечень ее способностей и границы ее истинной силы так и остались неизвестны. Нераскрытой осталась и тайна ее происхождения. Теа носила фамилию первого мужа – д’Агарис – и титул второго. Говорила и писала она по-французски, но Август, скупивший едва ли не все известные письма графини Консуэнской и добывший ее собственный дневник, имел основания считать, что родным языком Теи д’Агарис был один из славянских языков. Но какой именно, он так до сих пор и не вычислил. Польский? Возможно. Русский? Не исключено. Чешский? Все может быть…

Авадонская пуща, поляна в километре от виллы Аури, день первый, ночь

Эту поляну Август подыскал загодя, на такой как раз случай, хотя и не имел в виду именно этот комплекс. Серьезное колдовство – а темное в особенности, – всегда лучше осуществлять на природе и ночью. Ну а если в глубине дремучего леса да под волчьей луной – вообще удача.

– Здесь, – кивнул Август Катрине и Огюсту, принесшим на поляну три плетеных корзины. – На этом все! Спасибо! Идите домой и забудьте, пожалуйста, все, что вы здесь видели.

– А мы ничего и не видели, господин граф, – ответил за двоих Огюст и, отвернувшись, повел Катрину по тропе, едва заметной в свете лампы «летучая мышь».

«Надо будет провести завтра беседу со слугами, – отметил мысленно Август, приступая к сооружению инсталляции, – нечего им называть меня графом, коли я больше не граф!»

Впрочем, уже через несколько минут он и думать забыл обо всем, что не имело прямого отношения к его колдовскому комплексу. Подготовка требовала довольно много времени и невероятной тщательности в деталях. Ведь Август задумал ни много ни мало как воссоздать божественное тело молодой Теа д’Агарис, что считалось попросту невозможным, и, пользуясь затем этим телом как приманкой, вернуть в мир живых душу покойной графини, находившуюся сейчас в нигде и никогда Великого Посмертия. За всю писаную историю было совершено всего лишь две успешных попытки найти где-то там искомую душу, пробудить угасшее сознание и вернуть его в мертвое тело. Всего два удачных случая колдовства при бесчисленном количестве попыток. Но, следует отметить, в обоих случаях речь шла о недавно преставившихся людях. Август же собирался найти душу женщины, скончавшейся более века назад, и вселить ее не в родное тело, а в тело, воспроизведенное «по образу и подобию». Такого не делал вообще никто и никогда, и если колдовство удастся, то завтра благоволения Августа будут добиваться все те, кто отвернулся от него сегодня. Ему не понадобятся уже ни титул графа – любой европейский монарх почтет за честь даровать ему княжеское или герцогское достоинство, – ни звание Гроссмейстера. Он и так станет самым великим колдуном своего поколения, войдя в этом звании в мировую историю.

И ведь это только часть того, что случится, если ему удастся вернуть в мир живых Теа д’Агарис, графиню Консуэнскую. Существовала вероятность, и притом достаточно большая, что в этом случае сработает эффект «творца и модели» и между Теа и Августом возникнет взаимное чувство. А любовь такой красивой, умной и талантливой женщины – это уже само по себе награда. Не говоря уже о никому не ведомых приемах колдовства, которым она могла бы его обучить, и о тех несметных сокровищах, которыми она владела при жизни, но которые так и не были найдены после ее смерти. Графиня обладала замечательным даром не только находить спрятанное – клады в основном, – но и прятать сокровища так, чтобы никто уже не нашел.

Когда Август закончил последние приготовления, луна уже скрылась и до рассвета оставались считаные минуты. Но рассвет, если подумать, ничем не хуже глубокой ночи. Призрачная грань между мирами истончается на обеих границах дня – на рассвете и на закате, – так что колдовать придется пусть и не ночью и не под волчьей луной, но все-таки в один из самых благоприятных моментов суток. Впрочем, зачтется и то, что все приготовления, включая некоторые базисные процедуры гоэтии[8], гримуары и арканы, Август успел провести именно под полной луной. Теперь же наступило время великой волшбы.

Август снял сапоги и встал босыми ногами на пень, оставшийся от старого дуба. Сейчас он находился в центре сложной инсталляции, отчасти нарисованной на голой земле чертами стилоса, горками толченого угля, смешанного с различными маслами, алхимическими тинктурами и сухими травами, отчасти собранной из трех типов свечей, палочек, выструганных из древесины семи различных пород, золотых самородков, серебряных монет и пяти первых камней: алмазов, рубинов, изумрудов, сапфиров и топазов. Прямо перед ним в пяти метрах от края управляющей инсталляции начиналась фокусная инсталляция. Там, в круге, очерченном с помощью чистейшего кварцевого песка, и должна была возродиться блистательная Теа д’Агарис.

Август начал с того, что зажег свечи. Они вспыхивали одна за другой, и, по мере того как на земле возникал сложный трехцветный рисунок, образованный красными, черными и желтыми свечами, оживал и так называемый объективированный гримуар. Вскоре Август почувствовал, как созданные им и уже начавшие «работать» инсталляции тянут энергию из земли, воды и воздуха, из растений – деревьев и трав – и из живых организмов, из попавших в тенета магии птиц и зверей. А между тем потревоженные набиравшей силу волшбой, начавшей стремительно разворачиваться во времени и пространстве, по краям поляны стали собираться элементали. Эти полуразумные стихийные духи были привлечены эманацией магии и, сами того не замечая, встраивались в быстро растущий аркан невероятного по сложности колдовства.

Все это время Август контролировал происходящее, корректируя отдельные элементы волшбы с помощью вербальных формул и «Слов силы». Но вот наступил момент, когда должен был начаться процесс воплощения, и Август не мешкая открыл доступ к исходной информации. Пали установленные заранее барьеры, рассыпался в прах сундук из заговоренного дерева, и магические потоки устремились к объектам, хранившим память о Теа д’Агарис. Это были вещи, которые с большим трудом и за немалые деньги Август собрал за прошедшие годы: прядь волос, которую двадцатилетняя женщина оставила на память Густаву де Фуа, ее щетка для волос – Теа пользовалась ею, когда жила в Венеции, дневник, который графиня Консуэнская вела на протяжении нескольких лет, прожитых ею в Вене, и, наконец, ее бальное платье, чудом сохранившееся в гардеробной замка у Холодного ручья.

Сначала ничего не происходило, но уже через несколько минут, в течение которых Август читал вслух «Большой речитатив творения», он увидел, как устремились к формирующему фокусу подхваченные магическими потоками тоненькие, похожие на туманную дымку струйки разнородных элементов. Живое и неживое смешивалось и преображалось, и вот уже в круге творения «фокусной» инсталляции начал формироваться скелет женщины. Это было невероятное зрелище, но еще грандиознее выглядел сам процесс, видеть который Август мог только внутренним зрением. Едва ли не по всей пуще умирали сейчас волки, медведи, косули и кабаны, их жизненные силы подпитывали процесс воплощения, а элементы, из которых состояли их организмы, шли на формирование возвращающегося из небытия божественного женского тела.

Женщина возникала из ничего, постепенно обретая плоть и форму. Зависнув в метре над землей, ее тело медленно вращалось, охваченное зеленоватым пламенем творения, и с каждым новым оборотом она становилась все более и более реальной, в ней возникало все больше черт, принадлежавших когда-то молодой Теа д’Агарис. Вращение прекратилось в тот момент, когда закончилась первая Большая волшба и началась вторая. Тело графини перешло из вертикального положения в горизонтальное, как если бы она возлежала теперь на невидимой поверхности все в том же метре над землей, и Август направил «Поток жизни». Сейчас он лишь превращал мертвое тело в живое, заставляя забиться не умеющее работать сердце. Надо было запустить кровоток и помочь легким наполниться воздухом. Однако в живом организме так много жизненно важных органов, каждый из которых работает не только сам по себе, но и в гармонии с остальными, что Август форменным образом вспотел, пока сумел завершить процесс. И вот лежащая перед ним женщина сделала первый вдох. Ее мозг принял управление над процессами жизнедеятельности, и она ожила, но все еще не проснулась, поскольку просыпаться пока было некому. В этом совершенном теле уже поселилась жизнь, но по-прежнему не было души.

Теперь наступила третья Большая волшба. И вот здесь никакие инсталляции помочь уже не могли. Они свою задачу в принципе выполнили и сейчас лишь подпитывали Августа так необходимой ему силой. Начиналась чисто вербальная или, лучше сказать, интуитивно-вербальная волшба. Высшая магия, если угодно, а не низшая, поскольку Август не демона призывал, а должен был найти где-то в «нигде и никогда» бессмертную душу Теа д’Агарис и разбудить ее от посмертного сна. Это потребовало от него предельной концентрации всей его воли. Там, куда медленно, но верно двигалась, прожимая Барьер, его собственная душа, действовали совсем другие законы и принципы. Прежде всего, в «нигде и никогда» нет пространственных и временных координат. Движение там означает нечто совсем другое, чем в вещном мире. Там нет света и нет тьмы. Нет пространства в обычном понимании этого слова и нет жизни. И в то же время там есть «глубина» и «протяженность», «направления» и «время», являющееся всего лишь тенью обычного времени или, лучше сказать, его изнанкой.

Август здесь уже бывал прежде и худо-бедно представлял себе, чего ожидать, но не смог бы, хоть убей, объяснить это кому-нибудь другому с помощью тех самых слов, которые и позволили ему преодолеть Барьер. А за Барьером все стало еще сложнее, и Август был вынужден применить магию там, где она являлась чужеродной, если не сказать, враждебной сущностью. Это следовало учитывать, чтобы не случилось беды. «Нигде и никогда» накладывало жесткие ограничения на то, что мог сделать колдун, когда его душа проходила сквозь Барьер. И все это притом, что формулировать арканы вербальной магии приходилось, оперируя одними лишь смыслами. У души, вошедшей в этот потусторонний мир, не было больше звучащей речи. Только понятия, объединяющие смыслы и значения, формирующие арканы и гримуары. Но ни о чем подобном Август, разумеется, не думал, он работал, и работа его была невероятно сложна.

Он убирал одно препятствие за другим, обходил ловушки, лавировал среди потоков неведомых ему, но воспринимаемых магическим даром энергий. И, в конце концов, он нашел Теа. Узнавание было мгновенным, хотя с тем же успехом могло длиться вечность: в мире, где нет течения времени, измерить продолжительность события практически невозможно. Впрочем, так или иначе, но это была Теа, и Август с ходу попытался ее разбудить…

По-видимому, он что-то сделал не так. Возможно также, что дело было не в нем, а в ней: душа колдуньи, тем более такой сильной колдуньи, какой была при жизни Теа д’Агарис, могла сильно отличаться от всех прочих душ. Имелись наверняка и другие не менее веские причины тому, что что-то пошло не так. Однако не суть важно, что явилось причиной катастрофы, имел значение лишь тот факт, что ведьма наотрез отказалась покидать сонный покой в «нигде и никогда» и даже умудрилась выбросить оттуда самого Августа. Впрочем, не исключено, что он просто потерял на условное мгновение контроль, и его выдавило обратно за Барьер внутреннее давление этого потустороннего мира или, напротив, притянуло собственное тело, остававшееся в вещном мире. Так или иначе, но едва он попробовал разбудить дремлющую в покое душу графини Консуэнской, как что-то разрушило сформулированные им арканы, гримуар распался, и Август нашел себя стоящим на пне посередине лесной поляны. Магия инсталляций продолжала работать, но ее интенсивность уже пошла на убыль.

Август был выжат как лимон. У него даже не оставалось сил на то, чтобы осознать, что его постигла неудача. Тем более он не смог бы сейчас заняться ретроспективным анализом катастрофы, погубившей его великое колдовство. Август поднял глаза к небу, которое за время его «отсутствия» успело поголубеть, покачнулся, и в этот момент женщина, по-прежнему левитировавшая лежа в метре над землей, пришла в себя и заорала так, словно ее сейчас резали или сжигали на костре. Не отдавая себе отчета в том, что он делает и зачем, но следуя развитой интуиции могущественного колдуна, Август сорвался с места, преодолел в три прыжка разделявшее их расстояние и, подхватив бьющуюся в истерике женщину на руки, вверг ее в глубокий сон. В его распоряжении было едва ли не два десятка способов наслать на человека сон, но на ум сейчас пришла только формула alto somno sopitus[9], и это означало, что в ближайшие двенадцать часов заниматься женщиной ему не придется.

Вилла Аури, день первый, два часа дня и позже

Он не помнил, как добрался до кровати. Впрочем, как возвращался в дом из леса, тоже как-то не запомнилось. Но, судя по всему, дошел, поскольку, проснувшись, нашел себя в собственной постели. Правда, спал одетым, хотя и без сапог. Однако сапоги он, кажется, как снял перед волшбой, так больше и не надевал. Следовательно, они остались на поляне, а домой он шел босиком…

«Босиком… – повторил он мысленно, – и с женщиной на руках!»

Вспомнив о женщине, Август вспомнил и все остальное. И это «остальное» было настолько грандиозно, что не умещалось в голове. Уподобившись богам, он создал человека, женщину, воссоздав ее, опираясь на ничтожное количество витальных и вещных «воспоминаний», сохранившихся в принадлежавших ей когда-то вещах.

«Теа д’Агарис! – Последние остатки сна смело напрочь, и Август вскочил на ноги. – О, боги! Теа д’Агарис!»

Увы, победа оказалась неполной. Графиня категорически отказалась возвращаться в мир людей, и вместо нее в ее божественном теле поселился кто-то другой. Вопрос – кто? Определенно можно было утверждать лишь одно: это женщина и это не та женщина! Разумеется, этот факт ничуть не умалял того, что совершил Август. Его волшба была поистине великой, таким грандиозным колдовством, что Августу впору было почувствовать настоящее одиночество: рядом с ним, на этих «сияющих высотах», не было никого. Их всех – всех этих неучей и завистников – отсюда даже видно не было. Они остались далеко внизу…

«Но как же жаль все-таки, что она не захотела вернуться!» Это было не просто сожаление. Август испытывал острое чувство утраты, но злоба дня уже стучала в его двери, требуя немедленных действий. А душевные муки вкупе с его гневом и обидами вполне можно было оставить на потом.

«Потом! Все потом!»

Как был – босиком и в измятой, пропотевшей одежде – Август выскочил из своих покоев, одновременно призывая слуг нетерпеливым звоном колокольчика.

– Где женщина? – крикнул он старику Огюсту, едва завидев его, спешащего на призыв через анфиладу парадных покоев.

– Не извольте беспокоиться, господин граф! Она в покоях «Листопад». Как уложили ее на рассвете, так и спит. Я к ней Маленькую Клод приставил, рядом сидит – вдруг что понадобится…

– Спасибо, старик! – улыбнулся Август, у которого даже от сердца отлегло. – Пойдем со мной!

– А ты, – повернулся он к молодому комнатному лакею, имени которого все еще не запомнил, – собирай всех слуг в Круглом зале. Я скоро спущусь.

Отдав это распоряжение, Август вернулся в спальню.

– Вот! – протянул он вошедшему вслед за ним слуге свой кошелек. – Тут немного серебра и пара золотых. Скажи Катрине, чтобы не скупилась. Пусть соберет у женщин все, что у них есть красивого… Конечно, по размеру нашей гостьи. Ну там рубашку ночную, шлафрок… Впрочем, откуда у них шлафор?![10] Возьми мой, который шире. Зеленый, что ли… Нужны также платье, нижние юбки, чулки какие-нибудь и башмаки. Ну она знает, наверное, что да как!

– Будет исполнено! – степенно склонил голову старик, принимая деньги.

– Хорошо! – Август прошелся по комнате, составляя в уме подробный список первоочередных дел. – У нас в доме кто-нибудь умеет снимать портновские мерки?

– Я умею, – сразу же ответил безотказный Огюст. Он и в самом деле знал и умел великое множество вещей, но вот про снятие мерок Август слышал впервые.

– Серьезно? – поднял он в удивлении бровь. – А чем будем мерить?

– У меня на такой случай припасен портновский метр.

– Молодец! – похвалил Август. – Тогда так. Сейчас я поговорю со слугами, а потом мы пойдем к нашей гостье и снимем мерки. Я хочу после этого принять ванну, так что не забудь распорядиться, чтобы воду нагрели, а ты собери в дорогу гонца. Пусть скачет на Кожевенную улицу и передаст мой приказ Сейри. Надо подобрать женский гардероб на первое время, собрать мои вещи и съехать с квартиры. Она мне больше не нужна, поэтому пусть Сейри едет сюда. Только сперва надо снять с дверец кареты графские гербы. Не забудешь?

– Никак нет! – Вопрос с гербами явно озадачил старого слугу, но спросить Августа напрямую он не посмел.

– Хорошо! – кивнул Август. – Иди тогда за метром. Деньги на покупки я сейчас принесу.

Август прошел в свой кабинет, открыл вмурованный в стену и скрытый заклинаниями денежный ящик, достал из него два кошеля с золотыми флоринами и пошел говорить со слугами. Смысл его послания был прост: Август никого не принимает.

– Если кто сунется, – приказал он, – отвечать, что я болен и, должно быть, скоро помру. Ни с кем мои дела не обсуждать – ни с господами, ни со слугами… и перестаньте называть меня сиятельством и графом. Я больше не граф!

Ближе к шести вечера Август распорядился приготовить для гостьи ванну и одежду на первое время – скромное, но симпатичное платье, чулки и туфли, – а сам расположился в кресле, поставленном как раз напротив кровати. Он ожидал пробуждения женщины с минуты на минуту и, честно говоря, не знал, какой будет ее первая реакция. Все зависело от того, кто она, сколько ей лет и как она попала в тело Теа д’Агарис. Сама ли она захотела вновь обрести плоть и вернуться к жизни или ее втянуло туда магическим потоком? В любом случае доверить служанке первую встречу с незнакомкой было бы верхом неосмотрительности. Поди знай, как там все повернется! Поэтому Клод ждет в соседней комнате, готовая прийти по первому зову. Август же сидит в кресле, попыхивает трубкой с длинным мундштуком и смотрит на красавицу.

Действительно красавица. Идеально сложена – Август убедился в этом во время снятия мерок, – стройна и высока, и кроме тонких, можно сказать, изысканных черт лица демонстрирует все три классических признака темной колдуньи. Ну или ведьмы, если говорить простым языком. У нее темно-рыжие, вернее, цвета благородной бронзы волосы, смуглая кожа и зеленые глаза, которых сейчас, увы, не видно. Веки опущены. Лицо спокойно. Теа д’Агарис спит, лежа на спине, и, похоже, видит сны. Можно было бы попробовать подсмотреть, но Август боялся допустить оплошность. Имея дело с неизвестностью, лучше не торопить события. Ведь если Теа – «Ну, пусть пока будет все-таки Теа!..» – застанет его за «подглядыванием», можно одним махом растратить весь кредит доверия, которого он еще не успел даже заслужить.

«Спи, красавица, спи! – думал Август, попыхивая трубкой. – Я здесь, и я терпеливо жду… Вопрос – чего я жду?»

Она проснулась буквально через несколько минут. Открыла глаза, улыбнулась и, разведя руки в стороны, потянулась. Мурлыкнула на кошачий манер, явно довольная своими ощущениями, повернулась на бок и увидела Августа. Наградила непонимающим взглядом изумрудно-зеленых глаз, нахмурилась и что-то спросила на незнакомом языке. Что-то короткое, типа «а ты еще кто такой?» Добавила фразу или две – чужой язык, незнакомый синтаксис, – и поспешила подтянуть одеяло к подбородку.

«Ну хоть не заорала, и на том спасибо!» – отметил Август, боявшийся, если честно, что дело кончится истерикой. А истерику поди потом прекрати…

– Вам нечего опасаться, сударыня! – как можно мягче сказал он и сделал успокаивающий жест. Из осторожности – чтобы не напугать незнакомку еще больше – кресла он не покинул.

Женщина хмурилась, выглядела обескураженной, взгляд ее беспокойно метался по комнате, то и дело задевая Августа. Впрочем, обошлось все-таки без истерики.

– Вы в безопасности! – поспешил добавить Август.

На этот раз она ответила довольно длинной тирадой. Голос у нее оказался низким, с хрипотцой, но это могло быть следствием ее физического состояния. Интонации узнаваемые и вполне соответствуют ситуации, ну а что касается языка, Август по-прежнему затруднялся опознать его даже приблизительно. Какой-то славянский. Может быть.

– Извините, сударыня, но я не говорю на вашем языке. – Он позволил себе скромную улыбку и продолжил: – Может быть, вы знаете немецкий или итальянский?

– Ital’ano? – переспросила женщина, хмурясь еще больше.

Ну как минимум она знала это слово, однако, как тут же выяснилось, по-итальянски не говорила, точно так же, как не знала она немецкий и французский языки. В следующую пару минут Август попробовал говорить с ней на латыни, древнегреческом и древнееврейском, но все впустую. Испанский и арабский языки не пригодились тоже. Зато выяснилось, что кроме предположительно славянского женщина говорит еще на двух незнакомых Августу языках. Один из них он неуверенно опознал как родственный древнегерманскому. Зато о втором у Августа даже предположений не возникло.

– Что ж, – разочарованно вздохнул он, – общего языка у нас пока нет, но не будем отчаиваться!

Он позвонил в колокольчик, заставив женщину вздрогнуть – чего он, естественно, не желал – и, дождавшись, когда в покои войдет Маленькая Клод, указал на нее пальцем:

– Клод, – назвал он девушку по имени и показал пальцем на себя, – Август. Клод. Август. Ты? – указал он на незнакомку.

Этот вопрос она поняла, но это было и несложно – контекст способствовал. Она выпростала руку из-под одеяла и, указав поочередно на Августа и Клод, сказала:

– Август. Клод.

Август ее догадку подтвердил кивком. Женщина тоже кивнула, но скорее себе, чем ему. Затем указала на себя и назвалась. Прозвучало как «Танья».

– Та Наа? – переспросил Август, вспомнивший девушку, которую звали Та, но женщина отрицательно качнула головой:

– Танья, Тациана.

– Танья, – согласился Август, отказавшись для простоты от второго варианта, и осторожно встал из кресла.

– Клод, помоги даме принять ванну и одеться, – распорядился он. – Я буду ждать ее через час в Кавалерском зале.

Дав указания, он коротко поклонился женщине и вышел из ее покоев.

Знакомство продолжили за накрытым столом. Август распорядился сервировать его так, чтобы гостья села рядом с ним: он на своем обычном месте в торце стола, она – справа от него. Не по этикету – ей следовало бы сесть с противоположного края и тоже в торце стола, – но зато удобно в плане общения и обучения, если в этом окажется необходимость. Август ведь не знал, кто она, где росла и умеет ли обращаться со столовыми приборами. К тому же, не имея общего языка, полагаться приходилось на выражение глаз и лица, улыбку и прочие инструменты мимики. Ну и личный пример, разумеется. Куда же без него?

Впрочем, за стол женщина сразу не села. Постояла в дверях. Недолго, но достаточно, чтобы осмотреть зал. Август ее не торопил, понимая, что гостье нужно время освоиться. Терпеливо ждал, стоя у стола. Смотрел, как она входит, идет к столу, оглядывает слуг, вошедших одновременно с ней и замерших, встав в линию со своими подносами. Двигалась она как-то неловко, угловато, дергано. Одним словом, без изящества. Немного сутулилась, на лице – выражение озабоченности, в зеленых глазах – тревога. Но с другой стороны, как бы он сам повел себя, окажись на ее месте? Трудный вопрос. Неоднозначная ситуация.

– Прошу вас, сударыня! – улыбнулся Август, дав женщине оглядеться, и жестом пригласил занять место за столом.

Стул он подвинул ей сам. Незнакомка посмотрела ему в глаза – без стеснения, отметил Август, – кивнула, как бы благодаря за предложение.

– Немного вина? – спросил Август.

Женщина его слов, разумеется, не поняла, зато увидела, что слуга хочет налить в ее бокал вино и ждет разрешения. Кивнула. Сказала что-то неразборчивое, добавила после короткой паузы еще пару слов, криво усмехнулась и, взяв бокал, понюхала вино. По-видимому, запах ее не разочаровал, и она сделала аккуратный глоток. Не по этикету, но утешает хотя бы то, что женщина знает, о чем идет речь.

В следующие полчаса Август узнал, что ест она немного, предпочитая рыбу, зелень и фрукты, пьет еще меньше и умеет пользоваться столовыми приборами. Не всеми, но как минимум основными. Заминка вышла с водой. Споласкивая в поданном ей тазике пальцы – с этим она разобралась не без помощи Августа, показавшего пример, – женщина объяснила жестами, что хочет пить не вино, а воду. Несколько разумных движений, сопровождаемых речью на все том же неизвестном Августу языке, – и он ее понял, хотя и удивился. Кто же пьет за обедом воду? Тем не менее приказал принести кувшин родниковой воды. Женщина его поступок оценила и, получив бокал с водой, благодарно улыбнулась.

За десертом Август решил выяснить некоторые небесполезные для дальнейшего общения детали. Воспользовавшись пирожными, он уточнил с гостьей счет на пальцах, установив, что они с ней одинаково понимают числовые значения, хотя женщина считала, загибая пальцы, тогда как он их разгибал. Ее это, впрочем, не удивило. Похоже, она уже встречалась с подобным методом. Но главное все-таки счет.

Встав из-за стола, Август показал сначала на себя, а потом продемонстрировал разные отрезки высоты от пола. До колена – один палец, до пояса – семь пальцев, до плеча – тринадцать пальцев. Теперь он снова показал на себя и начал считать пальцы. Один десяток, второй, третий – тридцать лет. Женщина его поняла. Кивнула и, показав на себя, отсчитала два десятка пальцев и еще один.

– Двадцать один год, – удовлетворенно улыбнулся Август.

Практически тот же возраст, в котором Теа д’Агарис срезала локон, послуживший исходным материалом для воссоздания ее тела. Начало обнадеживало, хотя Август и не знал пока, что за дорога открывается перед ним и как далеко он готов по ней пройти. Все зависело сейчас от женщины. Свою часть работы он выполнил, двигаться дальше он мог только вместе с ней.

После обеда Август предложил гостье руку, которую она, поколебавшись, все-таки приняла, и повел показывать дом. Вилла Аури небольшая, но и в ней есть на что посмотреть. Танья выглядела заинтересованной, но удивить ее, похоже, Август не сумел. Ничего нового для себя она, по-видимому, не увидела, хотя и проявила некоторый интерес к гобеленам, наборному паркету и шелковым обоям. Впрочем, самое интересное случилось, когда они пришли в личный кабинет Августа.

Просторное помещение едва освещалось огнем в камине да горящими свечами в двух торшерах по обе стороны рабочего стола. На его широкой столешнице стояло множество разнообразных предметов, необходимых Августу в работе, лежали книги и бумаги. Женщина вошла в это пятно света, подошла к столу. Взглянула вопросительно на Августа, словно спрашивала, удобно ли полюбопытствовать. Август не возражал. Ему было интересно, что именно заинтересует гостью больше всего, и заинтересует ли что-нибудь вообще? И она его не разочаровала, выбрав для начала наброски гороскопа, оставленные Августом дня три назад с краю стола. Однако, как тут же выяснилось, заинтересовали женщину не сами кроки, а инструменты, которыми пользуются составители гороскопов: циркуль, шаблоны и, наконец, логарифмическая линейка Отреда, которой, как тут же выяснилось, она умела пользоваться.

«Неисповедимы пути богов! – восхитился Август. – Она знакома с математикой?»

О да! Так все и обстояло! И даже лучше, потому что, пролистав первую же из спешно принесенных Августом книг, Танья с ходу опознала теорему Пифагора, даже произнесла имя великого геометра, причем именно на латинский, а не греческий лад. Но дальше – больше. Буквально за несколько минут Август узнал, что женщина знакома с латинским алфавитом – и, значит, умеет читать хотя бы на одном европейском языке, – знает римские и арабские цифры и, очень может быть, разбирается не только в геометрии, но и в алгебре, что было совсем уже невероятно.

«Великие боги, да кто же ты такая?!» – недоумевал обескураженный открывшимися фактами Август.

В самом деле, знание математики – тем более имея в виду женщин, – никак не назовешь обычным делом. Но тогда непонятно, как настолько образованная женщина может не знать французского языка и латыни.

Чудеса, да и только!

Однако недоумение – не повод опускать руки. Напротив – это стимул, чтобы продолжать поиски.

«География! – сообразил Август. – Если она настолько образована, возможно, она знакома также с географическими картами!»

Он не ошибся. Танья действительно знала географию и легко ориентировалась в отображениях поверхности земли в проекции Меркатора. Перелистав тяжелые страницы атласа Ортелия, она уверенно нашла Париж, прочла, пусть и с ошибками, название города, ткнула пальцем и вопросительно посмотрела на Августа.

– Август? Клод?

Что ж, получалось, что, не зная французского языка, Танья все-таки опознавала его на слух, связав говорившего по-французски Августа с Французским королевством, местоположение которого было ей известно.

– Нет, – покачал Август головой. – Не здесь. Генуя, – показал он на карте. – Вот здесь!

Женщина кивнула, принимая его ответ, и стала перелистывать страницы атласа дальше.

– Танья! – уверенно ткнула она пальцем в город на берегу Варяжского моря.

– Петербург? – удивился Август. – Россия?

– Rossia, – утвердительно кивнула гостья и улыбнулась. – Peterburg. Танья.

Русская? Русский язык? Честно говоря, верилось с трудом. Это было просто невозможно себе представить, чтобы молодая русская женщина из хорошей семьи – а образование прямо указывало на дворян или богатых купцов – не говорила по-французски! Август встречал русских дам при дворах нескольких европейских государств, и все они без исключения блестяще говорили и читали по-французски. А вот Танья – нет.

Не может быть, потому что не может быть никогда!

Однако недоумение Августа длилось недолго. Женщина коснулась ногтем слова «империя» и, коротко взглянув на Августа, отрицательно покачала головой. Что-то сказала, поморщилась, обнаружив, что он ее не понимает. Снова коснулась слова «империя» и достаточно ясно произнесла другое знакомое слово:

– Respublika!

– Республика? – еще больше удивился Август, хотя, казалось бы, куда больше. – В России республика?

«Боги, в каком же мире Россия стала республикой?.. Или, может быть, всегда была ею там?»

Сейчас он вспомнил, что лет четыреста назад те земли, на которых был построен Петербург, назывались Гордарики.

Новгородская республика? Почему бы и нет! Есть же у нас Венецианская республика! И наша Генуя тоже едва не стала республикой.

Итак, теперь Август знал, что перед ним в теле Теа д’Агарис находится молодая, хорошо образованная женщина, пришедшая из какого-то другого мира, где есть Париж и есть Петербург, но нет Российской империи, потому что там, представьте себе, в России республиканская форма правления. Теперь можно было бы продвинуться еще дальше вперед, но гостья быстро устала и явно нуждалась в отдыхе.

«Ладно, – решил Август, – некуда спешить! Пусть отдохнет, а с утра на свежую голову начнем учить язык. Она – французский… а я – русский».

Глава 3

Кто бы мог подумать!

Вилла Аури, день второй, утро

Утром, еще до завтрака, Август выслушал доклад двух служанок, приставленных к его таинственной гостье. Женщина проплакала весь вечер и половину ночи. Забылась только перед рассветом, но утром выглядела бодрой, и с истерикой, похоже, справилась. Долго сидела перед зеркалом за туалетным столиком, расчесывала волосы, трогала лицо, комментировала вполголоса. Потом голая красовалась перед ростовым зеркалом в ванной комнате, рассматривала себя, что-то напевала. Отнеслась с интересом к одежде и туалетным принадлежностям. Кое-что, как показалось служанкам, ей было попросту незнакомо, зато других вещей, пользоваться которыми Танья, по-видимому, привыкла у себя дома, здесь она не нашла и была этим откровенно разочарована, если не сказать больше. Что-то говорила с интонацией раздражения. Возможно, ругалась. Снова плакала.

Однако ни один рассказ не заменит личного впечатления, и здесь Августа ожидали любопытные открытия. Дело в том, что к завтраку вышла совсем другая женщина. Не та, с кем он познакомился только вчера. Угловатость и неловкость в движениях почти исчезли. Изменилась к лучшему осанка, так что Танья казалась сейчас выше, чем накануне. В глазах появился живой блеск, но, возможно, это было связано с освещением. Произошли изменения и в поведении. Сейчас, ничуть не стесняясь, гостья проявляла живейший интерес ко всему подряд: к сервировке стола, декору зала, блюдам и самому Августу.

Впрочем, кое-что оказалось ей хорошо знакомым. Ее не удивили ни белый хлеб, что было ожидаемо, ни яйца всмятку и овсянка, от которой она, к слову, отказалась и, значит, знала, о чем идет речь. Ей нравились клубника и абрикосы, но самым странным оказалось пристрастие гостьи к кофе и сырам. Сыр она ела с кофе, который пила горьким, без сахара. И еще одна деталь. Гостья все время спрашивала, как что называется, и неспроста. У женщины оказалась цепкая память, и она умела учиться. К концу трапезы Танья уже была способна к месту сказать что-нибудь вроде: «Да, спасибо!» или «Нет, спасибо!» – или даже: «Я хочу кофе. Еще кофе. Да, спасибо! Кофе без сахара». Впрочем, Август тоже выучил полтора десятка русских слов и с дюжину коротких фраз. Однако следует признать, силы были неравны: это ему пришлось догонять женщину, а не наоборот.

«Умная девочка, – думал он, глядя на Теа д’Агарис, сидящую рядом с ним за столом. – Красивая и умная. Будет толк. Жаль только, не говорит по-французски. Очень жаль!»

И в самом деле, куда человеку без языка? Да никуда. А был бы язык, такую комбинацию можно было бы провести! Август уже видел ее шаг за шагом, всю, от начала и до конца. Но, увы, это была всего лишь пустая фантазия.

«Несбыточно! – вздохнул он про себя. – Но не смертельно! После всего, что уже случилось, это сущие пустяки!»

К сожалению, воспоминания о «дне разочарований» не оставляли Августа, хотя, видят боги, его гнев медленно, но верно преображался в желание отомстить. Надо было лишь придумать как! Создать план и осуществить его недрогнувшей рукой. Пока же план созревал, как зреют сыр и вино, и женщина могла сыграть в нем важную роль. Причем не только в качестве живого доказательства его нынешней силы…

– Ну что, пойдем гулять? – спросил он вслух, вставая из-за стола и протягивая женщине руку.

– Гулять ходить? – неожиданно спросила она, вставая и, не жеманясь, протянула ему свою руку.

– Да, – подтвердил несколько ошалевший от такой прыти Август.

«И когда только успела? – спросил он себя, и сам же ответил на свой вопрос: – Наверное, научилась у Клод».

А женщина продолжала удивлять.

– Куда? – спросила она.

– Туда, – показал рукой Август.

Следующие полтора часа они гуляли вокруг дома и в расчищенной части леса. По ходу дела Танья выучила еще несколько существительных и глаголов, что не мешало ей, впрочем, наслаждаться прогулкой. Ей явно понравились лужайка, плавно стекавшая с холма, на котором стояла вилла Аури, и ручей, бегущий у подножия. В лесу она, правда, неожиданно насторожилась, поежилась, словно ей стало зябко, и начала опасливо поглядывать на пятна тьмы, скопившиеся за дальними деревьями. Что-то ей здесь не понравилось, и по этому случаю гостья выучила еще два слова: «обратно» и «домой».

«Ну, домой так домой!» – не стал спорить Август.

В конце концов, библиотека ничем не хуже леса, да и в кабинете у него собрано немало интересных вещей, многие из которых наверняка привлекут внимание гостьи и заодно – между делом – позволят Августу узнать ее лучше. В частности, он собирался показать женщине несколько книг из своего собрания, написанных предположительно на русском языке, и, быть может, выяснить, какой еще язык она знает. Русские ведь пишут кириллицей, а Танья явно знала латинский алфавит. Возможно, конечно, что в ее мире русские, как поляки и чехи, тоже пользуются латинским алфавитом, но Августу показалось, что это не так. Далее по списку шли геометрия, атлас звездного неба и, возможно, алхимия. Что, если она и в алхимии разбирается? Даже базовых знаний было бы достаточно, чтобы провернуть пару вполне приемлемых – с этической точки зрения – авантюр. Однако действительность превзошла все его ожидания.

Вернулись в дом, поднялись на второй этаж, и гостья сразу же указала рукой в направлении кабинета:

– Туда!

И вопросительный взгляд в сторону Августа.

– Туда, – согласился он, тем более что и сам предполагал пригласить ее именно в кабинет.

– Кофе? – спросила Танья, когда они шли через комнаты. – Еще? Да?

– Да, – улыбнулся Август и приказал попавшемуся под руку слуге передать на кухню, чтобы подали в его кабинет кофе для дамы и бренди для него.

А потом они вошли в залитую солнечным светом комнату, и гостья, которая была уже здесь накануне, но при совершенно другом освещении, увидела то, что пропустила прежде – портрет Теа д’Агарис. Увидела – и замерла на месте, словно громом пораженная. Стояла. Смотрела. И наверняка видела себя, ведь в зеркало она смотрелась уже, и, судя по словам Маленькой Клод, не раз и не два. Много. Долго. Вчера и сегодня. А теперь встретилась с еще одним отражением. Та же женщина, только платье на ней по моде прошлого века, да драгоценности стоят целое состояние…

– Кто? – Не оглянулась, не взглянула на Августа. Продолжала упорно смотреть на портрет.

– Теа д’Агарис, – представил изображенную на портрете женщину Август, – графиня Консуэнская…

– Теа д’Агарис, – повторила за ним Танья.

Вдруг написанная маслом женщина начала обретать плоть и объем. Она словно оживала. Заблестели ярко-зеленые глаза. Улыбка тронула изумительные губы. Августу показалось даже, что Теа готова выйти из портрета. Но, разумеется, только показалось, потому что чудо «иллюзии близнецов» недолговечно. Мгновение, другое – и все закончилось.

Однако, если завершилось одно чудо, возможно, настало время для другого. «Иллюзия близнецов» возникает сама собой, когда волшебник оказывается лицом к лицу со своим портретом. Безделица, в сущности, но приятная безделица. Так на этот феномен и смотрят испокон веков. Август в этом смысле не исключение. Но сейчас он был впечатлен никак не меньше гостьи. Та, по-видимому, никогда ничего подобного не видела, вот и впечатлилась. Август же увидел совсем другое – он разглядел за иллюзией реальное чудо. Он увидел перспективу. Впрочем, догадка догадкой, но эффект «иллюзии близнецов» следовало безотлагательно проверить. Сейчас же!

Он усадил женщину в кресло и как смог объяснил ей жестами свою просьбу – оставаться на месте. Она его поняла, а тут еще и кофе принесли, так что, оставив гостью наедине с любимым напитком, Август едва ли не бегом бросился в свою подземную лабораторию. Он спешил как мог, и все-таки это заняло какое-то время: добежать до лестницы, спуститься вниз, отпереть один из окованных сталью сундуков, достать свинцовую шкатулку и тем же порядком вернуться к попивающей кофе Танье. Впрочем, как тут же выяснилось, пила она отнюдь не только кофе. Кальвадос она попробовала тоже, и он ей, судя по выражению лица, даже понравился. Но Август на это внимания не обратил. Пусть пьет что захочет! Особенно если то, о чем он думал, окажется правдой. Он подбежал к столу, поставил шкатулку, открыл и вынул из нее полупрозрачный необработанный камень, похожий на кусок горного хрусталя. Разумеется, это был не совсем хрусталь, но уж очень похож.

Едва камень оказался в руке Августа, он наполнился золотым сиянием. Свет исходил из самого камня и быстро набирал силу, превращая его в маленькую копию солнца. Глаза не слепит, и тепла практически не дает, но горит как настоящая звезда.

– Ох! – вырвался у гостьи вздох восхищения.

Ну еще бы не «Ох!»! Он показал ей чудо, разве нет? Чудо чудесное, никак не меньше. Однако Август принес «талисман Арбателя»[11] не для того, чтобы позабавить незнакомку. Поэтому, дав камню немного посиять, он вернул его на место и закрыл тяжелую крышку. Затем отошел от стола как можно дальше и жестом попросил Танью снова открыть шкатулку. Женщина его поняла, но удивилась. Посмотрела вопросительно, потом пожала плечами и подняла свинцовую крышку. Камень лежал внутри и слабо светился. Но когда, следуя просьбе Августа, женщина взяла талисман в руку, он засиял в полную силу. Интенсивность свечения была, пожалуй, никак не меньше той, которую смог вызвать сам Август, и это означало, что его гостья полна магией.

Магия!.. Но откуда?!

Однозначного ответа на этот вопрос Август дать не мог. Он мог лишь предполагать, но и тогда дело не сводилось к одной конкретной гипотезе. Их было несколько, и согласно первой из них, воссоздавая тело красавицы-колдуньи, Август непроизвольно воспроизвел и ее магию. У этого предположения были далеко идущие следствия, поскольку оно означало, что магический Дар носит физиологический, а не метафизический характер, как предполагали прежде. Однако пока это была всего лишь гипотеза, притом одна из трех.

Другой вариант предполагал наличие Дара у самой Таньи. В этом случае гипотеза о метафизическом характере магии получала серьезное – экспериментальное – подтверждение. А Танья оказывалась новой Теа д’Агарис, притом пришедшей из другого мира и, возможно, умевшей такое, о чем здесь, в этом мире, никто и помыслить не мог. Правда, имелся еще и третий вариант: колдовство, осуществленное Августом, было настолько мощным, что эманация магии буквально впиталась в плоть и кровь созданной им женщины. Какая из двух теорий – биологическая или метафизическая – получала подтверждение в этом случае, надо было еще подумать. Однако все эти вопросы были вторичны и, пожалуй, даже малосущественны, если иметь в виду здесь и сейчас Августа Агда. Гораздо важнее другое: новая Теа – колдунья, даже если не умеет пользоваться своим Даром, и притом потенциально сильная колдунья. И тут уже не важно, откуда взялся этот Дар, оттуда или отсюда, важно, что он у нее есть, а значит, становятся возможными многие вещи, о которых Август заставил было себя забыть.

«Удача? – спросил он себя, по-новому глядя на гостью. – Такая невероятная удача после столь жестокого поражения? Но, может быть, боги услышали мои молитвы?»

Генуя, день третий

Август не хотел оставлять свою гостью одну, но и взять ее в город не мог тоже. Ей рано было появляться на людях, так что и выбора на самом деле не было: пришлось оставить Танью дома. Впрочем, он принял все возможные меры предосторожности. Строго-настрого приказал слугам, приправив распоряжения убедительной порцией магии, никого к гостье не допускать, охранять от любых неожиданностей, сдувать с нее пылинки и исполнять – в пределах разумного – любые ее капризы. Другое дело, что без языка не сильно разгуляешься: большую часть твоих капризов просто не поймут. Однако в распоряжении Таньи был практически весь дом – все помещения, кроме накрепко запертой и запечатанной Старой башни, – бумага и свинцовые карандаши, если вдруг надумает рисовать, перья и чернила, чтобы могла записывать новые слова и фразы, две книги на русском языке, о содержании которых Август мог судить только по картинкам; разобранные как-то сдуру, но так и не собранные обратно каминные часы, к которым женщина проявила прямо-таки нездоровый интерес; новые наряды, привезенные накануне из столицы; кухня, винный погреб, лужайка и ручей. Однако в лес он приказал женщину не пускать. В пуще полно диких зверей, и хотя крупные хищники – волки, рыси и медведи – к дому не подходят, береженого и берегиня[12] бережет, не правда ли?

– Смотрите мне! – пригрозил Август слугам, сел в карету и уехал в город.

В городе у него было ровно три дела и острое желание не попасться случаем на глаза кому-нибудь из знакомых. Лучше пусть забудут о нем на время, а он им потом о себе напомнит. Напомнит и припомнит – «Каждому воздастся!» – но не сейчас, потому что сейчас ему предстояло сделать так, чтобы это неопределенное будущее все-таки состоялось. А это значит, что Августу нужны были деньги, и притом деньги немалые, и хоть какое-то – на первый случай – общественное положение. Там, где ему придется действовать, быть доктором или профессором приятно, но недостаточно. Нужен статус, приемлемый для высшего общества. Вот за статусом Август теперь и ехал в судейский квартал. Там, в кривых, мощенных булыжником улочках, окружавших здания городского парламента, ратуши и Королевского суда, обитали те, кого принято называть крючкотворами. Но Августу нужен был лишь один из них – мэтр Константин, самый прожженный сукин сын из всех законников, с которыми приходилось сталкиваться Августу, а ему приходилось, и немало.

– Вы ведь в курсе моих неприятностей? – прямо спросил Август, усаживаясь в кресло напротив письменного стола, за которым работал правовед.

– Увы, мой господин, – печально вздохнул мэтр Константин, поправляя очки, – но такой суд мне не выиграть.

Что ж, этого и следовало ожидать. Новость о таком грандиозном скандале, как тот, что случился в доме графа де Ламара, не могла обойти стороной сообщество сутяг. Этот ведь их хлеб, не правда ли?

– Выиграть суд? – переспросил Август. – Да нет, не думаю, что стал бы судиться с этим ничтожеством. Тем более, вы правы: здесь нет предмета для спора. Все слишком очевидно, но…

– Но? – прищурился мэтр Константин.

– У меня другие планы! – усмехнулся Август и, вытащив из принесенной с собой кожаной сумы, протянул сухонькому старичку свиток с текстом завещания. – Меня интересует лишь этот документ. Что скажете?

Старичок принял свиток, развернул и стал читать. Читал он долго, но Август его не торопил, очень уж серьезный вопрос решался сейчас в кабинете мэтра Константина.

– Что ж, – кивнул крючкотвор, завершив изучение документа, – вы ведь и сами знаете, что означает формула наречения, использованная вашей родственницей?

– Скажем так, – усмехнулся Август, переводя дух, – я догадываюсь, но я не стряпчий. Поэтому мне нужно ваше компетентное мнение, и, разумеется, оно должно быть изложено письменно.

– Что ж, – повторил старик, – мое мнение… Она… я имею в виду завещателя – нигде в документе не называет вас графом де Ламаром, но зато, выражая свое непременное желание, «находясь в здравом уме и твердой памяти», называет вас Августом Агдом – «сыном моей любимой племянницы Терезы де Сан-Северо». У вас ведь есть свидетельство из храма, где написано, что вас родила именно Тереза де Ламар де Сан-Северо?

– Непременно, – улыбнулся Август, довольный тем, как хорошо все сложилось.

Он вытащил из сумки следующий документ и передал его старику.

– Тогда все просто, – сказал ему через пару минут мэтр Константин и отложил пергамент в сторону. – Своим завещанием ваша родственница признает вас законным сыном вашей матери. Материнская линия в королевстве признана законом, так что вы, мой господин, не незаконнорожденный. Кто бы ни был вашим родителем и в какого бы рода отношениях ни состоял с вашей матерью, вашим отцом по умолчанию считается граф де Ламар, в законном браке с которым состояла в это время ваша матушка. И поскольку это так, вы дворянин и можете пользоваться патронимом матери – Сан-Северо. Однако ваша вилла и сама по себе владение: «дом и двадцать пять квадратных километров леса». Ну а поскольку вы дворянин Сан-Северо, то вы имеете полное право на титул «кавалер де ла Аури».

Вот, собственно, и все! Спасибо духам предков, что нашептали старой тетушке – боги знают в каком колене – сформулировать свое завещание так, а не иначе. Но, может быть, она точно знала, что делает и зачем? Что, если она подстраховывала Августа на такой вот поганый случай? Но отчего тогда не предупредила его мать? Струсила? Возможно. Подчинилась воле отца, который ему более не отец? Может быть. Но как бы то ни было, лишь это завещание предоставляет Августу так необходимый ему статус. Теперь он снова дворянин и даже кавалер, а графом… очень может быть, что при «вновь открывшихся обстоятельствах» он и не захочет быть графом.

– Это невозможно оспорить? – Август все-таки задал тревоживший его вопрос.

– Нет, – покачал головой мэтр Константин, – это невозможно, но, если желаете, я могу сегодня же зарегистрировать ваш новый статус в канцелярии королевского герольда.

– Мне бы не хотелось огласки, – вздохнул Август, разрывавшийся между желанием сделать вопрос статуса необратимым и опасением, что преждевременная огласка может помешать его планам.

– Помилуйте, какая огласка? – по всей видимости, искренне удивился крючкотвор. – Десять золотых флоринов – и вас внесет в реестровые книги обычный мелкий чиновник, который, разумеется, не станет рассказывать об этом на каждом углу. Если желаете, подъезжайте ко мне после обеда, ваши документы – свидетельство канцелярии и мой вердикт – будут готовы. С вас, кавалер, двадцать флоринов, и можете совершенно не беспокоиться. Вы дворянин и владетель, и это неоспоримый факт.

Следующий визит Август нанес в штаб-квартиру ломбардского ссудного банка. Зашел, правда, не с главного входа – с площади, а из переулка. В свое время Август несколько раз консультировал ростовщиков и поэтому знал про эту неприметную дверь, ну а ломбардцы, соответственно, знали его. Тем не менее ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем его принял мэтр Бернарди. Ничего личного. Никакой попытки унизить или оскорбить. Напротив, глава банка сделал Августу одолжение, согласившись принять его без предварительной договоренности. Ну Август и не роптал. Стойко выдержал ожидание и в конце концов попал в личный кабинет Антонио Бернарди.

– Рад вас видеть, профессор! – улыбнулся, вставая из-за стола, внушительных размеров мужчина средних лет. – Как поживаете?

– Здравствуйте, мэтр Бернарди. – Августу все это не нравилось, но ему остро нужны были деньги, и он сдерживался. – Судя по тому, что вы титулуете меня профессором, а не графом, дела мои обстоят хуже некуда.

– Мне кажется, – осторожно заметил банкир, возвращаясь в кресло, – что было бы куда хуже, если бы я стал притворяться, что ничего не произошло.

– Вы правы, мэтр Бернарди, – согласился Август и тоже присел, – и я вам за это весьма благодарен. Но давайте перейдем к сути. Вы занятой человек, да и у меня, признаться, есть на очереди несколько неотложных дел.

– Тогда переходим к сути, – кивнул Бернарди. – Чем могу быть полезен?

– Сколько вы можете дать под залог моего имения? – С этими словами Август выложил на стол выписку из кадастровой книги.

Ломбардец взял документ и без лишних слов углубился в чтение. Свиток был длинный – вилла, лес и плодородный, но не обрабатываемый крестьянами берег реки, – и мэтр Бернарди читал довольно долго.

– Двадцать тысяч золотых флоринов, – сказал он, завершив чтение.

В принципе, у Августа были кое-какие деньги, но именно «кое-какие». Вместе с профессорским окладом на жизнь – пусть и не такую роскошную, как раньше, – должно было хватить. Однако если его планы, связанные с «реинкарнацией» великолепной Теа д’Агарис, перейдут из области допущений в плоскость их реализации, ему понадобится много денег. Принцип прост: хочешь заработать много денег – не скупись, создавая предприятие. Так что двадцати тысяч Августу было недостаточно.

– У меня есть неплохое собрание картин. – Он положил на стол очередной список и приготовился ждать, но ломбардец ответил сразу:

– Я наслышан о вашей коллекции, профессор, и могу дать под нее еще десять тысяч флоринов.

– Сумма мне подходит, – кивнул Август. Этого и в самом деле должно было хватить на «первый взнос». – Я беру деньги сроком на три месяца под обычный процент. Вы ведь не станете поднимать ставки?

– Не стану, – подтвердил банкир.

– Тогда я бы хотел получить деньги послезавтра или даже в начале следующей недели. Это возможно? – спросил Август.

– Если захотите отказаться, неустойку платить не придется. – Это было щедрое предложение, но, с другой стороны, колдунов такого уровня, как Август, поди еще найди. А тут свой, знакомый и благодарный. Игра по-всякому стоила свеч, а альтруистов среди ломбардских ростовщиков отродясь не водилось.

Вилла Аури, день третий

Уже смеркалось, когда карета Августа остановилась перед виллой Аури. Вместе с ним приехали дама Браганца и отличный, но пока еще малоизвестный в столице портной – немец Мартин Кунст со своей помощницей. Портного рекомендовал Августу хозяин лучшей аптеки города магистр Бах, с которым их свела, в свою очередь, общая любовь к алхимии. Бах был потомственным городским ремесленником, но получил отличное образование. Обладая слабым магическим Даром, он тем не менее преуспел в алхимии и составлении ядов. И, разумеется, он знал всех: и аристократов, и мастеровых. Так что у кого и спросить совета – если ищешь хорошего, но при том неприметного и неболтливого портного, – так это у аптекаря Баха.

Кунст и его помощница Марта привезли с собой ткани, инструменты для кроя и акварели с модными образцами платьев и плащей. Август предполагал, что снятием мерок и выбором гардероба для графини Консуэнской они займутся завтра, если на то будет воля богов. Он хотел вернуть мастера Кунста в город не позже третьего часа пополудни завтрашнего дня, с тем чтобы провести первую примерку через три дня, а вторую – через неделю. Через десять дней Август надеялся получить новый гардероб для дамы д’Агарис, включая туфли, перчатки, шали и прочую ерунду, заказом которых займется все тот же Кунст.

В отличие от портного дама Браганца нужна была Августу уже сегодня. Он собирался провести этим же вечером магический ритуал «Ховварпнир Гна»[13], и Маргарита Браганца должна была в нем участвовать. Дело в том, что, размышляя прошедшей ночью – какие перспективы открывает перед ним магия Таньи, Август неожиданно вспомнил об одном старинном и малоиспользуемом аркане, который идеально подходил именно для их с гостьей ситуации. «Ховварпнир Гна» позволял напрямую – из головы в голову – передавать знания и умения, на приобретение которых обычным порядком ушли бы долгие недели, месяцы или даже годы.

Замечательное колдовство, одна беда – ограничения на его использование были столь жесткими, что его почти никогда никто не использовал. Во-первых, устанавливать связь передачи можно было только между лицами одного пола. Во-вторых, Отдающий не должен был иметь никаких магических способностей. Даже самый слабый Дар способен случайным образом исказить передаваемое от человека к человеку знание и помутить его разум. И, в-третьих, Принимающий, напротив, должен быть магом, иначе просто сойдет с ума. И чем сильнее будет его Дар, тем лучше.

Вспомнив о «Ховварпнире Гна», Август принялся искать женщину, способную «научить» Танью французскому языку. Непростая задача, если честно. Ведь ему нужен был кто-то в достаточной мере образованный и обладающий культурной речью. Кто-то, кто согласится участвовать в ритуале и не станет затем рассказывать всем и каждому, откуда Теа д’Агарис знает французский язык. И он такую женщину нашел. Маргарита Браганца – всеми забытая старуха, влачившая жалкое существование в бедном пригороде столицы. Трудно поверить, но еще тридцать лет назад это была красивая и довольно известная дама полусвета. На протяжении двух десятилетий она была одной из самых знаменитых и желанных куртизанок Генуи. Красивая, умная, воспитанная и образованная, она была способна затмить большинство аристократок. Но, разумеется, в «хороших домах» ее не принимали.

Август узнал о Маргарите случайно, когда его отец – теперь уже бывший отец – рассказал о ней в качестве назидания. Женщина была так уверена в себе, что умудрилась пропустить переломный момент. Вот только что она была популярна и желанна, а в следующее мгновение о ней уже все забыли. Сбережений у нее почти не было. Пришлось продавать драгоценности. Однако привыкшая жить на широкую ногу, она не заметила, как растратила и эти деньги.

– Печальный конец, – констатировал старый граф, завершая свой рассказ. – Я слышал недавно, что она теперь живет на Старых Мельницах у блошиного рынка.

Там ее Август и нашел сегодня днем.

Танья опять его удивила. Во-первых, она ему очевидным образом обрадовалась. И это оказалось неожиданно приятно, потому что, как выяснилось, он тоже успел соскучиться. А во-вторых, она собрала часы и заставила их идти. Возможно ли такое и если возможно – в каком из миров женщины разбираются в механике и оптике? За прошедший день гостья успела нарисовать на листах бумаги схему зрительной трубы, приведя рядом с рисунками и схемами довольно сложные вычисления, большую часть которых Август не понял. Зато он ухватил главное – это были не фантазии, а чертежи, выполненные человеком, который хорошо разбирается в оптике, знает математику и не чужд инженерному искусству.

«Неужели ее мир настолько отличается от нашего?»

Что ж, если все пройдет как задумано – а у него на сей счет и сомнений не возникало, – очень скоро Август сможет говорить с Таньей на любые темы. И на темы, волнующие его, и на темы, интересные ей. Но для этого все должно быть сделано точно по алгоритму[14], созданному четыреста лет назад великим Бурхардом из Гейдельберга. Бурхард Гейдельбергский привел в своей книге о колдовстве весь набор необходимых инструкций, записанных стихами для лучшего запоминания. Август помнил эти стихи наизусть и сейчас готовил аркан со всей тщательностью, на которую был способен. А способен он был на многое, особенно тогда, когда страстно желал получить искомый результат.

Август протянул гостье руку. Жест недвусмысленный, и накануне женщина его прекрасно понимала и без тени смущения вкладывала свою ладонь в его. Однако сегодня, сейчас, Танья словно бы колебалась. Потом все-таки решилась. Улыбнулась смущенно – что очень странно смотрелось на идеальном лице Теа д’Агарис, – пожала тонкими плечами и подала руку. Август поощрительно кивнул и повел гостью в Вишневую гостиную, где все уже было приготовлено для магического ритуала.

На паркетном полу Август нарисовал восьмилучевую звезду, вписанную в окружность. Рисунок согласно традиции был насыпан кварцевым песком, угольной пылью и перемолотой красной глиной. В узлах, то есть там, где пересекались линии, лежали костяные медальоны с выгравированными на них рунами. Бурхард пользовался для этой цели сочетаниями букв еврейского алфавита, но уже много лет назад было доказано, что все эти сочетания взаимозаменяемы с рунами, так что и здесь все было правильно. С восточной и западной сторон фигуры стояли кресла для Отдающего и Принимающего, с южной стороны – для Медиатора. Перед первыми двумя креслами стояли высокие подсвечники-торшеры со вставленными в них толстыми свечами, отлитыми из воска с различными, но строго оговоренными добавками.

– Ну все, собственно. – Август подвел Танью к ее креслу. Усадил и попытался объяснить, что ей нечего бояться.

Трудно сказать, поняла ли его женщина. Инсталляция ей явно не понравилась, но после короткого раздумья она все-таки села. Тогда Август позвонил в колокольчик, и в гостиную вошла Маргарита Браганца, одетая в куда более приличное платье, чем то, которое увидел на ней Август при первой встрече несколько часов назад. Женщины посмотрели друг на друга с видимым интересом, но ничего не сказали, ни та ни другая. Лишь гостья бросила на Августа быстрый вопросительный взгляд.

Он успокоил женщину как мог: словами – «все хорошо», интонацией, мягкими жестами, понимающим взглядом. Она его заверения вроде бы приняла и даже немного расслабилась. Тогда Август приказал слугам закрыть двери и более его не тревожить, пока не позовет сам, и вручил женщинам кубки со снотворным зельем. Ничего особенного – обычное красное вино, приправленное медом, душицей, мятой и измельченным жгун-корнем. Себе он тоже взял кубок, но Август, в отличие от женщин, пил красное вино, разбавленное водой. Ему нужен был ясный рассудок и концентрированное внимание, им – нет, однако знание того, что все они, по-видимому, пьют одно и то же, сняло напряжение, вызванное растерянностью и смутными опасениями, которые наверняка посетили обеих женщин.

Как только кубки опустели, Август отнес их к столу, стоящему в стороне и, вернувшись к своему креслу, занял место Медиатора. Проверив еще раз все детали инсталляции и состояние женщин, он зажег свечи – обычная формула «accendunt lucernam» – и начал читать вслух первые семь четверостиший основного текста. К тому времени когда он закончил, женщины уже спали, и, значит, пришло время для волшбы.

Эта часть аркана была несложной, в особенности для Августа, виртуозно владевшего высшей магией. Он представил себе тонкую белую нить, соединяющую душу одной женщины с душой другой женщины. Особая тонкость заключалась в локализации. Для данного колдовства связующая нить исходила из головы Маргариты, соединяя ее с головой Таньи. Формула «conexio»[15] закрепила связь, и Август продекламировал, но теперь уже мысленно, следующие четыре четверостишия из волшбы Бурхарда. По мере того как он артикулировал формулы закрепления, открытия и передачи, связующая нить стала толще и поменяла цвет с белого на зеленый, а с последним словом последнего четверостишия она словно бы запульсировала. Разумеется, это была всего лишь визуализация процесса, но означало это, что передача знания началась. Теперь Август должен был всего лишь следить за стабильностью передачи, и ничего более.

О том, что что-то пошло не так, Август догадался, когда по прошествии получаса связь не распалась сама собой, как это должно было случиться согласно описанию Бурхарда и свидетельству нескольких других колдунов, пользовавшихся этим арканом. Напротив, связующая нить продолжала изменяться, пока не превратилась в нечто похожее на довольно толстую прозрачную трубку, внутри которой, слабо пульсируя, тек стремительный поток, включавший в себя «струи» всех цветов радуги.

Первым побуждением Августа было прервать процесс силой, но по всем признакам женщины чувствовали себя хорошо, сон их был крепок, а видоизмененный процесс не выглядел угрожающим. И он решил повременить. Однако время шло, но поток не утихал, и связь не прерывалась. Август силился понять, что это значит, но лишь через полчаса сообразил наконец, что здесь происходит на самом деле. Танья не просто получала знания Маргариты, она их – пусть и бессознательно, – «выкачивала» из старухи, как насосы выкачивают воду из шахт. Это было опасное занятие, и оно могло повредить обеим женщинам. Но Август еще какое-то время не решался вмешаться в процесс. И лишь уловив первые сбои в дыхании Маргариты, свидетельствующие о том, что старуха этого испытания просто не выдержит, одним резким ментальным пассом рассек связующую нить, чем бы она теперь ни была, и прервал связь.

Колдовство закончилось. Обе женщины, не приходя в себя, обмякли в своих креслах. Судя по тому, что понял Август, слушая их пульс и исследуя центры жизненной силы, обе были живы, но находились в глубоком обмороке.

«Ну что ж, – решил Август, вызывая слуг, – дело сделано! А насколько хорошо оно сделано, я узнаю только завтра».

Вилла Аури, день четвертый

Итак, это случилось, но Август по-прежнему не знал, чем все это закончилось. Маргарита проснулась в семь утра. Она устала прошлым вечером и чувствовала себя плохо, но не настолько, чтобы оставаться в доме Августа. Она ничего не помнила про ритуал и, соответственно, ничего не могла о нем рассказать. Позавтракала, получила обещанную сумму золотом и уехала в карете Августа. Это случилось в девять, а сейчас солнце поднялось уже в зенит, но Танья все еще спала. Ее сон выглядел вполне заурядным. Просто сон, и ничего больше, но она не просыпалась и это тревожило.

Если честно, Август себе места не находил. Он полночи пытался понять, что же пошло не так накануне и почему. Листал книги. Делал вычисления. Но единственная стоящая гипотеза, пришедшая ему в голову, заключалась в том, что Танья обладает очень сильным Даром и что она пришла из другого мира. Возможно, там, в ее мире, где Россия – республика, а женщины занимаются математикой и физикой, магия тоже другая. Возможно. Может быть. Почему бы нет…

В конце концов женщина все-таки проснулась, об этом Августу сообщила Маленькая Клод. По ее словам, гостья спросила, который теперь час, и пошла приводить себя в порядок, чтобы через полчаса выйти к столу.

– Она голодна, – сообщила Клод. – У нее болит голова. Не очень сильно, но болит. И она хочет обтереться водой, потому что сильно потела всю ночь.

– Может быть, ей стоит принять ванну? – предположил Август.

– Нет, господин, она не хочет надолго откладывать завтрак, – возразила служанка. – Она очень голодна. Сказала, что у нее зверский аппетит.

– Зверский? – переспросил Август. – Ну-ну. А на каком языке она тебе это все сказала?

– На французском, – недоуменно посмотрела на него девушка. – На каком же еще?

– Полагаешь, она хорошо его знает? – Август был счастлив, но его удивила реакция молодой служанки на то, что женщина, еще вчера не умевшая говорить по-французски, заговорила вдруг на этом языке.

– Извините, господин, но я не поняла вашего вопроса, – смутилась Клод.

– Хорошо, – кивнул Август. – Не важно! Скажи, а вчера она говорила по-французски лучше или хуже, чем сегодня?

– Одинаково, я думаю…

– Значит, одинаково! Ну-ну!

Глава 4

Преображение

Вилла Аури, день четвертый

– Доброе утро, Танья!

Следует признать, выглядела она сегодня просто замечательно. Красивая, стройная, с идеальной осанкой, подчеркнутой строгим платьем из шелка двух оттенков зеленого: облегающий лиф и сборчатая юбка. И, разумеется, стала выше, надев нормальные туфли с подходящими для ее статуса каблуками.

«А каков твой статус на самом деле, мы, возможно, узнаем прямо сейчас».

– Доброе утро, Август! – Голос у женщины не изменился. Как был низким с хрипотцой, так и остался. Волнующий голос грудного регистра. А еще Август услышал в ее французском легкий акцент. Совсем легкий, почти незаметный, если специально не прислушиваться.

– К столу, сударыня? Я думаю, вы голодны?

– Благодарю вас, Август, вы сама любезность!

Сели к столу, и пока гостья кушала – суп из грибов с улитками, копченая северная сельдь, жареная форель с травами, сиенский пирог[16], ну и фрукты, разумеется, – по большей части молчали или обменивались ничего не значащими репликами. К серьезному разговору приступили только тогда, когда на стол подали сыр и сладости. Гостья взяла чашечку мейсенского фарфора, понюхала кофе, улыбнулась мечтательно и сделала глоток.

– Итак, – сказала она, возвращая чашку на место, – вы, Август, волшебник, маг и чародей, я правильно поняла?

– Да, – чуть улыбнулся Август. – Впрочем, не маг. Маги и факиры живут на Востоке. Чародеи вместе с волхвами – кажется, на вашей родине, в России. А у нас здесь все больше колдуны и волшебники. Я, например, колдун.

– То есть у вас тут существует магия…

– Вчера вы не говорили по-французски, – усмехнулся в ответ Август, – а сегодня… Вы ведь понимаете, сударыня, что мы говорим по-французски?

– Значит, все-таки магия… – тяжело вздохнула женщина. – Абзац!

Последнее слово она произнесла по-русски. Август его не понял, но по интонации догадался, что это какое-то эмоциональное междометие. Возможно даже – ругательство.

– Видите ли, Август, мне трудно это принять, хотя все факты налицо, – добавила женщина с грустной улыбкой. – У нас там, знаете ли, нет магии. Разве что по мелочам: предсказания дурацкие, гадания на кофейной гуще, заговоры, привороты… Но никто в это не верит. Нет твердых доказательств.

«Великие боги! Она говорит как ученый!» – Казалось, его уже ничем не удивишь, но Танье это удалось, и уже не в первый раз.

– Давайте начнем сначала! – предложил Август. – Разрешите представиться, сударыня: Август Агд де Сан-Северо, кавалер де ла Аури.

– Офицер и джентльмен[17]? – усмехнулась в ответ женщина.

– Что, простите?.. – не понял ее Август.

– Не берите в голову! – отмахнулась Танья. – Я имела в виду – дворянин и аристократ.

– В какой-то мере, – чуть пожал плечами Август. Время рассказывать гостье о причудах его личной судьбы еще не пришло. Точно так же, как и спрашивать ее, что значит «брать в голову». – Кстати, Аури – это название дома, в котором мы сейчас находимся. Вилла Аури вместе с участком леса и составляет, собственно, все мое состояние.

– У вас неплохое собрание скульптуры и живописи, – все с той же полуулыбкой напомнила Танья.

– Что вы имеете в виду?

И в самом деле, что она имела в виду?

– Донателло, Микеланджело, Тициан…

«Она еще и в искусстве разбирается? Значит ли это, что названные ею художники возникли и здесь, и там? Хотя, возможно, она почерпнула все это из памяти Маргариты?»

– Не спорю, – кивнул Август, – у меня есть несколько ценных произведений искусства, приобретенных тогда, когда я не знал недостатка в деньгах.

– А сейчас, значит, обеднели? – Танья сделала еще один глоток кофе.

– Не то чтобы обеднел, – объяснил Август, не желая пока вдаваться в подробности, – но уже не так богат, как прежде.

– Как вы стали колдуном? – сменила тему женщина. – И почему именно колдуном, а не волшебником?

– Я таким родился. – Август пригубил вино и промокнул губы салфеткой. – Колдун, потому что имею склонность к темной волшбе, – добавил через мгновение. – Это врожденный дар, но его можно и нужно развивать. Я, например, много учился. Защитил диссертацию магистра трансцендентальных искусств и еще одну – на соискание степени доктора высшей магии.

– Так у вас тут есть магическая академия? – удивленно вздернула бровь Танья.

– Магическая академия? – в свою очередь удивился Август. – Зачем нам магическая академия, если у нас есть университеты?

– Университеты? – переспросила Танья. – Университеты – это хорошо. А вы, стало быть… вы… Вы ученый?

– Да, мне кажется, это называется именно так.

– Хорошо, Август, – кивнула женщина. – Тогда вопрос. Я здесь пленница? В смысле, я ваша пленница?

– Нет, конечно! – возмутился такому подозрению Август. – Вы можете уйти от меня в любой момент, я вам даже денег дам на первое время. Но что вы будете делать там, – махнул он рукой в сторону дороги, – одна, без связей, без друзей и знакомых?

– Чье это тело и как я в него попала? – Правильный вопрос, и надо отдать должное женщине – она не спешила его задать. Но задала вовремя. Самое время коснуться этой деликатной темы.

– Вы видели портрет, – напомнил он, – на нем изображена Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Она была не только красавицей, но и очень сильной колдуньей.

– Так-так-так… – чуть нахмурилась женщина, – значит, Пиковая дама. Любопытно… Что с ней случилось? – Вопрос напрашивался, тем более что грамматика не лжет. «Была» то и значит, что «была».

– Она умерла чуть более ста лет назад. – Что ж, пора было сказать это вслух.

– Но это тело… – нахмурилась женщина. – Это ее тело?

– И да, и нет, – вздохнул Август. Они подошли к очень сложному, можно сказать, деликатному вопросу. Даже среди профессоров университета не все поймут, о чем идет речь. – Я его создал…

Август помолчал, позволяя гостье переварить услышанное, и начал рассказывать о своем эксперименте. Он старался не вдаваться в подробности и объяснял суть дела насколько мог простыми словами. Женщина слушала не перебивая.

– Генетическое клонирование, – сказала она, когда он закончил рассказ. – А я, получается, гребаная овечка Долли. Свезло так свезло!

– Извините, Танья, – Август был по-хорошему удивлен тем, что она его выслушала, но не понял почти ни одного слова из ее комментария, – но что такое «генетическое клонирование» и почему вы назвали графиню Дамой Пик?

– Пиковой дамой, – поправила его Танья. – Но Дама Пик мне тоже нравится. Старая история. Как-нибудь при случае расскажу. А генетическое клонирование – это то, Август, что вы сделали, – тяжело вздохнула она. – Взяли несколько исходных клеток с сохранившимся генетическим материалом и воссоздали тело этой графини.

– Что такое «клетка» и «генетический материал»? – обреченно переспросил Август.

– Клетка – это наименьший элемент жизни, – объяснила женщина. – У вас ее еще не открыли? Я вам ее потом покажу, если сможем построить приличный микроскоп. А ген – это как книга с записями о строении тела, но очень маленькая книга. Такая, что ее в обычный микроскоп не разглядеть.

– Танья, кто вы такая? – не выдержал Август. – Чем вы там у себя занимались? Откуда у вас такие знания?

– Я студентка, Август… училась в университете.

«Женщина в университете? – не поверил своим ушам Август. – Что же это за мир такой?»

– Что вы изучали, сударыня? – смирился с неизбежным Август. – Медицину, философию, юриспруденцию?

– Я собиралась стать ученым… Ну или на худой конец инженером… – Настроение у Таньи внезапно испортилось, и она встала из-за стола.

– Извините, Август, – сказала она, едва сдерживая слезы. – Мне надо побыть одной.

Она вернулась через час. Вошла в кабинет, где он ее ждал, села в кресло напротив, посмотрела прямо в глаза.

– Можете ли вы вернуть меня обратно? – спросила каким-то чужим, «потерявшим цвет» голосом.

– Не могу, – честно признался Август. – И хотел бы, да не смогу. Я даже не знаю, что конкретно произошло и почему. Вас не должно было быть здесь. Простите!

– Значит, нет… – Судя по интонации, она другого и не ждала. Сама все поняла, но хотела удостовериться в том, что поняла правильно.

– Каковы наши планы? – спросила через минуту.

Было видно, разговор дается ей с трудом, но женщина все-таки говорила. Не плакала, не устроила истерику. Держала себя в руках, задавала правильные вопросы и использовала правильное местоимение.

– Лучший вариант и для вас, и для меня, Танья, если вы та самая Теа д’Агарис, о которой я вам рассказывал.

– Но она умерла сто лет назад, сами же говорили, – прищурилась женщина.

– Так и есть, – подтвердил Август. – Но я смог воссоздать ее тело, это факт. Ее душа не захотела вернуться… Это тоже факт. Но что, если все-таки захотела? Вернулась и ожила в своем собственном теле. Как вам такой поворот?

– Что это дает мне? – Вот главный вопрос.

– Во-первых, статус, – объяснил Август. – Имя, титул. Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Наследников у нее не было, так что все это ваше. А во-вторых, интерес. Вами заинтересуются все сильные мира сего. Короли, императоры, герцоги и князья… А это деньги и власть, сударыня, если знать, как всем этим распорядиться.

– И вы знаете, что именно надо для этого сделать? – спросила гостья после секундной паузы, потребовавшейся ей, по-видимому, чтобы переварить сказанное.

– Да, – кивнул Август, – я знаю.

– Предлагаете сделать это вместе?

– Я думаю, вместе мы могли бы изменить свою жизнь к лучшему, вашу и мою жизнь, я имею в виду.

– То есть вы во мне заинтересованы и готовы помочь? – Ах, как красиво она вела беседу… Август был просто поражен: по-хорошему, разумеется, потому что с умным человеком проще и интереснее. Проще – в смысле взаимопонимания, интереснее – потому что с умным человеком открываются любопытные перспективы.

– Я в вас заинтересован, – улыбнулся он. – Я бы помог вам в любом случае. Но если вы Теа д’Агарис – тем более.

– Полагаете, нам поверят? – спросила, вновь изменив тему беседы.

– Посмотрите на портрет, – предложил Август.

– Это не довод, – возразила женщина. – Среди людей встречаются двойники. Нужны веские доказательства.

– Никто уже не помнит, какой точно была графиня Консуэнская, – объяснил Август, – как она ходила, говорила, какие блюда предпочитала… но одно очевидно – она была очень сильной темной колдуньей. Вы тоже.

– Но я ничего не умею. – Танья обсуждала его предложение, и это само по себе являлось успехом.

– Думаю, я смог бы довольно быстро научить вас нескольким трюкам, которые докажут, что вы колдунья и что ваш Дар – темнее некуда, – усмехнулся Август, который действительно мог это сделать, и более того – хотел. Сильная темная колдунья в паре с не менее сильным темным колдуном – это огромная сила, но также и немереное удовольствие.

– А по-настоящему колдовать научите? – Ну вот и главное!

– Ну, конечно, научу! – с облегчением вздохнул Август. – На это потребуется время, но никто не удивится нашей дружбе…

– Какова ваша репутация, Август? – Женщина схватывала на лету, мыслила быстро и точно.

– Скажем так, она не способствует мыслям о дружбе, но вам не следует меня опасаться.

– Я поняла, – кивнула женщина. – А что с моей репутацией?

– Она согласуется с возможными предположениями о характере наших отношений, – осторожно сформулировал Август.

– То есть, скорее всего, я ваша любовница, даже если на самом деле это не так?

– Вы правильно оцениваете наши перспективы, – согласился Август. – Однако повторюсь: на начальном этапе вашего… скажем так, возвращения, предположение о нашей связи вам не навредит. Наоборот, это подтвердит, что вы та, за кого себя выдаете.

– Что с остальным?

– У меня есть ее дневник и несколько писем. Я собрал все воспоминания и мемуары, в которых фигурирует Теа д’Агарис. Ну и, кроме того, я сам колдун и к тому же знаю свет. Думаю, я смогу вас подготовить. Однако главное действующее лицо здесь вы, Танья. Многое будет зависеть от того, сможете ли вы стать ею, а не играть ее, если понимаете разницу.

– Я понимаю, – кивнула женщина, – не аленушка. Но что же ваши слуги?

– Не сомневайтесь! – успокоил ее Август. – Они будут молчать. И, поверьте, это не вопрос преданности. Есть, знаете ли, такие заклинания…

– Я понимаю, – кивнула Танья. – Что ж, раз так, давайте попробуем!

Несмотря на смятение чувств, женщина показала, что у нее есть не только ум, но и характер.

– Тогда давайте забудем про Танью, – твердо предупредил Август. – С этой минуты вы Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Для меня – просто Теа, для слуг – «госпожа графиня» или «ваше сиятельство». Это касается и всех остальных простолюдинов. Например, портного, которого мы сейчас позовем. Нам надо приготовить вам достойный гардероб…

Выбор гардероба оказался делом отнюдь не простым. Надо было подобрать ткани и фасоны, чтобы платья, оставаясь современными, намекали на моду прошлого века. Следовало подчеркнуть высокий рост графини и ее безупречную фигуру. Имело смысл, не нарушая хорошего тона, показать хотя бы намек на высокую полную грудь. И обязательно усилить колдовскую зелень глаз, подобрав подходящие цвета тканей. Желто-зеленый – в цвет свежей зелени, и королевский зеленый – яркий, насыщенный и выразительный; коралловый и винный; возможно, золотой. Шелковые тафта и брокат, шелковый атлас, бархат и вельвет, муслин и тонкий, полупрозрачный шелк.

Снятие мерок, выбор фасонов – без фижм, но, возможно, с корсетом, – и подходящих к ним тканей, кружев и фурнитуры заняли почти три часа. Все это время Теа была терпелива, но мало чем могла помочь. Современной моды она не знала, да и вкус у нее оказался совсем не развит. Зато, как вскоре выяснилось, женщина свободно говорила по-немецки и по-итальянски. Слушая ее, Август понимал, что все это она вытащила из Маргариты Браганца, едва не выпив ту досуха. Оставалось лишь догадываться, какие еще знания и умения позаимствовала Теа у бывшей куртизанки.

Когда портной и его помощница уехали, Теа подошла к Августу почти вплотную, посмотрела глаза в глаза:

– Вы ведь понимаете, Август, что я держусь на одном честном слове? – спросила не таясь.

– Вы сильная женщина, Теа, – мягко ответил он.

– Не могли бы вы распорядиться, чтобы мне приготовили ванну…

– Прикажите слугам, они все сделают. Ваши распоряжения – закон. Везде, кроме Старой башни, – объяснил Август.

– Отлично. Тогда у меня есть еще две просьбы. Только не удивляйтесь! – попросила женщина с какой-то болезненной, вымученной улыбкой.

– Я к вашим услугам, – галантно ответил Август, и в самом деле готовый ради этой женщины на все.

– Вы ведь курите? – неожиданно спросила Теа.

– Да, это так, – подтвердил Август, еще не зная, куда свернет разговор.

– Не найдется ли у вас запасной трубки?..

– Вы курите?.. – Он был шокирован, вот что он чувствовал. Он, но не женщина.

– Иногда, – чуть пожала она плечами. – Очень редко. Сигарету или две. Но сегодня мне точно не помешает выкурить трубку… Сигарет же у вас еще нет?

– Что это такое? – переспросил Август.

– Я так и думала, – кивнула женщина. – Тогда трубка и немного вашего кальвадоса.

«Выпивка и табак… Чего еще она нахваталась у Маргариты? Или так снимают напряжение женщины ее мира? Женщины, уравненные в правах с мужчинами?»

– Хорошо, я распоряжусь, – сказал он вслух, отложив размышления на тему равенства полов до лучших времен. – Хотите, чтобы вам их принесли прямо в ванную комнату?

– Да, Август, это было бы замечательно, – кивнула Теа. – Мне надо прийти в себя…

На самом деле Август понимал, какой душевный кризис переживает женщина, и если немного алкоголя и табачного дыма помогут ей с этим справиться, он будет только рад. И ведь он не ханжа, а злой колдун. Так что он сразу же распорядился: маленький графинчик яблочного бренди и новенькая, не обкуренная трубка из вишневого дерева, заботливо набитая виргинским табаком. Все это было доставлено к большой медной ванне, в которую слуги натаскали из кухни горячей воды.

Теа, как доложила Августу Маленькая Клод, действительно залезала в ванну в расстроенных чувствах. Плакала, ругалась по-французски и, кажется, по-немецки, курила, пила кальвадос. И снова ругалась, но уже на каком-то другом, совсем незнакомом служанке языке. В себя она приходила часа полтора. Сначала сидя в ванне, куда слуги трижды добавляли горячей воды. Затем у себя в спальне, стоя у открытого окна. А после и вовсе улеглась на постель и заснула, проспав обед и проснувшись лишь к позднему ужину.

За столом сидела хмурая. Разговаривала через силу. Аппетита тоже, как видно, не было. Попробовала то да се и остановилась на простой медовой коврижке. Зато вина выпила много – три бокала, даже не вспомнив о родниковой воде, специально для нее приготовленной на столе в хрустальном кувшине. Так что разговора не получилось, но назидания о вреде чрезмерности в употреблении крепких напитков Август оставил при себе. Сам не без греха. Вон как напился в вечер Великого колдовства.

«Да, на трезвую голову я бы вряд ли решился, – честно признал он. – Но что сделано, то сделано, и, может быть, это даже хорошо, что я тогда был пьян…»

Вилла Аури, день седьмой

Увидеть чужое колдовство трудно, хотя и возможно. Легче просто почувствовать, но это если вы развили свою восприимчивость к определенным составляющим гоэтии. И, разумеется, надо знать, на что «смотреть». Август был хорош на дистанциях до трехсот метров. Умел увидеть, как оживает заклятие или работает инсталляция. Иногда видел магические потоки «чужими глазами», но только тогда, когда сильное возмущение начинало влиять на кортеж[18]. Магическая эманация изменяла свою интенсивность и цвет… В общем, это легче было пережить, чем объяснить словами. Однако Теа на такой уровень силы не выходила, и Август мог только гадать, что и как она делала. А делала она крайне странные вещи. Например, неосознанно внушала слугам то, к чему интуитивно стремилась, как произошло с той же Клод, которая разом забыла, что Теа не всегда умела говорить по-французски. Но чаще у Теа получалось совсем не то, на что она рассчитывала. Как, например, тогда, когда место того, чтобы зажечь магическим посылом свечу, она превращала в угольную пыль дрова, сложенные в камине.

Тут все было неправильно. Отчего именно дрова в камине, а не портьеры, скажем, или гобелен? Ведь Теа смотрела на свечу и, значит, направила силу не туда, куда надо. Одним словом, ошиблась. Однако и случайной такую ошибку не назовешь. Потому что раз за разом это был камин. И каждый раз приложенная сила должна была быть попросту огромной, и, значит, Август должен был видеть ее дурное колдовство. Но он его даже не чувствовал. И все-таки лиха беда начало. Уже одно то, что женщина способна устроить такой реприманд[19] на седьмой день после воплощения, говорит о том, что она обладает незаурядным Даром и недюжинной обучаемостью.

Вообще, какой бы ни была на самом деле та, прежняя Теа, – нынешняя Теа демонстрировала отличную память, быстрый ум и великолепный интеллект. Ну и поскольку Дар у нее все-таки был – и Дар немалый, – будущее внушало Августу осторожный оптимизм. Осторожность же в суждениях основывалась на жизненном опыте и простой логике: Теа не только должна была стать собой, но и сделать это так быстро, как только возможно. И это не учитывая того факта, что она появилась здесь, в этом мире, волею случая, без всякого на то своего желания и уж точно не по доброй воле. Она тосковала по оставленному – и, по-видимому, навсегда – дому, хотя и пыталась это не афишировать, что тоже говорило в ее пользу. Плакала по ночам, ходила порой смурная, чередуя тихую грусть и опасную мрачность, но ни разу не сорвалась на Августа, не прервала занятий, не проявила легкомыслия, выполняя те или иные задания. И это определяло многое в их отношениях, ее и Августа.

Теа мало что рассказывала о своем мире, о себе и своей семье. Слово здесь, фраза там. Случайная оговорка. Характер речи. Некоторые знания и взгляды. Августу было бы любопытно узнать об этом больше, но он себе это запретил. Хотел, но не мог спросить о ее прошлом, потому что не желал причинять Теа боль напоминанием об утраченном мире, о том, что она потеряла, оказавшись здесь, о тех, кого оставила там. А мир, ее домашний мир, был, судя по всему, чем-то совершенно особенным. Похоже, там не было магии: во всяком случае, так утверждала Теа. Так ли это на самом деле, однозначно сказать было трудно. Есть, нет или, может быть, другая, иная, чем здесь? Но вот что очевидно – науки там достигли небывалого расцвета, и Теа была одним из тех адептов, коим посчастливилось изучать эти науки в университете. Инженерные науки! Каково! Механика, оптика, математика и наверняка многое другое, что должен знать и уметь инженер. Август мог только надеяться, что когда-нибудь Теа все-таки сама расскажет ему о своем мире. Но пока этого не случилось, он склонен был проявлять максимальную деликатность и такт.

Впрочем, то же самое можно сказать и о его чувствах. С каждым днем, с каждым часом, проведенным вместе, Теа нравилась ему все больше и больше. Возможно, всего лишь сработал известный эффект «творца и модели». Может быть и так. Однако Август догадывался, что происходящее не сводится к настолько простому объяснению. Все обстояло куда сложнее и оттого интереснее. Теа – красавица. Это факт, притом что красота ее – того типа, который действительно мог задеть Августа за живое, или, проще говоря, зажечь. Однако когда такая красота сочетается с таким умом и таким характером, какие демонстрировала новая Теа, могли произойти любые чудеса. Случись это раньше и не с ней – он не задумываясь начал бы осаду. Собственно, так и случилось у них с Агатой. Однако в сложившихся обстоятельствах он не был уверен, что это уместно, и не смел даже намекнуть женщине на свои чувства, боясь разрушить хрупкую доверительность их отношений.

День прошел быстро. Быстрее некуда. Впрочем, по-другому и не могло быть: Теа училась быстро, но и выучить ей предстояло немало. Спасибо Маргарите – гостья сносно держалась в женском седле, но ей требовались дополнительные уроки и практика, без которой любая теория – пустой звук. Еще ей нужно было научиться паре танцев, которые давно уже вышли из моды, но в годы молодости Теа д’Агарис наверняка умела их танцевать. К счастью, подробные описания этих и других танцев оставил в своей книге известный в ту пору балетмейстер – Никола де Каунато, ну а пару женщине, как всегда, составлял Август. Он же обучал Теа основам магии и рассказывал ей об эпохе, в которую жила первая Теа д’Агарис. В перерывах же между тем и этим, то есть в любую свободную минуту, гостья, настоящего имени которой решено было не произносить вслух, читала мемуары современников графини и те книги, которые, возможно, читала ее «прототип». Собственный дневник Теа и ее письма женщина уже не только прочла, но и, кажется, успела выучить наизусть. Упорная ученица и талантливая, тут ни убавить ни прибавить.

Еще одной проблемой стала еда. Графиня Консуэнская, как отмечали современники, отличалась хорошим вкусом и аппетитом, предпочитая при этом рыбе мясо. Еще она любила пироги, торты, орехи – особенно миндаль, сушеные и засахаренные фрукты и пила много вина, в котором хорошо разбиралась. Так что теперь все трапезы подстраивались под вкусы Теа д’Агарис, и с этим ничего нельзя было поделать. Как говорится, еще скажите спасибо, что графиня пила кофе и все-таки не отказывалась от фруктов и сыров, что позволяло сбалансировать стол Теа так, чтобы и волки оказались сыты, и овцы уцелели.

Этим вечером на стол подали похлебку из кролика, волован[20] с улитками, лягушачьи окорочка и пироги с голубями и олениной, а на десерт мильфей[21] и миндально-шоколадный торт, от каждого из которых Август настоятельно рекомендовал отведать хотя бы кусочек.

– Август, такими темпами я скоро растолстею и потеряю всю свою красоту! – возмутилась наконец Теа.

– Ничего, – улыбнулся в ответ Август, – один раз не растолстели, и второй раз обойдется. Вы же читали, Теа, у вас «счастливая натура». Сколько ни съедите, все нипочем! А кстати, вы сами-то себе нравитесь?

Опасный вопрос, если честно, но Август его задал.

– Хотите выяснить, не уродина ли я, часом?

«А бровь-то, бровь как подняла!» – восхитился Август. Временами ученица начинала пугать его своей невероятной естественностью и достоверностью создаваемого образа.

– Не знаю и знать не хочу! – успокоил ее Август. – Мой вопрос о другом. Чисто эстетически вы себе сейчас нравитесь?

– Нравлюсь, – без тени улыбки ответила Теа, – но спать бы с такой не стала!

Ответ Теа озадачил Августа. Еще не хватало, чтобы гостья оказалась последовательницей Сафо![22]

«И ведь не спросишь, вот в чем беда!»

– Боитесь, что пойду девочек клеить? – усмехнулась вдруг Теа. – Не бойтесь, Август, я и с мальчиками немного обожду. Мне спешить некуда, как считаете?

– Это уж вы сами решайте, – развел руками Август.

– Да, пожалуй… Я решу… Как-нибудь потом. А кстати, как вы собираетесь объявить городу и миру о моем возвращении?

Ну, очень хороший вопрос и своевременный, поскольку Август и сам собирался с ней об этом поговорить, только не знал, как начать.

– Через три недели, – ответил Август, – точнее, через двадцать три дня в королевском дворце состоится Большой летний бал. Лучшей возможности вернуться у всех на глазах я даже представить себе не могу. Там будут все, если понимаете, кого я имею в виду.

– На балу… Как Золушка?

– Вы не Золушка! – возразил Август; эту сказку, похоже, рассказывали в обоих мирах.

– И тем не менее… – повела плечом Теа.

– Ну, если вам так нравится… – не стал спорить Август. – Но в тот момент, когда герольд выкрикнет перед всеми ваше имя…

– Как мы попадем на бал? – перебила его Теа. Вопрос по существу: значит, уже начала обдумывать. – У вас есть приглашение?

– Мое приглашение – это вы, – улыбнулся в ответ Август, любуясь непосредственностью реакций женщины. Впрочем, именно это и придется убить на корню. Никакой спонтанности в реакциях. Суховатая ирония. Как минимум на первое время.

– Объяснитесь!

– Вы графиня, – спокойно объяснил Август, – вам приглашение просто не нужно. Все аристократы приглашаются по умолчанию. Я – другое дело, но правила позволяют вам прийти со спутником. Так что да. Вы мое приглашение, Теа. Если, конечно, не возражаете.

– Не возражаю… – задумалась она.

– Почему мне кажется, что вы сможете мне много рассказать о том, что и как происходит в королевском дворце? – спросила она через несколько мгновений.

– У вас хорошая интуиция, – пожал плечами Август. – Да я и не скрываю. Во дворце я бывал много раз и по разным поводам. А на Большой летний бал хожу с пятнадцати лет.

– Расскажете? – прищурилась женщина.

– Расскажу, – кивнул Август. – Все равно ведь узнаете, поэтому лучше, если я изложу вам эту историю в своей интерпретации. Это своего рода урок, те факты, которые вы обязаны знать.

И он стал рассказывать о том, что случилось с ним восемь дней назад. Казалось, все это произошло не с ним или же с ним, но много лет тому назад. А ведь прошло всего чуть больше недели.

«Сущие пустяки!»

– Простите! – сказал он, завершив свое повествование. – Если бы не я, вас бы здесь не было.

– Возможно, – кивнула она и посмотрела на Августа долгим взглядом.

О чем она думала? Август не знал, как не знал и того, что на самом деле означает ее взгляд.

– Мы поговорим об этом позже, – решительно завершила она разговор и встала из-за стола. – Набьете мне трубку?

– Да, конечно, – кивнул Август. – Я пришлю вам с кем-нибудь из служанок.

– Тогда пришлите и кальвадос.

– Теа… мне не жаль, но вы выпили уже три бокала вина.

– Вот и не жадничайте! – снова вскинула она бровь. – Я тоже умею считать!

Вилла Аури, день тринадцатый

– Закрой глаза! – Август перевел дыхание и начал визуализировать образ, поднятый из глубин памяти. – Сосредоточься! Сейчас ты должна увидеть сияние…

Работать с потоками и одновременно говорить, и не просто говорить, а руководить погружением неофита – очень сложно. Однако Август не зря носил профессорскую мантию, он такое уже делал, и не раз. Да и ученица попалась на редкость толковая.

– Вижу! – сообщила Теа. – Похоже на пятна бензина на воде в солнечный день!

«Опять двадцать пять!..»

– Бензин… – повторил он за ней и предупредил: – Держи концентрацию!

Порой женщина употребляла слова и выражения, которых он никогда не слышал и о значении которых даже догадаться не мог.

– Каменное масло? – предположила Теа.

– Радужное пятно, – понял Август. – Ты видишь «нимб». Теперь надо пройти его насквозь.

– Как это сделать?

«И в самом деле, как это сделать! Взять и пройти!»

– Попробуй представить, что видишь мыльный пузырь. Тебе надо попасть внутрь. Вообрази, что можешь просочиться сквозь его стенки…

– Ох ты ж!.. – воскликнула вдруг Теа.

– Что ты видишь? – Август почти закончил формировать «маску» и говорить стало сложнее, но он все-таки говорил.

– Тут прохладно и словно бы льдинки посверкивают!

Как бы то ни было, гостья не прекращала его по-хорошему удивлять. Студиозусы и адепты иной раз и по году тратили на «первый подход», а эта женщина изучала магию всего лишь десятый день. Но вот гляди-ка: взяла и «вошла».

– Отлично! – похвалил он. – Теперь смотри!..

– Что-нибудь видишь? – спросил наконец, почувствовав, что пауза затягивается.

– Это король?

– Ты его видишь?

– Да, – откликнулась женщина, – высокий, худой, gud luking, сердцеед, наверное. Любит красный цвет…

«Откуда она все это взяла?» – удивился Август.

И в самом деле, он показал ей всего лишь визуализацию внешности Максимилиана III, откуда же взялись все эти подробности про рост или склонность к «охоте на дам»? Да и о том, что это король, Август ей сказать не успел.

«Возможно, интуиция? Или она читает тонкие смыслы?»

Чтение тонких смыслов – не искусство и тем более не наука. Это редкая врожденная способность наподобие интуиции или так называемого шестого чувства: ты что-то знаешь, но не можешь объяснить, откуда и как.

– Ты права, Теа, – подтвердил Август, – это король Максимилиан Третий. И все, что ты о нем сказала, тоже правда. Следует добавить – меня он не любит, и не без причины. Я отбил у него женщину. Разбил ей сердце… Все как всегда. Случилось это давно. Он был еще принцем, но мне не забыл… Сумеешь узнать его величество в лицо?

– Да. – Коротко, уверенно, в деловой манере; а ведь женщина не только ведет беседу, но и «видит сны наяву».

– В твое время правил Генрих Четвертый Талисман, – продолжил лекцию Август. – Талисман – прозвище: был помешан на талисманах, оберегах и волшебных камнях. Вот он, смотри!

Сейчас рядом с Максимилианом возник образ его прадеда Генриха. Родовое сходство можно увидеть не только в лице. Рост, комплекция, склонность к одежде красных тонов.

– Очень похожи, – согласилась женщина. – Но нынешний – злее. Коварный, злопамятный и… я бы сказала, нерешительный и подловатый.

– Так и есть, – подтвердил Август. – Генриха вспоминают как благодушного и недалекого человека. Зла никому вроде не делал. Во всяком случае, специально. Много пил. Любил граппу. На картине Оливье Норсежака изображен с женой и обеими любовницами; королева – Франсуаза Лотарингская, любовницы – Елизавета де Корбей и Екатерина де Вандом. Видишь?

– Вижу… Я могла видеть, как Норсежак ее писал?

– Да, пожалуй. Он писал портреты с натуры прямо во дворце. Скорее всего, вот в этом зале. Его называют Малой приемной. Видишь?

– Да, спасибо. А где картина находится сейчас?

– В Южной галерее, – объяснил Август, воспроизводя свои воспоминания об этом месте.

Вообще, сегодня визуализации получались у него гораздо лучше, чем когда-либо в прошлом. Возможно, потому что рядом была Теа. Она словно бы сама вытаскивала из его памяти нужные ей образы. Любопытная способность, учитывая, что она едва не «выпила досуха» несчастную Маргариту Браганца.

Задумавшись над этим феноменом, Август на мгновение отвлекся, но большего и не потребовалось: колдовство не терпит праздных мыслей.

– Кто эта женщина?

«Ах, как некстати!..»

– Это баронесса ван Коттен, – ответил он на вопрос.

– Значит, это и есть ваша Агата?

– Она и есть.

– Красивая женщина, – признала Теа.

– Вам нравится этот тип? – не выдержав, съязвил Август, но Теа была начеку.

– Вы же знаете, Август, – не теряя концентрации, ответила женщина, – в сексуальном смысле женщины меня не интересуют…

– А в каком интересуют? – надо было заканчивать этот неумный и неуместный разговор, но Август поддался слабости.

– Поверите, если скажу, что в гастрономическом? – все тем же скучным, «равнодушным» голосом «пошутила» женщина.

– Мрачная шутка!

– Но уместная в устах ведьмы, разве нет?

Вилла Аури, день шестнадцатый

– Да будет царская диадема из чистого золота, а невеста цела до брачного совокупления, – процитировал Август исходный текст[23].

– Что это значит? – Теа совсем неплохо справлялась с технической стороной алхимии, но была совершенно беспомощна во всем, что касалось теории.

– Это следует понимать так. – Август старался как мог, но и выучить им предстояло слишком много слишком разных вещей. – Троекратное отделение с очищением Короля, то есть золота, и Королевы, сиречь серебра, посредством сурьмы, которая обозначена в тексте как «серый волк», и свинца, рекомого «старцем». Золото – мужской природы и очищает себя «волком», то есть сурьмой в тигле, а серебро – женской природы и очищается «старцем», то есть свинцом…

– Боже, какая заумь! – возмутилась Теа. – Просто абзац! Нормальным языком трудно, что ли, сказать?

– Во-первых, – возразил Август, – не «боже», а «боги». Единобожие в наших краях не в чести, слишком сложно сочетать его с магией. Вы это должны знать! А во-вторых, алхимия – наука, а у каждой науки…

– Есть слишком много гитик, – невесело усмехнулась Теа.

– Что, простите?.. – не понял Август.

– Есть свой понятийный аппарат, – тяжело вздохнув, поправила себя Теа.

И совсем уж тихо:

– Учите албанский, месье!

Август на этом внимание заострять не стал, продолжил разговор с последней ноты:

– Вы правы, Теа! – кивнул он. – Понятийный аппарат. Идем дальше.

И они пошли, но двигались медленно и до четвертого ключа дошли только через час.

– И вот теперь, Теа, вы остаетесь лицом к лицу с солнцем мудрецов, или философской серой, заключенной в недрах земли-питательницы, проявляющейся как тонкий красный пепел. Вы следите за тем, что я делаю?

– Повторить? – Звучит с вызовом, но и то сказать – устали оба, а процесс еще отнюдь не завершен.

Одно хорошо – Теа опытов не боится и, похоже, хорошо знакома с ретортами, перегонным кубом, тиглями и прочей алхимической посудой.

– Откуда вы все это знаете? – не выдержал наконец Август. – Вы ведь не в первый раз видите реторты и змеевики!

– Конечно, не в первый! – отмахнулась от него Теа. – Я в школе химию изучала.

– Школа?[24] – не поверил своим ушам Август. – Вы имеете в виду schola?

– Ну вроде того… – задумалась Теа. – Но лично я училась в лицее.

– Вы учились в лицее[25]?.. – опешил Август, с трудом представляя девушку в этом чисто мужском учебном заведении.

«Но, с другой стороны, – возразил он себе, – если она могла учиться в университете, то могла и в лицее!»

– Сколько времени вы посещали лицей? – Ну не мог он не спросить, вот и спросил.

– Одиннадцать лет, а что?

– Боги! – взмолился Август. – Что можно изучать одиннадцать лет?

– Ну, не знаю… – растерялась Теа. – Математику учили, геометрию и алгебру, историю, географию, язык, литературу, физику, химию… Ну там еще рисование, музыка, спорт…

– Физика – это натурфилософия?

– Оптика, – пожала плечами Теа. – Механика, электричество…

– Вы крайне образованная женщина, Теа, – чуть поклонился Август.

И, верно, не из простой семьи! Кто еще может оплачивать образование женщины в течение полутора десятков лет?

– Да уж, образованная… – Как бывало уже не раз, настроение Теа резко изменилось. – Образованная…

Изумрудно-зеленые глаза наполнились слезами, рот искривился…

Ох как неудачно!

– Зачем вообще мне нужна вся эта заумь?! – Слезы уже вовсю текли по ее божественно красивому лицу. – Зачем?!

– Затем, что Теа д’Агарис была чрезвычайно сильной колдуньей, – устало объяснил Август, – разносторонне образованной колдуньей, и среди прочего уделяла много времени алхимическим опытам. В ее доме до сих пор сохранилась весьма серьезная алхимическая лаборатория…

«Ее дом! – вдруг вспомнил Август. – Боги! Ее дом! Как я мог забыть о ее доме?!»

Глава 5

Большой летний бал, акт первый

Вилла Аури, день семнадцатый

С утра примеряли новые наряды. Теа уходила в смежную комнату, где Маленькая Клод и женщина, работающая на Мартина Кунста, помогали ей сменить платье. Потом она выходила в гостиную, где терпеливо ожидал Август, и демонстрировала ему очередной наряд, а также туфли к нему, веера и монокли, перчатки и прочее все. На самом деле она была настолько красива, что ей подходил буквально любой наряд, но Август искал тот единственный, неповторимый образ, в котором женщина появится в палаццо Феарина. Первое впечатление определит и все остальное. Если общество увидит в ней настоящую графиню Консуэнскую, поверит в возвращение Теа д’Агарис, восхитится женщиной и примет как ту, кто она есть, им не придется никому ничего доказывать. За них это сделает общественное мнение.

Августу нравились все наряды, но особенно два платья: зеленое, в цвет глаз, и бронзовое, в цвет волос. Теперь надо было выбрать одно из них и купить к нему подходящие драгоценности.

Изумруды или топазы и рубины? Купить и то и другое он, к сожалению, не мог. И не забыть найти для Теа хорошего куафера…

Волосы у женщины – изумительной красоты. И дело не только в цвете. Длина, фактура… Что есть, то есть. Но без хорошей прически дама не дама. Особенно на балу в королевском дворце.

– Что скажете, Теа? – спросил он вслух. – Самой вам какое платье больше нравится?

Сейчас Теа была одета в бронзовое платье. Стояла перед ростовым зеркалом, смотрела на зазеркальную себя, и было совершенно непонятно, какие чувства при этом испытывает. Лицо холодное, можно сказать, жесткое. Глаза потемнели, по цвету удаляясь от изумрудов и приближаясь к малахиту. Но Август знал совершенно определенно, что сейчас она не злится, а что конкретно скрывается под маской холодного равнодушия – поди знай! С одинаковым успехом она могла в следующее мгновение как рассмеяться, так и заплакать. И то и другое было для нее естественно, как, впрочем, и это холодное лицо статуи.

– Скажите, Август… – И голос под стать выражению лица, прохладный, поскрипывающий, как тонкий ледок под ногами в суровую зиму. – Мне интересно знать ваше мнение. Мужской взгляд, если угодно… Вы смогли бы влюбиться в такую суку?

«Она что, издевается?! – возмутился Август, чувства которого к Теа за прошедшее время не только не ослабли, но, кажется, только усиливались день ото дня. – Вот же ведьма паршивая! Действительно сука!»

– Теа, будьте любезны, перестаньте ругаться! – сказал он вслух. – Бранные слова не подходят к вашему впечатляющему облику.

– Хорошо, заменим суку на стерву. Так лучше?

– Вы же знаете, что нет, – тяжело вздохнул Август, он никак не мог понять, в какую игру играет женщина. То ли флиртует с ним, то ли провоцирует, а возможно, просто издевается.

– Вы не ответили на мой вопрос!

«Упрямая стерва!»

– Влюбиться, наверное, могу, но вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное, – как можно более нейтральным тоном ответил Август. – Утром, за завтраком, вы были… как бы это сказать? Более человечны. Так, пожалуй.

– Так, значит, я бесчеловечна? Монстр? Убийца радости? – прищурилась Теа. Как хищник, вернее, как прицеливающийся стрелок.

– Не монстр, – покачал головой Август, – но любить такую женщину опасно для жизни.

«И душевного здоровья…»

– Серьезно? – Бровь поползла вверх, в глазах появился мгновенный блеск, губы чуть раздвинулись. Еще не улыбка, но уже кое-что. И это «кое-что» оказалось настолько возбуждающим, что Август только что не вспотел.

– Сейчас вы нравитесь мне больше, – вынужден был признать он.

– На вас, Август, не угодишь! И эдак плохо, и так нехорошо!

– Издеваетесь? – спросил прямо.

– Шалю, – неожиданно мягко ответила Теа. – Не обижайтесь, Август, просто стих нашел.

Этой идиомы Август не понял, но он давно уже дал себе слово не пытаться докопаться до каждой мелочи. Тем более что чем дальше, тем больше ему нравился этот диковатый стиль речи. Это могло бы стать частью нового образа. В конце концов, никто ведь теперь не знает, как говорила та, первая Теа д’Агарис.

– Хорошо, – улыбнулся он, – продолжайте шалить!

– Мне нравятся оба платья, – отворачиваясь от зеркала, сказала женщина, – но мне кажется, что для бала лучше подойдет зеленое, тем более что узор и на нижнем[26], и на верхнем[27] платьях золотой. Хорошая гамма, как считаете?

– Значит, зеленое, – кивнул Август.

Никакого внутреннего протеста выбор женщины у него не вызвал. Напротив, позволил принять окончательное решение.

– Хорошо, – улыбнулась Теа. – Мы закончили, надеюсь? Я могу переодеться?

– Да, разумеется, – снова улыбнулся Август. – Переодевайтесь и, если у вас нет других планов, возвращайтесь сюда. Я распоряжусь сварить кофе и принести нам что-нибудь крепкое. Кальвадос, например. У меня возникла одна интересная идея, хотелось бы обсудить.

– Договорились… – кивнула женщина и уже собралась уйти, но остановилась в дверях. – Август, давно хотела вас спросить: если есть кальвадос, должны быть и коньяки? У вас есть коньяк?

«Ну вот еще и коньяк! – покрутил он мысленно головой. – По-французски не говорит, а про коньяк знает. Как такое возможно?! Или опять это Маргарита Браганца?»

– У меня есть коньяк, – сказал он вслух. – Идите, я распоряжусь!

И, разумеется, он распорядился, так что к возвращению Теа кофейный столик был сервирован и на нем среди прочего стояли хрустальный графин с коньяком и серебряное блюдо с марципанами и миндальными пирожными.

– Очень мило с вашей стороны!

Теа умела быть и такой: мягкой, улыбчивой, деликатной. Сейчас она носила именно этот образ. Августу образ нравился, хотя он и не был уверен, что это то, что будет им нужно при дворе. Над этим нужно было еще работать, но он отдавал себе отчет в том, что это будет не просто. Слишком деликатный вопрос. Слишком личный. Впрочем, сейчас он хотел поговорить с Теа совсем о другом.

– Стараюсь угодить, – встал он навстречу женщине. – Присаживайтесь, Теа. Кофе? Коньяк?

Слуга уже был рядом, готовый выполнить любое ее пожелание.

– Кофе, пожалуйста! – кивнула она лакею. – И чуть-чуть коньяка.

– Итак? – посмотрела она на Августа, устроившись в кресле. – О чем вы хотели со мной поговорить?

– О замке графини Консуэнской.

– У нее был замок?

– Ну разумеется, – начал свой рассказ Август. – У нее близ столицы был свой замок, скорее даже большой загородный дом. Он называется вилла Дориа. После смерти графини – в отсутствие прямых наследников или недвусмысленного завещания – вилла отошла в собственность короны. Но самое интересное, что отдать ее в частные руки оказалось практически невозможно. На протяжении восьмидесяти лет три короля четырежды дарили ее разным людям, но каждый раз очень скоро выяснялось, что жить в замке не может никто, кроме его бывшей хозяйки. За те тридцать лет, что он принадлежал Теа д’Агарис, она наложила на дом столько заклятий, что теперь он буквально пропитан магией. Найти все колдовские ловушки, снять наложенные заклятия и развеять чары пытались многие, но ни у кого ничего с этим не вышло. Слишком сильное колдовство, слишком сложное и совершенно непонятное. Ни у кого не нашлось достаточно денег и терпения, чтобы заняться домом всерьез. Легче было отказаться, так что замок и сейчас находится в собственности короля. В нем никто не живет, не считая сторожа, который, однако, в сам дом старается не заходить, ибо чревато. Раньше, бывало, заезжали туристы, но в последние годы его перестали посещать даже из любопытства. Нет там ничего интересного…

– А вы? – прервала его рассказ Теа. – Вы в нем бывали?

– Да, – подтвердил Август. – Два раза. Тоже, знаете ли, полюбопытствовал. Попробовал даже разобраться в наложенных на замок чарах, но понял лишь, что не хочу потратить несколько лет труда на то, чтобы их снять. Оно того не стоит.

– Но что, если, признав меня Теа д’Агарис, король предложит мне там жить?

Разумный вопрос и страх оправданный. Обладать магическим даром и быть волшебником – разные вещи. И ведь нынешняя Теа не совсем та же самая женщина, что колдовала на вилле Дориа.

– Полагаю, что мы придумаем, как выкрутиться, – пожал плечами Август. – В конце концов, вы всегда можете сослаться на забывчивость. Сто лет без физической оболочки… Могли что-то и забыть. Как-то так.

– Звучит достоверно, – кивнула женщина. – Зачем же мы туда поедем? Вы ведь об этом хотели говорить? О посещении замка Дориа?

– Вы, Теа, чрезвычайно проницательны, – не покривив душой, Август сказал сейчас именно то, что думал. – Мне нравится с вами говорить. Вы хороший собеседник.

– Спасибо за комплимент, – Теа подняла на него взгляд, посмотрела глаза в глаза, – но давайте вернемся к делу. Итак, вы хотите посетить этот дом. Зачем?

– Самый естественный ответ – я хочу показать вам ваш дом. Хочу, чтобы вы прошлись по залам, поднялись по лестницам, выглянули из окон. Одним словом, хочу помочь вам сориентироваться в том месте, где раньше жила Теа д’Агарис. Мебели в замке не сохранилось, но я примерно представляю, где там что было и чем эти помещения могли быть обставлены. Опять же алхимическая лаборатория…

– Август, – остановила его Теа, – вы ведь только что говорили о ловушках, заклятиях и прочих ужасах…

– Прийти с визитом и поселиться в доме – две разные ситуации. Туда можно заходить, если ненадолго. Тем более что с вами там буду я, а я, поверьте, довольно сильный колдун и смогу вас защитить.

– Я поняла, – кивнула женщина, – а теперь, Август, будьте любезны озвучить не самый естественный ответ на мой вопрос.

«Умная! Боги, она действительно соображает быстро и при этом делает правильные выводы!»

– Хочу посмотреть, как отреагирует на вас дом, – ответил он честно.

– Зачем?

– У нас нет другого способа узнать, насколько похожа ваша магия на ее магию. И поверьте, Теа, это немаловажный вопрос. У волшебников все непросто, и лучшее решение – это знать о себе все, что нужно, наперед. Тогда и ошибок совершите меньше.

– Мне нечего возразить, – чуть улыбнулась Теа. – Когда поедем?

– Завтра с утра, если не возражаете.

– Значит, завтра, – кивнула Теа. – А чем займемся сейчас?

– Попробуем все-таки научиться зажигать свечи…

Вилла Дориа, день восемнадцатый

От дома Августа до замка Дориа почти три часа пути. Но, судя по всему, Теа не скучала. Она первый раз выехала из виллы Аури, впервые ехала в карете и вообще впервые путешествовала по новому и незнакомому ей миру. Август хорошо понимал ее живой интерес ко всему подряд: к новому платью и дорожному плащу, устройству кареты, разнообразным пейзажам, попадавшимся на пути: лес, поля и сады, храмы, замки и деревеньки, к одежде простолюдинов и к их речи, к трактиру, в который они заехали уже неподалеку от замка Дориа.

– Нам следует подкрепиться, – объяснил Август. – В доме Теа д’Агарис нас вряд ли угостят обедом.

– Иронизируете? – подняла на него взгляд Теа.

От изумрудной зелени ее глаз Августа ощутимо повело, но он справился со слабостью.

– Нет, – качнул он головой, – расставляю приоритеты. Будет жаль покинуть дом раньше, чем осмотрим все помещения, и лишь потому, что проголодались.

Теа не спорила. Пожала плечами и, демонстрируя отменный аппетит, съела целую миску бараньего рагу, запив мясо кружкой красного вина. Так поступила бы подлинная Теа д’Агарис, славившаяся счастливой натурой, позволявшей ей есть все что захочется и в любых количествах и при этом не толстеть. Колдунья оставалась стройной до самой смерти. Об этом много и часто упоминали мемуаристы и это стоило иметь в виду.

За столом особенно не разговаривали. Теа была задумчива. Возможно, нервничала перед посещением «дома с привидениями». Август же старался не раздражать ее по пустякам. В конце концов, что важнее: перекинуться за обедом парой слов или посетить замок колдуньи, которая то ли возродилась, то ли нет? Август хотел, чтобы Теа д’Агарис вернулась в этот мир, и сам уже не знал, каковы в этом случае его истинные мотивы. Он начинал эту историю, желая получить славу и деньги, то есть вернуться в общество. Вернуться – и это важно – не как блудный сын, а как триумфатор. Воскрешение графини Консуэнской обеспечивало ему и то и другое. Однако сейчас им двигали уже совсем другие резоны. Он ввязался в игру и хотел в этой игре победить. Похвальное желание и хорошая причина довести начатое до ума. Но и это не главное. Чем дольше он знал Теа, чем лучше ее узнавал, тем труднее ему было представить, что когда-нибудь их пути разойдутся. Впрочем, он еще не осознал все это до конца, но ему хватало и того, что есть: наблюдать, как с его помощью возникает женщина, воплощающая в себе лучшие черты себя прежней и себя новой.

– Что скажете о вине? – спросил он, когда помогал Теа забраться в карету.

– Кислятина!

– Так и есть, – согласился Август, поднимаясь вслед за ней. – Плохое вино. Ни букета, ни аромата.

– Не заговаривайте мне зубы, – усмехнулась в ответ женщина. – Нам еще далеко?

– Увидите, когда поднимемся на вот тот холм, – показал он на лежащий перед ними отрезок дороги.

Тракт здесь делал плавный поворот и потому был виден из окна кареты до своей самой высокой точки, с которой начинался спуск по другую сторону холма. И, разумеется, Август ее не обманул. Вид с высоты открывался такой, что дух захватывало. Цветущая долина, деревенька, фермы и, наконец, темный замок на высоком берегу реки.

– Вилла Дориа.

– Почему она здесь жила?

– Отсюда недалеко до столицы, – охотно объяснил Август, – и при всем при том – сельская пастораль. Можете использовать эту мысль в каком-нибудь разговоре. Это тоже повод посетить ваш бывший дом. Будет о чем говорить.

Ни разу за эти дни Август не нарушил правила, о котором они договорились с самого начала. Здесь нет и не может быть Таньи, даже когда они остаются наедине. Она Теа. Должна думать о себе как о Теа и стараться не говорить о Теа в третьем лице. Только «я» и никогда – «она». Естественно, время от времени они ошибались, но с каждым днем все реже и реже.

– Значит, это и есть мой дом… Не находите, что он мрачноват?

– Что поделать, – пожал плечами Август, – так строили в шестнадцатом веке.

– Холодные переходы, сквозняки на лестницах…

«Откуда она знает?!»

– Откуда вы знаете? – спросил уже вслух.

– Догадалась, – горько усмехнулась Теа. – Посмотрите на этот ужас, Август! Разве не понятно, что в этом вертепе[28] могут жить только крысы и привидения!

– Примите во внимание, Теа, что в доме уже больше ста лет никто не живет, – попытался успокоить ее Август.

– Вот я и говорю – руины!

Оставшуюся часть пути Теа молчала, замкнувшись в себе, но, как заметил Август, нет-нет да и бросала быстрые взгляды на виллу Дориа, которая и вправду выглядела мрачно, если не сказать хуже.

Замок давил, и давление это было вполне ощутимо, словно воздух здесь тяжелее, чем должен быть. Такова была темная аура этого давным-давно покинутого дома. Даже свет рядом с ним терял часть своей силы, так что вблизи виллы Дориа было сумрачно и прохладно, несмотря на теплый солнечный день.

– Чувствуете? – спросила Теа.

Голос ее дрогнул, но женщина не остановилась.

«Есть в ней это!» – в очередной раз отметил Август, который как завороженный наблюдал за тем, как рядом с ним – шаг за шагом, штрих за штрихом – возникает новый образ: Теа д’Агарис, какой он ее себе вообразил.

– Чувствую, – сказал он вслух, – давит и света не хватает. И как-то…

– Тревожно? – подсказала Теа.

– Да, пожалуй.

Август почувствовал нарастающую тревогу, едва они вошли в огороженный стеной двор. Впрочем, по мере приближения к главному входу беспокойство не усиливалось. Хотя и не ослабевало.

«Наведенный обман чувств? – задумался он, наблюдая за тем, как смотритель торопливо отпирает дверь и распахивает створки, приглашая войти. – Довольно сложное колдовство. Не каждый и осилит… Но сто лет! Как сохранить силу гримуара на столетие? Она должна была запечатать заклятие другим заклятием и привязать… К чему она могла привязать печать?»

Наверняка в стену дома вмурована пара заговоренных камней, но поди найди их, не зная точно, что искать! И во дворе закопаны. Если бы Август решил заняться чем-то подобным, первым делом закопал бы пентаграмму из заговоренных камней, по камню на каждый из лучей.

– Вы как, справляетесь? – Мог бы и не спрашивать, но отчего-то спросил.

– Пока справляюсь, но на душе кошки скребут.

Между тем вошли в дом. Здесь было еще сумрачнее, еще холоднее, еще безнадежнее. Тяжелая атмосфера, густые тени по углам, тьма в переходах и на лестницах. И пыль. Очень много пыли.

Август взял у сторожа фонарь, и они с Теа пошли осматривать дом. Но чем дальше они шли, тем хуже им становилось. Шепоты, шорохи, звуки шагов и капающей воды, движения застоявшегося воздуха, как если бы рядом с вами пробежал кто-то, кого вы не слышите и не видите, но отчетливо ощущаете. Потом начали сами собой открываться и закрываться двери. Скрип ржавых петель, клацанье замков, удары дерева о дерево. Ничего по-настоящему опасного – настоящую опасность Август, вероятно, все-таки ощутил бы, – но тем не менее крайне неприятно.

Теа побледнела и даже как бы осунулась. Глаза распахнуты, и в них плещется безумие, рот приоткрыт, словно она готовится закричать.

«Будь проклят умник, придумавший всю эту жуть!» – Август был уже не рад, что притащил сюда Теа. Раньше здесь было значительно тише и не так страшно. То ли за прошедшие годы древнее колдовство перебродило и испортилось, то ли так оно реагирует на Теа. А женщина между тем отступила к стене, прижалась к ней спиной, и Август шагнул к ней, чтобы ободрить, а если понадобится, и защитить, но…

– Они нас выгоняют, – неожиданно сказала Теа. – Вот же поганцы!

– Я не уйду! – крикнула во всю силу, так что эхо пошло гулять по пустым гулким залам. В ее голосе, однако, не было гнева или страха, одно лишь раздражение. Негодование, досада, где-то так.

– С кем вы говорите? – нахмурился Август, переставший понимать, что происходит с женщиной, резкая смена настроения которой пугала его гораздо больше, чем все эти показные ужасы.

– Помолчите, Август! – нетерпеливо отмахнулась от него Теа, словно бы прислушиваясь к одной ей слышимым голосам.

– Нет, – сказала через мгновение. – И снова нет!

– Совсем отбились от рук, – объяснила Августу, коротко взглянув ему в глаза, но он ее все равно не понял. Кто отбился от рук? И чьи это руки?

– Кто? – спросил он. – О ком вы говорите?

– Ах, оставьте, Август! – досадливо поморщившись, бросила Теа. – Они говорят, что вы о них знаете. Ну не лично об этих…

– Что? – возмутилась она, словно отвечая на чью-то реплику, которую Август благополучно пропустил. – Нет, милые мои! Совсем не так! Я вам отчетом не обязана. Это вы без меня с ума тут все посходили, а не я без вас!

Август больше не переспрашивал: он начал догадываться о том, что здесь происходит, но сам себе не верил. Этого попросту не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Теа говорит с серванами[29] и пилози[30]? Быть этого не может! Ведь они ей не присягали!

– Я сейчас повернусь и уйду! – объявила Теа, обращаясь к кому-то, кого Август по-прежнему не видел и не слышал. – Уйду и больше не вернусь, так и знайте. Тогда хоть на головах стойте и ими же об стенки бейтесь!

Постояла, прислушиваясь, покачала головой.

– Нет, так не пойдет, – погрозила кому-то пальцем. – Я – или я, или не я. И я вам ничего доказывать не намерена. Вот и решайте: да или нет? Мне уйти?.. Так-то лучше! – сказала она через минуту. – Прекратите безобразие и помогите мне вспомнить дом. Я тут все порядком подзабыла. Сто лет, знаете ли, большой срок – целый век.

И вдруг все прекратилось: исчезли тяжесть и холод, стало светлее, ушло из сердца чувство безнадежности.

– Спасибо! – сказала Теа кому-то невидимому. – Пойдемте, Август. Они мне сейчас все объяснят. Вот здесь, в этой комнате, например, была буфетная, а за теми дверями – пиршественный зал. Он назывался Залом дам и кавалеров – из-за шпалер, которые висели на его стенах. Дальше – Китайская гостиная, Ореховая и Мраморная…

Они шли по замку, и Теа рассказывала о том, какие картины висели на этой стене, а какие – на той; где находился поставец, а где – сундук, окованный серебром. Мраморная головка Психеи, бронзовая фигура фавна, полки с серебряными кувшинами, жирандоли… Масса подробностей. Имена авторов, примерная цена, время изготовления и покупки, то есть буквально все, что должен знать рачительный хозяин о своем доме. Духи признали Теа, то есть признали ее той, кому много лет назад принесли присягу, и теперь, вместо того чтобы строить каверзы, помогали женщине как могли. Но связь их – во всяком случае пока – была односторонней. Духи говорили с Теа безмолвно, и слышать их могла только она. Для этого ей надо было всего лишь касаться пальцами стены, но несколько позже это перестало быть обязательным. Судя по всему, теперь она могла слышать их просто потому, что они с ней говорили.

– Здесь висели шпалеры, созданные по картонам Рубенса. «История Ахилла», представляете? – между тем показывала и рассказывала Теа. – А в галерее – гобелены Лебрена.

Август смотрел на нее и не верил своим глазам. Домашние духи виллы Дореа признали в ней хозяйку. И это уже не трюк. Не фокус. Это – признание, о котором он даже мечтать себе не позволял. Однако теперь в его сердце закралось сомнение: правильно ли он понял то, что произошло во время великой волшбы? Не играет ли с ним в игры настоящая Теа д’Агарис? Старая ведьма была невероятно хитра, могла и обмануть. Но, с другой стороны, он же видел, что новая Теа – совсем другой человек. Она молода, вот в чем дело. Молодая и образованная, но ее образование вызывало оторопь и сомнения. Это был отблеск другого мира, и, значит, Теа д’Агарис здесь ни при чем.

Или это симбиоз? Слияние? Взаимопроникновение? Что-то от одной, что-то от другой, но личность все-таки принадлежит Танье, а не Теа!

– А вот здесь был мой будуар. Там спальня, – указала женщина на дверной проем, – а здесь будуар. Знаете, Август, в чем прелесть таких вот старых каменных строений? Их можно простукивать день и ночь, но, если хочешь найти что-то спрятанное, надо разрушить весь дом до основания, а потом еще перекопать все вокруг.

– Здесь? – спросила Теа, но обращалась не к Августу, а к тем самым домашним духам, которые рассказывали ей о доме и его чудесах. Бывших, но, как тут же выяснилось, также и нынешних.

– Так-так, – покивала женщина, подходя к стене справа от камина. – Ну раз вы закрывали, вам и открывать. Извольте показать!

В следующее мгновение пол под ногами Августа дрогнул, раздались глухой гул и скрежет камня о камень, и участок стены, около которого стояла Теа, пришел в движение: каменные плиты выдвигались или уходили вглубь стены и сдвигались в стороны. Минута, и перед Теа открылся тайник – глубокая ниша, в которой поставленные один на другой стояли сундучки, окованные железом, и большие ларцы из темного дерева. Три сундучка в ряд и по два на каждом из них, всего – девять.

– Тайник Теа д’Агарис, – сказала женщина, оборачиваясь к Августу. – Они не пустые, если вы до сих пор не догадались. Вопрос – как их отсюда вывезти?

– Позволите? – Август подошел к Теа и, шагнув внутрь стены, достал один из верхних ларцов. Вынес в комнату, поставил на пол, взглянул на женщину:

– Открыть?

– Да, – кивнула она. – Давайте посмотрим.

Август откинул крышку и увидел, что ларец заполнен кожаными и замшевыми кисетами. Взяв один из них, он развязал шнурок и вытащил из мешочка изумрудное колье удивительной красоты: ажурная вязь из красного золота и крупные, насыщенного цвета изумруды в обрамлении красных бриллиантов чистой воды.

– Вы угадали, Теа, – улыбнулся Август, передавая женщине колье. – Придется вам идти на бал в зеленом платье. А что касается вывоза, не извольте беспокоиться. Подъедем сюда ночью с парой моих слуг… Немного магии, хорошие лошади и пара сильных мужчин в качестве носильщиков – что еще нужно, чтобы вывезти отсюда ваше состояние?

– Мое? – нахмурилась Теа.

– Ваше, – кивнул Август.

– Давайте тогда посмотрим, каково оно, мое состояние! – предложила женщина.

– Честно сказать, мне тоже любопытно, – согласился Август, и они взялись проверять.

Беглый осмотр показал, что клад включал в себя четыре довольно объемистых сундучка, под завязку заполненных золотыми дукатами, флоринами, талерами и гульденами. Остальные хранили драгоценности графини и, что не менее важно, документы: купчие на землю, патенты, брачные свидетельства, векселя и банковские обязательства, акции голландских Ост-Индской и Вест-Индской компаний, а также французской Ост-Индской компании. Однако детальным исследованием сокровищ решено было заняться позже, когда они окажутся под крышей виллы Аури.

Вилла Аури, день двадцатый

– Вы в этом что-нибудь понимаете? – В голосе Теа звучало раздражение, что отнюдь не странно. Если в цене и качестве драгоценностей, доставшихся ей в наследство от «бывшей себя», она, благодаря знаниям Маргариты Браганца, более-менее разобралась, то документы, даже написанные на понятном ей французском языке, являлись для Теа темным лесом и китайской грамотой. Август таких присловий не знал, но смысл был понятен и без перевода. Все эти патенты и договоры, акции, купчие и прочие векселя представляли собой замечательные образцы витиеватого стиля, свойственного банкирам и законникам всех мастей.

– В общих чертах, – признался Август, – но вам придется обратиться к настоящему специалисту, который разберется во всех этих бумагах и изложит их вам удобоваримым языком.

– Порекомендуете кого-нибудь? – Теа искоса взглянула на него, и Августу показалось, что женщина понимает гораздо больше, чем говорит.

– Разумеется, – кивнул Август. – Есть у меня на примете один стряпчий. Его зовут мэтр Константин. Берет дорого, но дело свое знает, имеет все необходимые связи и работает быстро и эффективно.

– Это он вам решал проблемы статуса?

Волей-неволей Август вынужден был объяснить Теа не только суть свалившихся на него бед, но и то, как он решил некоторые из возникших проблем. Без подробностей, но тем не менее.

– Да, именно мэтр Константин.

– Хорошо! Так и сделаем. Обратимся к мэтру Константину. – Теа редко спорила с Августом по поводу его решений. Возможно, это происходило из-за того, что, харизматичный и привыкший доминировать везде и всюду, Август попросту подавлял женщину, не привыкшую там, у себя, к такому напору. Или все дело было в том, что, будучи чрезвычайно умной женщиной, Теа доверяла Августу решать те вопросы, в которых по известным причинам разбиралась слабо или не разбиралась совсем.

– А сейчас я хотела бы услышать ваше мнение, Август, – добавила она к предыдущей реплике, сделав глоток кофе. – О каких суммах может идти речь?

– Не берусь сказать определенно…

– Полноте, Август! – возмутилась женщина. – Ну что вы, как девушка, мнетесь: дать или не дать… Что за сложности?

Иногда Августу казалось, что мир, из которого пришла Теа, невероятно циничен и груб. Женщина не демонстрировала свободу нравов. Напротив, любая другая, прожив с Августом три недели под одной крышей, если бы и не легла уже с ним в постель, то наверняка была бы на полпути к тому. Теа в этом смысле демонстрировала невероятную сдержанность – и это после всего, что она узнала «о жизни» от Маргариты Браганца, – однако в своей речи она допускала порой настолько откровенные или даже непристойные выражения, что Августа оторопь брала. Вот и сейчас: ну какая женщина решилась бы описать его нерешительность в подобных выражениях?

«Дать или не дать!» – повторил он мысленно. – По сути верно, но… как такое возможно?!»

– Теа, – сказал он осторожно, – вам необходимо следить за своим языком. То, что вы только что сказали, совершенно неприемлемо в устах женщины. Тем более когда она говорит с мужчиной.

– А что я сказала? – нахмурилась Теа.

– Дать или не дать, – процитировал Август, чувствуя, что краснеет.

– Ах это! – усмехнулась женщина и покачала головой, как бы удивляясь, что Август заговорил о таких пустяках. – Ладно, Август, уговорили. Буду аккуратнее. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Я думаю, речь идет как минимум о миллионе золотых флоринов.

– То есть мы богаты?

– Да, Теа, вы богаты, – согласился Август.

– Почему вы все время подчеркиваете, что это мои деньги, мои драгоценности, мой замок?

– Потому что они ваши, – твердо ответил Август.

– Но вы создали это тело…

– И выдернул вас из вашего мира, – пожал он плечами.

– Не нарочно… – Женщина смотрела ему прямо в глаза.

– Случайно, – кивнул он. – Но тем не менее…

– Вы потратили на меня много денег.

– Не так и много! – возразил Август.

– Но у вас их нет! Вы сами сказали, что остались без состояния! – напирала Теа.

– Не вижу связи! – ответил ей Август.

– А я вижу! – настаивала женщина. – И хочу, чтобы вы перестали стесняться! В противном случае нам придется расстаться!

– Угрожаете?

– Шантажирую, – улыбнулась Теа. – Итак?

– Хорошо, – обдумав ее слова, согласился Август. – Я возьму сумму, необходимую, чтобы расплатиться по долговым обязательствам. Это порядка пятнадцати тысяч флоринов на данный момент. Буду брать деньги на все прочие расходы, связанные с вашим возвращением. Но и только. И не настаивайте! – остановил он Теа, готовую начать возражать. – Если уж так припрет, я возьму у вас в долг. Но только в долг!

– Звучит куда разумнее, чем раньше, – улыбнулась Теа, по всей видимости, чрезвычайно довольная своим успехом.

Ну что ж!.. Она предложила, и это очень благородно с ее стороны, а я не взял, что тоже симпатично!

Следовало, однако, признать, что все это было просто невероятно, учитывая, что оба они – темные колдуны, а у темных, как у темных: ничего в простоте душевной и никак не случайно.

Палаццо Феарина, день тридцать первый

– Теа д’Агарис, графиня Консуэнская! – объявил мажордом. – Август Агд де Сан-Северо, кавалер де ла Аури!

К сожалению, находясь перед дверью, Август не мог видеть выражения лиц тех, кто находился в Большом тронном зале, а жаль. Любопытное, должно быть, зрелище. Однако ничего еще не потеряно.

«Вечер только начинается, – сказал он себе, – посмотрим, чем он закончится!»

В данный момент гости короля недоумевают, какой демон принес сюда обесчещенного и лишенного имени Августа. Им интересно, где он нашел графиню, имя которой никому ничего не говорит. Они удивлены, что он не постеснялся прийти на Большой летний бал. Возмущены его бесцеремонностью, отсутствием такта и чувства собственного достоинства.

«Ну-ну, господа! То ли еще будет!» – почти весело подумал он, и с этой мыслью шагнул в зал. Разумеется, не в одиночестве. Теа шла рядом, держала его под руку и выглядела так, что хотелось все бросить и просто стоять и смотреть. А, может быть, не только стоять и не только смотреть. Однако сейчас смотреть должны были другие. Прежде всего, на нее, а затем, возможно, и на него.

Они вошли. Двигались неторопливо. Демонстрировали хорошее воспитание и чувство собственного достоинства вкупе с известной мерой кастовой заносчивости. Это должно было впечатлять, но не могло отменить предшествующих событий. Поэтому люди благоразумно уходили с дороги, аккуратно и вроде бы по вполне естественным причинам сдвигаясь в стороны. Смотрели, но деликатно. Из-под ресниц или скосив взгляд, но ни разу прямо в глаза. Обменивались впечатлениями. Вполголоса. Едва ли не шепотом, так что слов не разберешь, но с появлением Августа и его спутницы гул множества голосов, заполнявший весь немалый объем тронного зала, явно изменил тональность. И Август был практически уверен, что говорят о них с Теа. Они – гвоздь программы, если использовать одно из выражений Теа, что бы это ни значило на самом деле.

Так, не соприкасаясь с прочими гостями, Август и Теа пересекли тронный зал наискосок и, пройдя через открытые по случаю праздника двустворчатые двери, оказались в Южной галерее. Людей здесь было немного – только те немногие «чудаки», кто готов променять соблазны Большого летнего бала на возможность любоваться шедеврами живописи. На стенах Южной галереи и в нескольких смежных залах была выставлена большая часть королевского собрания живописи.

– А вот и вы, графиня! – сказал Август, подведя женщину к ее ростовому портрету. – Обратите внимание, Теа, на вас здесь тот же самый изумрудный гарнитур, что и сейчас. Второго такого, я, признаться, никогда не встречал. Изумительная работа, безупречные камни.

На полотне работы Клода Лефевра графиня Консуэнская выглядела старше нынешней Теа – на момент написания портрета ей было уже за тридцать, – но столь же ослепительно красива. Она была одета в темно-зеленое шелковое платье, а среди ее драгоценностей выделялся гарнитур, созданный знаменитым ювелиром того времени Балленом: колье, диадема, серьги и перстень. Стоил этот гарнитур целое состояние, и не случайно. На его изготовление пошло тринадцать крупных изумрудов, темных, но при этом прозрачных, и, разумеется, великолепной огранки. А количество мелких изумрудов и бриллиантов ограничивалось одной лишь выносливостью Теа д’Агарис. Ведь все эти камни и обрамлявшее их золото ей приходилось носить на себе.

– Мне больше нравится тот, что висит у вас в кабинете, – мягко улыбнулась женщина, – там я моложе и не так холодна. Разве я холодна, мой друг?

– Даже не знаю, мой друг, что вам ответить, – возвратил улыбку Август, – не нарушая правил приличия…

– А вы бы хотели?

«Хотел чего? Нарушить приличия? – опешил Август. – Она смеется надо мной или все-таки флиртует?»

Между тем в изумрудно-зеленых глазах Теа полыхнуло так, что у Августа перехватило дыхание. В этой женщине было слишком много магии и скрытой страсти, слишком много желания и влечения, но при этом никак невозможно было решить, на кого или на что направлен ее интерес. Возможно, на него, а может быть, и нет.

На самом деле за те тридцать дней, что прошли с момента ее появления в этом мире, Теа д’Агарис стала для Августа настоящим наваждением. Она была и величайшим соблазном, и величайшей загадкой. Временами, как здесь и сейчас, в картинной галерее королевского дворца, она казалась опытной женщиной, зрелой, притягательной, знающей себе цену и умеющей эту цену получить. Умная, циничная и независимая, уверенная в себе и одной себе доверяющая в этом огромном, полном опасностей мире. Однако бывала она и другой. Одинокая, ранимая, несмотря на весь свой ум, огромный Дар и невероятные познания в самых необычных областях знания. Растерянная и потерянная, не говоря уже о том, что потерявшаяся среди множества столь похожих и столь различных миров. Такая Теа плакала ночами, а пару раз и днем в присутствии Августа. Однажды даже на его груди, промочив слезами рубашку и жилет. Но вот что любопытно… в обеих ипостасях она была прекрасна, и Август не смог бы с уверенностью сказать, какая из двух женщин нравится ему больше. Впрочем, умом он понимал, что это всегда одна и та же женщина, и именно в нее, такую разнообразную Теа д’Агарис, он, похоже, умудрился влюбиться…

– Господа! – обращение было грубым, практически оскорбительным, тем более что дворецкий обращался не только к Августу, но и к его даме. – Вы не можете здесь находиться, так как прибыли без приглашения.

Август предполагал, что может дойти и до такого, и у него, разумеется, был заготовлен ответ. Но его опередила Теа.

– Подойди ближе! – указала она веером на дворецкого. – Назовись!

Магия ее власти была такова, что дворецкий непроизвольно шагнул вперед и представился:

– Старший дворецкий Монтео Инзаги, к вашим услугам, – склонил он голову.

– Что же ты творишь, Монтео? – продолжила Теа все тем же голосом, от которого могла замерзнуть вода. – Ты знаешь, что за нанесенное оскорбление я могу убить тебя на месте?

Она сделала быстрое движение веером, и пораженный Август понял наконец, почему Теа так обрадовалась, обнаружив в его коллекции корейский веер, который она назвала непонятным словом мубучхэ[31]. Она умела им пользоваться, вот в чем дело, и сейчас продемонстрировала, на что способна эта элегантная вещица в опытной руке. Одним движением Теа срезала и жабо с рубашки дворецкого, и лацканы с его ливреи. Раз – и их нет. Обомлевший Монтео Инзаги только икнул с перепуга, а его лицо пошло красными пятнами.

– А представляешь, Монтео, – голос женщины стал нежным, едва ли не ласковым, – что случится, если я сделаю то же самое с твоим горлом?

По-видимому, дворецкий представлял. Во всяком случае, выглядел он неважно. Да и штаны намочил, что было уже за гранью приличий. Скандал явно выходил из берегов.

– Кто тебя послал? – на вопрос, заданный в такой ситуации, трудно не ответить.

– Г-граф Макона, в-ваше сиятельство… – Дворецкого била крупная дрожь, и ответил он, отчетливо заикаясь.

– Это он велел тебе так к нам обратиться?

– Д-да…

– Что ж, – раскрыла веер Теа, – иди и передай графу, что я не нуждаюсь в приглашении, потому что я приглашена давным-давно, и не графом, а королем Генрихом. – Она снова собрала веер и указала им на собственный портрет: – И не на один бал, а раз и навсегда!

Теперь и дворецкий, и собравшиеся вокруг них любопытствующие гости посмотрели на картину, и у всех разом вырвался вздох удивления, легко перешедшего в потрясение.

Ну что ж, первый ход сделала Теа, и, следовало признать, сделала она это блестяще. Теперь, зная, на чей портрет она похожа, кто-нибудь из окружения короля обязательно вспомнит, кто такая Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Имя не на слуху, но те, кто интересуется историей королевства, знают, о ком идет речь.

– Даже не знаю, что сказать!.. – шепнул Август с улыбкой.

– Если не знаете, что сказать – скажите комплимент!.. – так же тихо ответила женщина.

– Вы бесподобны, Теа! – сказал он.

– Я знаю, – ответила она.

И в этот момент их окликнул граф Новосильцев. Вернее, он окликнул Августа.

– Здравствуйте, Август! – поздоровался посол, подходя ближе. – Представите меня своей спутнице?

Ну естественно! Как может русский Казанова пропустить такую «юбку»? Никак, даже если видит, что она не одна.

– Здравствуйте, Василий! – чуть поклонился Август и добавил, оборачиваясь к Теа: – Теа, позвольте представить вам посла Российской империи графа Василия Петровича Новосильцева! Граф! Моя спутница – Теа д’Агарис, графиня Консуэнская.

– Счастлив познакомиться! – Граф перехватил поднимающуюся руку Теа на полпути и склонился для поцелуя.

– Vy davno iz Peterburga? – Теа смотрела доброжелательно, но скорее равнодушно, чем с интересом. Тем неожиданнее было то, что она заговорила по-русски.

– Велес великий!.. – удивленно воскликнул посол. – Вы русская?

Дальше они уже говорили на языке, которого Август не знал, он лишь надеялся, что Теа ничего лишнего не скажет. Впрочем, он знал, что женщина не дура, и вскоре заметил, что «умная девочка» говорит исключительно короткими фразами или вообще обходится односложными ответами, если и вовсе не междометиями.

– Увы, граф, – перешла Теа на французский через пару минут, – как ни приятно поболтать с «почти соотечественником», Август по-русски не понимает, так что давайте перейдем на лингва франка[32].

– Кажется, вы давно не говорили по-русски? – Граф был явно заинтригован, хотя и не понимал пока, что именно здесь происходит.

– О да! – улыбнулась Теа. – Лет двести, я думаю… Плюс-минус.

– Что, простите?.. – Посол, как и Август, не понял очередной странной идиомы, но если один к этому уже привык, то другой столкнулся с таким впервые.

– Граф, как вы думаете: сколько мне лет?

– Восемнадцать?

– Вы куртуазны, – снова улыбнулась Теа. – Но правда, граф, в том, что выгляжу я на двадцать, а на самом деле…

– Теа, прошу вас! – вступил в разговор Август.

Время играть ва-банк еще не пришло, поэтому с шокирующими откровениями имело смысл повременить, тем более что ее портрета посол не видел. Вернее, видел, но давно и в других обстоятельствах – и с живой женщиной, с которой сейчас разговаривал, не соотнес.

– Да, Август, – кивнула Теа. – Извините, увлеклась. Рада знакомству, граф!

– Извините за настойчивость, но всего один вопрос, графиня! – Август видел: сейчас Новосильцева пробрало до печенок. Он что-то такое почувствовал, но никак не мог понять, что именно. Интуиция, а не знание, вот что это было.

– Спрашивайте! – Голос ровный, лицо спокойно.

– Вы ведь не русская, я прав?

– Правы, – полуулыбка, туманный взгляд. – Может быть. Если честно, граф, не помню, но, если вы настаиваете, я могу попытаться вспомнить…

– Прошу прощения за настойчивость! – отступил Новосильцев. Решил не дожимать: то ли из вежливости, то ли из страха.

– Не стоит, – повела веером женщина. – Пустяки!

«Хорошо у нее получается, – отметил Август, – естественно. Играет, как дышит».

Это было неожиданно. Во всяком случае, еще совсем недавно он от нее такого не ожидал. Хорошая. Умная. Но не Теа. Однако посещение виллы Дориа многое изменило. И за последние две недели гостья переменилась.

«Изменилась до неузнаваемости?»

Да, пожалуй, верно: до неузнаваемости. И дело, разумеется, не во внешности. Внешность та же, а вот человек – другой. Другая женщина. Такая, что временами начинаешь сомневаться: та ли это женщина, что еще недавно не умела говорить по-французски, или это уже настоящая графиня Консуэнская?

Глава 6

Большой летний бал, акт второй

Палаццо Феарина, день тридцать первый

Когда, пройдя галерею до конца, Август и Теа сворачивали в Зеркальную гостиную, у портрета работы Клода Лефевра уже собралась небольшая толпа. Кто-то видел их разговор с дворецким, а кто-то, возможно, и слышал. Сплетни же распространялись в этом дворце, как лесной пожар после засухи. Стремительно и неотвратимо. И люди, с неподдельным интересом рассматривавшие портрет Теа д’Агарис, нет-нет да и взглядывали вслед Августу и его спутнице. Он эти взгляды чувствовал спиной. Теа наверняка тоже. Тем не менее двигались они медленно, не торопясь переходя от одного знаменитого полотна к другому. Обменивались впечатлениями и любезностями, в общем, вели куртуазную беседу, изобилующую отсылками к контексту и подтексту.

По ходу движения они встретили несколько знакомых Августа. Один из них – кажется, это был Арманд дю Санше – даже поздоровался. Остальные – бедняги! – не знали, что и делать: здороваться, игнорировать или еще что… Но все это были знакомцы третьего порядка. Люди, с которыми и в лучшие времена Август всего лишь раскланивался или обменивался при случае парой-другой ничего не значащих фраз. Однако в Дубовой гостиной Августа ожидало настоящее испытание, поскольку здесь находился его младший и, как недавно выяснилось, всего лишь единоутробный брат Райк. Бывший кавалер де Безом обнаружился рядом с диваном, на котором расположились дамы семьи Конти: от младшей Барбары до старухи Алисии. Интерес новоявленного графа де Ламара составляла молоденькая Барбара, похожая на крохотную фарфоровую куколку. Еще месяц назад Райк не осмеливался даже приблизиться к самой знатной – не говоря уже о богатстве – и красивой девице на выданье. В особенности когда рядом находились ее маман и бабушка – а они от нее практически не отходили. Зато теперь, если судить по выражениям лиц присутствующих, он стал желанным собеседником, поскольку перешел в разряд потенциальных женихов. Компанию Райку составляли два «золотых» мальчика, из тех, что вечно крутятся на больших и малых приемах. Имен их Август не помнил, и это не странно. Кавалеры являлись постоянным хором – вернее, подпевалами, – но никак не солистами, и «прилипали» к тому, с кем на данный момент было выгоднее «дружить». Звездой же Большого летнего бала был граф де Ламар, так что их присутствие рядом с ним было ожидаемо. Другое дело, что Август себе такой глупости не позволил бы и в годы юности. Свита играет короля, это так, но не всякая свита достойна своего короля.

Теа увидела Райка одновременно с Августом. Но и Райк увидел их с задержкой на мгновение-два. Кавалер де Базом славился своей виртуозной игрой в мяч, что предполагало между прочим и быструю физическую реакцию. Так и случилось. Август и Теа вошли в Дубовую гостиную, их увидела младшая Конти, зрачки у хорошенькой Барбары непроизвольно расширились – надо полагать, Август ей нравился, как, впрочем, и многим другим женщинам, – и Райк обернулся, чтобы посмотреть, что там случилось у него за спиной. Взгляды встретились, и Август насмешливо кивнул. Это было единственное, что он успел сделать, поскольку такую встречу он не планировал и заранее к ней не подготовился. Однако теперь ему предстояло «отыграть» свою «иронию», а с Теа он этот вариант событий заранее не обговорил. Наверное, не хотел вспоминать о брате и о пережитом унижении – ведь Райк обыграл его как ребенка, – вот и выпустил из виду.

– Дорогой… – голос Теа зазвучал сейчас необыкновенно возбуждающе: низкий с хрипотцой, намекающей на «альковные радости», и хорошо слышимый в любом углу комнаты, – почему этот юноша так на вас смотрит?

Август только что не застонал, так пробрал его сейчас этот голос. И даже зная, что повадками гетеры Теа обязана многолетнему опыту дамы Браганца, он не мог не отдать должного «профессионализму» женщины, форме и уместности заданного ею вопроса.

«К месту и ко времени!» – отметил он, обращая взгляд на свою спутницу.

– Это мой единоутробный брат, дорогая, – улыбнулся Август. – Вы же помните, наверное, я вам о нем рассказывал.

– Ах да! – Томный взгляд, плавное движение веером. – Простите, Август! Я такая рассеянная… Познакомите нас?

Вопрос прозвучал тогда, когда они прошли уже «по инерции» половину расстояния, отделяющего их от дивана.

– Все, что пожелаете, беллиссима!.. Герцогиня, дамы! – Легкий поклон в сторону женщин Конти. – Граф! – Еще одна ироничная улыбка. – Разрешите представить вам мою спутницу: Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Графиня… – Он быстро перечислил титулы и имена, оставив за скобками лишь «золотых» мальчиков, имен которых никогда не знал.

По мере того как он представлял друг другу присутствующих, старая герцогиня Конти бледнела лицом, а выцветшие с годами зрачки ее глаз расширялись. Ее реакция сначала озадачила Августа, но потом – буквально на последних словах представления – он вспомнил, что герцогиня родила сына, правящего ныне герцога Конти, в весьма зрелом возрасте. Об этом до сих пор рассказывали в обществе, подчеркивая, что шестьдесят лет назад она была такой красавицей, что покойный герцог Конти без колебаний женился на женщине, которой, по непроверенным слухам, самой было уже под шестьдесят, и новоиспеченная герцогиня сумела даже родить ему сына.

«Шестьдесят и шестьдесят – это сто двадцать… – сообразил Август. – Она колдунья, хотя об этом никто никогда не говорил!»

Колдунье – если Алисия действительно колдунья – могло быть и сто двадцать и сто пятьдесят лет, ведь колдуны живут долго, и, значит, она могла лично знать, ну или по крайней мере помнить настоящую Теа д’Агарис.

«Ах как неудачно!» – Август был неприятно удивлен, но в следующее мгновение выяснилось, что удивляться можно и приятно.

– Я помню тебя, девочка, – сказала вдруг Теа, раскрывая и снова закрывая веер, – ты приезжала ко мне в замок с отцом… Как же его звали? – щелкнула она пальцами левой руки, словно пыталась вспомнить.

– Маркиз де Сан-Суси, миледи! – встала и поклонилась ей старая герцогиня. – Я Алисия, дочь маркиза.

Голос старухи дрожал, а по виску, смывая пудру, катилась капля пота.

«В точку!.. – пораженно признал Август. – Но откуда об этом может знать Теа?!»

– Точно, милая! – улыбнулась между тем Теа. – Я так рада тебя видеть! Ты, наверное, единственная, кто помнит меня не такой молодой.

– У нас есть ваш портрет, графиня, – выхрипела совершенно дезориентированная герцогиня Конти, – на нем вы так же молоды, как сейчас. Но… но как это возможно?!

– Все благодаря моему дорогому Августу, – короткий взгляд на него и теплая улыбка, – таких колдунов, как он, Алисия, в наше время не было, да и сейчас нет. Он такой один!

Сказанное упало, как обрушившаяся скала. Даже гром вызванного ее падением камнепада почудился.

– Что здесь происходит? – ожил наконец братец Райк.

Рейнике-лис еще не понял, и это было в его стиле. Думал он куда медленнее, чем играл в мяч.

– О, ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться, ваша светлость! – ухмыльнулся довольный развитием событий Август.

– Не забывайся, братец! – оскалился Ренар. – Ты теперь никто, а я граф де Ламар!

Это было неумно с его стороны. Недальновидно. Однако наличие хитрости и коварства не гарантирует наличие ума.

– Еще слово, и я вызову тебя на дуэль, – не теряя самообладания, покровительственно улыбнулся Август. – Просто для справки: Август, бывший граф де Ламар – действительно никто, но вот Август Агд де Сан-Северо кавалер де ла Аури – это кто-то, кто может вызвать тебя на поединок, потому что имеет право. И я не тот человек, Райк, который стал бы называться не принадлежащим мне именем. Надеюсь, это-то ты знаешь?

– Кавалер? – нахмурился его бывший младший брат. – С каких пор ублюдок получил право называться кавалером?

– Тупица… не правда ли, герцогиня? – безмятежно спросила Теа все еще стоящую перед ней старуху Конти. – Предполагаешь отдать за такого свою внучку?

Август заметил, что Теа последовательно обращается к старухе на «ты», дожимая ту до последней стадии прострации.

– Я… – попыталась ответить герцогиня, – я…

– Перестаньте себя позорить, граф! – неожиданно вступила в разговор юная Барбара. Она была похожа на куклу, но куклой, судя по всему, не была. – Ваш брат – благородный человек, вы должны бы это знать лучше меня!

Слава юности! Возможно, Барбара Конти была действительно тайно влюблена в Августа или, может быть, просто ему симпатизировала. А возможно, ее раздражал именно Райк. Но в любом случае сказанное ею было оскорбительно, в особенности потому, что было сказано юной девушкой и в абсолютно неоскорбительной форме.

Райк побледнел. Наверное, слово за слово – и случился бы скандал, который пришлось бы решать ударом шпаги. И не то чтобы у Августа дрогнет рука – он уже не считал Рейнике-лиса братом, да и перед родителями после всего с ним случившегося никаких моральных обязательств не имел. Он для них никто, но и они для него тоже. Другое дело, что ему это было уже не нужно. Даже если бы случилось невозможное и отец – бывший отец – захотел бы вернуть ему титул, Август не принял бы. А убивать кавалера де Базома ему было противно. Грязное дело. Нечистоплотное даже для темного колдуна. Как-то так.

Однако разговор на этом и закончился – во всяком случае, на данный момент продолжения не последовало, – потому что к Августу подошел один из герольдов короля и передал настоятельное приглашение его величества Максимилиана III проследовать к трону. Король желал видеть Августа и графиню Консуэнскую – герольд так и назвал Теа: «графиня Консуэнская», – и «обменяться с ними мнением по ряду животрепещущих вопросов». Что ж, воля монарха была выражена недвусмысленно. И ведь королям не отказывают, не правда ли?

Разговор состоялся не у трона, а в Зеркальной гостиной – комнате, расположенной сразу позади тронного зала. Август и Теа прошли туда на глазах у множества гостей вслед за королем и его ближайшими советниками, вызвав своим неожиданным появлением неровный гул голосов, перекрывший даже звуки музыки. Потом…

Потом все рассаживались. Король сел в кресло, заменившее ему трон, остальные, молчаливые и в большинстве своем несколько растерянные, разместились на стульях, выставленных полукругом в нескольких метрах от импровизированного трона. Пока устраивались – молчали. В присутствии короля произносить мысли вслух не хотелось, да и вообще, лучше было подождать развития событий. Кто его знает, куда нынче ветер дует!

– Сударыня! – нарушил наконец король повисшее в гостиной молчание. – Вы утверждаете, что вы графиня Консуэнская, я правильно понял?

«Сударыня», – отметил Август прозвучавшее обращение. – «Утверждаете». Ну-ну!»

– Нет, ваше величество! – возразила Теа с мягкой улыбкой на чудных губах. – Я не утверждаю, я являюсь. Я Теа д’Агарис, графиня Консуэнская. Это не утверждение, ваше величество, это факт.

– Не будем спорить о семантике, – поморщился Максимилиан. – Мои советники утверждают, что графиня Консуэнская скончалась сто девятнадцать лет назад, не оставив наследников, имеющих право на ее титул.

– Ваши советники правы, ваше величество. Все так и случилось. – Женщина говорила спокойно, и легкая улыбка блуждала при этом на ее губах. – Я умерла. Это неоспоримый факт. Это прискорбное событие произошло сто девятнадцать лет назад. Это тоже факт…

– Постойте, сударыня! – поднял руку в протестующем жесте король. – Это шутка?

– Нет, ваше величество! Как можно! – возразила Теа все с тем же «простодушием». – Но я понимаю ваше недоумение. Однако никакого противоречия между тем, что я Теа д’Агарис, что я присутствую здесь и сейчас во плоти, и между тем, что однажды я уже умерла, нет. Я вернулась.

Что ж, этот разговор Август предвидел, и они с Теа обсудили его во всех подробностях. Другое дело, что ни разу до сих пор Теа не была настолько естественна в изложении своей версии событий. Она не играла. Она жила. И она действительно была Теа д’Агарис, кто бы что ни говорил.

– Откуда вы вернулись? – спросил король чуть дрогнувшим голосом. Он был обескуражен и дезориентирован.

– Из-за Края Ночи, откуда же еще? – пожала плечами женщина.

– С Елисейских полей[33]? – уточнил король.

– Нет, ваше величество, это место не похоже на парадиз[34], – покачала она головой. – Да и не место это вовсе. Там, видите ли, нет пространства и времени, ваше величество. Чистое нигде.

Король тяжело вздохнул и, словно бы обессилев, откинулся на спинку трона.

– Вы позволите, ваше величество? – подал голос Гроссмейстер де Вексен.

– Да уж! – взмахом руки разрешил Максимилиан.

– Сударыня, я правильно понял, что вы утверждаете, будто находились в Посмертье во плоти?

– Серьезно? – подняла бровь женщина. – Я такое могла сказать?

– Но… – начал было Гроссмейстер.

– Душа, уважаемый! – усмехнулась Теа. – В Посмертье находилась моя душа. Вы понимаете разницу?

– Но, – возразил неугомонный де Вексен, – откуда же тогда взялось тело, в котором вы сейчас предстали перед нами?

– Его создал, вернее, воссоздал кавалер де ла Аури, – мягко, как ребенку, объяснила Гроссмейстеру Теа. – Он же и помог мне вернуться из Посмертья.

Она посмотрела на Августа и тепло ему улыбнулась. Намек более чем ясный. Во всяком случае, для людей, собравшихся в Зеркальной гостиной.

– Ни то, ни другое невозможно! – закричал Гроссмейстер, вскакивая со стула. Переход от снисходительного величия к истерике оказался неожиданно резким. Гроссмейстер проявил слабость, и Августу это понравилось.

Так тебе и надо, сукин сын! Будешь знать!

– Для вас. – В голосе Теа зазвучала неприкрытая издевка, еще более уничижительная в устах бесспорной красавицы. – Для вас невозможно, сударь, но не для моего Августа!

Гроссмейстер не нашел что ответить или попросту потерял голос от переполнявших его чувств, но он молчал, и в разговор снова вступил король.

– Август, я хочу услышать это от вас! – сказал он.

Августом Максимилиан не называл его давно, но сейчас, похоже, король начал кое-что понимать, и это понимание заставило его искать пути к отступлению.

– Что ж, ваше величество, я подтверждаю слова графини Консуэнской, – ответил Август, стараясь говорить как можно спокойнее. – Тридцать один день назад, ночью, я осуществил великое колдовство, воссоздав тело графини из пряди ее волос. Поскольку эту прядь графиня срезала в возрасте двадцати лет, такой она и возродилась. Поиск души, ее призыв и сошествие также стали частью вышеупомянутого колдовства.

– Вы способны создать человека? – прищурился король, явно напуганный тем, что услышал от Августа и Теа.

– Не создать, а воссоздать, ваше величество, – поправил короля Август. – Но да, я на это способен.

– Но это невозможно! – снова заговорил Гроссмейстер, несколько пришедший в себя после первого удара.

– Я тоже так думал, – кивнул довольный донельзя Август, – а потом я спросил себя: откуда известно, что это невозможно?

– Из опыта! – вскричал рассерженный де Вексен. – Из опыта, демоны вас побери, Август! Из опыта и теории!

– Что, если теория неверна, а опыт принадлежит людям меньшего, чем мой, дарования? – Август смотрел на Гроссмейстера со спокойной уверенностью. Сейчас победителем был он и ему не нужны были внешние признаки победы.

– Вы хотите меня оскорбить?! – подался к нему де Вексен.

– Ну если признание того, что вы знаете и умеете меньше, чем я, является для вас оскорблением, то я вас действительно оскорбил… Минуту! – попросил Август, останавливая и короля, и Гроссмейстера.

Готовясь к встрече во дворце, Август проверил себя, просмотрев множество книг в своей обширной библиотеке. И чем больше он читал, тем яснее ему становилось, что способ, которым он создал для Агаты ван Коттен веточку сирени, никем никогда прежде не применялся. Но и это не все. Способ этот оказался наименее трудоемким и наиболее действенным, не говоря уже о том, что он был невероятно эффектен в исполнении. Настоящее «сказочное» волшебство, доступное, похоже, одному лишь Августу. И сейчас, в Зеркальной гостиной, Август исполнил свое колдовство в пятый или шестой раз. Ветка сирени получилась ничуть не хуже той, которую он подарил Агате.

– Это не иллюзия, ваше величество, – сказал он, вставая и подходя к королю. – Вот, возьмите, пожалуйста. Это настоящая ветка сирени. Она физически реальна и обладает всеми необходимыми характеристиками растения. Фактурой, запахом…

Король взял ветку, осмотрел, понюхал и, пожав плечами, передал де Вексену.

– Что скажете, Гроссмейстер?

– Эт-то к-красивый фокус, ваше величество! – начав говорить, Гроссмейстер справился в конце концов со слабостью и продолжил, не заикаясь: – Создание предметов не является чем-то новым…

– Без инсталляций? – поднял бровь Август. – Без готового аркана?

– Вы сильный визионер, профессор… – вынужденно признал де Вексен.

– А вы, Гроссмейстер, сможете повторить? – повернулся к нему король, который явно ухватил главное: колдун, способный на месте создать цветок из ничего, возможно, способен и на большее.

– Нет, ваше величество, – наливаясь кровью, ответил Гроссмейстер, – я не настолько хорошо владею визионерством и вербальной магией.

– А кто-нибудь другой смог бы? – не отставал король.

– Право, не знаю, ваше величество, но я выясню!

Что ж, этот бой, как и ожидалось, Гроссмейстер проиграл.

– Собственно, об этом я и веду речь, ваше величество, – поклонился все еще стоящий около трона Август. – Нельзя утверждать с уверенностью, что что-либо невозможно, если сам не изучил вопрос досконально. Я могу создать цветок. Он похож на настоящий, но он вряд ли настоящий в полном смысле этого слова. Поэтому для воссоздания тела графини мне потребовались материальные образцы, прядь волос и платье, которое она носила, а также крайне сложные арканы, разработкой которых я занимался много лет. Инсталляции, заклинания, гримуары… Это был кропотливый многолетний труд и по-настоящему Великое колдовство, потребовавшее строительства двух сложнейших инсталляций и многого другого. Кроме того, ваше величество, признаюсь, я преступил черту дозволенного. По незнанию и без злого умысла, но тем не менее… Боги даровали мне закончить колдовство и вернуть в мир красавицу и великую темную колдунью Теа д’Агарис, но наложили запрет на дальнейшее использование этого колдовства. Смертные не вправе создавать себе подобных. Поэтому мы с графиней уничтожили все, что связано с этой запретной магией. Теперь повторить это колдовство не сможет уже никто. Даже я. Однако создать козленка или павлина я все-таки могу, хотя и не думаю, что на данный момент есть еще кто-нибудь, способный создать живое из неживого.

После этой довольно длинной речи в гостиной воцарилось молчание. Все присутствующие переваривали услышанное.

– Графиня как две капли воды похожа на свой портрет, – заговорил молчавший до сих пор канцлер. – На оба портрета, если иметь в виду полотно из собрания Конти.

«Ну вот, Теа, ты уже снова графиня! И никаких «сударынь»!

– Кстати, – улыбнулся Август, – герцогиня Конти знает графиню в лицо, помнит ее и узнала сейчас.

– Вы очень похожи на короля Генриха, ваше величество, – неожиданно сказала Теа. – Кем он вам приходится? Дедом?

– Прадедом… Вы знали моего прадеда?

– Знала, – кивнула Теа. – Я дружила с Елизаветой де Корбей. Она была фавориткой Генриха. А вот ваша прабабка Франсуаза меня терпеть не могла. Все время подозревала в том, что я сплю с Генрихом!

– А вы?..

– Ни в коем случае, ваше величество! – двусмысленно улыбнулась Теа. – Мы вместе всего лишь дегустировали граппу… Он был очень хорошим человеком, старался никого не обижать. Когда захотел иметь на память портрет с женой и фаворитками… Странное желание, но желание короля – закон. Я видела полотно в вашей галерее. Оливье Норсежак писал все портреты по отдельности и лишь позже свел их вместе на одном полотне. А король Генрих никогда его никому не показывал. Не хотел обижать супругу. Франсуаза Лотарингская была ему хорошей женой…

– Чего вы хотите, графиня? – поморщившись после ее рассказа, спросил Максимилиан. По-видимому, он уже сделал выводы и пришел к некоему решению.

– Я ничего не прошу, – раскрыв и закрыв веер, ответила Теа. – Титул у меня есть и вряд ли кто-нибудь сможет его оспорить. Деньги есть. Я оставила себе солидное наследство. Вот этот изумрудный гарнитур, например. Кстати, вы можете проверить, господа. Мои драгоценности и состояние никогда не были найдены, а этот гарнитур был на мне, когда Клод Лефевр писал мой портрет. Вот разве что мой дом… Я бы хотела получить обратно виллу Дориа, находящуюся сейчас в собственности короны.

– В вашем замке невозможно жить, графиня, – с сожалением в голосе сообщил канцлер.

«Вашем», – отметил Август.

– Я знаю, – понимающе улыбнулась Теа, – но только не для меня. Это домашние духи безобразничают, но они мне присягали, так что вряд ли будут докучать.

– Верните графине замок, – отдал приказ Максимилиан.

Судя по всему, он принял решение.

– Графиня, – обратился он к Теа, – с этого дня вы желанная гостья при моем дворе.

– Кавалер! – Король перевел взгляд на Августа и усмехнулся. – Зная вас, полагаю, что ваше дворянство и право зваться кавалером подтверждены законом.

– Вы совершенно правы, ваше величество! – поклонился королю Август.

– Вас я тоже буду рад видеть при дворе, – сообщил Максимилиан. – Вы ведь не откажете своему королю в совете, если он мне вдруг понадобится?

– Я в полном вашем распоряжении, – подтвердил Август.

– Что ж, – усмехнулся король, – тогда будем считать, что аудиенция закончена. Но бал продолжается! Получайте удовольствие, господа!

Вилла Аури, день тридцать второй

Домой, то есть на виллу Аури, возвращались под утро. Оба устали, но, несмотря ни на что, Августа переполняло чувство удачи. Он раз за разом переживал момент торжества. Свою победу. Свой успех, настолько грандиозный, что ему до сих пор не удавалось осмыслить его целиком. Увидеть перспективу. Осознать следствия.

О чем думала Теа, сказать было труднее. Если возможно вообще. Женщина молчала. Сидела напротив Августа, плотно сжав губы и закрыв глаза, но, насколько он знал, не спала. Дышала ровно. Не двигалась. Однако угадать, какие чувства ее обуревают или какие мысли заставили ее замереть, было невозможно. Во всяком случае, Август был бессилен «прочесть» то, что скрывалось за холодным спокойствием монумента.

– Теа! – позвал Август, ощущая неожиданное бессилие перед лицом ее боли, а то, что это именно боль, подсказывало шестое чувство. – Теа!

Она не ответила, и он вдруг подумал, что победа далась слишком дорогой ценой. И всю эту цену, похоже, заплатила одна Теа. И тогда возникает вопрос: нужна ли ему, Августу Агду, такая победа, если платит за нее кто-то другой? И кто он такой как человек, кавалер и колдун, если готов такую победу принять? Темные колдуны зачастую люди скверные, это так. Но «зачастую» не означает «всегда», и Август как раз был из тех, кто, никогда не ограничивая себя в целях и средствах их достижения, всегда ясно видел, где проходит грань между благородством и мелочной мерзостью. В конечном счете именно это определяло его поступки как кавалера и колдуна. И сейчас его сомнения были вызваны не тем, что он изначально задумал и осуществил нечто, что можно было бы назвать мерзким, непорядочным, бесчестным. Вовсе нет! Напротив, оглядываясь сейчас назад, он видел, что совершил – по незнанию и самонадеянности – всего лишь ошибку, но никак не запланированную подлость. И тем не менее Танья – сейчас он подумал о женщине именно так, – заплатила за их общий успех куда больше, чем он.

– Теа! – Август хотел увидеть ее глаза, услышать голос, почувствовать нерв. Он не мог и дальше смотреть на ее окаменевшее лицо.

И женщина откликнулась. Она открыла глаза. Нахмурилась, словно пыталась понять, где она и что с ней произошло. И видимо, в конце концов вспомнила, потому что в следующее мгновение ее зрачки расширились, как если бы она увидела нечто ужасное. Но Теа не закричала и не сделала попытки защититься от неведомой напасти руками. Она заплакала.

Сначала слезы медленно вытекали из глаз и торили дорожки по потерявшим краски щекам. Потом полились быстрее. И еще через мгновение она уже беззвучно рыдала, заливаясь слезами и разевая рот в немом крике.

Боги!

Она рыдала. И единственное, что мог в этой ситуации сделать Август, это пересесть к Теа, обнять ее и прижать к себе сотрясаемую рыданиями женщину. Так что весь долгий путь до дома она проплакала у него на груди. Безутешная, беспомощная и беззащитная перед тем, что на нее обрушилось. Одна в этом огромном, чужом для нее мире…

А потом они приехали в замок, и, вырвавшись из его защищающих и оберегающих объятий, Теа пробежала через весь дом насквозь и выскочила на лужайку, полого стекавшую с холма «под ноги» ближайшим деревьям леса. Остановилась на полпути к опушке, вскинула руки вверх – и с чистого рассветного неба неожиданно ударили молнии. Они были невероятны, эти молнии. Голубые с фиолетовым отливом и настолько мощные, что даже на расстоянии волосы у Августа встали дыбом. А они все били и били, попадая в открытые, обращенные к небу ладони Теа, и она их принимала. Стояла неколебимо среди грохота – гром гремел не переставая – и ослепительного сверкания молний, и, казалось, этой рукотворной грозе не будет конца.

Август смотрел на Теа, не в силах оторвать взгляд; потрясенный, восхищенный, поверженный той первозданной мощью, которой, как оказалось, была способна повелевать женщина. Он не боялся. Страха не было, потому что страх и восхищение несовместимы. Но при этом Август не решался подойти к Теа, не смел вмешиваться в то, что происходило сейчас с ней и вокруг нее. А потом все сразу закончилось. Гром затих и молнии больше не били с чистого неба, а Теа лежала на траве и не двигалась.

Она оставалась без сознания почти двенадцать часов, придя в себя только в первых вечерних сумерках, но подниматься с постели не захотела. Предпочла ничего не менять, коротко попросив служанок оставить ее в покое. Так что когда Август, вежливо постучав в дверь и не дождавшись ответа, вошел в спальню, он застал Теа все в том же положении – неподвижно лежащей под летним шелковым одеялом, подтянутым под самый подбородок. Взгляд ее был устремлен в потолок. Лицо спокойное.

«Похоже на смерть, – вздохнул про себя Август. – Но, слава богам, все-таки не смерть».

– Добрый вечер! – осторожно поздоровался он.

– Перенервничала… – Голос у Теа был тихий, едва слышный.

– Да, это было крайне тяжелое испытание, – согласился Август, вспоминая события Большого летнего бала.

– Иногда мне казалось, что я – она…

– Вы и есть она…

– Нет, не она, и вы это знаете. – Женщина все так же неподвижно лежала на кровати и смотрела в потолок. – Мне было страшно, Август… А потом стало одиноко. Такое смертельное одиночество… Такая тоска…

– Я понимаю. – Август не был уверен, что до конца понимает то, что испытывает Теа, но, во всяком случае, он старался это понять.

– Не понимаете. – Она повернула наконец голову и посмотрела на Августа. – Я хотела умереть, но даже молнии меня не берут. Что же мне теперь делать?

– Жить! – твердо ответил Август и неожиданно понял, что все самое важное он должен, не откладывая, сказать ей именно сейчас. Сейчас или никогда.

– Теа, – сказал он, глядя ей прямо в глаза, – я… Честно сказать, я впервые не знаю, как выразить свои чувства. Но я хочу, чтобы вы знали. Вы никогда не будете одиноки, если, конечно, вам не наскучит мое общество. И дело не в тех выгодах, которые я могу получить с вами, через вас, благодаря вам. Я просто всегда буду рядом… Если вы не возражаете, я буду рядом и сделаю все, что вы сочтете необходимым. Все, что вам понадобится… Все!

– Август, это вы мне так в любви объясняетесь?

Сказать по правде, он не понял, в чем смысл этого вопроса, зачем Теа его задала. Ирония? Сарказм? Насмешка? Или, может быть, растерянность… Или, напротив, ожидание? Шаг навстречу?

– Да, Теа. – Он не нашел в себе сил улыбнуться и не захотел превратить, возможно, самый важный разговор в своей жизни в шутку. – Да, это объяснение в любви. Не очень изящно, – пожал он плечами, глядя на замолчавшую женщину. – Не слишком романтично. Совсем не в моем стиле, но боюсь, что, если не скажу сейчас, все станет только хуже… Почему вы молчите? – спросил он после долгой паузы, в течение которой Теа только молча смотрела на него широко открытыми глазами.

– Я жду, – коротко ответила она на его вопрос.

«Ждет? – удивился Август, едва ли не сбитый с толку странным ходом их разговора. – Чего?»

Впрочем, задав себе этот вопрос, он уже знал, чего, возможно, ожидает от него женщина. Ведь самого главного он ей так и не сказал.

– Я вас люблю, Танья!

Сказать это оказалось непросто, хотя раньше Август легко объяснялся в любви и делал это так часто, что слова практически потеряли свой изначальный смысл, превратившись во всего лишь формулу начала отношений. Однако сейчас все было иначе, и, может быть, потому он впервые за долгое время назвал женщину ее настоящим именем, что любил он не Теа д’Агарис, а именно Танью. Истинный смысл этих простых слов – «Я вас люблю!» – заключался в том, что человек, женщина – это не только и не столько тело, сколько душа.

– Спасибо, Август! – неожиданно сказала Танья, глядя на него набирающими силу изумрудными глазами Теа.

– За это не благодарят! – возразил Август. Он уже понял, что, несмотря ни на что, он продолжит ее любить, но, увы, это будет неразделенная любовь.

– Вы меня не поняли. – Она села в постели и улыбнулась. – Вы очень вовремя об этом сказали. В самый трудный момент. За это и спасибо.

Одеяло сползло вниз. И Танья предстала перед Августом в тонкой батистовой рубашке, которая ничего толком не скрывала. Во всяком случае, не впечатляющую грудь Теа д’Агарис, на которой туго натянулась полупрозрачная ткань.

– Наверное, я вас тоже люблю… Извини, за «наверное», но так будет честнее.

Странным образом, ее фраза прозвучала необидно, не вызвала разочарования. Слова Таньи были искренними, вот в чем дело. И еще, она впервые позволила себе обратиться к нему на «ты».

– Ну, – сказал Август, стараясь не смотреть на грудь женщины, – это даже больше, чем я мог мечтать еще минуту назад. Во всяком случае, если ты меня не прогонишь, у меня будет шанс исключить из этой формулы слово «наверное».

– Будет, – кивнула она в ответ. – Я от тебя, Август, никуда не денусь. Да и не хочу никуда деваться. А сейчас иди и распорядись, пожалуйста, чтобы накрывали на стол. Ужасно есть хочется. Вот просто смертельно. Я в таком состоянии даже про любовь думать не могу, – улыбнулась она. – Но сначала я должна… Ну ты понимаешь, наверное. Я только приму ванну, оденусь и сразу же приду. Хорошо?

Танья вышла к столу почти через час. Голодна или нет, но – со слов Маленькой Клод – женщина принимала ванну долго и со вкусом, нежилась в горячей воде, думала о чем-то, мечтательно улыбаясь, и пила крепкое и сладкое ледяное вино[35]. Потом сидела перед зеркалом, пока камеристка расчесывала ей волосы и сооружала прическу на вечер. Выбор платья и драгоценностей тоже потребовал некоторого времени. Однако оно того стоило. За столом Танья появилась в платье из золотого и пунцового шелка и в колье с золотистыми топазами и красными бриллиантами. В ушах рубиновые серьги, на указательном пальце правой руки тяжелый перстень с большим красным бриллиантом. Красива, уверена в себе, чуть иронична и, разумеется, аристократически изысканна. Она с видимым удовольствием принимала галантные ухаживания Августа, улыбалась и смеялась, слушая шутки и комплименты, много ела и еще больше пила.

Кролик в кисло-сладком соусе, жареные дрозды, фаршированные улитками и трюфелями и гарнированные пюре из белой фасоли, и, наконец, традиционный пирог с дикими голубями. Само собой, сыры и десерт. Сладкий мускат и неразбавленное соломенное вино[36] со швейцарской границы.

– Ах, – сказала Танья, вставая из-за стола, – как хорошо! Даже депрессия прошла.

– Что такое «депрессия»? – задержал Август ее руку в своей.

– Меланхолия. – Она посмотрела ему в глаза и, приблизившись, поцеловала.

Коснулась губами губ и тут же отстранилась. Улыбнулась.

– Август…

– Я…

– Пожалуйста, перестань называть меня Таньей.

– А как тогда?

– Как и было. Я Теа, Август. Так тому и быть.

Часть вторая

Дама Пик. Четыре месяца спустя

Глава 1

Предложение

Генуя, двадцать второе сентября 1763 года

Четыре месяца прошло, но порой Августу казалось, что он познакомился с Теа только вчера. А о том, чтобы понять эту женщину, разобраться в ее мотивах и побуждениях, и речи не шло. Слишком сложна. Никогда не однозначна и характер непростой. Женщина, в которой искренность, иногда доходящая до детской непосредственности, невероятным образом сочетается со скрытностью и намеренной холодностью. То же и в отношениях. Август доподлинно знал, что что-то такое возникло между ним и Теа едва ли не с первой их встречи, когда и объясниться-то по-человечески не могли за неимением общего языка. Но позже и на словах все было сказано. В ту памятную ночь, после Большого летнего бала, он ей прямо сказал, что любит, тем более что она сама его об этом спросила. Он сказал: «Я вас люблю», – она ответила: «Наверное, я вас тоже люблю». Чего же, спрашивается, еще? Но вот поди ж ты, четыре месяца после объяснения, а спят по-прежнему в разных покоях. И не то чтобы Теа требовала принесения брачных обетов или еще чего-нибудь в том же роде. Вовсе нет. Просто попросила подождать, и Август – впервые в жизни – не настаивал. Не хочет близости – значит, есть причина. Просит не торопить события – что ж, Август готов ждать. Любовь – это ведь не только страсть, да и нежность проявляется не только в постели.

Этим утром встретились, как обычно, за завтраком. Теа вышла к столу буквально через минуту после того, как в обеденном зале появился Август. Не раньше, но и не позже. Вошла с привычной уже улыбкой на губах и изумрудным блеском в зеленых глазах. Выглядела превосходно. Мало того что красавица, так ко всему красавица свежая и отдохнувшая, хотя прошедший вечер и изрядную часть ночи они с Августом провели на балу в палаццо Конти. Впрочем, Теа была не только красива, она находилась в отличной физической форме. Каждый день совершала верховые прогулки, предпочитая мужское седло дамскому, и не менее часа фехтовала то с Августом, то со специально нанятым для такого случая учителем. Вообще, как оказалось, Теа фехтовала едва ли не с раннего детства, хотя стиль у нее был более чем странный, да и фехтовала она, по-видимому, не на шпагах. На уточняющий вопрос ответила коротко, что училась драться прямым обоюдоострым корейским мечом и даже двумя сразу, хотя с одним у нее получается лучше. Вот такая женщина и такой странный мир, из которого она пришла. Она по-прежнему не любила вспоминать прошлое и о своем родном мире говорила мало и с неохотой, но кое-что все-таки возникало «между словами и жестами», и это кое-что многое могло сказать вдумчивому исследователю и о ней, и о ее странном мире.

Теа вела себя более чем сдержанно и за четыре месяца, что они провели под одной крышей, не позволила ни себе, ни Августу ничего лишнего. Несколько поцелуев не в счет, но во всем остальном – благовоспитанная дама. В каждом движении и в каждом слове, что бы о ней ни думали окружающие. А думали они о ней то, что и должны были, видя, как они с Августом ведут себя на публике, и при этом зная, что живут они тоже вместе. Но вот что любопытно: подпорченная репутация женщину, похоже, нисколько не волновала. Ей всегда было важнее то, что она сама о себе думает, нежели что думают о ней сторонние наблюдатели.

Многие вещи она на публике не афишировала. Например, то, что отлично знает математику и физику. Но умела она и многое другое из того, что, прямо скажем, было странно для столь образованной и воспитанной дамы. И позволяла себе многое, о чем и не догадывались те, кто судачил за их с Августом спинами. Временами курила трубку. Плавала голой в лесном озере, и притом плавала хорошо. Совсем неплохо метала ножи в цель. Во всяком случае, таким мастерством мог похвастаться не любой кавалер. И каждое утро – со слов Маленькой Клод – изнуряла себя сложными физическими упражнениями, которые называла на греческий манер гимнастикой. Много, трудно, необычно для женщины, тем более для такой красивой женщины. Зато была крепка телом и неутомима, касалось ли это изучения новых для нее областей знания – например, магии и верховой езды, – или развлечений. Вчера, например, на балу у герцогов Конти, танцевала, без отдыха и перерывов, танец за танцем. Только кавалеров меняла как перчатки, и это все.

– Отлично выглядишь! – Комплимент Августа – отнюдь не только дань вежливости. Он сказал то, что думал. Теа выглядела замечательно. Казалось, она даже немного подросла, но дело, разумеется, не в лишних дюймах, а в осанке, прическе и высоких каблуках, которые она носила теперь при любой возможности, даже так, как сегодня, выходя к завтраку.

– Спасибо, Август! Ты, как всегда, мил и галантен, – улыбнулась женщина, присаживаясь на стул, услужливо подвинутый комнатным лакеем. – Просто рыцарь без страха и упрека.

– Le Chevalier suns peur et sans reproche[37], – повторил за ней Август.

Фраза определенно французская. Тут и сомневаться не приходится. Но Август впервые услышал ее именно от Теа, хотя сейчас, с ее легкой руки, это красивое определение мужской доблести пошло гулять по всей столице, подхваченное королевским двором и высшей аристократией.

Вообще, после Большого летнего бала дела, как Август и предвидел, пошли на лад. Они с Теа стали непременными участниками светской жизни: балов, приемов и пикников, устраиваемых самыми известными людьми столицы, не говоря уже об опере и входящих в моду театральных представлениях. Впрочем, кое-куда – а точнее, к некоторым людям – они ходили чаще, чем в другие места. Например, в палаццо Конти, где их принимали как родных. А куда-то не ходили вообще.

Матушка написала Августу пять писем, первое из которых пришло через день после бала, но он их даже не читал. Складывал в ящик стола, и все. Не мог читать, не хотел, до сих пор не простил. Бывший отец это, по-видимому, понимал лучше, чем маман. Поэтому официальное приглашение на прием в палаццо Риоро граф де Ламар прислал не Августу, а графине Консуэнской. Но с тем же успехом Альбер де Ламар мог обращаться к Абадонской пуще. Любые попытки его семьи наладить отношения игнорировались обоими – и Августом, и Теа. Август попросту вычеркнул бывших родичей из своей жизни. Их и кое-кого еще. А Теа… В этом вопросе Теа демонстрировала замечательную солидарность. Она бы и в любом другом случае не стала позориться – как выразилась однажды по такому именно поводу, – но в данном конкретном случае Теа и сама была донельзя возмущена двуличием и трусостью домочадцев Августа, как, впрочем, и многих его бывших друзей и конфидентов.

– Какие у нас планы? – Теа кивнула слуге, и тот положил ей на тарелку пару ложек овсянки. Августу все-таки удалось убедить ее, что немного горячей каши полезно для организма.

– На обед мы приглашены к графу Новосильцеву, – стал рассказывать Август, начиная завтрак все с той же овсянки, – а позже, вечером, нас будет ждать для приватной беседы герцог д’Эсте – родной дядя моей матери и глава клана Сан-Северо… Да-да, – кивнул он Теа, – представь! Но тут вот что любопытно. В письме, присланном с гонцом – я получил его буквально полчаса назад, – герцог специально подчеркивает, что не имеет цели мирить меня с моей семьей.

– Тогда что?

– Не знаю, – пожал плечами Август.

– Хочешь узнать? – чуть улыбнулась Теа.

– Сходишь со мной?

– А ты думал, что я пропущу такое представление? – «удивилась» женщина, и оставалось только догадываться, что она имеет в виду на самом деле. – Кстати, расскажи мне о Сан-Северо. Мы с ними нигде пока не пересекались. Как так?

– Начать с того, что, кроме моей матери, других Сан-Северо в Генуе нет.

– А ты? – усмехнулась Теа.

– Я не в счет! – вернул улыбку Август. – Еще пара ложек, дорогая, и можешь переходить к сырам и сдобе!

– Спасибо, папочка! – Шутка не новая, но как-то прижилась и уходить от них не желала.

– Сан-Северо живут в Бергамо, и они больше итальянцы, чем бургундцы. Сюда, в Геную, приезжают редко. Моя мать – младшая дочь младшего из сыновей герцога д’Эсте. Так что родство хоть и близкое, но, в принципе, покажите мне, у кого из бургундских дворян нет такой родни!

– У меня! – проглотив очередную ложку овсянки, вздохнула Теа. – А может, ну ее к leshemu?

– Не отвлекайся! – попросил Август. – Мы же договорились – сначала каша, все остальное потом.

– Ладно, – усмехнулась женщина. – Уговорил, chert красноречивый!

Август старался без нужды не вмешиваться в стиль речи Теа, но тщательно запоминал всех этих «леших» и «чертей», чтобы позже спросить женщину, кто это такие. Русскому языку она обучала его сама, так что удобный случай непременно представится.

– Возвращаясь к герцогу… – Август промокнул губы салфеткой и продолжил свой рассказ с того места, где прервался, – странно, что он приехал сейчас в Геную. Нечего ему, по идее, здесь делать. Не менее интригующе, что предложил встретиться. И, наконец, совсем непонятно, зачем упомянул про мою семью.

– Может быть, хотел намекнуть, что знает твою историю, но дело не в ней? – предположила Теа.

– Возможно. – Август примерно так себе все и представлял; другое дело, что он практически не знал никого из семьи Сан-Северо, кроме матери, разумеется, и не мог поэтому найти правильное объяснение поступку герцога. Однако он знал другое: так или иначе, но все это связано с возвращением Теа д’Агарис.

После завтрака занимались магией. Август учил Теа рисовать пентаграммы и создавать инсталляции в форме пентаклей. Вообще, все, что связано с пентаграммами, – это древняя магия. Некоторые утверждают, что первыми рисовать знаки силы стали осирианцы[38], но как бы то ни было, за долгие века, что миновали со времен Египта фараонов и государства Соломона Великого, волшебники и колдуны накопили огромный опыт в использовании пентаграмм и прочих геометрем. Изгоняющие и призывающие пентаграммы четырех стихий, защитные и фокусные гексаграммы, многократно вписанные в различные фигуры Пифагоровой магии, от треугольников до окружностей и октаграмм. Звездчатые многоугольники, выгравированные на меди, вырезанные на дереве, выкованные из железа, серебра или золота. Нарисованные черной или красной тушью, кровью – своей и чужой, мелом или углем. Насыпанные солью и белым кварцевым песком. Выложенные из ракушек или камней. Пентаграммы, содержащие керубические символы, руны и буквы греческого, еврейского или арабского алфавитов…

Чтобы стать мастером-фигуративистом, одного таланта недостаточно, нужны память, логика и понимание. Те, у кого все это есть, становились мастерами, даже имея слабенький, едва заметный Дар. В этом смысле Теа была замечательной ученицей: она обладала сильным интеллектом и отличной памятью, а ее Дар был настолько огромен, что временами ей удавалось колдовать просто потому, что она этого хотела. Иногда даже не понимая, что ей нужно и как это работает. Стихийная магия – опасная штука. Достаточно вспомнить, что Теа творила на лужайке перед домом в ночь после Большого летнего бала. Но, с другой стороны, интуитивное колдовство позволяет делать совершенно невероятные вещи, и Теа это хорошо понимала, как понимала и то, что ограненный алмаз становится бриллиантом.

Прозанимавшись два часа в кабинете и лаборатории Августа, вышли на свежий воздух, и Теа впервые попробовала самостоятельно рассмотреть магические потоки, которые создавал для нее Август. Но с первого раза ничего у нее не получилось. Со второго, впрочем, тоже.

– Не переживай! – успокоил Август женщину. – Ты и так достигла за три месяца такого, на что обычные волшебники тратят как минимум пару лет. Серьезно, Теа! Я тебя не обманываю. Но чудес на свете не бывает, как бы странно это ни звучало в устах колдуна! Ты не можешь научиться всему и сразу!

– А ты? – прищурилась Теа. – Ты мне еще не рассказывал, как учился колдовству.

И в самом деле, на эту тему они еще ни разу подробно не говорили. Касались тут и там мимоходом, но рассказать Теа свою историю Август так пока и не собрался.

– Я начал обучение с частным учителем, его звали мэтр Антоний, когда мне не исполнилось еще и пяти лет.

– Сколько?!

– Пять, – подтвердил Август. – У меня, Теа, очень рано открылся Дар. К тому же Дар чрезвычайно сильный, что уже было просто опасно. Меня нельзя было оставлять без присмотра. Мог натворить дел, сам того не желая. Ну и семья, разумеется. Деньги, общественное положение… Поэтому – в пять. Но большинство волшебников начинают обучение в десять – двенадцать лет. Чаще их учат их собственные родители или другие члены семьи, реже – частные учителя. Позже, если Дар достаточно сильный, будущие колдуны и волшебники идут в подмастерье к мастеру. Некоторые лет в пятнадцать-шестнадцать попадают затем в гимназиум или сразу в университет.

Я был подмастерьем у собственного отца, который, как ты знаешь, мне более не отец, а затем в тринадцать лет поступил в университет. Как видишь, Теа, даже я – имею в виду я со своим талантом – учился долго и с хорошими учителями. Тебе же в чем-то легче, чем мне, а в чем-то труднее. Ты взрослая, образованная женщина и понимаешь, что и для чего делаешь. Но, с другой стороны, ты начала с нуля, одновременно узнав, что в мире существует магия и что ты обладаешь Даром. Это непросто, разумеется. Но мы справимся.

– Раз ты так говоришь… – задумчиво посмотрела на близкий лес женщина.

– Я так говорю, – подтвердил Август. – Верь мне, мы справимся!

Резиденция графа Новосильцева располагалась на площади Друидов. Название осталось еще с тех времен, когда посередине незамощенной площади рос древний зачарованный дуб. Впрочем, город с тех пор сильно изменился. Дуб сгорел во время Великой грозы, площадь замостили, а дома, окружавшие ее, перестроили. От прежних времен остался лишь старый римский храм с четырьмя колоннами дорического ордера по фасаду. А напротив храма Весты уже в новое время был построен особняк, служивший дипломатическим представительством Российской империи. Вот в него, на обед к Чрезвычайному посланнику и полномочному министру графу Василию Петровичу Новосильцеву и приехали в третьем часу дня Август и Теа.

Она за прошедшие месяцы успела привыкнуть к роскоши дворцов и палаццо, в которых принимали их с Августом бургундские аристократы, но убранство «Русского дома» произвело на нее сильное впечатление. Изысканные декор и мебель, великолепные картины и скульптуры, роскошная сервировка стола – мейсенский фарфор, венецианский хрусталь, русское серебро, столовые приборы с эмалевыми рукоятками – и безупречное меню в русском стиле, не говоря уже о самих блюдах и напитках. В первую перемену были поданы суп-пюре из рябчиков, бульон с телятиной и полтавский борщ – блюдо, совершенно незнакомое Августу, но явно известное Теа. Затем были куриные и фазаньи рулеты, фаршированные кролики, кулебяка, холодное заливное из куропаток, пирожки из слоеного теста с мясом, форель в шампанском соусе, заливное из гусиной печени и телячий паштет с трюфелями. После этого гостям были предложены горячие мясные блюда: фаршированные поросята и козлята и жаркое из каплунов и дикой утки. К ним подавались специальные соусы, затем следовали новые закуски – копченые языки, раки, креветки, пироги и маринады, соленая семга и осетрина, грибы и ветчина. На десерт подали римский пунш, представлявший собой лимонно-апельсиновое ассорти, замороженное под ромом с шампанским, неаполитанские пирожки из миндального теста с начинкой из клубники, парфе из черного кофе-мокко с мороженым и разнообразные кремовые торты.

Теа, успевшая втянуться в свой новый стиль, ела много и со вкусом, пробуя практически любое из поданных блюд, пила красные вина, улыбалась то иронично, то просто вежливо; немногословно, но со смыслом участвовала в общем разговоре, свободно переходя с французского языка на итальянский и вставляя тут и там русские и немецкие слова и выражения. То есть была именно такой, какой ее желали и предполагали увидеть хозяева – посол и дипломаты рангом пониже, и три десятка гостей, часть из которых она уже знала, в то время как других видела в первый раз. Впрочем, насколько мог понять Август, смутить ее теперь было сложно, но и заинтересовать непросто.

Однако никаких серьезных разговоров никто за столом вести не предполагал, двусмысленных вопросов не задавал и собеседников не провоцировал. Не время и не место. По традиции, главные разговоры велись тет-а-тет и только после десерта. Так и случилось. Гости достаточно быстро разбились на группы по интересам, а сам Август вместе с Теа оказался наедине с графом Новосильцевым в кабинете посла.

– Приказать подать кофе? – вежливо предложил граф.

– Благодарю вас, граф, – поблагодарила Теа. – Кофе и коньяк, если вас не затруднит.

– Для вас, графиня, – все, что пожелаете! – Посол дернул за сонетку[39] и отдал приказ вошедшему слуге.

«Кофе и коньяк! Кто бы сомневался!» – Август лишь покачал мысленно головой, но комментировать пристрастие Теа к кофе, разумеется, не стал.

Судя по всему, в мире Теа кофе – весьма популярный напиток, и существует, как рассказала женщина, множество способов его приготовления. Однако лучшим с точки зрения Августа оказался кофе, сваренный в медном узкогорлом ковшике – его изготовили по заказу Теа – и не на открытом огне, а на противне, засыпанном чистым кварцевым песком. Ковшик – джезва, как на турецкий лад называла его Теа, – стоит на песке, а под противнем огонь. Получается очень вкусно. Но у Теа есть множество «особых» рецептов и на этот случай: кофе с мускатным орехом, который привозят голландцы с островов пряностей, с кайенским перцем и солью, со сливками и тростниковым сахаром, с корицей, гвоздикой и ванилью и, наконец, апофеоз – кофе с ромом или с коньяком. Последний вариант особенно нравился Теа, хотя она пила временами и кофе со взбитыми сливками. И сейчас Август залюбовался, наблюдая за тем, как осторожно вливает женщина толику коньяка в свою чашечку кофе.

– Я, собственно, хотел поговорить с вами о делах, – перешел между тем к сути посол. – Как вы смотрите, графиня, – поклон, – кавалер, – еще один поклон, – на то, чтобы посетить Российскую империю? Петербург, Москва, может быть, Киев…

– А разве мне не запрещен въезд в вашу страну, господин посол? – притворно удивился Август.

– Императрица София лично приглашает вас приехать в Россию, Август. И вас, графиня, разумеется. Вас вместе и каждого в отдельности.

«Даже так? – отметил Август. – Вместе или по отдельности? Что ж, посмотрим!»

– Официальное приглашение или неофициальное? – полюбопытствовал он, сделав крошечный глоток коньяка.

– Официальное, – улыбнулся граф и, достав из секретера, передал Августу опечатанный цветным сургучом пакет. – Вот, ознакомьтесь, Август! Все более чем официально!

Что ж, так все и обстояло. Сломав печати, Август добрался до письма. Это, как и сказал граф Новосильцев, было личное послание императрицы Софии, которая, насколько было известно Августу, такими письмами не разбрасывалась. Однако неизвестно еще, что тут ценнее – факт написания письма или его содержание, – поскольку императрица не просто приглашала кавалера де ла Аури и графиню Консуэнскую посетить Россию и быть там ее, Софии, личными гостями. Она предлагала Августу занять вакантную должность действительного члена Академии наук по разделу высшей магии и, «если таково будет желание профессора Огда», должность личного советника императрицы с получением гражданского чина 2-го класса – действительный тайный советник[40].

– Что там? – спросила Теа, откровенно наслаждавшаяся своим кофе с коньяком.

– Позволите, Vasilii Petrovich? – вопросительно посмотрел на посла Август.

– Разумеется, Август! Все, что посчитаете нужным! – многозначительно улыбнулся граф Новосильцев.

– Прошу вас, дорогая. – Август передал письмо Теа и снова повернулся к послу.

– Что-то еще на словах? – поинтересовался он.

– Подъемные в размере десяти тысяч рублей и, кто знает, может быть, много чего еще, если придетесь ко двору…

Новосильцев помолчал, предлагая Августу вполне оценить сказанное, взглянул на Теа и снова повернулся к Августу.

– Соглашайтесь, Август! – сказал он, не скрывая улыбки. – У нас хорошо! Императрица веселая! Зима белая! Водка крепкая. О женщинах умолчу, иначе меня графиня со свету сживет…

– Ia postaraus, – «мило» улыбнулась Теа.

– Ну я, собственно, об этом и говорил… – добродушно кивнул граф. – Кстати, меня отзывают на родину. А у меня в Петербурге дворец в центре города, и половина его – ваша, господа! Конюшня, кареты, сани для зимней езды… Погуляем! На охоту съездим… У меня в пригородном имении псарня… На лося сходим, на волков, на кабанов… Или вот можно медведя из берлоги поднять. Красота! И не скучно, графиня! Вы уж поверьте! Опера, балы едва ли не каждый день, фейерверки… Отдыхать некогда будет!

– Поедем в Россию? – Отличный вопрос, и главное в нем то, что подразумевается «поедем вместе». Могла ведь спросить и по-другому, но сформулировала именно так.

– А ты что думаешь?

Разговор состоялся только тогда, когда никто не мог их услышать: в карете по дороге от «Русского дома» к «Итальянскому подворью» – дорогой гостинице, где обычно останавливались богатые итальянцы, не имевшие в Генуе собственного жилья.

– Не знаю, – задумалась Теа. – Петербург… Звучит соблазнительно. Особенно для меня. Ты же понимаешь?

– Понимаю.

– Ну вот, ну вот… – покивала Теа. – И хочется, и колется… и мама не велит. В общем, не знаю даже, что и сказать.

– Эта их София, в чем ее интерес? – спросила после короткой паузы.

– Трудно сказать, – пожал плечами Август. – Она любит блеск и славу.

– Кто их не любит!

– Собирает редкости, диковинки, все дорогое и блестящее.

– Одним словом, сорока.

– Тоже верно, – согласился Август. – Но, с другой стороны, ты, может быть, еще не обратила внимание, но здесь, в Европе, Россию исторически считают варварским государством…

– Хочешь сказать, императрица выеживается за наш счет?

– Любопытное слово, – улыбнулся Август. – Мне думается, я уловил его смысл, но…

– Хочет всем нос утереть? – А вот это уже намеренно.

Теа временами использует крайне странные слова и выражения. Иногда произносит их по-русски, – так, что ее вообще никто не понимает, – но обычно в дословном переводе на французский или итальянский. И чаще всего делает это непреднамеренно, просто в силу живости ума. Однако в других случаях – в зависимости от обстоятельств – использует эти обороты сознательно, с умыслом, желая подчеркнуть свою непохожесть на других или что-то еще, в чем Август пока до конца не разобрался.

– Если я тебя правильно понял, то да, – кивнул Август. – Украшает фасад, так сказать. Говорят, Петербург красивее Парижа и уж точно богаче. Дворцы, театры, трактиры… И, разумеется, университет и Академия наук. Публичная библиотека, императорская галерея, мосты, монументы, храмы и прочие достопримечательности. Так что, возможно, дело именно в том, чтобы показать всем этим «бургундцам», кто нынче настоящий европеец. Но возможны и другие варианты.

– Что насчет некоей проблемы, которую может разрешить только сильный колдун? – рассуждая вслух, предположила Теа.

– Тоже возможно, – согласился Август. – Венценосцы любят такие поручения.

– Допустим, поручили. Что приобретаешь в этом случае ты?

– Деньги…

– Зачем тебе нужны деньги? – в очередной раз удивилась женщина, отказывавшаяся принимать его доводы, потому что не желала понимать мотивы. – У нас же достаточно денег. А если удастся стребовать долги с де Верже и Корвинов, станем вообще неприлично богаты!

– Невозможно быть неприлично богатым! – усмехнулся Август очередному перлу Теа.

– Ты меня понял! – отмахнулась она.

– Это твои деньги, Теа, – объяснил Август очевидное. – Я знаю, ты не жадная, и поэтому я непременно воспользуюсь твоей добротой, если не будет другого выхода. Но пойми, я хотел бы иметь свой собственный источник дохода.

– Они так много платят? – сменила тему женщина.

Это она тоже умела: мгновенно менять тему разговора, если ей не хотелось продолжать прежнюю.

– Не думаю, – ответил на ее вопрос Август. – Хорошо, но не чрезмерно. Однако русский двор предоставляет массу других возможностей разбогатеть.

– Вообще-то любопытно, – задумчиво произнесла женщина. – Петербург, императрица София…

– А у вас? – осторожно спросил Август, почувствовав, что момент позволяет хотя бы отчасти удовлетворить давнее любопытство. – Как случилось, что у вас республика?

– Ну как случаются республики? – грустно усмехнулась в ответ Теа. – Сначала заводятся большевики, затем случается революция, а уж потом возникает республика. А у вас что, как-то иначе?

– У нас революций не было ни разу, – признал Август, позорным образом растерявшийся от слов Теа.

– Что, серьезно? Не было? Нигде?

– Не было, – подтвердил Август. – Нигде. А кто такие эти большевики?

– Скучно живете, – покачала головой женщина, словно и не услышала вопроса. – А у нас полно! В Англии, в Америке, во Франции, еще где-то, ну а потом и в России. Byl tsar, da ves splyl. Великая Октябрьская Социалистическая революция называется.

– Социалистическая? – нахмурился Август, пытаясь понять, что бы это значило. Корень слова был знаком и понятен, но в целом…

– Не бери в голову! – привычно отмахнулась Теа.

– Хорошо, беллиссима, как скажешь! Хотя постой… что ты сказала про Америку? Какая Америка? Где революция?

– В английских колониях, – пожала плечами Теа. – Здесь ведь тоже есть английские колонии. Нью-Йорк… хотя нет: это же, по-здешнему, Новый Амстердам. Значит, колония Нидерландов. Но все равно. Есть же еще Вирджиния, Новый Орлеан… Я всех не помню: история, уж извини, – не мое.

– А во Франции? – жадно спросил тогда Август.

– Ну там была Великая французская революция, кажется, – похоже, знание истории и в самом деле не являлось ее сильной стороной, – отрубили голову королю… О, вспомнила! В Англии тоже отрубили! А у нас, ну то есть в России, просто расстреляли.

– Что значит «расстреляли»?.. – переспросил опешивший от такой новости Август.

– Из ружей, – пояснила Теа. – Ружья – это как мушкеты…

– Кто расстрелял? – ужаснулся Август.

– Коммунисты, – снова пожала плечами Теа и, видя, что Август ее не понимает, пояснила: – Плохие люди. Большевики – это коммунисты. Якобинцы, по-моему, тоже что-то в этом роде. И все они редиски!

– Почему редиски? – потерял нить Август.

– Потому что плохие люди, – безапелляционно и непонятно ответила Теа.

– Так, – пытался понять суть истории Август, – плохие люди убили императора… А хорошие что же его не защитили?

– А у хороших, Август, как всегда, kishka tonka! Как-то так!

В целом беседа с русским послом Августу понравилась. Интересный разговор, да и предложение любопытное. Другое дело, что спешить некуда, поскольку наверняка будут и другие приглашения. В этом Август практически не сомневался. Оттого и удивился – если не сказать больше, – когда за полчаса разговора о том о сем не услышал от герцога д’Эсте даже намека на что-нибудь серьезное. Хорошее вино, аккуратные формулировки, комплименты даме… Такое ощущение, что герцог им просто зубы заговаривает. Вот только непонятно, с чего вдруг? Тем не менее вежливость требовала еще немного посидеть в гостях у герцога. Все-таки Август принял родовое имя Сан-Северо, а это обязывает.

– Может быть, пригласите вашего приятеля? – неожиданно предложила Теа, разрушив стройное здание беседы ни о чем. – Чего ему одному там сидеть? – показала она веером на дверь в смежную комнату.

В течение всего разговора женщина почти ничего не говорила. Больше слушала. Иногда отвечала на необязательные вопросы улыбкой или игрой веером. А тут вдруг раз – и сразу, что называется, быка за рога! И вот что любопытно: как только спросила, так и Август почувствовал за стеной присутствие кого-то живого. До этого не чувствовал, даже не догадывался, что там кто-то есть, а сейчас – словно завеса упала с глаз. Непонятно только, откуда об этом узнала Теа и как узнала, что это не лакей, скажем, а именно «приятель»? Но спросить ее об этом Август не мог: не сейчас, не здесь; зато обратил внимание на то, как отреагировал на реплику графини герцог. Д’Эсте такого поворота, как видно, не ожидал, и в первый момент попросту растерялся, что было ему отнюдь не свойственно.

– Э… Простите, графиня?..

– Ну как знаете, – сыграла Теа партию на своем опасном инструменте. Веером она владела виртуозно и умело этим пользовалась.

– Я устала, – сказала через мгновение или два, так что никто – ни Август, ни герцог – не успел вставить и слова. – Будь добр, Август, отвези меня домой.

Женский каприз – как не ответить на него согласием? В особенности когда просит такая женщина.

– Все, что пожелаешь, душа моя!

Вот тут д’Эсте и проняло. Он-то полагал себя – и не без причины – пупом земли. Не учел он только одного: графиня не член семьи Сан-Северо и не подданная императора Священной Римской империи. Да если бы и была! Не та женщина, чтобы подстраиваться под других, да и ситуация не та.

«А я что же? – неприятно удивился самому себе Август. – Я-то чего тянул? Ждал, пока Теа не разрешит ситуацию? Или пока положенное этикетом время не выйдет?!»

Август встал и шагнул к женщине, чтобы подать ей руку.

– Прошу прощения, графиня! – Герцог тоже встал и попросил их жестом не спешить. – Приношу свои глубочайшие извинения, графиня! Вы правы. В соседней комнате находится некто, кто хотел бы, не нарушая своей анонимности, поговорить с вами тет-а-тет. Ситуация деликатная, но, поверьте, этому человеку чрезвычайно важно с вами поговорить.

– С нами обоими или только с графиней? – уточнил Август, не без известных опасений понимая уже, каков будет ответ. Теа ведь ни разу не исполняла пока соло. И как пройдет ее разговор с этим инкогнито, поди знай!

– Не обижайся, Август! – развел руками герцог. – Это не моя игра.

– А чья? – в свою очередь спросила Теа.

– Поговорите с ним, графиня! – попросил герцог и сморщился, словно лимон надкусил. – А я, со своей стороны, гарантирую, что разговор с этим человеком не уронит вашей чести. Возможно, даже наоборот!

– Что ж… – женщина еще немного поиграла веером, – возможно… Может быть…

«Красиво издевается», – восхитился Август, следя как завороженный за игрой Теа.

Раньше Теа такого не умела, но за последние месяц-два буквально преобразилась, развив наконец характер и стиль и научившись флиртовать, интриговать и вообще наводить тень на плетень.

– Ладно, – кивнула, вволю наигравшись со своей смертоносной корейской игрушкой, – давайте поговорим! Только недолго. Устала. Хочу домой!

Последнее пожелание прозвучало очень по-женски. Легкомысленно и, пожалуй, даже капризно, что вообще-то было ей несвойственно. Но герцог об этом, разумеется, не знал…

Дорога до виллы Аури занимает около полутора часов спокойной езды. Даже если карета запряжена четверкой отличных немецких лошадей и форейтор не ленится, все равно пять миль по лесной дороге – неблизкий путь. В особенности если торопиться некуда, и у пассажиров нет в заветных мечтах растрясти по дороге все свои кости. Давно можно было бы переехать в город – снять особнячок или этаж в доходном доме, – но Август и Теа предпочитали не покидать до времени свое убежище, спрятанное в самом сердце Авадонской пущи. Дело в том, что на вилле Аури легче соблюдать приватность. Проще отгородиться от непрошеного любопытства окружающих, от незваных визитеров и надоедливых «как бы друзей».

Уединение же было необходимо им обоим – и Августу, и его гостье. Теа училась. Ей надо было наново «вспомнить» навыки и приемы колдовства, «освежить в памяти» факты истории и географии, «перечитать» хотя бы некоторые из тех книг, которые в свое время наверняка читала графиня Консуэнская. И, разумеется, она не стремилась афишировать нелегкий и небыстрый процесс своего окончательного возвращения. Август же старался максимально облегчить ей процесс вживания в новый мир и в новую судьбу, но не забывал при этом и о себе. Постоянно общаясь между собой, находясь вдвоем большую часть времени, они поневоле сближались. Однако сближение сближению рознь, и Август надеялся – пусть и не сразу, – не только укрепить узы дружбы и доверия, возникшие между ним и его гостьей, но и завоевать ее сердце, устранив из формулы любви сакраментальное «наверное».

– Напомни мне, Август, – нарушила Теа молчание, сопровождавшее их возвращение на виллу Аури, – твоя Агата, она ведь тоже, кажется, в Петербург поехала?

Молчали до этого долго, почти полчаса. Как сели в карету, так и замолчали. И вдруг неожиданный вопрос. Однако насколько неожиданный?

Она меня ревнует или я выдаю желаемое за действительное?

– Вот уж о ком я меньше всего думаю, – небрежно ответил он вслух. – Да и тебе, Теа, не надо. Кто она – и кто ты!

Женщина его реплику оставила без внимания. Во всяком случае, комментировать не стала. Зато наконец решила рассказать Августу, что произошло в смежной комнате и о чем беседовал с ней некто, не пожелавший назвать свое имя.

– Знаешь, – сказала она, – мне страшно. Просто сердце заходится…

– Что тебя напугало? Этот человек? – насторожился Август.

– И да, и нет, – вздохнула Теа. – Происходят странные вещи, Август, и я не могу их объяснить.

– Расскажешь?

– Да, – кивнула в ответ. – Разумеется. Может быть, и нет тут ничего. Ты мне все сейчас объяснишь, и я успокоюсь.

– Я весь внимание, – поощрил женщину Август. – Итак?

– Мы сидели в гостиной с герцогом, – начала рассказывать Теа. – Ты о чем-то спросил, герцог ответил, и в этот момент у меня что-то случилось со зрением. Секунду или две в глазах рябило. У меня даже голова закружилась. А потом все резко изменилось, и я поняла, что вижу одновременно две разных картинки. Вижу вас с герцогом, но мне мешает отчетливо вас видеть другое изображение. Я сначала не поняла, что это, но когда попробовала разобраться, сосредоточилась…

В общем, я как бы смотрела на ту же самую комнату, но уже с другого ракурса. И при взгляде оттуда я видела не только вас, но и себя, но со спины. Очень хотелось обернуться и посмотреть, кто это там смотрит мне в спину. И откуда? С улицы через окно? Но я сдержалась. Перестроилась на прежний ракурс, и чужой взгляд как бы растворился в том, что видела я сама, но вовсе не ушел. Стал прозрачным и теперь совершенно мне не мешал. Я успокоилась. Подумала. Решила не паниковать, дождаться конца разговора и все рассказать тебе.

Прошло несколько минут… Знаешь, Август, если я не спятила, то получается, что он transliroval мне в глаза, ну или прямо в мозг то, что видел сам. Так вот, прошло несколько минут, и мне показалось, что изображение изменилось. Я снова сосредоточилась на той, другой картинке, и оказалось, что сейчас я заглядываю через окно во вторую комнату. Так я и узнала, что там сидит человек и подслушивает наш разговор. На слугу не похож. Деталей было не рассмотреть, но общее впечатление – аристократ. Вот я и решила проверить, действительно ли я его вижу чужими глазами или у меня галлюцинации начались. Спросила. Оказалось, и вправду кто-то там есть. Так вот, вопрос: что это было?

– А сейчас? – У Августа от напряжения кровь застучала в висках. – Сейчас, ты тоже видишь две картинки?

– Нет, – покачала головой Теа. – Сейчас все в порядке. Вторая картинка исчезла, стоило мне спросить герцога о его приятеле. Так ты знаешь, что это такое?

– Только читал, – взволнованно ответил Август. – Теа, тебе не показалось, что тот второй «взгляд» был не только чужим, но и странным?

– Почему ты спрашиваешь?

– Значит, все-таки странный…

– Ну да, пожалуй, – пожала плечами женщина.

– Возможно, это птичье зрение, – осторожно высказал предположение Август. – Или кошачье. Некоторые волшебники могут смотреть глазами зверей. Чаще птиц. Но это редкая способность, которую к тому же надо развивать. Да и колдовство непростое…

– А я ничему такому не обучена и даже не знала, что такое возможно… – Женщина задумчиво посмотрела в окно кареты, за которым мелькали темные силуэты деревьев. – Да, похоже, это птица. Точно не кошка!

– Откуда тебе знать?

– Просто знаю, – снова пожала плечами женщина. – Не могу объяснить. И знаешь, что еще! Это был подарок. Ну что-то вроде подарка. Жест доброй воли?

– Теа, я про такое даже не слышал никогда, – честно признал Август. Он был заинтригован ее рассказом и не собирался этого скрывать. – Буду искать, – пообещал он, – если в книгах что-нибудь есть, я найду.

– Ну ладно тогда, – кивнула женщина. – Ищи. И заодно… Впрочем, сначала послушай. Я ведь даже не знаю, как это назвать.

– Рассказывай. – Август уже взял себя в руки и был готов слушать дальше, тем более что от рассказа Теа у него вовсю разыгралось любопытство.

– Я вошла в комнату, дверь за мной закрылась, и тогда мужчина вышел из тени. Высокий, худой, не старый, но и не молодой. Напудренный парик, лицо тоже припудрено, модный камзол, шпага на перевязи… Поздоровался со мной. Вежливо, с уважением. Я спросила, как мне к нему обращаться. Он ответил, что можно попросту «сударь», но он, как ты понимаешь, на простого человека никак не похож. Я так и подумала и сама себе удивилась. Ну какой же он простой человек, если целый князь…

– Князь? – переспросил Август. – С чего ты взяла, что он князь?

– Вот то-то и оно! – усмехнулась в ответ Теа. – Я сначала удивилась, а потом как раз и сообразила, что я этого знать никак не могу. Но, Август, я с ним двух фраз сказать не успела, а уже знала, что он князь Ганс Ульрих фон Эггенберг – президент тайного совета Священной Римской империи и еще много чего вдогон.

– Фон Эггенберг… – как эхо повторил за Теа хорошо известное ему имя Август, – фактический глава правительства. Что ему от тебя нужно?

– Да вот, понимаешь, интересуется князь, могу ли я снять с человека проклятие.

– Что ты ему ответила?

– Ответила, что не практикую. А он предложил за работу пятьсот тысяч талеров.

– Серьезный, надо полагать, клиент, если за него просит сам глава тайного совета, да и сумма впечатляющая.

– Ну да, – кивнула женщина. – Но я же не побираюсь!

– То есть ты отказалась?

– Да. Но он, Август, продолжал настаивать и довел сумму гонорара до восьмисот тысяч. Я ему сказала, что мне денег на жизнь вполне хватает. А он не выдержал и говорит что-то типа «сама поставила, сама и снять должна!»

– Вот как!

– Вот так, – согласилась Теа. – Тогда я ему объяснила, что в свое время отличалась непозволительной гневливостью, не говоря уже о мстительности, и много кого прокляла. Иногда успешно, иногда – нет, но в любом случае тех, кого я прокляла, давно нет в живых.

– Что он тебе на это ответил?

– Сказал, что прокляла я того человека вместе со всеми его потомками до седьмого колена. Это, к слову, вообще-то возможно – проклясть до седьмого колена?

– Некоторым удается, – осторожно подтвердил Август.

– Ну вот он мне об этом все время и твердил, типа «сама прокляла, сама проклятие и снимай». А как же я его сниму, если я в проклятиях ничего не понимаю?

– А имя он назвал?

– В том-то и дело, что не назвал. Очень нервничал по этому поводу. И знаешь, Август, в тот момент это случилось со мной во второй раз. Вдруг в памяти всплыло имя, но я даже не знаю, кто он такой… Леопольд Бабенберг, – пожала она плечами в ответ на вопросительный взгляд Августа.

– Бабенберг, – кивнул Август, – ну надо же!

– Ты его знаешь?

– Знаю, и, кажется, понял, о каком проклятии говорил князь. Леопольд Бабенберг, душа моя, – эрцгерцог Священной Римской империи, но может в ближайшее время стать кронпринцем.

– Эрцгерцог? – нахмурилась Теа. – Я знаю титул «герцог», а что такое «эрцгерцог»? Хотя нет! Постой! Все я знаю! Эрцгерцог – это член императорской фамилии, так?

– Так, – кивнул Август, – а по нынешним обстоятельствам может сменить титул и стать наследником престола…

– А я тогда кого прокляла?

– А ты, душа моя, прокляла эрцгерцога Альбрехта – прадеда нынешнего Леопольда.

– Вот chert!

– Не знаю точно, что ты имеешь в виду, – ухмыльнулся Август, – но я с тобой согласен. Хотя и понимаю, что ты тогда поступила верно, но правящая династия… Похоже, нам придется согласиться.

– Но я ничего не умею! – вскинулась Теа. – Что я могу теперь с этим сделать?

– Я сниму, – отмахнулся Август. – Но сделаем вид, что я тебе только ассистирую.

– А ты умеешь? – прищурилась Теа.

– Умею, – успокоил ее Август, который действительно умел, хотя и предполагал, что сделать это будет непросто.

– Ну ладно тогда, – не стала упрямиться она. – Пошлем завтра письмо герцогу д’Эсте.

– Не так быстро! – усмехнулся Август. – Во-первых, тебе некуда торопиться. Это они спешат, а не ты. А во-вторых, ты должна высказать свои требования.

– А какие у меня требования?

– Мы едем вдвоем, это раз.

– Ну да! – согласилась Теа. – Без тебя мне, любимый мой, лететь с одним крылом!

– Любимый? – улыбнулся Август.

– Вообще-то это песня у нас там такая была, – растерялась Теа. – Я только перевела и чуть переделала… А какое второе условие?

– Заговариваешь мне зубы?

– Скользкая тема, не находишь?

– Ну когда-то же все равно придется расставить все точки над «i»…

– Прямо сейчас? – чувствовалось, Теа растерялась по-настоящему и не знает, как поступить.

– А чего тянуть? – Он смотрел ей прямо в глаза и не отводил взгляд. – Я тебе уже все сказал. Могу повторить. Я тебя люблю! И да, Теа, тебе нечего бояться. Я тебя не оставлю в любом случае. Мое слово крепко. Но одно дело дружба, и совсем другое – любовь!

– Давай все-таки не будем спешить, – взяла себя в руки Теа. – Не обижайся, но я чувствую, еще не время.

– Не смею настаивать, – отвел взгляд Август.

– Обиделся…

– Расстроился… Продолжим разговор…

Глава 2

Слова и обстоятельства

Генуя, двадцать шестое сентября 1763 года

Отъезд назначили на первое октября, но слухи по городу пошли гулять еще двадцать четвертого сентября, то есть буквально через несколько часов после того, как стороны ударили по рукам. Ну а двадцать шестого – Августа пригласили во дворец. Одного. Для приватной беседы с его величеством. С глазу на глаз, так сказать, и в неформальной обстановке.

– Мне сообщили, что вы и графиня на днях покидаете столицу. – Максимилиан начал с главного. Расставил, как говорится, приоритеты.

– Это не секрет, ваше величество, – мягко ответил Август. – Мы действительно уезжаем. Сначала поедем в Вену, а затем, пока не закроются перевалы, в Россию.

– Я мог бы переговорить с вашим отцом, Август, – предложил король, но он запоздал с этим предложением на целых пять месяцев.

– Кого вы имеете в виду? – вежливо поинтересовался Август.

– Естественно, графа де Ламара!

– Он мне не отец!

– Я понимаю, вы обиделись…

– Я не обиделся, – возразил Август, – я принял факт к сведению. И чтобы не возвращаться к этой теме, ваше величество: семья графа де Ламара, как и он сам, меня более не интересуют.

– То есть мириться вы не желаете?

– С какой стати?

– Но это же ваша семья, Август! – расстроенно бросил король. – Я думаю, все погорячились… и вы, и они… Август, я полагаю, ваше положение можно каким-нибудь образом узаконить и забыть о конфликте.

– Узаконить мое положение? – поднял бровь Август. – Ваше величество: канцлер, вероятно, докладывал вам, что я дворянин и кавалер на совершенно законных основаниях.

– Обиды не доводят до добра…

– Посмею вам возразить, ваше величество! – поклонился Август. – Иногда все происходит с точностью до наоборот.

– С точностью до наоборот? – удивился король. – Никогда не слышал такого выражения.

– Это все графиня Консуэнская, – улыбнулся Август. – Продолжает нас радовать своими замечательными афоризмами!

– Что вам предложил император? – А вот это был уже вопрос по существу, и главное – Августу нечего было скрывать. Второе условие Теа было принято без возражений, из чего следовало, что пирог был испечен заранее, но на стол его подали только тогда, когда пришло время.

– Император восстановил графство Сан-Северо…

– Специально для вас?

– Считаете, не достоин?

– Значит, граф Сан-Северо.

– Позволю напомнить, что вы, ваше величество, мне не предложили ничего! – пожал плечами Август. – Пришлось принять дар у императора. Считаете, я должен был отказаться?

– Вы… Я хотел уточнить: вы с графиней Консуэнской – пара?

– Если вы спрашиваете, будет ли свадьба, мой ответ – не знаю. Все в руках богов!

– То есть она без вас…

– Как и я без нее, – улыбнулся Август. – Разрешите откланяться, ваше величество?

– Разрешаю, – раздраженно бросил король, и на этом аудиенция закончилась.

Дорога между Мантуей и Вероной, шестое октября 1763 года

Обедать остановились в небольшой придорожной гостинице. Ничего выдающегося, но чисто, опрятно и по-сельски наивно.

– Пастораль, – объявила Теа, окинув взглядом дорогу, стелющуюся между полей и садов. – Korovki, pastushki… Peizane, твою ж мать!

Сказала холодно, в своем устоявшемся стиле, но выбор лексики указывал на то, что настроение у нее опять испортилось, а в чем причина, Август не знал.

– Устала? – спросил он. – Хочешь, остановимся на день-два?

– Здесь? – повела взглядом женщина.

Пейзажи Ломбардии впечатляли, но гостиница для проживания не годилась. Перекусить, отдохнуть час-другой от дорожной тряски – куда ни шло, но остаться здесь ночевать… Разве только в грозу, если непогода застала тебя в пути.

– Ну зачем же здесь! – покачал головой Август. – Тут недалеко есть городок, пару миль отсюда, я думаю. Не помню, как называется, но там точно есть хорошая гостиница!

– Не умножай сущности[41], Август! – отмахнулась веером Теа. – Вот доедем до Вероны, там и отдохнем.

– Как скажешь, – согласился он и помог женщине устроиться за столом.

– Расскажешь? – спросил несколько позже, когда их личный слуга разлил принесенное хозяином гостиницы вино по серебряным кубкам. Их они возили с собой как раз на такой случай. Всяко лучше пить из серебра, чем из глиняной или оловянной посуды.

– Он опять «показывает» мне картинки.

– Все-таки он? Или, может быть, она?

– Он, – уверенно определила Теа. – Как я и говорила, это птица. Скорее всего, хищник. Летит над нами, но как бы сбоку. Все ракурсы: справа-налево, сверху-вниз. Высота… Ну думаю, метров сто пятьдесят. Никак не больше.

– Предлагает дружбу? – предположил Август.

– А демон его разберет! – раздраженно бросила женщина и сделала несколько небольших глотков вина. – Вино – дерьмо! – заявила, отставляя бокал. – Кислятина! Брр!

– У меня вопрос, – сказала уже спокойнее через несколько минут. – Ты мне так и не объяснил, чем светлые волшебники отличаются от темных колдунов.

– Разве? – нахмурился Август. Он был уверен, что они об этом уже говорили, и, кажется, не один раз, однако, если спросила, следует ответить. – Что ж… Когда ты видишь потоки, какого они цвета?

– Цвет? – нахмурилась Теа. – Все всегда сводится к цвету… Джентльмены предпочитают блондинок, а черт любит рыжих!.. Зеленый, красный, синий, фиолетовый…

– Зеленый какого оттенка? – уточнил Август.

– Изумрудный.

– А красный?

– Скорее пурпурный.

– Все оттенки холодные, не правда ли?

– Да, – согласилась Теа, обдумав вопрос. – Точно! Все цвета холодные.

– Ну вот тебе и первое отличие, – кивнул Август. – Цвет потоков. Вернее, то, как мы его воспринимаем. Темные маги видят холодные тона, светлые усматривают тона теплые. Особенность восприятия, по-видимому… но тем не менее. Далее – плотность и насыщенность тьмы. У светлых тьма разрежена, осветлена, так сказать, а у темных, она, напротив, плотная, глубокая.

– Да, – повторила Теа. – Возможно. Продолжай!

– На что похож, по-твоему, поток? – спросил Август.

– На поток, – пожала плечами Теа, – на что же еще?

– На ручей? – уточнил свой вопрос Август.

– Нет, пожалуй… – задумалась Теа. – Поток закручен винтом, как shurup.

Шуруп? Этого слова Август не знал, но о его значении догадывался.

– Архимедов винт?

– В точку! – улыбнулась довольная взаимопониманием Теа.

– В какую сторону закручена резьба?

– Хочешь сказать, что если у нас левая резьба, то у светлых – правая?

– Так и есть, – кивнул Август. – Так и есть.

– Это отражение реального положения дел или опять особенности восприятия?

– Твой вопрос не имеет смысла, – чуть развел руками Август. – В данном случае особенности восприятия отражают реальное положение дел, что, разумеется, имеет свои причины и следствия. Мы воспринимаем магию иначе, чем светлые, хотя теоретически нет двух магий, а есть лишь разные способы воздействия на нее. Мы все такими рождаемся. Это как быть левшой или правшой, дальтоником или наоборот. Но то, какими мы рождаемся, определяет затем восприятие магии и нашу манеру с ней взаимодействовать. Темный волшебник способен научиться действовать как светлый. Это потребует больше времени и труда, но возможно, хотя и получается не у каждого. Однако это никогда не будет естественным, если ты понимаешь, о чем я веду речь.

– Научить левшу писать правой рукой, – предположила Теа.

– Даже хуже.

– Кажется, понимаю, – кивнула женщина. – Что ж, с причинами разобрались. Каковы следствия?

– Аура. Ее цвет, насыщенность… Темные и светлые сильно отличаются друг от друга своими аурами, да и колдовство у них разное. Светлые, например, почти не способны осуществить эффективное проклятие.

– Моральные принципы не позволяют? – усмехнулась Теа, снова приложившись к кубку с вином.

– Не в этом дело, – отрицательно покачал головой Август. – Просто этот тип магии им не дается или дается, но с большим трудом. Мы, к слову, и лечим по-разному, поскольку при одних и тех же болезнях воздействуем на разные процессы или на те же самые, но по-разному.

– Что еще?

– О, много чего, – улыбнулся Август. – Разное мировоззрение, разные склонности. Так сразу все и не рассказать, но, если хочешь, давай займемся этим, пока едем в Вену. Тема серьезная, отчего бы и не заняться?

– Ты хороший, – неожиданно сказала женщина, стирая улыбку со своих губ. – А я плохая. Измучила тебя… да и себя…

– Так не мучай! – предложил Август, смягчив улыбкой прозвучавший в его словах вызов.

– Не могу, – виновато улыбнулась в ответ Теа.

– Почему?

И в самом деле, почему? Что ей мешает?

– Я жду.

«Вот те раз! – Август был неприятно удивлен и в известной мере дезориентирован. – Ждешь? Чего, ради всех благих?! Чего ты ждешь, женщина?»

И вдруг он вспомнил точно такой же разговор, состоявшийся между ними четыре месяца назад. «Я жду», – сказала она тогда, и он ее понял, впервые признавшись вслух, что любит. Однако с тех пор он говорил ей об этом не раз и не два. Не надоедал и не давил, но все-таки говорил. Так что вряд ли речь сейчас шла о признании в любви, тем более что она сама попросила его подождать.

«А что, если я неправильно ее понимаю?» – спросил себя Август, вглядываясь в изумительные глаза Теа.

В самом деле, глядя на нее, он зачастую забывал, что внешность и душа в данном случае принадлежат двум разным женщинам. К тому же он по-прежнему недостаточно хорошо понимал мир Таньи, чтобы знать наверняка, каковы мораль и традиции этого мира. Твердо он знал только то, что в мире Таньи победило единобожие, но была ли она сама ревностной приспешницей этой веры, ему неизвестно.

«Культура… – вспомнил он. – Английский язык? Кому вообще мог понадобиться язык этого провинциального народа? Но, может быть, в ее мире саксы добились большего успеха? Итак, история, традиции… А сколько ей, к слову, лет?»

В первый день знакомства она «сказала», что ей двадцать один год. Он принял это на веру и никогда не пробовал уточнить детали. Но что, если она соврала? В этом случае можно предположить, что она «несколько» моложе, и тогда…

– Ты уверена, что ждешь именно этого? – спросил он прямо.

Как всегда, если речь шла о браках людей их круга, особое значение имели титулы и состояния, родственные связи и близость к трону. В его же случае со всем этим дела обстояли не так чтобы очень хорошо.

– Постой! – остановил он женщину, хотевшую, как ему показалось, возразить. – Я имею в виду, приняла ли ты во внимание все прочие обстоятельства?

Она ему не ответила. Сидела напротив и молча смотрела. Ждала. И демонстрировала это достаточно ясно.

Ждешь? Что ж, будь по-твоему! Но ведь не в трактире же, право слово!

– Пойдем прогуляемся, – предложил Август, вставая из-за стола.

Он протянул ей руку и Теа на нее оперлась. Так они и вышли из трактира.

Отошли от дороги и оказались на лужайке. С одной стороны – виноградник, с другой – стена, сложенная из дикого камня, и, наконец, чуть в глубине – несколько деревьев. Вот под одним из них они и остановились. Август посмотрел Теа в глаза, снял с пальца кольцо и положил себе на ладонь.

– Теа, – сказал он, нарушая молчание, – я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой. Прими кольцо, если ты согласна.

Женщина мгновение подумала, а затем кивнула, соглашаясь, и взяла кольцо.

– Помолвка в Вероне, – сказала она, мило улыбнувшись, – свадьба через полгода в храме Фрейи.

– В каком из них? – спросил Август, переживавший момент неистовой душевной бури.

– Не важно! – отмахнулась Теа. – В Вене или в Петербурге. Еще где-нибудь…

– В Петербурге, скорее всего, нет храма Фрейи.

– А что есть? – заинтересовалась Теа.

– Храм богини Макошь.

– Макошь? – подняла Теа бровь.

– Макошь – славянская Церера, – объяснил Август.

– Ну если Макошь – это Церера, то меня все устраивает! Да, Август, я выйду за тебя замуж. А сейчас поцелуй меня – и поехали в Верону!

Верона, восьмое октября 1763 года

В Вероне они и в самом деле обручились, но если Август надеялся после этого на близость, он ошибался. Теа явно ни о чем таком даже не думала, и пускать его к себе в постель не собиралась. Вместо страсти и нежности состоялся еще один урок, и Август даже не нашел возможности спросить, сколько ей на самом деле лет. Вообще ни о чем не спросил, то ли проявив слабость, то ли напротив – явив дух истинного рыцарства.

– Давай поговорим о проклятиях, – предложила Теа.

Что ж, тема интересная и важная, но, увы, из тех, где штурмом ничего не добьешься. Слишком много накоплено знаний, слишком сложен для понимания предмет. Август, к слову, изучал проклятия долгие годы и прочел на эту тему множество книг, но и сейчас затруднялся ответить на несколько отнюдь не второстепенных вопросов. Почему в одном случае сила проклятия – его действенность, если выражаться языком науки, – зависит от сложности формулы заклинания, а в других – от личного могущества колдуна? Почему неграмотные деревенские ворожеи способны иногда и проклясть, и снять проклятие так, как и не снилось ученым мужам? Относятся ли все проклятия к одному особому разделу магии или свой подраздел проклятий существует практически в каждой из ее больших областей? Проклятия, как, впрочем, и возможность их обнаружения и разрушения, доступны некоторым вербальным магам – но не всем, – и тем волшебникам, которые работают с материальными инструментами: инсталляциями, пентаклями, травяными сборами и алхимическими субстанциями.

– Большинство проклятий имеют точную направленность и ограничены по времени, – рассказывал Август, время от времени пригубливая вино.

– Что значит «ограничены по времени»? – У Теа тоже был кубок с вином, но она к нему вообще не притрагивалась.

– В обычном случае проклятия, в особенности так называемые стихийные или импульсивные – изначально крайне слабы с точки зрения вложенной в них энергии.

– А энергия в данном случае, – тут же уточнила Теа, никогда не оставлявшая открытых вопросов, – это количество магии, затраченной на данное заклятие?

– Да, – кивнул Август. – Ты правильно запомнила. Но вернемся к ограничениям по времени. На первый взгляд, тут все просто. Мало магии – быстрый распад. Однако существует множество слабоэнергетических заклинаний, структура которых позволяет им сохранять эффективность достаточно длительный срок. Причем опытный колдун может заранее определить время действия заклинания и его самоуничтожение по достижении цели. Сложно, но возможно. Все это верно и для проклятий.

– То есть то проклятие, которое я наложила на Бабенбергов…

«Я»! – привычно отметил Август. – Даже наедине все чаще говорит «я», а не «она».

– Скорее всего, Теа, это было бессрочное проклятие. Вернее, проклятие до седьмого колена, – кисло улыбнулся Август. – Страшная штука, но, главное, неимоверно сложная. Такого рода гримуары и арканы доступны лишь очень сильным, опытным и сведущим именно в данном разделе магии колдунам. И ты, Теа, как раз такая. Ведь это наверняка какое-то очень сложное, самоподдерживающееся заклятие, подпитывающееся от жизненной силы того, на кого оно наложено. Четко сформулированное. Настроенное на длительный промежуток времени. Привязанное не к конкретному человеку, а к крови. Притом к той компоненте крови, которая соединяет поколения.

– Как же мы будем его снимать? – Вопрос не праздный, и Август задавал его себе множество раз.

– Ты! – сказал он, мягко улыбнувшись красавице, сидевшей напротив него.

– Что – я? – не поняла Теа.

– Ты будешь снимать проклятие, поскольку ты его и поставила. А я буду тебе ассистировать.

– Август, но я же не умею! – возмутилась Теа. – Я бы никогда не согласилась на это безумие, если бы ты не обещал все сделать сам.

– Обещал и сделаю, – улыбнулся Август, с интересом наблюдая за тем, как великолепно возмущается женщина. – Мы же об этом уже говорили, разве нет?

– Ну да! – согласилась Теа. – Но я все равно нервничаю.

– Не нервничай, – предложил Август.

– Попробую, – неуверенно пообещала его невеста.

«Может ли так случиться, – уже не в первый раз задумался Август, – что в теле циничной развратницы поселилась девушка, еще ни разу не познавшая мужчину? Отнюдь не исключено…»

– Что ж, давай разработаем план, – тяжело вздохнув, согласился он. – Я собирался заняться этим позже… в Вене. Но если ты настаиваешь…

– Я настаиваю! – Теа была настроена более чем решительно и отступать в данном случае не собиралась.

– Как скажешь, – не стал спорить Август. – Итак, вот что мы сделаем… – начал он объяснять. – Прежде всего, не суетись.

– Я и не суечусь…

– Демонстрируй спокойствие, уверенность, может быть, даже высокомерие. Это у тебя неплохо получается, вот пусть так и будет. Холодна, закрыта, и взгляд откуда-то из поднебесья. Затем – сама работа. Подойди к герцогу. Поводи руками над головой и вдоль груди в районе сердца, «послушай тишину», подержи его за руку. Чем дольше, тем лучше. Я там попробую все-таки разобраться, что с этим проклятием не так и почему никто его до сих пор снять не смог. Потом подумай. Скажи, мол, надо бы все это обдумать. Не позволяй им давить на тебя и торопить. Доведи до них мысль, что дело это небыстрое и торопиться здесь нельзя. Когда дам тебе знак – может быть, дня через три-четыре после начала, – начнем приступ. Для этого надо будет поставить Бабенберга в центр Черной гексаграммы, а саму гексаграмму вписать в пентакль Действенной силы Альберта Великого. Помнишь их?

– Помню.

– Ну вот и отлично. Рисуй мелом, потом начинай сыпать по линиям угольную пыль и красную глину. Впрочем, как галантный кавалер, я тебе помогу. Затем расставь свечи, зажги их, займи позицию прямо перед герцогом и начинай читать «Упорядоченное». На память сможешь или придется по книге?

– Обойдусь без книги.

– Как скажешь, – пожал плечами Август. – А я в это время постараюсь снять чары привязки. Если получится, дам тебе знать, и тогда заводи «Малый речитатив» и вливай силу в гексаграмму. Чем больше вольешь, тем легче мне будет. И знаешь что, сбрось энергию в воздух, сожги дрова в камине, поставь всем присутствующим волосы дыбом… Надо, чтобы волшебники, которые будут за нами наблюдать, почувствовали твою силу…

Венеция, десятое октября 1763 года

Теа – красивая женщина. Молодая и красивая. Однако эта красота отнюдь не похожа на прелесть и очарование юности, как можно было бы подумать, исходя из возраста женщины, а зрелая яркая красота, заставляющая терять самообладание мужчин и злобно завидовать – женщин. Однако о чем бы ни думали другие люди, сама Теа вела себя более чем сдержанно. Холодноватая вежливость, ирония во взгляде, насмешка в уголках рта. Невероятная женщина. Умная. Образованная. Сильная. И в то же время… Чем дальше, тем больше Август видел в ней совершенно другого человека. Женщину, которую не дано было увидеть никому, кроме него. За внешним блеском и маской циничной суки скрывалась никому не известная юная женщина. Эта другая Теа была скромна до целомудрия, порой совершенно не уверена в себе, иногда растеряна, а иной раз возмущена тем, на что никто другой и внимания не обращал.

Теперь Август догадывался, что она не привыкла к вниманию мужчин и временами просто забывает, какое впечатление производит на окружающих. Такую себя Теа знала гораздо лучше, чем нынешнюю, и тщательно скрывала, благо обладала незаурядным умом и невероятной выдержкой. Ее способность к обучению, память и быстрота ума просто поражали. Она могла думать о нескольких вещах сразу и ничего не упускала из виду. Если не хотела, чтобы об этом узнали окружающие, Теа ничем не выдавала свой интерес. Казалась рассеянной и витающей в облаках, но на самом деле не пропускала ни одной подробности. Все видела и все подмечала.

– Это ворон, – сказала она Августу, когда гондольер доставил их к дому Ладзаро Бастиани, – я его все-таки увидела.

– Ворон? – спросил Август. – Какой он?

– Черный, большой и жутко хитрый, и он посоветовал мне поговорить с одной женщиной…

– С какой женщиной? – заинтересовался Август.

– Не знаю, – пожала плечами Теа. – Не поняла. У него мысли кривые, без пол-литра не разберешься! Знаешь что, Август, – сказала после короткой паузы, – зайди-ка ты в книжную лавку. Видишь, там, за мостом? Иди туда, Август. Я скоро приду. Честно!

Август решил не спорить. К чему? Или блажь дурацкая, или и в самом деле ворон. И если это все-таки ворон, то, вероятно, кто-то из рода Хугина или Мунина[42], а эти птицы просто так ни к кому интереса не проявляют, не говоря уже о том, чтобы предложить помощь. Поэтому Август, как и предложила ему Теа, отправился в книжную лавку и следующие полчаса провел, рассматривая гравюры и перелистывая книги. Он не скучал, поскольку всю жизнь любил книги, а венецианские гравюры славились на весь мир.

Теа пришла, как и обещала. Вошла в лавку, окинула ее долгим взглядом, мимолетно улыбнулась Августу и, дождавшись поспешавшего к ней хозяина, попросила показать ей «Пролегомены[43] Темного Искусства» риттера[44] Иеронима фон Вейгена.

Август о такой книге, кажется, никогда не слышал, хотя, по идее, должен был знать, поскольку она имела отношение к темному колдовству. А вот хозяин книжной лавки просьбе знатной дамы не удивился. У него такая книга имелась, хотя он и не сразу вспомнил, где она стоит. Знал, что есть. Был уверен, что не продал, но тем не менее пришлось поискать. Однако все-таки нашел и в конце концов положил ее на прилавок перед ожидавшей его Теа.

– Вот, ваше сиятельство! Это именно та книга.

– Спасибо, мастер! – Теа раскрыла книгу и указала подошедшему к ней Августу на левый форзац: – Видишь, Август, это моя книга.

Август посмотрел и удовлетворенно кивнул. Что бы ни «сказал» Теа ее ворон, он ее не обманул. На форзаце и в самом деле находился экслибрис[45] графини Консуэнской – роза с шипами, вписанная в вытянутый по вертикали пентакль.

– Что теперь?

– Посмотрим… – И Теа начала перелистывать книгу, пока не нашла страницу, всю исписанную чьей-то уверенной рукой. Ее рукой, насколько мог судить Август, неплохо изучивший почерк Теа д’Агарис. Слова и строчки текста были вписаны прямо между печатных строк, а на полях нарисованы несколько магических фигур и даны к ним пояснения. Во всяком случае, выглядело это именно так.

– Сколько вы хотите за эту книгу? – спросила женщина, наскоро просмотрев записи и закрыв книгу.

– Десять флоринов, ваше сиятельство, – поклонился хозяин лавки.

– Значит, пять, – кивнула Теа и, сняв с пояса кошель, отсчитала пять золотых монет. – Более чем достаточно, как считаете?

Хозяин хотел было возразить, но, взглянув колдунье в глаза, торговаться отчего-то расхотел.

– Разумеется, ваше сиятельство, – снова поклонился он. – Рад был услужить.

Август вмешиваться в разговор не стал, но позже спросил об этом Теа:

– Почему пять?

– Потому что он купил за четыре, – пожав роскошными плечами, объяснила женщина.

«А тебе об этом откуда известно?»

Хороший вопрос, но вот только спрашивать ее об этом Август не стал. И правильно сделал. В итоге Теа ему все рассказала сама, только не сразу, а несколько позже, в вечерних сумерках, когда они вернулись в номер, и, расположившись в небольшой уютной гостиной, захотели выпить по бокалу вина.

– Это ворон, Август, – сказала Теа, сделав аккуратный глоток вина. – Кхар из рода Мунина, и он предлагает дружбу. Одним словом, ачивка[46] и вроде бы вполне айс. Служить не будет, но готов помогать. Говорит, я особенная, но объяснить, чем я ему приглянулась, или не может, или не хочет. Городит всякую чушь, ересь и бред. И образы в голову транслирует какие-то кривые. Но, с другой стороны, – возможно, так и должно быть. Он же «птиц», а не человек.

Женщина вздохнула и отпила еще немного вина.

– Днем, когда мы сошли с гондолы, он «показал» мне одну женщину. Имени не назвал, но посоветовал представиться самой и спросить, не подскажет ли «добрая госпожа» чего-нибудь, что может быть полезно при снятии «долгого проклятия». Та женщина, Август… Я ее увидела сразу, как только завернула за угол. Она шла по берегу канала прямо мне навстречу. Невысокая. Тонкая. С белой прозрачной кожей и светлыми, едва ли не бесцветными волосами.

– Так-так, – кивнул Август, поощряя Теа к продолжению рассказа и пытаясь вспомнить, кого ему напоминает эта остающаяся пока инкогнито женщина.

– Я подошла, – чуть улыбнулась Теа. – Поздоровалась, представилась, задала вопрос. А она… Август, она меня узнала. Не могу объяснить почему, но она меня узнала, и… Она такая странная… Я… Даже не знаю, что я сделала, но ты же видел уже такое… У меня случается, как тогда со старой герцогиней Конти. Я просто вдруг поняла, что говорю с духом лагуны… Венета… Она лимнада[47], кажется. Такое может быть?

– Духи реальны так же, как и боги, – пожал плечами Август.

Светлые волосы, прозрачные глаза и тонкая белая кожа… Что ж, по описанию вполне похожа на нимфу. Так почему бы ей и не быть нимфой?

– Да, – кивнула между тем женщина, соглашаясь с замечанием Августа. – Возможно. Может быть… Она сказала мне, что однажды я оставила в Зальцбурге свою книгу… В общем, Венета указала мне на ту самую книжную лавку, в которой я попросила тебя обождать моего возвращения, и назвала мне цену, которую заплатил за мою книгу хозяин лавки, – четыре флорина золотом.

Вот так. Всего ничего, только ворон из рода Мунина отчего-то обратился именно к ней. И на лимнаду указал, ну а та признала в женщине ту самую Теа д’Агарис, которая когда-то давно оставила в Зальцбурге неизвестную Августу книгу, посвященную темному искусству. Книгу с пометками на полях, сделанными рукой самой графини Консуэнской, и похоже, не только с пометками, но и с подробными росписями нескольких весьма любопытных заклятий, которые графиня опять-таки то ли разработала сама, то ли узнала от кого-то еще. Но в любом случае Августу они знакомыми не показались, а значит, это или редкие и малоизвестные формулы, или и того интереснее – никому, кроме своего создателя, до сих пор не известные.

Едва воплотившись в этом мире, Теа раз за разом демонстрировала разнообразные и зачастую неожиданные качества, создававшие образ таинственной, не поддающейся обыденному пониманию и уж точно незаурядной женщины. Совершала внезапные, не просчитываемые заранее поступки, говорила странные вещи, о которых вроде бы ничего не могла знать. И, разумеется, еще одно, но отнюдь не последнее обстоятельство. Теа буквально притягивала к себе интерес совершенно неожиданных существ: аристократов, привыкших интересоваться лишь самими собой, духов, о реальности которых споры велись не одну сотню лет, и магических животных, вроде того же разумного ворона по имени Кхар.

Между прочим, с этим Кхаром все было отнюдь не просто. Начать с того, что в отличие от разумных духов разумные говорящие животные – хоть и редкий феномен, но все-таки скорее факт, чем гипотеза. Изучены они плохо, но ни у кого из серьезных ученых нет и тени сомнения в их существовании. Так что в рассказ Теа Август поверил сразу. Не было у него повода сомневаться. Другой вопрос – кто он, этот ворон Кхар, на самом деле? Откуда взялся? Почему предложил свою помощь именно Теа? Учитывая их, воронов, всем известные эгоизм, скрытность и склонность к вычурным формам мышления, сказать что-либо определенное о Кхаре и его мотивах было попросту невозможно.

Впрочем, среди прочих гипотез Августу больше всего нравилась та, в которой Кхар был знаком с Теа еще в прошлой жизни. Некоторые вороны – и в особенности вороны волшебные – живут и по двести, и по триста лет. Так что ничего невозможного в этом предположении не было, зато было интересно, отчего женщину признали и домашние духи виллы Дориа, и древний ворон, и еще более древняя нимфа лагуны. Только ли знакомая им всем эманация жизненной силы и внешнее сходство сыграли в этом роль? А что, если совпадали и другие качества, в том числе и аура обеих Теа д’Агарис? Последнее могло бы объяснить как недюжинные способности возрожденной колдуньи, так и ее поведение, временами ставившее в тупик и самого Августа, который, по идее, должен был уже вполне привыкнуть к женщине, почти полгода жившей рядом с ним. Но привыкнуть не удавалось. В тот момент, когда Августу казалось, что он начал наконец ее понимать, выяснялось, что он снова ошибся.

Так случилось и этим вечером. Выпив вина и подробно обсудив события прошедшего дня, Август и Теа расстались, пожелав друг другу спокойной ночи и хороших снов. Теа ушла в свою спальню, Август – в свою. Спать ему, однако, не хотелось, поэтому, сняв сапоги и камзол, он умылся, плеснул в серебряный стаканчик немного зрелой[48] пьемонтской граппы и, набив трубку, сел к столу, чтобы еще раз, но уже более тщательно, изучить «Пролегомены Темного Искусства» риттера Иеронима фон Вейгена.

Книга была отпечатана на немецком языке в типографии Отто Вагнера в Бремене в 1597 году, а Теа д’Агарис купила ее – если исходить из даты, вписанной в экслибрис, – в мае 1619-го. То есть издание было достаточно старым, и Август мог только гадать, как так вышло, что книга эта нигде и ни разу не попалась ему в руки. Впрочем, она и не цитировалась никем из знакомых Августу авторов, а это было уже из разряда «странных чудес», тем более что, несмотря на название, речь в ней шла не о толковании общих понятий, а о достаточно сложных вещах, отнюдь не предназначенных для неофитов. Фон Вейген рассуждал о том разделе высшей магии, который традиционно называют циклическими заклятиями, то есть предназначалась книга зрелым и хорошо образованным колдунам, высоко поднявшимся по ступеням мудрости.

Оставив до времени в стороне личные записи графини Консуэнской, Август принялся вдумчиво изучать сам текст трактата, который, как оказалось, таил в себе множество более чем интересных вещей. Любопытные мысли, нетривиальные «технические» идеи, упоминания о редких и малоизвестных – а то и об уникальных и никому не известных – явлениях и феноменах. Кроме того, книга была написана на редкость хорошим языком, и читать ее было одно удовольствие. Неудивительно поэтому, что, увлекшись чтением, Август даже не заметил, как в его покои вошла Теа.

– Август! – позвала она, и, оторвавшись от страницы, он поднял голову, чтобы увидеть перед собой женщину, одетую в одну лишь тонкую батистовую рубашку. В мерцающем свете свечей белая, отделанная кружевами сорочка казалась абсолютно прозрачной. Впрочем, такой она на самом деле и была.

Однако Август не успел обдумать это впечатление, поскольку в следующее мгновение Теа забрала у него книгу, отложила в сторону, а сама вдруг оказалась сидящей у него на коленях. Обняла его за шею, заглянула в глаза и, оставшись, кажется, довольной увиденным, поцеловала в губы. Что сказать?.. Август уже целовался с Теа, но такого поцелуя у них еще никогда не было. Этот поцелуй был полон желания и страсти, и впервые за всю недолгую историю их отношений все это откровенно демонстрировала сама Теа. Сама пришла к нему ночью в спальню, наверное, не без умысла забыв накинуть на себя не то что шлафрок, но хотя бы легкий пеньюар. Сама уселась к нему на колени, позволив Августу вполне ощутить жар ее тела, упругость бедер и твердость возбужденных сосков. И поцеловала его тоже сама, выплеснув на него разом такой шквал страсти, что Август сразу же вспыхнул, как сухое дерево, в которое ударила молния…

Пытаясь вспомнить затем, что и как происходило с ними после первого поцелуя, Август должен был признаться, что Теа превзошла все его ожидания. Ее красота словно бы удвоилась, напитанная силой эмоций и невероятным всплеском ее собственной магической силы. А то, что она творила с собой и с ним, нельзя было объяснить одним лишь заемным знанием, принадлежащим старушке Маргарите Браганца. Теа была слишком собой, чтобы кому-нибудь подражать, и притом невероятно естественной, что напрочь отметало подозрения в «плагиате». Но окончательно ввергло Августа в прострацию признание счастливой и довольной женщины, сделанное ею «утром нежности», пришедшим на смену «ночи страсти». Нежась в объятиях Августа, Теа приподняла голову, лежавшую до этого у него на груди, улыбнулась счастливо – глядя глаза в глаза – и шепнула то, что он меньше всего ожидал сейчас от нее услышать:

– Никогда не думала, что в первый раз может быть так хорошо…

Ну да! Все так и обстояло. Та женщина, с которой Август провел ночь, не знала других мужчин, кроме него. Никогда никому не отдавалась, если быть точным в определениях. Но и тело, в котором она теперь обитала, было девственно, если и не в анатомическом смысле слова – все-таки Август воссоздал Теа такой, какой она была, когда оставила своему любовнику прядь рыжих волос, – то уж верно в метафизическом.

Глава 3

Венеция

Венеция, одиннадцатое октября 1763 года

У Августа было странное настроение. Непривычное. Вернее, давно забытое. То замечательное чувство, которое испытываешь, наверное, лишь в юности, впервые узнав чудо взаимности. Притом взаимности не со зрелой, все в жизни успевшей перепробовать женщиной, а с такой же юной, как ты сам, девушкой, ответившей страстью на твою страсть. Нечто похожее – хотя сравнение в этом вопросе никак не уместно – Август испытал много лет назад, впервые встретившись с Агатой. Но Агата выходила тогда замуж, да и он сам, если уж на то пошло, был не столько в нее влюблен, сколько покорен ее красотой. Во всяком случае, так он понимал это теперь. После всего. Желания в них обоих было много, а вот понимания, как выяснялось теперь, не было вовсе.

С Теа все происходило по-другому. Эту женщину он, разумеется, желал со всей страстью, на которую был способен. Это факт. Но, прежде всего, Август ее любил – и это тоже факт, – и оттого, быть может, он был крайне осторожен в своих «ухаживаниях», деликатен, чуток и обходителен. Нежность превалировала в его чувствах к Теа над страстью, что, учитывая репутацию Августа и весь его жизненный опыт темного колдуна, отнюдь не пустяк. Но от судьбы не уйдешь – голос плоти не заглушить, и в конечном счете все случилось как случилось. Настала ночь. Та самая, единственная. И прошла, уступив место утру. И, воспрянув ото сна, Август был счастлив, как, впрочем, была счастлива и Теа. Во всяком случае, женщина после ночи любви разве что не светилась.

– Хочешь знать, какая я на самом деле? – сладко потягиваясь со сна, спросила она. – Я имею в виду раньше, там… Ну ты понимаешь…

– Я понимаю, – кивнул он. – Но мне казалось, что ты не хочешь говорить о своем прошлом.

Так и было. Не хотела. Но и он не настаивал. Никогда. Ни разу.

– Раньше не хотела, – легко призналась женщина. – А сейчас вот расхотела не хотеть.

– Тогда рассказывай! – предложил Август, боясь вспугнуть возникшее между ними настроение.

– Меня зовут Таня, – мягко улыбнулась Теа, и глаза ее засияли изумрудной зеленью. – Не Танья, Август, а Таня. Повтори!

– Таня, – получилось куда проще, чем ему показалось в первое мгновение.

– Таня, – кивнула Теа, – и я тебе наврала, Август, – шевельнула она верхней губой, – мне не двадцать один. Просто эта Теа, – ткнула она себя в грудь, – она такая роскошная, Август, такая большая, красивая и взрослая… Ну ты понимаешь! Вот я и соврала. А на самом деле мне девятнадцать лет и я студентка. Учусь на матмехе… Ну то есть училась, – поправила себя Теа и тут же внесла необходимые пояснения: – Матмех – это математическо-механический факультет университета. Девушки там редко учатся… Своя специфика! – пожала она роскошными плечами, как если бы оправдывалась. – Слишком много требуется мозгов…

– То есть надо быть очень умной? – привычно перевел Август слова женщины на общеупотребительный язык.

– Да, – кивнула она и поправила сползшую с плеча бретельку ночной сорочки. – Надо быть умной…

– Но ты и есть умная, – улыбнулся Август, поощряя Теа к продолжению рассказа.

– Умная… – едва ли не печально вздохнула Теа, но блеск глаз никуда не исчез. Она веселилась на самом деле или, возможно, издевалась. Знать бы еще над кем: над ним или над собой?

– Умная, – повторила так, словно пробовала это слово на вкус. – Все в голову ушло, а на остальное, наверное, ресурсов не хватило. Я, Август, по жизни мелкая: метр пятьдесят шесть, и живого веса во мне – сорок кило. Представляешь? И внешность – так себе. Серенькая мышка. Даже хуже! Мальчики про таких, как я, говорят: «Плоска, как доска, и на вывеске тоска».

Последнюю фразу она произнесла по-русски, и Август понял из нее только два слова: «доска» и «тоска». По-видимому, это была рифма и, следовательно, фраза являлась строкой из стихотворения.

– Э… – сказал он в ответ, боясь задать прямой вопрос о содержании «стишка». Но Теа отнюдь не смутилась, что было более чем странно, учитывая то, как она ответила на невысказанный Августом вопрос.

– Ни задницы, ни сисек, да еще и в очках, – пояснила она. – Ботанка и очкарик, сечешь, Август, фишку?

Как это часто случалось с ним в последнее время, Август прозвучавший вопрос не понял, но смысл все-таки уловил. Впрочем, голова его сейчас была занята другим. Он пытался представить себе ту Таню, о которой рассказывала Теа. Маленькая и худенькая, похожая на мальчика, черноволосая – отчего-то он был уверен, что именно черноволосая, – в очках. Тонкая серебряная оправа, толстые линзы и голубые глаза. Образ этот совершенно не сочетался с тем характером, который успел узнать Август. Но, возможно, плоть накладывает отпечаток и на характер? Разве может оставаться неизменной душа, перешедшая из неказистого тела щуплой девушки-мальчика в роскошное тело Теа д’Агарис? Впрочем, вино не становится лучше или хуже от того, налито ли оно в серебро или в глину.

– Ничего не понял, – сказал Август вслух и тут же улыбнулся. – Ботанка? Фишка? Я не знаю этих слов, но зато я знаю нечто гораздо более важное: я тебя люблю!

– Не обольщайся! – беззлобно отмахнулась от него Теа. – Ты ее любишь, вот это все, – показала она рукой на высокую полную грудь, – а не меня. Но поскольку она теперь я…

«Зачем она мне все это рассказывает? – мимолетно задумался Август. – Кокетничает? Проявляет доверие? Или, возможно, сбивает со следа? Обманывает, запутывает, морочит голову… Но зачем?»

– Ты ошибаешься! – Август решительно отмел неуместные здесь и сейчас мысли, привлек женщину к себе и поцеловал в губы.

Получился очень хороший поцелуй. Долгий. В меру страстный и чрезвычайно нежный.

– Теа д’Агарис красивая, – объяснил он свою мысль, оторвавшись от губ женщины и нежно коснувшись пальцами ее обнажившейся груди, – а люблю я все-таки тебя. Ту, которая спряталась внутри!

– Даже так… – прищурилась Теа, умеряя изумрудное сияние. – Не обманываешь?

– Богами клянусь!

– Ну ладно тогда, Август. Пожалуй, я все-таки выйду за тебя замуж… Когда-нибудь… Позже!

Как и накануне, обедали в траттории «Сердце гондольера». Кухня здесь была просто изумительная и славилась на весь город. Так что в просторном общем зале в три часа пополудни заняты были почти все столики. Кое-где пировали большими компаниями, а кое-где интимно обедали вдвоем или втроем. Играла музыка, сновали между столами услужливые камерьере – все как один мужчины, в отличие от «трактирных девушек», – витали запахи жареного мяса и острых приправ, стоял ровный негромкий гул от множества идущих одновременно разговоров.

Как ни странно, сегодня в «Сердце гондольера» оказалось довольно много знакомых, с интересом рассматривавших Августа и его спутницу. Очевидно, что слухи – знать бы еще какие? – добрались сюда из Генуи гораздо раньше, чем Август и Теа приехали в Венецию. Трудно сказать, что именно стало известно широкой публике и как эти новости трактовались здесь и сейчас, но знакомцы, а это в основном были венецианские аристократы, негоцианты и артисты, Августа не игнорировали. Вежливо здоровались, обменивались с ним короткими, ни к чему не обязывающими репликами, куртуазно представлялись Теа и говорили ей витиеватые комплименты. Приглашали к столу, зазывали в гости.

Но Август на все это практически не отвлекался, отвечая всем встречным вежливо, но скорее машинально, чем осознанно. Его интересовала одна лишь Теа. На нее он и смотрел. С ней говорил. Ею восхищался. И все это оттого, что впервые в жизни испытывал нечто большее, чем обычное увлечение красивой женщиной. Теа он не просто хотел, ее он любил, и это было странно и ново для него, но у Августа даже не было возможности осмыслить свои переживания, настолько сильно он был ими захвачен.

Итак, расположившись за одним из столиков, скрытых в глубоких нишах задней стены, они заказали суп минестроне, сваренный по классическому венецианскому рецепту, то есть «из семи типов овощей, семи типов мяса и семи видов приправ», жаркое из козленка – в Венеции его так и называют – капретто, то есть «козленок», – ризотто с морскими гадами, миндальный торт и красное вино из Тревизо. Вот с этого вина все, собственно, и началось. Камерьере принес бутылку темного стекла, откупорил и налил немного в бокал Августа. Август взболтнул вино, поднес к носу – великолепный аромат – и совсем уже готов был продегустировать напиток, когда в игру вступила Теа.

– Не пей! – сказала она и нахмурилась. – Что-то не так… Ну не знаю! – раздраженно бросила она. – Но я бы не рекомендовала брать это вино в рот. Оно…

«Яд?!»

Могло случиться и так, но в связи с этим возникало как минимум два вопроса. Вернее, три. Кто? Почему? Как узнала об этом Теа?

Самое любопытное, что Август в словах женщины не усомнился. Сказала – значит, так и есть. Другое дело, как узнала и что теперь с этим делать? И с тем, что Теа способна – если, конечно, и в самом деле способна – на такое волшебство, и с тем, в первую очередь, что их пытаются отравить. Его или ее. Или, возможно, обоих?

– Нет, – сказал он вслух, все еще принюхиваясь к вину, покачал головой и холодно посмотрел на камерьере, – не нравится мне этот запах.

Вот только на самом деле никакого особого запаха он не уловил. Аромат был. Винный. Но и только.

– Ты уж извини, любезный, но пахнет как-то не так. Вот мне и дама пить не советует…

Август тянул время, пытаясь найти элегантный выход из отнюдь не тривиальной ситуации. Обычно ведь как? Или жертва глотает яд, или нет. Но в последнем случае возможны варианты, большинство из которых сводится к обострению конфликта. Однако Августу крайне не хотелось обострять, поскольку ничего хорошего в открытом вызове, брошенном неизвестному противнику, нет. Враг и так знает, кого и почему хочет убить, а ты – нет, и, значит, любая публичность на руку злодею. Вот Август и пытался разрешить конфликт, не привлекая при этом внимания других посетителей траттории. Однако, как тут же выяснилось, зря старался: едва прозвучала его реплика, произнесенная тихим голосом и с вежливой улыбкой на губах, как худощавый камерьере «ударился в бега». Бросил бутылку и побежал к выходу из траттории.

Впрочем, далеко не убежал. Теа стремительно вскинула руку, словно хотела напутствовать убегавшего от нее мужчину или прощалась с ним. Скорее второе, поскольку метательный нож вошел камерьере под левую лопатку, и, споткнувшись на бегу, беглец рухнул лицом вниз.

– Вот же засада! – Теа посмотрела на свою руку, перевела взгляд на упавшего камерьере, покачала головой и снова взглянула на руку. – Как-то я поторопилась, наверное…

Ну, поторопилась или нет – это еще как посмотреть. Но вот как теперь быть, даже если допустить, что они в своем праве – покушались-то на них, а не наоборот. Однако – нож в спину? И где? В знаменитой траттории, на глазах у «всех-всех-всех»? Выглядело неаппетитно, и это еще мягко сказано.

«Впрочем, что сделано, то сделано!» – решил Август, взглянув в изумрудные глаза Теа. Сердиться на нее, тем более гневаться – он не мог. Просто не получалось.

– Все нормально, – успокоил он женщину и, вспомнив одно из ее «особенных» выражений, добавил с улыбкой: – Не бери в голову, дорогая! А бросок, к слову, вышел на славу!

– Как скажешь! – ответила неуверенной улыбкой Теа и, более не отвлекаясь, занялась делом.

– Ты ведь сможешь определить яд? – спросила она, вставая из-за стола.

Между тем мгновение оцепенения прошло, и в обеденном зале заголосили женщины и закричали мужчины.

– Разумно! – кивнул Август, стремительно прокручивая в голове порядок действий. – Но нужны пробы.

Он огляделся в поисках какого-нибудь подходящего сосуда, но Теа в очередной раз умудрилась его удивить.

– Не бери в голову! – усмехнулась она и движением фокусника извлекла из-за кружевного обшлага на левом рукаве верхнего платья нечто вроде широкого кожаного браслета, в узкие, нашитые сверху ячейки-карманы которого были вставлены крошечные серебряные цилиндрики, в которых Август безошибочно узнал флакончики для духов и нюхательной соли.

– Купила вчера, – объяснила Теа, вынимая первый из них, – а заполнить духами еще не успела.

– Отлично! – восхитился Август. – Тогда займись пробами, а я буду вести переговоры с властями.

Этим он и занимался следующие полчаса. Переговорил с хозяином траттории и несколькими обедавшими в ней господами – слово тут, фраза там, но люди начали успокаиваться, – объяснился с лейтенантом городской стражи, и все, в общем-то. Случай не предполагал двух толкований. Поведение покойного камерьере недвусмысленно указывало на злой умысел – и свидетелей едва ли не полная траттория, – а реакция графини Консуэнской более чем естественна. Испугалась, затмение нашло – и результат налицо. Впрочем, никого судьба несостоявшегося убийцы всерьез не заинтересовала. Убит, и боги с ним. Исполнение же броска – «Браво, графиня! Безукоризненный бросок!» – никаких иных чувств, кроме восхищения, ни у кого не вызвало. На том и расстались. Однако оставаться в заведении после всего этого не захотелось ни ему, ни ей, и пообедали они в результате в каком-то маленьком и не слишком уютном кабачке, где еда была простой – традиционный рыбный суп «чиопино» и жаркое из баранины, – а вино кислым. Но лучше такое, чем старое и дорогое, но приправленное ядом, не правда ли?

После обеда они наняли гондолу и отправились в дом к знаменитому венецианскому алхимику и давнему знакомцу Августа магистру Поэзи. Пьетро Алессандро Поэзи жил в старинном городском замке, с трех сторон окруженном водой. Август навещал магистра не впервые и знал, чего следует ожидать, но и ему, и Теа дом понравился. Сыровато, конечно, но впечатляет любопытное сочетание былой роскоши и следов благородного старческого увядания! Весьма поэтично, однако Август приехал к мэтру Поэзи не за тем, чтобы любоваться шедеврами ранней венецианской живописи, а для того, в первую очередь, чтобы воспользоваться одной из лучших в Венеции алхимических лабораторий. Впрочем, Пьетро Алессандро не обиделся на коллегу из Генуи. Напротив, он живо заинтересовался поставленной задачей, и вскоре все трое, включая и ее сиятельство графиню, уже колдовали над тиглями и ретортами. Дело небыстрое, но весьма интересное, особенно если под разговор с умным человеком да под отличное вино. Оказалось, что магистр Поэзи не только умница и знаток органических и минеральных ядов, но еще и гурман, а в его винном погребе есть несколько весьма редких сортов ледяного вина. Вот этим сладким и душистым напитком они все трое и угощались, исследуя между делом пробы, взятые Теа из лужи пролитого вина.

Результат исследования подтвердил правоту Теа, в чем Август, собственно, и не сомневался. Женщина была права, когда не дала ему попробовать предложенное камерьере вино, как, впрочем, и тогда, когда метнула вслед отравителю свой спрятанный в рукаве нож. Травили их не какой-нибудь ерундой, а настоящим парацельсовым аурсеником, известным так же как реальгар Альберта Великого[49]. Страшная штука, и симптомы неочевидные. А уж обнаружить следы мышьяка в организме отравленного человека и вообще задача практически неразрешимая. Другое дело, что если бы травил по-настоящему образованный человек – ну вот хотя бы и сам Август, – мышьяком он пользоваться не стал бы. Есть немало других ядов, и некоторые из них не только впечатляюще смертоносны, но и практически не обнаружимы. Наука о ядах вообще являлась одной из наиболее развитых областей алхимии и фармацеи темных волшебников, и это не странно. Проклятие или какую-нибудь другую смертельную волшбу обнаружить куда проще, чем проникший в человеческий организм яд. Такова жизнь, как говорят франки. И ведь правильно говорят!

Венеция, двенадцатое октября 1763 года

– Как ты сформулировала вопрос? – Август выбрался из разгромленной постели и, не одеваясь, отправился на поиски вина. Пить хотелось нечеловечески, причем обоим сразу – и ему, и Теа. И уже не в первый раз: стол был уставлен множеством серебряных кубков, стеклянных бокалов и керамических кружек. Но если в них и оставалось вино, то совсем немного. На самом дне. В затесавшихся в их строй бутылках – и того меньше.

– Вопрос? – переспросила женщина, пытаясь выпутаться из простыней и покрывал. – Какой вопрос?

– Вопрос относительно яда, – пояснил Август, извлекая из дорожного поставца непочатую бутылку старого «Карминьяно».

– Ничего не понимаю. – Теа освободилась наконец от простыней и несколько растерянно осматривала теперь «поле отгремевшей битвы». Их с Августом взаимная страсть носила временами откровенно разрушительный характер, напоминая своими последствиями стихийное бедствие вроде урагана или извержения вулкана. – О каком вопросе идет речь? Кого спросила? О чем?

– Как ты узнала, что в вине содержится яд?

Август уже слышал от Теа несколько подобных историй, когда желание знать нечто, что было ей интересно или важно, удовлетворялось мгновенно и без видимых усилий. Это было крайне любопытное явление, о котором Август раньше только читал. Но у Теа, как видно, открылась некая способность извлекать сведения напрямую из голов тех, кто этими сведениями обладал. В данном случае это был, вероятно, тот самый камерьере, который принес им отравленное вино. Тем интереснее было узнать, как именно женщина сформулировала свой «вопрос».

– Ах вот ты о чем! – поняла наконец Теа. – Но, Август, я никого и ни о чем не спрашивала. Я просто почувствовала, что в вине есть что-то постороннее, и это «постороннее» – отнюдь не вода.

– То есть ты хочешь сказать… – Август даже о бутылке в руке на мгновение забыл.

«Если это то, о чем я думаю…» – а думал он об очень странных и крайне серьезных вещах.

– Я хотела сказать, что это было не похоже на то, как я узнала имя князя фон Эггенберга, – объясняла между тем ничего не подозревающая женщина. – Поэтому и вопроса не было. Я просто не знала, кого и о чем спрашивать…

– И это не Кхар, – добавила она через мгновение. – Ворона там точно не было, он какой-то птице мозги в это время вышибал. Клювом по черепу! Правда ужас?

– Вообще-то да, – согласился Август, представив себе эту «картинку» в деталях. Впрочем, интересовало его сейчас совсем другое.

Он повернулся к Теа спиной и, быстро выхватив из столпившихся на столе после вчерашнего бокалов и кубков один, на дне которого оставалось еще немного вина, поставил его перед собой. Видеть его женщина не могла, как не увидела и того, как Август проколол себе палец брошенной здесь же, на столе, заколкой для волос и добавил к вину каплю крови. Затем он нашел еще один кубок с недопитым вином и, подхватив оба, обернулся к Теа.

– Теа, скажи, пожалуйста, что находится в этих кубках? – спросил он, подходя к кровати.

– Вино, разве нет? – удивленно взглянула на него Теа.

– Одно и то же вино или разное? – уточнил свой вопрос Август.

– Откуда же мне знать? – возмутилась женщина.

– А ты попробуй узнай! – настаивал Август.

– Разное, – поморщилась вдруг Теа. – В левом, – указала она пальцем, – барело, кажется. Мы пили его, сразу как вернулись от магистра Поэзи. Ты сказал, оно называется «Кастильоне Фалетто». А в правом – «Нобиле ди Монтепульчано»… И знаешь что, – нахмурилась она вдруг, – в «Монтепульчано» растворена кровь. Немного, но есть.

– Кровь? – переспросил заинтригованный Август. – Чья кровь?

– Похоже, что твоя… – Теа была растеряна: вот что увидел в ее глазах Август.

– Я это чувствую, – ответила она на не высказанный вслух вопрос. – Это как запах или вкус, но другое… Не знаю, как объяснить, но там точно есть кровь, и это твоя кровь, Август!

Итак, она действительно чувствовала состав жидкостей. На расстоянии метра-двух. Может быть, посредством обоняния – сродни чутью зверя, но возможно, что это было что-то другое, потому что «унюхать» крошечную каплю крови в глотке вина – дело наверняка непростое. И вот что важно! Способность эта появилась у Теа совсем недавно, поскольку раньше ничего подобного Август за ней не замечал.

«О! – вспомнил он. – Она же не только почувствовала присутствие примеси, она точно определила, что это кровь, и притом моя кровь!»

– Ты великолепна! – сказал он вслух, стараясь скрыть от женщины охватившее его смятение.

– Еще бы ты был недоволен! – фыркнула Теа, но глаза ее при этом засияли. – Поимел девушку во всех видах, можно сказать, растлил, а теперь комплименты расточаешь!

– Тебя растлишь, пожалуй!

И в самом деле! С одной стороны, как верно догадался Август еще перед тем, как она отдалась ему в первый раз, Теа-Таня была практически невинна. В своем истинном облике она не знала мужчин, так что Август стал ее первым. Но, с другой стороны, она достаточно быстро вошла во вкус, раскрепостилась и оказалась невероятно темпераментной – практически ненасытной – и крайне раскованной. То, что она позволяла себе в постели, скорее подошло бы настоящей Теа д’Агарис, не отличавшейся, насколько было известно Августу, добродетелью и не знавшей, что такое стыд. Возможно, именно от графини Консуэнской и пришло к ней это умение. А может быть, это сказывался богатый опыт Маргариты Браганца. Вот уж кто, в силу своей профессии, перепробовал все на свете! Однако у Августа имелись определенного рода подозрения, основанные на его личных впечатлениях, что это ее, Тани-Теа, собственное, как ни странно это звучит. Как это сочетается с ее «невинностью», он не знал, но чувствовал, что именно так и обстоят дела.

– Это ты меня только что шлюхой назвал? – прищурилась между тем женщина, даже не подумав при этом прикрыть свою наготу или обидеться по-настоящему.

– Нет, я просто констатировал факт, – совершенно искренне возразил Август, – ты великолепна! И обрати внимание, беллиссима, дело не только в твоей внешности – а она просто божественна! – но также в уме. В характере, в необычности твоего Дара. При этом твой Дар развивается. Но что любопытнее всего, у тебя появляются способности, о которых я даже подумать не мог. Редкие, малоизученные или вовсе никому не известные.

– Приведи пример! – наставила на него палец Теа.

– Полагаешь, в мире есть много людей, способных почувствовать кровь, растворенную в вине? И заметь, Теа, не на вкус! – такие-то хоть и редко, но встречаются – ты ощутила мою кровь на расстоянии, а знать, что она моя, ты могла только в том случае, если успела ее «попробовать».

– Ну я тебя укусила пару раз, – задумчиво признала Теа. – Но, по-моему, не до крови…

– Зато ты уж точно попробовала на вкус влагу с моих губ…

Вообще-то он имел в виду прозаическую слюну, взаимопроникновение которой вполне естественно для целующихся любовников, но положение обязывало выражаться куртуазно. Вот он и заговорил о «влаге своих губ».

– Так! – остановила его Теа, не дав Августу закончить свою мысль. – Только давай обойдемся без физиологических подробностей! Мало ли что я пробовала на вкус! Что ж теперь, обо всем этом говорить вслух?!

Самое любопытное, что, намекнув своим заявлением на такое, о чем приличным женщинам даже теоретически не следует знать, она и не подумала краснеть. Зато Августа обдало волной такого жара, что на мгновение он даже забыл, зачем покинул постель.

– Не возбуждайся! – охладила его пыл Теа. – Сначала вино, пряники – потом!

Венеция, тринадцатое октября 1763 года

Если честно, оставаться в Венеции было ошибкой. Уезжать следовало сразу после попытки отравления. Август это должен был понимать и понимал, но проявил малодушие, поддавшись на уговоры Теа. Графиня живо заинтересовалась своими вновь открывшимися способностями и хотела поэкспериментировать. Где и когда? – вот вопрос. Возможно, в Вене. Но когда они еще туда доберутся… А в Венеции такая возможность имелась – здесь и сейчас, – так как совершенно очарованный ею магистр Поэзи готов был сделать для Теа все что угодно. Буквально все, и самым малым из этого «всего» являлись открытые двери его великолепной алхимической лаборатории.

Дело, впрочем, не в одной лишь лаборатории. Теа ведь не случайно увлеклась идеей «сразу же все проверить и все испытать». Судя по всему, она осознала вдруг, что действительно обладает невероятными магическими способностями и, очарованная открывшимися перспективами, бросилась в колдовство, как в омут. С головой.

Август ее понимал, как не понять! Кроме того, он ее любил. И, если этого мало, он не случайно добился успеха на научном поприще. Магистр, профессор… все эти звания не случайны. Стал бы и главой Коллегиум Гросса, если бы не происки врагов. Он любил и умел работать, не делая при этом особых различий между теорией и экспериментом. Легко увлекался и забывал о времени, усталости и голоде – обо всем вообще, когда перед ним вставала по-настоящему интересная научная задача. Вновь открывшиеся способности Теа относились как раз к этому типу проблем. Малоизвестные и практически не изученные, эти способности манили, увлекали, заставляли отбросить, как несущественные, любые возражения практического толка. Однако лучше все-таки быть живым ученым, чем мертвым, и об этой максиме Август, к сожалению, вовремя не вспомнил.

Исследования поглотили его целиком. Вопросы множились. Иногда их формулировала Теа, иногда – он сам. В каком объеме вина или воды графиня способна ощутить присутствие капли крови? А что, если вода будет морской или содержать ил? Сможет ли Теа отличить кровь Августа от своей собственной или от крови быка? А что она скажет относительно растворенных в вине ядов: способна ли Теа отличить один яд от другого?

– Да… – в очередной раз тяжело вздохнула уставшая и разочарованная результатами исследований Теа, – я смогу… могу… и все это не фейк! Но не обольщайся, Август, юзать этот девайс я не умею. Может быть, пока, а может быть, вообще. Он то работает, то нет. Один раз чувствую что-то, а в другой – пусто! Но твою кровь от крови Алессандро я отличила даже в коньяке!

– Вот-вот, – кивнул Август. – В коньяке. То есть в агрессивной среде, состоящей из виноградного спирта и множества примесей. Спирты, органические кислоты, этиловые эфиры, танин и дубильные вещества…

– К чему ты клонишь? – нахмурилась Теа.

– К тому, что ты, похоже, обладаешь одной из редчайших, даже среди колдунов, способностей. И это, душа моя, типичный темный дар – такой, что недвусмысленно указывает на твою истинную природу.

– Ну и какова же моя природа? – с видимым сомнением поинтересовалась Теа.

– Не уверен полностью… – дернул губой Август. – Надо еще проверить кое-что, но, судя по записям в древних книгах, когда-то, лет пятьсот назад, таких колдунов и колдуний называли «мастерами крови».

О мастерах крови было известно настолько мало, что кое-кто путал их с вампирами. Но, судя по тому, что знал Август, дело было в другом. У мастеров крови и вурдалаков и в самом деле имелись некоторые общие черты – ночное зрение, например, или способность определять по крови даже дальнее родство, – но в отличие от вампиров мастера являлись людьми и не нуждались в человеческой крови, хотя и могли, по словам средневекового германца, «поддаться соблазну», что бы это ни значило на самом деле. И магия у них была не вампирская, а человеческая, и, разумеется, это был чистейшей воды темный дар.

Все это и многое другое Август как раз и хотел рассказать Теа, но их прервали. На «всплеск» опасности, внезапно ударившей его в сердце, Август среагировал не раздумывая. Он даже не успел закончить начатую прежде фразу, а его шпага уже покинула ножны и на чистой интуиции – поскольку зрение не поспевало за быстрой, как мысль, магией – пыталась «нащупать» врага.

– …мастера крови, – сказал он, а в следующее мгновение парировал шпагой опасную атаку вражеского клинка.

Весьма быстро. Почти мгновенно, чего и следовало ждать от одного из лучших дуэльных бойцов Бургундского королевства. Вот только клинков, как он узнал в следующий краткий период времени, было три. Выпад первого убийцы Август парировал, по ходу дела уйдя – просто отступив в сторону, – и от второго противника. Однако третий убийца метил не в него. Он ударил Теа, а она, как видно, опасность ощутила слишком поздно. Ни свой корейский веер, ни спрятанный в складках юбки немецкий стилет Теа достать не успевала. Парировать выпад ей было нечем, и она сделала единственное, что смогла, находясь в невероятном цейтноте: развернулась к клинку убийцы правым боком. Им она и приняла удар.

Удар. Август уловил его на самой границе зрительного поля. Его собственный выпад. Вскрик женщины за плечом. Клинок Августа входит убийце примерно под одиннадцатое правое ребро. Взмах юбок теряющей опору Теа, замеченный Августом при развороте. Убита? Ранена? Но Август никак не успевает к ней на помощь, у него еще один противник, да и первый скорее ранен, чем убит. В общем, суета сует и кровавые слезы сердца. Нападавших он в конце концов убил, – двоих, поскольку третьего прикончил упавший с неба Кхар из рода Мунина, – но Тане ни Август, ни ворон помочь не смогли. Просто не успели. Получив удар шпагой в бок, женщина потеряла равновесие. Сделала несколько неуверенных шагов назад и свалилась в канал. Только брызги полетели, догоняя вырвавшийся из ее горла хриплый крик. Но даже эти подробности Август узнал практически задним числом, осознав и проанализировав обрывки впечатлений, подхваченных им в ходе короткого, но ожесточенного боя.

Впрочем, как ни скоротечна была эта схватка, к месту падения графини Август подбежал с опозданием. Пока бежал, чуть не умер от ужаса, но, к счастью, обошлось и для него, и для нее. Честно сказать, он ожидал худшего, однако, хвала богам, Теа выжила, и сейчас ее как раз вытаскивали из воды, но почему-то на противоположном берегу канала и метрах в двадцати от места, где она упала в воду. Так что пока он добежал до ближайшего моста, пока вернулся, Теа уже оказалась на берегу. Полусидела, опершись спиной на стену дома и пыталась остановить рукой текущую из раны кровь.

Август упал рядом с ней на колени и, не раздумывая, стал разрезать кинжалом корсет, иначе было невозможно добраться до самой раны. Судя по первому впечатлению, графиню спасли вставки из китового уса и передняя стальная планшетка[50] – бюск. Острие шпаги сначала попало в одну из вставок корсета, затем ударило в край бюска и пошло внутрь, прорезая лезвием другое ребро жесткости. Это, по-видимому, несколько притормозило движение клинка, который к тому же входил под углом, поскольку Теа не стояла на месте, а двигалась, отступая назад и разворачиваясь на ходу. Если бы не ворон, убийца ударил бы ее еще раз, но как только его атаковал Кхар, наемнику стало не до графини, а потом она и вовсе свалилась в канал. Так что ей скорее грозило утонуть, чем истечь кровью. Хотя крови она потеряла довольно много. И не случайно. Когда Август добрался до раны, он обнаружил довольно длинный вертикальный разрез. Неглубокий, но, скорее всего, болезненный, и, разумеется, он сильно кровоточил. Но это были уже сущие пустяки. Кровь Август остановил с помощью магии, а обеззараживал рану крепкой граппой, которую всюду носил с собой в крошечной серебряной фляжке.

– Ты как? – спросил зашипевшую от боли Теа.

– Хороший у вас тамада, – криво усмехнулась графиня, переходя на родной язык, – и конкурсы интересные[51]…

Глава 4

Левая рука тьмы

Грац, двадцать первое октября 1763 года

До Граца добирались долго. Начались дожди. Дороги раскисли. Лошади еле тащились, словно какие-нибудь худосочные клячи, а не запряженные цугом мощные арденцы. День зачастую походил на вечер. Ранние сумерки, где-то так. Настроение у обоих – но в особенности у Теа, – было нерадостное. Однако убивать их, похоже, перестали. Вернее, прекратились попытки отравить их или проткнуть холодным железом. Тем не менее оба – и Август, и графиня, – постоянно находились начеку. За едой и напитками следила Теа, а за дорогой – Кхар, ну и Август, разумеется, не дремал. Кое-какие приемы колдовства – например, обереги, охранные заклинания и прочие небесполезные в обиходе инструменты из арсеналов высшей и низшей магии, – действуют, по общему мнению, совсем неплохо. Если знаешь, конечно, чего ожидать. А вот с этим как раз все обстояло не так чтобы хорошо.

Август до сих пор не знал даже, на кого, собственно, объявлена охота. На него или на Теа, а может быть, и вовсе на них обоих. И это не говоря уже о том, что он и заказчика-то пока не вычислил. Кто? За что? Почему? Знал бы, соломки подстелил или еще что. Но, увы, не знал. А сил все эти заклинания отнимали немерено. Оттого, быть может, он с трудом сдерживал рвущуюся наружу злость, и единственным человеком, на которого не мог сердиться, перед которым пасовала даже его изначальная тьма, являлась Теа. Вот кому он готов был простить все на свете, кого опекал, кого – есть силы или нет – пытался поддержать.

«Такова жизнь, – вздохнул он мысленно, глядя на нахохлившуюся, закутавшуюся в меховой плащ женщину. – Не ведаешь, когда и где, не веришь, что такое возможно вообще, а потом раз – и все!»

Как ни странно, думал он сейчас не о смерти, а о любви, но так уж вышло, что его любовь по-настоящему открылась только в присутствии смерти. Когда обессилевшую от «переживаний» графиню доставили в гостиницу, и Август целиком увидел рану, нанесенную острием шпаги, вот тогда его и проняло. Как-то до этого момента он ни разу не думал о смерти как о чем-то реальном и возможном. Это, разумеется, странно для бретера и дуэлянта, но так все и обстояло. Даже на войне – а он по молодости лет участвовал в двух военных кампаниях во Фландрии и Брабанте – страх смерти, имея в виду настоящий осознанный страх, Августа не посещал.

Случалось, он тревожился и даже «трепетал» в преддверии тех или иных потенциально опасных обстоятельств – дуэль с сильным противником, штурм крепости, безумный эксперимент, – но труса не праздновал. Да и о смерти всерьез не размышлял. Вернее, если и размышлял, осмысливал и изучал – он ведь темный колдун как-никак, – то именно с профессиональной точки зрения. А вот на себя не примерял. Впрочем, он и сейчас за себя не боялся. Фатум. Чему быть, того не миновать. Но вот о Тане он в таком ключе думать не мог. Когда, освободив Теа от одежды, увидел рану целиком, так от страха за свою женщину едва не лишился чувств.

Если говорить начистоту, рана оказалась ерундовой. Глубокая длинная царапина. Даже зашивать не пришлось, одной магией обошелся, «склеив» края довольно редким «персидским» заговором. И тем не менее, представив, что и как могло произойти с Таней во время схватки, испугался так, что сердце пропустило удар. И вот это-то и стало приговором. Любовь оказалась на деле чем-то совсем не похожим на то, что он думал об этом чувстве прежде. Август ведь искренне считал, что раз уж объяснился женщине в любви, то, верно, и любит по-настоящему. А он Таню и замуж позвал, и был, между прочим, счастлив, получив ее согласие. Однако в том, что любит эту женщину, и в том, как сильно он ее любит, убедился только теперь, представив, что мог ее потерять. Так что все верно: думал о любви, а могло показаться, что о смерти.

– Холодно! – пожаловалась между тем Таня. – Все время мерзну. Напиться, что ли?

– Сейчас разгорятся дрова в камине, – утешил ее Август, – и сразу станет теплее.

Они только что добрались до Граца и заселились в лучшую гостиницу, какую смогли найти, опираясь на неверные воспоминания Августа. Однако даже здесь, в дорогой гостинице для «чистой» публики, не умели творить чудеса. В комнатах, которые снял Август, было холодно и сыро. Гуляли сквозняки. Впрочем, хозяин гостиницы старался как мог. Кроме камина, в котором понемногу разгорался огонь, в гостиную вскоре принесли две жаровни с раскаленными углями, а также киршвассер[52] и горячий, прямо из котла, бойшель – рагу из телячьих легких. Теа выпила стаканчик вишневого бренди, зачерпнула ложкой рагу, попробовала, поморщилась, но все-таки проглотила. Посмотрела жалобно на Августа:

– А чего-нибудь человеческого у них в меню нет?

– Сыр? – предположил Август, зная гастрономические предпочтения своей невесты.

– Пусть принесут сыр и ветчину, ну или колбасу какую-нибудь! – тяжело вздохнула женщина, проглотив еще одну ложку австрийского безобразия. – Нет, – сказала она твердо, откушав еще немного рагу из потрошков. – Так дело не пойдет! Налей мне еще водки, Август, а то меня сейчас стошнит!

– Сыр и ветчина? – переспросил присутствовавший при этом разговоре хозяин.

– Поленту[53] сварить сможете? – поинтересовалась разочарованная в жизни графиня.

– Не извольте беспокоиться… э?..

– Графиня, – подсказал Август, и колесо завертелось еще быстрее.

Слуги бегали как угорелые, багровый от натуги хозяин лебезил и предлагал услуги, Август наблюдал за Теа, а та, что характерно, получала от всей этой суеты неподдельное удовольствие. Ну и настроение заодно поднималось. И у нее, и у него. В результате еще через час, сытая (полента, желтый сыр и жирная ветчина!) и пьяная, графиня Консуэнская залезла в медную ванну с горячей водой и, блаженно вздохнув, улыбнулась Августу.

– Спасибо, Август! – благодарила она за то, что он подогрел ей воду. Та, что наносили в ведрах слуги, была едва теплая. – Так хорошо!

Вообще-то нагревать воду, особенно такой большой объем, не так уж просто. Не столько сложно технически, сколько отнимает слишком много сил. Поэтому маги – даже самые сильные из них – и в чайнике-то сами воду нагревают, только если нет иного выхода. Это касается и всех прочих бытовых заклинаний. Даже в дикой местности, где нет никого и ничего, выжимать воду из воздуха Август стал бы только от отчаяния. Неэффективно. Расход сил несопоставим с результатом. Легче, применив заклинание поиска, найти источник. Но сегодня, сейчас и – главное! – для Теа, Август готов был на все. И самое малое из этого всего – нагреть для любимой женщины воду в ванной. Но и Теа, уже кое-что успевшая узнать и о магии, и о колдунах, его «подвиг» оценила сполна.

– Спасибо, Август! – повторила она с благодарной улыбкой на губах.

– Наслаждайся! – хмыкнул Август. – Лично я согрелся от одного только твоего striptiza!

Стриптиз – еще одно новое слово, которому обучила его Таня. Впрочем, судя по некоторым намекам, одним раздеванием там дело не ограничивалось. Все-таки стриптиз – это скорее танец, чем прелюдия к совокуплению. Во всяком случае, так Август понял из сбивчивых объяснений красневшей, как маков цвет, женщины.

– Наслаждайся! – фыркнула в ответ Теа и oprokinula очередной стаканчик кирша. – Как думаешь, в кровати будет холодно или как? А то меня потянуло на подвиги, но traxatsya, когда ноги мерзнут, мне не нравится!

«Вот ведь, простите боги за выражение! – вздохнул мысленно Август. – Какой она все еще ребенок! И это в девятнадцать-то лет?!»

Тут, на беду или, напротив, к счастью, делать было и вовсе нечего. Ребенок и есть. Такой склад характера, такое воспитание, такой, судя по всему, жизненный опыт. То робеет и стесняется, как юная девушка из провинции, то блажит, как последняя светская стерва. Но и то и другое выходит у нее неподдельно хорошо. И трепетная лань, и темная колдунья – обе смотрятся органично и производят неизгладимое впечатление.

– Хотел тебя спросить…

На самом деле этот вопрос вертелся у него на языке с того дня, когда после ночи любви она рассказала ему о себе правду. Тогда у него возник мгновенный образ той Тани, какой она была «где-то там», пока не стала Теа д’Агарис.

– Спрашивай…

– У себя там, тогда… – Удивительно, но он смутился и сам не мог бы объяснить, с чего вдруг. – У тебя были голубые глаза и черные, коротко остриженные волосы? – решился наконец, Август.

– Да, – удивилась Теа, прекращая блажить. – А ты откуда знаешь?..

Похоже, он сумел ее удивить.

– Очки в тонкой серебряной оправе? – продолжил Август, описывая ту странную, похожую на мальчика девушку-подростка, которую увидел мысленно, слушая рассказ Тани. – Толстые линзы…

– Ты… Как ты сумел?.. – растерялась Теа.

– Не знаю, – признался он, очарованный мгновенным постижением истины. – Но, похоже, ты иногда не только берешь чужое, но и отдаешь свое. Проецируешь образы вовне. Во всяком случае, когда ты рассказывала о себе прежней, я неожиданно увидел тебя именно такой…

Грац, двадцать второе октября 1763 года

Никаких безумств ночью не случилось. Таня-Теа приняла на грудь слишком много крепкого алкоголя и попросту уснула, едва успев положить голову на подушку. Даже не разделась. Как была во фланелевой ночной рубашке, теплой фуфайке и кашемировом шлафроке, так и заснула. Август не удивился. Так много Таня не пила за все время их знакомства. Но, возможно, все дело было в усталости, расшатанных нервах и ошибочной оценке своих возможностей, что иногда случается не только с юными леди, но и с молодыми людьми. Так что ночи любви не получилось, даже если, нежась в ванне, Теа что-то такое и планировала. Что уж говорить об исступленной страсти… Август, однако, не расстроился. Бывает, что уж тут! Накрыл женщину пуховой периной и сам вскоре оказался рядом. Почувствовал идущее от Теа тепло и провалился в сон.

А с утра они отправились гулять по лавкам и мастерским ремесленников. Не то чтобы Августу это нравилось, но он не смог отказать спутнице, тем более это был и не каприз вовсе, а суровая необходимость, диктуемая привходящими обстоятельствами. Теа все это ему объяснила быстро и доходчиво. Гардероб, пошитый в Генуе, да еще и в теплое время года, плохо подходит для путешествия поздней осенью, тем более в горах Восточных Альп. С этим не поспоришь. Август, собственно, и не возражал. Он был внимателен к пожеланиям графини, терпелив и в целом благожелателен. Но кроме того ему было просто любопытно, что еще учудит женщина, перенесшаяся сюда из совсем другого мира.

В современной моде и требованиях хорошего тона она худо-бедно уже разобралась. И сама не дура, и наследие дамы Браганца помогло. Так что проблем с выбором нарядов, их фасоном и отделкой у Теа не возникало. Зато обнаружились удивление и недоумение «глупостью людей и нерациональностью их мышления». Как понял Август, проблема прежде всего касалась нижнего белья, но ее Теа разрешила еще в самом начале своего активного существования в этом «дивном новом мире»[54].

– Ходить с голой попой, – объяснила она Августу, – это для шлюх, ты не находишь?

Август не находил. Напротив, в Бургундии и итальянских государствах укороченные панталоны под нижней юбкой носили только женщины легкого поведения. Но Таня об этом и слышать не желала.

– Ко мне под юбку никто не заглядывает, а без trusov ходить я не буду! Да и за придатки обидно!

Так в ее гардеробе появились короткие шелковые и батистовые штанишки, которые она упорно называла трусами. Как ни странно, в этих своих трусах и в бюстье, прикрывавшем и поддерживавшем грудь, Теа не стеснялась появиться и перед Августом, тогда как нагой или в одной лишь тонкой ночной сорочке до последнего времени видеть ее ему не приходилось. Еще одним любопытным изобретением – он узнал о нем от Маленькой Клод – стали пришитые снизу к корсету тесемки, к которым с помощью крохотных пряжек крепились шелковые чулки. Серебряные пряжки изготовил ювелир, а уж служанки озаботились нашить их на края чулок. Получилось умно и удобно. Это смог оценить даже Август, вспомнив по случаю, что лет триста назад подобным, хотя и более примитивным способом мужчины подвязывали к поясу шоссы-чулки.

Несколько позже, возжелав ездить верхом в мужском седле, Теа сшила себе длинные, по щиколотку кальсоны из плотного шелка и сделала удобные для верховой езды разрезы на юбках. Теперь же очередь дошла до зимнего комплекта. Поэтому у невероятно удивленных портных и модисток были заказаны шерстяные и замшевые узкие рейтузы наподобие рейтарских штанов, шерстяные вязаные носки и короткие чулки из лисьего меха, чтобы поддевать их в заказанные здесь же, в Граце, замшевые и юфтевые сапожки на высоких каблуках.

В трех километрах от деревни Пингау, двадцать седьмое октября 1763 года

– Давай остановимся, – неожиданно предложила Теа, и в самом деле останавливая коня. – Место просто идеальное!

– Идеальное для чего? – Иногда он понимал ее с полуслова, а в другой раз, как, например, сейчас, – не догонял, если воспользоваться еще одним странным словосочетанием из лексикона Тани.

– Хочу кое-что проверить.

О том, что так на вопросы «доброжелательного» собеседника воспитанные женщины не отвечают, Теа или забыла, или не знала вовсе, потому что не желала об этом знать. Ну что это за ответ, ради всех добрых духов! Проверить что?

– Ни в чем себе не отказывай!

Боги, я скоро не только говорить, но и думать начну на ее манер! Заразительны не только дурные привычки, но и стиль мышления. Вот только, по идее, влиять на нее должен он, и вроде бы даже влияет, если судить по результатам. Но и Теа, как видно, влияет на него тоже, и от этого никуда уже не денешься.

Что ж, коли ей захотелось сделать привал – остановились. Стреножили лошадей, перепоручив их заботам кучера и грума. Отошли от дороги и неторопливо поднялись на невысокий холм. Вид отсюда открывался просто замечательный. Горный пейзаж, окрашенный в краски осени, под голубым прозрачным небом. Даже солнце светило не по-осеннему приветливо.

– Хорошее место! – огляделась Теа. – Доставай трубу, Август! Пожалуйста!

«Что ж, – мысленно пожал плечами Август, – отчего бы и нет? Если женщина просит, да еще и так вежливо… Все равно скоро станет понятно, что она задумала!»

Задумки Тани порой бывали весьма оригинальными, но никогда – бессмысленными. Сейчас, например, Август доставал из висевшего на плече кожаного тубуса зрительную трубу с двадцатикратным увеличением. Таня называла ее богемской[55], хотя и не объяснила почему. Но суть не в этом, а в том, что труба, на непросвещенный взгляд Августа, являлась практическим инженерным шедевром, от начала и до конца рассчитанным и созданным ею самой.

– Итак? – повернулся он к Теа, одновременно раздвигая трубу.

– Заинтригован? – Сейчас перед ним была Теа д’Агарис. Что бы она ни говорила, какой бы лексикой ни пользовалась, перед Августом стояла графиня Консуэнская.

– И ты еще спрашиваешь? – улыбнулся он, сразу же забыв о раздражении и всего лишь наслаждаясь моментом.

– Потерпи, пожалуйста! – попросила женщина.

А что еще ему оставалось?

– Ладно, – кивнул Август, соглашаясь. – Что я должен сделать?

– Найди мне пять случайных мест в радиусе километра-полутора, – попросила Теа. – Единственное условие – там не должно быть много растительности. Лесной пожар в мои планы не входит.

«Пожар? – искренне удивился Август. – А это тут при чем?»

– Пять, – подтвердил он вслух. – Что ж, приступим!

– Только на возвышенностях или в низинах можно тоже? – спросил через минуту, осмотрев пейзаж.

– Не важно! – отмахнулась Теа. – Главное, чтобы в пределах прямой видимости.

Итак, ей нужны пять точек в пределах прямой видимости и на удалении до полутора километров. Без угрозы пожара. Это стоило бы обдумать, поскольку не имело никакого разумного объяснения. Зажигать свечи Теа научилась всего три месяца назад. Расстояния в этом случае были просто смешные – несколько метров, никак не более. То же самое верно и для каминов. Сжигать дрова в одной безумной вспышке она в конце концов перестала. Но по-прежнему зажигала их разом все, что вроде бы и неплохо, но не сказать чтобы сильно хорошо. Вот и думай теперь, что она задумала на этот раз, да еще на таких дистанциях…

«Посмотрим! Наверняка что-нибудь да случится!»

Август довольно быстро нашел и показал Теа те несколько мест, которые подходили под ее требования. Два на расстоянии чуть меньше километра и еще одно – как раз в озвученных ею полутора километрах.

– Отлично! – похвалила Теа, изучив указанные Августом ориентиры. – Но мне нужны еще две точки.

Что ж, надо – значит, надо. И ведь она изначально просила не три, а пять. Август добродушно пожал плечами и быстро нашел для Теа еще два ориентира.

– Достаточно?

– Вполне!

Женщина повернулась вокруг себя, быстро, но внимательно рассматривая предложенные Августом цели. Затем остановилась, закрыла глаза, и… Ну что сказать: удивила так удивила. Август смотрел на дерево, одиноко стоявшее рядом с каменной осыпью, и потому уловил момент, когда от Теа к сосне стремительно метнулось нечто крохотное, похожее на одну из тех искр, что взлетают над горящим костром. А в следующее мгновение дерево вспыхнуло, как свеча, а ведь расстояние между ним и Теа было никак не меньше полутора километров.

– Великие предки! – только и смог произнести пораженный этим зрелищем Август. – Как ты это?..

Но прежде чем озвучить свой вопрос до конца, он повернулся на месте и один за другим увидел еще четыре костра. Где-то горел отдельно растущий, похожий на пихту куст, где-то дерево – сосна или бук, – а где-то просто земля, покрытая увядшей травой, но, к счастью, огонь во всех случаях был локализован на ограниченной территории, что не позволяло случиться лесному пожару. Видимо, об этом и предупреждала Теа, когда объясняла требования к ориентирам, которые должен был найти для нее Август.

– Теа!

У Августа просто не было слов. Женщина, которая еще недавно не могла толком зажечь огонь в камине, сейчас продемонстрировала невероятный потенциал в области боевой магии. Пять «выстрелов», произведенных одновременно по пяти мишеням, находящимся в пяти разных точках и на разном удалении от нее! Пять «выстрелов» вслепую, ведь Теа поразила мишени, закрыв глаза. Пять горячих импульсов, наводящих на мысль о чем-то вроде заклинания aliquid igni tractare[56], которого Теа пока еще не знала и знать не могла в силу высокой сложности аркана…

Боги, да что же она такое?!

– Что ты сделала? – спросил он вслух.

– А что я сделала? – удивленно округлила женщина невинные глаза.

– Ох, Август, ты не представляешь, что я сделала! – сказала она через мгновение, явно довольная произведенным эффектом. – Я построила двойную пентаграмму Декарта, изменила направления лучей и насадила весь этот девайс на ось горячего потока!

Звучало как бред, но, зная Таню, Август догадывался, что это не бред, а всего лишь трудности перевода. Ей просто не хватало образования и подходящих слов, вот и несла порою откровенную чушь.

– Постой, Теа! – попросил он женщину. – Давай по порядку. Что ты имеешь в виду, когда говоришь о пентаграмме Декарта?

– Как что? – удивилась женщина. – Ты же сам мне показывал. У тебя в кабинете штук семь таких есть. Разных!

Итак, он не ослышался. Речь действительно шла об обереге, имеющем форму двояковыпуклой линзы с выгравированными на обеих ее поверхностях абсолютно одинаковыми – «отраженными» – пятиконечными звездами, соприкасающимися лучами по краю. Однако оберег – это материальный носитель магии, а Теа явно говорила о некоем ментальном аркане.

– Отлично! – кивнул Август. – Теперь объясни, пожалуйста, где ты построила эту пентаграмму?

– Как где? – удивилась вопросу Таня. – Тут!

И она постучала костяшками пальцев по своей голове.

– То есть ты вспомнила, как выгладит пентаграмма Декарта, и?.. – подсказал Август.

– Вспомнила? – нахмурилась женщина. – Бред какой-то! Что я, не знаю, как выглядит линза Декарта? Август, я ее собрала! Построила, вписав в плоскость симметрии еще одну – третью – звезду! Понимаешь? Третья пентаграмма! Вот в чем фокус!

Боги, о чем она говорит!

– Объясни мне еще раз, где ты ее собрала? – терпеливо попросил Август.

– Что значит «где»? – Теа смотрела на него в полном недоумении. – Там же, где и всегда! В виртуале! Я там всегда все делаю!

Глупая ситуация. Стоят двое взрослых людей посредине Восточных Альп и ведут беседу о всякой зауми, если снова воспользоваться одним из образных выражений Татьяны. А вокруг них – где ближе, где дальше, но все равно далеко – догорают костры, зажженные странной магией женщины, пришедшей из иного мира.

– Что такое «виртуал»? – Август вроде бы уже слышал это слово из уст Тани, и неоднократно, но она произносила столько разных слов, что о значении многих из них он даже не спрашивал.

– Виртуал? Хм… – задумалась Таня. – Идеальное пространство, так, наверное! Оно не тут, – обвела она жестом окружающий их пейзаж. – Оно в голове.

– Поле воображения? – предположил Август.

– Нет, – покачала головой женщина. – Виртуал по-своему тоже реален. Это там, где магические потоки…

«Час от часу не легче! – возмутился в душе Август. – Я же ей объяснял!»

Но вслух он этого не сказал.

– Ты хочешь сказать, что ты видишь магические потоки в этом твоем виртуале, так?

– Ну, естественно, вижу! Они же там и находятся! Входишь в виртуал, и пожалуйста! Хочешь увеличивай, хочешь уменьшай! А если мешают, можно вообще перевести в «фон» или в сторону сдвинуть…

Все это было настолько глупо, что, не знай Август Таню так, как он ее знал, подумал бы, что говорит с полной дурой.

– Таня, – попробовал он объяснять заново, – потоки не находятся где-то, они нигде. Ну то есть они существуют, разумеется, но их внешний вид – это наш способ их объективировать. Мы их визуализируем, когда нам это требуется. Особенно когда учимся, но чем дальше, тем реже. С абстракциями работать не в пример эффективнее!

– Странно, – криво усмехнулась в ответ женщина. – Я их постоянно вижу. Как ты мне их показал, так и вижу. И это место, где они… Надо что-то сделать – и я сразу там…

Это было невозможно. Так не делал никто, и не потому что трудно или еще что, а потому что невозможно. Не было такого места – реального или идеального, – где бы магические потоки существовали как объективная реальность, данная человеку в ощущениях.

– Теа, – попробовал он снова, – это не место. Это просто наше воображение. Пользуясь воображением, мы визуализируем абстрактные идеи, для которых нет вербальных форм, или вытаскиваем из памяти знакомые нам образы. Иногда придумываем новые, и только от таланта зависит, сколь сложным будет этот образ…

– Ну а я что делаю? – удивленно посмотрела на него женщина. – Пусть будет поле воображения. А я называю это «виртуал». Эта реальность похожа на виртуальное пространство с трехмерной сеткой координат. Если я хочу, то вижу потоки. Если не хочу – мешают или что – убираю их с экрана….

– Прости, что ты делаешь?.. – не понял Август.

– Ох ты ж! – всплеснула руками Теа. – Ну я и дура! Прости, Август! Ты же не работал с компами! Представь, что поле воображения – это не что-то мгновенное, а нечто постоянное. Вот у меня оно уже есть. Я его просто привязала к месту, где вижу потоки… Впрочем, ты мне уже говорил, что их нигде нет… Но извини, Август, я их все-таки вижу!

Она их видела. Августу трудно было это принять, но он готов был попробовать.

– Я о таком даже не слышал, – признал он. – И не читал нигде. Честно говоря, мне такое и в голову не приходило.

Не приходило в голову. Да и как бы могло быть иначе? Таня была другой, о чем он очень часто просто забывал. Однако так все и обстояло и касалось не только бытовых привычек и культуры. Магия у нее, судя по всему, тоже была иной. Инаковость Тани, скорее всего, коренилась в ее разнообразных познаниях и странном опыте человека из мира, не знающего магии, но способного заменять волшебство наукой и техническими устройствами. Мир Августа тоже знал технику и науку. И это были те же самые математика, оптика и механика, что и в мире Тани. Но магия – это нечто другое. В одном мире она есть, а в другом вроде бы нет. И это многое объясняет. Опыт работы с магией, как и восприятие колдовства, у них с Таней разные. Странно, что Август понял это только сейчас. Но, слава богам, все-таки понял.

Многое из того, что было знакомо и привычно Августу с детства, Таня видела и понимала по-своему, совсем не так, как видел и понимал это Август. И в рамках этого своего «нездешнего» видения она оказывалась способна на совершенно невероятные вещи, никак не сопоставимые с ее реальным уровнем знания магии и ее умением эту магию применять. Верно и обратное. Сейчас Август начал наконец понимать, отчего одни области магии давались Тане легко, а другие – нет. Везде, где магия приближалась к науке – алхимия, фигуративная и объектная гоэтия, начертание и расчет гороскопов, – женщина продвигалась на удивление быстро, легко запоминая схемы, пентаграммы и графические заклинания. А вот вербальная магия давалась ей с трудом, и прогресс в ней, точно так же, как и в искусстве визуализации – как понимали визуализацию Август и другие волшебники, – был крайне медленным. И уж точно не впечатляющим. А все дело, как выяснялось, в некоторых культурных различиях, на первый взгляд несущественных, но на самом деле фундаментальных.

Вена, двадцать восьмое октября 1763 года

В Вену Теа въехала в карете, хотя значительную часть пути между Грацем и столицей Священной Римской империи проделала верхом, сопровождаемая огромным вороном, присаживавшимся изредка к ней на плечо. К слову сказать, непростое испытание – имея в виду ворона, а не лошадь, – даже для такой сильной женщины, как графиня Консуэнская. Вороны и вообще-то птицы довольно крупные, а в Кхаре не меньше трех килограммов живого веса, да и крылья – больше метра в размахе – мешали ему с комфортом устроиться на плече женщины. Опять же когти. Из-за ворона Тане пришлось испортить дорожный плащ, пришив на левое плечо – ворон предпочитал именно эту сторону – обширную кожаную заплату. Но зато на всех встречных всадница и ворон неизменно производили самое сильное впечатление, да и Кхару, как выяснилось, необходимы были, хотя бы изредка, подобные сеансы единения, чтобы укрепить ментальную связь с Теа. Однако для столицы империи такой въезд представлялся чрезмерно экстравагантным, если не сказать экзотическим. Поэтому никаких птиц и верховых лошадей: карета, запряженная четвериком и украшенная графским гербом, тяжелое зимнее платье и плащ с меховым подбоем. Но и то сказать, в Вену они прибыли отнюдь не инкогнито. Их встречали серьезные люди, посланные навстречу еще более серьезными людьми. И разместили их, надо отдать должное, со всем возможным уважением и комфортом во дворце Кауниц, принадлежавшем ныне князю фон Эггенбергу. Дворец Августу понравился. Во всяком случае, архитектура высокого барокко его впечатлила. Впрочем, об уюте, как обычно, речи не шло. Торжественно, просторно, холодно и гулко.

– Готично, – определила это все Теа.

Август попытался было объяснить спутнице разницу между итальянским барокко и пламенеющей готикой. Но Теа лишь взглянула на него из-под ресниц, обдав волной холодной зелени, фыркнула и потребовала у мажордома огонь в камине, раскаленные угли в жаровнях и много-много – «Вы ведь понимаете значение этого выражения?» – очень горячей воды.

– Горячей! – повторила она. – Вы понимаете мой немецкий?

«Вот же ведьма!» – с удивившим его самого восхищением признал Август и более ни во что не вмешивался. Ему было любопытно, что еще потребует Теа. Но главное – как.

А она вела себя именно так, как, верно, и повела бы себя в подобной ситуации Теа д’Агарис. Осмотрела спальню – массивная кровать под тяжелым балдахином, козетка и бержер[57] в изножье, пара ковров на полу, шпалера на стене, трюмо и легкие полукресла, – посетовала на цветовую гамму: «Не люблю пастельные тона!» – и сквозняк: «Брр! Как холодно!» – и, бросив нечто пренебрежительное типа: «Скромненько, но чистенько», – пошла критиковать остальные помещения. В конечном итоге ей ничего не понравилось, хотя на вкус Августа принимали их едва ли не по-королевски. Впрочем, кое-что ей все-таки пришлось по сердцу, и Август совсем не удивился, узнав, что речь идет о медной ванне с колонкой для подогрева воды и унитазе со сливом[58]. Женщина умела ценить удобства и не раз сетовала Августу, что на его вилле даже уборной человеческой нет. Зато была ванна. Возможно, не такая роскошная, как во дворце Кауниц, но тоже неплохая.

Вот в ванной комнате они и встретились спустя два часа. Когда Август вошел в эти небольшие покои, где рядом с разожженным камином стояла потрясающе красивая медная ванна в футляре из резного дерева, Теа – по словам ее камеристки Маленькой Клод – уже минут десять как блаженствовала в горячей воде. И не просто в воде. Судя по ароматам, витавшим в жарко протопленном помещении, Теа не только набросала в ванну сушеных лепестков роз, но и добавила травяное зелье, варить которое Август ее, собственно, и научил.

«Ромашка, лаванда, липовый цвет…» – одобрительно кивнув, Август прикрыл за собой дверь и присел в поставленное рядом с ванной полукресло.

– Не помешаю?

– Ты уже здесь, – не открывая глаз, лениво ответила женщина.

Из ванны, прикрытой резной крышкой, видна была только ее голова, покоившаяся на краю подстеленной простыни. Лицо спокойное, можно сказать, умиротворенное. Дивной красоты лицо. И все-таки сейчас оно и вполовину не было столь же привлекательным, как тогда, когда в нем проявлялись черты характера Татьяны. Ее настроение. Ее ум и талант. Графиня Консуэнская – признанная красавица, но любил Август все-таки не ее, а Таню.

– Мне только что сообщили, что эрцгерцог посетит нас уже сегодня вечером, – сообщил он женщине. – Ближе к ночи. Так легче соблюдать приватность. Все-таки он публичное лицо.

– Нетерпеливый какой…

– Ты должна его понять…

– Ты ошибаешься, Август, – возразила женщина, по-прежнему не открывая глаз. – Я никому ничего не должна. По факту я умерла. Причем дважды. Ты же понимаешь, что не смог бы вытащить мое Я из живого тела? Ведь так?

Что ж, Август уже думал об этом, и не раз, хотя с Таней они этот вопрос ни разу не обсуждали. Ни он, ни тем более она никакого удовольствия от «смакования этих грязных подробностей» не получили бы. Однако же факт: скорее всего, Таня действительно умерла там и тогда, когда и где она жила до того, как стала графиней Консуэнский. Впрочем, Теа тоже умерла. Но если обе они умерли, кто же тогда принимал сейчас ванну?

– Однако сейчас ты жива, – возразил Август. – И как у любого живого человека, у тебя есть интересы.

– И потребности…

– И потребности, – усмехнулся Август, представив вдруг эти ее потребности. – Но сейчас мы говорим об интересах, которые, если подумать, суть те же потребности.

– Мой интерес – жить долго и счастливо, – улыбнулась Теа, приоткрыв один глаз. – Да ладно тебе, Август! Не надо кукситься! Вылечим мы твоего эрцгерцога! Или нет… Посмотрим… Поглядим… Авось да и получится…

Прежде Август с эрцгерцогом лично не встречался и ничего о нем не знал – ни хорошего, ни плохого, кроме того что Леопольд Бабенберг – член императорской фамилии. Встретившись же с ним этим вечером во дворце Кауниц, Август пришел к выводу, что ничего на свете не случается без причины. И отсутствие славы в том числе.

«И это будущий император?» – покрутил он мысленно головой, рассматривая эрцгерцога, расположившегося в кресле напротив.

Леопольд оказался бледным худым мужчиной лет тридцати с блеклыми «рыбьими» глазами и невыразительными, какими-то стертыми чертами лица. Голос тихий, интонации не выражены. Речь правильная, но тоже какая-то неживая, бесцветная.

«Впрочем, это не мой кронпринц! – решил Август, получив первое впечатление о Леопольде Бабенберге. – Вот пусть у австрийцев голова о нем и болит! А мне лишь бы проклятие с этого гения снять, а дальше – хоть трава не расти!»

Однако чем дольше он беседовал с эрцгерцогом и князем фон Эггенбергом, тем более сложной казалась ему стоящая перед ним и Теа задача. Проклятие, каким увидел его Август при поверхностном изучении, предстало перед его внутренним взором неким аморфным темным пятном. Чем-то вроде туманного образования сродни грозовому облаку. Но только очень маленькому облаку, если здесь вообще уместно такое сравнение. Проклятий такого типа Август в своей практике не встречал, хотя и знал из литературы, что они существуют. Он сомневался даже, что смог бы наложить на кого-нибудь такое сложное заклятие. А раз так, то и снять его с Бабенберга будет отнюдь не просто.

Как она сказала: «Посмотрим… Поглядим… Авось да и получится»? Возможно, так оно и есть!

– Где же графиня? – не выдержал наконец президент тайного совета Священной Римской империи.

Вопрос был задан вежливо, но выдавал чувство раздражения, охватившее князя после получасового напряженного ожидания «главной виновницы торжества».

– Вы же понимаете, князь, – мягко улыбнулся Август в ответ, – графиня не может выйти к таким гостям, как вы и эрцгерцог, не приведя себя в порядок. А мы только что с дороги…

Прозвучало примирительно, имея подтекстом, спрятанным в одной лишь интонации, сакраментальное: «Женщины! Что с них взять!..»

– Да, разумеется, – кивнул князь.

– Еще вина? – вежливо поинтересовался Август, с трудом поймав взгляд эрцгерцога.

– Вина? – Казалось, Бабенберг витает в облаках.

М-да…

– Добрый вечер, господа!

Женщине снова удалось его удивить. Каким-то неведомым образом она вошла в гостиную, не обнаружив заранее своего присутствия за дверью. Да и дверь открылась как-то подозрительно бесшумно. При этом Август не уловил даже «отзвука» волшебства. Все происходило настолько естественно, что даже у него, на опыте познавшего впечатляющую материальность графини, начинало закрадываться сомнение в ее физической реальности.

Дух или призрак… Как-то так!

Между тем Теа приблизилась к поднявшимся из кресел гостям, наградила их милой улыбкой, позволив церемониально поцеловать ей руку, представилась эрцгерцогу и, не на шутку удивив Августа, неожиданно предложила:

– Что ж, давайте перейдем к делу! Ваше высочество, не могли бы вы пройти в центр комнаты?

– Я эрцгерцог, а не кронпринц, – без лишних эмоций поправил ее Бабенберг, выполняя тем не менее ее пожелание.

– Хорошо, – покладисто согласилась Теа. – Прошу вас, ваша светлость.

И она указала эрцгерцогу, где именно хотела бы его видеть.

– Вы что-нибудь видите, мой друг? – спросила она Августа, не выдавая своего напряжения или неуверенности.

К удивлению Августа, сейчас она была совершенно спокойна и на губах ее играла ироничная улыбка, от которой, впрочем, мороз по коже продирал.

– Нечто похожее на грозовое облако за спиной эрцгерцога, – озвучил свои впечатления Август, знавший, что Теа ничего этого видеть не может.

«Но как играет! – восхитился он, наблюдая за женщиной. – Какова актриса!»

– Облако, – кивнула она. – Облако – это хорошо. Вернее, плохо…

Она задумчиво обошла эрцгерцога, словно бы рассматривала что-то, не видимое никому, кроме нее одной, ну и Августа за компанию.

– Присядьте, ваша светлость! – разрешила она наконец, как если бы была вполне удовлетворена результатами «обследования». – Мне потребуется некоторое время, чтобы подготовить кое-какие инструменты, необходимые для дальнейшего исследования. Но не волнуйтесь, это недолго. Максимум десять минут.

То, чем занялась женщина после этого, могло бы ввергнуть Августа в изумление, если бы не состоявшийся накануне разговор о различиях в восприятии магии и способах обращения с ней.

Теа вышла из комнаты, но ненадолго. Она вернулась уже через несколько минут, принеся с собой кожаный несессер, в котором обычно держала свои туалетные принадлежности: расчески и щетки для волос, зеркало на длинной ручке, заколки и прочую женскую ерунду. Сейчас, однако, она извлекла из шкатулки совсем другие вещи, и Август понял, чем она занималась в своих апартаментах все эти незапланированные полчаса. Она не терпение гостей испытывала, а готовилась к колдовству на свой манер, и Августу стало вдруг просто интересно, что еще она могла придумать. Сам он собирался решать проблему эрцгерцога по старинке, но не захотел мешать Теа попробовать что-нибудь новенькое. И она не заставила себя ждать.

Первым делом она достала из несессера пенал с гравировальными инструментами и собирающую плоско-выпуклую линзу фламандской работы. Затем, закрепив линзу в ювелирных шаровых тисках так, чтобы она лежала плоской стороной вверх, Теа взяла малку[59] и алмазные циркуль и штихель и начала уверенной рукой наносить на стекло черты и окружности. Она молчала. Молчали и все остальные, включая Августа, завороженно следившего за ее работой. Что именно она делает, он понял только через несколько минут. Теа гравировала на стекле девятиугольник – эннеаграмму семи планет, состоящую из трех треугольников, объединенных в круг. Честно говоря, он не совсем ясно представлял себе цель этой работы, как не понимал и того, зачем Теа вообще взялась за гравировку именно сейчас, на глазах у «заказчиков». Но, разумеется, Август промолчал. А Теа, достаточно быстро справившись со своей требующей невероятной точности работой и достав остро оточенные восковые мелки, принялась наносить на стекло семь планетарных знаков.

– Ну вот, – сказала она, завершив приготовления. – А теперь посмотрим на проклятие поближе.

Теа вынула линзу из креплений и, развернув ее выпуклой стороной к Бабенбергу, прищурилась, вглядываясь во что-то видимое только ей одной, если, разумеется, она действительно что-то там видела.

– Что ж, – сказала она через минуту, – даже не знаю, что вам сказать, господа. Почерк, возможно, мой. Заклинание это я когда-то накладывать умела. Скорее всего, смогу и сейчас. Ума не приложу, чем уж таким оскорбил меня ваш предок, ваша светлость. Просто не помню. Но если это и в самом деле была я, оскорбление должно было быть воистину вселенских масштабов…

Все это Теа высказала ровным спокойным голосом с минимумом необходимых эмоций.

– Что за проклятие? – неожиданно спросил эрцгерцог.

– Нехорошее проклятие, – дернула губой женщина. – Называется «Левая рука тьмы»… И снимать его, скорее всего, придется за один раз. Если вообще получится…

– Но у вас же получится, графиня? – забеспокоился фон Эггенберг.

– Не знаю, – пожала плечами Теа. – Попробую. Но очевидно, что пробовать станем не сегодня и не завтра. Мне нужно прийти в себя, отдохнуть, подумать…

– А скажите, князь, – спросила она через мгновение, резко меняя тему разговора, – у вас, в Вене, есть опера?

Глава 5

Темная колдунья

Вена, двадцать восьмое октября 1763 года

– Могу я узнать, беллиссима, что это было?

Разговор происходил поздно вечером в спальне Теа. Август, правда, некоторое время колебался, стоит ли так откровенно давить на женщину, на которой формально еще не женат, но потом решил, что желания их обоюдны, и все-таки пришел в ее апартаменты. Стоит заметить, что все это было ему внове: и колебания в таком простом деле, как постель, и забота о странных и непривычных переживаниях женщины, с которой вообще-то провел уже вместе не одну ночь. Тем не менее так все и обстояло, как бы противоестественно это ни выглядело в его случае. Ведь, как ни крути, по факту Август являлся темным колдуном со всеми следствиями, вытекающими из этого непростого обстоятельства.

Впрочем, он напрасно волновался. Таня его приходу обрадовалась и даже без стеснения поторапливала, открыто проявляя свое нетерпение, пока он сбрасывал шлафрок, освобождался от ночной рубашки и залезал к ней под одеяло. А там, в жаркой мгле под балдахином, она ему и слова вставить не позволила, с ходу запечатав рот страстным поцелуем. Надо отдать ей должное, временами Теа демонстрировала такую откровенную силу желания и такую беззастенчивую готовность удовлетворить это свое желание любыми, в том числе и самыми экзотическими способами, что даже Августа пробирало. А ведь он не мальчик и много чего успел испытать за свою достаточно долгую жизнь. Вот и сейчас, решив для себя, по-видимому, что прелюдия при первом приступе является излишней роскошью, она сразу же перешла к делу. И Август, не успев даже толком сообразить, как и когда, оказался сразу же в ней и на ней, и все последующие его действия тоже диктовались не столько его мужской природой, сколько азартом и потребностями его партнерши. Он, впрочем, не возражал. О такой буре и таком натиске настоящий мужчина может только мечтать, даже если не столько берет женщину, сколько позволяет ей отдаваться как ей хочется и можется. В любом случае ночь только начинается и он еще успеет проявить свое мужское начало не раз и не два, если боги, разумеется, не решат иначе. И вот если все сложится, как и должно, тогда уже будут и долгие ласки, и бешеный гон, когда правила игры будет задавать уже он сам.

Однако едва схлынула первая волна, Август решил вернуться все-таки – пусть и ненадолго – к событиям прошедшего вечера. Его живо интересовало, что, как и для чего делала Теа на встрече с эрцгерцогом. Отсюда и вопрос:

– Могу я узнать, беллиссима, что это было? – спросил он, и, что характерно, Таня поняла его верно, отнеся вопрос к ее «колдовству» с геометремой, начертанной на линзе оптического стекла, а не к тому, что происходило между ней и Августом всего лишь несколько минут назад.

– Ты книгу, которую я купила в Венеции, читал? – вопросом на вопрос ответила женщина и чуть-чуть пошевелилась, удобнее устраиваясь на его широкой – «Ну ты и качок!» – груди.

– Сама знаешь, читал, – не без удовольствия провел он ладонью по ее спине от плеча и вниз.

– Раздел «Геометремы и нумерология», параграф третий, мне кажется… – Она чуть приподняла голову, так что Август ощутил ее дыхание у себя под челюстью. – Мне замурлыкать?

– А ты не хочешь? – улыбнулся Август, завершая движение где-то сильно ниже талии. – Параграф три… Постой-ка! Он называется «Прозрение истины»…

– Не останавливайся! – «мурлыкнула» Теа. – Но я имела в виду не текст этого риттера, а собственноручные записи Теа д’Агарис…

«Теа д’Агарис… Вот как!» – Получалось, что именно личные записи колдуньи Август и не прочел. А отчего так, даже вспомнить теперь не мог. Текст риттера Иеронима фон Вейгена помнил, а заметки Теа д’Агарис – нет. Заклятие на них наложено, что ли? Возможно, что и так.

«Но Теа их увидела и прочла. На нее, выходит, заклятие не подействовало!»

– Ты прочла? – спросил он, медленно и нежно возвращая руку к ее плечам.

– Прочла, – подтвердила Таня, снова поерзав на его груди. – Там, видишь ли, речь как раз о том проклятии, которое она наложила на эрцгерцога Альбрехта. «Левая рука тьмы» – это, по-видимому, ее ноу-хау. Вот его она и применила, когда понадобилось. Но в книге, между печатных строк, она там все очень тщательно описала. В том числе и способ «увидеть невидимое». Графиня, судя по всему, сама проклятие тоже не видела, как и я. То есть проклясть умела и могла, а вот снять наложенное проклятие такой сложности затруднялась. Потому и разработала прием с линзой и девятиугольником, как вспомогательный инструмент. Она хотела сама увидеть структуру заклинания.

– Так ты увидела? – Август от неожиданности даже о своей руке забыл.

– Да, – подтвердила Таня. – Не останавливайся!.. Очень сложный узор, Август. Похож на клубок перепутанных ниток, но если присмотреться, можно увидеть структуру и систему. И найти узлы заклятий. Их там целых три и все они завязаны друг на друга. Поэтому распутывать придется за один присест, иначе узлы будут самовосстанавливаться. Не сразу… но все равно… Да, так, милый!.. И тут мне без твоей помощи не обойтись. Здесь тоже, – хохотнула она ему в шею. – Я не умею накладывать скрепляющее заклятие, да его еще и держать придется долго, – пока я со всеми тремя узлами разберусь. Ты ведь умеешь скреплять?

– Умею, – усмехнулся Август, покачав мысленно головой. О таком еще недавно он и помыслить не мог. – Помогу, – пообещал он, и, подтянув Теа выше, поцеловал ее в губы…

Вена, тридцатое октября 1763 года

«Сеанс» был назначен на вечер тридцатого октября, и если весь день накануне Август и Теа посвятили себе любимым – крепкий сон после ночи любви, неторопливые прогулки по красивому городу, изыски венской кухни и неплохая опера в финале, то с утра «Дня Д», как окрестила этот день Татьяна, они оба были заняты делом. Прежде всего, внимательно перечитали записи, оставленные Теа д’Агарис на страницах «Пролегомен Темного Искусства». В прошлый раз Август их нечувствительно пропустил, но в присутствии женщины заклинание отвода глаз не сработало и текст открылся как есть: со всеми уточнениями и ссылками, схемами, начертанными на полях книги, и замечаниями личного характера. К слову сказать, эти последние многое могли объяснить в характере колдуньи, создавшей «Левую руку тьмы».

Сам факт того, что кто-то в здравом уме и твердой памяти занимается подобного рода вещами, еще ни о чем не говорит. Темные колдуны не только созданием живого из мертвого увлечены. Они на то и темные, чтобы увлеченно разрабатывать сомнительные, рискованные и полузапретные, а то и вовсе запрещенные области волшебства. Однако подход к делу может быть разным. Одним всего лишь интересно заглянуть за грань возможного, другие – расширяют свой инструментарий, а третьи попросту «не ведают греха», обитая где-то за границами добра и зла.

Графиня Консуэнская, судя по тому, что знал о ней Август, мотивами своих действий никогда себя не ограничивала, как, впрочем, и в выборе средств. Однако замечания, сделанные ею между делом при описании нового, «хаосом вдохновленного» проклятия, объяснили ему сейчас новый-старый образ Теа, который она демонстрировала все последние дни. Этот образ, впрочем – как видел теперь Август, – возникнув впервые еще в Венеции, сразу после первого ознакомления с книгой, постоянно развивался, достигнув зрелости уже здесь, в Вене.

Было что-то такое в словах, написанных графиней Консуэнской более ста лет тому назад. Что-то неуловимое, но при том очевидное. И Татьяна эту интонацию, похоже, уловила первой. Уловила, «примерила на себя» и приняла как родную, снова изменив свой внутренний облик и став тем самым гораздо естественнее как в манере общения в целом, так и в стиле мышления. Но обо всем этом Август думал лишь между делом. Не то чтобы ему это было не важно – еще как важно, – но приоритетом была сейчас подготовка к «сеансу», ею они с Таней и занимались.

Поэтому, пройдясь еще пару раз по тексту покойной графини, они обсудили в деталях план действий и принялись возводить в гостиной, примыкающей к покоям Теа, двойную инсталляцию Мерлина. Впрочем, как и рекомендовал в одной из своих замечательных книг по магии Мишель де Нострдам, Август внес в общую схему несколько на первый взгляд незначительных, но крайне важных с точки зрения устойчивости главного аркана изменений. Тут чуть-чуть, там слегка… а в результате эффективность волшбы возрастает, а неустойчивость воплощенной формулы, напротив, снижается. Все это, предварительно наложив на покои заклинание тишины – чтобы «стены не подслушивали» – Август подробно и со всеми необходимыми объяснениями изложил вслух. Специально для Теа, которой следовало учиться. А тут и возможность подходящая возникла, так отчего бы и не провести мастер-класс темного колдовства?

Таня училась быстро и по видимости легко. Главное, чтобы тема была ей интересна. Однако колдовство подобного масштаба не только заинтересовало начинающую ведьму, оно увлекло ее с неистовой силой. В таком состоянии, сильно напоминающем и приступ любовной страсти, и припадок маниакальной одержимости, Теа демонстрировала и вовсе запредельные способности к обучению. За полдня она освоила такой объем материала – притом материала, относящегося к продвинутым областям высшей магии, – что иным, и отнюдь не бесталанным студиозусам на это потребовалось бы никак не меньше месяца интенсивной учебы. И это Августа уже не удивляло. Он принял как факт – утвердившись в своем мнении как раз в последние дни, – что Татьяна колдунья невероятной силы и огромного таланта. Более того, он начал подозревать, что она любимица тьмы, что делало ее фигурой и вовсе выдающейся.

Само понятие «любимец тьмы», как и его отражение «любимец света», являлось, мягко говоря, неформальным и едва ли не простонародным, придя в современный мир из глубокой и оттого полумифической древности. Тем не менее, даже не произнося это определение вслух, многие ученые колдуны как минимум имели его в виду. Твердых доказательств существования феномена, как и всегда случается с божественным, найти до сих пор не удалось, но целый ряд философов и богословов намекали в своих работах на тот факт, что, возможно, магия – это не просто явление природы или эманация присутствия божества, а само божество. Некая изначальная божественная сущность, и в этом смысле она пусть и трансцендентальное, но живое существо, как те же Зевс или Тор, которых она и породила. Но если так, то можно было предположить и то, что у Великой Матери – так называли магию адепты этой доктрины, – могут появиться и свои избранники, те самые любимцы тьмы и света. Притом что тьма и свет в этом случае всего лишь разные ипостаси одного и того же Великого Начала.

Август в дискуссиях на эту тему обычно не участвовал, но сам все-таки склонялся к тому, что Магия так или иначе одушевлена. Возможно, так, как трактуют этот феномен приверженцы веры в Великую Мать, или даже так, как говорят об этом аниматисты[60]. С точки зрения Августа, последние, скорее всего, ближе к истине. Магия – не персона и не личность. Магия одушевлена, как одушевлены огонь и свет, воздух и вода. И эта одушевленная, но безличная сущность может любить или отторгать, проявлять равнодушие или сочувствовать. Соответственно, и тот колдун, к которому неравнодушна природная сила, именуемая в просторечии магией, получает огромное преимущество, становясь поистине великим волшебником или колдуном. Одной из этих счастливцев и была, по всей видимости, Татьяна-Теа. А другим, возможно, являлся и сам Август.

– Прошу вас, ваша светлость! – Август указал на пентакль Альберта Великого, вписанный в центр черной гексаграммы, и чуть поклонился эрцгерцогу, приглашая того занять свое место. – Проходите в центр пентаграмы, ваша светлость, но будьте осторожны, – предупредил он, – старайтесь не наступать на линии и не задевать свечи.

Итак, время пришло – настал их с Теа звездный час. Как ни крути, но если они это сделают – отпадут последние сомнения в том, кто есть кто и кто чего стоит. Вопрос, к слову, на данный момент все еще не получивший однозначного ответа. Август творил свое Великое колдовство без свидетелей, да и все остальные объективные доказательства подтверждали их с Теа версию лишь косвенно. Однако стоит им сегодня снять с эрцгерцога Бабенберга наложенное графиней Консуэнской более ста лет тому назад неснимаемое проклятие, и все окончательно встанет на свои места. Август укрепит уже сложившееся о нем мнение как об одном из величайших колдунов современности, ну а Таня докажет, что она и в самом деле та самая легендарная Теа д’Агарис, о которой так неожиданно вспомнили всего лишь несколько месяцев назад. Сама поставила печать проклятия – сама и сняла, хотя в отношении проклятий, похожих на «Левую руку тьмы», умение качественно проклясть отнюдь не гарантирует способности проклятие отменить. Поэтому для них обоих – и для Теа, и для Августа – сегодняшний вечер являлся воистину судьбоносным. Провал их, разумеется, не уничтожит, но сильно затруднит восхождение к вершинам власти и признания. Ну и восемьсот тысяч золотых флоринов – большие деньги и уж точно на дороге не валяются. Не говоря уже о графском титуле, который нужен Августу просто из принципа.

Что ж, приступим! Он коротко взглянул на Теа, поймал ее сосредоточенный взгляд и, разом успокоившись, послал управляющий импульс в первый контур. Как всегда, формула выскользнула из памяти сразу вдруг, и Август, даже не проверяя того, хороша ли она – он знал себе цену – тотчас наполнил ее силой. В следующее мгновение черная гексаграмма вспыхнула голубым магическим пламенем, и инсталляция стала оживать. Черной эта гексаграмма называлась оттого, что в отличие от Печати Соломона она являлась гексаграммой Паскаля, то есть уникурсальной[61]. Вписать в такую шестилучевую звезду пентакль так, чтобы возникли необходимые связки между управляющим и фокусирующим контурами, совсем непросто. Однако у них это вышло, и в следующую секунду Теа зажгла уже внутреннюю пятилучевую звезду. Получилось это у нее легко и настолько изящно, что Август даже залюбовался. А ведь совсем недавно она делала это через раз и с огромным напряжением сил.

«Рост очевиден, – отметил Август, продолжая между тем колдовать: он «замораживал» эрцгерцога и регулировал магические потоки в полностью ожившей инсталляции. – Она учится… и учится быстро!»

Последняя мысль совпала по времени с мгновением, когда «засияла» сама Теа. Август, всецело занятый инсталляцией, в центре которой стоял замерший в своем мгновении Бабенберг, видеть магию женщины не мог. Он даже ауру ее не видел, не то что магические потоки, которыми она сейчас управляет. Тем более удивительным оказалось зрелище, представшее перед его внутренним взором. Тонкое тело Теа д’Агарис возникло из ниоткуда и совсем не так, как Август привык «видеть» многоцветную по своей природе ауру волшебников и колдунов. Это эфирное тело было похоже на зеленоватую дымку, обволакивавшую божественное тело женщины, ставшее вдруг видимым, словно на Теа не было надето никакой одежды. Жемчужное сияние обнаженного тела и изумрудная дымка, вьющаяся вокруг него.

Потом, но уже обычным зрением, Август увидел, как с ломберного столика одна за другой всплывают в воздух гравированные линзы и выстраиваются перед Татьяной в подобие направленной на Бабенберга зрительной трубы. Что ж, если все сработает так, как на это рассчитывала Таня, сейчас она уже видит не только само проклятие, но и его внутреннюю структуру. Самому же Августу «печать» по-прежнему представлялась всего лишь облачком клубящегося мрака. Но ему лишние подробности были пока без нужды, тем более что, как он теперь знал, принципы визуализации магического у них с Таней не совпадали. Она и думала и видела по-другому, и в этом, чего уж там, была своя прелесть.

«Красиво!» – признал Август, увидев, как отделяется от тонкого тела женщины ее астральная проекция.

Эманация эфирного тела имела очертания женского тела, напоминающего своими пропорциями саму Теа как слепок и оригинал. Мгновение, другое и, полностью освободившись от материнской матрицы, проекция налилась невероятно яркой изумрудной зеленью и медленно поплыла к эрцгерцогу, застывшему с отрешенным, «лунатическим» лицом посреди инсталляции, вышедшей на пик своих возможностей.

– Август! – позвала Теа. – Сейчас!

И в то же мгновение, преодолев внешнюю границу «личного пространства» Татьяны, Август увидел то, что видела сейчас она. Женщина открыла ему доступ к своему «видению», туда, куда обычным смертным путь заказан, а колдун попадает только с разрешения другого колдуна. Это был ее так называемый виртуал. Во всяком случае, некоторая часть виртуального пространства, где внутри двух замкнутых контуров инсталляции находились запятнанные проклятием душа и кровь эрцгерцога Леопольда Бабенберга. Зрелище, прямо сказать, невероятное. Даже такой сильный визионер, как Август, должен был признать, что Теа демонстрирует запредельный уровень визуализации. Инсталляция здесь выглядела как трехмерная схема сложной конфигурации, выстроенная из пульсирующих жгутов магических потоков трех основных цветов. Внутри взаимопроникающих управляющего и фокусирующего контуров находились кровеносная система Бабенберга, «нарисованная» рубиновыми линиями разной толщины, и душа эрцгерцога, его анима, выглядевшая как сноп довольно бледного жемчужно-серого света. В свою очередь, проклятие предстало перед Августом в виде сложной многоуровневой конструкции, встроенной и в кровеносную систему и в душу несчастного Бабенберга. Однако, приглядевшись, Август увидел три узла, которые скрепляли всю конструкцию проклятия, те самые узлы, которые должна была распутать Теа. Ему же предстояло удерживать всю конструкцию от преждевременного разрушения, которое привело бы к автоматическому восстановлению всего проклятия в целом.

«Изумительно, – Август едва не пришел в восторг от эстетики темного колдовства, – и невероятно сложно!»

«Левая рука тьмы» оказалась настоящим шедевром. Такое сложное проклятие поди попробуй поставь! Но и снять его практически невозможно, оттого оно и называется неснимаемым. Возможно, и даже, скорее всего, Август переоценил свои силы, когда обещал Теа, что сам снимет эту богами проклятую «черную печать». Он просто не знал тогда, с чем придется иметь дело. Но сейчас у эрцгерцога появился действительный шанс, и шанс этот звался Теа д’Агарис, графиня Консуэнская.

– Видишь? – спросила она вслух.

– Да, – коротко ответил Август, начиная встраивать в структуру заклятия свое собственное скрепляющее колдовство. – Еще пара секунд!

– Не торопись! – Астральная проекция Теа прошла через оба контура и вплотную приблизилась к впавшему в транс Бабенбергу. – Все хорошо…

Призрачные руки коснулись черной паутины и начали осторожно перебирать «струны» и «стяжки», словно пробовали их на прочность. Но в том-то и беда, что ребра структуры крайне хрупки. Нажмешь посильнее – рассыплются в прах или порвутся, как рвется натянутая нить. И это запустит процесс восстановления заклятия или попросту убьет эрцгерцога. Поэтому работать нужно с одними лишь узлами. Они не такие «нежные», но зато на них-то все и держится. Однако и здесь не без проблем. Распутанный узел нельзя просто оставить, переходя к следующему. Отпустишь – и все снова пойдет вспять. Проклятие просто восстановится, как если бы ничего с ним не сделали. Вот Август и должен был удерживать структуру в первоначальном состоянии, пока Теа не развяжет все три узла. И только тогда, когда все будет готово, она сможет разрушить «черную печать» одним мгновенным ударом. Собственно, это они и пытались сейчас сделать.

– Ну вот, собственно, и все, господа! – подвела итог Теа. – Вы свободны, ваша светлость. Печать снята.

Женщина выглядела так, словно ничего и не произошло. Но на самом деле трехчасовая работа вымотала ее напрочь. Август слишком хорошо ее знал, чтобы не заметить усилившуюся бледность лица и выцветшую зелень глаз. Впрочем, он ведь и сам участвовал в процессе и доподлинно знал, что сделала Таня и как туго ей пришлось. Сам он сделал куда меньше, но чувствовал себя совершенно опустошенным.

Выжат, как лимон…

– Благодарю вас, графиня, – склонил голову, как равный перед равной, эрцгерцог Австрийской империи.

– Граф! – легкий намек на поклон, но Август большего и не ждал, его занимало другое.

«Все-таки граф!» – с удовлетворением отметил Август, который уж перед самим-то собой не собирался кривить душой. Титул ему был нужен, и не только из принципа. Он возвращал Августу ощущение правильности бытия.

– Не стоит благодарности, ваша светлость, – сказал он вслух. – Графиня сделала все, о чем мы договаривались. Я лишь ей ассистировал.

Август вежливо улыбнулся. Эрцгерцог посмотрел на него с интересом, но ничего не сказал. Кивнул и, молча попрощавшись, вышел из комнаты.

– Итак? – Теа повернулась к фон Эггенбергу и вопросительно выгнула бровь. Сделала она это красиво, но главное, это вышло у нее настолько естественно, что об актерстве и речи быть не могло.

– Здесь все, – князь взял с секретера кожаную папку и передал ее Августу, – все, что я вам обещал. Восемьсот тысяч золотых флоринов в векселях банка Медичи и банка Риальто и ваши права на титул графа Сан-Северо, а также заверенный личной подписью императора и большой государственной печатью указ о воссоздании титула и герба.

Август принял папку и вежливо поклонился:

– Благодарю вас, ваше сиятельство!

Он даже не подумал о том, чтобы открыть папку и просмотреть ее содержимое. Не тот случай, чтобы не поверить на слово. Князь как никто другой знал, что с темными колдунами лучше не связываться. Тем более что он дал слово чести, и на этот раз, если что, спросят уже не с эрцгерцога, а с него самого.

– Каковы ваши планы? – вежливо поинтересовался князь. – Останетесь в Вене? Надолго?

– Ненадолго, – покачала головой Теа. – Мы ведь можем?..

– Ну разумеется, – чуть развел руки в стороны фон Эггенберг, лишь намечая жест, но не исполняя его, – вы можете оставаться во дворце столько, сколько сочтете необходимым. И более того: от имени его императорского величества я имею честь пригласить вас на бал в Хофбурге, который состоится на следующей неделе. – С этими словами князь извлек из-за обшлага левого рукава конверт с приглашением и также передал его Августу. – Полагаю, что в ближайшие дни вы также получите приглашение из канцелярии его императорского величества на личную аудиенцию.

– Это большая честь.

На этот раз Август не стал кланяться. В конце концов, князь всего лишь глава правительства, а не кронпринц. Тем более не император. Впрочем, князь ничего такого и не ожидал. Передал приглашение и откланялся.

– Благодарю вас, князь, – обозначила улыбку Теа, но, когда князь наконец покинул комнату, повернулась к Августу:

– Помоги мне добраться до спальни… Ноги не держат…

Она наверняка упала бы на пол – было видно, что силы оставили ее, – но Август этого не допустил. Удержал, взял на руки и понес в спальню…

Вена, третье ноября 1763 года

Теа не вставала с кровати три дня. Большую часть времени спала или дремала. С Августом почти не разговаривала: только редкие «да», «нет», «не хочу» и «оставьте меня в покое!» С остальными – с местной горничной и своей камеристкой Маленькой Клод, доктором и волшебником-целителем – не говорила вообще. Твердую пищу не принимала. Пила изредка телячий или куриный бульон, горячий – на самом деле едва теплый – шоколад и подогретое вино с медом и специями. Ученый доктор – человек с репутацией и отличными рекомендациями – никакой болезни у Теа не нашел, но довольно уверенно говорил о меланхолии и рекомендовал пустить графине кровь, от чего Август решительно отказался. Целитель – светлый волшебник, служивший при дворе князя фон Эггенберга, говорил также о «выгорании» и «магическом истощении» и рекомендовал покой и специальные травяные настои, но эту гадость отказалась пить сама Теа. Темного колдуна, занимающегося целительством, под рукой не оказалось, и тогда Август обратился к ведьме, о которой ему шепнула немолодая повариха, работавшая на дворцовой кухне.

– Эк вы ее, голубку-то свою, ваше сиятельство, укатали! – покрутила головой ведьма, обнюхав прежде Таню с головы до ног. – Совсем не жалко или как? – добавила, поводив над дремлющей женщиной темными жилистыми руками.

– По делу говори! – зло приказал Август, терпение которого подходило к концу, тогда как отчаяние поднялось едва ли не до точки кипения.

– По делу? – обратился к Августу тяжелый, как мельничный жернов, взгляд черных глаз. – Можно и по делу, твое сиятельство. Ты ведь знаешь, кто она?

– Что ты имеешь в виду? – И в самом деле, о чем говорит старая ведьма? То ли о сущности дара темной колдуньи, то ли об уровне владения своей силой, то ли еще о чем…

– Выходит, не знаешь, – став вдруг совершенно серьезной, кивнула старуха и обвела своим тяжелым взглядом собравшихся в комнате людей.

– Все вон! – приказала так, что, кроме Августа, никто ослушаться ее не смог, даже если бы захотел.

Август ментальную атаку попросту рассеял. На него это мелкое колдовство никогда не действовало, как и сейчас.

– Говори! – приказал, когда остались в опочивальне втроем. Он, Теа и ведьма.

– Она колдунья, – кивнула старуха на безучастно смотревшую на них Теа.

– Это я и без тебя знаю, – нахмурился Август.

– Сильная колдунья!

– И это не секрет, – пожал плечами Август, с нетерпением ожидавший продолжения.

– Обряд над ней проводил ты?

«Обряд?»

– Смотря что ты имеешь в виду, – осторожно сказал он.

– Кровь и плоть в жертву приносил?

«Ах вот она о чем!» – сообразил Август.

Никакой не обряд и, разумеется, не жертва в прямом смысле этого слова. Но с точки зрения стихийной ведьмы, кое-что из того, что делал Август во время своего Великого колдовства, можно считать темным обрядом, включающим между прочим и «жертву плоти и крови».

– К чему ты ведешь? – спросил он вслух.

– Слышал о стрегони бенефици?[62] – усмехнулась ведьма. – Только не говори, что не знаешь, кто они…

«Стрегони бенефици? – ужаснулся Август. – Да не может такого быть!»

– Испугался? – Старуха коснулась пальцами лба Теа и удовлетворенно кивнула. – Зря! Рассказывать всем подряд об этом не след, но ни тебе, ни ей такая судьба не в убыток. Не вурдалак, чай! А выживать куда проще…

– Что ты несешь! – не выдержал Август. – Что за бредни! Закрой свой поганый рот, старая ведьма!

Зря, наверное. Не стоило ему кричать. Но нервы были уже на пределе, а тут такое!

– Убирайся! – указал он на дверь. – И не смей пересказывать эту чушь кому-нибудь еще! Узнаю, что болтала, в порошок сотру!

– Да не печалься, парень, – махнула рукой ведьма и пошла прочь, – ничего ужасного не случилось! И рассказывать об этом я не стану! Не из-за тебя, дурень! Из-за нее! – показала она пальцем на Теа, стоя уже в дверях. – Народ тут еще глупее тебя! Принеси колдунье кружку бычьей крови, и все как рукой снимет! Стрегони – они живучие, не чета нам, людишкам.

Сказала и ушла. В голосе ни обиды, ни гнева, ни раздражения. Августу показалось даже, что ведьма ухмылялась.

«Глупость какая! – думал он, вернувшись к постели Теа и беря ее за руку. – Бред! Полный бред!»

Август был образованным темным колдуном, магистром трансцендентальных искусств и доктором высшей магии, и, естественно, знал многое о многом. Знал он и о теплокровных вампирах, которых в Италии называли стрегони бенефици – добрыми вампирами. Сам он с этими необычными существами никогда не встречался, но читал, что от обычных вампиров они отличаются, как небо от земли. Впрочем, скорее наоборот, как земля от неба. Прежде всего, они живы, и это главное отличие. У них бьется сердце, в артериях и венах бежит теплая кровь и жить они могут не только под луной, но и под солнцем. Жажда у них, если и есть, то гораздо слабее, чем у настоящих упырей. Да и человеческая кровь им не обязательна. Вполне обходятся звериной. Другое дело, что кровь для них не столько пища – будучи живыми существами, стрегони бенефици едят то же, что и другие люди, – сколько мощнейшее лекарство и источник силы и невероятных способностей.

Значит, все-таки не мастер крови? Или мастера́ крови и стрегони бенефици – это разные названия одних и тех же людей?

По идее, даже если предположить, что старая ведьма сказала правду, ничего ужасного в действительности не случилось. Ну допустим, Теа и в самом деле убер[63], как называют их живущие за Итилем тюрки, ну и что? Физически убер ничем не отличаются от обычных людей. На людей, если правильно воспитаны или окончательно не спятили, не охотятся. Да и вообще без крови обходятся легко и подолгу. И опознать теплокровного вампира могут только «свои»: те же вампиры, убер, некоторые природные ведьмы. Возможно, кто-то еще – Август не помнил сейчас всех подробностей, – но явно не люди, даже если они колдуны или волшебники. Так что опасаться, что Таню разоблачат – если, конечно, все так и обстоит, как сказала ему ведьма, – не следует. Никто об этом и не знает, если самим этот факт не афишировать.

«Но ведь нет никаких признаков! – возмутился Август собственным мыслям. – С чего я вообще взял, что она стрегони бенефици? Она даже мясу предпочитает сыр!»

Однако предпочтения в пище на самом деле ни о чем не говорят. Убер прежде всего люди, и этим все сказано.

«Ну почти люди!» – исправил он свою ошибку.

И вот еще что: если верить достоверным источникам, кровь им не только полезна, но и необходима, пусть и в небольших количествах и от случая к случаю. Возможно, приступы слабости, от которых страдала Теа после каждой сложной волшбы или сильного эмоционального переживания, тем и вызваны, что в ее рационе нет крови. Совсем. Ни разу. И проверить эту гипотезу просто, хотя и неприятно. Если бычья кровь ей поможет, значит, и гадать нечего.

«Допустим, поможет, – начал он обдумывать ситуацию, едва схлынула волна первого гнева. – Каковы будут последствия инициации? Она же никогда еще не пробовала кровь…»

Да, тут было о чем подумать. Август слишком слабо знал предмет, чтобы уверенно рассуждать о последствиях. Вернее, о причинах и следствиях. Тело женщины воссоздано, а не появилось на свет естественным путем. Кроме того – если верить ведьме – некое влияние на Теа оказали и сами компоненты Великого колдовства. И учесть все эти факторы было крайне сложно, если возможно вообще. Поди узнай, например, кем была на самом деле Теа д’Агарис. Была ли и она убер или это только Тане так повезло? Но если и в самом деле Теа была теплокровным вампиром, являлось ли это наследственным, родовым признаком или графиня Консуэнская этой дрянью где-нибудь заразилась? Август вопросы, связанные с вампиризмом и магией крови, никогда серьезно не изучал и, соответственно, многого просто не знал. Другое дело, что и сейчас изучение данного вопроса было невозможно. Это стало бы плохой идеей – привлекать к себе внимание, находясь в Вене, у всех на глазах. К себе, но главное – к Теа.

Обуреваемый тревогой и трудными мыслями, Август просидел рядом с постелью Теа часа полтора, но так ничего толком и не решил. Впрочем, кое-что он понял сразу, и более к этим вопросам не возвращался. Первое и главное – на его чувствах к Тане ее темная природа никак не скажется. Любил и будет любить, даже если бы она обратилась в настоящего вампира. И второе – Теа по-прежнему слаба и никакого улучшения в ее состоянии не наблюдалось. Так что, исходя из первого пункта, следовало испробовать и то средство, о котором сказала ему старуха. Да – да, нет – нет. Хуже-то не будет! В конце концов, бычью кровь пьют многие люди, страдающие анемией. Другое дело, какова будет реакция Тани на известие, что она вампир? В ее мире вампиров, по-видимому, нет, поскольку нет магии. Однако значение этого слова она должна знать, присвоив себе знания Маргариты Браганца. И это может ее попросту напугать.

«Что ж, – решил Август, выходя из покоев Теа, – проблемы следует решать по мере их возникновения. Так и поступим!»

Так он и сделал. Покинул дворец через хозяйственный двор и в первых сумерках отправился искать скотобойню. Однако поиски его ни к чему не привели. Во-первых, довольно скоро выяснилось, что ближайшая скотобойня расположена на далекой городской окраине. В сущности, пустяк. Для такого случая и существуют извозчики, но, к счастью, Август вовремя вспомнил, что скот на ночь глядя не забивают, и, следовательно, искать ему на скотобойне сейчас нечего. Все равно ничего не найдет.

Не судьба… Но если не бык, то кто?

Наверное, даже в столице империи можно было бы найти свинью, которую и зарежут в любое время суток, лишь бы заказчик хорошо заплатил. Однако поить Таню свиной кровью не показалось Августу хорошей идеей. Оскорбительно как-то, что ли… Итак, ни быка, ни тем более медведя или благородного оленя в распоряжении Августа не оказалось. И тогда взгляд его упал на людей. Людей в городе было много, и чтобы получить некоторую толику их крови, никого даже убивать не надо было. Медицинское кровопускание – не такой уж и сложный фокус, а в исполнении сильного темного колдуна – и вовсе пустяк.

Стремительно обдумав пришедшую ему в голову идею, Август отмел последние возражения как несущественные и, скрыв лицо под маской-иллюзией, отправился исполнять задуманное. Первым делом он зашел в лавку, торгующую столовым серебром, и купил фляжку вместимостью четверть литра. Как раз кружка, как и рекомендовала старая карга. Оставалось найти донора. Но и за этим дело не стало. Ближе к ночи он заметил молодую женщину, которая, по всем признакам, впервые вышла на панель. Высокая, худая и не слишком красивая, она неумело предлагала себя проходившим мимо мужчинам.

– Нужны деньги? – прямо спросил Август.

– Да, господин, – робко ответила женщина. – Если желаете…

– Давно этим занимаешься?

– Я… – запнулась женщина. – Это ведь не важно…

– Значит, в первый раз, – понял Август, обрадовавшись такой удаче. Все-таки брать кровь у бывалой проститутки ему не хотелось. Поди знай, чем она может быть больна, а «читать» кровь Август не умел. Это как раз способность Теа. Еще один кирпичик в фундамент предположения, что старуха все-таки не ошиблась.

Что ж… По ощущениям, женщина действительно была именно той, кто ему нужен, но проверка не помешает.

– У тебя есть куда пойти? – спросил он и, выяснив, что ей негде принимать клиента, повел ее в ближайшую гостиницу.

В комнате он сразу же ввел женщину в транс и задал ей те самые вопросы, ответы на которые должен был знать, чтобы исполнить задуманное. Выяснилось, что Август был прав, когда заподозрил, что женщина не опытная шлюха, а несчастная, потерявшая всякую надежду решить возникшую проблему каким-то иным способом, кроме как выйти на панель. Соответственно, никаких болезней – кроме хронического недоедания – у нее не было. Организм при поверхностном осмотре оказался здоровым и должен был выдержать потерю четверти литра крови без каких-либо серьезных последствий. Ну а финансовые проблемы этой безымянной женщины – он принципиально не хотел знать ее имени – Август разрешит самым драматическим образом. Ту сумму, которую он решил ей заплатить, она не заработает и за целый год, ложась под клиентов.

Остальное было делом техники, а уж этой техникой Август владел как мало кто другой. Уложив женщину на кровать, Август освободил верхнюю часть ее тела от платья – ему нужен был доступ к локтевой артерии, – и, взяв за кисть левой руки, вскрыл артерию в районе предплечья созданным из воздуха ланцетом. Чисто, быстро и точно там, где надо. Удержал разрез воздушной подушкой на пару-другую секунд, потребовавшихся, чтобы достать из кармана и открыть флягу, и, соединив ранку и горлышко фляжки, трубочкой, созданной из того же воздуха, позволил крови свободно перетекать из артерии прямо в серебряный сосуд. Наполнив флягу, Август «заклеил» разрез так, что не сразу обнаружишь, даже если будешь специально искать, закрыл флягу, и, снова одев женщину, привел ее в чувство. Вернее, он вернул ей сознание только частично, поскольку его «работа» все еще не была завершена.

Из того немногого, что Август обычно носил с собой, пригодиться в данной ситуации могли только два средства: так называемая «сила земли», несколько капель которой позволят организму женщины справиться со слабостью, вызванной кровопотерей, и «солнечное пламя» – довольно мощный стимулятор, который удержит ее в сознании достаточно времени, чтобы с миром вернуться домой. Смешав зелья в кружке с вином, он дал женщине выпить и, пока дожидался начала их действия, внушил ей ложную память, в которой добрый господин в конечном счете отказался от того, чтобы воспользоваться несчастным положением женщины. И, напротив, дал ей крупную сумму денег, а на выходе из гостиницы купил для нее целую корзину еды: колбасы, ветчину, сыр и белый хлеб, не говоря уже о двух бутылках хорошего красного вина.

Проводив женщину до ее жалкой лачуги, Август на том же извозчике вернулся во дворец князя фон Эггенберга. Все это время фляжка пребывала в «коконе времени», так что живая кровь не потеряла ни одного из своих качеств, не говоря уже о температуре.

Вернувшись во дворец, Август быстро прошел в покои Теа и, выгнав сидевшую у постели Маленькую Клод, закрыл тяжелые двери, оставшись с Таней наедине. Женщина все так же находилась в том странном состоянии, которое для себя Август называл полудремой. Она не спала, но и не бодрствовала, находясь где-то между сном и явью. Глаза ее были открыты, и Август по опыту знал, что, окликнув, можно было привлечь ее внимание. На секунду или две в глазах появлялось понимание, но вскоре вновь исчезало. Впрочем, для его нынешней цели полное сознание женщины и не требовалось.

Первым делом Август усадил Таню в постели, подложив ей под спину сразу несколько подушек. Затем сел с ней рядом и, открыв предварительно флягу с кровью, поднес горлышко к губам женщины. Помог запрокинуть голову и, чуть-чуть наклонив флягу, уронил несколько капель крови на нижнюю губу. Реакция женщины его удивила. Сначала между губ возник кончик языка. Он медленно, словно бы лениво прошелся по нижней губе, стирая с нее кровь, а в следующее мгновение глаза Тани распахнулись и ожили, а губы потянулись к горлышку фляги.

– Не торопись! – Август еще чуть-чуть наклонил флягу и аккуратно влил в приоткрывшийся рот тонкую струйку густой, терпко пахнущей жидкости.

Таня сделала первый глоток, потом второй и вскоре уже пила кровь, как пьют воду после долгого перехода по жаре. Что ж, никакого отвращения это питье у нее не вызвало. Скорее наоборот.

Август сидел рядом с Татьяной и смотрел, как возвращается к ней жизнь. Минута, две – и перед ним была прежняя Теа. Полная сил, энергии, едва ли не сияющая от переполнявшего ее могущества. Во всяком случае, Августу показалось, что глаза женщины светятся в полумгле, скопившейся под тяжелым балдахином.

– Кровь? – спросила Таня, облизав губы.

– Тебя это пугает?

– Интригует, – ответила женщина, – настораживает… Надеюсь, ты никого не?.. Это ведь человеческая кровь, я правильно понимаю?

– Да, – кивнул Август, – это кровь. Нет, я никого не убил, – усмехнулся он. – Кровь человеческая, но ты ведь и сама это знаешь.

– Женщина, – согласилась Теа. – Чуть старше двадцати. Она?..

– Я же сказал: нет! – остановил ее Август. – Женщина жива и более или менее здорова. Ты же понимаешь, что я не стал бы убивать за двести граммов крови…

– Двести пятьдесят, – поправила его Таня, бросив быстрый взгляд на флягу, которую Август по-прежнему держал в руке.

– Я ей хорошо заплатил.

– Молодец! – рассеянно улыбнулась женщина. – Привкус серебра… Похоже, что я не вампир…

– Даже не надейся! – рассмеялся Август, которого наконец отпустило напряжение, державшее его все эти дни.

– Рассказывай! – потребовала Теа, и Август не заставил себя просить дважды. В конце концов, чем быстрее Таня узнает о своей истинной природе, тем лучше. И никакие подробности здесь не будут лишними.

– Нам нужна хорошая библиотека! – подытожила Таня рассказ Августа. – Я хочу знать больше!

– Ты должна знать больше! – согласился Август. – Но мы займемся этим в Петербурге. В Вене это может быть опасным. Слишком много тех, кто знает часть истории. Не стоит давать им повод задаться вопросами, до которых им самим и не додуматься.

– Что ж, – потянулась на кошачий манер Теа, – тогда не будем медлить! Нас ждет Петербург!

Май – сентябрь 2018

Сноски

1

Делать, действовать, творить (лат.). – Здесь и далее примеч. авт.

2

В данном случае под инсталляцией понимается вещественная форма заклинания, например, нарисованная мелом или углем пентаграмма, расставленные в определенном порядке белые и черные свечи.

3

Аркан – в данном случае имеется в виду вербальная или визуальная формула заклятия.

4

Сага (от лат. saga) – прорицательница, колдунья.

5

Кохелайн – порода крупных и сильных арабских жеребцов, специально предназначенных ходить под седлом.

6

зажечь свечу (лат.).

7

В данном контексте гримуар – не книга, содержащая заклятия и формулы призыва демонов, а сами формулы колдовства.

8

Гоэтия (др.-гр. «колдовство») – средневековая магическая традиция вызывания демонов и составления талисманов.

9

Погруженный в глубокий сон (лат.)

10

Шлафрок, или шлафор – домашний халат.

11

Арбатель – средневековый европейский маг, автор т. н. гримуара Арбателя.

12

Вероятно, все-таки альв, так как берегини – аналог эльфов в древнерусском пантеоне.

13

Гна – в скандинавской мифологии: богиня трансформации, которая поднимает сознание на недосягаемую высоту. Верхом на своем быстроногом коне Ховварпнире Гна могла проехать сквозь огонь и по воздуху, над землей и морем, олицетворяя легкий ветер. Она наблюдала за тем, что происходит на земле, и рассказывала своей госпоже богине Фриг.

14

Алгоритм – набор инструкций, описывающих порядок действий исполнителя для достижения некоторого результата. Само слово «алгоритм» происходит от имени хорезмского ученого аль-Хорезми. Около 825 г. он написал сочинение «Китаб аль-джебр валь-мукабала» («Книга о сложении и вычитании»), из оригинального названия которого происходит слово «алгебра» (араб. аль-джебр – «восполнение»).

15

Сonexio – соединение (лат.).

16

Основные ингредиенты: миндаль, корица, яйца и молоко.

17

«Офицер и джентльмен» – название американского художественного фильма 1982 г., получившего две премии «Оскар».

18

Кортеж – упорядоченный набор фиксированной длины.

19

Реприманд (в данном случае в значении «сюрприз») – неожиданность, неожиданный оборот дела.

20

Волован – пикантная закуска, небольшого размера выпечка из слоеного теста в форме башенки диаметром от 4 до 20 см с несладкой начинкой.

21

Мильфей (фр. millefeuille – «тысяча слоев») – французское и итальянское название торта «наполеон».

22

Древнегреческая поэтесса; жила на острове Лесбос и отличалась нетрадиционной сексуальной ориентацией.

23

Текст взят из книги «Двенадцать ключей мудрости» алхимика Василия Валентина.

24

Август имеет в виду латинскую трактовку термина schola в духе Плутарха – «учебные занятия», «беседа философов».

25

Начиная с 18 в. лицей – среднее (или высшее) учебное заведение в некоторых странах Европы.

26

Нижнее – облегающее платье (лиф и юбка).

27

Верхнее – распашное цельнокроеное платье, надевается поверх нижнего, открывая его спереди.

28

Вертеп – Теа имеет в виду сразу два значения этого слова: 1) притон, место разврата и (или) преступлений; 2) трущоба, бедное, скромное, убогое жилище.

29

Серваны – в низшей мифологии Швейцарии и северной Италии: проказливые домовые духи, устраивающие себе жилища вблизи очагов. Могут оказывать помощь в хозяйстве, помогать выращивать урожай, но чаще строят козни против людей, портят продукты, спутывают хвостами коней и коров, прячут и разбивают домашнюю утварь, воруют самые нужные вещи: ключи, ножницы, иголки, ручки, очки…

30

Пилози – во французском фольклоре: косматые домашние духи с козлиными копытами на ногах, которые живут в очаге и приносят в дом удачу.

31

На самом деле такие боевые веера начали делать только в конце 19 в. Ремесленники нашли способ создавать подобные из упругой и твердой древесины (береза Шмидта, или береза железная), что позволяло веерам противостоять холодному оружию тех времен. Иногда во внешний край вплетали металлические полосы, чтобы веер мог резать.

32

Лингва франка (lingua franca – «франкский язык») – язык, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие языки.

33

Елисейские поля – прекрасные поля блаженных в загробном мире, куда по окончании бренной жизни попадают любимые богами герои.

34

Парадиз – то же, что и рай.

35

Ледяное вино (фр. vin de glace) – тип десертного вина, изготовляемого из винограда, замороженного естественным путем, прямо на лозе; температура воздуха должна быть не выше – 7 градусов.

36

Соломенное вино (фр. vin de paille) – вино, полученное из винограда после его увяливания на соломенных матах.

37

Рыцарь без страха и упрека – звание, которое король Франции Франциск I пожаловал известному французскому рыцарю Пьеру дю Террайлю Баярду (1476–1524), прославившемуся своими подвигами в битвах и победами на турнирах.

38

То есть представители мифической цивилизации Осириса.

39

Сонетка – колокольчик для вызова прислуги, обычно приводимый в действие шнурком.

40

Действительный тайный советник – соответствует званию генерал-аншеф или адмирал.

41

Отсылка к методологическому принципу средневекового философа Уильяма из Оккама (т. н. «бритва Оккама» или «лезвие Оккама»), гласящему: «Не следует множить сущее без необходимости».

42

Хугин и Мунин – пара воронов в скандинавской мифологии, которые летают по всему миру и сообщают богу Одину о происходящем. На древнеисландском Huginn означает «мыслящий», а Muninn – «помнящий» (или «мысль» и «память» соответственно).

43

Пролегомены – рассуждения, формулирующие исходное понятие и дающие предварительные сведения о предмете обучения.

44

Риттер (рыцарь) – дворянский титул в Германии, аналогичный французскому дворянскому титулу «шевалье».

45

Экслибрис (от лат. ex libris – «из книг») – книжный знак, удостоверяющий владельца книги. Экслибрис наклеивается или проставляется печатью на левый форзац.

46

Ачивка – достижение, дополнительная возможность, которая дается при выполнении каких-либо действий в компьютерной игре (сленг).

47

Лимнады – в древнегреческой мифологии: нимфы (божества) озер, разновидность наяд.

48

Имеется в виду граппа инвечиата (invecchiata), или веччиа (vecchia) – зрелый напиток, который разливается после 12–18-месячной выдержки в бочках.

49

Мышьяк.

50

Корсеты шьют из мягкой ткани или кожи с жесткими упругими вставками из дерева, стали или китового уса. С одной стороны корсета делается шнуровка. Для корсетов со шнуровкой сзади нередко делают спереди две жесткие планшетки из дерева или стали с застежками для более удобного снятия и надевания – бюск.

51

Сленг – так говорят, когда какое-то мероприятие необычно до крайности или нелепо.

52

Киршвассер, или кирш, – крепкий алкогольный напиток, получаемый методом дистилляции забродившего сусла черной черешни вместе с косточками.

53

Полента – итальянское блюдо (каша) из кукурузной муки. Широко распространена в Северной Италии и в итальянской части Швейцарии.

54

Судя по этой ее цитате, Таня читала антиутопию Олдоса Хаксли «О дивный новый мир».

55

В 1665 г. в Богемии монах Ширль вставил в зрительную трубу Кеплера две дополнительных линзы, благодаря чему изображение не искажалось. Монах-изобретатель назвал наружную линзу, повернутую к объекту обозрения, объективом, а наружную линзу, повернутую к наблюдателю, – окуляром.

56

подвергать что-либо действию огня (лат.).

57

Козетка – то же, что и кушетка. Бержер – низкое глубокое кресло, подлокотники и спинка которого иногда образуют монолит.

58

Оба технических устройства уже существовали в середине 18 в., хотя и стоили недешево.

59

Малка – инструмент для разметки и измерения углов, черчения параллельных линий.

60

Аниматизм – вера в безличную одушевленность природы или отдельных ее частей и явлений.

61

Уникурсальная гексаграмма – это гексаграмма или шестивершинная звезда, которая может быть нарисована уникурсально (то есть без отрыва карандаша от бумаги) одной линией, а не двумя наложенными линиями.

62

Стрегони бенефици (stregoni benefici) – весьма загадочный персонаж итальянского фольклора. Как следует из его названия, он является добрым вампиром.

63

На самом деле убер – татарское слово, обозначающее сказочную ведьму, злой дух, высасывающую кровь у молодых людей, оказавшихся в лесу.

Content

Макс Мах
Дама Пик

Часть первая Теа д’Агарис

Глава 1 Август Агд, граф де Ламар

Глава 2 Теа д’Агарис, графиня Консуэнская

Глава 3 Кто бы мог подумать!

Глава 4 Преображение

Глава 5 Большой летний бал, акт первый

Глава 6 Большой летний бал, акт второй

Часть вторая Дама Пик. Четыре месяца спустя

Глава 1 Предложение

Глава 2 Слова и обстоятельства

Глава 3 Венеция

Глава 4 Левая рука тьмы

Глава 5 Темная колдунья

Сноски