Александра Груздева

Демоны Дома Огня

© Александра Груздева, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Истинный рай – это потерянный рай.

Марсель Пруст. Обретенное время

Аттар из Нишапура посмотрел на розу и сказал – почти неслышно, как бы мечтая, а не говоря: «Твой смутный мир в моих ладонях. Время сминает и не замечает нас…»

Хорхе Луис Борхес. Unending rose

Если хочешь подняться на небо, прежде нужно войти в океан. Он отделяет небо от земли. Это Левиафан, дышащий приливами и отливами, говорящий на языке волн. Он может свернуть тебе шею, может бросить на скалы, а может принять в себя, как колыбель принимает младенца. Он – Бездонный, Вечный, Терпеливый.

Мальчишка стоял на берегу океана, он не умел плавать. Скорее всего, он просто захлебнется в одной из волн этой дикой стихии. Теперь стоило лишь выбрать время: на закате, когда пустеет побережье. Ему не было места в этом мире. Даже монахи не захотели оставить его у себя.

– Уходи! – сказал ему Учитель. – Твое место не здесь.

– А где? Где мое место? – со слезами в голосе возмутился мальчик. – Знаете как надоедает, что нигде тебе нет места? Разрешите мне, по крайней мере, вернуться к вам, – добавил он тихо.

Учитель взглянул вдаль, туда, где он видел будущее, и ответил:

– Ты не вернешься.

В тот день, когда в монастырь пришел этот мальчишка, в час умственных упражнений Учитель предложил своим лучшим ученикам обсудить вот какую задачу:

– Пусть каждый из вас представит себя настоятелем монастыря. И вот в вашу дверь постучался демон. Впустите ли вы его?

– Настоящих демонов не существует, – тут же откликнулся Первый. – Ма-Чинг-Ла, йогиня XII столетия, говорила: лишь то, что мешает достижению просветления, и есть демон. Это может быть и любовь, и страстные отношения… Но величайший из демонов – вера в существование себя как независимого и вечного начала. Нужно разрушить эту привязанность к самому себе, иначе «демоны» так и будут то возносить тебя, то заставлять падать.

– Отменная у тебя память, – похвалил его Учитель.

– Демона нельзя пускать в монастырь, – заявил Второй. – Он вечно ищет место для аскетичной жизни, и неспроста, ведь во многих сказаниях говорится, что аскеза дает демону силу, которая позволит побеждать богов, управлять планетами, писать великие книги и стать родоначальником Учений.

– Но даже аскеза и плоды ее не заменят то, чего демон ждет и чего он жаждет, – продолжил Третий. – Ему нужна душа человека…

– Ради обретения души демон пойдет на любые жертвы, – подхватил Четвертый. – Но этого нельзя допустить. Демон – зло. Он воюет против добра. Любая религия это подтверждает.

– Поклон знатоку всех религий, – сдержанно улыбнулся Учитель.

– А знает ли демон, кто он? – робко спросил Пятый, и последний. – Вдруг он еще ничего не знает о добре и зле? Что-то ведь привело его в монастырь… Неужели можно отказать ему в том, чтобы он познал себя? Не берет ли в этом случае настоятель на себя роль судьи, а может, даже и палача? А что бы вы сделали, Учитель?

– Впустил бы его. Ведь он постучался. А мог бы пройти мимо. Если стучат, делай то, что должно быть сделано, – открывай ворота.

Учитель наблюдал за мальчиком издалека. Тот старался. Но он не был обычным учеником и через какое-то время вполне мог бы претендовать на место Пятого, а затем и Первого. Учитель не сомневался: с таким упорством в занятиях мальчик может стать Лучшим учеником. Да что там… Лучшим из Лучших! Но знал он и то, что не включит нового послушника в круг своих приближенных.

Знает ли этот мальчик, как он одинок в этом мире? Знает ли, что подобных ему на Земле давно не осталось? А уж демоном ли его называть или еще как-нибудь… Это не более чем рамки для смущенного ума.

Мальчишка сидел на песке, провожая солнце и прощаясь с жизнью. Он понимал, что ему будет стоить большого труда войти в воду, и сейчас старался дышать глубоко и размеренно, чтобы унять черную тучу, которая разрасталась в груди. Может, он умрет от страха, а не от удушья? Все равно от чего умирать, лишь бы скорее. Не может он жить на свете, зная, что покушался на брата, что от него отреклась мать, что он убил отца…

Глава 1. Ада

У него было нездешнее имя – Ашер и впечатляющая внешность – будто лев обрел черты человека. Грива темных волос волной зачесана назад, взгляд жгучий, яростный, черные глаза порой раскалялись до кровавого огня. Он горел, он пылал. А нарочитый изгиб рта говорил о едкости натуры, о непобедимом жале сарказма, о смелости, о свободе. Он был как соленое солнце среди безжизненных и сморщенных мужчин.

Ада, словно загипнотизированная, пошла за ним. Можно ли было ему отказать? В полумраке автомобиля по его лицу скользили отсветы рекламы, тени ложились на скулы, сбивая настройку черт с благородных на заурядные, с прекрасных на уродливые. В тусклом свете парадной он вдруг показался ей развалиной, жутким стариком. И она было дернулась, чтобы убежать. Но тут Ашер начал подниматься по лестнице, и девушка, как привязанная, двинулась за ним.

Квартира встретила их зияющей черной пастью. Ада стояла посреди темноты, ожидая спасительной вспышки электричества. Когда же свет превратит сумрачный фарс в обыденность, раздаст краски серым теням?! Но по-прежнему было темно… И сквозь тьму Ашер протягивал ей руку. Она уцепилась за палец, как за спасительный канат.

Ей редко приходилось испытывать настоящее влечение. Для Ады секс всегда был связан с неудобством, с болью, а иногда и с физическим отвращением. Но она принуждала себя, понукала – нельзя же совсем стать монашкой. И то, что ее потянуло к Ашеру, казалось чудом, теперь оставалось постараться получить удовольствие.

Задавленное, закиданное камнями, запретное желание начинало оживать, расправлять крылья – как лебедь, привыкший считать себя гадким утенком, но вдруг ощутивший свою стать с царственным изгибом шеи, бархатную глубину острого глаза.

Скользкий шелк водой пролился на пол. Застежка бюстгальтера сдалась с тихим щелчком. Он провел ладонями по ее груди. От первого же прикосновения Ада вздрогнула всем телом. Его руки царапали, а не ласкали. Словно на ладонях у него были рубцы едва затянувшихся ран. Ада стояла обнаженная в полной темноте, и ей казалось, что любовник с коварством ночного хищника наблюдает за ней.

Ашер сразу обратил на нее внимание. Прямая спина, но углы плеч сдвинуты вперед, будто она сомневается в своей осанке. Узкие запястья с крупными кистями рук, длинные пальцы. Такие руки хочется целовать. Он подошел, чтобы их познакомили.

Запах духов – густой, чувственный – обволок, стоило Ашеру чуть приблизиться. Он узнал аромат и мысленно поморщился – современный «Шалимар» отдавал химией искусственных ингредиентов. В то время как винтажную версию этого аромата – настоящее произведение искусства – теперь продают как драгоценность. То, что нынче стоит на прилавках в упрощенных, сглаженных флаконах-фонтанах с надписью «Шалимар», – возмутительная, пошлая сладость, дешевая страсть на копеечных простынях. Он задержал ее пальцы в своих и среди резких ванильных волн парфюма уловил тонкий, едва различимый аромат лотоса – природный аромат ее кожи, и лишь тогда коснулся губами ее руки.

Что в ней по-настоящему было прекрасно, так это волосы. Редкий оттенок. Не славянский пшеничный, не серо-льняной, не пепельный, не светло-русый, не пугающе белый, будто голову окунули в таз с отбеливателем, а природный платиновый. Издалека казалось, что самая настоящая, сияющая платина стекает на плечи.

И сейчас, в спальне, он делал то, о чем мечтал весь вечер, – обеими руками разглаживал ее волосы, запускал в них пальцы, как гребни, протягивая через них пряди до самых кончиков, захватывал их, наматывал на запястья, словно шелковистое полотно. Ада терпела, хоть и ожидала несколько иной прелюдии.

В запахе жареного миндаля и виски, который исходил от Ашера, ей чудилось что-то близкое, почти родное. Но как бы она ни хотела этого мужчину, ее тело все-таки бунтовало, застывало в ожидании боли, покрываясь ледяной коркой. Больно было всегда, но она знала: еще минута, ну две – и боль прекратится, и вот уже казалось, что где-то там, по другую сторону занавеса, ее ждет райский медовый плод, нужно лишь до него дотянуться.

И вдруг грубо, за волосы, ее голову потянули вниз. Простыни, жесткие от крахмала, зашуршали, как сломанные крылья. В тишине она слышала лишь его дыхание, шорох одежды и тонкий стук металла о поверхность, очевидно, тумбочки у изголовья кровати.

С него будто сняли ошейник, он перестал быть человеком. Его руки терзали и разрывали ее, как когти дикого зверя. От боли, от страха она задыхалась и не могла ни протестовать, ни кричать.

Это было так похоже на зимний день, когда за окнами мело белым-бело, снег хрустел под ногами, как квашеная капуста на зубах.

Груша лампочки под низким потолком. Запах плесени и теплой гнили. Пара ободранных кресел и неродной им диван с выпяченной пружиной.

От труб теплотрассы несло жаром.

Надеялись, что она согласится по-хорошему. Детдомовская девочка… Что ей терять?

– Держи ей руки! Руки держи! Царапается, черт!

– Ноги, ноги придави!

Их было четверо, а она – одна…

…Ашер ушел, смахнув с тумбочки в ладонь то, что, по всей видимости, делало его сдержанным и рассудительным большую часть времени. Ада осталась в спальне одна. Хотела тут же уйти, но болело все тело. Измученная, она обещала себе вот-вот встать, одеться, но так и уснула.

В утреннем полумраке Ада рассмотрела, что от запястий к плечам разбегаются синяки. Суставы ломило нещадно. Ладно хоть руки, ноги целы, голова на месте. Но где же эта голова была вчера? Медленно поднялась, потащила ноющее тело в ванную. К лицу он не прикасался, здесь все было в порядке, только губы вспухли от того, что она кусала их, чтобы не раскричаться, да тушь с ресниц осыпалась, въелась в щеки россыпью черных точек. Она терла и терла мыльной пеной лицо, безуспешно пытаясь отскрести засохшую краску.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка – белое лицо, спутанные волосы. Она шептала дрожащими губами:

– Это было как тогда, в подвале. Помнишь? – Ада не хотела вспоминать.

– И тебе не позволю, не позволю, не позволю, – проговаривала она твердо, заставляя губы не дрожать. – Ты знаешь, что это означает? Не правда ли, ты знаешь, что это означает?

– Нет, нет, – шептала незнакомка. – Пожалуйста, не надо, не делай этого…

– Но ты боишься, а значит, есть только один способ победить страх – повернуться к нему лицом. Если ты не сделаешь этого, страх останется с тобой навсегда. Страх разрушает. А я не дам ему себя разрушить. И ты не будешь бояться Ашера и мужчин, подобных ему.

Но незнакомка скулила, как побитая собака. И так опротивела Аде, что та мазнула мыльной рукой по зеркалу, чтобы не видеть жалкую ноющую тварь.

В спальне подобрала с пола вчерашнее платье – и только тогда обнаружила на тумбочке конверт с деньгами.

– Ты ошибся. – Она положила конверт перед Ашером на стол.

Он почти и не сомневался сейчас, что вышла ошибка. Иногда так бывает: сходятся несколько признаков, создается иллюзия. Но наступает утро, призраки рассеиваются – и видишь все в реальном свете…

Ашер, как ни в чем не бывало, завтракал в бесконечной каменно-хромированной столовой с металлическими шарами-лампами, спускающимися с потолка. Белизна его рубашки резала глаза, но Ада не отворачивалась, смотрела прямо, как на дуэли.

– Возьми. – Чашка звякнула о блюдце. – Я всегда плачу женщинам.

«Бежать, бежать, не оглядываясь… Нет, ты уйдешь лишь тогда, когда исчезнет твой страх, лишь тогда ты будешь свободна».

Она в раздумье стояла у стола. Ее больше ничто не держало в этой квартире. Она не хотела здесь оставаться. Стол. Она провела по нему пальцем, проверяя, не сон ли это. Круглый, стеклянный. Толстое стекло с небрежно обрезанным зеленоватым краем. Узор из трещин делает его почти непрозрачным. Не сон…

Не отпуская своих мыслей, она отодвинула стул и подсела к Ашеру. От неожиданности он перестал жевать. Его пристальный взгляд, казалось, мог обрушить стены. Но Аду это не волновало. Она пыталась вспомнить, где уже так было однажды, что ей приходилось становиться из невидимки человеком. Большой палец правой руки потянулся через ладонь к безымянному, и она потерла фалангу там, где женщины носят обручальное кольцо, бессознательным, машинальным жестом.

Ада почти была уверена, что когда-то уже сидела с Ашером за одним столом – если не в этой, то в прошлой жизни.

– Кофе? – осторожно предложил он, понимая, что мыслями она где-то далеко.

Ада рассеянно кивнула.

Кофе на пересохших губах… Первый глоток – расплавленное черное золото – желанное, дорогое, но совершенно не пригодное для надсаженного от безмолвного крика горла. Она едва не поперхнулась.

– Ашер – это что-то голландское, вроде как огранка бриллианта? – спросила она, чтобы не молчать.

Вчера, когда она говорила громко и весело, была похожа на насмешливую птицу, сейчас – растерянная, задумчивая – она нравилась ему больше. Уголок ее рта опустился, а над левой бровью прорезалась короткая поперечная морщинка.

– Нет, – ответил он, пожалуй, громче, чем следовало. – «Ашер» в переводе с древнееврейского – «удачливый», «благословенный». Так звали восьмого сына патриарха Иакова в Ветхом Завете. По преданию, Ашер правил огромным царством, половиной мира, половиной – в представлении древних евреев, конечно.

– А мое имя что-нибудь значит? – спросила она и подняла голову от черной бездны, которую простые смертные чаще всего принимают за кофе.

Радужка ее глаз была едва тронута цветом, чтобы не испугать, не сойти за слепую: обычно Ада носила контактные линзы, васильковые или голубые.

– Ада – «украшение». Второе женское имя, упомянутое в Библии.

– Это хорошо?

– Неплохо.

Она поежилась под его пристальным взглядом. Теперь он смотрел так, будто хотел открыть в ней некий закон, объяснить все ее слова и действия чем-то, неизвестным ей самой.

– Который час?

– Утро, – ответил Ашер, не переставая пристально смотреть на нее. Он не носил часов.

Ашер наблюдал за ее лицом, по которому, как тени, пробегали то страх, то замешательство, то неуверенность. Она боится, она расстроена, она никак не может на что-то решиться… Пора заканчивать этот театр теней:

– У меня скоро самолет.

Радость взметнулась сигнальной ракетой: «Он тебя выставляет, все решилось, уходи, уходи!.. Нет, ты должна спросить, ты должна, ты должна, – убеждала она себя. – Спроси! Спроси сейчас же! – приказывала собственному „я“. – У тебя только один шанс. Если ты его упустишь, больше не сможешь быть сильной, не сможешь идти вверх, повиснешь, как безвольная тряпка».

Ашер давно не видел, чтобы люди смотрели так отчаянно, задавив на мгновение ужас перед зыбкостью человеческого существования:

– Можно мне с тобой?

Страх – он ведь тот еще трус: если идешь на него войной, он отступает.

Ашер потянулся через стол, коснулся ее руки, и она закусила губу, чтобы не расплакаться от обиды. Пальцы-предатели дрожали, тело еще помнило о пережитой боли. Ашер приподнял ее руку – на бледной коже припухшие синяки выглядели как черные кометы.

– Тебя не пугает?

– А тебя? – переспросила она с вызовом.

Он смотрел на ее руку, будто пересчитывал синяки, оставленные его пальцами, и наконец вывел нужную формулу:

– Мне нужен твой паспорт.

* * *

Теплыми осенними вечерами Выборг действительно становился похож на средневековый город. Позолоченный солнечный свет старил кладку стен, а театральные наряды продавцов сувениров и затейников игрищ во дворе замка перекраивал на домотканые и самодельные кожаные. Менялись и лица прохожих – замазанные светотенью, становились более суровыми. Ветер крепчал, рвал на башнях флаги, скручивая из них веревки.

Ада убегала под стены замка и, как слепая, ощупывала камни, отыскивая знакомые лица. Она прижималась к камням спиной и чувствовала их поддержку. В такие дни ей казалось, что внутри нее еще кто-то есть, живой и теплый. Опустившись на траву, уже тронутую желтизной, она ощущала себя сказочной принцессой в заколдованном городе.

В детстве ей никто не читал на ночь сказок. Иногда днем, в игровой, воспитательница снисходила к малышам и брала в руки книгу Андерсена или братьев Гримм, но слова сеялись как бисер, и смысл историй терялся в рыжих волосах куклы, которую нужно было успеть расчесать, пока игрушку не отобрал тот, кто сильнее, тот, у кого на куклу больше прав. Но прекрасные принцессы, колдуны, колдуньи, принцы, лишенные наследства, все равно проникали в ее сердце – через кожу в кровь, странствуя по сосудам и капиллярам. Хотя маленькая Ада знала, что сказки не становятся явью. Их придумывают, чтобы не так страшно было жить на свете.

В школе-интернате, где она воспитывалась, все мечтали о том, как вырастут и станут космонавтами, телеведущими, певицами и просто счастливыми людьми. В интернате для детей постарше уже никто ни о чем таком не мечтал, знали, что их потолок – ПТУ, если в психушку не запрут на всю жизнь. А запереть могли за пустяк: за грубость воспитателю, за курение в спальне после отбоя, за торопливый и неумелый оральный секс на лестнице, ведущей в подвал.

В дошкольном детском доме можно было пофантазировать если не о своем распрекрасном будущем, то о родителях. В интернате же с этими выдумками пришлось расстаться. Когда становишься старше, вдруг понимаешь, что тебя не забыли на скамейке в парке, не выкрали злобные и страшные бандиты (пираты, гангстеры, пришельцы – нужное подчеркнуть), ты не наследница мультимиллиардера, которую злобная тетка отослала с глаз долой, чтобы самой наслаждаться наследством и особняком на тысячу комнат, ты не принцесса из сказки, не волшебница, которой стоит только закрыть глаза и сильно-сильно захотеть оказаться в другом месте, подальше от рвотно-зеленых стен и мерзких воспиталок в белых халатах, и желание сбудется. Ты понимаешь, что родители тех, кто живет рядом, те еще сволочи, отбросы общества: алкоголики и проститутки, бессердечные и бездумные, как кукушки. Или еще хуже – люди, пожелавшие остаться неизвестными.

Ада до последнего не верила, что ребенок может остаться один-одинешенек. Есть ведь где-то мама и папа… Ладно, допустим, папа известен не всегда. Мужчины – летучее племя. Воины, дебоширы, странники… Но мама?! Она ведь носила тебя в глубине своего тела. Она поддерживала в тебе жизнь. В конце концов, она произвела тебя на свет! Разве после этого она сможет навсегда расстаться с ребенком? Злой рок… Злые люди… Маму Ада оправдывала до последнего. Ей пообещали, что в шестнадцать лет она узнает кое-что о матери, и девушка гадала, что же ей откроется – имя, адрес, род занятий…

– Любка-то? – переспросила раздутая синюшная женщина, сидевшая под окнами по тому самому адресу, что значился в роддомовских документах и тайно кочевал из интерната в интернат в личном деле Ады Борониной. – Давно сдохла, шалава. С хахелем очередным что-то не поделила – он ее и пришиб.

На кладбище, через край наполненном памятниками и крестами, рос один единственно важный деревянный крест. Ада стояла возле него и не понимала, нужно ли ей плакать. Так и стояла, без особых эмоций уткнувшись взглядом в жестяную табличку с датами жизни и именем покойной: Любовь Боронина. Без фотографии.

Вечером, как на поминках, стояла возле дома, смотрела на подогретые электричеством окна и думала, что ведь могла бы жить здесь, возвращаться из школы, со свиданий, из театра, с концерта. Вот почему у детей, гоняющих в темноте на велосипедах, или у собравшихся на лавочках с пивом подростков есть дом, а у нее нет?

Им за что?

А ей за что?

* * *

В Гонконге они провели три недели. Ашера она видела за это время раз пять. И каждый раз – ночью, каждый раз – в темноте. В Нью-Йорке пробыли десять дней. Он нашел свободный вечер, и они даже сходили в театр на Бродвее, на какую-то ультрамодную постановку. Ада чуть не сгорела со стыда, потому что Ашер весь спектакль хохотал, как ненормальный, в то время как публика в зале настороженно молчала – пьеса была глупая и совершенно не смешная. Смех у Ашера был необычный, замешенный не на улыбке, а на раздражении. Он смеялся, как лаял бы волкодав, по крайней мере, так казалось Аде.

Потом их ожидала скачка по европейским столицам. Нигде они не задерживались дольше чем на одну ночь. Ада не успевала ни осмотреться, ни погулять. И наконец, во Флоренции они остановились на роскошной вилле, которую последний раз перестраивали в XVII веке, а латали и подновляли после Второй мировой войны…

Флоренция, вопреки названию, не встретила их в цвету, она была рыжей, осенней. Со стен виллы на Аду безразлично взирали призрачные герои облупившихся средневековых фресок. Здесь давно никто не жил. Пахло плесенью, к тому же комнаты редко проветривали, но Аде нравился этот запах – он напоминал о море. Пожалуй, если бы она выбирала место, где жить, то предпочла бы домик у моря или океана, чтобы следить за перекатами басовитых волн и засыпать под мерный плеск воды, которая, как известно, точит все, даже камень.

Ада была так рада ноябрьскому солнцу Флоренции, более теплому, чем питерское солнце весной. Протягивала бледные руки к свету, как чахлые ростки, но помнила – тонкая кожа моментально обгорает. Лежала в шезлонге у бассейна при полном облачении: в легинсах, просторном вязаном свитере, широкополой шляпе, прикрывающей даже плечи, и очках – громадинах на пол-лица.

Ашер… Когда она думала о нем, что-то внутри сжималось в тугой комок. Его невозможно было понять. Его нельзя было приручить. Вежливый с ней днем и грубый – ночью, он не знал жалости. Ада же от излишка гордости не выказывала своих истинных переживаний – ни страха, ни неудобства.

Вот только бы он хоть изредка оставался ночевать у нее в спальне. Тяжело засыпать одной. Она слишком долго спала одна – в детском доме, в интернате. Самым страшным был час отбоя, когда нужно заснуть, а ты не можешь из-за колючей тревоги за свою судьбу. Днем тревога затихала, сворачивалась ежовым клубком где-то в области живота, но стоило вспомнить о ней – колола. К счастью, было много отвлекающих дел: подъем, еда, прогулки, уроки. Лишь иногда застынешь с колготками, до половины натянутыми на одну ногу, и прислушиваешься, скребет – не скребет? Да, вот она, тревога, ощетинилась сотней игл. Под упреком нянечки, едким как кислота, вскакиваешь, одеваешься быстро-быстро – и бегом на улицу: носиться, висеть вниз головой на турниках детской площадки, кататься с горки, зарываться по локти в песок. Еще, еще, быстрее и быстрее, чтобы вертелись перед глазами лица, чтобы их размыло до плоскости ноздреватого блина, до неузнаваемости, чтобы слиться с этим миром, забыть о своем одиночестве, об отличии от тех, у кого есть родители.

Но ночью тебе некуда бежать в темноте общей спальни, где детей много, а в кровати ты одна. И никто не возьмет тебя на руки. Если нянечка случайно потреплет по голове, то жалость эта не добром – злом для тебя обернется: так и будешь ждать повторения этой мимолетной ласки и думать больше ни о чем не сможешь, сожалея, что не была к ней готова.

Ада думала, что вылечить ее от бесконечной жажды ласки можно, если обнять и не отпускать долго-долго, может быть, даже не дней, а лет. А тут Ашер, который не хочет спать с ней в одной постели.

Очень часто он уезжал на два дня, на четыре, иногда на пять. Ада радовалась – в такие дни вилла принадлежала ей одной. Домработница Лючия была не в счет, так же как и те, кто жил в домике для гостей, молчаливые печальные мужчины – они работали на Ашера Гильяно и казались Аде рабами, сосланными на галеры.

Она не думала, что их с Ашером отношения продлятся долго. Рассчитывала перезимовать в теплом климате и к лету вернуться обратно, в Петербург. Знала – Ашер не станет ее удерживать. Но предпочитала не думать об отъезде. «Ты во Флоренции, – говорила она себе. – В Тоскане, на родине Гуччи, вина и искусства. Наслаждайся, пока не отняли».

И она наслаждалась. В центре города величественный терракотовый купол Дуомо следил за ней из просветов узких улочек, как глаз великана. Рядом с собором на площади резная, будто из слоновой кости, колокольня Джотто, баптистерий, воздвигнутый на фундаменте храма Марса. Весь ансамбль выполнен из мрамора трех цветов: белого, зеленого и розового. Хотелось плакать, глядя на эти стены, которые столько пережили: религиозный экстаз, чуму, войны, реконструкции и ежегодные паломничества туристов. В первые недели Ада приходила на площадь Дуомо и плакала, она не могла объяснить своих слез, они лились сами собою, после них становилось легче на душе.

На узкой лестнице колокольни Джотто ежедневно разыгрывались драмы. Ослабевшие от долгого подъема туристы сползали по стенам, как куски сырого теста. На промежуточных площадках несчастные лежали на каменных скамьях, их грудные клетки вздымались так часто, что любой свидетель начинал оглядываться в поисках врача. На лестнице стоял свист и сип от тяжелого дыхания внезапно одряхлевшего человечества.

Ада поднималась по этой лестнице вслед за Ашером и, глядя на всеобщую немощь, поневоле начала гордиться своим спутником. Он не хватал ртом воздух, не скреб ногтями каменные стены, не проклинал изувера Джотто. Мало того, шел вверх быстро, дыхание у него вообще не сбивалось, и он еще успевал рассказывать Аде историю возведения собора и колокольни. Ада старалась не отставать от Ашера, хоть и была в туфлях на каблуках. Сверху город расплывался озером терракотовых крыш, уцелевшие башни-свечи тянулись к небу, церкви словно хвастались друг перед другом богато украшенными фасадами.

– Человеку всегда полезно менять угол зрения, – сказал тогда Ашер, вдыхая тот головокружительно свежий воздух, каким он бывает только на высоте. – Мы все время ползаем по земле и никогда не видим пейзаж целиком. Оттого мы ограничены в своих суждениях. Недаром горы – лучший путь к просветлению.

Зато вниз ноги, привычные к скоростному пешему спуску по питерским эскалаторам, несли Аду сами. Даже Ашер отстал. Она остановилась, чтобы дождаться, но его не было слишком долго. Тогда Ада решила подняться. Ашер стоял у стены, водил по ней рукой, ощупывая глубокую царапину. Краем глаза он заметил Аду:

– Вот настоящая память о прошлом. След от лезвия. И держали его под правильным углом: встреть оно не стену, а человеческое тело, рана была бы смертельной. Флорентийцы – воины, они всегда воевали, и даже сейчас готовы лить на головы обидчиков кипящую смолу с башен и сбрасывать вниз ядра.

Ада заметила: куда бы они ни пришли, в любом кафе, ресторане или крохотной забегаловке, не спрашивая, не уточняя, им наливали кофе не из кофе-машины, будто не могли доверить столь важную, почти священную, миссию автомату. Им выносили кофе откуда-то из-за занавесок, с кухни, где, видимо, его готовили вручную, стерегли пенку и разливали в чашки, дуя на обожженные пальцы. Без Ашера же она получала стандартный эспрессо. Хорошего вкуса, с бодрящей ноткой горечи, но, конечно, его нельзя было сравнивать с напитком богов, сваренным в турке.

На следующий же день после приезда Ада отправилась по магазинам. Банковская карта Ашера – бездонный колодец. Когда он положил карточку на стол перед Адой, она спросила из вежливости:

– Сколько можно потратить?

Он усмехнулся:

– Сколько хочешь.

– А если не хватит?

Ашер достал из кармана горсть мелочи:

– Тогда вот – на автобус.

Лимонно-желтая сумка в витрине бутика Сальваторе Феррагамо выглядела космическим пришельцем, приземлившимся на краю мощенной булыжником площади. Ада долго стояла перед витриной, не решаясь на крупную покупку. Но банковская карта Ашера обязывала к непривычным тратам.

Когда она очнулась от головокружительного шопинга, то поняла, что руки у нее полны пакетов, ноги гудят и совершенно непонятно, в какой стороне находится вилла (даже адрес не записала!).

– Это на другом берегу реки. Вилла. Фасад с плющом. У нее нет даже имени. Возле кнопки звонка написано просто «Villa»… Я не помню названия улицы, – сникла Ада окончательно, понимая, что добраться домой – задача неразрешимая.

Таксист выслушал ее путаные объяснения и спросил только одно:

– Вы гостья синьора Гильяно?

Он не взял с нее денег, помог достать покупки из багажника, но не осмелился ступить на посыпанную белым гравием дорожку.

* * *

В Галерее Академии их встречал тощий лохматый парень, он все время приседал на тонких, туго обтянутых джинсами ногах и повторял как попугай:

– Синьор Гильяно, какая честь для нас. Какая честь!

На встречу с белокожим мраморным Давидом они шли мимо людей, выбирающихся из каменных глыб. Незаконченная скульптурная группа «Рабы» Микеланджело сошла бы за шедевр современного искусства. Отличная аллегория жажды свободы. И никому бы в голову не пришло, что концептуальности здесь – ноль, автор просто не завершил работу.

Безупречный Давид возвышался над зрителями. Ему не было дела до своих обожателей. Восторженные взгляды, ахи, вздохи – шуршащее море у его ног. Наверное, дело не только в мастерстве и не в том, что Микеланджело вырезал скульптуру из цельного куска мрамора, да еще испорченного начатками предыдущей неумелой работы дурака-скульптора, а еще в том, что руку автора направляла любовь. Ему почти удалось вдохнуть жизнь в глыбу мрамора, наделить ее душой.

Она посмотрела на Давида, потом – на Ашера:

– Да он похож на тебя!

– Ну, спасибо, – усмехнулся он. – К счастью, Микеланджело был ко мне равнодушен. Меня совсем не прельщала идея стать его любовником.

Он забыл частицу «бы», словно допуская, что мог жить в эпоху Микеланджело, но Ада не стала заострять на этом внимание:

– Нет, сам посмотри! Какие у него огромные кисти рук, как клешни. Прямо как у тебя. – Она подхватила его руку и развернула к свету ладонь. – Что это? – ужаснулась Ада, увидев уродливые рубцы, из-за которых было не разглядеть ни линию жизни, ни линию ума и сердца. Он не отнимал руки.

Пристально впиваясь глазами, точно боясь пропустить малейшее колебание в чертах ее лица, Ашер спросил Аду:

– Ты уже видела что-то похожее?

Спрашивает-то как… Будто времена инквизиции еще не прошли! И подобное безобразие встречается на каждом шагу!

Она затрясла головой:

– Нет. Нет.

А сама не могла оторвать глаз от его изувеченной ладони. На ее лице, как слайды, мелькали то ужас, то отвращение, то жалость… и снова ужас.

– Кто тебя так?

– Сам.

– Состоишь в секте самоистязателей?

Он высвободил руку:

– Пойдем. Не для всех Давид – красавец. Уильям Хэзлит… – Ашер покосился на Аду, которой явно не было знакомо это имя, и пояснил: – Английский эссеист XIX века, назвал Давида «неуклюжим актером-переростком одного из заштатных театров, да еще и голым».

– Дурак какой Х-хэз-злит, – пробормотала Ада, – зажрался в тени английской короны.

– Невежды восхищаются скульптурой и полотнами только из-за их возраста. Мол, в эпоху Возрождения ваяли и рисовали прекрасно, а в наше время – разучились. Здесь сейчас как раз проходит выставка Джотто. Посмотришь, с каким трудом ему давались человеческие пальцы. Он рисовал их сомкнутыми, потому что иначе получалось уродство. А ступни вообще выходили куриными лапами. Но это не помешало ему стать великим живописцем. Основоположником новой школы.

Ада не видела куриных лап. По стенам струилось золото. И в золоте рождались и умирали люди. Они кричали от боли, извивались в страданиях, лица Мадонн роняли слезы, вопль Христа не различало ухо, но слышало сердце.

Она жалобно попросила Ашера:

– Уйдем, мне страшно.

Даже поздней осенью, под дождем, по виа Рикасоли, что под стенами Академии, змеилась очередь желающих взглянуть на подлинного Давида. Из-за визита Гильяно людям пришлось мокнуть под дождем лишние часы, потому что доступ в Галерею Академии прекратили за полтора часа до визита Ашера и Ады, а возобновили, только когда те вышли.

– Тебе не жалко туристов? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Это флорентийская традиция, как дань уважения великим мастерам, – выстоять очередь, чтобы встретиться с искусством. Иные произведения ждут внимания веками, неужели человек не может выдержать на ногах пару часов?

«Но ты-то не ждешь, – мысленно возразила она. – А я, между прочим, в Уффици два часа простояла».

В галерею Уффици, куда они пришли на рассвете, задолго до открытия, их пустили без проблем, даже без единого вопроса. Ашер, едва сдерживая зычный голос в гулких залах, самозабвенно рассказывал о флорентийских художниках. Ада впервые видела его таким оживленным и не рискнула сказать, что уже была здесь, делала вид, что ей все в новинку. Зачем портить человеку удовольствие?

Ашер рассказывал иначе, чем экскурсоводы. Так, будто был знаком с каждым художником лично, распивал с ними вино и развлекался в борделях XIV века. Картины он знал до мельчайших деталей, объяснял, как в давние времена с помощью живописи зашифровывали знания о космосе, о Вселенной, о биологии, об анатомии, об эпохе правления, в которую довелось жить художнику. А еще он тыкал то в одну, то в другую картину пальцем и пренебрежительно бросал:

– Копия… Копия – и плохая… Реставратору надо бы руки вырвать… Не четырнадцатый, а шестнадцатый век. – И наконец заявил: – В картине отражается душа не только художника, но и того, кто надолго задерживает на ней взгляд, – и спросил, как на экзамене: – Что тебе больше всего понравилось?

В который раз Ашер смотрел на нее так, будто по лицу пытался предсказать ответ. И, странное дело, Ада чувствовала, что от ее ответа зависит многое, может быть, даже то, как скоро она вернется домой. Но врать не было сил, она устала бродить по залам четыре часа подряд, легче было сказать, что ее действительно впечатлило и запомнилось:

– «Рождение Венеры» Боттичелли.

Он кивнул, будто она проговорилась и сообщила нечто больше, чем просто название картины и фамилию художника.

– А мне нравится вечернее небо на портрете Элеоноры Гонзага работы Тициана.

Похожее небо видела и она – в Петербурге во время студеных июньских ночей: в воздухе, как воины, скрещивали мечи сумеречная тень и возвышенная прозрачность. Редкие облака подсвечивались фиолетовыми тенями недосыпа, такого естественного в белую ночь.

Закат для Ашера был связан с особым ритуалом, и ритуал этот пугал Аду первые несколько недель пребывания на вилле. Стоило солнцу начать ежевечерний реверанс, как Ашер выходил на западную террасу и, наблюдая за закатом, салютовал уходящему за горизонт солнечному диску бокалом виски, будто поднимал тост за далекую и невидимую, но чрезвычайно могущественную персону.

* * *

– Во Флоренции есть своя история Ромео и Джульетты. – Они шли по набережной реки Арно, и Ашер отчего-то решил рассказать Аде романтическую сказку. – Девушку звали Джиневра Аламьери, и она была первой красавицей в городе. В те славные и безумные времена любовь считали пустяком, а потому девушку выдали замуж по расчету, притом что она любила другого юношу. От тоски Джиневра начала чахнуть. Говорят, такое часто случается с безнадежно влюбленными девушками. День ото дня она становилась все бледнее, все худее, и в одно прекрасное утро муж нашел ее в постели бездыханной. От разлуки с возлюбленным Джиневра впала в летаргический сон. Ее похоронили. А дальше было как у Шекспира: склеп, ужасное пробуждение… Правда, у флорентийской истории счастливый конец. Когда Джиневра в саване явилась домой, муж и мать приняли ее за привидение и прогнали. Девушка не растерялась и отправилась прямиком к своему возлюбленному, жили они долго и счастливо.

– Чушь на постном масле, – рассмеялась Ада. – Его друзья спокойно восприняли, что он живет с привидением? И ведь их ни один священник бы не обвенчал!

Ашер, похоже, обиделся:

– Ты не веришь мне? Это случилось недалеко отсюда, на виа дель Оке. И если любишь женщину, то будешь жить и с ее привидением.

От неожиданности она сбилась с шага, каблук подвернулся, и Ада чуть не упала, но Ашер ее удержал. Он заговорил о любви? Что-то новое! Но тут ее спутник вновь нахмурился, замкнулся, и Ада начала подыскивать нейтральную тему для разговора… Перехватив взгляд Ашера на небо и речушку Арно (после Невы почти любая европейская городская река кажется ручьем), она спросила:

– Ты здесь родился?

– Нет. Но я долго жил во Флоренции.

– А где ты родился?

Она и не ждала, что Ашер ответит, спрашивала наудачу, для того чтобы заполнить паузу.

– Знаешь, где находится граница Ирана и Ирака?

– Знаю, – уверенно кивнула она. – Где-то возле Индии.

Ашер то ли хмыкнул, то ли кашлянул:

– Вот где-то там.

– Почему тогда у тебя итальянская фамилия? – Ада сама удивлялась собственной наглости.

Но он продолжал отвечать ровно, без эмоций, будто зачитывал статью из энциклопедии:

– Она не итальянская. Образована от двух слов древнего языка, современные ученые называют его шумерским: «гиль» и «Ан». И определяет, кто мы есть и чем занимаемся. «Гиль» означает «сокровище», «радость», «Ан» – небо и верховное божество у шумеров. Мое родовое имя переводится как «Сокровище Небес» или «Радость бога Ана». Это говорит о том, кто мы есть. «Гиль» имеет дополнительное значение – «опиум». Вот чем мы занимаемся. Мы дарим человечеству иллюзии, а люди принимают их за правду. Наша семья очень долго жила в Италии, поэтому имя приобрело местную фонетику. Вот как оно звучало раньше, – сказал Ашер и произнес несколько разнотоновых слогов, больше похожих на отрывистый собачий лай, в них трудно было распознать нынешнюю фамилию Гильяно.

«Наркоторговцы! Кто бы сомневался!» – поежилась Ада.

А вслух уточнила:

– Поэтому у тебя такое странное имя?

– Ашер – традиционное имя в нашей семье.

– А как еще у вас называют детей?

Помолчав, он все же ответил:

– Моего брата-близнеца звали Шем.

– Шем, – беззвучно, одними губами повторила за ним Ада. – Шем… – Как ветер в черных прибрежных скалах. – Шем… – Как эхо, на которое никто не отзовется.

Они пересекли мост, пошли по набережной, и тогда она вернулась к разговору:

– А где сейчас живет твоя семья?

– В Неаполе. – По тону чувствовалось, что его терпение заканчивается.

– Это их ты навещаешь, ну, знаешь, когда уезжаешь на несколько дней?

– Нет. Уезжаю я по делам. В Дом моего отца никто не может явиться без приглашения. Он меня пока не звал. Пойдем, начинается дождь.

Ада с недоумением взглянула на небо. Ни тучи, ни дождинки. Но едва они успели дойти до машины, как дождь прорвался с неба крупными горючими слезами.

* * *

Во Флоренцию пришли зимние дожди. Стучали, лили, проливались. Солнце пряталось за сеткой мороси, стыдливо выглядывало из-за туч – и тут же скрывалось в глубинах облачного ватного царства. Старинные дворцы облезли и осунулись под потоками воды, мощеные улочки пахли сточной канавой, а по мостам через мутную реку Арно текла толпа людей под черными зонтами, словно все жители города облачились в траур.

Ада томилась на вилле. «Ску-у-учно», – тянула она, и ей вторили ручейки воды на стекле. Еле уговорила Ашера, чтобы на виллу кроме газет доставляли модные журналы. Он просматривал газеты за утренним кофе, раскрывал их наугад, хмыкал, наткнувшись на что-то понятное или интересное только ему одному, закрывал, сминал и скидывал в ящик для растопки камина – там хранилась тонкая щепа и вчерашние газеты.

На некоторое время журналы развлекли Аду. Но одной модой ведь сыт не будешь, скуку так не убьешь. Пробовала научиться вязать. Но не зря же у нее еще в детдомовской мастерской не заладилось с рукоделием, подсчет петель и медленное шевеление спицами привели ее в бешенство, она была готова выколоть проклятой спицей кому-нибудь глаз. Почитать, что ли?

У Ашера в кабинете, в шкафах за стеклом, находилась целая библиотека. Ада видела, как в отсутствие хозяина Лючия, воровато озираясь, убирала комнату, пугаясь каждого шороха, нервно трясясь даже от шума работающего пылесоса. Ашер не приветствовал лишние электроприборы в доме, на кухне даже тостера не было, не говоря о микроволновке.

Шкафы с книгами в кабинете оказались запертыми на ключ. Ада дернула одну дверцу, другую. Книги за стеклом выглядели то распродажной древностью со стертыми названиями на ветхих переплетах, то солидными изданиями в кожаных обложках и даже в золотых окладах с пустыми гнездами (очевидно, из-под декоративных камней).

Если Ашер проводил вечер дома, после заката он читал небольшую книгу, размером с ладонь, в зеленом кожаном переплете, с потертыми углами и даже без следа былого названия на обложке. Он раскрывал книжицу, как и газеты, наугад и читал с той страницы, которая ему попадется. Эту книжку Ашер всегда носил при себе, за стеклами шкафов Ада не видела ни одной похожей.

Последний шкаф… Без особой надежды на успех подергала ручку-скобку. Заперто. Дернула сильнее, просто от раздражения на неудачу, и стекло, которое держалось в подгнивших пазах непрочно, выскользнуло из гнезда, провалилось внутрь и осыпало нижние полки осколками прозрачной геометрии.

«Ашер меня убьет! – испугалась она, отпрыгивая от разлетевшегося в стороны стекла. Но любопытство оказалось сильнее. – Да свалю на Лючию, а будет отпираться, про пылесос расскажу, – успокоила себя Ада и, с опаской протянув руку к книгам, вытянула из плотного ряда одну, в тисненой коже. Ovidius Metamorphoses. – Наверное, про монстров или что-то сказочное», – решила она. Присела на ручку кресла у стола. На минутку, только чтобы пролистать книгу. От пожелтевших страниц пахнуло особым книжным запахом, и не только… Тонкое обоняние Ады было не провести: от старого томика шел аромат ванили, напоминающий «Шалимар».

Книга оказалась на непонятном языке. Английский? Итальянский? Шрифт ужасно старомодный. Но занятно… Ада начала читать с середины, перешла к началу, забравшись в кресло с ногами, не отрываясь от страниц.

Вселенная рождалась, древние боги выступали вперед, они возвещали приход новой эры, создавали любовные союзы, проливали слезы, превращались в птиц и цветы, скользили грациозными ланями среди деревьев, обольщали женщин и мужчин… Боги уходили под землю, возвращались на небо, ныряли в морскую пучину, брались за оружие, вновь и вновь целовали земных женщин в уста, алые как гвоздики.

Но не только история увлекла Аду. Очень скоро она поняла, что может проверить себя с любой страницы, – каждую строчку могла прочесть глазами и вслух, прекрасно понимая смысл прочитанного. И странное дело, прочитанное рождало в ней ощущение чего-то давно забытого, будто она уже держала в руках этот том и даже делала пометки. Поля этого экземпляра были чисты, но Ада легко находила места, где не хватало тонких чернильных штрихов.

Поглощенная своим исследованием, она даже не заметила, как вернулся Ашер. Вопреки ожиданиям, он не рассердился, а может, просто устал и не хотел скандала:

– Там нет картинок. И вообще, это латынь. Поставь на место.

Ада надула губы:

– Жадина-говядина, пустая шоколадина, – пробормотала она по-русски.

– Что? – Ашер рассматривал дверцу шкафа, не сумевшую сохранить неприкосновенными его книжные сокровища.

– Не очень-то и хотелось. – Она протянула ему книгу: – И вообще, я, кажется, уже где-то это читала. Или видела фильм.

– «Метаморфозы»? Где же ты могла читать Овидия? – Ада уже научилась различать оттенки его настроения по интонации. Ашер никогда не улыбался. Веселье обычно проявлялось в нем глухим раздражением. – Может, тебе не составит труда перевести? – Он с язвительным полупоклоном подал ей раскрытую книгу.

«Вот гад! Ну, держись!»

Ада переводила с листа, пока не охрипла. Ашер стоял над ней в оцепенении, а она не смела прервать декламацию, пока он не остановит.

– Ладно, допустим, – сказал он так, как будто спорил с невидимкой. – А эту… – достал он с нижней полки другую книгу, стряхнул с нее остатки стекла, раскрыл, подал Аде.

Незнакомые значки-червячки. «Жаль, не прочесть, – искренне огорчилась она. – Как было бы здорово стереть с лица Ашера его самодовольную гримасу». Чувствуя важность момента, Ада тянула время, скользила взглядом по строчкам, будто вчитывалась и разбирала слова. Ашер ждал. И Ада ждала чуда: может быть, вот-вот зазвонит телефон в гостиной, и Лючия позовет Ашера, или придет кто-нибудь из его подчиненных, тогда он прикажет Аде выйти из кабинета. Но вместо этого за «червячками» начал вырисовываться смысл. Ада неуверенно, с середины страницы, с неполной фразы, начала переводить по словам.

Ашер не дослушал, рванул книгу из ее рук, захлопнул – и по неосторожности оторвал кожаный хлястик застежки. А смотрел на Аду так, будто она повинна в миллионе грехов и даже в оторванном хлястике: «И древнегреческий…» – словно оповестил он кого-то невидимого.

Ашер закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Аде послышался в глубине его вдоха стон. Из внутреннего кармана пиджака Гильяно достал потрепанную книжицу в зеленом переплете:

– Читай! – И сунул ей в руки.

На ощупь Ада определила материал – сафьян, только очень старый, протершийся до дыр.

Это была не книга, а записная книжка с тонкими, хрупкими страницами, испещренными непонятными знаками. Палочки и стрелки ершились во все стороны. Воодушевленная успехом чтения греческого текста, Ада всматривалась в начертанные символы и ждала, когда магия проявит себя вновь. Но знаки молчали, не желали выдавать тайну. Ашер даже присел на корточки, чтобы ему удобнее было следить за ее лицом.

– Не могу прочесть. – Она протянула ему книжку, но он ладонью вернул ее обратно.

Ада осторожно перелистнула несколько страничек. Может, ей сложно их понять оттого, что текст на оборотной стороне просвечивает сквозь текст на лицевой… И начертание знаков различается, будто писал не один человек. Как Ашер разбирается в этой абракадабре? И тут сердце ее стукнуло, в глаза бросилось слово, которое она знала, точно знала… Ада не могла произнести его… Смысл лишь скользнул по поверхности сознания, разум закрылся, словно защищая себя, а книга выскользнула из рук. Ашер подхватил ее и с тревогой спросил:

– Что-то знакомое?

Морщинка прорезалась над левой бровью, вид у Ады был потерянный, даже несчастный:

– Нет… Мне показалось. Нет, я кое-что вспомнила. Или показалось, что вспомнила. Нехорошее. Значки… они похожи на рыбьи кости… или… на следы когтей демонов. Пустяки, – натянуто рассмеялась она, растирая ладонями внезапно побледневшие щеки. – А что это за язык?

– Эмегир. Благородный язык. Историки называют его шумерским, – пояснил Ашер и спрятал книжку.

– Ты ведь рассказывал, что у тебя шумерские корни, правда, я помню только про опиум, – хихикнула Ада, чтобы разрядить обстановку, в то время как Ашер оставался серьезным. – Можно было догадаться, что ты подсунешь мне книжку на языке твоих предков.

– Но ты не догадалась. – И непонятно, чего больше было в его словах, злости или сожаления.

Ночью Ада проснулась от запаха крови. Гнилой, тяжелый воздух плыл по комнате и пологом сгущался над кроватью. Она села, прижав одеяло к груди.

– Аш! – крикнула она, испугавшись собственного голоса, хриплого со сна, а оттого чужого.

Тихо. Никто не шевелится во мраке, не спешит к ней, разрезая темноту крыльями и когтями. Галлюцинация рассеивалась, запах гнили отступал. И Ада поняла: ей просто приснился страшный сон, и в этом сне звучало слово, которое она прочла среди значков в записной книжке Ашера. Это было слово «лилу». «Лилу, лилу…» – повторяла она шепотом на все лады, но понять, что оно означает, не могла. В памяти всплыли строчки, напоминающие отрывок стихотворения или чье-то пророчество:

Если у смертной женщины

родится лилу – случится беда,

Дом Гильяно будет разрушен.

Глава 2. Лилу

Зеленые, тонущие в сумерках холмы Флоренции, терпкий аромат взметнувшихся к небу кипарисов, каменная чаша города, из которой пьешь солнце и никак не можешь утолить жажду. Жажду промерзшего на холодных улицах и площадях человека, рожденного в зимнюю ночь.

Юлия Сакович глубоко вдохнула вечерний пряный воздух и деликатно постучала в дверь виллы, увитой плющом. Уже через пять минут безответных робких попыток добиться внимания хозяев она со всей силы колотила в дверь ботинком на толстой подошве. Безрезультатно.

Сначала Юлия топталась у железной ограды, не смея тронуть калитку. Но кнопка электрического звонка рядом с надписью Villa (вот так: без названия, без фамилии владельца) была вдавлена внутрь чьей-то грубой рукой. Через прутья решетки было видно, что тяжелое кольцо на двери, предназначенное для оповещения жильцов о внезапных гостях, вырвано с мясом и валяется на ступеньках. От калитки к двери вела узкая, посыпанная белым гравием дорожка. Юлия осторожно толкнула калитку, та скрипнула и поддалась.

Юлия Сакович была журналисткой от Бога. Это ведь он наделил ее плоской фигурой, вытянутым лицом, длинным носом, волосами, которые не отрастали ниже плеч, а если все ж таки умудрялись (Юлия, бывало, из-за работы пропускала стрижку), выглядели как спутанная лошадиная грива. Яркая помада, крупные серьги-кольца, страсть к жареным фактам, неудобоваримым сплетням – вот та, которую увидел доктор Хински, когда слегка приоткрыл дверь.

– С кем имею честь? – Мужчина разговаривал через натянувшуюся цепочку.

– Доктор Роберт Хински?

– С кем имею честь? – требовательно повторил Хински.

– Юлия Сакович, журналист, – представилась она, проталкивая в щель визитную карточку. – Поберегите пальцы! – Кусочек картона так и упал, никому не нужный. – Независимое расследование.

– Не интересует, – прогнусавил Хински с намерением закрыть дверь.

– Доктор Хински, я собираю материал о Флорентийском монстре. Думаю, вы можете мне помочь…

– Не знаю, не привлекался, – пробормотал Хински, еще настойчивее пытаясь закрыть дверь.

Но Юлию Сакович не так-то просто было прогнать с порога.

– У меня есть сведения о вашей причастности к ордену Красной Розы. Знаете ли, древний орден дьяволопоклонников…

– Что за чепуха! – разъярился доктор, однако дверь замерла. – Подождите. – Он прикрыл дверь, чтобы снять цепочку с крючка. На пороге вырос ярко подсвеченный сзади силуэт толстяка, он качнулся на цыпочках и окунулся лицом в сгущавшийся, как малиновый сироп, флорентийский вечер и тут же перекатился на пятки, свет упал на мясистый нос, блеснули булавочные глазки. – Журналист, говорите?

– Да, моя визитка упорхнула…

– Входите. Что-то вы поздновато…

– Простите. Пробовала дозвониться по телефону, но у вас никто не отвечал. Я решила, что зайду лично, нанесу визит. Не помешала?

– Нет, что вы, я полуночник, раньше двух ночи не ложусь, иногда сижу за работой до утра… Я к тому, что о Флорентийском монстре столько уже всего понаписано…

– Знаю, но полиция продолжает расследование, всплывают новые факты. И ведь Флорентийский монстр до сих пор не пойман.

– Факты? Скорее, домыслы… Проходите, проходите.

Громкое дело Флорентийского монстра – убийцы, который орудовал в окрестностях Флоренции, расстреливая своих жертв и вырезая у них внутренности с 1974 по 1985 год, никак не могли закрыть. Семь влюбленных пар в цветущих холмах, то есть четырнадцать жертв! И хоть по делу постоянно допрашивали и арестовывали подозреваемых, монстр все еще был на свободе. Каждого приговоренного по этому чудовищному делу со временем оправдывали и отпускали.

Казалось, все усилия, потраченные на поимку преступника, напрасны. И вот уже – то ли от бессилия, то ли от тосканского солнечного удара – полиция обратилась к оккультизму, спиритам, прорицательницам. На кладбищах завывали медиумы в экстазе духовидения. В результате в убийствах обвинили таинственный орден Красной Розы и «выкормышей» этого общества – демонов, которых сатанисты приманивали кровью и органами, вырезанными у жертв. Кровавые черные мессы якобы проводились на одной из флорентийских вилл.

Хински провел Юлию через внутренний двор. Дом был сконструирован не как типичная тосканская вилла – пологое строение с гостеприимными, широко распахнутыми объятиями светлых комнат, а скорее как жилище средневекового флорентийца – с мощной каменной лестницей, высокими галереями и комнатами-норами где-то там, наверху. Юлия запрокинула голову – сквозь застекленные ромбы потолка на нее смотрели одинокие первые звезды.

В гостевом домике виллы тоже пахло чертовщиной, возможно, потому, что здесь давно никто не убирал. Захламленная гостиная. Свалка одежды на диване. Одна спортивная туфля посреди комнаты. Коробки из-под пиццы. Картонки от фастфуда. Пустые бутылки. Хински убрал стопку газет и журналов, освобождая кресло гостье, ухнул их на пол – поднялся столб пыли. Юлия закашлялась.

– Домработница давно не приходила: то ли уволилась, а я запамятовал, то ли монстр ее настиг, – сообщил доктор журналистке и мерзко захихикал. – Садитесь, располагайтесь, – предложил он широким жестом. – Кофе вам не сварю, а в Италии ведь как, сами знаете, если вам не предложили в гостях эспрессо, то попросту нахамили, но кофеин не употребляю. Впрочем, в холодильнике есть пара бутылок пива.

– Отлично, – кивнула Сакович, а сама подумала, осматриваясь: «Еще не хватало из его чашек пить, а пиво в бутылке – гигиенично».

Доктор Хински и сам был похож на Ганнибала Лектера. Мокрогубый, ушастый. Он скалил зубы и подергивал носом, будто принюхивался. Пухлый мячик на резинке, он вышел из гостиной подпрыгивающей походкой. Юлия огляделась.

Когда-то гостевой домик виллы считался одной из достопримечательностей округи, теперь же он был загажен до омерзения. Фреска XVIII века на стене зачем-то заклеена пожелтевшей газетной бумагой. В углу проросла плесень. Роспись на потолке засижена мухами. Антикварная мебель ободрана. Шелковая обивка дивана вспорота, из рваной раны торчит клок волос, хорошо, если не человеческих. Прелый дух огрызков мешается с гнилью грязных носков, и вся эта ароматная прелесть носится в воздухе.

– Ну-с… – Хозяин вернулся с парой пивных бутылок, одну протянул гостье, затем плюхнулся на диван, а одежду скомкал и затолкал себе под спину, вроде диванной подушки. – Что вы там напридумывали? Выкладывайте. Сказку на ночь не заказывал, но раз сама в руки идет…

– Дело о Флорентийском монстре, как вам известно, не совсем обычное…

– Мне ничего не известно, – лениво отмахнулся Хински и пролил пиво на затоптанный ковер, но, кажется, даже не заметил этого. – Я, знаете ли, за новостями не слежу и криминалом не увлекаюсь.

– Но вы наверняка слышали, что в расследовании дела принимала участие женщина-медиум.

– Эт да! Это слышал, – кивком подтвердил Хински.

– Медиум сообщила, что убийства монстра связаны с орденом Красной Розы. Они носили ритуальный характер, а органы, которые убийца вырезал у жертв, использовали в черных мессах.

Хински поперхнулся пивом и захохотал так, что подвески на люстре заплясали и с них тоже полетела пыль:

– Удивительно, чему верит итальянская полиция! Видимо, мрачное Средневековье в самом разгаре. Давайте сожжем еретика на костре! И поужинаем его сочным, прожаренным мясом. Не отсюда ли родом знаменитые флорентийские стейки?

– В трансе медиум говорила об иностранном профессоре, который живет на вилле в окрестностях Флоренции и, выполняя заказ от ордена, вызвал в наш мир демона.

– А программу телепередач на следующую неделю она вам не зачитывала? – веселился Хински. – Или, может, «прозревала» меню ближайшего ресторанчика? И кто же этот таинственный профессор Икс?

– Судя по всему, вы, доктор Хински.

– Я? Помилуй Господь и все архангелы Его! И что значит «судя по всему»? Судя по чему?

– Живете на вилле. Вы иностранец. Обвинялись в нарушении врачебной этики.

– Этики-поэтики, – бормотнул Хински. – Ну-ну, жгите, девушка, да не переусердствуйте. – Я вам не чернокнижник какой-нибудь, я ученый, и открытия мои признаны мировым сообществом.

– Опыты ставили на людях, – в тон доктору подкинула Сакович факт из его досье.

Хински позеленел:

– А что же мне их – на тараканах ставить? Вы, уважаемая, считаете себя неотличимой от таракана? Я вот даже невооруженным глазом вижу несколько крупных отличий и пару несущественных. – Хински вдруг всем телом дернулся, подался к Сакович, да так, что та вжалась в спинку кресла. – Кто-нибудь пострадал? Скажите мне, кто-нибудь умер из-за моих экспериментов?

Сакович перевела дух. Ее предупреждали, что доктор Хински эксцентричен, может быть, даже безумен. Разговор с ним надо вести спокойно, признавать его заслуги как ученого, но безо всякой лести:

– Нет, никто не умер, только вот в чем беда: ваши пациенты не знали, что на них испытывают новое лекарство, согласия своего не давали.

– А где бы они были, не окажи я им такую милость: не возьми я их в свой эксперимент?

– Не знаю. Никто не знает, что с ними было бы. – Сакович старалась говорить примирительным тоном, но Хински не желал примиряться с неудобной действительностью:

– Никто? Да каждая собака знает! – нервно подпрыгнул доктор, и в разодранном диване что-то жалобно пискнуло. – В могиле лежали бы эти гаврики. И официальная медицина уж тогда-то точно была бы бессильна. Я им вторую жизнь подарил, и даже Пентагон согласен, что их здравие – полностью моя заслуга, а не какая-нибудь липовая случайность.

– А как же ваше увлечение оккультизмом и черной магией?

Хински неожиданно развеселился, будто не кипел только что от гнева, как чайник. Шутливо погрозил Юлии грязным скрюченным пальцем:

– Все знаете, пронырливая вы бестия! – и мечтательно закатил глаза. – Увлечение – сильно сказано, интересовался немного. Думал, а вдруг мы что пропустили, а некроманты прошлого, наоборот, мимо не прошли? Да и занятно их свитки, рукописи почитать. Много хохм откопал, иногда, когда бессонница мучает, начну вспоминать и от смеха весь трясусь, как желе на тарелке. – И он расхохотался, а его живот действительно заколыхался, как желейная масса. – Но верить в то, что человек науки всерьез займется черной магией? Полноте, Юлия, а то ведь меня от смеха разорвет, с итальянской полицией проблем не оберетесь, уж они вас с радостью в ведьмы запишут. Как запоете, когда на костре окажетесь?

– Значит, вы не вызывали демонов?

– Как же мне их вызывать? – продолжал веселиться Хински. – У меня ни магических книг, ни артефактов нет. Крови девственницы тоже в наличии не наблюдается. Вы девственница, Юлия? Ну вот, так я и думал. Опять не повезло. – Хински поддернул брючину и почесал серую от грязи лодыжку. – Вы мистик, Юлия. Но меня голым мистицизмом не возьмешь, у меня ум все-таки научного, я бы даже сказал, естественно-научного склада: мне нужны факты, экспериментальные данные, которые, безусловно, можно проверить. Посему говорить мне с вами не о чем, – торжественно заключил Хински.

Сакович предприняла последнюю попытку:

– А над чем вы сейчас работаете?

– Не без подтекста спрашиваете, не без подтекста, – булькнул смехом Хински в последний раз и стал серьезен: – Я работаю над пределом человеческих возможностей в измененных состояниях сознания. Пока теоретически. Собираю материал, копаюсь в литературе. – Он обвел взглядом комнату. – Видите, как запаршивел? Все от теоретической работы. Она требует уединения, погружения. Ну а после сверну на проторенную дорогу фармацевтики, изобрету еще один вид таблеток, которые помогают не спать, не есть, а бежать и уничтожать. Авторские права у меня отнимут, препарат засекретят, поставят на службу армии. – Он вздохнул. – Как видите, мне не требуется быть медиумом, чтобы знать свое будущее.

– А может, вы уже таблетки изобрели и теперь испытываете их на неповинных людях? Например, держите подопытных в подвале?

– Да, и крысиным ядом травлю младенцев, – задумчиво протянул Хински. – Это ведь вам не алхимическая лаборатория в средневековой Праге. Иногда мне жаль, что прошли те золотые времена. Сейчас, моя дорогая, все сложнее. Чтобы перейти от теории к практике, нужно кому-нибудь запродаться с потрохами. Реактивы в супермаркетах не продаются. За ними строжайший контроль. Каждый миллиграмм активного вещества на учете. Да-с. Без оборудованной лаборатории с электронным микроскопом – вошь ты помойная, а не ученый. Без дотаций и средств… тьфу… – плюнул на пол и растер ногой.

– Ну вот же медиум и говорит, что задание вы получили от члена ордена Красной Розы, а это очень богатый орден, – ввернула Сакович.

– Да нет такого ордена! – пристукнул кулаком по пыльной обивке Хински. – Что вы мне все талдычите о красных розах? Влюбились в меня, что ли? Я вам о деле, а вы «розы, розы», – передразнил он. – Говорю же, как тяжело живется человеку современной науки, настоящему художнику… Но нет, про это вы писать, разумеется, не хотите. Вам подавай тайный орден, ритуальные убийства, омовения в человеческой крови, черные алтари, кровавые мессы! Демонов! Да вы больны, уважаемая! Вы одержимы своей идеей и не хотите правды различать! А знаете, где одержимым место? Знаете? – Хински вскочил, он кричал, размахивал руками и с каждым воплем все ближе и ближе подскакивал к журналистке: – Знаете?

«Вас бы туда, доктор, как главного одержимца», – подумала Сакович, стирая рукой брызги докторской слюны с лица.

– Жаль, что расстроила вас. Но я всего лишь проверяю версию.

– Версию-перверсию, – кривлялся Хински. – Катитесь-ка вон, уважаемая! Душу вы мне изгадили своими выдумками.

И, только выставив незваную гостью за порог, он чуть успокоился, хотя еще долго дергал занавески в разных комнатах, проверяя, не бродит ли Сакович вокруг дома. «Прознала, гадина, – сокрушался Хински. – И как эти писаки умудряются все вынюхивать своими длинными носами?» Ведь в гостевом домике флорентийской виллы доктор Хински засел вовсе не случайно, он ждал появления здесь лилу – демона в человеческом обличье, встречу с которым пообещал ему Ашер Гильяно.

* * *

Адвокат Антонио арад Аменти был раздражен – в нем все клокотало, как в кипящем котле, однако внешне абсолютно спокоен, что считалось частью профессионального облика. Его подняли с постели, и ладно бы просто разбудили, так ведь оторвали от женщины, роскошной аргентинки Малены, танцовщицы сальсы, гибкой как масличная ветвь.

Антонио Аменти, молодой мужчина лет тридцати пяти с запавшими щеками, серыми невыразительными глазами, был адвокатом Дома Гильяно и подчинялся дону, главе семьи. Телефонный звонок от посланника дона исключал неповиновение – да что там… он исключал даже малейшее промедление. Звонок означал одно: вставай, одевайся и отправляйся исполнять свой адвокатский долг, лети в другую страну, на другой континент.

– Тони, куда ты? Вернись в постель! – обиженно заголосила подруга.

Но Антонио уже разыскивал в шкафу чистую рубашку.

– Прости, малышка. – Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание. Но девушка не далась, отодвинулась:

– Поцелуешь, когда вернешься, – настаивала она.

Глядя в ее беспокойные, бархатные как ночь глаза, Антонио не мог оставить Малене ложную надежду:

– Вряд ли я вернусь.

Ведь когда тебя зовет дон Гильяно, ты уже не можешь распоряжаться собой, ты подчиняешься его воле. Ты спешишь туда, где тебе приказано быть. Но Антонио не мог объяснять, не хотел оправдываться перед женщиной, он хотел лишь поцеловать Малену, чтобы осталось нежное воспоминание о ней, об этой ночи и о Буэнос-Айресе, но она отталкивала его, крутила головой, и поцелуй пришелся в ухо.

Возвращаться в Италию, во Флоренцию, было тяжело. Этот город был для Антонио родным до последнего камня мостовой, воспоминания тесно переплетались с дружбой, а в своей жизни другом Антонио называл только одного человека, Ашера Гильяно. Вместе они столько пережили, что на сотню жизней бы хватило. Ашер защищал Антонио в Доме Гильяно, а когда по обычаю Братства Аменти Тони должен был отправиться в паломничество по святым местам, Ашер поехал с ним, нарушив одну из древних традиций рода Гильяно.

Но думать об Ашере было нельзя, Антонио ждала работа, и мысли о друге могли повлиять на его беспристрастность. Долг адвоката – защищать клиента, будь тот насильником, убийцей или вором. Его долг убедить суд в невиновности даже самого отпетого негодяя.

Он сам доставлял Ашеру на виллу фотографии мальчишки из лечебницы, правда черно-белые, на них трудно было что-либо разглядеть, хотя Гильяно было достаточно и этих снимков. Ашер знал лилу, он жил с ними в одном доме, Антонио же никогда не доводилось видеть таких, как Ян Каминский.

Антонио родился в то время, когда на деятельность Братства уже был наложен запрет. Он был одним из последних детей Аменти. Старший брат, воспитатель, надел ему на шею амулет, вырезанный из камня, анкх с каплей крови лилу внутри. Антонио учили по старым учебникам, Аменти торопились передать последнему поколению знания и ритуалы, предвидя гибель Братства.

На первый взгляд грозный лилу был самым обычным юношей. Тощим, нескладным. Мальчишка сидел, низко опустив голову. Антонио видел лишь слипшиеся от крови волосы у него на макушке. Ян закрывал лицо руками, голос его звучал глухо:

– Кажется, я убил человека. И не того, о ком говорят, а кого-то другого… Но я очень плохо помню… Почти ничего не помню.

– Ты никого не убивал, – тут же отмел его подозрения Антонио. Ему было важно, чтобы мальчишка верил в свою невиновность и не начал обличать себя перед честным народом или, что намного хуже, перед судом. – Как ты оказался на вилле?

– Не знаю. – Он потер лоб. – Это было так, будто я перенесся туда. Сделал шаг – и оказался на лужайке перед домом. Не понимаю, как я добрался, ведь из Непала в Италию долгий путь. Я совсем не помню дороги. Неужели у меня снова начались припадки?

– Что ты помнишь?

– Нож… – Плечи мальчика вздрогнули, ногти впились в щеки.

«Конечно, нужно было как-то перерезать горло жертве…» – чуть ли не раздраженно подумал Антонио, а вслух мягко отметил:

– Орудие убийства на месте преступления не нашли.

«Ведь ритуальный нож прочно связан с владельцем, не каждый смертный способен его увидеть».

Мальчишка удовлетворенно кивнул, будто отвечал на беззвучную тираду Антонио. И адвокат с запозданием вспомнил, что лилу может читать мысли.

Ян Каминский был непреклонен:

– Там был нож… Непальский кхукри. Похожими ножами, только большими, отрубают головы жертвенным животным. На празднике Дурга Пуджа в честь богини Дурги, Божественной матери, победительницы демонов, забивают буйволов. – И тихо добавил: – Настоящие мастера отсекают голову зверя с одного удара.

И тут он поднял голову. Антонио даже зажмурился от неожиданности. Глаза мальчика сияли, как синие огни семафора:

– Я говорю правду, почему вы не верите мне?

Антонио заслонил лицо рукой, вглядываясь в своего клиента. Яркий синий свет исходил из его глазниц, заслонял собой и зрачок, и радужку, и белок глаза. Свет то разгорался, то затухал. Антонио даже чувствовал тепло, излучаемое глазами мальчишки. Было очевидно, что при желании Ян мог поджечь взглядом бумаги, лежавшие перед адвокатом. Компьютерная графика, глаза робота-монстра… Все что угодно приходило на ум, кроме того, что это – обычные глаза обычного человека. И все-таки Ян дожил до шестнадцати лет, и все считали его человеком, его лечили согласно человеческим понятиям о болезни и здравии и сейчас собирались судить по человеческим законам. Антонио Аменти прибыл для того, чтобы не дать довести дело до суда, а если все же это случится, не допустить обвинительного приговора. Мальчишка должен быть оправдан, хотя лично у Антонио не было сомнений в том, что Каминский совершил убийство.

Антонио старался делать вид, будто ничто его не тревожит, но непроизвольно щурился от яркого света. Он заговорил примирительным тоном:

– Я верю тебе. Ты помнишь нож. Но, согласись, трудно утверждать, что ты видел его именно в ночь убийства, ты же сам говоришь, что похожие встречались тебе на религиозном празднике в Непале. Ты мог перепутать. Ты ведь не совсем здоров. Что-нибудь еще?

Мальчишка напрягся. Вспоминание давалось тяжело, на висках пульсировали жилки, а в глазах пылало море синего огня. Антонио малодушно ощупал карман пиджака, на месте ли его солнцезащитные очки, но, даже рискуя ослепнуть, он бы их не надел, общаясь с клиентом.

– Девушку… – выдавил Ян, – я помню девушку.

– Какую девушку? – с тревогой переспросил Антонио. Никакой девушки на вилле быть не могло. С последней любовницей Ашер расстался больше полугода назад, Антонио навещал его несколько раз и, кроме Ашера и доктора Хински, никого на вилле не застал.

– Она… она… – Ян силился подобрать слова. – У нее длинные светлые волосы, она… удивлена, расстроена, она плачет, она боится, но не смеет уйти от опасности. Даже наоборот, она ищет, с кем бы помериться силой. Она и сильная, и слабая… И я не знаю, что я говорю… – Он опустил голову – и вновь обхватил ее руками. – У меня очень сильно болит голова, – признался он.

«Лилу, которого мучает мигрень. – Антонио даже позволил себе слегка улыбнуться. – Это так… по-человечески, что ли. Неудивительно, что ему мерещатся девушки. Лилу всегда славились своей влюбчивостью и вожделели земных женщин».

– Это все? – спросил он сухо, по-деловому. Время, отведенное ему на общение с клиентом, подходило к концу.

– Еще… Бронзовый дворец…

– Бронзовый дворец?

– Ты в Бронзовом дворце, – отчетливо проговорил Каминский. – Его держат тысяча шестьсот колонн. В нем тысяча комнат. И все они пусты. Они пусты уже тысячу лет. Но для тебя они полны до краев…

У Антонио язык присох к нёбу, Ян Каминский не мог произнести эти слова, он не знал их, он ничего не должен был знать о Бронзовом дворце. Зато эти слова наизусть знал Ашер Гильяно, их знал и Антонио Аменти, и все мальчики и девочки, которые росли в Доме Гильяно и слушали сказки в Мемориальной гостиной. Мальчишка на какую-то секунду показался ему похожим на Ашера. Словно тут, в бетонной комнате, появился призрак той жестокой, несгибаемой части души Гильяно, что делала его беспощадным убийцей и нагоняла страх на врагов.

Но нельзя показывать лилу, что ты боишься его, лилу чувствуют страх, а страх будит в них жажду крови. Этот лилу уже вошел в возраст, чтобы убивать. Он уже убил и, как знать, может, уже попробовал кровь на вкус, и он не остановится.

– В общем, запомни одно: ты никого не убивал. Ты лишь свидетель, ты не убийца.

– Откуда вы знаете?

– Я твой адвокат. Все, что говорю, ты выполняешь беспрекословно. И если я утверждаю, что в этой истории ты – лишь свидетель, который потерял память в результате шока от кровавого зрелища, ты мне веришь. Понятно?

– Да, синьор Аменти.

– И на следственном эксперименте ты при виде крови будешь пищать и падать в обморок, как девчонка, только потому, что я так велю. Понятно?

– Да, синьор Аменти.

– Отлично, Ян. Ты ничего не помнишь. И ты невиновен. Остальное – мое дело.

– Но почему вы защищаете меня, синьор?

«Опомнился!»

Антонио включил все свое обаяние и проникновенным тоном, которым он обычно обращался к женщинам и детям, объяснил:

– Потому что верю в твою невиновность. А еще есть отличная причина – это дело громкое. Греметь будет на весь мир, еще и эхо пойдет. Тебя ведь Флорентийским монстром считают или его последователем, за юностью лет. Может, даже сыном монстра. Уверен, газеты и об этом напишут. Лично я бы столь пикантный пассаж не пропустил. Участвовать в таком деле – отличная реклама для меня. Я становлюсь высокооплачиваемым адвокатом, а ты получаешь свободу – разве это не равноценная сделка?

Ян недоверчиво на него посмотрел. И Антонио мысленно обругал себя дураком, он совсем забыл, что лилу чувствительны ко лжи, как чувствительны к ней и все Гильяно. Но время, отведенное на общение с адвокатом, закончилось, и подошел охранник, чтобы отвести Каминского в камеру.

* * *

В маленьком баре «Ирис» Антонио кулем свалился на плюшевый диванчик у стола в углу, уронил голову на согнутые руки. Он бы и лбом об стол бился, да вокруг слишком много знакомых, его во Флоренции каждая собака знает. Владелец бара, Джузеппе Сальвани, огорченно поцокал языком, видя страдания синьора Аменти, вышел из-за стойки, утешительно похлопал Антонио по плечу и принес ему чашку кофе и бутылку кьянти.

Антонио только что отбился от журналистов, которые насели на него, стоило ему выйти из полицейского управления, особенно неистовствовала дамочка с крупными сережками-кольцами в ушах, которые цеплялись за одежду и волосы всех тех, через кого женщина упорно лезла вперед, чтобы добраться до Антонио. Ее «крестовый поход» за информацией сопровождался криками и ругательствами толпы.

– Скажите, ваш клиент – монстр? Демон? – энергично выкрикивала она вопросы. – Он принадлежит к ордену сатанистов? Ордену Красной Розы? Почему у жертвы вырезано сердце? Ваш мальчишка – мясник? Маньяк?

Выпитый залпом кофе и полбутылки вина привели Антонио в чувство, он достал из портфеля папку с делом Яна. Полистал. Сложностей никаких. В деле пропасть нарушений, начиная от сбора данных, ведения допроса, заканчивая невразумительными уликами и таинственным исчезновением орудия убийства: то нож кто-то видел, то потом он вдруг куда-то пропал. И ведь нет мотива. Ян впервые видел этого Роберта Хински, убийство которого на него вешают. Возможно, Ян маньяк. Но это покажет только психиатрическая экспертиза. Первичное заключение психиатра составлено крайне небрежно… И пусть в анамнезе подозреваемого пышно цветет диагноз – шизофрения, рядить всех, подобных ему несчастных, в одеяния патологических убийц мы не позволим, мы за гуманное общество.

Антонио Аменти за свою многолетнюю адвокатскую карьеру не проиграл ни одного дела. И конечно, он не нуждался в рекламе, просто нужно было что-то сказать, чтобы успокоить Яна. Все дела, которые он вел, поручались ему Домом Гильяно, у него не было частной адвокатской практики. Но о Доме Гильяно он не мог и словом обмолвиться при Яне.

В отличие от Яна, Антонио знал доктора Хински. Отщепенец от науки. Подверженный приступам то гениальности, то псевдонаучного бреда. Одно время страстно работал на американскую «оборонку», но его исследования не дали нужных результатов (или наоборот, результаты превзошли самые смелые ожидания), с ним расторгли контракт, правда, запретили выезд из страны. Но доктор Хински был так возмущен, так взбешен, что его не оценили по достоинству (или оценили слишком высоко), бежал из Штатов и просил политического убежища сначала в Швейцарии, потом в России. Всюду его аккуратно «завернули», никто не хотел международного скандала. Из США поступили сведения, что он сумасшедший и сбежал из больницы, тогда доктор Хински ушел в глубокое подполье, и несколько лет о нем ничего не слышали. А он тем временем ударился в оккультизм, каббалистику и алхимию. Начал поиски эликсира молодости, кольца всевластия, кинжала судьбы и тому подобных мифических артефактов. Ну а кто ищет, того находят. И доктора Хински нашел Ашер Гильяно.

Пока главная проблема – глаза мальчишки. Надо позвонить знакомому окулисту, он что-нибудь придумает: конъюнктивит, светобоязнь, катаракту, ячмень наконец! Что угодно, чтобы завязать Яну глаза, а то ненароком подожжет взглядом стол судьи, и что тогда делать? Мало того что убийца, еще и поджигатель.

Антонио прикрыл глаза буквально на секунду, чтобы собраться с мыслями. Мальчишка, суд… – не о том он думает. Вернее, о том, о чем приказал ему думать дон Гильяно, но не это сейчас главное. А главное то, что он лишился друга, единственного друга.

Нет на земле подобного ему;

Он сотворен бесстрашным;

На все высокое смотрит смело;

Он царь над всеми сынами гордости.[1]

И как насмешка, искореженный труп на металлическом столе в комнате-холодильнике. Антонио едва опознал друга. Если этот мальчишка сотворил подобное с Ашером Гильяно, на что он еще способен? И даже страх не мог заглушить одиночество. У Антонио Аменти больше не осталось близких людей на свете. Теперь он один. Совсем один.

Смерть Ашера не предали огласке. Деньги Гильяно затыкали рты самым яростным крикунам. Зачем же семье понадобился громкий процесс над мальчишкой? Чтобы напугать его или всех вокруг? Антонио понимал, что планы Дома Гильяно – не его ума дело, но ему уже давно претило быть пешкой.

Антонио потер виски, открыл глаза и увидел, что перед ним сидит человек в черной одежде – униформе Дома Гильяно. Сначала Антонио принял его за Посланника. Посланники Дома Гильяно – седьмой от центра круг посвящения. Ниже только Служители. Сам Антонио арад Аменти пребывал в пятом круге Защитников, или Псов, как называли их по старинке. Посланники Дома Гильяно носили старомодные пиджаки, скроенные как мундиры, но с одним рядом пуговиц.

– Надеюсь, ты принес приглашение в Дом Гильяно. Знаешь ли, я рассчитываю присутствовать на похоронах. – Пятый круг позволял ему говорить с Посланниками, или Воронами, свысока, но ослушаться передаваемых ими приказов он не мог.

– Ты можешь надеяться сколько угодно, – последовал ответ. – У Дома Гильяно иные планы.

И по бесстрастному тону, и по тому, что ни одна мышца лица собеседника не дрогнула, даже не шевельнулись губы, а звук голоса пролился на голову Антонио, как из чаши, Аменти догадался, что перед ним Смотритель, настоящий Человек в Черном, переодетый в мундир Посланника.

Однажды Человек в Черном предрек молодому сапожнику славу великого мыслителя. И молодой человек ухитрился увидеть в оловянной миске все тайны Вселенной, истинную природу людей и ангелов, имя этого провидца – Якоб Бёме, немецкий христианский мистик, теософ. В другой раз Человек в Черном заказал Вольфгангу Амадею Моцарту реквием, который вскоре исполняли на похоронах самого композитора. Реквием поднимал сознание человека на следующую ступень, заставлял не просто задуматься о смерти, а созерцать величайшую метаморфозу жизни. Так что появление Смотрителя говорило о том, что в данном месте в данное время совершается нечто очень важное не только для Антонио Аменти, но и для Вселенной.

– Значит, на похороны меня не приглашают?

Смотритель покачал головой:

– Мы хороним того, кто получил отцовское проклятие, к чему церемонии? И разве ты не должен быть польщен новым заданием? Тебе доверили защищать лилу, существо, подобных которому на Земле не рождалось уже более тысячи лет. Лилу, которому ничего не стоит испепелить человека взглядом или одним прикосновением. Лилу, для которого все земные расстояния равны одному шагу. Лилу, который рожден поворачивать вспять реки, срывать с неба звезды, как цветы, сталкивать планеты и создавать новые миры.

Но Антонио не тронула высокопарная речь Смотрителя, внезапное появление этого человека не сулило легких путей, оно говорило о скрытой опасности, подводных камнях, таящихся в пучине:

– Зачем ты здесь? Дон сомневается в его природе? Стоит тебе увидеть мальчишку, у тебя пропадут всякие сомнения в том, что он лилу. Или в лилу скрыто то, что может увидеть только Смотритель?

Смотритель ответил, по-прежнему не пошевелив губами и не издав ни одного звука:

– Истинная цель моего визита не может быть раскрыта. Но я буду работать под твоим руководством, поэтому я в одежде Посланника. Сам понимаешь, Дом Гильяно придает большое значение соблюдению формальностей в иерархии.

Смотрители, или Орлы, принадлежали ко второму кругу от центра. И вряд ли в истории Дома случалось так, чтобы Смотритель работал под началом Защитника. Смотрители обладают особыми способностями: могут заглянуть в душу человека, увидеть его прошлое и будущее. Вот только у лилу нет человеческой души…

На следующее свидание с подозреваемым Антонио Аменти пришел со своим помощником. Смотритель сидел очень прямо и очень тихо, рассматривая лилу, который, казалось, не обращал на нового человека никакого внимания. Ян терпеливо и подробно отвечал на вопросы Антонио Аменти. Он мало что смог добавить к своему вчерашнему рассказу, вспомнил лишь о кольце с бриллиантом, которое отобрали у него полицейские. Откуда взялось кольцо, Ян не знал. На вопросы о детстве, о лечебницах, о монастыре мальчишка отвечал неохотно, едва-едва выцеживая сведения, приходилось выжимать их по капле, возводя до небес важность и необходимость этой информации для скорого и праведного суда.

– Ну? – победоносно обратился Антонио к Смотрителю, когда подозреваемого увели. – Что скажешь? Настоящий лилу?

Смотритель с расстановкой отвечал немного невпопад:

– Ни у кого до сих пор не возникло вопросов относительно его личности лишь потому, что лилу все время смотрит себе под ноги. Но в зале суда ему придется взглянуть в лицо людям. Я сделаю так, что никто не заметит всей силы его необычных глаз. Полностью затмить зрение публики я не сумею, но затуманить смогу.

– Спасибо за помощь, – едко улыбнулся Антонио. – Видимо, у тебя есть разрешение дона Гильяно на прямое воздействие извне.

– Не сомневайся.

– А что будет, когда мальчишку освободят? Ты сопроводишь его в Дом Гильяно? Или явится Ворон с приглашением для него?

– Лилу не нужно приглашение, чтобы войти в Дом Гильяно. Но ни я, ни ты не покажем ему дорогу. После того как лилу получит свободу, он будет волен идти в любую из четырех сторон или на все четыре стороны одновременно – ему и это под силу.

– Мы отпустим его?

– Разумеется. Он должен сам найти дорогу к Дому Гильяно. В его нынешнем состоянии это очень важно.

* * *

Юлия Сакович курила, раздраженно стряхивая пепел на стол. В гостиничном номере было душно, воняло сигаретным дымом и рыбными консервами, пустую банку из-под тунца она хотела было использовать как пепельницу, но по задумчивости промахнулась один раз, второй и решила – не судьба.

Ноутбук заглядывал в лицо мутным, захватанным пальцами прямоугольным глазом. Сакович не написала ни строчки. Она злилась на себя – надо же, быть в шаге от разгадки, говорить с доктором Хински и «не дожать» его. «Кто же знал, что он станет следующей жертвой?» – пел в голове тоненький голосок, который Юлия ненавидела. Этот голос всегда пытался оправдать ее в своих же глазах, тогда как сама-то Сакович знала – она идиотка и тупица, не заслуживающая права называться журналисткой, если пропускает элементарные вещи, если у нее нет чутья…

«Ладно, к черту!» – разозлилась Юлия и решительно придвинула ноут. Ныть и ругать себя можно сколько угодно, этим положение не поправишь. Ее ждет взбучка от главного редактора, но хотя бы одну часть работы она сделает как следует.

Сакович промучилась час, набирая и снова стирая написанное. Закурила. Слова не шли. Из головы не выходил ловкий адвокатишка Аменти, который, точно фокусник, жонглировал в суде фактами, доставал, как яркие платки из рукава, новые сведения из многочисленных папок, и подсудимый на глазах публики становился похож не на кровавого убийцу, а на белого пушистого кролика, только-только высунувшего невинную мордочку из черной шляпы.

Конечно, мальчишка не может быть причастен к нераскрытым убийствам, которые происходят в окрестностях Флоренции с 1961 года. Если рассуждать здраво. Но итальянская полиция давно поняла, что здравый смысл не помогает расследовать дело, а лишь запутывает его и ведет по ложному следу. А вот если принять на веру тот факт, что парень – адепт тайной кровожадной секты, то вполне возможно наконец-то объяснить гражданам, что происходит. И юноша не из простых. Вот, к примеру, зачем он торчал в непальском монастыре? А на месте преступления Юлия сама видела полустертые круги и надписи, которые полицейские сами же и затерли, как только сфотографировали, чтобы избежать людской паники. Юлия была уверена, что и в остальных убийствах присутствовали элементы ритуала, тщательно скрытые следствием.

Убивал не один человек, убивала организация – это и требовалось написать в статье. Но в эту ночь Юлия не случайно тщательно проверила замок на двери, затворила и зашторила окна: ощущение злой силы, выпущенной на свободу, витало в пространстве. Ритуал был завершен, нечто, что призывали, проникло в мир. Что собой представляет это нечто, и что оно будет делать в мире? Какова его цель? Сакович невольно вспомнила цепочку убийств в Петербурге, чем-то похожих на убийство Роберта Хински, – тогда ей даже повезло поговорить с женой одного из потерпевших, которая видела убийцу, но то ли от шока, то ли еще по какой причине ничего не могла толком вспомнить.

Если бы пять лет назад Юлии Сакович сказали, что она всерьез будет писать о ритуальных убийствах, о Книгах Судеб, о зловещих масонских знаках, она бы расхохоталась предсказателю в лицо. Тогда Юлия Сакович бредила серьезной журналистикой: политика, экономика… Она хотела писать о том, что влияет на судьбы людей, о том, что действительно важно и жизненно необходимо. Но главный редактор, выслушав ее пламенное выступление о тайной расстановке сил на политической арене, прищурился и сказал:

– А вы неплохо видите скрытое, Юлия. Будете писать о мистике.

Первые дела, о которых ей поручали писать, она могла объяснить чем угодно: помешательством участников, стечением обстоятельств, злыми розыгрышами, стихийными бедствиями. Но иногда ее рациональные рассуждения давали трещину, простой логики и очевидных причин оказывалось недостаточно. Впрочем, никто не принуждал ее верить в то, что чудеса случаются. Достаточно было писать так, чтобы читатели дрожали от страха, чтобы казалось, будто перед ними раскрывается дверь в неведомое. Хотя, конечно, если эта дверь существовала, то одно время она оставалась плотно закрытой для рационалистки Юлии Сакович. Но после того, что случилось в Петербурге, Юлия начала иначе относиться к своей работе.

У геймера Виталия Сушкова было перерезано горло, в грудной клетке зияла дыра, а тело выгнулось назад так, что пятки упирались в щеки. Рот широко открыт, глаза в ужасе зажмурены. Конструкция покоилась на стеклянном круглом столе. Тело, стол и пол вокруг были покрыты тончайшим белым порошком с тонким приятным запахом. А по краю стола рука убийцы начертила непонятные знаки. Крови не было. Ни малейшего следа, ни капли. Будто могучая вселенская корова слизала ее гигантским шершавым языком. Таинственный порошок при тщательном анализе оказался лепестками роз, особым способом высушенными и измельченными. Все это Юлия узнала от судмедэксперта, с которым дружила, а иногда и спала, когда возвращалась в город из командировок.

Но главной ее добычей стало интервью с женой погибшего, к ней Юлия пробралась, представившись антикризисным психологом, которого якобы послал к ней следователь. Журналисту без вранья не обойтись. Не многие потерпевшие захотят общаться с прессой, а вот с психологами, сотрудниками кризисных центров, социальными работниками – в общем, с теми, кто их пожалеет, поддержит, – пожалуйста.

У Сушкова остался двухлетний сын, который в момент убийства тоже находился в квартире.

– Вы просто расскажите мне то, что помните. Кто заходил в квартиру? – почти ласково начала Юлия, видя перед собой бледную, трясущуюся женщину.

– Никто не заходил. Виталик вышел в аптеку. А я осталась с Сеней. Он заболел, знаете ли. Обычно я отвожу его к маме, чтобы не мешать Виталику спать, а сама бегу на работу… Но сын заболел… – Лидия Сушкова, маленькая кудрявая женщина с припухшими от слез глазами, то разворачивала, то складывала по сгибам кухонное полотенце с огненным петухом. – Да вы проходите. В гостиную. Правда, там не прибрано. – И она обреченно махнула полотенцем.

Гостиная и была местом преступления. Юлия Сакович жадно огляделась по сторонам. Стеклянный стол был задвинут в угол.

– Просила унести с глаз, но разве с ними договоришься. – Лидия показала на стол и перекинула полотенце через плечо. – Ой, у меня молоко на плите!

Оставшись одна, Юлия прошлась по комнате, рассматривая вещи, потрогала поверхность стола, выискивая хоть крупинку таинственного порошка, но, конечно, ничего не нашла. Эксперты вымели все дочиста.

– Мы пили кофе, – вдруг произнесла Лидия, появляясь в дверном проеме с алюминиевым ковшиком в руке.

– С кем вы пили кофе? С мужем?

– Виталик не любил кофе. Только чай, китайский зеленый чай.

«С убийцей?» – чуть было не сорвалось с губ.

– Вы пили кофе с тем, кто приходил? – уточнила Юлия.

– Нет, никто не приходил, – ответила Лидия. – Но мы пили кофе, – задумчиво повторила она. – И ему понравилось. – При этом она почему-то широко улыбнулась, будто и впрямь была страшно рада, что кому-то неведомому понравился ее кофе.

– Как же так?

– Не знаю.

– А вы сядьте. Успокойтесь. И вспомните все по порядку.

– Они вас прислали, чтобы я вспомнила? Они не верят мне? – заволновалась Лидия.

– Ну что вы. Конечно, вам верят. Просто от стресса люди забывают многие детали. Постарайтесь сконцентрироваться.

– Хорошо. Я только покормлю ребенка, – проговорила женщина, но никуда не ушла. – Мы хотели уехать к маме. Но они сказали, что мы должны пока оставаться здесь, потому что будут приходить и задавать вопросы. Зачем эта пытка? – Ее плечи недоуменно подскочили к ушам и безвольно опали, на этот раз она вышла.

Вернулась. Юлия раскрыла блокнот. Не пугать же несчастную диктофоном.

– Итак, вы были дома с сыном. Муж побежал в аптеку. Раздался звонок? В дверь? В домофон?

– Звонок… Кофе… А не хотите ли кофе?

«Ох уж мне эта стратегия избегания», – подумала Юлия, но кивнула:

– Отлично! Кофе!

Оказалось, что напиток некуда поставить, и Юлия приняла горячую чашку на колени, поверх блокнота. Лидия присела на край дивана, будто это она была гостьей.

– Вы ведь знаете, настаивать на том, что в квартире не было посторонних, глупо. Выходит, что вы сами убили мужа.

– Я не могла.

– Конечно, не могли. Но тогда здесь кто-то был. И поскольку нет следов взлома, этому человеку открыли дверь. Может, ваш муж вернулся не один?

– Не знаю. Он вернулся, отдал мне лекарство, мы немного поговорили, я пошла в детскую, а он – в гостиную. А потом я увидела это… – Она показала в угол, на стеклянный стол.

– Но вот вы сказали: «Мы пили кофе». С кем вы его пили?

Лидия вздрогнула:

– Кофе? Вам нравится?

Когда Юлия гналась за фактами, она не чувствовала ни вкуса, ни запаха. Сделала глоток из чашки:

– Да-да. Спасибо. Но вернемся в тот день. Постарайтесь вспомнить. Если позволите, я погружу вас в легкий транс. Это поможет вам расслабиться. Совершенно безопасно. Я дипломированный гипнотерапевт, – приврала она для верности. И уставилась на Лидию немигающим взглядом.

Лидия охотно повелась на обман – она сложила руки на коленях, тело ее обмякло, как подтаявшая горка мороженого:

– Звонок. Был звонок в дверь. В дверь позвонили, – начала она вещать замогильным голосом, будто на самом деле впала в транс. – Звонят в дверь. Нужно открыть. Вдруг это Виталик? Забыл ключи? Я иду к двери. Смотрю в глазок. На площадке никого нет. Никого нет. Пусто на площадке. Я открываю дверь. За дверью никого нет.

Казалось, говорит не живой человек, а механическая кукла последовательно выдает то, что записано у нее в искусственной памяти.

– Может, вам подсыпали что-нибудь в кофе?

– Кофе, – дернулась женщина. – Я не пила кофе. Я сварила ровно на одну чашку. – Она закрыла лицо руками. – Как темно в комнате. Как темно! Не понимаю, почему они не разрешили нам уехать. Ведь вопросы можно задавать где угодно. Прятаться я не собираюсь, а ключи от квартиры готова отдать. Ценностей здесь никаких. – И Лидия вдруг разрыдалась.

– Ну, слезами горю… – Тут Юлия вспомнила о своем амплуа антикризисного психолога и резко сменила направление беседы: – Впрочем, мы редко даем выход своим эмоциям. Поплачьте, погорюйте. Смерть нужно пережить.

– Он ведь ничего нам не оставил! – всхлипнула женщина. – Кроме долгов. Или оставил? – Она подскочила, слезы дрожали на щеках, а глаза блестели. Она метнулась из гостиной. А вернулась с веером денежных купюр по пятьдесят, по сотне и по пятьсот евро – в целом без малого десять тысяч. – Откуда деньги? Откуда эти деньги? – истерично закричала она. И больше Юлия ничего от нее не добилась.

А статья вышла сочная: про убийцу-невидимку, который оставляет женам своих жертв деньги в обмен на душу погибшего. «Отчего дьявол так дешево ценит наши души?» – призывала автор задуматься читателей. Хотя Юлия сомневалась, что к Сушковым заявился сам дьявол, слишком мелкими пташками они были.

Порошок из роз. И на месте убийства доктора Хински тоже цвели розы. Юлия большим пальцем прижала окурок к краю стола, вытерпев жало боли. Помогает не заснуть и держать ум на пике напряжения. Наши мысли ведь всего-навсего электрические импульсы, которым время от времени требуется встряска. А еще будут утверждать, что орден Красной Розы всплыл в расследовании случайно. Нет, провидица знает, о чем говорит.

И крови почти не было, даже на земле, лишь у мальчишки вся рубашка была пропитана ею, но, как выяснили эксперты, группа не совпадала с группой Роберта Хински. Адвокат Антонио Аменти тут же обратил внимание суда на этот факт, но, вместо того чтобы предположить, что мальчишка убил еще кого-то, представил дело так, будто малец вылил на себя по неосторожности содержимое склянок из лаборатории Хински, которая располагалась тут же на вилле, в гостевом домике. К несчастью, в лаборатории действительно находились образцы крови, но все пробирки были разбиты, содержимое их перемешалось…

Порошок из роз. Юлия тогда, как безумная, ухватилась за эту ниточку и тянула за нее, пока та не оборвалась. Сакович перебрала все продукты, в которых использовались розы, хоть капля розовой воды или розового масла. Она беседовала с балканским табачным магнатом, фабрика которого выпускала сигариллы с добавлением лепестков роз, с главным парфюмером французской марки «Герлен», использовавшим настоящую розовую эссенцию, а не ее искусственный заменитель в своих духах, с производителями косметики на основе розовой воды, даже с теми, кто варит варенье из роз, и тому подобными. И всюду Юлия тщательно вникала в процесс производства, чтобы понять, не входит ли в состав особым образом обработанный тончайший белый порошок из роз. Безрезультатно.

Беседуя с одним английским селекционером, Юлия Сакович услышала имя – Гильяно. «Самые прекрасные розы выращивают в поместье Гильяно, – сказал селекционер. – Правда, сам я не видел, – добавил он, – но счастливчики рассказывали». Больше с ним не удалось поговорить, его нашли на следующий день в спальне захлебнувшегося собственной кровью. Несчастный случай – у бедняги внезапно пошла горлом кровь, и он не успел позвать на помощь.

Она захлопнула крышку ноутбука. Не пишется, хоть плачь. Но не лить же слезы… Лучше залить в себя что покрепче. На первом этаже есть бар – это Юлия отметила, когда заселялась в отель.

Она подсела к стойке и первые две стопки текилы выпила, не отрывая взгляда от бармена. Темноволосый итальянец с глазами, полными влажного блеска. Перекинутое через плечо полотенце, к концу смены ставшее из белого серым. Ловкие руки, которые проворачивают десяток дел сразу: протирают бокалы, наливают выпивку, выставляют ее перед клиентом, подсчитывают деньги и жестикулируют, подкрепляя свои слова в разговоре. Достаточно ловкие руки, чтобы отвлечь ее от неудачи со статьей этой ночью. Но с третьей рюмкой она повернулась спиной к стойке и оглядела бар – может, есть еще кто-нибудь подходящий? И заметила в углу Антонио Аменти. Он корпел над бумагами, подливая в бокал вино из бутылки, и тут же выпивал его до дна большими глотками, как воду. Юлия хмыкнула – уж такую удачу она не упустит. Она заказала бутылку кьянти. Взяла бокал и направилась к столику Антонио.

– Привет! – Она плюхнулась на диванчик, и сережки-кольца подпрыгнули у нее в ушах.

Антонио поднял на нее глаза, истерзанные мелким шрифтом документов. Увидев, что перед ним женщина, он привычно улыбнулся и взял любезный тон:

– Мы знакомы?

– Возможно, вы меня не помните, хотя мне трудно в это поверить. Я журналист. Пишу о процессе над Яном Каминским. А вы его адвокат.

– А… припоминаю… вы разыскиваете адептов ордена Красной Розы. В каждом несчастном видите либо монстра, либо демона.

– Ну вот, оказывается, вы меня знаете. Юлия Сакович. – И она протянула руку через стол.

Он пожал ее:

– Антонио Аменти. – И прикрыл папку с документами от ее любопытных глаз. Юлия разлила вино по бокалам:

– Я наводила о вас справки, синьор Аменти…

– Тони.

– Тони… Ни одного проигранного дела. Прямо настоящий адвокат дьявола.

– Или простое везение, – возразил он. – Курите? – И достал из кармана коробочку с сигариллами. Тисненая золотая роза на крышке… – Те самые балканские, с добавлением лепестков роз. Он прикурил сигариллу и передал ее Юлии, она осторожно приняла ее из пальцев Антонио. Вдохнула душистый дым и, хоть не собиралась задавать главный вопрос так быстро, неожиданно даже для самой себя спросила:

– Знаете, где находится поместье Гильяно? – Потому что сама так и не смогла его найти.

«Она сказала „поместье“, а не „Дом“. Значит, ничего толком не знает о семье Гильяно», – оценил ситуацию Антонио, прищуриваясь сквозь дым, и покачал головой. Этот жест можно было расценить как «не знаю», «пока не скажу» или «что я получу, если скажу?». Юлия выбрала последний вариант.

В номере наверху она скакала на нем до изнеможения и, прежде чем рухнуть во взбитые, как сливки, простыни, пробормотала, вцепившись ногтями ему в грудь:

– Устроишь мне приглашение к Гильяно?

Антонио скривился от боли и промычал что-то нечленораздельное. Даже на пике блаженства он не мог бы пообещать ей то, что она просила. Но теперь он обязан был передать ее просьбу дону Гильяно.

Глава 3. Приемная бога

Марк Вайнер любил Петербург за каменную кожу и холодную душу. Но ему, астматику с детства, не подходил местный климат. Лишь неподалеку от курортного Зеленогорска, в усадьбе на краю соснового леса, он мог дышать свободно.

Лес подступал к дому с трех сторон. Собственно, дом сам был частью леса: сосновые ступени, отполированные перила, стены из долгих бревен, дощатые струганые полы. За панорамными окнами лениво колыхался Финский залив.

Каждое утро Марк гулял по пляжу: ступая с крыльца на песок, оказывался в ином мире, мире зыбкости, неуверенности, сыпучести. И, как песчаные замки оседают под дыханием волн, так и в нем сглаживались ночные видения, неприятные сны и кошмары, стоило ему пройтись по берегу.

Нервный молодой человек… Его успокаивал непобедимый ритм воды. Моря, океаны, заливы он ценил за постоянство. Всегда хотел жить на берегу и мог себе позволить жить там, где хочет. Детскую астму он перерос, до сих пор с ужасом вспоминал, как задыхался от малейшего волнения, стихи в детском саду прочесть не мог, и в школе не выступал на всяких там мероприятиях, да что там – даже ответ у доски выводил его из зыбкого душевного равновесия. Иногда приступ накатывал, как волна, без видимой причины. Но одиночные приступы врачи за болезнь не считали: «Нервы лечите, молодой человек. Лечите нервы», – говорили ему доктора. Он лечил нервы, устраивал свою жизнь так, чтобы не было ни малейшего неудобства, ни одного повода для волнения. Но все равно, бывало, просыпался с рассветом, как будто выныривая из помойной ямы, в трясучке, с противным привкусом во рту, непонятные, расплывчатые картины висели перед глазами, он чувствовал запах застарелой крови, и страх разливался по телу.

Марк следил, как сходит лед с залива, с нетерпением дожидался белых ночей и никогда не пропускал начало зимы, первый снег в городе. Но стоило ему вернуться в Петербург, в отцовскую квартиру на Большой Конюшенной, как снова его одолевали плохие сны, и он начинал задыхаться.

В Арабских Эмиратах его здоровье ухудшилось. Казалось бы, сухой климат, пустыня… Но чтобы из гостиничного холла нырнуть в спасительно ледяной салон автомобиля, приходилось перейти вброд океан кипяченого молока. Воздух душным пластырем облеплял тело и лицо. Мучил, не давал вздохнуть. Жуткая страна. Царство Снежной королевы на раскаленной докрасна сковородке. Питерский дождь им бы тут определенно не помешал.

В Шарджу, культурную столицу Арабских Эмиратов, Марк привез коллекцию картин Томаса Кинкейда, американского художника, работы которого он собирал с двенадцати лет. Его друг, хранитель ценностей Национального художественного музея в Шардже, давно уговаривал его устроить выставку.

Официальное открытие, красная ленточка, речи, безалкогольное шампанское – компромисс между данью западной традиции и восточным сухим законом. Персонажи, наряженные, как герои сказок «Тысячи и одной ночи». Богатенькие эмирати – мужчины в дорогих костюмах и женщины, с ног до головы увешанные драгоценностями; местная аристократия – арабские мужи в традиционной одежде, белых отглаженных кандорах; журналисты, шныряющие в толпе гостей; интеллигенты-эмигранты, медленно фланирующие вдоль картин. На лицах – печать восточной расслабленности. Марка Вайнера представили как коллекционера, мецената, для которого транспортировка света искусства в народные массы – дело всей жизни. Он тоже произнес речь, ему долго аплодировали. Выставку назвали культурным событием года, хотя год только начался. В Эмираты пришла весна.

Когда с официозом было покончено, друг, хранитель музея Али, подошел к Марку:

– Ты, кажется, говорил, что интересуешься драгоценностями? Видишь девушку? – Он указал на особу с покрытой головой, в длинном сиреневом платье, которое скрывало грудь и плечи. Очень скромный наряд, а еще этот тюрбан на голове. – Она работает на Рашада аль-Хашми, владельца крупного ювелирного дома. Эксперт в драгоценных камнях и в оценке ювелирных украшений. Если будешь что-то покупать, то лучше у них, иначе тебя обманут и всучат подделку.

– Познакомишь?

– Мы с ней в ссоре, так что я буду тебе плохой рекомендацией. – На иронично приподнятую бровь Марка он закивал: – Да, да, обкурился, приставал к ней на одной вечеринке… И не успокоился даже тогда, когда меня вывела из клуба охрана, подкараулил ее у автомобильной стоянки. Ее зовут Ада, а фамилия, ох… – Он принялся тереть лоб.: – Она из ваших непроизносимых русских, то ли БолонИна, то ли БоронИна или БОронина. В общем, все зовут ее Ада.

Марк еще подумал тогда, глядя на Аду: как ей удается сохранять белизну кожи при таком солнце? На фоне черных накидок женщин-эмирати Ада выглядела Белоснежкой из сказки. Он подошел к ней, когда она рассматривала осенний пейзаж, вдохнул аромат ее духов, что-то воздушное с нотой лимона:

– Вам нравится Кинкейд?

– Рождественские дома.

Как она хорошо сказала! Без жеманства, без стремления понравиться. Без всяких там: «О, я обожаю Кинкейда! Эти краски! Этот свет! Картины дышат! Лучатся!» Или: «Повесила бы у себя одну. Не подарите ли, хи-хи, Томаса Кинкейда? Обещаю, ничего больше у вас не попрошу».

Рождественские дома. И это было то, чем его приворожил Кинкейд. Дома, в которых всегда горит свет. Дома, в которых тебя ждут. Праздник. Семья. Любовь. Дома, к которым ты, увы, не знаешь дороги. Нельзя же требовать, чтобы волшебство было идеальным.

– А ваш фаворит?

Она ни секунды не сомневалась:

– Рене Магритт.

Марк на секунду закрыл глаза. Магия, воплощенная на холсте. Магритт – художник, который удивлял и заставлял удивляться. Он разбил мир на смыслы и так и не собрал его. Все что было до Рене Магритта – искусство и реальность – перестало существовать лишь по одному его велению. «Мои картины – сны пробуждения», – говорил он. Его картины – тайна. И они не значат ничего, потому что тайна непознаваема.

Нет, он не будет обсуждать с красивой девушкой картины Магритта. Как ей удается – каждым словом задевать струну его сердца? Самую болезненную струну.

– А что насчет Нормана Роквелла? Он был наставником и другом Кинкейда.

– Только одно: «Апрельская дурочка и лавочник».

И Марк увидел ее пропасть, как компенсацию за пропасть свою: девочка и старик. Лавочник предлагает ей куклу со своим же лицом и ослиными ногами. А уменьшенная копия живой девочки тоже есть в его лавке – на полке – с мертвым барсуком в руках.

Марк спохватился:

– Позвольте представиться…

– О, не утруждайтесь, вы Марк Вайнер, бескорыстный меценат, принесший свет западного искусства на Восток. Слышала вашу вступительную речь… Ада Аркадьевна Боронина. – По его акценту она догадалась, что он «свой», и решила представиться полным именем. – Из Петербурга.

– Марк Михайлович. – Он долго жал ей руку и глупо улыбался, как человек, который вдруг среди смертоносных песков пустыни отыскал соотечественника. – И я из Петербурга, вот только день назад бродил по Невскому. А вы давно не были в Питере?

– Года два, почти три…

Он был так похож на одного очень дорогого ей человека. Черты лица, как вырубленные в скале. Черные, слегка вьющиеся волосы. Темные выразительные глаза. Вот только смотрит он по-другому – мягко, пытливо. Взгляд того человека не искал компромиссов, в нем горел огонь, который сжигал неугодных и поддерживал азарт в людях нужных. Она погрузилась в воспоминания и почти не слушала, что говорил Марк, очнулась, только когда он упомянул имя аль-Хашми.

– Вы ведь консультант ювелирного дома «Аль-Хашми», не так ли? – Она сдержанно кивнула. – Как раз подыскиваю что-нибудь редкое, в подарок…

– Для девушки? Вряд ли для жены. Не обижайтесь, но вы не выглядите как женатый мужчина, Марк Михайлович.

– Для матери. И вы правы, я не женат.

Он почувствовал себя дорожным камушком, который пытается казаться алмазом под прицелом монокля ювелира. В одну секунду она оценила его.

«Мамкин котенок!»

– У меня кое-что есть для вас. Но придется проехаться, впрочем, здесь недалеко. Следуйте за мной.

Треугольный шлейф платья колыхался, подчеркивая каждый ее шаг. Прямая осанка, гордый разворот плеч. И восточный тюрбан из шелка на голове, как корона. Она даже не обернулась посмотреть, идет ли он за ней. У нее была власть над предметами роскоши, а значит, и над людьми. Марк стряхнул наваждение и поспешил за Адой. Догнал и пристроился рядом.

Марк чувствовал – приключения начинаются. Красивая, решительная женщина ведет его в сокровищницу, может быть, даже в пещеру Али-Бабы, полную кувшинов с алмазами, сундуков с самоцветами, и он старался не думать, во сколько ему это обойдется.

Оказалось, в пещере среди сорока разбойников не нашлось ни одного поборника чистоты. Ада привела Марка в квартиру, в которой царил даже не беспорядок, а сущий бардак. Первобытный хаос из женского белья, туфель, косметики, грязных тарелок, бутылок из-под вина, бокалов, коробок и пакетов службы доставки еды. Подушки дивана в гостиной перевернуты, с люстры, зацепившись крюком за рожок, свисает вешалка, с которой вот-вот сползет вечернее платье, на полу, раскинув рукава в бесшабашном угаре, валяется чуждая в этом климате шуба, на столе горой свалены босоножки.

– Вас обокрали? – сообразил Марк, выйдя из ступора, он уже лихорадочно нашаривал в кармане телефон, чтобы звонить в полицию. Его самый большой страх о Ближнем Востоке сбылся, ведь он боялся, что его обворуют по дороге в Эмираты. Трясся до холодного пота, что случится непредвиденное с коллекцией: попортят, потеряют или, ох, самое ужасное – украдут. Он следил за упаковкой, он дрожал над транспортировкой и, кажется, с тех пор как дал согласие на выставку, толком не спал и не ел.

Но Ада выглядела спокойной, только задумалась, морщинка пролегла над бровью. И Марку захотелось разгладить эту морщинку поцелуем, так она не шла ко всему ее облику уверенной в себе женщины. Но тут лицо Ады прояснилось:

– А! Вспомнила! Я ведь уволила горничную. Пустяки. Не обращайте внимания. Подождите здесь. И расчистите стол, он мне понадобится.

Марк послушно взялся за составление пар из беспорядочной кучи босоножек. Он выстраивал их в ряд у стены, лавируя между пустыми бокалами на полу, пока не проявил смелость и не отнес их на кухню, в мойку. Потом осмелел еще больше и даже вымыл их.

Ада вернулась с металлическим кубическим чемоданчиком, из которого она, набрав шифр на крышке, извлекла бархатный футляр. Он удивился:

– Вы держите драгоценности дома? Это не опасно?

Она лукаво улыбнулась:

– Вы, наверное, ничего не слышали про Рашада аль Хашми?

Он смутился, но решил не врать:

– Нет, не слышал.

– Иначе вы бы знали, что мне нечего бояться, никто не посмеет даже сунуться в мою квартиру. Открывайте.

Он обеими руками приподнял крышку и почувствовал себя ребенком, который остался наедине с подарком в новогоднее утро. В доме все спят, а ты открываешь нарядную коробку с твоим именем.

На черном бархате мерцали бриллианты. Колье и серьги. В воздушном обрамлении белого золота. Трудно было описать эти драгоценности – ведь слова зачастую скупы. Гораздо проще сказать, какие чувства они вызывали. Величие, восторг, жажду обладания.

– Сколько?

Впервые Марку хотелось не получить подарок, а подарить его. Он уже предвкушал, как слова восхищения замрут на губах Элен, какими глазами она будет смотреть на него, своего сына…

Ада отметила и блеск в его глазах, и пересохшие губы:

– Не люблю, когда торгуются. Если будете покупать, то – только для вас – покупка обойдется всего лишь на пятьдесят процентов дороже себестоимости. Другим буду предлагать за тройную цену. Если решите, приходите завтра, после десяти вечера, в выставочный салон ювелирного дома «Аль-Хашми». Спросите меня. – И жестом пока еще полноправной владелицы богатства она захлопнула крышку футляра.

Жизнь в Эмиратах расцветает после заката и бурлит до двух-трех часов ночи. Поэтому в выставочном салоне «Аль-Хашми» было людно. Арабские жены привыкли каждую неделю получать золотые украшения в подарок от мужей, для которых это – семейное капиталовложение. О достатке семьи должны свидетельствовать колье и браслеты супруги.

Марка Вайнера проводили в малый зал, подальше от шумных посетителей. Со всех сторон на него смотрели витрины с бриллиантовым содержимым: кольцами, кулонами, ожерельями. Бриллианты чистой воды, цветные бриллианты; уникальные крупные камни, россыпь мелких; бриллианты в золоте, бриллианты в платине…

– Может, вам уже понравилось что-то другое? Выбирайте, не стесняйтесь.

На него, как стена, обрушился аромат пряностей, тягучей томности Востока и сладости, от которой сводило челюсти и начинала болеть голова. Марк не узнал эту девушку сразу. Опешил. Заморгал. Шагнул вперед, но тут же отступил на два шага. И обругал себя последним дураком: он не узнал ее из-за этого агрессивного аромата, а еще из-за волос. Тогда на выставке они были скрыты под шелковым тюрбаном, благодаря которому Ада становилась похожей на аристократку времен колониальной Индии. Сейчас волосы свободно струились вдоль спины. Светлые локоны, которые тоже считаются предметом роскоши на Востоке.

– А-в-в, а-аввв, – попытался поздороваться Марк, но из горла вырвалась лишь череда бессвязных звуков.

– Ада – если вы забыли, как меня зовут…

Он протестующе замотал головой: нет, нет, он помнит. Но спазм ошейником сжимал горло, Марк никак не мог сделать глубокий вдох. И как всегда в таких случаях, мертвящий ужас стиснул в кулаке его сердце. Марк побледнел – не хватало только рухнуть при ней в обморок. И страх потерять лицо оказался сильнее страха задохнуться: пружина легких распрямилась, горловые мышцы расслабились, и он, шумно вбирая воздух, как ребенок допивает молоко из чашки, вдохнул.

– Простите, я растерялся. Не ожидал увидеть вас такой… – Он провел рукой по своим волосам, убирая их назад, не находя подходящих слов.

И его жест тоже был жестом того самого человека, но, как в замедленной съемке, без решительности, без резкости. Ада едва сдержала вздох разочарования.

– О, это для привлечения клиентов. Маленькая уловка фирмы. Вы удивитесь, но многие из наших покупателей изначально приходили не за драгоценностями, а только чтобы посмотреть на меня.

– Ничуть не удивляюсь, – пробормотал Марк.

– Блондинку со светлыми глазами здесь считают чуть ли не инопланетянкой. Но вне работы я обычно укрываю голову, чтобы не привлекать внимание.

Ада поставила на демонстрационный стол футляр, который Марк видел вчера в ее квартире.

– Может, хотите выбрать что-нибудь другое?

Марк беспомощно оглянулся: бриллианты со всех сторон скалились и нахально раскладывали белый свет на все цвета спектра.

– Но ведь все эти украшения существуют не в единственном экземпляре?

– Нет. Но мы выпускаем их очень небольшими партиями. Есть авторские украшения. У каждого ювелира свой почерк, и вы всегда можете найти нечто похожее в его коллекции. К тому же, если от клиента не поступил запрет на копирование, то всегда можно сделать авторскую копию, правда, качество камней будет иное.

– Покажите мне еще раз, – кивнул он на футляр.

– Конечно.

Марк мало что понимал в драгоценностях, зато разбирался в искусстве. Колье и серьги были настоящим произведением искусства. В сочетании камней ему виделся художественный вкус, а не просто блеск. Но цена… его смущала цена!

Ада не помогала ему сделать выбор, не пыталась ни поторопить, ни даже объяснить, отчего цена так высока. Ее лицо сохраняло маску холодной любезности. И Марк понимал: здесь те же правила, что и у коллекционеров живописи. Не можешь сам оценить картину – не слушай, что о ней говорят, не ведись на пустые разговоры, доверяй только проверенным консультантам. Художественный вкус – совсем как музыкальный слух: или ты с легкостью попадаешь в ноты, ведешь мелодию без фальши, или ты напрягаешься, пытаешься не сорваться с узкого карниза музыкальной темы, но в какой-то момент даешь-таки петуха. А то и вовсе не слышишь, что и как звучит, глух к прекрасному, точно дубовый чурбан. Он не был глух, но и не был уверен в себе, он хотел бы доверять Аде, но не мог.

Марк боялся, что сделает выбор лишь под влиянием чувств. Ада понравилась ему. Не будет ли в сделке доли надежды на то, что они продолжат общение? Так нельзя вести дела, он это знал. Поэтому колебался.

Ада думала о том, что в характере этого мужчины, внешне так похожего на Ашера Гильяно, нет ничего, что напоминало бы о том, другом… Ашер всегда молниеносно принимал решения, он не сомневался, не ныл, жаждая повернуть время вспять. Он никогда не жалел о своих решениях.

Ей даже расхотелось продавать, хотя азарт всегда владел ею в такие минуты. Ада лишь чувствовала, что провела двенадцать часов на ногах, лицо устало от бесконечных улыбок. В голове гудели арабские и английские фразы, копошились вперемешку, как пчелы в улье, между ними шныряли мысли на русском, хоть она уже приучала себя думать по-английски, а на арабском иногда даже видела сны. Аде хотелось домой. В свою квартиру, где новая горничная навела стерильный порядок. Есть бутылка вина. Она укроется пледом и уснет на диване под гул кондиционера.

Марк заметил ее отрешенность, потерю интереса, запаниковал, утратил всякую осторожность и слишком быстро согласился с предложенной ценой. Когда все документы получили хвостатые подписи и лиловые печати, был решен вопрос с доставкой драгоценностей в отель и хранением, откупорена бутылка шампанского по случаю завершения сделки (для иностранных клиентов в «Аль-Хашми» держали алкоголь), Марк робко предложил:

– Поужинаете со мной?

Он был уверен, что ему откажут. Но Ада улыбнулась, вложив в лучезарную вспышку остатки сил после долгого рабочего дня:

– Почему бы и нет?

Марк повел ее в итальянский ресторан. Ада читала меню на итальянском и улыбалась названиям блюд, как старым знакомым: ригатони, букатини, лингвини, феттучини, реджинетти… Крики птиц, которые прощаются с тобой… Марк точно прочел ее мысли:

– Просто макароны. Хотя итальянцы убили бы меня за такие слова. Мой родной отец – итальянец. – И сам себя оборвал: – Он бы и убил. – И немного натянуто рассмеялся. У Ады дрожь прошла по спине. Марк Вайнер смеялся таким же хриплым, «лающим» смехом, как Ашер Гильяно.

– Вы общаетесь с отцом?

– Этот синьор не жаловал детей – ни своих, ни чужих. Мы ни разу не разговаривали, хотя он бывал в нашем доме.

– Чем он занимается?

– Инвестициями.

– Вы носите его фамилию?

– Нет, его звали Гильяно. Ашер Гильяно.

И только тут Ада сообразила, что Марк говорит об отце как об отжившей фигуре из далекого прошлого.

– Звали? – переспросила она, стараясь не выдать волнения.

– Он умер. Его убили.

– Как?

– Не самым приятным образом. – Марк натянуто усмехнулся. – Не для застольной беседы. Криминал. Бандитские разборки.

Она будто снова почувствовала шершавую ладонь Ашера, мокрую от крови, с силой прижатую к ее груди. «Теперь едва ли ты меня забудешь». Она не забыла его. Она скучает. Скучает по странному, непонятному человеку, который научил ее быть сильной и ничего не бояться. Иногда думает: «А что, если бы Ашер увидел меня сейчас? Увидел, какой я стала. Он бы гордился мной?» И тут же одергивает себя: «Как ты можешь? После всего, что он сделал?! Да ты не то что думать о нем не должна – имени его вспоминать!» Лучше делать вид, что никогда с ним не встречалась. Теперь это проще. Она больше не увидит его.

Сердце, подлое сердце, внезапно пронзила такая боль, будто его проткнули раскаленной спицей. Оно перестало стучать. Замерло, подвешенное над бездной. Атласный мешочек сердечком, набитый опилками. Обычно ему не больно. И вдруг оказалось, что оно живое. Или было живое секунду назад. В груди от тишины и пустоты нарастал холод. Ада не могла дышать, сидела, безвольно уронив руки на колени, веки прикрывали глаза, как струпья – рану, а под глазами резко проступили пепельные круги.

– Знаете, Али сожалеет о том недоразумении, что произошло между вами на вечеринке… – Оказывается, Марк продолжал что-то рассказывать, в то время как она размеренно кивала в такт его словам, соглашаясь с каждой фразой, не слыша ни одной.

– Али, хранитель музея? Он ваш друг? – невпопад переспросила Ада. Сердце качнулось, как на качелях, и возобновило ход, пару раз стукнуло не в такт, но уловило прежний ритм и включилось в работу, кровь побежала, окрасила румянцем бледные щеки.

Марк опешил, он только что рассказал о давней дружбе между ним и Али, искусно вел рассказ, вплел в историю пару курьезных случаев, несколько шуток и вполне серьезные вещи. Он только что отметил, какой Али замечательный, но почему-то ему не везет с женщинами.

Не зная, как реагировать на вопиющее невнимание, Марк кивнул. Ада прищурила глаза:

– Тогда он нашел хороший способ извиниться за свое поведение. Я закурю, не возражаете?

И, не дождавшись его ответа, достала пачку сигарет, а пробегавший мимо официант услужливо щелкнул зажигалкой. Марк не успел ее предупредить, что у него астма и он категорически возражает против курения, ему и так большого труда стоило примириться с ее приторными духами. Как вдруг он понял, о каких извинениях идет речь. Так вот оно что… покупка в ювелирном доме «Аль-Хашми» совсем не случайность.

На Марка потным валом накатила злость. Хорош друг! За его, Марка, счет пытается склеить девчонку. Да кто она такая, чтобы он так изводил себя? Марк торопливо глотнул воды:

– Вот как просят прощения на Ближнем Востоке! – И эхо обиженно отдалось в тонких стенках бокала.

– Скажите спасибо, что не приходится платить кровью. – Ада выдохнула дым, и Марк закашлялся.

* * *

Ада не отвечала на звонки.

Внезапно Марку стало тесно в двухкомнатном люксе с гостиной и спальней, он задыхался в искусственно вымороженном воздухе. Окна не открываются, а из-за затемненного стекла кажется, что на улице пасмурно. Вышел из гостиницы – солнце шпарит во все лопатки, чуть мигрень не началась от парного воздуха. Спрятался в прохладный холл, как черепаха в панцирь. Кофе, газета, диван с подушками, услужливый персонал… Он не в том настроении, чтобы перенимать стиль жизни богатеньких эмирати.

С ней могло произойти все что угодно! Ее могли убить, а теперь скрывают преступление завесой холодных слов: «занята», «не может подойти к телефону». Он поехал к ее дому с твердым намерением дождаться Аду возле стойки консьержа.

У Марка перехватило дыхание, так он был рад ее видеть. Он зачем-то вырядился в костюм и теперь не был уверен насчет галстука: не топорщится ли узел, не перекосился? Он приглаживал галстук обеими руками, пытаясь расположить его по центру, и все время сомневался, хорошо ли поправил, совсем забыв, что центр на рубашке обозначен рядом пуговиц, и найти его совсем не сложно.

– Не любите галстуки? – спросила Ада, наблюдая за его судорожными движениями.

– Сдавливает горло. Но ношу, куда деваться?

– А вы снимите, не мучайтесь, – посоветовала она.

И Марк удивился, как сам-то не догадался нарушить дурацкий дресс-код.

Он выкрутил голову из шелковой петли, радостно хватанул воздух свободы. К счастью, ее духи выветрились к вечеру, сейчас от Ады исходил лишь тонкий запах померкшей розы, а под ним стелился дух гвоздичного масла.

– Вы не отвечали на звонки.

В ответ она лишь пожала плечами.

«Значит, не хотела со мной говорить, – подумал Марк.

На лбу выступила испарина, внезапно он почувствовал себя маленьким, ничтожным, хотя, по идее, так должна была чувствовать себя она, ведь у Марка были деньги, положение в обществе и вещи, которые придавали ему вес. А у нее? Наемная работа с чужими драгоценностями.

– Вы дрожите, – заметила она и забеспокоилась: – Вас знобит? Простудились? Под кондиционерами легко простудиться. Пойдемте. – И она взяла его за руку.

Бесовский кавардак был убран, но Марку жилище Ады вдруг показалось неуютным, и он не захотел оставаться один в гостиной, пошел за ней на кухню.

– Подогрею вам вина. – Ада достала початую бутылку красного из холодильника. – Вы, наверное, считаете дикостью ставить вино в холодильник?

– Никогда сам так не делаю. Но дикостью не считаю, – тихим, усталым голосом отвечал Марк и все думал: «Почему мы никак не перейдем на „ты“?»

Он всегда был не слишком напорист с женщинами, собственно, ему и не приходилось их добиваться, девушки сами назначали ему свидания, звонили, подстраивали случайные встречи.

– Ада… – Он и сам не понимал, отчего ему так трудно что-то ей сказать. Может, потому, что еще ни одна девушка не нравилась ему так сильно с первого взгляда? – Завтра я улетаю. Но вернусь через два месяца – забрать Кинкейда. Не откажетесь тогда со мной поужинать? – И под ее прямым, чуточку насмешливым взглядом он совсем некстати добавил: – Если будете свободны, конечно. – Но тут же недовольно дернул ртом, соображая, что сам же подсказал ей путь к отступлению.

– Вы назначаете мне свидание через два месяца? Вы, должно быть, очень уверены в себе.

Она улыбалась. Марку виделась в этой улыбке насмешка. Он готов был встать и уйти, но усталость навалилась на плечи. Он вдруг почувствовал, в каком напряжении находился последние недели: сначала из-за выставки, потом из-за Ады.

Ада поставила перед Марком бокал вина. Он не был уверен в себе, хотя знал, что должен бы, по идее. Без уверенности не достигают высот ни в бизнесе, ни в отношениях. Что только его мать не делала, чтобы воспитать в сыне проклятую уверенность! А ему так тяжело давалась эта наука. Он постоянно колебался, взвешивал, подсчитывал факты и аргументы, ему казалось, что легче принять решение, если подбросить монетку. Но и тут возникал сбой: что же выбрать, орла или решку? Если орла, то не слишком ли он самонадеян? А если решку, не предвещает ли это беду?

«Мне нужно ее поцеловать», – думал Марк, обжигаясь каждым глотком вина. Держал бокал на весу и нервно отхлебывал, не давая напитку остыть. «Но как я ее поцелую? Между нами стол. А если встану, она сразу поймет, что я хочу ее поцеловать. Но если я ее все же поцелую, то нужно продолжать».

За хороводом мыслей он чуть не пропустил момент, когда Ада подошла к нему забрать пустой бокал. Марк дернулся, подскочил вверх, и неуклюжий поцелуй пришелся больше в щеку, чем в край губ. Какие у нее удивительные прозрачные глаза! Но смотрит она так, будто удивляется его поведению. Разве не самое естественное желание – поцеловать ее?

Лежа в гостиной на белом диване, неудобно подвернув под себя руку, Ада размышляла о том, что слишком далеко ее завело любопытство сравнивать сына и отца. Кроме внешности, Марк ничем не походил на Ашера. Он был как смертный червяк рядом с богом, по удивительной прихоти Создателя, на первый взгляд, подобный богам.

* * *

Когда Марк Вайнер зачастил в Эмираты, Али, с которым, к счастью, разрешились все недоразумения, по-дружески предупредил его: «С Адой будь осторожен. Рашад аль-Хашми не сентиментальный человек, красотой и молодостью его не проймешь, между ними что-то есть, и это – не только работа. Она ведь была стюардессой, а потом вдруг стала консультантом ювелирного дома. Конечно, бывают на свете чудеса, – поспешно сдал он назад под возмущенным взглядом Марка. – И все говорят, что у нее природный дар, она лучше всех разбирается в драгоценностях. И все же, и все же… – Он с сомнением покачал головой. – Ты слишком увлекаешься. Будь осторожен».

И вот пожалуйста – теперь он не может представить Аду матери, пока не будет в ней полностью уверен!

Время шло. Они объехали восточные курорты, начали осваивать Европу. Съездили в Брюссель, где особым пунктом их программы стали картины Магритта в Королевском музее изящных искусств; затем в Феррару, на родину Джорджо де Кирико – вдохновителя Магритта, а еще в Рим – Ада так захотела, и в Амстердам; ну и, конечно, в Париж – им обоим нравились импрессионисты. Обнаружилось, что Ада знает латынь и с легкостью читает древнегреческие тексты. И ведь именно такую девушку он хотел представить матери как свою невесту, но не мог, пока он не найдет ответов на некоторые вопросы…

– Скажи, что между тобой и твоим боссом? – спросил он, когда, по его мнению, дальше тянуть было невыносимо.

Ада лежала в постели с тарелкой фруктов. Сок манго тек по пальцам.

– Между мной и Рашадом? Мы друзья. Я знакома с его семьей. Со всеми тремя его женами. С детьми. А что?

– Ну то есть ты и он… У вас не было близких отношений?

Ада сжала спелый плод манго так, что сок брызнул на простыни:

– Хочешь спросить, не была ли я его любовницей? Собираешь сплетни? – В ее прозрачных, лишь с намеком на цвет, глазах отразилось презрение. – А что же ты так осторожничаешь? Если для тебя важно узнать, не спала ли я с ним, так и спрашивай, иначе правды не дождешься!

Марк молчал. Ее тон не предвещал ничего хорошего. Он боялся скандалов, он не хотел утратить ее расположения, и уж тем более он не хотел потерять Аду. Но в то же время Марк понимал: отношения зашли далеко, их надо либо вести еще дальше, либо безжалостно обрывать.

– Ну же?! – подстегивала она его.

И он бухнул, камнем с обрыва в реку:

– Вы с ним любовники?

– Да! – И это прозвучало как вызов.

У Марка задрожали губы. «Так и знал. Так и знал», – стучала кровь в висках. Он знал, что лучше смолчать, не раздувать ссору, не устраивать безобразных сцен, расстаться по-человечески. Или по-человечески как раз и нужно устроить сцену? Марк не мог молчать, слова подкатывали к горлу, жгли, жалили. И он заговорил тихо, цедя слова сквозь зубы, чтобы они не прорвались бурным, грязным потоком:

– Ведь эти люди так неразборчивы в связях. Богатство для них означает вседозволенность. Они продают и покупают женщин. Говорят, они выписывают девиц легкого поведения целыми самолетами. И мне не хочется даже думать, что моя девушка могла участвовать в этом разврате.

Ада взвилась:

– Твоя девушка? Я не твоя девушка! Как ты смеешь?! Ты не знаешь Рашада, а судишь о нем. Хорошо, скажу тебе правду, потому что не хочу тебе лгать: у меня с Рашадом деловые отношения, я никогда с ним не спала. Понял? Но он предлагал мне выйти за него замуж, стать его четвертой женой. Я отказалась. Ясно? – Она тяжело дышала, гнев отступал, как морской отлив.

Ее голос теперь был слишком ровным, слишком спокойным. Если в море начался штиль, то это не добрый знак, просто ты стал безразличен морю.

– А теперь уходи. Больше не звони мне и не пиши. Я не хочу тебя видеть. – Она резко откинула простыню, встала и кинула в него помятым манго, как в мусорную корзину.

Неделями он умолял о прощении. Корзины с цветами, корзины с фруктами, извинительные записки на белоснежных тисненых карточках. Сотня алых бархатных роз. Сотня роз белых. Все напрасно. И наконец, один из рождественских домов Кинкейда из его коллекции. Марку казалось, ему легче отгрызть себе руку, чем лишиться картины, была слабая надежда, что Ада не примет подарок, отправит его назад. Он уже так далеко зашел в своих извинениях, что и сам не понимал, зачем отправляет ей картину. Он хочет ее вернуть, потому что любит? Он любит ее? Или просто хочет ее вернуть?

Кинкейда Ада оставила у себя. Извинения были приняты. Через месяц Марк познакомил Аду с матерью, а еще через неделю сделал ей предложение.

* * *

Квартира на Большой Конюшенной, спальня Ашера, которая теперь была их с Марком спальней, темно, тихо, лишь светятся цифры электронных часов. Марк привык вставать по будильнику, не заведи Ада часы – он обязательно проспал бы. И каждое утро раздавался этот мучительный сигнал к пробуждению – вредный въедливый писк, будто олово льют тебе в уши. Марк уходил на работу. А она мучилась от головной боли из-за проклятого будильника – так и расколотила бы его об стену!

«Когда это началось?» – спрашивала себя Ада, лежа рядом с женихом в постели. Марк давно спал, посвистывая носом, как суслик или другой столь же бесполезный зверек. Когда она начала иначе относиться к Ашеру? Конечно, трудно представить, что можно влюбиться в человека, который ни в грош тебя не ставит, который забавляется тобой, как игрушкой, да еще и норовит сломать при случае. Но тот, кто так думает, не знает Ашера Гильяно.

В нем чувствовалась такая неуемная сила, что хотелось к нему прислониться, зарядиться, как от аккумулятора. Он встал стеной между ней и холодным миром, который пугал ее и вечно вызывал на бой. Да, за эту защиту он брал дорогую плату, но Ада была готова платить, ведь считала, что так избавляется от своего главного врага – страха.

Страх жил в ней с того самого дня, когда вокруг все было белым-бело, а снег хрустел под ногами, как квашеная капуста на зубах. Каждый день в интернате их кормили квашеной капустой, восполняя зимнюю нехватку витамина С в детских промерзших организмах.

Именно страх, неподдельный животный ужас, ощутила она, очнувшись в больничной палате, такой же белой, как зима за окном. Раскидистое дерево, отбиваясь от порывов ветра, скребло узловатыми пальцами по стеклу, качаясь на ветках, кричали глупые птицы.

Ада боялась подняться с кровати, боялась выглянуть в коридор: а вдруг все это ей лишь снится, в то время как она по-прежнему в сыром и душном подвале, где с потолка, как всевидящий глаз, светит подслеповатая лампа на ниточке-проводе?

Она шарахалась от людей, даже от врачей в белых халатах, вздрагивала от малейших прикосновений рук в бесчувственных латексных перчатках, закусив губы, стонала в нос на перевязках, отворачивалась, чтобы никто не видел, как из глаз катятся горошины-слезы. Ее пугали голоса, шаги, резкие звуки и… тихие звуки. Ада вздрагивала от каждого шороха, приседала от любого оклика. Но больше всего она боялась выписки. Придется ведь пройти по улице, а не по больничному коридору, вернуться в интернат… И снова придется жить, а она не знает, как жить дальше.

– Бедняжка, – говорили про нее между собой санитарки, не заботясь о том, что Ада их слышит. – Мало того что сирота, так еще и уродом останется на всю жизнь. Такие ожоги не заживут. Все лицо в шрамах. Кому она будет нужна? Изверги, чистые изверги… И живут ведь такие. И мамки у них есть. Следователю она хоть сказала, кто с ней такое вытворил?

– Не помнит она. А что ты хочешь? Чуть достали с того света. Если дурочкой не останется – уже счастье.

– Лучше пусть будет дурочкой – страданий меньше.

– Не повезло девчонке.

Вот и Ашер был для нее источником страха. Иногда, стоило ему взглянуть на Аду, у нее начинали дрожать ноги, и она искала стул, диван – что угодно, лишь бы скорее сесть, чтобы он не заметил ее реакцию. Ада то ли знала, то ли чувствовала: ему нельзя показывать, что она его боится. Он не терпит трусости и сразу отправит ее с глаз долой, стоит ему только заподозрить в ней малодушие.

По утрам тональным кремом замазывала синяки на руках, к счастью, сходили они так же быстро, как и появлялись на ее чувствительной коже. Немало времени прошло, прежде чем Ада начала замечать, что Ашер иногда лишь хочет казаться жестоким. Бывали моменты, когда он, точно не совладав с собой, зарывался лицом в ее волосы, целовал шею, проводил языком от ямочки на горле к подбородку. В такие минуты от невыносимой нежности у Ады выступали слезы на глазах, а ее обычно негибкое, почти деревянное тело размягчалось, тянулось к Ашеру. В другие дни его страстность едва не срывалась в пропасть явного насилия, и тогда после его ухода Ада беззвучно плакала, закусив угол подушки. Но одно она знала точно: после Ашера она не будет бояться никого и ничего.

Когда же это началось? За завтраком? Она следила, как он подносит чашку с кофе к губам, и позавидовала чашке – ведь ее губ Ашер никогда не касался. Тут же обругала себя дурой, идиоткой, напомнила себе обо всех его мерзких привычках. И несколько дней жила спокойно, а потом снова взялась рассматривать его. В нем был некий незримый магнит, который притягивал ее.

Его красота пугала, лишала дара речи. «Мужчина не должен быть таким, – в тысячный раз говорила она себе. – Мужчина не может быть таким». И что-то тревожило в облике Ашера, сбивало с толку. Черты его лица, словно вырубленные в гранитной скале, безукоризненно правильные и бескомпромиссные, удивляли безукоризненностью – ни одного изъяна, ни малейшего диссонанса. Казалось, увидев такое лицо, ты не забудешь его никогда. Но стоило закрыть глаза, и твой разум оказывался бессилен воссоздать портрет Ашера Гильяно.

Его взгляд магически действовал на людей: они склоняли головы, готовые подчиниться даже слабому взмаху его ресниц. Властные интонации могли повергнуть ниц; Аде казалось, подчиненные Ашера падали бы перед ним на колени, если бы не боялись, что и это раболепство разозлит его.

Она приняла то, что он странный, что к нему нельзя подходить с обычной меркой, он другой, непонятный или непонятый.

Но все-таки, когда же это началось? Может, тогда, когда он, как обычно вечером, сидел в кресле с зеленой книжкой в сафьяновом переплете, читал и вдруг поднял глаза на Аду. Она наблюдала за ним, отложив модный журнал. Ашер смотрел, будто издалека, слегка сощурив глаза. Их взгляды встретились. Сколько длится мгновение? Секунды, минуту, две минуты, пять, вечность? И этот взгляд сказал ей об Ашере больше, чем все разговоры, чем проведенные с ним ночи и завтраки под шелест газетных листов, которые он комкал и забрасывал в ящик для растопки камина, как в баскетбольную корзину. На мгновение она вдруг поняла, какой он в действительности. Поняла суть его мрачности, его озлобленности, его молчания и его тяжелого, «пудового», взгляда. Сейчас она готова была читать его, как раскрытую книгу, но он вновь закрылся, опустил глаза в листки, испещренные непонятными значками.

Или это началось, когда она впервые испытала оргазм? С Ашером она не притворялась. «Много чести», – раздраженно бормотала она, маскируя синяки. Она даже не пыталась изобразить, что испытывает удовольствие. Он не обращал внимания или делал вид, что не обращает. «Тебя устраивает, меня – и подавно», – решила Ада.

Но как-то раз Ашер прошелся губами по ее позвоночнику, пробежался горячими пальцами, нежно надавливая на каждый позвонок, Ада приготовилась к боли, но больно не было. И вдруг начертил какую-то фигуру пальцем у нее на крестце и прижал к этому месту разгоряченную ладонь. Точно огненные фонтаны взметнулись снизу вверх, и, когда он соединился с ней, Ада не смогла себя контролировать: она дрожала – нет, ее трясло, потому что неведомая сила шла изнутри. Она наслаждалась и одновременно умирала.

«Если это так просто, почему со мной раньше такого не случалось?» – думала она.

И как ответ на свой немой вопрос услышала слова Ашера:

– Энергия… Ее лишь нужно высвободить. Проще всего это сделать с сексуальной энергией – ее можно превратить во что угодно: в источник наслаждения, в умственное или духовное озарение, в краткое пробуждение…

Сонным голосом, на грани забытья, она пробормотала:

– Почему так нельзя каждый раз?

– Ты можешь привыкнуть ко мне.

– Или ты… – прошептала Ада и провалилась в цветные сны, легкие, как детские книжки с картинками.

Она не позволяла себе влюбляться. Что еще за напасть? Однажды Ада уже влюбилась – и чуть не поплатилась жизнью. И сейчас думала – пройдет. Иногда Ашер мил, но чаще ведет себя скверно. Чувства развеются, как дым. Чушь, чепуха и наносное. Больше гулять, больше двигаться, пить меньше кофе – вот рецепт здорового духа, не обремененного любовными переживаниями. Но Ада не могла обманывать себя долго… Она хорошо знала это томление сердца, ласковые волны, накрывающие ее по макушку. Она могла часами мечтать, строить замки, где они с Ашером хозяева, в голове каруселью кружилась поразительная легкость.

* * *

Сон бежал от нее, потому что совесть была неспокойна, кипела, обжигала. Решено – она завтра все скажет Марку, вернет ему кольцо. Ей не стоило принимать бриллиант. Она заигралась, потерялась в воспоминаниях об Ашере. Теперь ей нужно научиться не вспоминать его.

Когда же утром Марк поднялся по зову будильника, Ада малодушно заползла головой под подушку, хоть в глазах не было даже маковой росинки сна. «Но не станешь же с самого утра громить человека плохими новостями!» – оправдывалась она сама перед собой. Ада корила себя за трусость, как вдруг Марк вбежал обратно в спальню с воплем:

– Посмотри, что у меня!

Она вынырнула из-под подушки. Открытка с репродукцией «Приемная Бога» Рене Магритта. Обычный двухэтажный дом в глубине пейзажа, луна серпом, деревья в осенних красках, две размытые фигуры на подходе к парадной двери, лужайка. Как и все картины, эта завораживала. Есть ли Бог? Нет ли его? Примет ли?

Ада подумала – из музея в Брюсселе пришло поздравление с наступающим Рождеством и Новым годом, они ведь с Марком регистрировались там, покупали копии картин, книги по искусству в музейном арт-шопе. Перевернула открытку. Размашистый крупный почерк:

«Дон Гильяно приглашает на празднование Ночи Фортуны Марка Вайнера с матерью Еленой Вайнер и невестой Адой Борониной». И подпись – дон Марко Гильяно.

– Что такое Ночь Фортуны? – удивилась Ада.

Марк пожал плечами:

– Не все ли равно? Главное, что он нас приглашает! Понимаешь? Это приглашение!

– Ты поедешь? – осторожно спросила Ада.

Марк присел на край кровати, как-то грузно опустился, будто от радости его уже не держали ноги.

– Понимаешь, я и не надеялся, что дон Гильяно когда-нибудь пригласит нас с мамой. Ведь мы никто для его семьи. Авантюристка и незаконнорожденный мальчишка – так дон, наверное, о нас думает. А ведь он нас даже не знает. Это приглашение равносильно чуду! И ты поедешь со мной, раз здесь написано твое имя.

– Марк, я хотела тебе сказать… – начала она, но Марк так жалобно посмотрел на нее, что Ада осеклась.

Ей вдруг показалось, что Марк знает о ее намерении расторгнуть помолвку и просит повременить.

Она ведь не пойдет за него замуж. Она и не собиралась. Просто Марк дорог ей. Он – единственное, что осталось от Ашера Гильяно. Она всего лишь играет роль. И это – опасная игра. Нет, она не королева в извращенной шахматной партии, на которую сама подбила Марка. Она глупая пешка, которая прыгнула в первый ход через клетку и тут же уперлась в тяжелую, как свинцовый гроб, фигуру – путь вперед заказан, а отступать она не имеет права.

Встретиться с семьей Ашера? Что ж, она может себе это позволить, хоть сердце, ненадежный товарищ, колотится, как загнанный заяц.

– Я только хотела сказать, что с радостью поеду с тобой и с твоей мамой в гости к дону Гильяно.

Глава 4. Ян

Солнце село, Ян вошел в воду, ступил в мелкую волну, взбудоражив песчинки. Он знал, что не убивал Роберта Хински, адвокат не соврал ему. Он и пальцем не тронул этого толстяка. Яна оправдали. Но он был виновен в том, за что его и не судили, а он от ужаса или шока не помнил, что же случилось. Память возвращалась, как прилив, теперь уже он твердо знал, что убил Ашера Гильяно. Еще он знал, что Ашер был его отцом.

Всю жизнь Яна принимали за кого-то другого. Сам себе он казался песком, утекающим сквозь пальцы. От него вечно чего-то ждали. Мать хотела, чтобы он поправился и был обычным здоровым ребенком. В монастыре от него требовали немыслимых достижений в самоконтроле и медитации. Ашер Гильяно ждал от него чудес, исполнения древнего Завета, который Гильяно заключили с демонами-лилу. А Ян не мог, он не мог дать им то, что они от него хотели и требовали с блеском в глазах, чуть ли не подступая с ножом к горлу.

Не лучше ли уйти?

Чем глубже Ян заходил в воду, тем больше рос его страх. Но он решил твердо – не повернет назад. И когда вода достала ему до подбородка, юноша неожиданно для самого себя поплыл. Руки вдруг оказались сильными, ноги подвижными, он плыл, и страх его плыл вместе с ним, но уже не внутри, а рядом, как молчаливый попутчик. Ян не оглядывался назад. Он плыл вперед, в черноту. Он устанет, глотнет воды, задохнется. Или внезапно случится припадок. Ведь вода всегда была для него под запретом именно потому, что, случись приступ даже близко от берега, его не смогут спасти. Все будет так, как он задумал. Он больше не вернется на берег.

За мгновение до приступа мир подступал к самым глазам, будто он рассматривал его через линзу многократного увеличения. Каждый штрих приобретал удивительную прозрачность. Воздух начинал искриться, будто по нему шли невидимые, тоньше паутинки, провода, а по ним пропускали электричество. Каким-то образом эти невидимые провода превращались в сети, куда он попадал. Сеть проникала под кожу, вживлялась в разветвление сосудов, вспыхивала импульсами во лбу. Он представлял себе все так ясно, что не мог удержаться от крика.

И Яна начинало трясти. На него спускался занавес – пыльный, удушливый. Он больше не видел себя со стороны, как бы на сцене. Иногда это продолжалось четыре, шесть недель подряд, лишь отпускала одна тряска, как краткое призрачное забвение означало начало тряски следующей. После приступа он напоминал выжатую простыню, приходилось учиться всему заново – даже глотать, даже ходить. Он был беспомощнее котенка и не помнил о том, кто он.

Те, кто оказывался рядом с ним в такое время, с удивлением и страхом отмечали, что перед тем, как глаза мальчишки закатывались, в них мелькали синие молнии.

Снотворное помогало уснуть, но никто не знал, как мало Ян спал. Во сне он встречал непохожего на себя, но себе подобного человека. Тот смеялся и говорил: «Ты – это я». И Ян был с ним полностью согласен. Этот парень любил кровь. Любил все мертвое или едва живое. Он любил ножи и топоры, пилы и плоскогубцы – все, что можно было применить для убийства, увечья или мучений. Он любил убивать. И делал это с удовольствием, так часто, как ему удавалось. А на свободе двойник оставался почему-то только благодаря ему, Яну Каминскому.

Сны – вещь странная. Пока спишь, кажется, что ты ясно осознаешь происходящее, но стоит проснуться – и все уже выглядит несколько иным, с трудом можно вспомнить черты лица того человека, который снился. Ян до жуткой боли в голове сидел и вспоминал детали той, другой, реальности, иногда по двенадцать часов подряд. Так постепенно он воссоздал образ человека из своих снов.

Яна пугал горящий взгляд этого парня и его жажда крови. Яна беспокоило, что эта чужая страсть каким-то образом может перекинуться на него. Иногда он просыпался со вкусом чужой крови на губах. И не мог понять, что происходит. Этих людей убивает он или он только наблюдает за тем, как их убивает другой? Кто другой? Какой другой? Ведь этот другой – он сам…

Больше трех часов в сутки он не мог спать. Или ему так только казалось. Пробуждаясь, Ян не мог пошевелиться, но почему-то видел комнату под другим углом, как если бы сидел в постели. В такие моменты он видел, что у окна кто-то стоит. Стоит тот, для кого не преграда двери и замки на дверях, этот кто-то проникает всюду без спроса. Его не зовут, а он приходит.

«Поправлюсь. Я поправлюсь. Обещаю», – твердил Ян в спину незнакомцу. Почему-то мальчику важно было убедить этого человека в том, что Ян не совсем безнадежен. А тому, кто стоял у окна, был противен парень с его нытьем. Ян знал, что незнакомец недоволен, поэтому не показывает своего лица.

* * *

Пятнадцатиметровая волна накрыла северо-восточное побережье Благословенной Ланки, превратив полосу пляжей и отелей в месиво. Вода поднялась тихо, почти неслышно. Мало того, ужасная тишина под ясным небом наступила за минуту до ее приближения. Казалось, в этом застывшем безмолвии хорошо будут слышны птицы и смешные позывные бурундука, похожие на торопливую икоту. Но природа молчала, ухо не улавливало ни звука.

Небо потемнело. Ветер закрутил крошечные торнадо на песке. Те, кто был на пляже, вдруг увидели, как из воды поднялась живая стена из мутной стали. Властитель глубин отгораживался от мира, такого назойливого и неспокойного. У невольных свидетелей не было страха – лишь удивление. Ведь человек не может сразу осознать мощь явления, которого прежде никогда не встречал. Сердце успело стукнуть один раз. И обрушился звук. Шипение морских змеев и рев чудовищной глотки. Человеческий визг, который тут же потонул в волне. Не было препятствий этой силе, людей она сметала, как кегли. Языки пены бурлили так далеко от своей вотчины, куда не забирались тысячелетиями. Дома наполнялись водой, как полые склянки под краном. Казалось, остров ушел под воду и больше не всплывет.

За первой пришла вторая волна. Огибая остров, стихия смывала курорты на юге и юго-западе. На два километра вглубь проникла разрушающая сила, оставляя за собой остовы домов, срывая крыши и ломая деревья, выворачивая столбы электропередачи. Потом вода схлынула. Многих унесло в океан, но кого-то вынесло на берег…

…Ян лежал на песке, и тяжелый голос внутри его головы повторял одни и те же слова. Он не постигал их смысла, но, втягиваясь в шум волн, начинал разбирать, как нити – в спутанном комке пряжи, отдельные фразы. И он попробовал повторять вслед за голосом, губы его шевелились, и он шептал ветру и волнам: «Никто не знает, откуда они пришли. Говорят, восстали из глубин. Встали, повели плечами… Так родился этот чудовищный народ, который научился обращать розы в кровь, а кровь – в розы.

И вышли они на берег острова, что сам как капля суши в океане. Была ночь, и воды были темны, они тянули свои творения назад, но те выстояли, вырвались и с размаху бросились на ледяной песок. Как только песок коснулся их чешуи, она начала слезать клочьями, обнажая кожу – розовую и гладкую, как у новорожденного человеческого детеныша. И уже было не отличить эти создания темных вод от человека…

Волны прогневались на своих детей за то, что те предали их во имя иной матери – Земли. Они захлестнули берег, пытаясь нагнать свой народ, вынуждая его бежать вглубь острова, думать о смерти в надежде на жизнь. Волны гнались за ними, обдавая мертвечиной брызг, хрипя и выплевывая пену. Создания выжили. Но океан до сих пор не отпустил их».

Юношу вынесло на берег. Обратно. Океан не захотел принять его. Вот только пляж не был похож на прежний. Возможно, течением Яна отнесло дальше. С одной стороны пляж оканчивался рифом, с другой замыкался мысом с пальмами. Яну ничего не оставалось, как идти на поиски людей и жилья.

Это был старый дом. Очень старый. Юноша вышел к нему, стоило уйти с пляжа. За частоколом пальм вдруг выросло здание. Заброшенное. Пустынное. Треснувшие ступени террасы, проросшая трава из разломов. Вынесенные прочь двери и окна. Казалось, водная стихия обошла этот дом стороной, хотя трудно представить, чтобы такое было возможно, – ведь строение стояло прямо у нее на пути. Сомнений не возникало – дом разрушался временем, иной неумолимой стихией.

Как только Ян ступил на террасу, в другом доме, в том, что поднимался уступами над черными скалами Неаполитанского залива, у дона Гильяно кольнуло сердце. Дон Гильяно привык доверять своему сердцу. Замерев на мгновение, он услышал звук шагов под пустыми сводами. Он попытался сосредоточиться, понять, в каком месте сердца происходит движение. Ведь на сердце дона Гильяно, как на карту, были нанесены все Дома семьи.

Переселяясь в новый Дом, старый оставляли и запечатывали особым образом, чтобы никто из людей не мог туда войти. Человека охватывал страх, стоило ему приблизиться к владениям семьи Гильяно. Значит, тот, кто проник внутрь., был не вполне человеком, он явно не испытывал животного страха, который гонит человеческое существо прочь и гонится за ним. Этот кто-то мог даже не заметить печати.

Дон Гильяно снова прислушался и понял свое сердце – шагами отзывался давно заброшенный Дом на Благословенной Ланке. Сводки о страшном цунами уже поступили к нему. Он читал телеграфные ленты и скорбно поджимал губы, жалея не о количестве погибших, – люди его не волновали, – его беспокоило то, что не пробужденный демон пытался убить себя, а вместо этого лишь повторил миф о рождении таких же, как он. Когда начинают сбываться мифы и сказки, наступают тяжелые времена. Времена перемен, времена катастроф. А еще дон Гильяно ждал, что Дом, пусть даже старый и дряхлый, сможет пробудить демона, как будил он всех людей, которые присоединялись к Семье. Но демон спал беспробудным сном.

* * *

Ян прошел здание насквозь и ощутил только, что этот дом – ячейка некой сети, наброшенной на земной шар. Но кто набросил эту сеть? Кто сплел ее? Он бы поискал ответы на эти вопросы, если бы не хаос вокруг. Юноша шел дальше и дальше и повсюду видел разрушения. Он видел людей, обессиленных стихией. Сломленных. Сорванных, как цветы. Людей в кровоподтеках и ранах. Ян ужаснулся – вид человеческой крови был приятен ему. И чтобы задавить в себе это чувство удовлетворения, он принялся за работу. Людям сейчас нужна была любая помощь тех, кто остался в живых и был здоров.

Ян разгребал завалы, осматривал человеческие раны и даже пытался начитывать целебные мантры, чтобы облегчить боль пострадавших. Странно, но его слова помогали, а ведь он думал, что в монастыре не достиг нужной степени посвящения. «Только не подводите меня к умирающим», – просил он, сам не зная, почему.

На трупы, на пустых, выпотрошенных людей, которых паковали в брезентовые мешки, он смотрел с интересом и восторгом странного свойства. Они напоминали ему драгоценные хрупкие сосуды – разве можно было держать в них нечто столь ценное, как душа? Может, именно в этой непрочности их сила? Может, в чем-то более прочном, более совершенном душа не держится? Он удивлялся сам себе, точнее, тому, что его теперь волновало.

Чем дольше Ян оставался на острове, тем больше проникал в историю этой земли. Он чувствовал, что здесь идет война. Где-то на севере, на полуострове, льется кровь и, по иронии, там растут виноградники, лучшие на острове. Вино и кровь – им суждено литься вместе. Он чувствовал, а теперь уже и знал, что война началась с сожжения книг. Ян видел, как они горели, «вечные» манускрипты на пальмовых листьях, современные бумажные книги, – все превращалось в пепел. И пепел этот странным образом тоже был частью его, Яна, естества.

Через неделю пребывания на острове он почувствовал, что с закатом приходит жар. Тот поднимался изнутри, из самой сердцевины его существа. Ян стоял в палатке-столовой волонтерского корпуса. Он наливал чай из термоса. На протяжении дня голод не мучил его, но он ел вместе со всеми – по давней привычке. В монастыре его научили, что человеческий голод – не более чем иллюзия организма. Сейчас Ян страдал совсем от другой иллюзии.

Жар разгорался, заполнял собою все тело. Ян в недоумении взглянул на руки. Он видел, как под кожей набухают вены и начинают ходить буграми. Он выронил бумажный стаканчик, чай расплескался по столу, потек на пол. Ян явственно слышал клокотание крови, чувствовал запах гари. Он ощутил, что огонь сжигает его внутренности. Приступ? Припадок? Никогда подобного с ним не происходило. Но терпеть не было сил. Огонь пожирал его. Бежать к врачам? Но он только избавился от врачей.

Ян сделал первое, что пришло на ум, – полоснул кухонным ножом по левой руке. И тут же почувствовал облегчение. Кровь капала на стол, в чайную лужицу. Ему показалось, что она черная. Зажав порез ладонью, он побежал к океану.

На берегу никого не было. Местные не подходили к воде после заката, опасаясь демонов, которые могли выйти из воды и украсть имя и судьбу человека. Но Ян, обычно чуткий к местным верованиям, сейчас счел разумным не вспоминать туземные сказки. Океан ластился как кот. Трудно было поверить, что, взбунтовавшись, он способен забрать тысячи жизней. Ян смыл кровь и почувствовал, как жар уходит. Вода гасила огонь.

Рана затягивалась буквально на глазах. Словно, отдав океану необходимое количество крови, рана стремилась побыстрее закрыться. Одним порезом Ян не отделался. Приливы жара стали накатывать часто. Раз в три дня, раз в два… Он уже знал, что делать, и, на всякий случай, утащил из палатки-кухни острый нож для разделки мяса, чтобы лезвие всегда было под рукой.

Тот парень из его снов – одобрил новое приобретение. Он кивал, будто говорил: «Теперь и у тебя есть нож, ты такой же, как и я». Но Ян не хотел быть таким. Он сделает все, чтобы доказать, что может быть другим. А звучащий в нем голос продолжал тихо шептать: «Пока твой нож знает лишь вкус твоей крови, но придет день – и он попросится на охоту».

Сходить с ума было не в новинку для него. И трезвый рассудок, воспитанный в монастыре, подсказывал – огня не существует. Есть только представления об этом огне: твои собственные ощущения, твои боль и страх. Но самого огня нет. И чтобы доказать своему пылкому воображению истину, он однажды схватился за ствол пальмы, когда пришла очередная волна жара, когда натянулись вены и кровь забурлила в узких каналах. Ствол занялся, как спичка. Ян отпрыгнул в ужасе, но огонь не причинил ему вреда, а вот пальма сгорела. Больше он не шутил со своим огнем.

* * *

Ян Каминский помнил, как провел первую ночь в Доме Гильяно. Долго не мог уснуть. Ему казалось, что все тени прошлого собрались у его кровати. Он едва сдерживался, чтобы не закричать от страха. Но вдруг все тени, точно по команде, разошлись в стороны и исчезли в стенах Дома. И наступил покой. Измученная видениями голова упала на подушку. Он, чуть ли не впервые в жизни, уснул без лекарств, без заклинаний. Ян был там, где должен. Он преодолел свой страх, пришел в этот Дом. Но его не покидало чувство опасности, казалось, еще чуть-чуть – и угодишь в расставленную ловушку.

Утром Ян спустился к завтраку. Обычаи Дома были для него непривычны – ведь раньше он не знал, как живут большими семьями… Может, везде так заведено, а он просто не знает правил, потому что у него никогда не было семьи, он почти не жил дома, все его детство прошло в больницах, а юность – в монастыре.

Ян Каминский вышел на террасу и увидел множество круглых столов под белыми скатертями, и каждый был сервирован на пять персон, потому что сказано: «Есть много свободных мест, но гость должен выбрать одно».

За центральным столом сидел дон Гильяно. Он был мрачен, что было для него обычным душевным состоянием в последние несколько десятков лет. Он сидел один. Один за столом с четырьмя нетронутыми приборами. Перед ним стояла чашка с кофе.

Когда-то за этим столом сидели: он сам – дон Марко Гильяно, его жена донна Кай, его старший приемный сын Ашер, его младший приемный сын Шем и лучший друг его старшего сына – Антонио арад Аменти.

Когда дети выросли, дон Марко и донна Кай долго еще оставались за столом вдвоем. Затем ушла донна Кай. С тех пор дон Марко Гильяно завтракал в одиночестве. И никто не осмеливался разделить с ним трапезу. Но однажды поздно ночью в его доме появился Ян Каминский. Дон Гильяно долго беседовал с гостем в своем кабинете, и мальчика оставили ночевать в Доме.

Ян Каминский в тот момент не понял, что сейчас на этой самой террасе решается очень многое, как решалось тысячелетиями. Он знал одно: ему знаком в этой семье только дон Гильяно – да, хозяин дома насуплен и страшен, но других людей Ян совсем не знает, они могут оказаться еще злее. Так думал Ян, направляясь к столу дона Гильяно. Он не знал, что скажет. Однако же слова сами пришли:

– Доброе утро, дон Гильяно.

– Доброе? – удивился тот и поднял голову вверх, к небу, затянутому облаками.

Дождь лил стеной каждый день. Но, точно по волшебству, среди мрачных туч вдруг мелькнуло солнце.

Ян сел за стол рядом с доном, по левую руку.

Дон Гильяно откинулся на спинку стула. «Вот и настал день, когда в твой Дом постучался мальчишка. И поступил правильно, и сказал все верно до последнего слова, не понимая, что делает все как нужно. Но он лилу – уродливое создание. И что же ты станешь делать, Марко? Что станешь делать ты, который ребенком плакал над историей еще одного отщепенца в Доме – уродливого горбуна-карлика? – спрашивал себя дон Гильяно. – Ты, который клятвенно перед сном обещал себе, что, если бы все события приключились при тебе, ты был бы единственным, кто не побоялся к нему подойти, ты бы играл с ним, стал его лучшим другом… Время исполнения сказок пришло. Делай свой ход, Марко! Самое ужасное – ты знаешь, каким должен быть твой ход. И ты знаешь, что на него трудно решиться. Его еще никто не совершал. Он невозможен. Он ужасен. Он несет разрушения и проклятия. Так же, как этот мальчишка рядом с тобой. Так что, Марко, готов ли ты выполнить то, что написано в Книге? Ты знаешь, что в твоем доме растут маленькие дети, которым ты рассказывал эту сказку на ночь, и они верят в нее, и они верят тебе, потому что невозможно не верить дону Гильяно. Они верят, что все, написанное в Книге сказок, – правда. Ты обманешь их ожидания? А сможешь ли сделать то, что предписывает летопись Дома Гильяно? Смиришься ли ты с неизбежным? Ведь только что этот мальчишка отнял у тебя твое самое главное право – право дона Гильяно выбирать себе преемника. А может, ты этого и хотел?»

А вслух сказал:

– Ты нашел Дом. Тебе больше не нужно странствовать. Приглашаю тебя присоединиться к Дому Гильяно. Оставайся.

– Спасибо, нет, – ответил мальчишка.

Служители продолжали день за днем накрывать завтрак на террасе. Они руководствовались своими соображениями, и дон Гильяно не хотел им указывать, что правильно, а что нет. С каждым днем солнце сияло ярче, небо разглаживалось, расходились облака. И погода улучшилась.

* * *

Через него, как через комнату, шли и шли люди. Присаживались, говорили с ним, кричали, перекрикивали, перебивали друг друга. Он даже не всем мог ответить. Одни ждали. Другие требовали. Третьи настаивали. Он не знал, как от них скрыться. Казалось, в нем тысяча комнат и все они заполнены этими людьми. Людьми с нечеловеческими лицами. Он был не властен над ними, он был не властен над собой. Его никто не понимал. Он не мог объяснить. Они приказывали ему молчать.

Ян сидел на ковре в странной комнате: стены были увешаны черно-белыми фотографиями. Лица – молодые, улыбчивые – смотрели на него сверху вниз. На каминной полке тоже стояло несколько фотографий в черных рамках. Но никогда не удавалось рассмотреть запечатленных на них людей, потому что перед ним сидели брат и сестра – Дан и Дина.

– Ян, ты заснул, что ли? – Дан через поле протянул руку и коснулся его.

Нет, он не спал. Вернее, спал, но где-то далеко, в другой стране, – в этом сне он бодрствовал, а иногда даже забывал о том, что спит.

– Твой ход, Ян! – напомнила Дина.

Он бросил шестигранный кубик и отсчитал выпавшее ему количество красных точек фишкой-драконом с отгрызенной головой – попался в зубы соседскому псу. Близнецы были так похожи, что сначала он с трудом их различал. Тонкие асимметричные лица, как под копирку, светлые волосы с серебристым отливом. Синие глаза. Темно-синие, когда они сердились на Яна. Они часто сердились, особенно Дан:

– Ты что сегодня как неживой?

– Боюсь, они так и будут считать меня сумасшедшим, – печально ответил Ян.

– А разве ты не сумасшедший? – неприятным, надтреснутым смехом зашелся Дан. Иногда он мог быть очень грубым. – Ты же в психушке.

– Все дело в том, кем ты сам себя считаешь, – мягко шлепнула по плечу брата Дина: мол, уймись, Дан, не обижай мальчишку.

– Кем я могу себя считать? – И снова его ход. Ладонь – ковшиком, потряс кубик. – Кто я, по-вашему?

– Омен, – хрюкнул Дан.

– Ребенок Розмари, – фыркнула сестра.

Но, глядя в обиженное лицо Яна, близнец смягчился:

– Тедди. Ты определенно Тедди.

– Медвежонок Тедди? – уточнил Ян.

Дан скорчился от смеха так, что сбил фишки. Дина заливалась звонче брата. Ян рассердился:

– Если вы будете смеяться надо мной, я больше не буду с вами играть.

– Ишь, напугал! – дергал ногами Дан. – Ты лучше книжки читай и фильмы смотри.

Ян вздохнул:

– Не разрешают мне.

– Ну и не переживай, все равно мир – это иллюзия, – успокаивала его Дина. – Почти как сон. Но легче всего это понять, когда ты знакомишься с производными этой иллюзии – человеческими творениями. Или со снами.

– Он и так разберется, он понятливый, – продолжал вздрагивать от смеха Дан. – Без образования, зато понятливый.

– Не виноват я, что не могу учиться! – крикнул ему Ян.

Этот противный, отвратительный Дан никогда его не поймет – ведь у него есть все: и дом, и родители, и сестра-близняшка.

– А кто виноват?

– А кто виноват? – вторила брату Дина.

– Ты не виноват, а кто виноват?

– А кто виноват, раз ты не виноват?

Он терпеть не мог, когда близнецы начинали друг за другом повторять, – они становились похожи на роботов, и это, как правило, означало конец сна. Это означало, что он вновь проснется в своей палате. Увидит белый потолок над собой, услышит, как за стеной кричит его сосед: «Неверные! Адово семя!» – повернется – решетка за окном, а с другой стороны – дверь, которая открывается лишь снаружи, но не изнутри.

Ян не рассказывал врачам про близнецов. Те снились ему, а врачи не слишком интересовались его снами. Их больше тревожило то, что он видел наяву. А видел он Бронзовый дворец.

– Иллюзия. Сон. А чей же это сон? – спросил он близнецов, когда смог переварить обиду.

– Чей угодно, но только не твой, – тут же ответил Дан.

– Не твой, – повторила за ним Дина.

– Сон, – уточнил Дан.

– Сон, – эхом отозвалась Дина.

– Чужой сон.

– Чужой сон.

И он проснулся.

Время шло, Ян взрослел, а в комнате, которую он видел во сне, ничего не менялось: для близнецов он всегда был ребенком, они для него – тоже. Однажды он попробовал разузнать, где они находятся, где ему искать этих брата и сестру, и услышал насмешливый ответ:

– Мы в твоей голове, дурачок.

Близнецы не являлись ему по заказу. Иногда он думал о них весь день, но ночью они не приходили. А бывало, что забывал их, пока лечился, ходил на занятия, на прогулки, и потом вдруг – раз, и он снова в комнате с фотографиями.

Когда Ян Каминский впервые попал в Мемориальную гостиную Дома Гильяно, он узнал комнату из своих снов. Со стен на него смотрели черно-белые лица тех, кого уже не было в живых. Служитель в черном показывал ему Дом, а Яну хотелось остаться сейчас одному, чтобы рассмотреть лица на снимках. Он надеялся найти Дана и Дину. Он был уверен – узнает их. Но Служитель от него не отставал и нигде долго не задерживался.

В тот же день, вечером, Ян Каминский снова зашел в Мемориальную гостиную. Он рассматривал фотографии, но по-прежнему не находил своих давних знакомых.

– Кого-то ищешь? – спросил его дон Гильяно. Он спустился в гостиную, чтобы рассказать детям сказку на ночь.

– Близнецов. Мальчика и девочку. Дана и Дину, – ответил ему Ян, дону Гильяно он не боялся доверить свою тайну.

– В Доме Гильяно рождается много близнецов. Мои мальчики были близнецами. – Он показал на две фотографии – одну на камине, другую на стене. – Предатель ты или праведник, изгнан ты или проклят, если ты Гильяно, то после смерти твое место – в Мемориальной гостиной. Детей с такими именами, как ты говоришь, я не помню. Неудивительно, если учесть, сколько лет Дому Гильяно.

– Серебряные волосы, сапфировые глаза, – описал их Ян Каминский и сам себе удивился – до чего же неправдоподобно это звучит. Наверняка Дан и Дина были всего лишь порождением его больного воображения. Это они и пытались ему сказать, когда играли в старинную игру-бродилку. Но дон Гильяно понял, о ком он говорит:

– А! Детей, подобных им, после смерти мы сжигаем, их пепел развеян по Саду Гильяно. Но память о них не храним. Их фотографий нет в гостиной.

– Может, их кто-то помнит? Кто-то из таких же, как они? Или их родственники? – предположил Ян.

– Лучшие из Лучших больше не рождаются в Доме Гильяно, – ответил дон таким голосом, будто выносил своей семье смертный приговор.

* * *

Антонио Аменти не поверил Смотрителю, когда тот говорил, что Ян Каминский должен сам найти дорогу к Дому Гильяно. «Станет он искать, как же! Побежит прочь со всех ног», – думал адвокат. Он защищал Яна без колебаний, на публике был исключительно предан своему клиенту, но тайком горевал и не мог поверить, что Ашера не стало из-за этого мальчишки.

«Из большой ненависти рождается большая дружба», – туманно произнес дон Гильяно.

Был четверг – День воспитания мальчиков Гильяно. Когда визит Антонио назначался на этот день, занятия проводил он.

«У тебя есть девушка, Ян? – спросил дон Гильяно. Ян смутился и отрицательно покачал головой. – Ну все равно тебе полезно будет послушать».

Каждый четверг, начиная с двенадцати лет, мальчиков Гильяно учили искусству любви. Вырастая, все они становились искусными любовниками. Ян впервые слышал, чтобы так откровенно говорили о жизни тела. У него не было опыта, кроме того раза, когда он проснулся рядом с кучей пепла в постели. И сначала не понял, шутка это или большое несчастье.

Иногда Антонио даже отвлекали от важного судебного процесса ради этих занятий. Дон Гильяно присылал ему приглашение – и Аменти, скрипя зубами, срывался из любой точки земного шара только для того, чтобы рассказать мальчикам Гильяно о разновидностях куннилингуса.

Антонио выглядел жизнерадостным шутником, когда вел занятия. Мальчишки в классе то и дело покатывались от хохота. И мало кто в Доме помнил, что для брата Аменти подобные лекции – унижение. Но Антонио этого никогда не забывал, знал об этом и дон Гильяно. Назначением вести уроки его словно передвигали из пятого от центра круга в третий, к Учителям, к тем, кого в Доме называли Змеями. Однако подобные предметы были немыслимы для братьев Аменти, которые давали обет послушания, бедности и целомудрия. До тридцати лет Антонио не знал женщин, свято придерживаясь данных обетов.

Увы, прошли те времена, когда Дом Гильяно мирно уживался с Братством Аменти.

Дон Марко собственноручно казнил всех братьев. Антонио удалось спастись лишь потому, что сын дона Гильяно – Ашер – вступился за него. Было такое правило в Кодексе Гильяно: старший сын может потребовать оставить в живых пленного, чтобы тот стал его рабом и не отходил от него ни на шаг. Но Ашер никогда не пользовался своей привилегией господина, ему претило быть рабовладельцем. Антонио он называл своим лучшим другом, не меньше. И все же статус раба отныне навсегда был закреплен в имени Антонио: «арад» означало «раб» на древнем наречии семьи Гильяно.

После изгнания Ашера все его имущество, в том числе и Антонио арад Аменти, перешло во владение Дома Гильяно, а значит, дон Гильяно напрямую мог распоряжаться судьбой раба. И тогда дон Марко приказал Антонио забыть о степени доктора богословия и переквалифицироваться в адвокаты. И вот – по четвергам рассказывать скабрезности своре мальчишек.

Антонио Аменти заметил, что новый ученик смущен, не знает, куда девать глаза, стесняется смотреть на доску, где Антонио живописно изобразил эрогенные зоны. После урока Антонио подозвал юношу:

– Не придавай всему этому значения. Просто развлекись с кем-нибудь. И как можно дольше не влюбляйся.

Яну было очень неловко:

– Наверное, я уже влюбился, – пробормотал он.

– Ого! – присвистнул Антонио. – Когда же ты успел?

Ян пожал плечами. Он и сам не знал. И впервые даже сам для себя назвал свои чувства влюбленностью. Скорее, это было наваждением. Вдруг перед ним являлся нежный лик: полудетский капризный изгиб губ, грустная морщинка над левой бровью, едва ли не прозрачные глаза, которые видели много, но сумели остаться безмятежными, как нетронутая камнем гладь пруда; светлые локоны она откидывала с лица, задорно тряхнув головой. Во снах он целовал ее, держал за руку, обнимал. Она была его единственной. Но наяву он боялся признать, что его прекрасной возлюбленной, возможно, не существует.

– Только… Она… Она совсем не для меня.

– Глупости. Конечно, она для тебя. Сейчас я тебе кое-что нарисую. – Он достал из кармана блокнот и быстрыми штрихами начал в нем рисовать. Ян расширенными глазами смотрел на то, что выходит из-под руки Антонио Аменти.

– Вот три схемы. Если она совсем фря, начинай сразу с третьей. А вообще, каждая из трех гарантирует тебе стоны, ахи, вздохи, полный восторг, даже слезы. Я бы не сказал, что все они обеспечивают любовь до гроба, но за полный восторг – отвечаю. Слово Братства Аменти. – И он рассмеялся над своей напыщенной речью. – Какие-то порнографические картинки я тебе нарисовал, да, Ян? Соблазняю тебя, толкаю на путь греха? Или как у вас в монастыре говорили?

– Не в таком я был монастыре, – возразил Ян. – Нам ничего не запрещали. Просто возможности не было.

– Возможности не будет, пока ты сам себе ее не обеспечишь.

Ян спрятал листки в карман. Он знал, что не воспользуется ими. Ему нельзя. Он проклят. И любой женщине, которая с ним свяжется, будет грозить опасность. Но он не хотел обижать Антонио.

– Спасибо.

Еще на Ланке Ян понял, что он нравится женщинам. Почему, для него оставалось загадкой. В двадцать лет своей худобой он походил на подростка, длиннорукий, нескладный, с коротким ежиком волос – в монастыре брили голову. Он все время смотрел себе под ноги или, если с ним заговаривали, рассматривал собеседника из-под полуприкрытых век. В глаза людям смотреть избегал. Странные привычки будто ограждали его от чего-то ужасного, что было до конца ему неведомо.

Но, забывшись, он в восхищении смотрел на женщин и ловил в ответ их взгляды. Взгляды прекрасных женщин, которые его-то и замечать не должны! Даже девушки-ланкийки тайком, из-под ресниц, поглядывали на него. А они ведь хранили себя в чистоте до свадьбы. Для них немыслимо было отправиться на свидание с иностранцем. Да что там свидание! Заговорить – опасное дело. А отцовский суд строг и часто несправедлив. Поэтому местные девушки держались подчеркнуто гордо и даже глазом не поводили в сторону волонтеров, чтобы показать – соблазны они преодолевать умеют. Но на Яна смотрели, и он смущался.

Молодые ланкийки – сама песня. Кожа цвета корицы, яркие сари, зонтики от солнца. Темные волосы, чтобы лучше росли, на ночь густо смазывают миндальным маслом. Пышные волосы – гордость девушки. От каждой исходил тонкий миндальный запах, и Ян, улавливая его, чувствовал что-то знакомое, словно давно забытое, но невыразимо прекрасное. Возможно, именно от этой непонятной ностальгии на Ланке он ел миндаль горстями.

Но первой о сексе с ним заговорила его начальница Полин из волонтерского лагеря. Он получал от нее задания и отчитывался за их выполнение.

– Выпьем вечером пива? – предложила она.

Вечером они сидели на поваленном дереве вблизи океана, пили имбирное пиво и разговаривали. Полин была француженкой, в действительности ее звали Пола, с дифтонговым звуком на конце. Но Ян, как ни старался, не мог произнести это имя правильно, поэтому называл ее Полин, да она и не возражала.

– Почему ты все время один? – спросила Полин. – Ни с кем не дружишь…

Ян пожал плечами:

– Я не умею дружить.

Он с трудом изъяснялся на английском, еще хуже – на немецком и совсем был плох его французский. Несмотря на то что детство Ян провел в швейцарских клиниках для душевнобольных и в санаториях, лучше всего он говорил по-русски, но не потому, что это был родной язык его матери, а потому, что в одной из клиник с ним занималась русскоязычная врач-психотерапевт (там старались найти индивидуальный подход к каждому пациенту). Тем не менее Ян всегда понимал речь говорящего, хоть и не мог сам внятно ответить. Если бы он задумался, то понял бы, что не столько вслушивается в звучащие слова, сколько читает мысли собеседника.

– Тобой интересуются. Девочки спрашивают меня о тебе.

– Почему? – только и смог спросить Ян.

– Ты им нравишься. Ты не такой, как все.

– Разве это хорошо? Быть не таким, как все?

– Отлично! – Полин поднесла горлышко бутылки к губам, глотнула. И, не дожидаясь, пока Ян сделает первый шаг, потянулась и приложилась губами, на которых еще дрожал вкус имбиря, к сухим губам Яна. И тут же отпрянула – она обожглась. Потирая тыльной стороной руки обожженные губы, она возмутилась:

– Что с тобой? Почему ты такой горячий? Температура?

Яну некогда было объяснять, да и вряд ли Полин поверила бы ему. Он взглянул ей прямо в глаза. И небесная синева затопила ее. Девушка ничего не видела, кроме синего гипнотизирующего света, который исходил от Яна. Полин была в его власти. Он полностью подчинил ее себе. Ян поманил ее рукой, скорее для сторонних глаз, которые могли наблюдать за ними, чем для Полин, – ведь она и так следовала за ним, как привязанная. На миг у него возникла мысль: а хорошо ли он поступает? Но тут же успокоил себя – она первая этого захотела. Действовать вопреки ее воле он бы не стал. Когда-то нужно просто сделать это.

В палатке было душно, спальный мешок шуршал. Полин бормотала нежные слова по-французски. Ян в чем-то был неловок, где-то слишком тороплив, но Полин не замечала его ошибок. Расширенными глазами она смотрела перед собой и видела коридор синего света, который плавно перетекал в мозаичные полы и мраморные стены. Она шла по дворцу. И колоннада ширилась с каждым ее шагом. Полин оглядывалась в недоумении: куда она попала? Что это за место? Перед ней распахивались двери, выложенные бирюзой, янтарем, отделанные золотыми пластинами. Колонны голубого мрамора сменялись розовыми. Малахитовые уступали место колоннам из терракоты и красного дерева. Мозаики на полу: голуби с оливковыми ветвями в клювах, ладьи с львиными головами, люди в рыбьей чешуе – все плыло перед глазами. А там, в глубине залов, ее должен был кто-то ждать. Кто-то великий и прекрасный, как принц из волшебных сказок. Принц Ночи и Кромешной Тьмы.

Ян проснулся, когда от солнца зарумянились брезентовые стены палатки. Он не нашел подле себя Полин – рука наткнулась на гору остывшего пепла. Тот утекал сквозь пальцы, пачкая руки. Ян не мог понять, что это… шутка? Насмешка? Издевательство? Месть тайного поклонника Полин? Лучше было одеться, найти ее и спросить. Но в лагере никто не видел Полин с вечера. Он последним с ней разговаривал. И ему пришлось объяснять, о чем они говорили и куда пошли. Полин не появилась и к вечеру. Ее разыскивали. А Ян все думал о том самом пепле, который он вытряхнул из спального мешка под пальму, как удобрение.

* * *

Ян отошел на несколько шагов от Антонио, но вновь вернулся:

– А можно у вас еще спросить? Синьор Антонио арад Аменти…

Антонио оборвал его:

– Пока ты будешь произносить мое имя полностью, тебя дважды застрелить успеют. Зови меня Тони.

– Тони, вы мне покажете, где могила Ашера Гильяно?

Как же тяжело ему было с этим мальчишкой. Соврать ему? Сказать?

– Мне нужно выпить. – Он щелчком подозвал пробегавшего мимо мальчика в черной куртке. – Принеси мне виски со льдом. – Мальчишка тут же забыл о своих делах, метнулся выполнять приказ Антонио Аменти. Виски появился почти мгновенно.

– Запомни, – попутно наставлял Яна адвокат, – если тебе что-то нужно, смело обращайся к этим парням в черном. Они для этого и поставлены, чтобы выполнять все желания домочадцев Гильяно. Очень удобная система. Однажды я велел какому-то подростку доставить мне азиатскую стриптизершу, и что ты думаешь? Через полчаса она танцевала для меня. – Глотнув виски, он объяснил: – Гильяно не пишут имен на надгробных камнях. Они испещрены надписями, но среди множества слов нет ни одного имени. Никто, кроме них самих, не знает, кто лежит в могилах. Если ты тот, за кого тебя принимают, ты сам поймешь, где его могила.

«Если ты тот, за кого тебя принимают…» Снова эти слова! Теперь ему предлагают поиграть в прятки на кладбище Дома Гильяно.

Из окон кабинета в Башне дона Гильяно был виден и цветник, и пляж, и бассейн, и семейное кладбище. Дон Марко и Антонио Аменти наблюдали за Яном, ожидая, какую могилу он выберет.

Ян застыл посреди черных надгробий, чутко прислушиваясь к себе, к ветру, к камням. Откуда придет подсказка? Он не двигался с места так долго, что дону Гильяно это надоело, и он обратился к Антонио:

– У меня планы относительно тебя, – сказал дон Гильяно. – Тебе нужно разбудить лилу.

– Вы думаете, он и есть… Вы думаете, он – драгоценность Дома Гильяно? Лучший из Лучших? – осторожно спросил Антонио.

– А ты думаешь иначе? – усмехнулся дон. – Ты вместе с ним отправишься в Дом на Ланке, откроешь залы Аменти. И заставишь лилу вернуть душу Ашера Гильяно в его нынешнее тело, – и, предвосхищая вопрос Антонио, добавил: – Тело уже там. Похороны были спектаклем: закрытый гроб, цветы и соболезнования. И, если ты недоволен тем, что кто-то недостойный, не принадлежащий к Братству, осквернил залы Аменти своим присутствием, то ты имеешь все основания гневаться – там побывала целая толпа. Но ведь и ты сможешь войти туда – после стольких лет изгнания. Скажи спасибо лилу.

Из ящика стола дон Гильяно достал ключ – тот самый амулет – анкх с каплей крови лилу внутри, который когда-то носил на груди Антонио Аменти. Но не спешил отдать его. Накрыл рукой, наблюдая за реакцией адвоката.

Антонио закусил пересохшие от волнения губы.

Залы Братства Аменти находились в подвалах двух самых старых Домов Гильяно: в Египте и на Благословенной Ланке. Но в Египте Дом был погребен под песками, семья покинула его в самом начале христианской эры. Дом на Ланке оставили сравнительно недавно – в XVII веке по современному людскому летоисчислению. С тех пор он пришел в упадок, почти разрушился. В Залы Аменти же не заглядывали и того больше. Братство прекратило существование почти две тысячи лет назад.

– Не радуйся раньше времени, – прервал его мечты дон Гильяно. – Одного тебя вместе с лилу я в Залы Аменти не отпущу. Семья переедет в Дом на Ланке.

Сжимая в руке ключ, который так неожиданно вернулся к нему, Антонио вспомнил одну из сказок Дома Гильяно, которую дон Марко часто рассказывал перед камином в Мемориальной гостиной. Так часто, что любой ребенок знал ее наизусть.

Демоны от начала времен

Давным-давно по Земле бродили демоны. Они принимали разные обличья. Кто-то подстраивался под людской образ, но не отвечал ему полностью, кто-то выбирал звериную шкуру или рога, приставлял себе вместо человеческой головы голову быка или льва, сочетал звериную страсть с высоким сознанием. Демоны были большие выдумщики, любили посмеяться над собой и своим внешним видом.

В жены они брали земных женщин. Учили своих земных детей разным наукам и ухищрениям. Они открыли мужчинам секреты различных руд, показали им, как строить башни и храмы. А женщинам дали власть над драгоценными камнями и золотом, научили их гармонии, танцам и пению.

В одних местах демонов почитали как богов. В других – гнали как злых духов. В третьих – принимали за мирных чужестранцев. В четвертых – объявляли им войну. Потому что Земля кругла и велика, и порой невозможно предугадать, что таится на другой ее стороне и какие люди там живут, какие обычаи у них в ходу, какие мысли им свойственны.

Там, где началась война, пролилась первая кровь демонов и первая кровь людей. И стало очевидным, что и те и другие нарушили Закон, потому что убивать без причины, ради игры и забавы, не позволено никому. Число демонов на Земле стало множиться. На смену одному павшему приходили десять. Человеческим женщинам стало не до искусств и украшений – они вынуждены были каждый год приносить в мир по ребенку.

Демоны начали творить то, что прежде было за гранью дозволенного, – входить в людские тела и пожирать души. Их нельзя было отличить от людей ни при свете дня, ни при лунном свете ночи. Убивая такое существо, человек не знал, демон ли перед ним или его собрат по племени. И началась братоубийственная война. Люди восстали против людей.

Тогда-то и появились те, кого потом стали называть «убийцами демонов». Они хитростью заставляли демонов проявить силу, обменивали кровь на чудеса, а затем цинично лишали их крови, и те рассыпались, как хрустальные сосуды…

* * *

Антонио мельком взглянул в окно, где худой парень все еще топтался возле надгробий, не понимая, что за шутку сыграл с ним синьор Аменти. Ян не чувствовал, что могила Ашера Гильяно где-то тут. Он осматривал камни в полном недоумении. Еще минут пятнадцать – и он сможет назвать всех погребенных по именам, однако Ашера Гильяно среди них не окажется.

– Он лучше умрет, чем станет помогать Гильяно, – пробормотал Антонио, вспомнив, как Ян держался на суде. Юноша готов был понести наказание, лишь приказ адвоката удерживал его от чистосердечного признания в убийстве.

Дон Гильяно удовлетворенно кивнул:

– Для этого ты мне и нужен. Разве смысл твоей жизни не в том, чтобы каждой секундой своего существования приносить пользу Дому Гильяно?

– Да, это так, дон Гильяно, – смиренно ответил Антонио.

– Вот и скажи мне, ради чего стал бы этот лилу жить? Что его удержало бы в Доме? Давай! Ты умеешь располагать к себе, Антонио. Люди выбалтывают тебе свои тайны. Думаю, демоны в человеческом обличье слеплены из того же говорливого теста. Скажи мне, чего хочет этот лилу? Ты был дольше всех с ним, тебе он доверяет.

Антонио замялся. Он и хотел бы скрыть то, чем поделился с ним Ян, но не мог врать дону Гильяно. Связь раба и господина предполагала, что зависимый не может предать своего хозяина, не может солгать ему. Когда он находился рядом с доном Гильяно, Антонио всегда ощущал эту связь, как тяжелую цепь на шее. Он уже пробовал бороться, пробовал скрывать истину, тогда слова против воли выливались из него, как под воздействием «сыворотки правды».

– Он говорил, что влюблен, – промямлил Антонио.

Глаза дона Марко азартно блеснули:

– О, человеческие женщины! Лилу падки на земных красавиц. Найди мне ее, и она получит приглашение в Дом Гильяно.

– Но, возможно, это всего лишь юношеское увлечение… – слабо возразил Антонио. – Или бред воображения.

– Лилу влюбляются один раз в жизни. Это их свойство перешло и к Гильяно – после того как мы заключили с ними Завет. От своей любви лилу так просто не откажется. Стань его другом, разузнай все про эту девушку.

– Врать тому, кто читает мысли? – При всей покорности Антонио Аменти опасался браться за невыполнимое задание.

– А ты будь искренен в своей неправде, – криво усмехнулся дон Гильяно. – В суде ты лжешь, как дышишь, Антонио. «Tura per jura, secretum prodere noli!» – «Клянись и лжесвидетельствуй, но не раскрывай тайны!» – разве это не девиз всех адвокатов Гильяно? И разве не Гарвард ты окончил, где установлена знаменитая «статуя тройной лжи»? Что ты знаешь о правде? Что ты знаешь о Лучших из Лучших?

– «Это дар Великого Садовника. Кто станет пренебрегать даром Великого Садовника? Но если кто станет, да будет проклят. Ибо создания эти держат Дом на своих плечах» – вот что знал Антонио о Лучших из Лучших, это знали все в Доме с детских лет.

– Не пренебрегай этим даром, тогда и проклятие не коснется тебя, брат Аменти. Последний из Аменти… – поправил себя дон Гильяно.

«Его здесь нет», – услышал дон голос мальчишки, хоть Ян не произнес ни единого слова. Дон Гильяно всегда слышал Лучших из Лучших на любом расстоянии. Этому мальчику долго удавалось скрываться, впервые дон Марко услышал его, когда Ян вошел в разрушенный Дом на Благословенной Ланке. Но тогда это было зыбкое ощущение, теперь же он не только отчетливо слышал мысли лилу, но и мог смотреть его глазами. Лишь временами эта связь прерывалась. Иногда дон пропускал целые монологи. Так бывает, когда лилу не связан с Домом кровью. Как управлять им? Как узнать о его тайных замыслах?

«Есть могила. Но она пуста. Он жив? – терялся в догадках юноша. – Нет, мертв, – отвечал Ян сам себе. – Но где он? Среди мертвецов Гильяно его нет. Как же это возможно?» – спрашивал он у камней, у ветра, у травы, что касалась его щиколоток.

«Его нет среди мертвых, потому что ты забрал его душу», – послал ему ответ дон Гильяно. И в окно увидел, как мальчик вздрогнул, будто его ударили.

– Время для новой лекции, Змей, – повернулся дон к Антонио. – Расскажи ему, кто он. Расскажи все, что знаешь. Уверен, твоих скромных знаний по этой теме вполне достаточно для лилу. Пусть, наконец, поймет, чем он отличается от людей.

И Антонио ответил так, как тысячелетиями отвечали в Доме Гильяно, когда приказывал дон:

– Слушаюсь, дон Гильяно.

Глава 5. Дом Гильяно

Во все времена Дом Гильяно был лучшим домом на свете. В нем жили самые счастливые мальчики, которые мечтали занять место дона Гильяно и стать главой Дома. В нем жили самые счастливые девочки, которые мечтали выйти за своих избранников в Свадебный День Гильяно. В нем жили их родители, которые верой и правдой служили своему дону. И в нем жил дон Гильяно – защита и глава Дома.

В стене, что окружает владения Дома Гильяно, есть калитка чугунного литья. Говорят, когда-то в стене были и ворота – их открывали всего раз, после чего заперли навсегда и, наконец, заложили кирпичом. Стена тянется вдоль всех угодий Гильяно, но ее почти не видно – так велика территория Дома.

В калитку можно пройти только по одному.

Вокруг дома разбит цветник. В нем растут розы. Каждый из Дома Гильяно может посадить розовый куст и ухаживать за ним. Не все делают это, но все знают, что лучшее удобрение для самых прекрасных на свете роз – кровь.

Тот, кто хоть раз побывал в Доме Гильяно, тоскует по нему и хочет вернуться. Тоска по Дому как сильная боль, и мучает она беспрестанно. Но в награду за эту боль на каждого, кто хоть раз побывал здесь, на протяжении всей его жизни продолжает действовать магия Дома Гильяно. Дом дает силу и сдерживает чуждые порывы.

Быть Гильяно означает больше, чем быть просто человеком. Сильные чувства – вот их дар и проклятие. Ненависть Гильяно кипуча и яростна, как волны океана. Их гнев – как гроза. Их радость – как солнце. Их любовь вечна, как Вселенная. И чтобы питать их страстные чувства, чтобы поддерживать их юность, которая цветет, как бесконечная роза, им дана была Книга сказок Дома Гильяно, а чтобы обуздывать гнев и ярость – Закон. И каждого, кто нарушал Кодекс, дон Гильяно должен был убить. Для этого он всегда носил при себе нож.

В ясные дни, когда небо сияет, будто сложенное из голубых топазов, завтрак накрывают на террасе. За круглые столы садятся по пять человек. Стол дона Гильяно в центре террасы, от него кругами расходятся столы Дома, и каждый знает свое место. Но также каждый знает, что он волен выбрать любое иное, то, которое подходит ему больше, если он так считает. Но есть места, которые ты выбрать не можешь, потому что не готов отвечать за свой выбор.

С террасы по ступеням можно спуститься к бассейну. Он выложен чуть голубоватой, почти белой плиткой, но вода в нем почему-то всегда такая синяя, как глаза тех, кого называют демонами Дома Гильяно.

В тот день казалось, что зря завтрак накрыли на открытой, подвластной четырем ветрам террасе. Сгущались тучи, собирался дождь. Но Служители следовали Кодексу Гильяно: «Когда в доме гость, завтрак накрывают на террасе. Потому что есть много свободных мест, а он должен выбрать одно».

Гостем был тощий мальчишка в линялой футболке и шортах хаки. Он затравленно озирался. Он был чужаком. Среди щеголеватой, изысканно одетой публики он выглядел оборванцем.

На пальцах женщин сверкали бриллианты, в петлях рукавов мужских рубашек горели изумрудные, рубиновые запонки. Из всех мужчин кольцо носил только дон Гильяно – старинный серебряный перстень с темно-синим сапфиром. Свободных мест было много. Но мальчишка никого не знал из этих людей, кроме дона Гильяно, и он прошел через всю террасу, чтобы сесть за его стол. Никто не пошевелился, никто не выказал удивления. Но мысленно каждый вздохнул с облегчением: вот, наконец, кто-то взял на себя ответственность сесть рядом с доном Гильяно. Одиночество хозяина Дома могильной плитой давило на всех, но никто не решался сделать и шага по направлению к его столу. И вдруг чудом их тревоги развеялись.

Когда мальчишка сел за стол дона Гильяно и заговорил с ним, пожелав ему доброго утра, домочадцы Гильяно с удивлением и радостью обнаружили, что дождь их за завтраком не застанет: один из четырех ветров разогнал тучи, и небо стало чистым, как умытые глаза ребенка.

«И у Бога бывают плохие дни», – говорил иногда дон Гильяно. Но сегодня был не такой день. День был хороший.

* * *

Во все времена Дом Гильяно обладал своим лицом и своим голосом. Его лицо – в прожилках мрамора и волокнах древесины, в узорах мозаик и фресок. Его глаза – окна. Его рты – порталы дверей. Его вены – коридоры, тайные и явные ходы, пронизывающие тело Дома. Его сердце в Башне, оно стучит в груди дона Гильяно и отмеряет распорядок дня. Его смех – звон бокалов. Его слезы – горьки, как вода в океане, и красны, как кровь. Его вздох и стон – дыхание древнего органа в Белой Зале. Его слова – в пронзительном пении половиц, скрипе ставен, глухом ворчании камней в стенах. Его голос – это голос Закона. А строки Закона тверды, как была тверда рука, начертавшая их. Эти строки тяжелы, как камни, из которых сложены стены. Главы Закона непреклонны и обязательны. Закон требует. Закон повелевает.

Календарь Гильяно движется по кругу, один семейный праздник сменяется другим. Ничто не способно нарушить этот круговорот. И, прежде чем постичь все науки, каждый Гильяно должен затвердить наизусть Календарь, принять его, впустить под кожу, растворить в крови, жить по нему и не помышлять об ином.

Как кольца чудовищного змея, сжимаются круги иерархии Дома Гильяно, чем выше, тем малочисленнее. И если армия дальнего круга Служителей, или Червей, весьма обширна, то Стражей, или Львов, первого круга всего пять плюс несколько учеников, которых готовят на смену.

Ашеру Гильяно повезло – он родился в Доме Гильяно. И, как все мальчики Дома Гильяно, он мечтал о вполне конкретных вещах:

– преподнести лучший подарок в День рождения дону Гильяно;

– достичь круга Стражей Дома Гильяно;

– быть в первой или последней паре в Свадебный День Гильяно.

Но самой большой мечтой его было стать доном Гильяно. В Ночь Фортуны получить нож и кольцо. А утром занять место дона Гильяно за центральным столом.

Ради этого все мальчики Гильяно живут, совершают подвиги, добиваются любви прекрасных женщин, терпят лишения и всегда возвращаются домой. Они все очень хотят выиграть. Но знают, что победителем может быть только один.

Этому счастливцу нельзя сделать ни одного неверного шага к вершине имени Дома Гильяно. Он не имеет права на ошибку. Он не имеет права на сомнение. На отдых. На колебание. На отступление. Он должен видеть перед собой единственную цель – место дона Гильяно – и идти к ней. И он не может сожалеть ни об одном из своих решений, потому что каждое из них – правильное и каждое из них на шаг приближает его к цели.

Не в каждом поколении Дома Гильяно рождается такой герой. Задача дона Гильяно – дождаться его. Он один-единственный, и дон Гильяно сразу узнает этого человека. Если ждать придется слишком долго, то при встрече с преемником хозяин Дома почувствует облегчение, ведь ноша его тяжела, он только и ждет момента, когда можно будет передать ее.

* * *

Постороннему человеку трудно попасть в Дом Гильяно. Право на вход дает только приглашение дона Гильяно либо предложение руки и сердца одного из тех, кто принадлежит к Дому. Когда сюда пришел Ян Каминский, у него не было с собой приглашения, а это могло означать только одно – его жизнь и смерть отныне зависят от решения дона Гильяно.

Гильяно славились своим умением принимать решения. И какими бы те ни были, никогда не жалели о последствиях. Человек может взять судьбу в свои руки и даже совершить убийство, если сочтет нужным, считали они. Больше всего на свете Гильяно ценили право выбора, в то время как большинство людей предпочитали, чтобы за них принимал решения кто угодно, только не они сами. Например, Бог, который бы определил: это – добро, а это – зло. Или родители, которые бы сказали, что хорошо, а что плохо.

Люди утратили волю. Веками они теряли ее по капле и вот исчерпали до дна. Они разучились делать выбор. Так считали в семье Гильяно. Они считали, что люди отказываются от своего права на выбор всякий раз, когда утверждают, что их прародители – Адам и Ева – совершили грех, преступив волю Бога, нарушив его запрет. Нет, говорят Гильяно, эти древние люди совершили величайшее открытие. Память об этом открытии жива лишь в Доме Гильяно, а потому только Семья достойна дара Великого Садовника – дара вечной жизни.

Первые люди оправдали ожидания Бога. Они были героями, великанами. Они были неотделимы от природы, как камни и скалы. Они ни в чем не нуждались и даже не знали, в чем могут нуждаться. Единственное, что от них требовалось, это исполнить волю Бога, а они выразили свою волю и преступили Закон.

Эти люди были самим совершенством, истинным творением Бога, потому что оказались равны ему. Они покорились не его выбору, а сделали свой. Бог замер в восхищении, его план удался. Но первые люди устыдились своего выбора, своей смелости. А значит, устыдились своего Творца. Ведь они думали, что совершенны, а оказались непослушными детьми… Бог выслушал их, вздохнул, дал им Закон, как жить дальше, и удалился в Сад растить розы.

Такой была одна из сказок Дома Гильяно.

* * *

Кто бы мог подумать, что дон Гильяно – островитянин! Вообще-то на остров семья переехала чуть меньше года назад, до этого Дом клана Гильяно находился недалеко от Неаполя. А поместье на Ланке стояло заброшенным с XVII века. Дом сохранился, но в каком же он был упадке! До сих пор шли ремонтные работы, во многих спальнях еще только завершали отделку. Полностью восстановили первый и третий этажи. Заросший джунглями сад пришлось разбивать заново. Благо на острове достаток пресной воды, лужайки и кусты зазеленели через месяц, зацвели розы. Полосу пляжа, примыкавшую к поместью, ограничивал риф, а с другой стороны – изгиб труднопроходимых джунглей, но даже без этих естественных барьеров на пляж Гильяно никто бы не стал соваться – местные считали территорию запретной. Хоть за века память о грозном семействе стерлась и выветрилась, остались легенды и суеверные страхи. В пользу Гильяно говорило и народное поверье о том, что в заброшенных домах живут злые духи.

Но с тех пор, как началась реставрация и ремонт, злых духов, похоже, в доме только прибавилось. Они с утра до вечера таскали стройматериалы, шумели и пилили. Джунгли мягко скрадывали грохот стройки, но люди в деревне неподалеку в тревоге прислушивались и вздрагивали, когда ветер доносил до них резкий звук. Дом Гильяно не мог принести на остров добро. Эту истину в ланкийских семьях передавали из поколения в поколение, и Гильяно здесь видеть не желали. Вот только хозяева Дома ни у кого разрешения не спрашивали. Они владели этой землей, и они решили вернуться.

Дом Гильяно перемещался в пространстве вместе со всей семьей, со всеми законами и традициями, даже с костями мертвецов. Мебель, кухонная утварь, постельное белье, занавеси, ковры, ширмы – все грузилось на корабль и путешествовало со своими владельцами. Дом на новом месте был один в один таким же, как дом прежний, спальни распределялись таким же образом, как раньше, и обставлялись в точно таком же стиле и точно такой же мебелью, как в Доме на берегу Неаполитанского залива.

После девятичасового перелета в аэропорту Вайнеров никто не встретил, пришлось взять такси, чтобы добраться до южного побережья. Сумерки сгустились, как чернила, и перешли во влажную тропическую ночь. Так что к поместью Гильяно гости доехали уже в полной темноте. Таксист принял деньги, но наотрез отказался помогать с чемоданами. Выгружая багаж, он понес по-английски какую-то несуразицу, понятно было только то, что он не хочет и не может заходить в ворота, потому что там живет «большой человек», и вообще ему нужно убираться отсюда немедленно.

Не было ни привратника, ни сторожа, ни звонка, чтобы вызвать прислугу, да чего уж там – не было и ворот как таковых. Только две облупленные колонны, которые венчали львы с недружелюбными мордами – так казалось в свете автомобильных фар, – и высокая стена вправо и влево от колонн. Машине не проехать, значит, предполагалось, что гости должны идти к дому пешком. Вайнеры растерялись. Элен злилась: в любой заминке, в каждой трудности этого путешествия ей виделось намеренное пренебрежение, козни семьи Гильяно.

Таксист воспользовался моментом и удрал, так что теперь они оказались в кромешной темноте, лишь за воротами дорогу обозначали редкие фонари. Похоже, их задачей было не освещать дорогу, а указывать путь. Ада предложила Марку и Элен идти в дом, в то время как сама она посторожит багаж – не от людей, которых и видно-то не было, а от обезьян, о любопытстве и проворстве которых предупреждают каждого, кто въезжает на остров.

– Не боишься? – спросил Марк невесту.

Ада улыбнулась в ответ:

– Идите. Я в порядке.

Но, когда мать и сын прошли за «ворота», ей показалось, что стена отделила ее от них. Она видела их спины, но ощущение было таким, будто между ними пролегли тысячи километров. Стояла теплая ночь, но Ада поежилась, как от внезапного холода. Вдруг подумалось: вот они приехали к тайному правителю, жестокому и могущественному, вступая на территорию владений которого, ты отдаешь ему свою волю, он становится твоим господином и может в любую секунду потребовать твоей смерти.

Тропический лес жил неумолкаемой жизнью: кто-то стрекотал, шелестел и вздыхал в ветвях. Ада прижалась спиной к стене, чтобы хотя бы сзади не ждать нападения неспящей мартышки или змеи. «Интересно, водятся ли тут большие змеи вроде питона или анаконды? А хищники? Тигры? Они ведь охотятся ночью, – перебирала она в голове. – Дикие слоны есть – это точно. Но слон ведь не кабан, он не бросится на тебя с разбега. А если бросится, то можно не беспокоиться о дальнейшем: мокрого места от тебя не останется».

Но случилось нечто более жуткое, чем нападение бешеного слона: черные тени вышли из ворот и окружили ее. И если бы они быстро не подхватили чемоданы, закричала бы, ей-богу. Пока мрачная процессия двигалась к дому, она пыталась с ними заговорить, но черные тени упорно молчали.

Дорога повернула – и открылся вид на Дом Гильяно в окружении пальм. Ни малейшего сходства с «Приемной Бога» Магритта. Светятся окна на последнем этаже высокой башни. От богато украшенного лепниной фасада расходятся скошенные назад крылья. Первый этаж прячется за частоколом колонн, второй – под черепичным козырьком. Понятно – защита от солнца. Оно, наверное, здесь никого не щадит. Массивная входная дверь. И запах… то ли гнили, то ли затхлости встречает на пороге. Где-то далеко слышался рокот голосов. Еще Ада успела заметить неглубокий пятиугольный каменный бассейн без воды прямо посередине холла. Слуги повели их: ее с Элен налево, Марка – направо. Спальню Ада не рассматривала, к ужину на подносе не притронулась, разделась – и сразу нырнула в постель. Простыни успокаивающе пахли лавандой, и она тут же уснула.

* * *

5.15 – первый час.

В Доме Гильяно не было часов. Ни электронных, ни механических, ни водных, ни солнечных, ни цветочных. Здесь не вели счет времени. Но в одной из древних книг Кодекса было записано: «5.15 – есть час первый, час Служителей Дома Гильяно. Они просыпаются первыми, а все остальные домочадцы – вслед за ними». Мальчики и девочки, одетые в черное, Служители Дома Гильяно, в этот час проходили по этажам, заглядывая в спальни и открывая окна. Только они знали, что творится за закрытыми дверями.

Аромат роз, словно настоявшийся в саду за ночь, врывался в распахнутые окна и окутывал спящих тонкими одеждами душистого наслаждения. Все спали, спали беспробудным сном, как двор принцессы Шиповничек. Спали, не видя сновидений, еще раз переживая во сне уже прожитый день. И когда они открывали глаза, им казалось, что они и не спали вовсе, что жизнь их – вечное бодрствование. Ночь – лишь досадное недоразумение в череде прекрасных дней. Запах роз будил их. Поднимал с постели. И они вставали с ясными лицами, будто уже умытые розовой водой. Их волосы благоухали, глаза улыбались. Они были готовы к новому дню. Дом приходил в движение.

«И будет Дом разделен, как разделен род человеческий. Левая сторона будет принадлежать женщинам, правая – мужчинам. Мужчины смогут приглашать женщин в свои покои, а женщины вольны будут соглашаться или отклонять их предложения. Но ни один мужчина – принадлежит ли он Дому Гильяно или является его гостем – не ступит на женскую половину Дома. Право входить на женскую половину принадлежит только дону Гильяно».

С мужской половины на женскую переходили девушки и женщины в разноцветных пеньюарах, отделанных кружевами, украшенных бриллиантовыми нитями, стразами, расшитыми золотом и серебром. Это Служители каждое утро выбирали из их гардеробных утренний наряд, когда приходили проветривать пустующую спальню, и приносили пеньюар его владелице. По вечерам Служители зорко следили за Церемонией приглашения, чтобы не перепутать наряды и двери.

«Женщина должна входить в комнату мужчины с пустыми руками и не выходить из нее во вчерашнем платье» – этот Закон Служители соблюдали строго. Они приносили пеньюары, забирали вчерашние платья. Дамы приводили себя в порядок в женских комнатах, а затем спускались к завтраку.

* * *

Ада открыла глаза. Со всех сторон ее окружал белый прозрачный полог. «Красиво, – пришла первая восхищенная мысль. – От москитов!» – сообразил прагматичный ум в следующий момент. Она перевернулась на живот, вдохнула запах простынь. Как чудесно после проклятого самолета оказаться в удобной постели. «Раздельные спальни – так старомодно, – подумала она. – Дон Гильяно, похоже, человек моральной закалки позапрошлого века». Но Ада была благодарна старомодному дону за то, что он позволил ей отлично выспаться, не тратить силы на разговоры или, не дай господи, на что-то большее. Марк был неплохим любовником, не его вина, что их предпочтения в сексе не совпадали. Ада делала вид, что ее все устраивает.

Наверное, надо встать. Кто знает, какие в этом доме порядки! Да и, честно признаться, есть хочется. Она откинула полог. Комната – «корабельный сундук». Деревянные пол и потолок, стены выкрашены в кофейный оттенок, на гвоздях висят волосатые, зубастые маски. Не страшные, просто слишком экзотические. Вместо скамьи у кровати – три голубых разновеликих чемодана, сложенных один на другой, в медных клепках, с плетеными ручками. Комод – резной, пузатый, стол-бюро со множеством выдвижных ящичков. Туалетный столик на гнутых ножках, плетеная банкетка. Ада тут же подскочила, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Но зеркала не было. Пустая рама, по краю которой извивались розы и змеи. Протяни руку – коснешься стены.

Заглянула в ванную, но там на стене вместо зеркала сиял лист желтого, отполированного до блеска металла. Ада тусклым призраком без особых примет отразилась в нем. Видно, конечно, что нос у тебя не в саже, но как сделать макияж в таких условиях? Краны медные, ванна на львиных лапах. Мыло и шампуни с розовым маслом.

Вчерашнего подноса с ужином в спальне не было, значит, кто-то заходил сюда, пока она спала. Определенно заходил и пробыл не пять минут – все ее вещи были разобраны, платья отглажены, белье сложено, обувь расставлена. Она даже не вышла на балкон полюбоваться видом – кофе… ей определенно нужна огромная чашка кофе!

Наверное, она встала слишком рано. Торопилась и даже не взглянула, который час. Постояла на галерее второго этажа. Вернуться? Сойти вниз и осмотреться? То, что она вчера приняла за бассейн без воды, – выложенная камнем, углубленная в полу площадка непонятного назначения: пять углов, пять граней. Ада не решилась ступить прямо на дно, обогнула слева, по деревянному полу.

Витые индийские колонны кругом, кожаные диваны, ширмы, расписанные яркими птицами и зверями. Заглянула за ширмы – и угрюмый коричнево-красный интерьер взорвался сине-белым китайским фейерверком. Белый камин, рядом с ним высокие расписные вазы синего стекла. Белоснежный трон рядом. Пушистый ковер, по нему раскиданы подушки, стоят низкие кресла, а на стене и на каминной полке – множество фотографий. Она не успела опомниться, как отыскала знакомое лицо. Ее взгляд уперся в него. И Ада заплакала. Она стояла в волшебной гостиной, расписной как китайская шкатулка, и плакала, глядя на снимок Ашера Гильяно. Таким она его не знала: молодой парень с белозубой улыбкой, но взгляд такой же огненный, непримиримый.

– Привет, – раздался женский голос рядом. – Скорбное место. Сама тут все время чуть не плачу.

Ада быстро вытерла глаза. Рядом с ней стояла… Девушка? Женщина? Возраст трудно было определить. Изумрудное платье-футляр с золотой брошью у сердца. Волосы уложены в высокую прическу.

– Не знаю, что на меня нашло. – Ада попыталась сказать это тоном, полным недоумения.

– Здесь на всех что-то находит. Мемориальная гостиная. Все равно что кладбище. Кстати, меня зовут Анжелин, Анж.

– Ада.

– Пойдем. Все, наверное, уже собрались на террасе.

* * *

Ада растерялась, когда увидела террасу Дома Гильяно. Круги накрытых столов, ветер перебирает складки скатертей, как струны арфы. Звон посуды вплетается в пчелиный гул застольных разговоров. Элен махнула ей рукой. И Ада присоединилась к ней и Марку. Столы были накрыты на пять персон, но они сидели втроем.

Кофе оказался отвратительным. Горьким, с ощутимым привкусом гнили. А ведь ни за что не скажешь, пока не попробуешь. Когда его наливали из фарфорового кофейника в чашку, благоухал, как напиток королей. На вкус – помои. Капучино у них не подавали. Пришлось кинуть в чашку три куска сахара и залить это безобразие молоком.

– Чай пить безопаснее, – пододвинул к ней чашку Марк. Чай был хорош: свежий, цейлонский, крепкий, отличная альтернатива ужасному кофе. – Кофе у них местного сорта «либерика», – объяснил он. – Во всем мире его и за кофе не считают, технический сорт, добавляют в смеси для аромата.

– Представляете, у меня пропали все зеркала, – поделилась новостью Ада. – Маленькое, из косметички, и даже из пудреницы!

– Наверное, при перелете в багаже разбились, – безмятежно предположила Элен.

– Но тогда остались бы осколки. Вы бы видели зеркало в моей спальне – пустая рама! А в ванной – лист металла!

– Лично я нашла элементы интерьера весьма оригинальными, – пожала плечами Элен. – Под старину.

Ада сразу поняла, кто на террасе дон Гильяно: оплывший, грузный мужчина за центральным столом, смотрит из-под седых бровей, как будто готов сердце из тебя вынуть. С ним старались не встречаться взглядом. Все делали вид, будто его и нет. На самом деле, старались вести себя так, чтобы не вызвать его неудовольствия. Террасу он покидал последним.

Дона Гильяно можно было увидеть еще и вечером. Весь день он проводил в своем рабочем кабинете в той башне, что возвышалась над фасадом. Вечером дон присоединялся к обществу около половины восьмого. Ужин по колониальной привычке называли обедом. С пяти пили коктейли.

17.15 – час коктейлей, как записано в Кодексе Гильяно.

Пили коктейли и наблюдали закат. В начале седьмого солнце закатывалось быстро, как золотой в карман. В небе повисали раскаленные докрасна гамаки. Они сочились кровью, и кровь неспешно заливала весь горизонт. Ада никогда не видела подобного заката. Честно признаться, до Ашера она редко обращала внимание на то, как садится солнце. Разве что заметишь, как в окнах мелькнул оранжевый луч. Стемнеет – включишь свет, вот и все. Здесь же люди салютовали уходящему солнцу, они провожали его, как в последний путь. И все знали, что дон Гильяно наблюдает за закатом из своего кабинета.

После заката старались без нужды не выходить из Дома. А уж тем более не подходили к воде. Ужинали шумно и всегда в столовой. Дон Гильяно – во главе стола. Это за завтраком каждая семья, каждая группа жила сама по себе, за ужином все были вместе. И разрешалось садиться куда угодно. Не было правил. И ты не выбирал себе место раз и навсегда, как на террасе. Ты мог сесть по правую руку дона Гильяно, мог – по левую. Можно было занять место в самом конце стола или посередине. Был шанс познакомиться с новыми людьми, поболтать на разные темы, посмеяться новым шуткам. Аде понравилось это время.

Ни телевизора, ни радио… Компьютеры в Доме под запретом, ни одной газеты Аде в руки не попадало. «Расслабься, ты на отдыхе», – успокаивала она себя. Они с Анжелин загорали на пляже, плескались в прибое. Плавать невозможно – слишком большие волны, а бассейн для взрослых только-только начали выкладывать плиткой («За год не сподобились!» – яростно сверкая глазами, кипятилась Анжелин). Жара угнетала, а в детском лягушатнике всегда было битком. Чтобы почитать книгу, нужно было обращаться к дону Гильяно, и он, на свое усмотрение, выдавал том из библиотеки.

– Он мне какого-то доктора Спока однажды выдал! – пожаловалась Анж. – Думала – про космических пришельцев, оказалось – про воспитание детей.

У Анжелин и Андре де Кавальканти было двое детей: шестилетняя дочь с таким пышным и труднопроизносимым именем, что все звали ее просто Лола, и годовалый сын Альфи.

– Скукота, – заунывно тянула Анж. – Хоть вы приехали! Пока молодежь не подтянется, здесь будет невыносимо. Невыносимо! – повторила она, повысив голос, когда мимо них проходил мальчик-Служитель. – Принеси нам выпить, кувшин мохито принеси, – отдала она распоряжение, мальчик тут же умчался его выполнять. – Поверь мне, ужасно жить безвылазно в Доме! Ладно еще дети – им много не надо. Но взрослые! Это все равно что похоронить себя заживо. Дом к Ночи Фортуны украшать – вот и вся их радость.

– Ты живешь здесь постоянно? – спросила Ада.

– Пришлось, из-за детей.

Откровенность Анжелин возрастала с каждым выпитым коктейлем. Она гоняла малолетнего прислужника в хвост и в гриву, требуя новых напитков.

– Мы ведь с Андре не Гильяно, как ни крути. Хоть из шкуры вон выпрыгни, никогда нам Гильяно не стать. Гильяно можно только родиться. Эту фамилию даже не получишь, выйдя замуж. Очень редко они женятся не на своих, но и тогда за женой остается ее девичья фамилия. А родившихся от такого брака детей они тоже делят на Гильяно и не Гильяно по одним им известным признакам. Но такие браки с «пришлыми» – раз в столетие, может, случаются. Я ни одного не помню. Обычно мальчики Гильяно «приглашают» только девочек Гильяно.

Еще один коктейль со всхлипом сдался. Анжелин продолжала болтать:

– Вся беда в том, что для мальчиков иных фамилий очень важно «принадлежать Дому Гильяно», а это значит родиться и вырасти в этом Доме, иначе их не считают полноправными членами семьи. А вот рожденных здесь девочек можно, после того как им исполнится три года, забрать из Дома, все равно их ждет брак с кем-то из семейного круга. Но мальчики должны до совершеннолетия жить в Доме и получить соответствующее воспитание.

Дон Гильяно требовал, чтобы матери находились при детях, потому что ребенок без матери – что шлюпка без руля.

– Вот и пасу свое дорогое чадо мужеского полу на просторах колониального Дома Гильяно, – вздыхала Анж. – Девочки – другое дело, им достаточно выйти замуж за кого-нибудь из семьи, чтобы получить все права.

За пределами Дома Гильяно Анж уже один раз выходила замуж за невероятно скучного человека, у которого от первого брака остались двое мальчишек. Но она так издергала этого мужчину требованиями о подарках, бриллиантах и мехах, а также столь явно изменяла ему со своим кузеном Андре де Кавальканти, что муж поспешил сбежать в неизвестном направлении.

– А какую рождественскую открытку я подписала этому неотесанному деревенщине! – говорила она, имея в виду своего первого мужа. – «Мужик, прими мои поздравления и пожелания новой шубы в Новом году!» И я получила новую шубу. Котиковое манто. Безумно роскошный мех!

Сдав пасынков в приют, Анжелин устроила судьбу с Андре, правда, этого повесу удалось приструнить только сообщением о внезапной беременности. До рождения сына они жили в маленьком городке, Андре работал на благо Дома Гильяно (Ада так и не поняла, чем именно он занимался), а с женой постоянно ругался из-за ее неумеренных запросов.

– Бриллиантов тебе мало? – кричал он, размахивая бокалом виски и щедро орошая напитком пол вокруг себя. – А на какие шиши, позволь, я тебе достану бриллианты? Кто оплатил тебе дурацкий ремонт? Ручки дверные бриллиантовые ты за чей счет поставила? Вот теперь открути их, возьми в руки и ходи!

Элен находила новую подругу Ады вульгарной, Марк считал, что Анж просто отвратительна, но Аде нравилась эта женщина. С ней было весело. С остальными дамами Дома Гильяно ей не удалось наладить отношения. Истинные женщины – фонтан женских гормонов, непредсказуемы, как стая обезьян. Они добиваются твоей дружбы, выведывают твои секреты, уводят твоего парня и напоследок втыкают нож сарказма в твою спину. Сначала они скорбят вместе с тобой, потом тебя оскорбляют. Они хитры, вероломны, прикидываются воспитанными и тонкими. Анж не прикидывалась. Она была как на ладони. Грубая, насмешливая, неуравновешенная. Алкоголь же приводил ее в состояние какого-то мистического откровения, будто ей в напитки по капле подливали настойку опиума:

– Ты думаешь, Дом Гильяно – обычный дом? Особняк на берегу океана? Чушь! Не просто дом, а существо архитектурной формы жизни! – И она откинулась на пестрые подушки, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Ада сделала удивленное лицо. Анж была довольна. – Здесь происходят странные вещи. Очень странные. Настолько странные, что эти вещи все предпочитают не замечать. Разум не в силах объяснить, что здесь творится. У этого дома есть имя. А мы все только принадлежим ему. Он строит себя из нас, как из кирпичей. Он дышит, он перемещается вместе с нами по свету. Но не мы нужны ему. Мы – так… стены, полы и потолки, нечто неодушевленное, а ему нужна душа. Душа Гильяно. Ему нужна сила. Ему нужны чудеса. Но сила и чудеса ушли из этого дома. Представляешь, раньше под этой крышей не старели. Да-да… Старость не наступала в Доме Гильяно. И был смысл в том, что все эти тупоголовые мамаши сидели в Доме, – они же хотели сохранить молодость. Ха-ха, некоторые даже верят, что прежние времена вернутся. Не слушай меня – вранье полное, когда напьюсь, хочется кого-нибудь одурачить. Вот погоди, услышишь еще сказки из Книги!

Неудивительно, что ни Марк, ни Элен не выдерживали ее театра.

* * *

Ада помнила, что положила таблетки в сумку. Их ведь нужно принимать регулярно. Она все перерыла. Безрезультатно. То ли она их потеряла, то ли их кто-то стащил. Завтра она сходит в аптеку.

Анжелин ее просветила – контрацепция в Доме Гильяно под запретом!

– А как поддерживать постоянное количество слуг? Чужих в дом не допускают. Прислуживают, как правило, дети. Вот и подумай, откуда они берутся, – задала ей задачку Анжелин. – Служители изымают все презервативы, все таблетки после первой же ночи, которую проводят гости в Доме Гильяно.

– Они роются в вещах?

– И в карманах, – подтвердила Анж. – Как только мы с Андре не прятали презервативы! Никогда не удавалось оставаться их владельцами дольше суток. Правда, иногда можно отыскать парочку в мусорном ведре на кухне. Но представь, что скажет дон Гильяно, когда ему донесут, что ты прокралась на кухню и рылась в помойке?! А Служители ему донесут, ведь он – главный гарант продолжения рода Гильяно! Позор, да и только. Знаешь, сколько детей у дона Марко? Дочь от законной супруги и трое от секретарши. А сколько от остальных женщин Дома Гильяно, я уже и со счета сбилась! Ведь по Закону дон Гильяно может спать с любой женщиной в Доме и любая может родить от него ребенка.

– Возмутительный закон!

– Крайне возмутительный! – согласилась Анж. – Эти доны такие развратники! И тебя он не обойдет своим вниманием, дорогуша. Спорим, он уже на тебя облизывается. Совет на будущее: если планируешь стать принадлежностью Дома Гильяно, постарайся как можно быстрее забеременеть, беременных женщин дон не трогает и молодых мамаш тоже. Но если ты и после родов сохранишь столь же великолепную фигуру, познакомишься с ним очень близко.

– К тебе он приходил?

– Посещал меня дважды, пока я не забеременела Альфи, – скользнула по опасной теме Анжелин, и тут же выражение тревоги за судьбу Ады вновь возникло на ее лице. – И еще один момент: дону Гильяно ты не имеешь права отказать, не то что всем остальным.

«Никто не знает, где находится спальня дона Гильяно. Он всегда бодрствует, и никто не знает, когда он спит. На ночь он выбирает себе спутницу. И всегда покидает ее спальню до рассвета».

Женщины Дома Гильяно имели право отказаться от близости без объяснения причин. Никто их за это не наказывал, их слово было законом, и отказ не обсуждался. Приятно осознавать, что выбор зависит от тебя. И Ада не отказала Марку, когда он по примеру остальных мужчин в холле опустился перед ней на одно колено и произнес: «Марк Вайнер приглашает синьорину Аду провести с ним ночь под сводами Дома Гильяно. И пусть никто не знает, что творится за закрытыми дверями». Она шепнула: «Согласна», хотя могла бы отрицательно покачать головой, протянула ему левую руку с кольцом. И он, по обычаю Дома, коснулся лбом тыльной стороны ее ладони.

Некоторые женщины жалуются на отсутствие прелюдии. Мол, не успевают возбудиться, мужчины слишком спешат. Им бы в постель к Марку Вайнеру – интересно, сколько бы они продержались, перед тем как рвануть обратно к своим мужьям-скорострелам? Марк Вайнер… вот уж кто не спешит, а продлевает прелюдию часами. Ада готова была взвыть, грязно ругаться и кричать: «Да засади, в конце концов, ты, сукин сын!» Он не любил передавать инициативу, как правило, ее выступление было лишь частью его грандиозного спектакля. И все-то он делал правильно, и дрожь возбуждения пробегала по телу, и было приятно, и тысячи женщин молились бы на него… но после Ашера ей было нужно другое. Чтобы сильный мужчина без разговоров и околичностей сжимал ее в объятиях, чтобы чувствовать его тяжесть, подчиняться его бешеному ритму. А не стонать и умолять Марка: «Ну, пожалуйста, войди в меня!» – его еще не один час приходилось уговаривать. Каждый раз она чувствовала себя марафонцем, который бежит и бежит, а финиша не видно. Ему был присущ какой-то сладострастный садизм, без всякой там жестокости. Он любил смотреть, как она изнемогает от его ласк, которые ни к чему не приводят, а когда приводят, то, как правило, к этому моменту все эмоции настолько перегорели, что она нечеловеческим усилием воли заставляла себя не спать.

А еще он любил рассказывать, предвосхищать «удовольствие», которое ее ждет, стоит ночи опуститься на город. И в ресторане мог не меньше часа или даже двух расписывать, как все будет происходить в спальне. Уже одни его слова набивали оскомину, а потом (сюрприз, сюрприз!) повторялись в точности до жеста. «Да что с тобой такое! – хотелось долбануть его кулаком. – Это я уже знаю. Давай придумаем что-нибудь еще!» Но молчала, ведь любую попытку спонтанной импровизации он воспринимал как личное оскорбление.

Не беда, если бы он реализовывал свои фантазии утром или днем, но в светлое время суток у него находились сотни дел и никогда не было времени для секса. Утехи он неизменно приберегал на ночь. А ведь ночью иногда хочется всего лишь пять минут близости, чтобы сбросить напряжение, расслабиться и уснуть. Но с Марком сон мог не прийти до рассвета. Поэтому сто раз подумаешь, прежде чем соблазнять его и начинать всю эту волынку.

Ну а в остальном – клад, а не мужчина. Вежливый, предупредительный, ненавязчивый. С ним можно с легкостью прожить годы.

– Тебе не кажется, что наш роман изначально был слишком предсказуем? – спросил ее Марк. Ада напряглась – ничего хорошего не сулят такие разговоры. – Познакомились на выставке, начали встречаться… И у меня возникает вполне законный вопрос: почему я? Тем более когда ты плачешь в Мемориальной гостиной. Там есть кто-то, с кем ты была знакома? Вас связывали сильные чувства? Длительные отношения? Скажи мне, что я о тебе не знаю?

«Вот оно, признайся, – подзуживал внутренний голос. – Самое время».

Но снова навалилась слабость, охватило безволие. Придется выслушивать упреки, что-то решать, скандал накануне семейного праздника – позор.

– Кто тебе рассказал? – вскинулась она. А ведь можно было поломать комедию: «Я? Плачу? В Мемориальной гостиной? Ты меня с кем-то спутал…» Но у Ады были свои правила. Если хочешь что-то скрыть – будь искренней.

– Твоя болтливая подруга Анжелин. Она сказала это, желая подчеркнуть твою чувствительность. Согласен, гостиная – скорбное место, но никто не плачет по чужим мертвецам. Если этот кто-то в своем уме и ничего не скрывает.

Аду тянуло в Мемориальную гостиную, там был спрятан ее магнит, и она плакала, глядя на его фотографию.

– Это не из-за кого-то… В Мемориальной гостиной я плачу, потому что у этих людей есть семья, даже после смерти у них есть семья, и они остаются в семье. У меня не было семьи и дома не было. Мою фотографию не станут так хранить после моей смерти.

И Марк посмотрел на нее, как смотрел только Марк. Он вырос без отца, он боготворил его и ненавидел, и ничего не мог сделать, чтобы отец им гордился или хотя бы просто пришел на обед.

– У тебя будет семья, я тебе обещаю. Она уже у тебя есть.

И все-таки он был хорошим человеком, этот Марк Вайнер. Будь он настоящим Гильяно, у него не осталось бы шансов стать хорошим.

* * *

Глянцевые улыбки на фотографиях в Мемориальной гостиной сияют безмятежностью. Эти люди улыбаются, потому что еще никогда не умирали по-настоящему. Но им пришлось умереть, на память остались лишь фотографии. Теперь в Доме Гильяно умирали не только те, кто должен был уйти. Уходили не только те, кто засыпал с улыбкой на губах, чтобы вновь проснуться в новом теле. Уходили самые сильные, самые живые, самые счастливые мальчики и девочки Дома Гильяно. Смерть забирала лучших.

Когда-то Дом Гильяно действительно был самым желанным местом на свете. До тех пор, пока Дом не посетили болезни, а затем и смерть. Могущество Дома Гильяно обеспечивали лилу – сгорбленные дети-старички с сапфировыми глазами и с серебряными волосами. Их называли «драгоценностью Дома Гильяно». Их никогда не рождалось много, но всегда было достаточно. Лишь перед тем как один дон сменялся другим, лилу становилось меньше. И это был знак для правящего дона Гильяно, что настала пора уходить.

Лилу обеспечивали домочадцев Гильяно вечной жизнью без болезней, без тревог и без боли. Они выполняли еще десятки различных мелких поручений, чтобы сделать пребывание Гильяно на Земле более счастливым, они приносили удачу, надували ветром паруса кораблей, ослабляли противника в битвах, копили богатства и открывали места залежей золота и драгоценных камней.

С помощью лилу Гильяно могли выполнять свою миссию на Земле. Они владели Великими Таблицами МЕ, которые раскрывали секрет всего сущего в этой Вселенной. Эти Таблицы хранились в Доме. И без вечной жизни Стражам Дома, хранителям Таблиц, трудно было бы держать Вселенную под контролем, многое бы ускользало от их внимания, что-то бы неизменно забывалось. Ведь эта Вселенная была царством сна, глубокого, почти беспробудного. С исчезновением лилу миссия Стражей оказалась под угрозой.

Лучшие из Лучших ушли, но сила их волшебства, накопленная под сводами Дома, затухала медленно, как свет погасшей звезды, который еще долго виден с Земли. Казалось, ничто в Доме не изменилось. По-прежнему прибывают гости, завтрак накрывают на террасе, по вечерам пьют коктейли и провожают закат. Но вечность, вечно юная вечность, начала умирать. Запах разложения, гнили чувствовался повсюду, его не могли заглушить благовония и терпкие масла. Дом умирал. Медленно, как корабль с пробоиной в боку, он клонился на сторону, наполняясь горькой водой. Его стены впитали слезы, стенания над больными, над умирающими. Дом пропитался ядовитыми испарениями скорби и отчаяния.

Здесь по-прежнему радушно встречали гостей – далекие по родству семьи, которые пока не заслужили право жить в Доме, и новых настоящих людей, которых разыскали Смотрители в серой биомассе человечества. Но каждый праздник теперь был омрачен скорым расставанием, семьи Дома Гильяно знали, что, возможно, видятся в последний раз, и тем ценнее для них были эти встречи.

Глава 6. Сапфиры дарят, когда возвращаются…

Лето наступало на Флоренцию, как полчище варваров. Улицы плавились под тосканским солнцем. Потные толпы туристов роились у стен дворцов, перемещались за экскурсоводами, как неуклюжие гигантские насекомые с десятками разновеликих ног.

В воскресенье за ужином Ашер предупредил Аду:

– В пятницу – ежегодный прием у князя ди Конти.

Она с интересом уставилась на его бокал с вином. Всегда ее удивляло, как ему удается не оставлять мутных отпечатков пальцев на стекле? У Ашера много необычных талантов. Вот один из них. Совершенно непонятно, как он этого достигает… Разве что подушечки пальцев стирает пемзой до гладкости морской гальки.

– Ты идешь? – уточнила она. – На всю ночь?

Свободная ночь пятницы – подарок, о котором трудно даже мечтать. Успей она обзавестись друзьями во Флоренции, оторвалась бы по полной. С другой стороны, прикидывала Ада, можно и одной сходить в ночной клуб, она не неженка. Устала безвылазно торчать на вилле, культурные походы не в счет, как не идут в зачет и визиты к маникюрше. Но Ашер наверняка приставит к ней охрану, одного из своих мордоворотов размером с солидный шкаф на львиных лапах и с головой – пустой, как антресоль. А под конвоем не погуляешь.

– Мы идем вместе, – оторвал ее от планов пятничной вольницы Ашер.

Ада поперхнулась. Ашер не брал ее с собой «в свет». Они ходили в театры, в музеи, но всегда вдвоем и без повода. Там ни с кем не приходилось знакомиться.

И от внезапно нахлынувшей нервной горячки она выпила бокал до дна, выхлебала досуха. Заметила, что рука у нее дрожит, когда ставила бокал на стол. Спросила осторожно, будто шла на цыпочках:

– И как же ты представишь меня своим друзьям? Как случайную любовницу?

Ашер остался невозмутимым:

– Как свою девушку. Или ты против?

Ада заерзала, спрятала руки под себя – детский жест, с которым она боролась, а он «вылезал» всегда в самый неподходящий момент.

– Но мне нечего надеть… – сморозила Ада, а ведь хотела принять новость с достоинством, не каждый же день Ашер Гильяно называет тебя своей девушкой. И вот… все испортила.

– Купи что хочешь.

«Купи! Да для таких приемов платья шьют!» – чуть не крикнула она, но вовремя сдержалась. Ведь главное не это, правда? «Не забывай о главном, – одернула она себя. – Я его девушка. Значит, я выиграла. Можно себя поздравить». Если, конечно, на языке Ашера эти слова означали то же самое, что под ними подразумевают обычные люди.

В любом случае, девушка Ашера Гильяно не может появиться на приеме у князя в затрапезном платьице. Она что-нибудь придумает. Вот только драгоценности неоткуда взять. Может, напрокат? Или одолжить у кого-нибудь?

Она поделилась своими мыслями с Ашером.

– Что? – Возмущение в голосе Ашера поднялось, как ураган.

Ада подумала, что он посчитал ее меркантильной особой с большими запросами, поэтому поторопилась объяснить:

– Все женщины будут в бриллиантах. Не могу же я, как Золушка… – Она не договорила. Не станет она выпрашивать. Не хочет – не надо.

– Но Золушке больше всех повезло, – резонно возразил он. – Что же касается драгоценностей, завтра выберем что-нибудь. Брать напрокат?! Гильяно никогда ничего не берут напрокат.

Она и подумать не могла, что выбирать ей придется самой. Раньше Ада в руках даже дорогой бижутерии не держала. Так, дешевые побрякушки: пластиковые серьги-кольца и стеклянные бусы.

* * *

Глубокие кресла в ювелирных салонах обхватывают тебя со всех сторон, как бархатные медведи. Стоит сесть в такое кресло, провалиться до основания земли, как тебе уже никуда не хочется спешить. Хочется пить шампанское, сглатывая праздничные пузырьки. Покачивать ногой-маятником и делать вид, что придирчиво выбираешь украшения.

Девицы-консультанты, как змеи – хранительницы сокровищ, ползут к тебе, сгибаясь пополам. Они еле слышно пришептывают, объясняя достоинства колье и серег, словно боятся разбудить спящих в камнях джиннов – настоящих владельцев драгоценностей.

Аду и Ашера знакомили с ювелирами – мужчинами, потерявшими счет времени. Для этих ребят с линзой вместо одного глаза миллиарды лет существования Вселенной укладывались в спрессованные давлением слои углерода. Ювелиры рассеянно водили взглядом по сторонам, выискивая изъяны в реальности, ее черные, слепые точки. Они не сразу протягивали руку и не всегда ловко ловили твою ладонь, раскрытую для рукопожатия или расслабленно поданную для поцелуя. Они сомневались в себе, в окружавшей действительности, в людях видели тайных агентов, единственное, что они твердо знали, так это настоящую цену происходящему.

По мнению персонала, Аде шло все, что бы она ни примерила. Перед ней лебезили, расстилались ковром. Хвалили ее запястья, шею, ее лоб и глаза. Украшения подходили «к тонким линиям вашей фигуры», «к цвету ваших глаз», «к вашим прекрасным волосам». Аду уводили, наряжали, как наложницу султана, но не торопили с выбором. А она прятала глаза, бормотала, что «еще не определилась» и ей «надо подумать».

А что тут думать? Простая завязь бриллиантов делает тебя красивее в десятки раз, пускает огни, притягивает взгляд, набавляет тебе цену. На любом аукционе ты уже привлекательный лот, за тебя торгуются, вспархивают в воздух таблички, как отметки глубины посреди океана благосостояния.

Ашер был спокоен, он пил виски, который подносили ему с поклоном, безо льда, ведь здесь уже знали, какой напиток предпочитает Ашер Гильяно, и даже не пытались соблазнить его шампанским или минеральной водой. Он не вмешивался в процесс выбора, но наблюдал за происходящим зорко, как ястреб.

На улице, разгоряченная плотью роскоши, ее радужным блеском, Ада решила охладиться мороженым джелато.

– Я не виновата, – оправдывалась она, хотя Ашер не упрекнул ее ни единым словом, – мне не нравится. Что я могу поделать? Все очень красивое, но в каждом украшении что-то не то… – Она силилась объяснить свои ощущения, но не могла. В отчаянии развела руками и испачкала мороженым встречного пожилого синьора.

– Gracie, – рассмеялся тот, поймав ее смущенную улыбку.

Так они дошли до Понте-Веккьо. К счастью, этот старый мост с домами-лавками пощадили нацисты. Еще в Средневековье мост был поделен на 38 участков, арендная плата за которые вносилась в городскую казну, здесь торговали мясом и зеленью, пока великого герцога, чей дворец находился рядом, не начал смущать запах разложения и гнили, ведь холодильников в XVI веке еще не изобрели. Специальным указом кровавых дел мастеров, разрубающих туши с нескольких ударов, заменили ювелирами. Кровь жертв превратилась в камень и подавалась отныне под видом рубинов.

С некоторых пор Понте-Веккьо стал походить на барахолку, где туристы выбирали колечки на память, а бриллианты продавали, как семечки.

– Присмотрись, – предложил Ашер. – Не обращай внимания на витрины, все самое ценное торговцы не держат на виду.

Она заглянула в пару лавочек, там ее встретили любезные азиатки в деловых брючных костюмах, они имели представление об ассортименте, но Аде нужно было нечто большее.

Они шли через мост и были уже на середине, когда Ада вздрогнула и остановилась. Будто во внезапно сгустившихся сумерках мимо нее прошла девушка в бархатном платье со свертком в руках. Деревянный ящик с монограммой на крышке, завернутый в шаль. Картинка мелькнула перед внутренним взором, оставалось только догадываться, что это было. Галлюцинация? Призрак? Солнце пекло голову, был разгар дня. И туристы, как стаи ярких тропических птиц, перелетали от одного дома к другому, толклись, гомонили, вытягивали шеи и пихали друг друга под ребра. Кого-то дернули за волосы, у кого-то стащили кошелек.

Ада уставилась на фасад с запертой витриной. Мощная дверь, в которую можно пройти, лишь согнувшись, кованые лилии – украшение деревянного «колпака», надежно скрывающего витрину.

– Мне надо сюда. А здесь закрыто, – жалобно обратилась она к Ашеру. Но тут же заметила прямоугольник металла с гравировкой, надежно привинченный к двери. Адрес.

Магазинчик по указанному адресу больше походил на склад ненужных вещей: антикварной мебели, статуэток, побрякушек, попадались даже морские раковины и сушеные черепахи. А под стеклом прилавка были чинно разложены украшения. Ашер остался у входа рассматривать модели кораблей, свисавшие на нитках с потолка. Ада же повела с хозяином, синьором Стефано, долгий разговор за крохотной чашкой кофе: о погоде, о туристах, об экономике, о том, как идет торговля, и вообще, как обстоят дела со времен правления Медичи.

После опыта с чтением текстов на латинском и древнегреческом итальянский язык перестал быть для Ады тайной. «Итальянский – всего лишь испорченная латынь», – как-то обмолвился Ашер. Она начала улавливать в певучей речи на улицах, в кафе знакомые корни и слоги. Слова вдруг стали понятны, смысл фраз – очевиден. Но ведь одно дело понимать, другое – говорить. Ада сомневалась, что сможет внятно произнести хоть что-то. Но вдруг Ашер задал ей вопрос, и она машинально ответила. И больше в разговоре с ней он не переходил на русский.

Ада вместе с хозяином лавочки за время оживленной беседы выяснили, что итальянская экономика ни к черту и катится в бездну, политики – полные профаны, туристов мало, и все они наглые скупердяи, то ли дело в прежние времена…

Наконец речь зашла о драгоценностях. И снова Ада согласилась, что нынешние мастера никуда не годятся, штампуют жалкие подделки, камни уже не той чистоты и изумруды мелкие. А современные изделия из платины вызывают тягостное ощущение, будто гнилые зубы в перекошенном рту старика начистили до блеска.

Синьор Стефано начал выкладывать на бархатную подставку свои сокровища. Ада хвалила, прижимала руки к сердцу, но просила показать ей что-нибудь другое, и над каждым украшением театр повторялся. Ашер понял, что она ведет игру, и переместился ближе, теперь он изучал анатомию сушеных черепах в стеклянных банках.

И когда все было перещупано, перемерено, а глаз уже отказывался воспринимать блеск, синьор Стефано задал коварный вопрос:

– Что именно вы ищете?

– Даже не знаю, – честно призналась она. – Ящик розового дерева, такой потертый, что, кажется, насквозь просвечивает. На крышке инициалы… – Она прищурилась, пытаясь через слои пространства-времени разглядеть надпись. – К, или А, или V.

– А год?

– Год? – Ада растерялась. И как напоминание, в памяти снова мелькнул силуэт девушки. – Ужасно старомодное платье, – пробормотала она. – Средневековье? – пожала плечами и беспомощно улыбнулась.

– Тогда такой вещице место в музее, – резонно предположил синьор Стефано, но глаза его оставались серьезными. Средневековье! Разве с тех пор что-то могло сохраниться? Пережить войны, потопы, оккупацию, погромы, реконструкции? – Синьор Гильяно! – взмолился хозяин лавочки. Оказывается, и здесь Ашера знали, хотя и не спешили заявлять о своем знакомстве. – Объясните своей прекрасной спутнице, почему у меня не может быть той вещи, о которой она спрашивает.

– Средневековье для меня не такая уж и древность, – откликнулся Ашер. – А этой черепашке не меньше двухсот. – Он показал на стеклянный куб, в котором застыла плывущая в вечность черепаха.

– Посмотрим, что я могу для вас сделать, – туманно произнес хозяин и скрылся в глубинах магазина.

Когда синьор Стефано поставил перед ней тот самый ящик розового дерева, у Ады сердце подпрыгнуло до горла – так велика была радость узнавания. Синьор Стефано осторожно обеими руками приподнял крышку. Сапфиры в черненом серебре, будто затуманенные дыханием, как сквозь иней, мягко мерцали.

– Мой прапрапрапрадед был первым, кто приобрел ожерелье. Его много раз перепродавали, но оно всегда возвращалось в нашу семью. Иногда новые владельцы умоляли его забрать, говорили, что ожерелье проклято и притягивает несчастья. Мой долг вас предупредить. Никто не знает, чьи инициалы на крышке. Говорят, ожерелье принадлежало бессмертной принцессе с Зеленого острова, она и наложила проклятие, когда голландские завоеватели отняли у нее драгоценность. Но считается, что проклятие будет разрушено, если украшение попадет в руки сильной женщины, той, кто сумеет победить зло.

– Сколько? – спросила Ада и замерла, ожидая, что сумма сейчас начнет множиться цифрами, круглиться нулями. Ашер, чего доброго, пожадничает…

– Возьмите. Синьор Гильяно потом рассчитается со мной. Не беспокойтесь. Позвольте, я заверну.

Когда они выходили из прохладного полумрака лавочки на свет, Ашер что-то пробормотал из сбегающих, липнущих спинами согласных.

– Что? – переспросила Ада.

– Сапфиры дарят, когда возвращаются…

– Откуда это? – наморщила лоб Ада. Фраза показалась ей знакомой. Смутно, весьма смутно… Может, рекламный слоган из модного журнала, ведь там рекламы – ровно половина тома?

– Из одной старинной сказки, – ответил Ашер.

* * *

Могучая чернявая маникюрша Роза с тонкими усиками над верхней губой выслушала сетования Ады на то, что платья, подходящего к светскому приему, у нее нет и, похоже, не будет, с сочувственным, но немного встревоженным лицом. Наконец, закончив обрабатывать ногти клиентки стеклянной пилочкой, спросила:

– А вам обязательно идти? Видите ли, князь… о нем ходят слухи… – Роза нерешительно прятала глаза, но в то же время страстно желала поделиться сплетнями. – Подозревали даже, что он – Флорентийский монстр. Его вызывали на допрос, представляете? А все из-за его увлечений… ммм… не совсем приличных. Говорят, он устраивает оргии у себя в особняке.

– Оргии? – Ада почувствовала себя так, будто у нее отобрали новогодний подарок и при этом пнули ногой в живот.

Вполне в духе Ашера пригласить ее участвовать в оргии. Вот почему наряд не важен. Конечно, он назовет тебя своей девушкой, а потом передаст по цепочке десятку незнакомцев – так будет и веселее, и унизительнее. Злость колючим ежом встала поперек горла, в глазах солоно защипало. Как, наверное, веселился Ашер, когда она так тщательно выбирала драгоценности! Она бы тоже посмеялась – невероятно забавно наблюдать, как девушка готовится идти на прием, а попадает на разнузданную вечеринку. «И почему ко мне вся грязь липнет?» – думала она, а щеки уже начинали пылать от стыда…

– Князь оправдывался тем, что все его гости – совершеннолетние и участвовали по собственному желанию. Ну вы понимаете, без принуждения. И кто может запретить богатому человеку развлекаться так, как он хочет, в компании своих друзей? Но согласитесь, распущенность – это мерзко. И ведь вся беда в том, что аппетиты в этом деле растут. Сегодня все спариваются по доброй воле, а завтра силком потащат девственницу на черный алтарь. Разумеется, речь не о вас. – И она бросила на Аду такой выразительный взгляд, что та почувствовала себя униженной. – Вы-то, слава богу, давно не девственница.

Разговоры с маникюршей сначала не заходили дальше обсуждения погоды и газетных новостей, но Ада стала часто у нее бывать, а маникюр так располагает к откровенной болтовне…

– На увлечения князя смотрели сквозь пальцы. Все-таки он старожил, – продолжала заговорщически шептать Роза. – Много земли в городе и окрестностях когда-то принадлежало его семье. Он остался последним из рода ди Конти, а мы чтим традиции. Но знаете, это убийство молодой пары случилось как раз на границе его владений. Недалеко отсюда. У женщины вырезали сердце. А у мужчины начисто отрезали его мужское хозяйство. Представляете? – Кисточка с каплей красного как кровь лака замерла в воздухе. Ада издала звук, выражавший что-то среднее между паническим ужасом и удивлением. Удовлетворенная реакцией, Роза вернулась к работе.

– Но, если хотите знать, я никогда не верила в то, что князь причастен к убийствам Монстра. Все-таки слишком хлипок он, наш князь, чтобы убивать. Ведь здесь не только гнилую душу нужно иметь, но и особую жестокость. Я думаю, Монстр – совсем другой человек. – И она снова посмотрела на Аду, будто той все и так известно. – Часом, ничего не замечали странного за синьором Гильяно?

– Странного? – спокойно переспросила Ада. В то время как мысли бурлили: «Странного?! Вы что, шутите? В нем нет ничего нормального. Он сплошная аномалия!»

– Не подумайте, я ничего такого не имею в виду. Просто люди болтают. Они всегда болтают, конечно. Но стоило синьору Гильяно поселиться у нас летом 1983-го, как по осени начались убийства! А раньше у нас всегда было спокойно. Помню, той осенью мы вечером и на улицу-то боялись выходить. Как чуть стемнеет – прятались, будто это мы преступники, а ведь честные люди и не какие-нибудь пришлые.

– Ашер – серийный убийца? – Ада улыбнулась, но тотчас нахмурилась. Ашер может быть разным. В том числе неудержимо жестоким в темноте спальни. – А ему тоже предъявляли обвинение?

– Нет, не предъявляли. Ходили к нему, расспрашивали… Но ведь не всегда тот, кому удается вывернуться, невиновен… Давно вы с ним знакомы?

– С осени.

Вместо сушилки для ногтей Роза включила обычный фен. Разговор сдуло ветром – фен гудел, как натрудивший спину шмель. Ада тревожно размышляла. Не может Ашер оказаться маньяком. Это все городские сплетни. Она бы не прожила с ним так долго, ее бы уже выудили из сточной флорентийской канавы. Впрочем, тогда даже не было смысла ехать во Флоренцию, в Питере достаточно мрачных рек и каналов – Мойка, Обводный, Черная речка.

Нет, он не убийца. Он сильный, и это пугает людей. Но если ты рядом с ним, то тебе не страшно. Да, он жестокий. Но мир вокруг еще более жесток. Ашер может защитить ее от мира. Только ведь ты понимаешь, – напомнила она себе, – это не будет длиться вечно. Еще месяц-два – и ты надоешь ему. А может, у тебя уже нет и месяца, счет идет на дни?

Она не станет отказываться от предложения побывать на приеме у князя или на княжеской оргии, оденется как подобает, выйдет в свет в сапфировом ожерелье – и пусть только кто-нибудь попробует прикоснуться к ней пальцем! Она будет настороже. И пусть Ашер думает, что Ада ни о чем не догадывается, а она тем временем подпортит ему сладостные планы на пятничный вечер. Правда, пока еще не знает, как именно это сделает. И Ада спросила у Розы адрес хорошей портнихи.

* * *

Закусив измерительную ленту покрепче и набрав в горсть булавок, портниха клялась, что сошьет шедевр всего за сутки. Бледно-синее платье вышло легким, как облако, сапфировое ожерелье смотрелось с ним роскошно. Ада не могла оторваться от своего отражения в зеркале, как и от мыслей о предстоящем приеме. Вдруг все гости будут в черных шелковых полумасках, на мраморных столах раскинутся обнаженные женские тела, и мужчины, не стесняясь, станут наслаждаться ими, как сочными фруктами: розоватыми половинками манго, томной сладостью спелого инжира…

Но тут же пришло воспоминание о чужих липких руках на теле, о разгоряченной мальчишеской возне, в общем-то невинной, если ты расслаблена и согласна, но превратившейся в пытку, если тебя принудили. Что, если количество потных рук множится, они терзают тебя, рвут каждый – к себе, тебя тыкают носом в «молнии» и пуговицы, бьют по щекам, дергают за волосы, забывая о том, что ты живой человек, что тебе больно. Ведь и Ашер каждую ночь, что проводит дома, забывает о том, что ей больно. Или помнит слишком хорошо?

Аде казалось, что ее жизнь пошла по кругу. Самое страшное, что с ней уже случилось, вернулось и мучает ее вновь, словно тогда она не выучила урок, поэтому все вернулось, и сейчас от нее требуется правильный ответ, которого у нее нет.

Какого черта терпеть издевательства от Ашера? Она ведь уже сдала экзамен на прочность, доказала, что не боится взглянуть в лицо своему главному страху. Она готова жить с этим кошмаром. Просто рассчитывала, что однажды страх спадет, как пелена, и она наконец увидит утро и небо без тревожно нависающей грозовой тучи. Да только страх по-прежнему был с ней, как прижившийся бродячий пес. Так какого черта? Но, точно завороженная, не могла уйти от Ашера.

«Или ты, или он», – повторяла Ада, стоя перед зеркалом. Не совсем понимая смысл фразы, она въедалась глазами в отражение своих зрачков. Черная дыра словно втягивала ее в безмолвие пустоты. Как та тьма, что каждую ночь жесткой ладонью накрывает ее спальню. И вдруг Ада поняла: в этой черной дыре ее вертит и крутит, ломает и корежит, и у нее уже нет сил выйти, нет возможности повернуть назад. Ее путь – только вперед, до тех пор пока сжимающее со всех сторон, безжалостное пространство не захочет с ней расстаться, не выплюнет ее с другой стороны. Она рождается. Рождается вновь. И в этом Ашер – ее главный помощник.

Она спустилась вниз, в гостиную, одетая и накрашенная, полностью готовая к приему у князя. Ашер смотрел на нее так, что Ада вдруг почувствовала себя как на костре. Ты стоишь, привязанная к столбу, ветер рвет на тебе и без того разодранное платье, треплет рыжие волосы, предвосхищая пламя на твоей голове, хоть огонь, настоящий огонь, еще даже не лижет босые ступни. Но ты уже чувствуешь запах гари, сизый дым поднимается от вязанок хвороста. Ты задохнешься раньше, чем почувствуешь настоящую боль. «Ты не сгоришь заживо, – шептала она себе, потому что знала все об этой пытке, – ты будешь гореть мертвой. Может, тебе и повезло в том, что ты умерла…»

Ада стряхнула наваждение. Она мысленно говорила с кем-то, кто был ею и в то же время другой женщиной.

– Что с тобой? – спросил Ашер.

– Голова закружилась, – соврала она, направляясь к выходу.

Дом князя встретил их по-светски чинно. Позолоченная толпа гостей пила вино, шушукалась и раскачивалась в такт заунывному пиликанью струнного квартета. Тонкие каблуки впивались в мозаики на мраморном полу. Персонажи настенных фресок в молитве возводили глаза к выцветшему небу, лишь бы не видеть царящей вокруг суеты.

Явных признаков предстоящей оргии не наблюдалось. Князь ди Конти оказался сморщенным, как изюм, старичком. Трудно было представить, что он способен на лихие эротические игры. Сухими губами он по-старомодному клюнул Аду в протянутую для приветствия руку.

– Ба, Ашер! Наконец-то вы перестали быть затворником и решились кого-то признать своей девушкой. Поздравляю. Поздравляю. Может, в скором времени вы представите нам вашу жену? О, надеюсь, – он повернулся к Аде, – именно вы ею станете, дорогая.

– Не торопите меня, князь, – умерил его восторги Ашер.

– Жаль, откровенно жаль. – Личико князя еще больше скукожилось. – В моем распоряжении не так уж много времени, не заставляйте меня ждать слишком долго.

– Оставлю тебя. Развлекайся, – сказал ей Ашер.

Этакой подлости она от него не ожидала. Но не станешь же цепляться за спутника, как за спасательный круг. Ада лишь кивнула. Она найдет себе собеседника по душе. Тем более, прослышав о том, что она девушка Ашера Гильяно, с ней, казалось, хотели познакомиться и поговорить все приглашенные.

Ада давно поняла, что вести светские разговоры труда не составляет. Если ты хороша собой, достаточно внимательно смотреть на собеседника, а уж он сам решит, что ему приятнее: просвещать тебя или думать, что говорит с ценительницей. Мы лишь те, кого хотят видеть в нас другие.

– Что вы думаете о ван Виссеме? – спросил ее пузатик в едва сходящемся на круглом животе жилете.

Ада мысленно пробежала весь список имен тех, кому ее уже представили. Голландцев не наблюдалось, в основном итальянские и французские фамилии.

Она сделала вид, что из-за музыки не расслышала вопроса:

– Простите?

– О Йозефе ван Виссеме, композиторе, его пьесу исполняют.

Похоронное восточное треньканье, как ей показалось вначале, под воздействием шампанского вдруг преобразилось. Оно больше не казалось заунывным и назойливым. И Ада даже начала улавливать щемящую прелесть сочинения. «Это ведь о пустыне, – почему-то подумалось ей. – О пустыне, где полно песка, но каждая песчинка ужасно одинока. О пустыне, где веет ветер, но не приносит облегчения. Ветер переносит песок с места на место, но пустыня остается прежней. Эта музыка о пустыне, где все мы находимся».

Но ответила с легкой улыбкой:

– Немного однообразно.

– В этом весь ван Виссем, – многозначительно поднял бокал с шампанским пузатик.

И вдруг тон шума толпы поднялся выше, дамы засуетились, заоглядывались, мужчины приосанились, выпрямили скрюченные цивилизацией спины. А всего-то шороху, что появился новый гость. Ада заметила его краем глаза и повернулась, чтобы рассмотреть. Она сразу поняла, что этот гость – родственник Ашера Гильяно. Они выглядели как единокровные братья – тот же высокий рост, жесткий, как в скале вырубленный, профиль, темные вьющиеся волосы. В действительности Страж Винсент Гильяно был далек от Ашера по крови, но эти нюансы имели значение лишь в Доме Гильяно.

Винсент и Ашер не обменялись рукопожатием – они не хотели, чтобы дон Гильяно узнал об их встрече. Даже черная кожаная перчатка на правой руке Винсента не могла служить препятствием для передачи информации. Дон Марко был связан с каждым членом семьи. Он чувствовал «своих мальчиков» на расстоянии. Ашер Гильяно получил его отцовское проклятие, а значит, никто из Дома не смел приближаться к нему. Но то, что раньше не обсуждалось и почиталось как отцовское нерушимое слово, в современном мире потеряло безоговорочную власть. Крайне редко, но Ашер все же виделся с кем-нибудь из семьи. Наверняка дон знал об этих встречах, но смотрел сквозь пальцы. У Дома Гильяно проблемы были посерьезнее, чем тревога о том, что наказание Ашера Гильяно исполняется не так уж строго.

Гильяно не сказали ни слова, несколько взглядов – и они отлично поняли друг друга. Все заметили, что Винсент и Ашер исчезли из зала, вышли в одну из боковых дверей. Толпа гостей точно вздохнула свободнее, задвигалась, зашуршала. Аде показалось, что официальная часть вечера закончилась, теперь все смогут повеселиться, даже струнный квартет закончил пилить по нервам и разошелся на перекур.

Туалетная комната на первом этаже, размером чуть меньше зала для приемов, была разделена на зоны арками. Мраморный пол, мраморные стены, медные краны-загогулины. В воздухе запах клубники и сладкого табака. Ада хотела здесь спрятаться, перевести дух, подумать. Но на банкетке сидела девица, платье обтягивало ее худую спину, как перчатка, был виден каждый позвонок. Девица курила аномально длинную сигарету (без мундштука), игнорируя хрустальную пепельницу, стряхивала пепел на поднос со свернутыми в трубки полотенцами.

Ада сделала вид, что поправляет макияж у мутного зеркала в резной раме. Возможно, это зеркало видело всех членов княжеской семьи ди Конти, а может, их призраки еще жили в мире зазеркалья. Пытаясь поймать свое отражение в неровной поверхности, она то отступала назад, то наклонялась ближе к зеркалу. Девица обернулась к ней и, прищурившись, едко спросила:

– Вывез тебя на бал?

Ада промолчала. Не цапаться же с первой встречной дурочкой.

– Вывел в люди?

Снова молчание.

– Эй, да ты говорить умеешь?

– Что тебе нужно? – Ада отметила, что тон выбрала верный: немного усталый, чуть раздраженный.

– Хочу познакомиться с новой подстилкой синьора Гильяно. Будешь? – По мраморной столешнице к Аде заскользил серебряный портсигар, на крышке плясали сатиры среди цветущих ветвей, а маленький Амур ел яблоко, забыв про лук и стрелы.

Ада толкнула портсигар обратно:

– Не курю.

– Правда? – искренне восхитилась девица. – Ну, даешь! Как же ты справляешься? Чем снимаешь стресс? Ведь ОН, – она округлила глаза, – ужасный извращенец.

– Бывают и хуже.

– О, а ты, я вижу, опытная особа. И как оно?

– По-разному.

Девица покачала головой, мол, меня не обманешь:

– Я-то сначала думала, что это игры такие, ну садомазо. Но ведь удовольствия никакого, одно мучение. Наконец до меня дошло – он просто садист, каких мало.

– И что? Ушла? – Ада усмехнулась.

Девица врать не стала, пустила дым вверх по стене:

– Мне казалось, что он убивает меня каждую ночь, а утром я чудом воскресаю – и то лишь потому, что его не оказывается рядом. А если он хоть раз уснет в моей постели, я уже не проснусь.

– Бред! – фыркнула Ада.

– Бред? – Девица сощурила зеленые, как у змия, глаза. Она и впрямь походила на золотую змейку в своем сверкающем ламе[2]. – Многие его подчиненные понятия не имеют, как он выглядит, узнают его только по костюму и отсутствию часов на руке. Ты не замечала у себя провалы в памяти?

Ада задумалась: «Провалы в памяти? Как их отыскать?»

– Или в твоей голове так пусто, что она – сплошной провал? – издевалась девица. – Ты даже понятия не имеешь, с кем спишь. Скоро окажешься на улице с пустыми карманами. Его любимый трюк. Можешь проверить. Душка князь куда лучше, ты присмотрись к нему.

– Мне советы не нужны.

– Правда? А мне кажется, не помешают. Похоже, ты вообразила себя королевой. Ни одна у него долго не задерживается. А уходить надо было после первой ночи. Он как наркотик: понимаешь, что вреден, а отказаться уже не можешь. Теперь жди, пока он тебя не вышвырнет. А случится это тогда, когда ты меньше всего ожидаешь.

Ада собралась уходить. От откровений тощей стервы ей стало не по себе. Конечно, она знает, что у Ашера были и другие женщины до нее. Она знает: он расстанется с ней, как только ему надоест. Но разве это преступление – желать хоть чуточку особого внимания? И он ведь назвал ее своей девушкой. Вряд ли он говорил так о многих.

Девица всем корпусом повернулась к Аде, жадно потянулась к ней, платье натянулось как струна:

– Он ведь делает это с тобой в темноте? Всегда в темноте? Никогда при свете? Почему, как думаешь?

– Наверное, есть причины.

– Ха-ха. – Девица откинулась назад, с непониманием уставившись на Аду, будто сетуя на глупый ответ. – Неужели тебе не жаль, что он не любуется твоим телом? А может, у тебя плохая кожа, и ты счастлива, что он не замечает?

Ада уже взялась за ручку двери, когда услышала:

– Не вздумай влюбиться в него, будет еще хуже. Как-то мне надоел вечный мрак, я зажгла свечи – для романтики. Он потушил их все, кроме одной. И пообещал, что я это запомню. Смотри. – Аде ничего не оставалось, как обернуться. Девица стянула с левой руки длинную, выше локтя, перчатку. – Он выжег какой-то знак, свечой по живому. Думаешь, я хоть вскрикнула? Мне было так больно, что не передать. Но он пожелал, чтобы я молчала. Попробуй сопротивляться – увидишь, что это не ты решаешь не кричать от боли, а он мысленно приказывает тебе молчать. Словно некий повелитель в твоей голове. Прислушайся – ты поймешь, что он тобой управляет. И да, ту ночь я запомнила, зато поняла, что совершенно не помню все остальные. Конечно, он выгнал меня после этого. Зимой, под дождь. В одной сорочке.

Ада бесшумно прикрыла за собой дверь. Раздраженно хлопнуть – значит проявить слабость, показать, что тебя задевают откровения бывшей подружки Гильяно. Но в ее словах, наверное, была доля правды. Правда была и в том, что Ада не могла уйти от Ашера. Одна мысль об этом повергала ее в ужас. У этого липкого тошнотворного ужаса, который пропитывал пространство, был вкус и особый запах. Вкус скользких рыбьих внутренностей и запах сырой земли.

* * *

Стражи Таблиц МЕ почти не покидали Дом Гильяно. Раньше они часто выходили в мир, чтобы проверить последствия того, что написано в Таблицах. Но теперь лишь анализировали информацию, полученную от Адвокатов, Воинов и Смотрителей – тех, кто вынужден был покидать Дом Гильяно по долгу службы. В Доме время шло медленнее, а для Стража продолжительность жизни и память имели большое значение.

В малой библиотеке был сервирован поднос с закусками, бар приветливо открыт, графины полны, свет перебирал в гранях янтарную желтизну и бордовый бархат напитков. Похоже, князь ди Конти знал, что Гильяно понадобится уединение, и приказал создать подобающую атмосферу. Ашер тут же налил себе виски, сделал большой глоток, обернулся к Винсенту:

– Ты принес хотя бы одну Таблицу?

– Отличная шутка, Аш. Отличная шутка, – натянуто улыбнулся Винсент. – Вино из виноградников князя? Надо попробовать. – Он потянулся к графину.

Ашер предупредил:

– Ты будешь разочарован. Семья князя была искушена в накоплении богатств, но совершенно не смыслила в виноделии.

Винсент пригубил из бокала:

– Не самое большое разочарование. Так как твои дела, Аш?

– Неплохо, как видишь. Но я удивлен. Страж просит меня о встрече. Меня, изгнанного и проклятого. – Он щелкнул позолоченной гильотиной, обрезая сигару.

– Иногда приходится идти против правил, Аш. Мы надеемся на твою память. Ты помнишь все круги жизни.

– Моя память не такая уж крепкая штука, Винс. Здесь, в мире, ясность взгляда теряется очень быстро.

Винсент прошелся по комнате:

– Таблицы МЕ не работают.

– Что за ерунда? Как могут не работать ключи от этого мира? Он бы уже разлетелся на атомы.

– Они не работают, все, что мы пишем, не проявляется в мире. Или проявляется, но очень слабо. Люди упорно следуют по пути разрушения, по пути лилу. С тех пор как в Доме перестали рождаться Лучшие из Лучших, внешний мир прогрессирует в сторону этих уродцев очень быстро. Посмотри вокруг, Ашер, с тех пор как синеглазые ублюдки дали людям технологии, мало кто из простых смертных задумывается о душе. Целыми днями они изобретают искусственную реальность и все глубже в нее погружаются. Люди превращаются в бездушные машины. Становятся во всем похожи на лилу. Мир несется в пропасть. Все чаще рождаются дети, которые не могут ощутить связь со своей душой, она едва держится в них. Они чувствуют себя роботами, которые накапливают и перерабатывают информацию.

– Не скажи. Один из ваших проектов оценил даже я. Наркотик, напрямую воздействующий на душу. ЛСД.

– Ты пробовал? – Винсент постарался придать голосу полное безразличие, но сам жадно ловил ответ.

– Не настолько я жалок, Винс. Связь со своей душой я пока не теряю.

Винсент смущенно провел рукой по лицу:

– Провальный проект. Начались сильные искажения. Его быстро запретили. Люди бояться чувствовать свою душу. А ты что-нибудь улавливаешь из того, что происходит в Доме?

– Нет. Стена и тишина, – пояснил он Винсенту на языке знаков Стражей, чтобы тот лучше его понял.

– Проклятие действует. Иначе ты не был бы так спокоен.

– А что у вас происходит?

– В Доме умирают. Один за одним. УР.УШ.ДА.УР.

Смысл слова был так же ужасен, как и его звучание. Ашер опустил глаза. Самая страшная смерть. Когда тело перестает быть временным прибежищем души, а становится ее тюрьмой. Кара богов за продление человеческой жизни.

– Я сам стер знаки УР.УШ.ДА.УР с Таблиц. Вот этой рукой. – И Ашер поднял правую руку с бокалом виски. – Содрал кожу до крови, но стер.

– Ты стер. А стоило тебе уйти, они проступили заново, на прежнем месте. И я стираю их каждый день, а они появляются снова. Взгляни на мою руку. – Винсент стянул перчатку и протянул раскрытую ладонь Ашеру.

Сквозь остатки мяса просвечивали сухожилия и белели кости суставов. Но вид изуродованной руки не тронул Ашера:

– Ты стираешь? А почему не Аарон?

– Аарона больше нет.

И он показал Ашеру образ: человек в обрывках белья бежал к бассейну, приникал ртом к воде и пил, раздуваясь, увеличиваясь вдвое, втрое. Его начинало рвать кровавыми массами, кровь хлестала из ушей. Он вгрызался в край бассейна, вывихивая челюсть, грыз бетон, ломая зубы, а все потому, что не мог терпеть ту боль, которая раздирала его изнутри.

Аарон – Второй после Ашера Страж в Доме Гильяно. У Ашера дернулся угол рта:

– Неудивительно, что вы ничего не можете написать. Кто там остался? Ты – Третий, Четвертый и два Пятых.

– Никто из всего Дома не годится в Стражи, – поделился извечной головной болью Винсент. – Будь иначе, это тоже ничего бы не решило. Воспитать настоящего Стража сейчас нереально. У нас нет ни времени, ни крови. Без лилу наш срок ограничен.

– Ты предлагаешь мне вернуться?

– Это невозможно.

– Отчего же невозможно? Я полностью очищу память. Все равно этот мир не стоит того, чтобы я о нем помнил. Пусть только Марко возьмет назад свое проклятие.

– Он не возьмет его назад, – поспешил возразить Винсент и добавил, как будто это что-то объясняло: – Донна Кай умерла.

Это был сильный удар. Ашер любил свою мать. И она была одной из старейшин рода Гильяно. Но вслух сказал едкое:

– Выскочка Марко счастливо избавился от наследия дона Асада.

Винсент несогласно покачал головой:

– Ты напрасно так говоришь. Он не виноват, что дон Асад выбрал его в преемники. Марко делал то, что должно быть сделано. И ему повезло. Дону Гильяно нелегко далось решение о казни Шема. Или твоего изгнания. А у постели донны Кай он сидел днем и ночью.

Винсент не хотел показывать Ашеру посмертный образ донны Кай. К счастью, Страж не видел, как она умирала. Дон Гильяно никого не допустил к ней в спальню. Но Винс вместе со всей семьей стоял у ее гроба, провожая в последний раз. Ашер, как крючком, подцепил и поволок на свет картинку из памяти Винсента. Некогда прекрасное лицо как восковая маска, полысевший череп, ввалившиеся глазницы. Скрюченные пальцы раздирают горло. Руки так и не смогли разогнуть.

– Она звала меня?

Винсент и хотел бы соврать, но не мог:

– Да.

– Он даже не дал мне с ней попрощаться.

– Он всего лишь не нарушает своего слова.

Забытая сигара тлела в руке Ашера. Кай была его матерью, его близким другом, его первой любовью. Она поддерживала самые безумные проекты Ашера. Защищала его перед отцом, доном Асадом. Она сделала все, чтобы у Ашера и Шема было счастливое детство. Они вели себя как настоящие дети под ее крылом, хотя уже рождались несколько раз и столько же раз умирали. Теперь его одиночество сильнее, чем раньше.

Но Винсент вызвал его на встречу не для пустой болтовни и не для того, чтобы сообщить печальные новости:

– Какой ключ был на Таблицах, когда Гильяно заключали Завет с лилу? Ты должен помнить, Аш.

Ашер покачал головой и подумал, что Винсент напоминает ему голодного щенка, который ждет, что вот-вот ему бросят лакомый кусок.

– Ты был Первым учеником, дон Асад должен был передать тебе ключ, – настаивал Винсент.

Нет смысла скрывать от него. Хотя этот ключ – не его ума дело. И не Винсенту спрашивать о нем.

– Я помню ключ. Но ты же знаешь, прошлое нельзя повторить. Можно лишь вернуться в определенную точку, и от нее отсчет начнется заново. Будет соткана новая ткань времени. Дом Гильяно останется невредимым, а все, что вокруг него, – исчезнет и больше не появится.

Винсент и не надеялся, что уговорить Ашера будет просто:

– Ты сам только что заявил, что у тебя нет привязанности к этому миру, – заметил он и усмехнулся. Все знали, что Ашер привязан к миру, как никто другой.

Ашеру были неприятны насмешки Винса:

– Дон Марко никогда не приказывал мне использовать этот ключ.

Винсент скривился, будто ему на рану плеснули кислотой:

– Он жалел тебя. Он сочувствовал твоей утрате. Он верил, что ты сможешь все исправить.

– Он изменил мнение? Послал тебя за помощью? – Винсент сосредоточенно морщил лоб и молчал. – Знаешь, как это называется, Винс? Заговор.

– Оппозиция.

– Что случилось с последней оппозицией, Братством Аменти, в Доме помнят слишком хорошо.

– Дон Марко слаб. Он не способен принять верное решение. Кто-то должен сделать это за него. Ты можешь спасти Дом, передав ключ.

– Как ты хочешь, чтобы я передал тебе ключ, Винс? Диктовать вслух? Или наскоро набросать на салфетке? Даже при ментальной передаче он пойдет с искажениями. И потом… Колесо Времени не вращается лишь по одному желанию. Нужно поставить отметку. Разрушить цивилизацию. Запустить Великую Жатву. Освободить души. А это сброс на ноль. Даже те, кто добился многого, будут вынуждены начать все сначала. Не слишком ли большая цена за ваши ошибки, за вашу ложь? Ты хочешь принести этот мир в жертву Дому Гильяно.

Гримаса злобы молнией исказила лицо Винсента Гильяно. Но он тут же взял себя в руки. Лоб разгладился, будто только что рытвины-складки не вспахали его, как весеннее поле:

– Ашер, ты принес Дом Гильяно в жертву себе и своим интересам.

Но тот не желал выслушивать обвинения. Ашер знал, что виноват, но не поступил бы иначе, даже если бы мог. Он не оправдывался и перед отцом, доном Асадом, не оправдывался он и перед доном Марко. И подавно не станет ничего объяснять Винсенту. Он, Ашер, тоже делал то, что должно быть сделано. Просто ему не повезло.

– Дон Гильяно готов выбрать преемника. Он ждал слишком долго. Тебе все равно не удержать этот мир, Ашер. Но ты мог бы помочь нам, прежде чем исчезнешь под серпом Великой Жатвы.

Саркастичная улыбка искривила губы Ашера:

– Ты надеешься стать доном Гильяно, Винс?

– У меня столько же шансов, как у любого другого. Уж точно больше, чем у тебя.

Винс – мальчишка. Воображает, что сможет справиться с лилу. А ведь он не видел ни одного неприрученного лилу. Он даже не представляет, какими жестокими они могут быть. С Винса нужно было сбить спесь.

Ашер залпом допил виски и грохнул бокалом о неполированную поверхность стола XV века. От удара мелкие трещинки-морщинки побежали по волокнам высохшего от старости дерева.

– Ты уверен, что Дом Гильяно ждет то будущее, какое ты вообразил? Думаешь, что встретишь первого свободного лилу и заключишь с ним Завет? Или он просто так, ради удовольствия, отдаст тебе кровь? Для лилу нет прошлого и будущего, их родовая память простирается через время и пространство. Они будут знать, что мы не выполнили своей части Договора, и не станут подчиняться. Или у тебя есть иной дар, который можно им предложить?

– Мы умираем, Ашер! – сорвался на крик Винс. – Ты был Стражем! Стражем Таблиц МЕ и Дома Гильяно. Ты должен был защищать Дом. Вместо этого ты предал нас! И ради кого?

Не следовало произносить этих слов. Расслабленное безразличие на лице Ашера превратилось в хищный оскал:

– Осторожнее, Винс. Иначе ты рискуешь тоже никогда не вернуться в Дом Гильяно.

Винсент замолчал, кусая губы. Выпил воды. Судорожно пригладил волосы. В страшном сне он не мог представить, что однажды будет кричать на Ашера Гильяно.

– Прости, Аш. Я не хотел. Но тебе не может быть безразлична гибель Дома.

– Дом мне не безразличен. И я обещаю тебе, Винсент, что сделаю все возможное, чтобы спасти его. И если единственным шансом останется передать Стражам ключ, обещаю, я сделаю это. Но пока я вижу и другой выход.

– Ты видишь выход? – вскинулся Винс, и столько надежды прозвучало в его словах, что Ашер поморщился. – Поделись.

– Еще рано.

– Времени у нас немного. Мы не можем ждать. Каждый день я слышу стоны умирающих. Дом превратился в лазарет. В тебе нет жалости, Ашер. Даже к своей семье, даже к тем, кого ты любишь.

И в который раз Винс подумал, как считали многие в Доме, что именно Ашер, а не Марко должен был стать доном Гильяно. Даже изгнанный, проклятый, Ашер – и только он – в состоянии помочь Дому. Марко бессилен. Не сделал ли ошибку дон Асад, когда в Ночь Фортуны передал нож и кольцо Смотрителю Марко Шарпу?

Ашер Гильяно думал о том, что это его последняя жизнь, которую он проведет в полном сознании. В следующий раз он проснется беспомощным идиотом, который не будет знать себя и не будет помнить о Доме Гильяно. Он никогда не вернется в Дом, потому что забудет к нему дорогу. И с каждым сном его забытье будет лишь углубляться, ему никогда не вспомнить, что он был первым из людей, почти богом на этой земле.

Ашер не хотел смиряться со своей участью. Смирение было не в его характере, не в натуре Гильяно, не в его крови, которой он пока еще обладал. Он ждал одного-единственного шанса, он ждал чуда. Что было в характере всех Гильяно. Они всегда ждали, всегда надеялись, и когда видели малейшую возможность претворить свои желания в жизнь, вцеплялись в нее мертвой хваткой и меняли себя, меняли свою судьбу, меняли мир. Только у них на ожидание была вечность, а у него – всего несколько десятков лет.

Когда Элен призналась ему, что у них есть еще один сын, Ашер почувствовал – вот его шанс. Нож, которым брат пытался убить брата, был для него как пароль. Убийство – как примета истинности крови. Стеклянные синие глаза – хвала Великому Садовнику! – благодаря им он получит пропуск обратно, в вечность. Но мальчишка пропал, и следующие четыре года Гильяно потратил на то, чтобы найти его. Он готов был поверить и в Бога, и в черта, лишь бы найти мальчишку. Элен передала ему фотографии Яна. Черно-белые, размытые, они не могли подтвердить слова Элен о глазах мальчика. «По глазам узнаете их…»

Лучшие из Лучших не должны рождаться за пределами Дома Гильяно. Они не должны попадать в мир. Это клятва, которую он, может быть, нарушил. Нарушить главную клятву страшнее, чем получить проклятие отца. Что бывает, когда нарушаешь клятву? Рушатся основы Дома. Вернулась древняя чума – УР.УШ.ДА.УР. Уходят старейшины. Но Дом Гильяно пока продолжает жить, вернее медленно умирать, а у него, Ашера Гильяно, есть шанс все исправить, и он не упустит свой шанс.

Лучшие из Лучших бодрствовали, но выполняли свои обязанности строго по контракту: останавливали время, переселяли души в другие тела, сохраняли вечную молодость тех, кто находился под крышей Дома Гильяно, позволяли дону Гильяно читать мысли своих домочадцев и обеспечивали связь между членами семьи и Служителями.

Дон Гильяно всегда слышал голоса Лучших из Лучших, они были похожи на шум океана. Лучшие из Лучших бодрствовали, но не являли свою волю. До совершеннолетия дети в Доме Гильяно были лишены права выбирать свою судьбу. А до совершеннолетия Лучшие из Лучших не доживали.

Лилу походили на маленьких старичков: морщинистые, с асимметричными лицами, тела их были перекошены, они медленно передвигались. Словно ненастроенные образы людей… Волосы их отливали серебром, а глаза сияли небесной синевой. В то время как Ян Каминский выглядел вполне как человек. Без видимых физических недостатков. Может ли мальчишка выполнять то, к чему привыкли в Доме Гильяно?

Если Ашер все делает правильно, то он сможет вернуть драгоценность Гильяно обратно в Дом. И пусть за время отлучения он уже успел стать иным, но он любит Дом, он вырос в нем и прожил не одну жизнь, а самое бесценное сокровище для него, как и для всех Гильяно, – Дом и семья.

* * *

– Иди в спальню, – отрывисто бросил Ашер, стоило им добраться домой.

Она медлила, перед тем как раздеться. Как снять с себя вечер, ставший свидетелем твоего триумфа? Зеркало в гардеробной зорко следило за ее преображением: Ада расстегнула ожерелье, скинула туфли, распустила волосы; заведя руку за спину, потянула вниз молнию платья. «Возвращайся на кухню, милая Золушка, сейчас тебя вновь вываляют в золе и помоях, и ты узнаешь, где твое настоящее место».

Если бы сатиновая простыня могла стать стеной, она бы отгородилась от всего мира, и от Ашера – в первую очередь. Но нет, ее беззащитное, обнаженное тело от его всевластия отделяет лишь кусок невесомой ткани. Сейчас он погасит свет. Он всегда его гасит. Права была тощая курильщица. Что он скрывает от Ады? Есть слабая надежда, что ему тяжело видеть ее страдания. Но это вряд ли… Ему на нее наплевать.

Вот-вот погаснет свет. Ада сжалась, как в ожидании удара, зажмурилась. Ашер, глядя на нее, задержался у выключателя:

– Почему ты до сих пор со мной, если каждый раз тебе так больно? – раздался его голос. – Из-за денег?

Ада открыла глаза. Он не выключил свет, стоя перед ней в ожидании объяснений. Она подтянула простыню, сползшую с плеч, возразила:

– Легко рассуждать, когда деньги у тебя есть.

– Посмотри мне в глаза, – потребовал он. И она подняла голову. – Меня нельзя обмануть, я знаю, когда люди лгут.

Как тяжело вынести его прямой взгляд. Будто тебе в глазницы вставили по пудовой гире и запретили склонять голову. Ты держишься из последних сил, на пределе. И тут вес увеличивается вдвое… Ада сморгнула набежавшую слезу.

– Это не из-за денег, – холодно констатировал он. – Из-за чего? Тебе придется рассказать, я уже не вижу людей насквозь, как раньше.

Ада не могла сказать ему правду. Она и не была уверена, что эта правда существует:

– Не знаю.

– Что происходит ночью между нами? Ты помнишь?

Ада была уверена, что помнит каждую мелочь. Трудно забыть кошмар, когда утром тебе приходится маскировать тональным кремом синяки, чтобы надеть платье с коротким рукавом. Но стоило ей задуматься, как она поняла: воспоминания, как блик солнца, не поймать сетями. Тогда она попыталась действовать по-другому – вспомнить, что у нее болит сильнее после ночи с Ашером. Память тела порой глубже, чем обычная память, которая, похоже, отключается, когда боль становится непереносимой.

– Ты наматываешь мои волосы себе на руку и очень больно тянешь…

Он кивнул:

– Еще.

– Иногда на коже я вижу следы зубов. Ты терзаешь меня, как хищник жертву.

– Еще.

– Ты душишь меня, – сказав это, Ада ощутила, что даже сейчас – при одной мысли об удушении – ей не хватает воздуха.

– Еще.

– Твои пальцы такие сильные… Они будто проникают под кожу, а там становятся крючьями и рвут меня изнутри. А когда ты входишь в меня, от боли и ужаса я теряю сознание.

– Все?

На месте памяти о проведенных ночах чернел провал. Будто каждый день заканчивался часов в одиннадцать вечера, а дальше начиналось неизведанное нечто, обрывавшееся с рассветом.

– Это все, что я помню.

Ашер сел на кровать, и Ада инстинктивно отпрянула от него. Потом взяла себя в руки, села ровно. Но уже ничего нельзя было исправить. Он видел ее реакцию.

– Итак, я садист, а ты моя жертва? – Ему, похоже, доставляло удовольствие выговаривать эти противные слова. – Классический сценарий. Думал, нас обоих все устраивает.

– Меня устраивает, – пробормотала Ада. Она чувствовала, что откровенный разговор с Ашером не доведет до добра. Он выкинет такое, что она обязательно окажется в проигрыше. Почему? Потому что Ашер, как казино, всегда выигрывает.

– А что с другими мужчинами? С ними тебе было так же плохо, как и со мной?

Не нужно было долго думать, чтобы ответить:

– Мне всегда было неприятно. Больно, словно изнутри тебя тянут раскаленными щипцами. Впрочем, терпимо. С ними я притворялась. Но ты прав, тебе лгать я не могу.

С ним поддельная маска страсти никогда не оскверняла ее лицо. Спасибо темноте, вязкой, как битум.

– Наверное, я должен быть польщен, – язвительно ухмыльнулся Ашер. – Ты понимаешь, что мне нет смысла щадить тебя?

Она кивнула. Чего еще ждать? Она заводная обезьянка в его руках. Ашер продолжал:

– Веришь, что я говорю тебе только правду, а если не могу это сделать, то молчу?

Она кивнула еще раз. Да, так он всегда и поступает. Но чаще молчит. Видимо, правда настолько ужасна…

– Обычно я едва касаюсь тебя.

Ада ослышалась? Не так поняла? Не может быть, чтобы это было правдой. Ей не могло почудиться. И синяки…

– Иногда я могу быть жестоким. На это у меня свои причины. И так было раз или два. В основном все довольно скучно. Мне просто нужен секс. Я не считаю возможным злоупотреблять беззащитностью женщины, за которую я плачу. Считай – отвечаю.

– Почему тогда так больно?

– Ты мне скажи.

– А той женщины, которой ты сжег руку на свечке, ты тоже едва касался? – ехидно спросила она.

Он нахмурился, припоминая. Ада решила помочь ему:

– Она была на приеме у князя. Тощая блондинка в золотом ламе.

Ашер еще больше помрачнел:

– У нас с ней были другие отношения. Ты ничего о ней не знаешь.

– Она сказала мне: «Только не влюбляйся – будет еще больнее». Она осмелилась влюбиться в тебя? Нарушила спокойствие твоей крепости? Какое ужасное преступление она совершила, что ты выжег ей знак на руке, запрещая даже вскрикнуть от боли?

– Это чужая история. Зачем тебе тревожить ее?

– Потому что мне кажется, что история повторяется.

– Все не так, как тебе может показаться.

– А как же синяки и царапины на моем теле?

– Память тела глубже, чем память разума, – повторил он ее же недавнюю мысль вслух. Взгляд его буравил пространство. Как волны, вдаль уходили стены. Он смотрел сквозь время и видел прошлое. Приложил руку к груди, будто хотел унять биение сердца. Ада заметила, что на шее Ашера в распахнутом вороте рубашки серебрится цепочка. Наверное, он снимал ее каждый раз, прежде чем лечь с Адой в постель. – Я родом из Дома, который пробуждает душу. И эта способность переходит на всех, кто родился под его крышей. Поэтому людям очень непросто со мной. Они попадают в ловушку своих иллюзий. Ты боишься. Твой страх настолько силен, что проступает изнутри, оставляет следы на твоей коже. Не я заставляю тебя страдать, а ты сама ненавидишь себя за что-то. Я бы даже сказал, за что именно ты себя ненавидишь и чего боишься, но мое зрение – давно помутневший кристалл.

Ада перебирала складки на простыне. Она опустила голову и боялась поднять ее. Лучше бы Ашер молчал. Каждое его слово звучало похоронным колоколом для надежды, что когда-нибудь ей удастся избавиться от прошлого. Ада думала, что забудет свой личный ад. Надеялась, что боль пройдет. Обида притупится. Ведь даже зубы хищника стачиваются со временем. За давностью лет дело будет закрыто, рана в сердце затянется. И тело забудет. Но нет, тело, оказывается, помнит.

И она заговорила быстро-быстро, перескакивая с одной детали на другую. Выплескивала то, что копилось в ней годами. Ведь она никому не могла рассказать. Запрещала себе думать. Обрывала малейшие нити воспоминаний.

…За окнами мело белым-бело, снег хрустел под ногами, как квашеная капуста на зубах. На узкой стежке, протоптанной десятками торопливых, спешащих на остановку ног, среди сугробов стоял, загораживая дорогу, Димка, будто поджидал Аду.

– Мне было тринадцать. А ему шестнадцать. И он был такой… Взрослый, красивый, талантливый. Ты можешь смеяться, но я влюбилась в него. – Ада не уловила ни намека на насмешливую или сочувственную улыбку – Ашер внимательно слушал. – Я понимала, что никто для него, пустое место, детдомовская девчонка. Он из вежливости говорит со мной. Но я ничего не могла с собой поделать. Запоминала каждую его шутку, каждый жест. До сих пор помню, как он морщил нос перед тем, как рассмеяться. Или то, что у него на правой щеке была ямочка, как звездочка.

Тогда на тропинке Димка первый заговорил с ней. Он всегда заговаривал первым, для него не составляло труда сказать «привет», отпустить пару шуток. Веселые облачка пара из ртов поднимались вверх, смешивались и исчезали в молочном, затянутом суровыми облаками небе. Сначала Ада не чувствовала холода. Было даже горячо, словно волны жара прокатывали по телу.

– Я писала его имя во всех тетрадках. Не спала ночами, воображая, как мы гуляем вместе. Мысленно разговаривала с ним часами. Это напоминало наваждение. И я была так счастлива. Глупое, детское, первое в жизни счастье. Как кусок пирога, который никто не съест, не уведет тайком из-под носа. Только твой кусок пирога. Специально для тебя.

Рассказывая, Ада пыталась унять горячечную лавину слов. Умоляла себя замолчать. В виске стучал молоточек: «Это Ашер, он тебя не пожалеет, не поймет. Ему не интересно. Никому не интересно твое нытье. Ты выглядишь жалкой. Кроме страха ты получишь еще и унижение. Тебе же будет противно вспоминать о своей слабости. Заткнись, бога ради. Замолчи».

Но она слишком долго молчала и теперь не могла остановиться:

– Мы долго разговаривали и смеялись. И ему не надо было никуда бежать, он никуда не спешил. – Чем дольше Ада стояла на одном месте, в снегу, тем сильнее морозец покалывал пальцы в ботинках. Руки в варежках она давно спрятала в карманы пальто, но холод достал их и в карманах. Ветер студил, вымораживал нутро даже через толстый драп пальто и ватную подкладку. – И тогда он предложил спуститься в подвал одного дома. Там у него с друзьями был тайный штаб. – Ада судорожно вздохнула. Лопатки дрогнули, как крохотные крылья. Она рассказывала, уставившись на простыни широко раскрытыми сухими от напряжения глазами. Ни разу не взглянула на Ашера. Можно было подумать, что он вовсе и не сидит рядом, а она говорит сама с собой. – И я пошла.

Груша лампочки под низким потолком. Запах плесени и теплой гнили. Пара ободранных кресел и неродной им диван с выпяченной пружиной. Два деревянных ящика вместо стола. Газеты на полу – свежий слой, а под ним затоптанные вдрызг, до грязной каши, страницы городских новостей недельной давности. И Димкины друзья – трое парней. Один щуплый, похожий на цыпленка-переростка. Другой – большеголовый, с крутым лбом и расплющенным носом. И третий – высоченный малый, который задел головой лампочку и чуть не продырявил потолок, стоило ему резко подняться.

От труб теплотрассы несло жаром, и Димка помог ей снять пальто, вверх за помпон дернул шапку. Аду усадили в кресло, окружили со всех сторон, уговаривая выпить водки. Она слабо сопротивлялась:

– Я не пью.

– Конечно, не пьешь, потому что никто не наливает. Но за знакомство нужно выпить, – убеждал ее третий. Граненый стакан полностью прятался в его клешне.

Димка подмигивал ей – ничего не бойся. И она чувствовала: бояться нечего. Даже гордилась – он представил ее своим друзьям. Значит, он ее не стесняется. Считает равной.

Коса под шапкой ослабла, и Ада распустила волосы. За шутками-прибаутками Длинный вдруг протянул руку и убрал прядь волос ей за ухо, чтобы не загораживала лицо. Он сделал это так, будто она была его девушкой, будто он имел право ее касаться. Ада съежилась, ощутила, как тянет по ногам холод от неплотно прикрытой двери. Она встала, чтобы уйти, но две пары рук усадили ее обратно. Ее уже не уговаривали, не смешили. Теребили одежду, хватали за руки, щипали за щеки. Надеялись, что она согласится по-хорошему. Детдомовская девочка… Что ей терять?

– Держи ей руки! Руки держи! Царапается, черт!

– Ноги, ноги придави!

На шее Длинного болтался внушительный крест на цепочке, который он носил на удачу и целовал перед каждой игрой в баскетбол. Крест задевал Аду по лицу, бил по зажмуренным глазам, по стиснутым губам. А когда Длинный с недовольной гримасой сползал с нее, цепочка вдруг коснулась истерзанного соска. И немыслимое, невозможное возбуждение вдруг вспыхнуло внизу живота. Тело – главный предатель. В тот момент Ада бесповоротно возненавидела свое тело. К ней подступился Большеголовый:

– Ого! Да у нее тут прям курорт.

– Гадина, – разозлился Длинный и прибавил ругательство, – а мне давать не хотела.

Она уступила, сил не осталось сопротивляться. Думала, быстрее отстанут. Но, получив в руки беззащитную игрушку, они еще больше распалились. Пытка длилась и длилась. Но на этом бы все и закончилось, парни насытились бы и отстали. Если бы хилый кузнечик вдруг с размаху не ударил ее по лицу, рассек губу, тонкой струйкой по подбородку побежала кровь.

– Чтоб молчала, сука! – взвизгнул он. – Она ведь сдаст нас! Сдаст! – испуганно взвизгнул он.

– Не истери, как баба, – прикрикнул на него Длинный. – Ты никому не расскажешь? – спросил он Аду с обманчивой вкрадчивостью. Она затрясла головой. Она готова была пообещать все что угодно, лишь бы выбраться из подвала.

Но Длинный не поверил на слово. Удар в живот. Еще один в голову. По спине. Она упала на пол. Ее топтали. Они не помнили себя, как хищники, бегущие на запах крови. Их раззадоривала легкость, с которой ломалось человеческое тело. И бросили ее на трубах теплотрассы, без тени сознания.

Их было четверо, а она – одна.

Ашер смотрел на нее и думал, что Ада похожа на человека, который признается в тяжком преступлении. Она считала себя виноватой. Не потерпевшей – преступницей.

Избитое, окровавленное тело, левая сторона – сплошной ожог. После реанимации, капельниц, швов с Ады начала слезать кожа, вся, клочками и длинными полосами. На ее месте появилась другая, новорожденная: белая и тонкая. Новая кожа казалась настолько прозрачной, будто вот-вот через нее можно будет увидеть грозди сосудов, а вены проступали четко, как синие реки.

С тех пор по ночам ей снился один и тот же сон. Она сидела перед мутным зеркалом в старинной тяжелой раме. Тщательно всматривалась в глубины стекла, там мелькали лица, и она ждала, когда появится ее прежнее лицо. Но его не было. Оно показывалось разрушенным, сплюснутым, обожженным – и никогда прежним. Тогда Ада взялась за кропотливую работу, она отбирала возникающие в зеркальных глубинах похожие брови, глаза, губы, щеки, брала их прямо из зыбкого зазеркалья и прикладывала к своему лицу. Наклеивала, как кусочки мозаики.

Медсестры прозвали Аду «царевной-лягушкой». К ней водили студентов-медиков, смотреть на чудо.

– Ты легко отделалась. Могла бы и забеременеть от кого-нибудь из четверых. То-то был бы номер, – говорил, похохатывая, добряк-врач, будто смаковал неприличную шутку. – Скажи спасибо, что вернули тебя с того света, – почти потребовал он, лучась оптимизмом.

– Спасибо, – прошептала Ада бесцветными губами.

Психолог, молоденькая девушка в белом халате, с внешностью ангела и алыми когтями дикого зверя, назидательно произнесла:

– У женщины после изнасилования… А в твоем случае – после тяжелого изнасилования – остается страх перед мужчиной. Перед любым мужчиной. Женщина боится на уровне подсознания. Изменить это невозможно. Разве что с помощью глубокого гипноза. Но с этим можно научиться жить. Для такой девушки, как ты, это даже неплохо, будешь осторожнее.

– Меня никто не пожалел. Ни врачи, ни медсестры, ни следователь. Все лишь удивлялись, что я выжила. И все считали, что я сама виновата. Конечно, я дрянная, вот меня и позвали в подвал. – Она старалась не плакать, слезы перед Ашером – последняя капля. Но несколько слезинок скатились по щекам. Она лишь надеялась, что Ашер их не заметил. – Но я решила, что не буду бояться. Не стану прятаться и бегать от каждой тени. С мужчинами было противно, но не страшно. Они сами частенько трусят. Но с тобой… – Голос ее сорвался. – С тобой тот кошмар словно повторяется. И я думала, что если останусь, если смогу себя преодолеть, то страх отступит раз и навсегда. С меня снимут проклятие.

Она подняла голову, смело взглянула на Ашера. Чего теперь стыдиться? Она вытрясла карты из рукава. Среди них не оказалось тузов, так, разноциферная акробатическая шушера. Ашер сосредоточенно что-то обдумывал, его пальцы скользили по цепочке на шее. Ада заметила на ней женское кольцо с бриллиантом. Она умела безошибочно определять на глаз огранку любого камня, хоть и не знала, откуда у нее такие способности. С потайного дна памяти всплывали «розы», «принцессы», «радианты», «изумруды». Очищались от песка забвения «кушон» и «фландерс», блистали новорожденными гранями «люцер», «юбилей». Присмотрелась – бриллиант огранки «ашер». Даже не удивилась совпадению, подумала: кольцо матери или жены. Но никто не носит кольца живых на цепочке, значит, ее уже нет.

Наконец Ашер сказал:

– Твоя стратегия не работает. Страх не проходит. В чем причина, как думаешь?

Ада растерялась. Она не ожидала столь прагматичного подхода к своей истории.

– Наверное, страх действительно засел в подсознании, его не выгнать оттуда, – робко предположила она.

Ашер был неумолим:

– Ты дойдешь до полного саморазрушения, если будешь так думать. Нужно менять стратегию. Что было этим парням? Как их наказали?

– Никак. Я ничего не сказала следствию, и дело закрыли.

– Почему ты ничего не сказала?

– Вернее, я говорила, что ничего не помню. У меня ведь была черепно-мозговая травма. Почему? – Ада точно впервые задумалась о том, почему не сказала правду. – Ну, во-первых, мне нравился Димка. И я была сама виновата, что пошла за ним. А во-вторых, эти уроды бы все отрицали. Кто мне поверил бы?

– Понятно. Эта история всегда будет с тобой, пока не свершится правосудие. Люди должны нести ответственность за свои поступки – это Закон.

– Чей закон?

– Закон этой Вселенной.

* * *

Ашер пропал на две недели. Ада не знала, что и думать. Спросить домработницу Лючию? Но это значит – выдать себя, признать, что ты в этом доме последняя, кому Ашер сообщает о своих планах. Засыпать одной на пустой вилле было невыносимо. Изо всех щелей в штукатурке, из складок штор, из пыльных углов лезли ночные страхи. Призраки пели каждый на свой мотив: «Что ты будешь делать, когда он вышвырнет тебя? Вернешься к убогой серой жизни? На что ты растрачиваешь себя? Почему не думаешь о будущем?» Возможно, потому, что оно беспросветно… Ада забывалась сном лишь под утро, надвинув на глаза расшитую стразами маску.

Ашер вернулся однажды ночью. Ада сорвалась с постели. Она волновалась за него. Хотя… есть ли на свете человек страшнее Ашера Гильяно? В одной сорочке выбежала в гостиную. И тут же попятилась, чувствуя босыми ногами холодность мраморного пола. Ашер был не один. Его подручные отвели глаза, стараясь не смотреть на Аду. Коротенькая сорочка почти ничего не прикрывала ни вверху, ни внизу. Ашер накинул ей на плечи пиджак. И Ада почувствовала, что его пиджак, как надежное мужское объятие.

Из гостиной она отступила в маленький темный коридор, ведущий в столовую. Здесь стояли два кресла, а на тумбочке дичала ваза с цветами, про нее Лючия всегда забывала. Вода зацветала, цветы высыхали и опадали россыпью лепестков. Ада свернулась калачиком в кресле. Ей в грудь уткнулось что-то твердое, она нащупала в кармане ту самую книжку, которую постоянно читал Ашер и однажды показал ей. Ада потихоньку вытащила ее. Тонкие страницы, испещренные островерхими значками, шелестели, как палая листва. Смешно, что в тот раз она называла рисунки рыбьими костями или даже следами от когтей демонов. Сейчас они не казались ей страшными или уродливыми. Но они по-прежнему хранили тайну. С ними не получалось провернуть тот же самый фокус, что с монументальным латинским или червячками древнегреческого.

Листая страницы, Ада вдруг поняла, как должны звучать фразы, написанные на этом древнем языке. Величественно и совсем непривычно для слуха современного человека. Предложения выворачивались наизнанку, гудели как колокол, а смысла было не разобрать. В бессилии Ада закрыла глаза. И, будто на темном экране, перед ней вспыхнули образы, которые она могла перевести на привычный язык.

«Вся моя настоящая жизнь умещается всего в одну ночь. А та жизнь, которой я жила до сих пор, не настоящая, не моя. Это странно. И дико. И больно. И я снова боюсь, что через несколько дней забуду все, что здесь пишу, а когда вновь проснусь, ничего не буду помнить. А когда я проснусь, не знаю».

«Я никогда не говорила, что люблю тебя, Аш. Зачем что-то говорить тому, кто и так все видит и знает? Но иногда мне хочется, чтобы ты этого не знал. Чтобы я могла говорить тебе о своей любви, а тебе оставалось бы верить мне на слово. Ты же не веришь, ты знаешь. Ты видишь меня насквозь. От тебя я не могу утаить свои поступки, свои мысли. А иногда так хочется иметь тайну, пройти мимо неузнанной незнакомкой. Я сама для себя большая загадка, чем для тебя, Ашер».

«Я тут вот о чем подумала: все, что я знаю о себе, записано тобой, Аш. Ты не представляешь, что такое просыпаться – и вдруг узнавать, что у тебя за плечами большая жизнь, настоящая любовь. Мне кажется, никто не стал бы ждать меня так долго, как ты, Аш. Ты невероятно терпелив. И я теряюсь в догадках, чем я заслужила такое счастье?»

«Девочки-танцовщицы спросили, не страшно ли мне с тобой? Каково это – встречаться со Стражем? Откуда, мол, я могу знать, что ты мной не управляешь по своей прихоти? Я попыталась объяснить им, что такое поведение было бы слишком мелким для тебя, тебя недостойным. Но когда осталась одна, задумалась. Ты в самом деле никогда не влиял на меня? Даже чуточку? Иногда мне кажется, что мои чувства – лишь отражение твоих. Я не верю, что способна на такую любовь, которая есть у нас. Узнавать тебя, любить через время и пространство – и помнить об этой любви? Как моя душа может вмещать такую громаду? Или мы, люди, чего-то не знаем о своей душе, самого главного?»

Ада услышала шаги Ашера, быстро захлопнула книжку, спрятала в карман пиджака. Если Ашер заметит ее интерес, опять заставит читать, а она, даже под угрозой пыток, не станет зачитывать вслух то, что увидела и поняла сейчас. Это дневник, это личное. Ашеру будет больно знать, что его может прочесть кто-то посторонний.

– Тебя так долго не было, – сказала она.

– Дела, – ответил он неопределенно. – Но теперь я свободен на несколько дней. Можем съездить к морю. На Лигурийское побережье.

К морю! Она ведь даже не видела теплого моря, лишь пресные перекаты Финского залива и свинцовые волны залива Нью-Йоркского во время путешествия с Ашером.

– Думала, ты не водишь машину, – удивилась Ада, когда помощник Ашера сложил в багажник ее чемодан с курортными нарядами и тощую дорожную сумку – незатейливый багаж Ашера, который считал, что платиновая банковская карта – отличный способ ничего не потерять в путешествии. Помощник отошел на несколько шагов, очевидно собираясь поклониться на прощание.

– Гильяно не водят машину, – услышала Ада обычный ответ в стиле Ашера. Она уже устала от правил мифической семьи Гильяно – судя по словам Ашера, жутких снобов. – Всегда есть кому их водить. Но нет правил без исключений. – И он сел за руль.

Ада устроилась рядом с ним, на переднем сиденье. Ашер внимательно разглядывал кнопки и приборы на панели, ногами пробовал педали и очень неуверенно взялся за рычаг переключения скоростей.

«Так мы далеко не уедем», – скептически подумала Ада.

– Может, лучше с водителем, – робко предложила она.

– Сейчас вспомню, – отозвался Ашер.

И действительно вспомнил, что нужно повернуть ключ зажигания в замке. Пока выезжали из города, он был хмур и напряжен, Ада сидела тихо как мышка и молилась про себя, чтобы они не влетели ни в какую аварию, – на узких флорентийских улочках постоянно бились машины, что сопровождалось скандалами с экспрессивной жестикуляцией и набором отменных итальянских ругательств. Очень часто, израсходовав весь запас обидных эпитетов, и виновник, и потерпевший усаживались в ближайшем кафе и распивали бутылку вина.

На трассе Ашер уже так освоился, что дошло до выбора музыкальной волны по радио. Он, не советуясь, включил станцию классической музыки, и им повезло прослушать две сюиты Баха в исполнении испанского виолончелиста Пабло Казальса. Ада смотрела в окно, от хриплого баска виолончели клонило в сон. Как всегда, когда она оставалась с Ашером наедине, говорить им было не о чем. Обсуждать последние новости? Котировки акций? Наркоторговлю? Ашер молчал. Ада чувствовала, что, заговори она первой на любую тему, будет выглядеть глупо.

И тут раздались первые аккорды кантаты «Кармина Бурана». Ада однажды слышала ее в филармонии. Внимание привлекло название, непонятное и загадочное, потом захотелось узнать, о чем же так торжественно поет хор. Смысл выплыл из переплетений нот, из отдельных арий, сольных партий инструментов. Один раз прослушав произведение, она запомнила слова. И частенько напевала себе под нос любимые отрывки, когда занималась мелкой работой по хозяйству: убирала в комнате или пришивала пуговицу к платью. И, если спрашивали, смело называла кантату своим любимым произведением классической музыки. Хотя, если подумать, Карл Орф и не такой уж классик, жил и трудился в двадцатом веке, зато тексты песен старинные, найдены при раскопках в немецком монастыре.

Ада не удержалась, вполголоса подхватила гимн Фортуне – повелительнице мира, что изменчива, как Луна:

…statu variabilis,

semper crescis

aut decrescis;

vita detestabilis

nunc obdurat

et tunc curat

ludo mentis aciem,

egestatem,

potestatem

dissolvit ut glaciem.[3]

И Ашер вслед за ней вступил со следующего куплета:

Sors immanis

et inanis,

rota tu volubilis,

status malus,

vana salus

semper dissolubilis,

obumbrata

et velata

michi quoque niteris;

nunc per ludum

dorsum nudum

fero tui sceleris.[4]

Умолк, прикусив губу, – проклятый, изгнанный из Дома за преступление против крови, он не позволял себе так забываться. Эти гимны, правда на иной мотив, исполняли в Доме Гильяно в Ночь Фортуны. Ада все еще напевала, очень чисто, не заменяя ни единого трудного слова на универсальное «ля-ля-ля». Он ждал, когда она ошибется в произношении или в окончании. Или вдруг перейдет на другой мотив, известный лишь немногим, но понимал, что ждет невозможного. Ада продолжала исполнять бравурную, «орфовскую» версию. Если задуматься, мелодия знакома почти каждому, у кого есть уши; а все части произведения – лишь поклонникам музыки. Но слова? Кто на этом свете знает наизусть слова?

Она не соглашалась открываться, отдавать себя всю. Не готова была беспрекословно подчиняться его воле. Она была здесь и в то же время за стеной. Ему казалось, что он может коснуться рукой этой стены, но не ее самой. Он чувствовал – в ней есть то, что скрыто от него. Надежно скрыто. Он надеялся, что эта часть – сущий пустяк, ему и не захочется узнать, что таится в ларце. Но знал, что таким образом лишь утешает себя, знал, что неправ. В тайнике спрятано что-то, чего он даже не может себе вообразить. И наличие в этой женщине непознанного и непознаваемого съедало его изнутри.

Тем временем Ада перешла к тем словам, что болью отдались в его сердце, будто в нем проворачивали острый нож:

Via lata gradior

more iuventutis

inplicor et vitiis

immemor virtutis,

voluptatis avidus

magis quam salutis,

mortuus in anima

curam gero cutis.[5]

Он решил прекратить это издевательство над самим собой и своей памятью, резко спросил:

– Что ты поешь?

Она вздрогнула. Похоже, музыка и впрямь ее захватила.

– Карл Орф, «Кармина Бурана». – Она сделала жест в сторону приемника. – Ты что, в театре ни разу не был?

– Странно слышать от тебя средневековый репертуар.

– Спеть тебе из Шакиры? Поймай другую волну.

Он почти успокоился. Не станет он поддаваться выдумкам. Все, что было, прошло. Но эта девчонка его удивляла, иногда – очень сильно. И он знал: не встречаются на Земле два человека просто так, байки о случайности можно оставить обычным людям, они в них свято верят. Встреча – всегда выполнение Закона притяжения, а притяжение не возникает на пустом месте. Всегда есть объяснение, просто нужно до него докопаться, а еще, что немаловажно, принять его.

* * *

Маленький скромный отель на берегу бирюзового моря. Такой цвет – пронзительный, чистый – бывает только на экранных заставках компьютера. Он словно призван напомнить офисным работникам, что рай существует. Не здесь, не сейчас, но где-то он есть.

Пустынный пляж, шум сосен… Чем-то пейзаж напомнил Аде побережье Финского залива. Но здесь песок был тончайшего помола, и солнце светило не лениво, будто делая огромное одолжение, а щедро, приветливо. И горизонт был не в тумане, не в дымке, а ясный, прозрачный. Вдалеке видны дрейфующие яхты. А чайки в небе не кажутся голодными хищниками, безмятежно парят в новорожденной синеве – сытые, свободные.

«Странно, что такой милый отельчик не пользуется популярностью», – думала Ада. Они с Ашером оказались здесь единственными гостями. Обслуга сгибалась в поклонах перед Гильяно, Аде тоже перепадали крохи внимания. Вокруг них ходили на цыпочках, предупреждая любое желание.

Ужинали в одиночестве на напоенной за день солнцем террасе. Ашер по привычке мрачно отсалютовал бокалом с вином заходящему солнцу. Солнце садилось в море, казалось, до пламенеющего диска можно дотронуться рукой и обжечься. Ада сделала вид, что ее не волнует поклонение Ашера закату, она наслаждалась pansotti, крупными равиолями, заполненными овощами и травами, с терпким соусом из грецкого ореха. Что касается Ашера, то он, несмотря на обилие разносолов на столе и готовность повара выполнить любой его заказ, безбожно бросал в рот лишь сырые анчоусы, запивая их белым вином.

– Расскажи о себе, – вдруг попросил Ашер. Ада даже растерялась… С чего начать? С анкетных данных?

– Ну-у-у, – протянула она, – родилась я в Выборге – городе неподалеку от границы с Финляндией. Собственно, раньше это была финская территория. И до сих пор финны не теряют надежды ее вернуть. Родителей у меня нет. Вернее, они есть, но я их не знаю… – И замолчала… Так дико звучал сейчас рассказ о несчастном сиротстве, в то время как они сидят на берегу теплого моря, под легким вечерним ветром, который шаловливо дергает углы белой до хруста отглаженной скатерти. – Что именно тебе хотелось бы узнать?

– Почему ты, когда спишь, обнимаешь себя за плечи?

Ада насторожилась:

– Откуда ты знаешь, как я сплю?

– Иногда по утрам я захожу в спальню, чтобы посмотреть на тебя.

– Посмотреть на меня… – повторила она, не в силах вот так сразу переварить неожиданную новость. Может, она ошибалась в нем? Не такой уж он и бездушный делец. Или она небезразлична Ашеру?

– Так почему ты обнимаешь себя? – настаивал он.

– Потому что никто больше меня не обнимает, – ответила она тихо и честно, но тут же спохватилась, что причина выглядит жалкой. – Я ведь выросла в интернате. Так легче было согреться. Привычка… Тебе не понять, – добавила она, потому что холеный благополучный Ашер, конечно, не может ничего знать о тяготах интернатской жизни.

– Думаешь, я не знаю, что такое холод? Я воевал. Замерзал и голодал. Всякое бывало.

Она улыбнулась. Трудно было представить Ашера в походной палатке.

– И где ты воевал?

– В последние годы – в Африке, на Ближнем Востоке. В пустыне только днем жарко, ночью температура ниже нуля. Замерзнуть там – пара пустяков.

Ада недоверчиво покачала головой:

– Ты убивал людей?

– Случалось.

– А за кого ты воевал?

– Гильяно бросают кости, чтобы выбрать сторону. Мы не заинтересованы в исходе войны, нам важна сама война. Для того чтобы считаться взрослым, юноша из нашей семьи должен научиться убивать.

– Немного бесчеловечно. Тебе так не кажется? – Иронией она пыталась замаскировать внезапный ужас, который вдруг пророс сорняком и пустил пышные побеги.

– Наоборот, это самый правильный, естественный путь. Люди созданы, чтобы бороться, убивать друг друга.

Ада возразила:

– Убийство – самое страшное преступление.

– Да, когда преступаешь Закон. Но если это жизненная необходимость, то убийство – право человека. Право того, кто сильнее.

– Какое-то нецивилизованное право. Так, наверное, поступали в каменном веке. Не оттуда ли ты?

– Цивилизация делает из людей слюнтяев, учит их быть слабыми, а чтобы выжить, человеку нужна сила.

– Но смысл? Мораль, религия учат милосердию. И ведь люди смертны. Сегодня ты победитель, ты выжил, а завтра тебе все равно приходится умирать. И во что превращается твоя сила, когда ты лежишь в гробу в белых тапочках?

– Вот именно… нам всем предстоит умирать. И очень важно, какими мы подойдем к этой черте. Со смертью многое только начинается.

Ада поняла, что Ашера не переспоришь. У него свое мнение. Да она и не спорила. Приятно иногда поболтать. Для разнообразия.

Ада думала, что «съездить к морю» означает выходные на пляже. Но они жили в отеле уже пятый день, и Ашер не упоминал об отъезде. Вечно занятой, он выкроил половину рабочей недели на отдых. И кто знает, сколько у него еще в запасе свободных дней? Аду пугало это неожиданное безделье, казалось, что еще чуть-чуть – и наступит конец света. Ашер приходил на пляж рано утром. Уплывал далеко. Проводил в воде несколько часов. В первый день его не было так долго, что Ада начала беспокоиться. Но, похоже, вода не могла поглотить Ашера Гильяно, у стихии не было права убить его.

В тот первый день, когда Ада ждала его возвращения, тревожилась и ощупывала взглядом морской горизонт, она подумала, что ни разу не видела тела Ашера, его всегда скрывала одежда или темнота. Он вышел из воды, и первое, за что она зацепилась взглядом, – татуировка на правой стороне груди. Клинописный знак, как те, которыми была испещрена его записная книжка. Она не могла отвести глаз. Очертания знака вдруг засияли, как солнце.

– Ты хорошо плаваешь, – запинаясь, пролепетала она.

– Умение плавать – это дань традиции, – откликнулся Ашер. – Жизнь зародилась в океане. Разумная – в том числе.

Это были последние слова, которые она слышала. Позже она сомневалась в том, что Ашер сказал именно их. Он мог сказать что угодно. Ей могло послышаться. Мгновение – и она провалилась в сияющий золотом колодец. Жгучий свет разъедал глаза даже сквозь закрытые веки. Солнце приблизилось к лицу и дышало смертью. Ада медленно приходила в себя. Она лежала на песке, Ашер стоял перед ней на коленях. Левой рукой он закрывал татуировку на груди, а правой помогал ей подняться.

– Не смотри на меня, – велел он. Убедившись, что она может сидеть без поддержки, натянул через голову футболку.

Ада сидела, ощущая соленый ветер на губах, она видела песок, уходящий под воду. Волны, которые терпеливо, но безуспешно пытались смыть пляж с лица земли. Но она не представляла, кто она и как здесь оказалась. Кто этот человек, который велит ей не смотреть на него? Он ее господин? Или раб? Она владеет этой землей или странствует по свету? Она была готова поверить любой истории, которую услышит. Но Ашер не стал с ней разговаривать. На ладони, ногтем, царапая кожу до крови, он в несколько штрихов начертил пять стрел с оперением. И тут же приложил мокрую от крови руку к груди Ады. Она так глубоко вдохнула, будто делала первый вдох в своей жизни. Память вернулась, как удар. Она вздрогнула, узнав Ашера.

– Теперь тебе надо поспать, – сказал он. – Жаль, что так вышло. Теперь едва ли ты меня забудешь.

– Не хочу тебя забывать. – Сил хватило лишь на слабый протест.

– Поверь, лучше забыть. – Он подхватил Аду на руки и понес в дом.

* * *

Каждый день на завтрак Ада ела фокаччо с молоком. Чудесное типично лигурийское блюдо. Простое как земля, вкусное как амброзия. Местные фокаччо – гимн из муки, воды и оливкового масла. Иногда с мощным соло выступает мягкий сыр, которым начиняют лепешку. Ада обмакивала кусочки хлеба в молоко, причмокивала от удовольствия и даже облизывала пальцы. Она жевала лепешки и на пляже, под кофе, или как закуску к фруктам. Ела – и не могла наесться. Ашер даже подшучивал над ее ненасытностью. Шутки у него были своеобразные, скорее обидные, чем смешные.

Постояльцев в отеле не прибавилось, и Ада начала подозревать, что Ашер зарезервировал весь отель для них двоих. В соседней деревне, куда они ходили гулять вечером, все гостиницы забиты под самые крыши, в ресторанах стоило только освободиться одному столику на улице, как его тут же оккупировала шумная курортная компания. Ашер морщился от шума, от наплыва туристов, и Ада лишний раз не настаивала на прогулке, хоть в деревне было веселее, чем торчать в пустынном отеле каждый вечер.

Дни уходили за горизонт, а Гильяно даже не приближался к ее спальне. Она и не подозревала, что он может забыть о сексе так надолго. Но здесь, кроме нее, не было других женщин. Пожилая жена владельца отеля не в счет. Неужели после откровений Ады он решил расстаться с ней и эта поездка – прощальный подарок?

Ночью она проснулась. Ей показалось, что Ашер смотрит на нее. Но вокруг была темнота и пустота. Ада откинула влажную от пота простыню. Она спустила ноги на пол. Деревянный пол так нагрелся, что еще не остыл после солнечного дня. Часы на телефоне мертвенным светом подтвердили – три часа. Шатаясь, приходя в себя от глубокого сна, Ада подошла к окну, скрипнули ставни. Круглый фонарь луны заглянул в лицо.

Волны вздыхали в темноте. Луна то показывалась, то пряталась за рваными клоками вдруг набежавших грозовых облаков. Пахло сыростью. На пляже кто-то был. В темноте белела рубашка, тлел кончик сигары. Ашер, догадалась она. Ада накинула на плечи индийский палантин.

Темная лестница напоминала горбатую спину чудовища. Ада ощупью искала ступеньки, боясь подвернуть лодыжку и загреметь вниз, и почти обрадовалась, когда ступила босыми ногами на холодный колючий песок.

– Не спится? – спросила она, приблизившись к Ашеру.

Он не ответил, лишь выдохнул дым. Вновь мощно затянулся сигарой. Искры на мгновение ожили по краям свернутого спиралью табачного листа и тут же опали, лишь огненный зигзаг тлел под слоем пепла.

– Можно? – Не дожидаясь разрешения, Ада села рядом.

– Вы, люди, прячетесь за спины своих богов, – заговорил Ашер, цедя каждое слово сквозь зубы. – Сначала это были истуканы со зверскими оскалами, потом – сверхлюди со звериными головами и птичьими крыльями, далекий Бог-Вседержитель, владыка Неба и, наконец, земной человек, который, по мнению ваших богословов, сам был богом. Но что могут ваши боги? Что они дают вам, кроме призрачной надежды, которая приходит, как эхо вашей же молитвы, отраженной от тюремных стен Вселенной? Вы в тюрьме на этой планете, вам не выйти за пределы этой реальности, вы обречены всегда рождаться людьми. Только людьми. У вас не будет вечной жизни. Ни здесь, ни там. – И он указал сигарой куда-то за пределы досягаемости взгляда – то ли на небо, то ли на воду. – Для высших сил, когда они снисходят к вам, вы не более чем занимательные игрушки, которыми можно вертеть, как хочешь. За тот короткий век, что вам отмерен, вы не успеваете ничего. Вы не успеваете даже оглянуться по сторонам. А ваша надежда – горький отчаянный крик тех, кто боится жизни и смерти. Вы думаете, что сможете оказаться в раю? Показал бы я вам, где находится этот рай. Знаешь, что с древнеиранского слово «pairidaêza» – «парадиз», «рай» – буквально переводится, как «сад, обнесенный стеной»? И он до сих пор существует. О, это вполне библейский рай: с садом, мужчинами, женщинами и змеями. Да, ангел с огненным мечом стоит на страже, но тот, кто мечтает о рае, разве убоится какого-то парня в куриных перьях? Как вообще можно жить в вашем мире? Сколько живу, никак не могу привыкнуть. Но я был готов просить любого из ваших богов, молиться всем сразу, приносить жертвы, лишь бы они вернули мне ее. Если бы они могли ее вернуть…

«Ее? О ком он говорит?» – терялась в немых вопросах Ада. «Дневник!» – догадалась она. Жало ревности впилось в мякоть сердца. А ведь Ада считала свое сердце закаленным, перенесшим многие разочарования, а потому укрытым панцирем цинизма. Оказывается, есть женщина, о которой Ашер думает постоянно.

– Ты был женат? Помолвлен? – робко спросила она, вспомнив кольцо, которое он носил на шее.

– Это? – Из ворота рубашки он достал цепочку. Подсветил сигарой бриллиант, камень отозвался, брызнул сотней разноцветных искр.

– Огранка «ашер», – машинально заметила Ада и смутилась, что в такой момент думает о бриллианте больше, чем о разбитом сердце Ашера.

– На. – Он дернул цепочку и, когда та порвалась, протянул кольцо Аде. Она приняла его в раскрытую ладонь. И вместо того, чтобы рассмотреть поближе или, чем Бог не шутит, примерить, медленно сжала его в кулаке, стараясь впечатать в кожу все грани первого в своей жизни бриллианта.

– Почему ты оставила меня? – отчетливо произнес он, глядя Аде в глаза. Именно этот вопрос ей всегда хотелось задать матери. Ада часто думала об этом. И сейчас, сжимая в руке чужое обручальное кольцо, думала о своей матери, у которой, может, даже простенького колечка никогда не было. «Почему ты оставила меня?» – спросила бы ее Ада с порога. Ее матери просто повезло, что не пришлось отвечать на столь сложный вопрос. Ашер словно прочел ее мысли.

Ашер вдруг припал губами к ее сомкнутым пальцам. Она робко щекой потерлась о его волосы, поцеловала в макушку, как матери утешают расстроенных детей.

Ада спросила шепотом:

– Что с ней случилось?

И он так же тихо ответил. Его слова прозвучали как шелест набежавшей и отступившей перед земной твердью волны:

– Она умерла.

– Как ее звали?

Он долго молчал, будто не решался доверить Аде ее имя:

– Амрита. Верни, – потребовал он кольцо обратно и протянул руку. Ада не стала возражать.

– Мне все говорили, что нужно забыть ее, – вновь раздался хриплый голос Ашера. – Хотя я не понимаю, почему перед лицом смерти ее нужно забывать, когда я помнил о ней перед лицом вечности. А может, они и правы – душу не должны удерживать незавершенные дела… Почему-то мне всегда казалось, что я снова встречу ее. Узнаю в любом обличье. Ведь Закон вечной любви существует и выполняется… Но, сколько бы я ни искал, она ускользает от меня, как тень. Она прячется от меня в Бронзовом дворце, перебегая из комнаты в комнату, таясь за колоннами, застывая на постаментах в образе статуй. Она одна, и я один. Почему же нам так трудно встретиться в этом проклятом мире? – почти рычал он.

И Ада поняла: он зол на весь мир. Он в бешенстве. Он разъярен так, что готов разрушить мир до основания. Мир, где нет его жены, его возлюбленной Амриты. Он ненавидит каждую живущую ныне женщину и ненавидит Аду – за то, что она жива, за то, что она рядом с ним. Из этого горького корня растет его жестокость. И если ты поняла его, то можешь вырваться и бежать… или пожалеть его…

Она первая потянулась к нему. Поцелуй пришелся в твердые, сжатые губы. Раньше она бы и не подумала целовать Ашера. В их отношениях он был законодателем, он был правителем. Он задавал тон, а она лишь следовала за ним. Но Ашер ответил ей. Он припал к ее губам и будто пил из них, забирая ее дыхание.

Она не ждала нежности. Останавливалось дыхание, она задыхалась в его руках. Ткань сорочки с треском разошлась под его пальцами. Песок царапал кожу, забивался под ногти. Кожа зудела, песчинки хрустели на зубах. Он языком подхватывал слезы, бегущие по ее щекам. Их соленый привкус напоминал ему вкус крови.

Ашер отстранился, тяжело дыша. А она вдруг увидела, что над ними звездное небо. Ветер унес тучи и обнажил созвездия.

– Чего ты хочешь? – спросил он. Наверное, за смелость ей полагалась награда.

– Хочу проснуться рядом с тобой… – Она сама не поняла, зачем его об этом просит.

Но он неожиданно согласился:

– Хорошо, остаток ночи мы проведем вместе. – И подхватил ее на руки.

В кровати он обнял ее, как океан обнимает и большие корабли, и маленькие лодки, Ада впервые в жизни почувствовала себя защищенной. Боль уходила, Ашер будто вбирал ее в себя, тело Ады словно расправлялось, становилось легким, невесомым. Запах Ашера – сигар и миндаля – дурманил голову, усыплял. «Осторожно, не влюбись», – предупредила она себя, но, наверное, предупреждать уже было поздно.

Сон рядом с Ашером был страшен. Кровавые куски мяса. Лохматые раны. Срезанная полосками человеческая кожа. Глаза, вытекающие из глазниц. Бег до изнеможения, до режущей боли в подреберье. Но даже тогда, когда силы на исходе, ты не можешь остановиться, не имеешь права. Тонкий свист копья, вспарывающего воздух. На адреналине ты не чувствуешь боли, ты еще бежишь и даже не думаешь о том, что твой бег скоро прервется. Холод рождается внутри. Движения замедляются. Тело охватывает паралич. Ты падаешь лицом в жидкую грязь. Рот полон кислой земли. Копыто животного ступает тебе на поясницу, ноги пешего воина переступают через тебя. Тяжелый сапог наступает на голову и проламывает нежную височную кость, как новорожденную ореховую скорлупку. Тишина, чернота. Но ты не умираешь. Ты лежишь с раздавленным черепом, с мыслями, вытекающими в грязные лужи, под ноги бойцам, но почему-то не умираешь.

Ада очнулась от кошмара, села в постели. Ее била дрожь, тонкое одеяло подлой змеиной кожей сползло на пол. Ногтями она впилась в колени. Стойкое ощущение чужих образов, не принадлежащих ей мыслей осталось в памяти, как мутные следы пальцев на чистом стекле. Она все еще чувствовала запах крови и сырой после дождя земли. Как затравленный зверь, которого хищник гнал несколько часов, но вдруг по милости неба отпустил, она оглянулась и натолкнулась на непроницаемый взгляд Ашера. От этого мужчины нечего было ждать сочувствия.

– Поэтому я и не сплю рядом с женщинами, они начинают видеть мои сны, – сказал он.

Глава 7. Вайнеры

Элен была одной из многих женщин в жизни Ашера Гильяно. Наверное, не слишком лестно быть «одной из многих», престижнее быть первой или последней. Одна открывает тебе глаза на мир, другая – их тебе закрывает. Но она была именно «одной из многих». А что в ней было такого особенного, почему Гильяно ее заметил – непонятно… Почему Ашер следил глазами за этой девушкой в сером переднике из темного захолустного бара, пропахшего соленой рыбой и пивом? Она была похожа на призрак. Бывают призраки замков, кораблей, старых особняков, даже парков, а она была призраком бара. Среди живых потных мужиков скользила бесплотным созданием с прозрачными пальцами, унизанными, как перстнями, массивными ручками пивных кружек.

Ашеру все не давали покоя ее туфли. Мягкие как чешки, ободранные на носках, стоптанные балетки. Трудно было сказать, какого они были цвета раньше. Но теперь уже – никакого. Цвет не держался на них так же, как румянец – на ее щеках. Она лежала в постели, он сидел на краю, держа в руках ее туфлю, разглядывая нищую обувку, как археолог – ископаемую древность. А та и была древностью: туфли достались Элен в наследство от матери, а той – от бабки, светловолосой славянки с зелеными глазами. Изумрудные глаза бабки через поколение стали прозрачными, с едва заметной прозеленью. На свету казалось, что у Элен пустые рыбьи глаза. А волосы, будто обиженные, свисали вдоль лица. Тонкие черты лица, проведенные смелой кистью, кожа – рисовая бумага, молочные руки, которые на солнце казались еще белее, чем в тусклом свете подвала. Сирота, как водится. Только сироты могут быть печальными без особой причины. И тогда он впервые почувствовал, как волны нежности и пронзительной жалости к этому призрачному существу прокатывают у него под сердцем.

Он ведь ей ничего не обещал. Она потеряла голову. А может быть, как раз впервые за всю жизнь обрела разум.

– Я люблю тебя, – призналась она, а в ответ услышала:

– Знаешь сколько раз женщины говорили мне эти слова? Разными голосами – одни и те же слова. Улыбаясь или роняя слезы. Но я не верю сказанным словам, Элен. Слова говорят от отчаяния. Слова говорят, когда хотят что-то получить. Когда ничего не требуют, слова не нужны, и люди – молчат. Слова о чувствах – ложь. Со словами чувства тут же теряют свою цену.

Он не мог любить ее. Он не мог остаться с ней навечно. Он не хотел оставаться. Он догадывался, он знал, что, если не уйдет сейчас, она его свяжет канатами с корабля-призрака, который всегда плывет позади нее, невидимый обычным людям. И он опоздал. Он не успел вырваться. Сеть была прочна. Вечная кровная сеть, в которую испокон века попадались миллионы мужчин: и крупная рыба, и мелкая, и совсем никчемная рыбешка.

– У меня будет ребенок.

– От меня не может быть детей, – отрезал он. – Гильяно не смешиваются с обычными людьми.

И она во второй раз с удивлением отметила, что его слова ранят ее. А ведь не должны… Что же с ней происходит?

– Это твой ребенок.

– Избавь меня от сказок, Андерсен. Или ты воображаешь себя сразу обоими братьями Гримм? – рассмеялся он злым, лающим смехом. Но она явно не шутила, тогда стал серьезен и он: – Если ты все решила, то я могу лишь посоветовать: читай ему книжки, чтобы он не вырос обычным для портового квартала ублюдком.

Элен едва не застонала от отчаяния, от безумия всего, что с ней происходит, от крушения чего-то важного, колонны-основания, казалось, будто рассыпается позвоночный столб.

– Ашер…

Он был холоден как лед. А может быть, и вправду он уже тогда был мертвым.

Официантка Элен поклялась, что Ашер Гильяно пожалеет о своих словах.

Елена Каминская хотела, чтобы у нее родился мальчик. Она так хотела, чтобы у нее был собственный Ашер Гильяно! Мальчик, конечно же, будет похож на него. И кто знает, может, в один волшебный день его отец вернется. Ведь сын – это огромный капитал, это целая жизнь, не каждая женщина может подарить Ашеру сына, а она, Элен, смогла. Но Ашер Гильяно не появлялся на горизонте.

Она хотела назвать сына Яном, потому что ей очень нравилось это имя. В далеком-далеком деревенском детстве у нее был друг – Янек. Смешливый, неунывающий мальчишка, быстрый как ветер. Он погиб во время сенокоса. Глупо и неосторожно заснул посреди поля. Поругался с отцом, сбежал из дома. А комбайны вышли на заре. Всякое бывает, но чтобы такое…

Был август, стояла удушливая жара. Он лежал в сосновом некрашеном гробу, такой тоненький и бескровный, спокойный, будто спящий. Она плакала тогда. Бродила потерянная среди частокола взрослых. Он был ее первой любовью. И Елена поклялась, что уедет из этой деревни, где умирают дети – такие любимые, такие красивые, лучшие из лучших.

У нее родились мальчики-двойняшки, совершенно непохожие друг на друга. Одного она назвала Марком: темноволосый, темноглазый мальчик был истинным сыном Ашера Гильяно. Второму дала имя Ян, как и собиралась. Светло-каштановые волосы, ярко-синие глаза… Чем старше он становился, тем больше напоминал ей погибшего друга детства. Он был точной копией того парнишки из белорусской деревни. У Элен в голове не укладывалось, как такое могло случиться, ей оставалось только бояться.

Она боялась Яна и его сказочных глаз. Необычный младенец. Казалось, он родился уже взрослым – и ужаснулся тому, что увидел. Он кричал от страха, почти не переставая. Заговорил вовремя. Целыми фразами, правильными предложениями. И вдруг без причины надолго замолчал. Начались хождения по врачам, и Элен запуталась в нескончаемом клубке диагнозов: задержка психофизического развития, эпилепсия, аутизм и, наконец, детская шизофрения. Он галлюцинировал, его мучили кошмары. Оставалось только одно – поместить его в специальную клинику.

Своему жениху, ставшему позже мужем, Михаилу Вайнеру она так и не сказала, что у нее есть еще один ребенок. Мужчины не жалуют чужих детей, а больных – и подавно. Она не забывала Яна, навещала его. Но ни безумного ребенка, ни подростка – почти овоща она не могла представить Ашеру Гильяно. Для всех родных и знакомых у нее был только один сын, Марк.

В Доме Гильяно Элен тоже подолгу задерживалась в Мемориальной гостиной. Ада видела лишь одну фотографию – Ашера Гильяно, Елена Вайнер видела две. Если бы не подписи под ними, она не смогла бы сказать, кто из братьев Ашер, а кто Шем. Фотография Шема висела на стене, Ашера – стояла на камине. Одно лицо на двоих и одна улыбка. Между тем Ашер никогда не говорил, что у него есть (или был) брат. Он вообще мало рассказывал о своей семье. И кое-что еще не давало Элен покоя. Сначала это была лишь легкая тревога, как намек, потом – внезапно всплывшее воспоминание. И вот она уже не знает, что было правдой, а что выдумкой.

Она вновь встретила Ашера Гильяно, когда мальчикам исполнилось три года. Элен уже пережила отчаяние, взяла себя в руки и работала над новым проектом – Михаилом Вайнером. Только в нем она видела свое безбедное, безопасное будущее. И она твердо решила – выйдет за него замуж.

Скучный светский прием. Много закусок, много выпивки, много пустопорожней болтовни. У Елены разламывалась голова, но она мужественно вела изящную беседу с директором какого-то инвестиционного фонда. Один рассеянный взгляд поверх бокала с шампанским, только чтобы убедиться, что ни одна важная персона не осталась без ее внимания. И она увидела его. Сразу узнала. Гильяно невозможно было не узнать. Высокий смуглый красавец, как глоток океанского бриза в затхлой атмосфере дельцов. Пират, вырядившийся в смокинг. Она едва скрыла улыбку. Несмотря на давнюю обиду, все ее существо потянулось к нему. Она была так рада его видеть, что, не задумываясь, повисла бы у него на шее, болтая ногами, как девчонка.

Она ждала, когда Гильяно повернет голову. Сверлила его профиль раскаленным взглядом. И он посмотрел в ее сторону. Скользнул глазами по лощеной дамочке – и тотчас вернул внимание к собеседнику. Три неспешных удара отсчитало ее сердце, когда он вздрогнул и медленно повернулся снова.

Элен знала, что выглядит великолепно и очень не похожа на себя прежнюю. Скромное платье жемчужного цвета, бриллиантовая нить на шее, изящные обнаженные руки, но главное, лицо – тонко очерченное, неброское, истинно аристократическое, на нем, как на подсыхающем под осень листе, проступила первая прелесть увядания. Если бы он не был Гильяно, побоялся бы тревожить мадам аристократку. Но Ашер ничего не боялся. Чтобы предупредить его ехидные намеки, она первая протянула руку, словно для знакомства:

– Елена Каминская.

– Елена? – Его брови поползли вверх. Он склонился над ее рукой, помедлил, но поцеловал.

– А для тебя, Ашер, по-прежнему могу быть Элен, – добавила она.

Через два дня они встретились еще раз. В номере отеля. И на этот раз время действительно повернулось вспять… Потом они вместе курили в постели, синхронно выдыхая дым. Она все ждала и ждала, когда же он спросит о ребенке. Но он не спросил. И она решила не прощать его.

Когда Элен уходила, он усмехнулся:

– Мы увидимся снова?

– Конечно, ведь не зря же ты так настойчиво искал меня все эти годы.

Она несколько раз приглашала его к себе домой, он отказывался, предпочитая встречаться в гостиницах.

– Боишься непроизвольного теста на отцовство? – засмеялась она после его очередного отказа от поздней «чашки кофе» на ее территории. – Не беспокойся. Все в прошлом.

– В смысле? – переспросил он.

Он стоял перед ней в таком недоумении, будто действительно понятия не имел, о чем шла речь. Тогда, четыре года назад, она думала, что он банально испугался ответственности. У него была беззаботная жизнь и вдруг – ребенок. Необходимость что-то решать. И на что-то решаться. Даже пират с абордажной саблей в смятении отступает перед ребенком в пеленках. Ребенок – это проблема. Это целая жизнь, и, конечно, не без забот. Об этом Элен знала не понаслышке: она мать двоих детей – по вине этого парня. А он даже не помнит, как стал отцом?

И Элен сорвалась:

– Ты так уверен в том, что я сделала аборт? Ты считаешь, что я из тех женщин, которые убивают своих детей? – Несмотря на радость последних дней, проведенных с ним, все беды предыдущих лет вновь навалились ей на плечи: и припадки Яна, и вечная нищета, и последняя надежда на Вайнера… Кстати, еще неизвестно, сможет ли она заполучить этого толстопуза, обросшего бородой от ушей до подмышек…

– Хочу взглянуть на ребенка, – сказал он спокойно, бесстрастно. У оценщика картин больше энтузиазма в голосе, даже если он предвидит зряшную потерю времени.

Гильяно приехал очень поздно, Марк уже спал. Яна она предусмотрительно оставила у соседки. Нельзя сразу вываливать все новости. Нужно действовать постепенно. Для таких мужчин, как Ашер Гильяно, дети – не подтверждение их мужественности, а досадная помеха. Она провела его в детскую. Он смотрел на спящего мальчика – недолго… минуту, а может и меньше, опустил руку ему на голову, задержал на секунду, не дольше. Элен подсчитывала каждое мгновение. Фиксировала в памяти каждое его движение, чтобы потом рассказать сыну. Гильяно убрал руку, сказал:

– Славный малыш.

– Он очень похож на тебя.

На это Гильяно ничего не ответил.

В маленькой гостиной он положил на стол чемодан, раскрыл его, демонстрируя ровные пачки с банковской опояской.

– Мне не нужны твои деньги. – Элен гордо выпрямилась. Ох как нелегко далась ей эта царственная осанка! Особенно сейчас. А деньги, деньги… Они могли бы многое исправить. Они дали бы ей возможность маневра. Помогли бы не смотреть так жадно на Вайнера, ведь известно, что алчный взгляд может погубить отношения, он отталкивает мужчин. Но, один раз начав играть с Гильяно в игру «я не такая», она уже не могла спасовать.

– Здесь полмиллиона долларов. Они для твоего сына.

Оказалось, в такой момент от ехидства удержаться труднее, чем от сладостей. Даже перед чемоданом, наполненным купюрами.

– Почему бы тебе не признать, что он и твой сын?

– Не могу. – Он запустил пальцы в волосы, лицо его исказилось, как от боли или от отчаяния. Она не ожидала от него человеческих эмоций, растерялась. – Я не могу этого признать. Элен, для меня это сложнее, чем ты думаешь. Что толку в пустых признаниях? Мой отец – дон Гильяно – никогда не позволит мне жениться на тебе. Гильяно заключают только внутрисемейные браки. Если я признаю Марка своим сыном, то и тебе, и ему будет угрожать опасность.

А ведь она уже было собиралась сказать ему о Яне. Нестерпимо хотелось, чтобы он, такой сильный, такой смелый, снял с Элен часть ответственности, часть вины за болезнь ребенка. Может, она была неправа насчет Ашера Гильяно? Может, его не шокирует, не ужаснет то, что происходит с Яном?

– Ты хочешь еще что-то мне сказать?

Вот оно. Решайся! Но Элен не могла вымолвить ни слова. И тогда вновь заговорил он:

– Возможно, мне придется уехать. Надолго. Дела семьи. Не знаю, когда вернусь.

И снова он уезжал. Он оставлял ее иначе, не так, как в прошлый раз, когда она рыдала, а он оскорблял ее каждым словом. Но все равно он оставлял ее. Ашер никогда не сможет быть с ней. Никогда не признает ее сыновей своими. Никогда не станет ее мужем. У них не будет общего дома, у них не будет семьи. Ей, Элен, нужно заботиться о себе и своих детях. Ей нужно забыть сказки о богатом мальчике из таинственного и могущественного клана. Он не придет ей на помощь. Ей одной предстоит тащить свой золотой лотерейный билет из кучи дерьма.

Елена Вайнер спрашивала себя, а могло ли быть так, что тогда, на светском рауте, она встретила не Ашера Гильяно, а его брата-близнеца? Ведь позже с Ашером они никогда не говорили об этой встрече, он не вспоминал, что видел Марка, оставил им деньги… И сколько раз она напоминала себе – позже, намного позже, когда они с Гильяно уже были давними любовниками и деловыми партнерами: он может быть другим, ты ведь видела его другим. Сейчас, глядя на фотографии в Мемориальной гостиной, она думала, а что, если он действительно был другим? Что, если тогда, при встрече на светской вечеринке, рядом с ней оказался Шем Гильяно?

Элен спросила у Анжелин, что случилось с братом Ашера, как он умер? Анжелин понизила голос:

– Шем? Его казнили за преступление против крови. – Но, встретив изумленный взгляд Элен, поспешила смягчить пугающую версию: – Долго объяснять. Заморочки семьи Гильяно.

* * *

Марк Вайнер видел своего настоящего отца не один раз. Элен и не думала скрывать от сына, кто ее деловой партнер. Ашер Гильяно всегда встречал Элен у машины. Никогда не оставался сидеть в салоне в ожидании: выходил, прислонялся к капоту и ждал. На этаж отказывался подниматься. Элен говорила сыну, показывая ему Ашера в окно:

– Посмотри, это твой отец. Но он не желает тебя признавать.

Марк смотрел. И видел человека с таким взглядом, от которого застывала кровь. Этот мужчина с равной вероятностью мог вызвать и ненависть, и восхищение или то и другое одновременно в любом соотношении. Мальчик забивался в угол комнаты, ему казалось, что Ашер Гильяно, который разглядывает окна или смотрит в небо, смотрит прямо на него, да так, будто вынимает душу.

Ашер целовал Элен в щеку, открывал ей дверцу автомобиля, ждал, пока она сядет. Марку почему-то особенно запомнилось его черное пальто и белые меха матери. Она не доставала Ашеру и до плеча. И между ними была связь, которая возникает только между близкими по духу людьми.

Однажды, когда Марк уже учился в Швейцарии, но гостил у матери на каникулах, в гостиной на кресле он увидел знакомое черное пальто. Днем Элен отпускала прислугу. Говорила, что ее чувствительный слух раздражают шаги и шорохи, как бы тихо домработница ни перемещалась по дому. И конечно, некому было повесить пальто в шкаф. Сколько он просидел в кресле рядом с пальто, не смея даже к нему прикоснуться, Марк не помнил. Очнулся от голосов и шагов в соседней комнате. Он нырнул за диван. Мать вышла в шелковом халате, в одном из своих любимых, расписанном драконами. Ашер на ходу надевал пиджак.

Он взялся за пальто:

– Галстук… – напомнила ему Элен.

– Пусть останется так, – мотнул он головой.

– Могу помочь.

– Не нужно.

Они не смотрели вниз, где сидел их сын, существо, связавшее их своей кровью. Они смотрели только друг на друга. Гильяно надел пальто. Концы распущенного галстука, расстегнутый ворот белоснежной рубашки…

Неизмеримая величина протянулась от угла дивана до того места, где стоял этот незнакомый и такой близкий человек. Расстояние длиной даже не в жизнь, во много жизней, в километры убеждений, сомнений, предрассудков, принципов, привычек, советов, решений… В тот момент их отделяло друг от друга всего лишь два взрослых шага. И ребенок не мог преодолеть это расстояние. С той минуты Марк не раз корил себя за то, что тогда не смог встать из-за дивана, обратить на себя внимание, сказать… что угодно сказать… Казалось, тогда, в детстве, именно в ту минуту, он мог бы все изменить. Все… Но он не смог. Эта сцена возвращалась к нему наяву, как греза, годы и годы спустя. Но и она стерлась под гнетом событий. Через десятилетия, если он и вспоминал эту историю, то только с легкой улыбкой, будто насмехаясь над своей излишней чувствительностью.

Он плакал тогда, сидя за диваном. Плакал, хотя был уже взрослым для слез. Плакал, как могут плакать только нелюбимые дети, – не в голос, потому что боятся кого-нибудь потревожить, а тихо, придушенно, под тяжестью огромного горя, от которого нет спасения.

* * *

Марк Вайнер понял простую вещь: если кто-то называется твоим отцом или братом, то это не означает, что ты должен любить его. Родственная кровь не дает оснований для любви. На основе крови любят и дружат только те, кто еще не вышел из первобытной пещеры. Полудикари эксплуатируют родоплеменной закон. По своему уровню развития им еще не дано понять, что есть нечто большее, чем законы крови, нечто высшее, что объединяет тело, душу и личность, делает тебя тем, кто ты есть. Это и есть основание для настоящей любви.

Марк знал, что они с братом совершенно разные люди. Ян не сможет сделать ничего, что приблизило бы его к Марку, что дало бы основания любить его, считать своим братом.

Ян чувствовал, что брат враждебно к нему настроен, но надеялся, что хотя бы мать любит его. Он знал, что у него есть мать. Иногда она его навещала. Правда, сомневалась, слышит ли он ее, понимает ли, кто перед ним. Ян слышал ее и понимал. Но он не мог ничего сказать в ответ. Сначала она пыталась обнимать его, целовать в лоб. Он не сопротивлялся. Но сын казался ей настолько безжизненным, что поцелуи напоминали прощальное целование покойника. И она оставила робкие попытки изъявления нежности. Доктора говорили, что Яну все равно. Он не испытывает чувств. Мать ему безразлична. Вряд ли он понимает, что перед ним его мама. Но Ян понимал. Просто он так редко видел Елену. И так недолго. У них было полчаса. Что можно успеть сказать за это время? Что сказать этой женщине, когда она с трудом сдерживает слезы? Когда она боится его? Он же видит, что она боится. Он неприятен ей. И она с радостью оказалась бы далеко-далеко отсюда. Она бы с радостью лишилась этой обязанности – навещать его. Она была бы счастлива избавиться от больного сына.

Но он надеялся, что она любит его. Настоящего Яна, а не больного ребенка-старика, которого видят и лечат врачи. Он верил, что она боится именно его болезни. Это его болезнь ей неприятна. Это от нее она с радостью бы избавилась, но не от него, настоящего Яна. Он верил в то, что она догадывается, какой он в действительности. Елена должна была это знать, ведь она его мама.

– Не могу, – говорила она лечащему врачу Яна. – Не могу, – повторяла она в отчаянии. – Не могу, понимаете, не могу его забрать. Вы не можете вылечить его. А что могу сделать я? У меня сын, муж… мальчик может быть опасен.

– Если он будет принимать таблетки, он не опасен – ни для себя, ни для других.

– Не могу. Просто не могу. Простите, вы, наверное, считаете, что я ужасная мать. Но я не могу даже просто видеть его глаза. Его чудовищные глаза. Меня бросает в дрожь. Ведь скажите, вы не видели ни одного человека с подобными глазами?

Медсестра привела мальчика на свидание, и Ян стоял с ней возле приоткрытой двери. Она ждала, когда доктор закончит разговор, и слышала все, но и предположить не могла, что и мальчик тоже понимает все до последнего слова.

– Вы должны, – мягко уговаривал ее врач. – Вы должны взять его хотя бы ненадолго. Мальчик не может все время находиться в больницах. Мы не сможем вылечить его. Никто не сможет его вылечить. Вам нужно смириться с тем, что он всегда будет особенным. У вас есть здоровый ребенок – будьте довольны этим, а Ян – болен, и вам нужно принять его таким, какой он есть. Вы ни в чем не виноваты, вы хорошая мать, – увещевал он, а она плакала и плакала.

И тогда Ян понял, что его не любят. Мама не любит его. Она считает, что его болезнь – это он сам, и потому не хочет признавать его своим сыном. У нее есть другой, здоровый мальчик, которого она любит. Любит, потому что он здоров. А Ян болен, и она никогда не полюбит его больным.

Доктор настоял, и Яна забрали домой. Врачи хотели, чтобы он сменил обстановку. Больничные стены даже на здоровых людей действуют угнетающе, что уж говорить о слабых здоровьем.

Ян словно все время сосредоточенно что-то обдумывал, был тих, спокоен, делал то, что его попросят, но не выказывал никаких признаков индивидуальности. Его ничем нельзя было заинтересовать: книги, фильмы, телепередачи – все проходило сквозь него, как сквозь пустоту. Ни малейшей реакции. Ни улыбки. Он старался не смотреть людям в глаза. Почти не разговаривал. Односложно отвечал на вопросы. Если требовался развернутый ответ, очень медленно подбирал слова. Он принимал большое количество таблеток. Не забывал о времени приема и действовал методично, как автомат. Без трех пилюль разных видов он не засыпал. А спать ему было необходимо, доктора особо это прописали в сопроводительном письме. Он не выглядел несчастным, впрочем, счастливым он не выглядел тоже.

– Он не опасен, – повторяла в сотый, в двухсотый раз Элен, убеждая в этом прежде всего себя.

Может, со временем пройдет его апатия, он будет учиться. Найдет занятие по душе. «Если появится у него душа», – горько добавляла она про себя. Ее сын, ее мальчик походил на выпотрошенный эскулапами труп. Ни малейшего проявления чувств, ни тени эмоций: ни горя, ни радости, ни разочарования, ни ожидания. Пустота. Он и двигался как в пустоте, не смотрел по сторонам, не замечал других людей, словно был накрыт стеклянным колпаком.

Дома, особенно в дождливые дни, Ян часто вспоминал близнецов Дана и Дину. Дождь будто смывал город, и его взору представал густой лес. Ян знал: стоило сюда попасть обычным путешественникам, как у них начинали болеть глаза, ломило лоб. Чувствуя опасность, они напрягали зрение, чтобы заметить ее сразу, как только она появится. Но беда приходила так неожиданно, что их усилия были напрасны. Единственный правильный шаг был – расфокусировать зрение, расслабить его и смотреть лишь себе под ноги. Ян отгонял от себя это непрошеное внезапное знание. Лес заканчивался, начинались горы.

В темно-сером небе звучал голос Дана, как струна, которую дергают неумелые пальцы: настойчиво, раздраженно. Черные ветви деревьев шептали ему голосом Дины. И он видел себя, идущего вверх по горной дороге. Но не знал, куда должен прийти. Возвращаясь из этих грез, Ян помнил лишь фразу, которая звучала с неба и из леса: «Делай то, что должно быть сделано. И тебе повезет».

Он сидел на подоконнике целыми днями. Даже на улицу не выходил. Ему казалось, стоит выйти из дома – и он больше никогда не увидит Элен. Близнецы наверняка провернут какую-нибудь штуку – и он ее больше никогда не увидит. Они подменят ее копией, механической игрушкой с пластмассовыми руками и хлопающими ресницами. Только пока он здесь, в квартире, она настоящая.

Элен тоже опасалась покидать квартиру, боялась оставить Яна одного, прислуга не в счет. Что может прислуга? Это же сущие дети и дьяволы! Элен находила чем заняться. Около полудня вставала с постели, плавно перемещалась на кушетку в гостиной, в халате, расписанном драконами, возлежала с чашкой кофе в руке еще полтора часа, пролистывала модные журналы, просматривала газеты, светскую хронику и все о театре. С Вайнером к тому времени сложилось удачно: он скоропостижно скончался. Накануне трагедии она застала его с танцовщицей. Стриптизершей? Или та девица исполняла восточные танцы? В общем, все сложилось в пользу Элен. У Вайнера всегда было слабое сердце. И на свете существовало столько препаратов, которые действовали на его сердечную мышцу как парализатор… А многие из них отлично растворяются в чашке чая…

Ян никому не рассказывал о незнакомце, который приходил к нему по ночам и навевал картины окровавленных тел и сломанных, как прутья, пальцев. Здесь, в квартире матери, незнакомец начал разговаривать с Яном. Он всегда говорил о его брате, Марке. Медленно, тягуче, как тянется липкая нить варенья из блюдца до ложки, он перечислял все, в чем Марк был лучше его, Яна; в чем Марку повезло больше и что стоит сделать, чтобы уравнять их как братьев.

– Убей его, – сказал незнакомец Яну. – Он хочет этого больше всего на свете. Он хочет убивать и быть убитым, но не сможет убивать, а потому будет очень несчастным. Твой брат несчастен всю свою короткую жизнь. Ты можешь сделать его счастливым – убить его. – Он видел, что Ян колеблется, хочет что-то спросить, не верит… И тогда незнакомец без лица напомнил: – Не только ты пострадал от того, что родился не там, где тебе следовало, но и твой брат, и может быть, он – в большей степени. Он хочет делать то, для чего рожден, но не может, потому что в этом мире, на этой стороне, его предназначение называют убийством, за него судят, за него казнят. Эта жажда у него в крови, это жажда Гильяно, зов кровного договора, который они заключили однажды. Но в чем повинен человек, если убийство и есть главная цель в его жизни? Если убийство – все, на что он способен. Если без убийства он несчастен. Если он никто без убийства.

«Делай то, что должно быть сделано. И тебе повезет», – повторял Ян.

* * *

Ноябрь во Флоренции был щедр на дожди и слабое солнце, под порывами ветра облысел цветник. Газеты на виллу доставляли каждый день. Их сваливали на низкий столик у двери, а то и бросали на пол, отодвигая ногой к стене. Росли бумажные наносы. Первые полосы кричали о громком убийстве. Газет никто не читал. Мать и сын заключили безмолвное соглашение: они не притронутся к кровавым сводкам, пока… «Пока что? – неоднократно спрашивала себя Элен. – Пока не осудят убийцу? Пока не вынесут приговор?»

Марк хлопнул дверью, пнул стопку газет:

– Кто-нибудь уберет эту гадость?

– Что-то ты рано, – послышался голос Элен из-за спинки дивана. Она лежала и не собиралась вставать.

– Может, нам свалить отсюда?

Вайнеры сняли виллу по соседству с виллой Гильяно. Правда, хозяева заломили цену втрое, потому что кому же не хочется жить поближе к месту ритуального убийства и первыми узнавать все новости?

Элен будто не слышала сына:

– Как твои поиски шедевров?

Марк обогнул диван, убрал из-под руки Элен пустой бокал, понюхал – виски. Сын тоже делал вид, что не слышал вопроса матери:

– Ты надеешься, что его отпустят?

– Оставь. – Элен протянула руку к бокалу. – Подай, – указала она на бутылку. Та оказалась неожиданно далеко. – Горничная, зараза, никак не запомню ее имени, передвинула.

– А не махнуть ли нам в Питер? – полным оптимизма тоном предложил Марк, все еще не отдавая бокал Элен, а на бутылку даже не взглянул. – А то здесь монстры-расчленители орудуют. Но нет, мы даже не сдвинемся с места, – ехидно продолжал он, – ведь тебе такая атмосфера нравится.

Элен, с трудом опираясь на руку, села, на щеке отпечатался узор обивки дивана. Обвела комнату безумным взглядом:

– Который час? День? Вечер?

Марк сжал бокал так, что побелели пальцы:

– Ненавижу, когда ты пьешь.

Элен поправила нагло разъезжающийся халат на груди:

– Тебе вроде уже не пять лет.

Марк разозлился еще больше:

– Ты ведь из-за него пьешь? Из-за него? На, читай! – Притащил охапку газет, швырнул их на диван.

Газетные листы – чьи-то лица, чьи-то судьбы – разлетелись, улеглись на мебель, на пол, одна страница домиком накрыла голову Элен. Она брезгливо смахнула листок:

– Не глупи.

Но внимание Марка уже привлек жирный заголовок:

– Господи! Они его тибетским Иисусом считают.

Всплыло монастырское прошлое Яна. Но журналисты, видимо, вообще не понимали, что это за страна такая – Непал, поэтому взялись за Тибет. А какая, собственно, разница? И понеслось: открытие «третьего» глаза при помощи лоботомии, левитация – дар гашиша, вспомнили и про амулеты из человеческих рук и черепов, и про закопанных живьем медитирующих подростков – якобы так монахи-менталы настраивали устойчивую связь с космосом.

– А вот это, пожалуй, верно! – схватился Марк уже за другую статью. – Ритуалы сатанинской секты. Происки дьявола. Согласен. Дьявол в него вселился давно, еще при рождении. А из-за меня ты тоже будешь напиваться? Будешь переживать, когда меня станут судить за убийство?

Марк не мог забыть ту ночь, как ни старался. Много раз прорабатывал прошлое на сеансах у психотерапевта, но всегда в такие моменты ужас подступал к горлу, как вода в колодце, Марк начинал задыхаться. Элен просила его не ночевать в квартире, где она жила с Яном, но Марк – такой упрямец – не желал оставлять ее одну.

В ту ночь ему приснилось, как большой ледяной кинжал с размаху бросили в гигантский стакан с водой. И жидкость вдруг забурлила, окрасившись в алый цвет, а кинжал начал в ней растворяться. И тут же Марк почувствовал холод в животе. Он открыл глаза. Над ним стоял Ян. Но был ли это Ян? Этот человек с тяжелым расплывающимся лицом? Остановившимся взглядом? Боли не было, но как-то быстро, точно лавиной, накатывала слабость.

– Позови маму, – прошептал Марк пересохшими губами.

– Но ведь ты еще не умер, – так же тихо возразил ему брат.

– Зачем тебе меня убивать?

– Он велел мне убить. – Ян показал рукой в сторону окна, глаза у него были сведены к переносице, он даже не моргал.

– Но там нет никого, – слабея, произнес Марк.

Злой звенящий голос дерзко ответил:

– Нет, есть. Принц Ночи и Кромешной Тьмы. Его глаза сияют, как синие звезды.

– У тебя галлюцинации, – простонал Марк, собрал последние силы и закричал. А Ян, как ключ в замочной скважине, повернул в ране нож и медленно вытянул его, и тут же нанес второй удар.

Это был не перочинный ножик и не столовый, которым едва можно оцарапать кожу. Литой японский нож первоклассной заточки. Элен гордилась своей кухонной утварью, любой шеф-повар экстра-класса счел бы ее ножи достойными своего мастерства. Пытаясь убедить себя в том, что Ян не опасен, она забыла, что в квартире полно острых предметов, и не спрятала кухонные ножи.

– Ты – чудовище! Уходи! Я не желаю тебя видеть. Ты мне больше не сын, – кричала Элен. В горячке страха она не подумала, куда пойдет больной несовершеннолетний мальчишка. Позже она объясняла себе, что всего лишь хотела, чтобы он скрылся с ее глаз. Но Ян воспринял слова Элен всерьез. Он ушел.

«Скорая помощь» и ожидание в больнице. Проникающее ранение. Разрывы внутренних органов. Мальчику понадобилось переливание крови. И никто не давал гарантии, что он выживет. Элен чувствовала себя как человек, который в секунду потерял все, что у него было.

Следователь, занявшийся происшествием, решил, что в квартиру кто-то вломился, но все окна были целы, замки не сорваны. И тогда соседи вспомнили про странного подростка, который недавно появился в доме Елены Юрьевны. Подозрение пало на Яна, что нередко случается со странными, не от мира сего людьми. Елене задавали уйму дурацких вопросов:

– Скажите, это сделал ваш сын? Гражданка, не молчите. Отвечайте. Где он сейчас? Что вы видели?

Она не знала, что отвечать. Дрожащими пальцами набрала номер Гильяно:

– Ашер, приезжай! Где бы ты ни был сейчас, приезжай!

По ее голосу тот понял, что это не шутки, и, не мешкая, вылетел. Вцепившись в рукав его пальто, Елена все рассказала: про больного Яна и про то, что она увидела, когда вбежала в спальню Марка. Ашер, вместо того чтобы ее утешать, тоже задавал бесчисленные вопросы:

– Его нашли? Задержали? Его надо найти. Как он выглядит? Он похож на Марка? У тебя есть фото? – Казалось, он и вправду взволнован.

– Худой, высокий. На Марка он не похож. А фотографий у меня нет, – растерялась Элен. – Он плохо выходит на фотографиях. – Она как-то не задумывалась над тем, чтобы создавать фотоальбом значимых моментов в жизни Яна: снимок на ступеньках лечебницы, первый раз в смирительной рубашке, фото с лечащим врачом… – Может, в клинике, у врачей. Они, кажется, фотографируют пациентов.

– А какие-нибудь особые приметы?

– У него стеклянные глаза, – быстро сказала Элен. – Будто бы стеклянные. Ярко-синие. Ни у кого таких нет. Они как неживые стекляшки в глазницах.

Тогда впервые она увидела на лице Ашера Гильяно первобытный ужас.

Этот случай еще крепче связал сына и мать. Элен и Марк почти не расставались.

И вот теперь, спустя много лет, прошлое напомнило о себе.

– Марк! Я за все эти годы хоть раз сказала что-нибудь о нем? Пожалела его?

– Нет. Ты его не жалела. Зато теперь жалеешь, ведь думала, будто он умер. Свалился в реку с моста или пристрелили его. Ведь ты так думала, и совесть твоя была спокойна. Теперь ты в шоке от того, какая ты безответственная, черствая, бездушная мать. Ах, он, бедняжка, пешком прошел от Санкт-Петербурга до Гималаев! И ни один полицейский патруль его не задержал. Врет он слишком много! С четырнадцати лет бродил по монастырям. Жил духовно-мистической жизнью, – продолжал кривляться Марк. – А он другой-то отродясь не жил! Вышел – и угодил в историю. Свихнулся окончательно и убил этого парня, как его? Хински. Перерезал ножом горло и вырезал сердце. Отличная карьера. Прекрасный путь буддийского монаха.

Элен поморщилась:

– Поэтому я и не читаю газет. Правды они не напишут.

– Давай, взгляни на его мордашку. Ты ведь соскучилась, мамочка. – Марк бросил к ней на колени портрет Яна в цвете. Размытое изображение. Цветное пятно с приблизительными чертами человека. Лучшего запечатлеть не удавалось.

Как ни старались фотографы получить гримасу отчаяния или зверский оскал, момент поймать не получалось. На людях Ян был сдержан, отвечал на все вопросы, правда, иногда парень словно уходил в себя, и взгляд его в такие моменты тускнел, но через некоторое время вновь возвращался синим сиянием. Глаза Яна, так тревожившие его мать, удостоились журналистских комплиментов: их называли колдовскими, волшебными, пронзительными, сияющими. Кто-то даже придумал, что в них горит небесный огонь. Еще один умник со знанием дела рассуждал, что сапфировый блеск – результат раскрытия «третьего глаза», шестой, межбровной чакры. И никто, никто из писак не сказал, что они пугающие, дьявольские или нечеловеческие, – то, что всегда виделось Элен.

Элен так и не сказала Марку, что побывала в суде. Адвокат Яна все устроил. Когда она шла в зал суда, то ожидала увидеть монстра в цепях, а лучше – в клетке, со звериным взглядом, жаждущим крови. Но она увидела человека, и, что еще хуже, своего сына. Он вырос, очень изменился. И лишь его синие глаза, казалось, горели еще ярче. Ни тени безумия не было заметно в нем.

– На свихнувшегося он мало похож, – заключила она.

– Выздоровел. Тибетское чудо. На, почитай о превосходстве восточной медицины над западной, – передал ей Марк еще один газетный разворот. – Чтение мантр, поза лотоса и лечебное голодание. Попутно – методика похудения. А вдруг он убил в здравом уме? Об этом ты не думала? В припадке на людей бросаться – это одно, а убийство по коварному расчету – другое. Может, ты забыла? – Он задрал рубашку: звездчатые шрамы на животе – последствия той самой страшной ночи. – Лучше бы он сдох в канаве. Человека прирезал. А кто его прирежет? Кто окажет милость?

– Сам не хочешь попробовать? – предложила Элен и тут же испугалась, что Марк примет ее слова всерьез, но он будто и не слышал:

– Отчего он такой?

– Не знаю. Гильяно говорил, что в их семье заключали родственные браки.

– Трахали своих сестричек? Понятно, отчего Ян больной на всю голову. Мой врач сказал, что если один из близнецов псих, то заболевает и второй. Как правило, в течение пяти лет, но иногда манифестация откладывается даже на тридцать лет. Понимаешь? На тридцать! Я живу как под прицелом. Спрашиваю себя постоянно, сошел ли я с ума или еще нет. Прислушиваюсь, не звучат ли голоса в моей голове.

– Меньше прислушивайся – здоровее будешь. И не ходи так часто к мозгоправу.

– Получается, что даже если я не заболею, то буду нести в себе эту заразу. И что? Мои дети будут уродами? Будут бросаться на людей, подчиняясь каким-то голосам? Или внуки? Не потому ли Гильяно предлагал тебе сделать аборт, что в его семье все больные?

Элен не спорила с сыном. Что толку в пустопорожних спорах? Никто из них не знает будущего, да и в настоящем разобраться сложно – что правда, а что нет, все так зыбко…

* * *

Ада проснулась в спальне Марка Вайнера на мужской половине Дома Гильяно и почувствовала – что-то изменилось. В самой атмосфере дома что-то изменилось. Как будто сдвинулась, отошла в сторону плита саркофага, и стало легче дышать, что ли. Вентилятор не месил густой, как тесто, воздух, застыл гигантской мухой. Душно-сладкий аромат роз вливался в комнату из раскрытых окон, такой плотный, что им можно было наесться, как десертом.

– Ты чувствуешь? – спросила она Марка, хоть и затруднялась объяснить ему свои ощущения.

– Что-то происходит, – подтвердил он.

Они лежали в постели и прислушивались. Дом пробуждался. Обычная возня и шорохи. Но какая-то радость, какая-то надежда, вроде бы совершенно без причины, застучала в сердце. Если бы Марк и Ада знали чуть больше, они бы поняли, что проснулись в прежнем Доме Гильяно, в том, каким он был до трагедии, до своего заката.

Долгие годы старожилы Дома встречали утро именно с таким ощущением, но однажды им пришлось узнать, что чувствуют обычные люди, пробуждаясь по всему миру в обычных домах, а не в Доме Гильяно. А ведь раньше, год за годом, столетие за столетием в любое время суток в Доме царила атмосфера всемогущества. Каждый был бог, каждый верил, что сегодня сбудутся его мечты, и чувствовал в себе силу, которая могла перевернуть мир. В одну секунду ход истории мог быть остановлен, отправлен в обратную сторону или по другим рельсам. Тебя не давило прошлое, но и не наседало будущее, не было никакой ответственности за него. Ты жил настоящим. Ты жил в вечном «сейчас». Наверное, именно это ощущение имели в виду древние, когда говорили, что можно проснуться в райском саду.

Истинные Гильяно, те, кто постоянно жил в Доме, ждали этого момента целый год. Все это время они чувствовали себя обездвиженными песчаными скульптурами на пляже, и вот волна, живительная волна унесла к черту клей и песок, разбила каркасы, и они вышли из тюрьмы, поднялись на ноги, стали людьми. Им было настолько тяжело влачить обыденное существование, что волна самоубийств не прокатилась по Дому Гильяно лишь потому, что их дон являл собой оплот мужества и спокойствия.

Дон Гильяно верил: все можно исправить, можно вернуть. И никто не знал, как разрывалась его голова от мыслей, а сердце от скорби, сколько бессонных ночей он провел в своем кабинете, пытаясь придумать, как вернуть драгоценность Дома Гильяно. Переезд в старый дом, на остров, был скорее даже не последним средством, а жестом отчаяния, способом успокоить, отвлечь семью хоть на время. Переезд не был гарантией спасения, но дон Гильяно рассудил, что, если Дому предстоит погибнуть, пусть это случится на земле предков.

Изгнанные из родного дома, они возвращались уже однажды с Сицилии, вместе с португальскими завоевателями, на их кораблях. Тогда же и построили поместье Гильяно на берегу океана. Жители острова возненавидели их, ведь они принесли удачу врагам. В те времена, когда драгоценность Дома была с ними, Гильяно всегда сопутствовал успех. И хоть им было плевать на чужую ненависть и чужую любовь, они вновь ушли со своей земли, вновь отправились в плавание, вновь пристали к берегам Сицилии, а после перебрались в Неаполь. Им казалось, они нашли новую родину, они не думали, что придется возвращаться на остров.

Вернувшись на Ланку, Гильяно трудились на постройке дома, сажали цветы, провожали солнце в океан. Они узнали, что такое тяжелая работа, когда нет помощников, когда волшебство не ткется над головой. Конечно, они сомневались, конечно, они предвидели, что их усилия окажутся напрасны. Они строили не дом для жизни, а дом-саркофаг, дом, в котором будут погребены, а вместе с ними умрет история о Доме Гильяно. Но вот их прошлое постучалось в Дом. Они восстали из мертвых и утром проснулись в райском саду. Но праздновать победу было рано.

За завтраком Ада, наученная горьким опытом, даже не пыталась прикасаться к кофе. Чай, бархатный и почти столь же темный, как и напиток из зерен, в тонком фарфоре был восхитителен. И утро было восхитительным: не было влажной жары, ветерок трепал углы скатертей на столах. Первое подобное утро за неделю. Ада беззаботно намазывала булочку маслом, собираясь полить ее сверху пальмовым сиропом, когда Элен внезапно охнула:

– О, боже, только не это!

Марк проследил за взглядом Элен, и рот его сжался в узкую полоску.

– Этого просто не может быть, этого просто не может быть, – повторяла, как попугай, Элен, не замечая, что рукав ее платья угодил в соусник с сиропом.

Ада пыталась определить, что же так взволновало Вайнеров. Людей на террасе прибавилось, поговаривали, что к Ночи Фортуны съедется вся семья Гильяно. И дон Гильяно был за столом не один. По левую руку от него сидел мальчишка, обыкновенный худой мальчишка. Даже под пиджаком было заметно, как у него торчат лопатки. А по правую руку… Ада вздрогнула. Страх кольцом спрута сжал ей сердце. За столом скалил зубы Антонио Аменти, даже издалека было понятно, что шутки льются из него нескончаемым потоком, обычно хмурого дона Гильяно это, похоже, развлекало, потому что лоб его разгладился и он выглядел вполне умиротворенным, хоть и не улыбался.

Ада вслед за Элен готова была повторить: «Этого не может быть». Она видела Антонио Аменти всего один раз, на вилле Ашера Гильяно. После его визита Ашер выставил ее за порог, как паршивую собачонку. Правда, ни одну собачонку не отправляли домой, в Петербург, на частном самолете. Все равно обиду этот факт не уменьшал. А сейчас, чего доброго, Антонио возьмется обличать ее перед Марком. Расскажет, что Ада была любовницей Ашера Гильяно, и тогда – прощай доверие, прощай цивилизованное расставание.

* * *

В Дом съехалась молодежь, сразу повеяло флиртом. В другие дни Ада с Анжелин загорали на пустом пляже. Служителям сколько ни указывай, чтобы пришли на пляж через полчаса обновить напитки, будешь два часа ждать, пока вспомнят.

По правилам Дома в первой половине дня нельзя было возвращаться в спальню, даже чтобы переодеться, поэтому Ада под любое платье надевала купальник. Сегодня она поняла, что именно так принято одеваться у парней и девушек Дома Гильяно. Наследницы Дома стягивали роскошные наряды, в которых блистали за завтраком на террасе, оставались в купальниках и шортах. Смешно было смотреть, как разоблачаются упакованные по всем правилам дресс-кода парни Гильяно. Галстуки срывали, как удавки, запонки отлетали с рукавов в песок, итальянские туфли бесцеремонно отбрасывались в сторону.

Служители устанавливали навесы, суетились с напитками и мороженым, наверное, давно на пляже не было подобного оживления. Даже натянули волейбольную сетку. Ада исподтишка поглядывала по сторонам, высматривая Антонио Аменти. План был прост – первой заговорить с ним и заставить молчать любыми способами, по крайней мере, до тех пор, пока она не уладит все с Марком. Внутренний голос гаденько так подсказывал ей: «Ну чего ты так боишься скандала? Представь, сегодня дон Гильяно предложит Марку присоединиться к Дому, и Марк будет рассчитывать, что 31 декабря, в Свадебный День Гильяно, вы обвенчаетесь. И тогда тебе все равно придется изобретать какую-то ложь. Или правда о том, что ты водила его за нос и не испытывала к нему никаких чувств, лучше? История с Ашером даст тебе честный шанс выйти из игры». Но Ада пока не была готова к такому повороту событий.

Ян Каминский и Антонио Аменти пришли на пляж последними, задержались в Доме, и Анжелин тут же вскочила с полотенца, чтобы обнять Яна:

– Ну, главная радость и надежда Дома Гильяно, дай я тебя поцелую. – Она поцеловала парня в щеку и отпрянула. – Какой горячий! – Осторожно провела рукой по его волосам: – Отросли, уже не похож на ощипанного цыпленка. – И повернулась к Аде: – Познакомься…

Ада, закрываясь рукой от солнца, снизу вверх, посмотрела на того, кого представляла ей Анжелин.

– Ян Каминский.

Его взгляд прожигал насквозь. Его глаза светились изнутри синим сапфировым блеском, казалось, это вставленные в глазницы драгоценные камни. «Сапфиры дарят, когда возвращаются…» – сказал как-то Ашер. Ян отвел глаза первым. Ада качнулась, как одурманенная. Он склонился, поцеловал ей руку. Она не сразу отняла пальцы, рука как онемела.

– Надень. – Антонио Аменти протянул Яну темные очки. – А то из-за тебя на меня девушки – ноль внимания.

Ян послушно надел очки. И точно погас прожектор. Разомкнулась цепь. Ада выдохнула – только сейчас поняла, в каком напряжении находилось ее тело. «Девчонка, тряпка, дурочка, – ругала она себя. – Повелась, как малолетка».

– Не переживай, – шепнула ей Анжелин, и Ада испугалась, что ругает себя вслух. – Все с непривычки так реагируют на Яна. Привыкнешь.

Ян не мог поверить своим глазам: перед ним стояла девушка из его снов, из его видений. Он не придумал ее, она жила и сейчас сидела перед ним. Антонио не дал ему опомниться – шлепнул по спине:

– Давай мячик покидаем!

Ян снял рубашку, предплечья у него были в белых полосах шрамов.

– А что с ним? – шепотом спросила Ада, кивая на его спину.

– Не обращай внимания. Следы самоистязаний. Он раньше жил в каком-то монастыре. – Анжелин потянулась за кувшином с любимой «Маргаритой».

– Подержишь? – Ян передал Аде часы и запонки. За все шесть дней в Доме Гильяно она впервые увидела, что кто-то носит часы.

– Опять нарушаешь Кодекс Гильяно? – покачала головой Анжелин. – Ты неисправим, Ян.

– И правда, – спохватился он, взяв часы. – Все равно остановились, – сказал он и сильным броском швырнул их в океан.

«Не меньше двадцати пяти тысяч евро», – по привычке успела на глаз оценить часы Ада.

Ян и Антонио побежали к волейбольной сетке. Ада старалась не смотреть на игроков. Поддерживала разговор с Анжелин и еще с двумя девушками, но запонки Яна словно прожигали дыру в кулаке. Она разжала пальцы и аккуратно положила их рядом с собой на полотенце – сапфиры в черненом серебре.

«Обычный мальчишка», – несколько раз сказала она себе. Обычный мальчишка, когда так беснуется у сетки, выпрыгивает за мячом. Хорошего роста, только худой слишком. «Радость и надежда Дома Гильяно», как сказала про него Анжелин. Почему она так назвала его? День сегодня странный, и она, Ада, ведет себя странно. Хорошо хоть Марк с ними на пляж не увязался. Что бы он сказал, увидев, как она разомлела от взгляда тощего мальчишки, как от солнца?

Ян не хотел далеко уходить от Ады. Он бы предпочел не носиться за мячом, а сидеть рядом с ней. Вдруг она, как видение, пропадет? Ян обернется, а ее уже нет. И он снова останется один и будет обречен искать ее до конца жизни. Ян не мог сосредоточиться на игре. Ноги вязли в песке, неточные, «смазанные» удары приводили в отчаяние Антонио, который через сетку оскорблял противников и уже успел поспорить на ящик пива, что его команда выиграет. Очки давно соскочили с носа, упали в песок и хрустнули под ногой. Ян еще один раз наступил на них, осколок царапнул ступню.

– Пойду и я поиграю, – поднялась с полотенца Ада, когда увидела, что одна девчонка вышла из игры. Анжелин проводила ее недоуменным взглядом – чего ради носиться по песку в такую жару?

Рассеянного Яна точно подменили: он стал собранным, быстрым. Звон от четких ударов по мячу взлетал высоко над сеткой, в самое небо. Ада оказалась с ним по разные стороны и постоянно ловила на себе его взгляд. Антонио приободрился, ведь запахло победой, и он утроил попытки вывести противников из равновесия обидными жестами и дурацкими комментариями. Аде он крикнул:

– Эй, красотка! Буфера подбери!

Ада, недолго думая, показала ему средний палец.

Она приняла мяч на вытянутые, сложенные молотом руки. Отбила, но запнулась, не удержалась и вперед головой нырнула под сетку. Антонио, оказавшийся рядом, протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Но Ада замешкалась, не уверенная, стоит ли принимать помощь от этакого хама. Тогда Антонио наклонился к ней и прошептал:

– Не бойся, не сдам.

Значит, он тоже узнал ее, помнит об их случайной встрече. Обещает молчать, но кто же верит обещаниям такого, как Антонио Аменти?

А потом она точно провалилась в забытье. Ян сидел рядом с ней на песке. Антонио сыпал шутками, и всем было весело. Они пили коктейли, и лед плавился в бокалах. Ей хотелось прикоснуться к Яну. И он, будто прочитав ее мысли, накрыл ее ладонь своей. Удивительно, какой горячей оказалась его рука. Но этот жар был приятен, хотя казалось, он может испепелить ее руку. Она не могла думать, она застыла, как застывает крошечное насекомое в янтаре, навечно. И время остановилось. Казалось, она знает его давным-давно. Они были вместе. Она улыбалась ему, любила его. Впервые в жизни она любила. Где-то в глубинах ее существа давно тлел огонь этого чувства, тлел, пока не вспыхнуло пламя. Пожар поглотил их. Оранжевое пламя до неба. Кто мог бы ему сопротивляться? Не было звезд, не было света. Ни один звук не проникал в их Вселенную. Они были счастливы. Вернее, они могли бы быть счастливы. Но вдруг что-то сломалось, что-то нарушилось, раскололось, раздался тонкий звон стекла, непоправимо хрупкого стекла…

– Ян, дон Гильяно хочет тебя видеть. – Аде казалось, что ей все померещилось – от солнца, от алкоголя, от Яна, она очнулась от сна наяву.

Вдруг посреди пляжа в деловом костюме материализовалась Мария – секретарь дона Гильяно, и зыбкая реальность неземной любви отъехала в сторону, как декорация на колесиках. Ада трясла головой, открывала и закрывала глаза, изо всех сил стараясь сморгнуть иллюзию. Она была на пляже, но в то же время еще где-то, в красивом месте, где сверкали мраморные полы, а стены украшали драгоценные камни.

Она могла с легкостью пересказать, о чем все это время шла беседа на пляже. Спорили о преемнике дона Гильяно. Она еще подумала, что дон Гильяно совсем не старый, рано ему выбирать преемника. Пошутили насчет того, что Тони идеальный кандидат, а тот ответил, что дон Гильяно скорее перережет сам себе горло, чем выберет Аменти. «Лучше бы он меня Старшим Адвокатом сделал – уж я бы с ним поквитался», – сказал еще Антонио тогда. «А я ставлю на Яна», – заявила Анжелин, и все засмеялись, и Ян вместе с ними. Потом пустились в малоинтересные вычисления возможных преемников и сопоставления предыдущих донов и претендентов.

Ада не могла бы сказать, что на тот момент было правдой. Реальность раздвоилась, расслоилась, и сама она сидела одновременно и там и тут, жила в двух измерениях. Она могла поклясться, что здесь, на берегу, Ян ее за руку не брал, даже не прикасался. И в то же время она явственно помнила, как он накрыл ее руку своей и пальцы его ушли в песок. Как это объяснить?

Ян одевался. Анжелин подала ему галстук. В кабинет к дону Гильяно никто не посмел бы явиться в пляжном костюме. У Ады остались его запонки. В спальне, перед тем как переодеться к ланчу, она положила их на бюро, на лист почтовой бумаги с вензелем Дома Гильяно. «Верну вечером», – подумала она.

* * *

Марк Вайнер нервничал. Он почему-то воображал, что, как только появится в Доме Гильяно, дон Марко вызовет его к себе в кабинет, расспросит о том, чем он занимается, какие у него планы. И если вот так сразу не предложит присоединиться к Дому, то все равно скажет что-то ободряющее, может, даст какое-нибудь задание, чтобы посмотреть на Марка в деле. Но дон Гильяно не звал его к себе.

Дон Гильяно даже не смотрел на него за обедом. А ведь Марк старался сесть как можно ближе к нему и Аду за собой тянул. Наблюдая за ним, домочадцы Гильяно посмеивались, кто-то деликатно скрывал улыбку, кто-то вслух отпускал колкости. Аде было стыдно, она розовела щеками и опускала глаза, а Марк точно не замечал, что поступает не так, как принято. Никто не смел добиваться внимания дона Гильяно. Дон все видит, все знает, он сам позовет тебя, когда придет твое время. Но Марк не знал правил, ему казалось, что в Доме так же, как и за его пределами, нужно взбираться по карьерной лестнице, не ждать, пока тебя заметят, не молчать, а в голос заявлять о себе.

С тех пор как он получил приглашение в Дом Гильяно, Марк чуть ли не впервые в жизни почувствовал свое превосходство над Яном. Могло показаться странным, что здоровый мальчик соревнуется с больным братом, но дело тут было не только в болезни и здравии. Марк опасался, что Ян способен пойти дальше него, туда, куда Марк не посмеет сунуться. Так и случилось, Ян стал убийцей.

Убийство было навязчивой мыслью Марка. Где-то в глубине своего существа он ощущал, что именно таким способом утверждается верховенство. Тот, кто может убить, рожден властвовать, рожден быть первым. Пасуют лишь слабаки. Они могут оправдываться моралью, любовью ко всему человечеству, но правда одна – они слабы, они не могут позволить себе главный шаг. А шаг этот сложен, важен и очень опасен. И большинство боится. Боится наказания, возмездия, угрызений совести. Все это – слабость. Сильный не боится. Он делает.

Марк знал – сам он слабак. Он не сможет убить, хоть и мечтает об этом. Не сможет. Он пытался. Даже котенка не смог в костер кинуть. Другие мальчишки кидали и ухмылялись, а он не смог. Может, котенок был ему благодарен, когда удирал, всем телом сжимаясь в живую пружину. Но Марк ненавидел себя, грыз костяшки пальцев, а ночью рыдал в постели. Он не смог! Разве так он станет достойным имени своего отца? Ашер не признает его, потому что Марк слаб.

Оставалась легкая, как трепет бабочки, надежда – Ашер знает о нем, о Марке, а о Яне даже не слышал. Но долго так не могло продолжаться. Рано или поздно Элен расскажет. Ей не терпится, имя Яна вертится у нее на языке, как на горячей сковородке. Пока она сдерживается, но ей так хочется признаться, сбить с Ашера спесь: посмотри, у тебя родился ребенок-инвалид, вся твоя сила – не гарантия счастья, не защита от болезней.

Каждый визит Ашера для Марка был пыткой. Элен скажет ему? Не скажет? Сегодня? Завтра? Сколько у него еще времени? Элен же считала, что раз Ашер к здоровому ребенку равнодушен, то к больному и подавно будет безразличен. Но Марк понимал отца на потаенном, кровном уровне, он не мог объяснить, но знал: Ян будет ценен для Ашера Гильяно. В чем ценность сумасшедшего брата, Марк не представлял, но был уверен, что у Гильяно иные мерки, чем у обычных людей.

И Марк задумал убить брата. Он должен превозмочь слабость. Он должен это сделать. Ради себя, ради своего будущего. С тех пор как Яна забрали из лечебницы, Марк только и думал об этом. Убийство, настоящее убийство, с запахом и вкусом крови… У Марка дрожали руки от предвкушения. Ему виделся не подлый несчастный случай, рассчитанный, сглаженный, как галька морем, и подстроенный трусом. Нет. Он не даст себе поблажки. А Элен пусть ужаснется, пусть увидит, поймет, чего Марк стоит. Потом она простит – она же его мать. Еще будет благодарна, что он освободил ее от бессмысленных забот о больном Яне. Ашер будет гордиться им, он узнает в нем своего сына. И может, однажды Марк получит приглашение в Дом Гильяно.

Марк мог часами, как одежку, примерять на себя роль убийцы. Мысленно он приспосабливал к убийству все, на что падал его взгляд. Подушку, кухонный нож, плоскогубцы, брючный ремень. Можно вытолкнуть Яна в окно – он постоянно сидит на подоконнике. Можно утопить его в ванне или бросить в воду включенный фен. Придушить, размозжить голову. Марк играл орудиями убийства, в воображении подкидывал их в воздух, проверял на прочность, но уже тогда знал, что выберет нож. Нож – единственное достойное орудие убийства. Откуда пришло это осознание, Марк не мог сказать. Но его уверенность была тверже стали: если хочешь называться Гильяно, ты должен убить с помощью ножа. И он присмотрел себе помощника, на кухне Элен нашлись достойные экземпляры – литые, лазерной заточки.

Он не успел. Его сны вдруг материализовались и повернулись против него. Ян обогнал и первым нанес удар. И уже в больнице, после того как Марк пришел в сознание после операции, он понял, что вряд ли смог бы наяву убить брата. А теперь не сможет и подавно. Теперь он знает, чего стоит бояться человеку, которого хотят убить, и теперь ему страшно вдвойне.

При этом чужие грехи преследовали его. Вот и недавнее воспоминание услужливо развернуло запятнанные ужасом крылья. Тогда Марк поехал на встречу с другом и деловым партнером, питерским ресторатором Данилой Вареничем. Пересек Литейный мост. Честно говоря, Марк никогда не чувствовал себя уверенно за рулем. Как назло, в такие часы он точно попадал в бурный поток мыслей и образов, и это тогда, когда нужно быть максимально сосредоточенным на дороге. Но нанять водителя – расписаться еще в одной слабости.

Нева сверкала, как гигантская блесна на солнце. Окна автомобилей были задраены, там дышали трудяги-кондиционеры, остужая распаренные человеческие тела. И вдруг, медленно перевалившись через Литейный мост, двигаясь черепашьим шагом в толпе таких же четырехколесных существ, Марк осознал, что в соседних машинах – пустота. Хищный вакуум, который пылесосом затягивает в себя все сущее. И он, Марк, у края водоворота, его неизбежно сносит в центр. Его сплющит, раздавит. Сейчас он перестанет существовать. Один миг – и его мир сожмется до черной точки. А та лишь окажется пикселем зрачка в глазу Творца Вселенной. Он очнулся от сигналов вокруг. Марк задерживал движение. Он повертел головой, чувствуя, как шея трется о мокрый воротник рубашки, – взмок в вымороженном салоне, как в жару.

Марк задавал себе вопрос, что это было, всю оставшуюся дорогу до ресторана «Варенич». А в ресторане метрдотель сообщил:

– К Даниле Вячеславовичу кто-то пришел. Они уже давно в кабинете. Никто из них пока не выходил.

Марк смело постучал, потому что времени у него оставалось немного, а с Данилой надо было переговорить. И тут же почувствовал, что за дверью разлита та же пустота, которая пыталась поглотить его на мосту. Руки повисли плетьми, и ему пришлось «толкать себя в шею», чтобы нажать на ручку двери.

Заглянув в кабинет, Марк шарахнулся, будто сунул голову в щиток высокого напряжения. Тошнота вонючей рекой проложила русло в горле. На столе в окружении изысканных закусок ресторана «Варенич» лежал его владелец, раскинутый, как морская звезда.

Перерезанное горло, дыра в грудной клетке, ни капли крови, вокруг рассыпан белый, с приторным запахом розы, порошок… Эти подробности Марк узнал позже. В ресторане суетились эксперты, щелкали фотоаппараты, Марка допрашивали. Он отвечал на вопросы. Поминутно восстановил свой маршрут за день, припомнил, в котором часу говорил с Данилой по телефону, договаривался о встрече. Нет, Данила не упоминал, что встречается сегодня еще с кем-то. Нет, он не знает всех его деловых партнеров в лицо. Нет, ни с кем господин Варенич не конфликтовал. Нет, у него не было врагов. Были ли у него долги? Кредиты – да, были. Но ничего срочного. Могли ли у него потребовать вернуть деньги? Наверное, могли. А пригрозить? А убить? Вопросы, как автоматные очереди, следовали один за другим.

Марк отвечал на вопросы, как добропорядочный гражданин, но думал только о том, что есть ведь на свете смельчаки, которым убийство дается легко. Ему был страшен и отвратителен сам вид места преступления, бескровный труп пугал его своей безжизненностью, но еще страшнее было осознание того, что это обескровленное, обездвиженное чудовище когда-то было человеком, его другом, носило имя, костюмы, ело и разговаривало. И Марк с этим существом неоднократно обедал в этом самом кабинете, не подозревая, что друга с легкостью можно превратить в геометрию мышц и костей. Тот, кто сделал это, был поистине великим человеком, может быть, даже великим художником. Марк понимал, что подобные мысли не пристало иметь здоровому нормальному мужчине, но он не хотел быть нормальным, он хотел стать таким, как тот, кто без страха перешагнул через закон и пошел дальше, оставшись неуловимым для правосудия.

Впоследствии он следил за делом Данилы Варенича – убийцу так и не нашли.

Марк с горечью думал, что у него тоже был лотерейный билет, право на убийство. Но его шанс, как папиросную бумажку из клюва попугая-предсказателя, выхватил Ян, точно прочел мысли брата, украл у Марка его судьбу. Марк понимал: Ян не остановится, будет убивать дальше. Вкус крови для таких, как Гильяно, пьянее вина. Но он и предположить не мог, что Ян поднимет руку на Ашера Гильяно.

И вот заслуги Яна признаны, ему, а не Марку оказана высокая честь, он сидит за одним столом с доном Гильяно. Его принимают в Доме как своего. А Марк лишь приглашенный, вынужденный дожидаться милости незаконнорожденный родственник.

– Проклятие! Проклятие! – твердил как заведенный Марк. Сохранить спокойствие после того, как он увидел брата за столом дона Гильяно, оказалось выше его сил.

Элен пыталась успокоить сына, но ее тоже трясло. Она спешно наливала вино из графина, благо бар в Мужской гостиной никогда не пустовал. Элен прикидывала, не слишком ли рано, чтобы переключиться на алкоголь покрепче. Будь она в своем доме, даже не задумалась бы об этом, но ведь она в гостях. Как на подобное посмотрят в Доме Гильяно? И решила, что желание выпить сильнее приличий. Откупорила бутылку текилы, что лежала в ведерке со льдом, как свежеумытый младенец.

– Почему? Почему он во все вмешивается? Путается под ногами? – рычал Марк.

И тут судьба снова посмеялась над ним – среди колонн он увидел брата вместе с секретарем дона Гильяно. Дон вызвал Яна Каминского к себе в кабинет. Ян замедлил шаг, заметив разгоряченный гневом взгляд Марка, хотел остановиться. Но Мария поторопила его:

– Идем, Янос. Идем. Дон Марко не будет ждать.

Молния догадки озарила Марка: без заслуг – без убийств – его не позовут в кабинет дона Гильяно. Он должен хотя бы попытаться убить. Но его ошибка была в том, что он планировал преступление. А должен был просто совершить его, не задумываясь, будто это самое естественное на свете – как ходить, как дышать.

– Я должен его убить. И должен сделать это в Доме Гильяно. – От напряжения у него в глазах полопались сосуды. По белку расплывались кровавые пятна.

Глядя в глаза сына, подернутые кровавой пеленой, Элен испугалась:

– Опомнись! Что ты несешь? Ты говорил, что боишься сойти с ума, как твой брат. Но ты уже там, на той стороне. Ты сумасшедший, раз так говоришь.

Элен дергала его за рукав, пыталась образумить, но Марк стоял, как каменная статуя, туземный дольмен, жаждущий жертвенной трапезы.

Глава 8. В небо

На вилле солнечные дни цеплялись друг за друга ничтожными событиями, как частички конструктора «Лего». Ада потеряла счет неделям. Ее отношения с Ашером перестали звучать, как глухой крик в ночной пустыне. Она понимала, что влюбляется в него. Его образ впечатывается в сердце, как резьба по камню. И если в один прекрасный день рисунок обретет завершенность, она не сможет любить никого, кроме Ашера Гильяно.

– Открывайте, чертовы толстосумы! – послышалось от входной двери, и кто-то заколотил в дверь, судя по звукам, кулаками и ногами.

Ада удивилась. Помощники Ашера так безобразно громко себя не вели, а чужие на виллу не заходили. Она пожала плечами и взялась за ручку двери. Ей нечего бояться, чуть что случись – Ашер разберется, ведь это перед ним люди испытывают первобытный ужас.

– Привет! – лучезарно улыбнулся незнакомец на пороге. Снял темные очки и завистливо присвистнул. – Вот это да! Ты чья такая?

Ада под его откровенно плотоядным взглядом поежилась, поздно сообразив, что совсем не одета для приема гостей. Она собиралась позагорать у бассейна, поэтому открыла дверь в бюстгальтере от купальника бикини и маленьких джинсовых шортиках.

– Ладно, представлюсь первым. Может, от моей небесной красоты ты язык проглотила? – болтал незнакомец как ни в чем не бывало. – Антонио Аменти, давний друг Ашера Гильяно. Надеюсь, ты, красавица, в курсе, что Ашер – владелец виллы?

Ада была смущена, однако не удержалась от презрительного фырка: конечно, она в курсе.

Гость, на ее взгляд, был непривлекательным и дерзким. Худощавый мужчина со впалыми щеками и гладко зачесанными волосами. Впрочем, одна прядь свешивалась на глаза, раскачиваясь, как маятник.

– Прикусите язык и подберите слюни, синьор… как вас там. И чуть больше вежливости, пожалуйста, – съязвила Ада и только после этого представилась и пригласила гостя войти. – Ашер! – крикнула она в сторону лестницы из пожелтевшего мрамора. – К тебе пришли! – И, чтобы как-то скрыться от назойливого, бесстыжего взгляда, перекинула на грудь волосы.

Еще она успела отметить, что пришлый синьор даже в такую жару не пренебрегает дресс-кодом: отличный костюм неаполитанского кроя сидит на нем как вторая кожа.

Ашер странно себя повел при виде незваного гостя. Он остановился на предпоследней ступеньке лестницы, будто дальше начиналась ничейная земля, на которую он не имел права ступить.

– Здравствуй, брат Антоний, – глухо, с расстановкой произнес он, словно не мог поверить глазам.

– Брось, обнимемся, – шагнул к нему Антонио Аменти.

Но Ашер сделал шаг назад:

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Стоит тебе коснуться меня, как дон Гильяно узнает, что мы виделись.

– Черт с ним, с доном. Мы же не виделись лет… двадцать! – возмутился Антонио и, поднявшись на ступеньки, крепко обнял Ашера.

Ада понимала, что ей нечего делать при встрече двух старинных друзей, но отчего-то не могла уйти. Ашер выглядел растерянным, она не привыкла видеть его таким. Надо же, кто-то смог заставить Ашера Гильяно чувствовать себя неуверенно… И этот кто-то – невзрачный хлыщ в дорогом костюме.

И, словно отвечая на немой вопрос хозяина виллы, Антонио поспешил доложить:

– Я нашел лилу.

И грозный Ашер вдруг как-то весь обмяк, сгорбился:

– Правда?

Антонио лишь кивнул.

«Лилу?» – силилась вспомнить Ада. Это слово витало в пространстве, но ей никак не удавалось его ухватить, чтобы понять, что именно оно означало. Лилу? Какой-то зверь вроде до сих пор не пойманного Доу-Джонса? – она перебирала в памяти все то, чем интересовался Ашер и о чем говорил с подчиненными. И вдруг ее осенило: лилу – это же непонятное слово из сафьяновой книжки Ашера. Лилу – что-то плохое, то, что приносит несчастье!

– Он в Непале, в монастыре. Как я узнал? Случайно. Один знакомый моего клиента занялся поисками смысла жизни. Ну, сейчас модно раздать свои миллионы нуждающимся, а потом босиком идти в горы, чтобы прозреть истину, сидя в позе лотоса. Так вот, он год проторчал в этом монастыре, понял, что никакого смысла в сидении со скрюченными ногами нет, вернулся обратно. И теперь с восторгом всем и каждому рассказывает о мальчике, которого он видел среди монахов, якобы при медитации от него исходил свет. Когда мальчишка начинал светиться, в монастыре все начинали слышать мысли друг друга и могли общаться без слов. Ничего тебе это не напоминает?

– Совсем как в Доме Гильяно.

– Именно, – подтвердил гость и тут вдруг резко переменил тему разговора: – И как тебе удается цеплять таких красоток? Где ты их находишь?

Ашер вздрогнул и перевел взгляд на Аду:

– Ты еще здесь?

Ада пренебрежительно дернула плечом: мол, мне неинтересны ваши разговоры. И прошла в гостиную, чтобы выйти к бассейну через французское окно. Но оставила раму приоткрытой. Лежа в шезлонге, она прислушивалась к тихо бурлящим голосам в гостиной.

– Ты уверен, Тони?

– Уверен. И я собрал все документы из больниц. Его лечили от эпилепсии, потом – от шизофрении.

– Лилу не вылечишь таблетками.

– Материалисты не спешат сдавать позиции, когда сталкиваются с чем-то непонятным. Сначала они как следует протравят его всеми известными им средствами. Кстати, я познакомился с твоим сыном Марком.

Ада привскочила: сын? Ей послышалось? У Ашера есть сын?

– И каким ты его находишь?

– Славный парнишка, но слабый.

– Да, это худшее, что можно вообразить.

– Занимается искусством. Скупает Кинкейда.

– Кинкейда? – Ада даже почувствовала, как презрительно скривились губы Ашера.

В Нью-Йорке она видела картины Томаса Кинкейда: полные света, теплых огней, рождественского снега или ярких осенних красок. Они дышали спокойствием. От них становилось радостнее на душе.

– Знаю, что скажешь: «Сахарная патока в кисейных кружевах». Подобное искусство далеко от стандартов Гильяно, но, согласись, сразу понятно, что мальчик страдает.

Мелодичное треньканье стекла. Ада так и видела, как Ашер разливает виски по бокалам. Ей самой отчаянно захотелось выпить. Можно, конечно, обойти виллу, зайти со стороны кухни, необязательно шлепать через гостиную, но она так разомлела под солнцем, что вставать не хотелось.

– Значит, лилу существует, я не ошибся. Но как его достать? Ведь он неуязвим, пока окружен монастырскими стенами. Впрочем, монахи не станут держать его у себя вечно. Слишком хорошо они знают, чем придется расплачиваться за чудеса. Мне нужен волос с его головы и нужна его кровь. Сможешь устроить?

Антонио долго не отвечал. Слышались лишь шаги и шорох одежды. А когда раздался голос синьора Аменти, в его испуганных, дрожащих интонациях нельзя было узнать того самоуверенного болвана, который так нахально болтал с Адой на крыльце виллы.

– Ашер, ты не станешь в одиночку связываться с лилу. Правда? Пусть дон Гильяно разбирается. У него есть и Стражи, и Воины, – бормотал Антонио, голос до визга забирался круто вверх, потом падал до шепота вниз.

Ашер, напротив, был невозмутим, будто наконец нашел решение задачи:

– Но ты пришел не к нему, а ко мне. Потому что знаешь: я виноват. Из-за меня лилу покинули Дом Гильяно. Из-за меня в Доме свирепствует УР.УШ.ДА.УР. – От звука этих непонятных слогов Ада сжалась, они царапали слух, как когти. – Если кому-то предстоит восстановить равновесие, то это буду я.

– Ты погибнешь!

– Можно подумать, что иначе я останусь жив! Я умираю каждый день, Тони. С каждым закатом я чувствую, как от меня уходят силы. Меня вычеркнули из Книги Жизни, выгнали из Дома Вечности. Ужасно жить среди мертвецов, которые не понимают, что уже мертвы.

– Я… я ведь думал, что теперь ты сможешь вернуться. Расскажешь дону Гильяно про лилу. Вы придумаете вместе, что делать.

– Мы с Марко – плохой союз. Его Стражи не придумали ничего лучшего, как повернуть Колесо Истории вспять. А я всегда против возвращения назад.

Антонио промычал, сдавая позиции:

– Волосьев хоть клок тебе добуду. Не проблема. Но кровь… Во что я ее соберу? – вслух рассуждал Антонио. – Пробирки разлетаются от его крови, как от бомбы. Смешно, но в больницах никто и не догадался, почему у этого пациента так трудно взять анализы. Нужна посуда из драконьего стекла, шприцы, иглы, перчатки из драконьей кожи. Где-то в Залах Аменти наверняка валяются горы этого добра, но кто даст мне ключ?

– А ты укради его, – раздался лающий смех Ашера. – И найди кого-нибудь… не самому же мне возиться с кровью лилу.

– Я бы мог… Разреши мне. Ведь это призвание Братства Аменти – работать с кровью лилу.

– А в жертву мне тоже тебя приносить? Ты же знаешь, что лилу всегда нужна жертва.

– Значит, ты не собираешься? Сам? – осторожно спросил Антонио.

– Нет. У меня еще есть дела.

Антонио вздохнул, но ему ничего не оставалось, как подчиниться:

– Ладно, займусь твоим амбициозным проектом, пока дон Гильяно меня снова каким-нибудь заданием не нагрузил так, что ни встать ни вздохнуть. Но жизнь твоя не так уж плоха, судя по твоей подружке…

Ашер пробормотал что-то невнятное. А потом спросил:

– Тебе не показалось, что она похожа на Амриту?

Невинный вопрос привел Антонио в бешенство:

– Ты в своем уме, Ашер? Знаешь, что ты безумен? Официально тебе это объявляю! – кипятился Антонио. – Ты довел себя до изгнания из Дома. Ты довел Дом до погибели. Что тебе еще нужно?

– Ты видел ее глаза? В них едва держится цвет. Это признак старости души.

– Аше-е-е-ер, – беспомощно простонал Антонио. – Ты ведь точно так же думал об Элен. Видел в ней Амриту. Разве нет? А потом все кончилось в один день.

– Ты не веришь, что я могу ее встретить.

– Не верю, Ашер. Ты ведь знаешь, сколько отпущено средней душе.

– Она не из средних, она из лучших.

– Хорошо, просто человеческой душе. А ведь Мастер ножа и ключа рассекает душу на тысячи кусков. В лучшем случае осколки ее души рассеяны среди тысяч земных женщин. И ты видишь Амриту в каждой из них. И каждый раз страдаешь. Ты ищешь и находишь, но ты не соберешь эту мозаику.

– А если ей удалось сохранить душу целой?

– Ты все равно никогда не узнаешь ее. Сколько раз за это время она должна была переродиться! Ты представляешь, как глубок этот сон? Ашер, опомнись. Что же ты так бездарно растрачиваешь оставшееся время?

– А что мне еще делать, Тони?

– Ну скажи мне, скажи, ты уверен в том, что она – танцовщица из Дома Гильяно? Ты чувствуешь между вами связь? Она любит тебя? Ты любишь ее?

Ашер проигнорировал неудобные вопросы:

– Внешне Ада совсем не похожа на Амриту. Но она знает латынь, древнегреческий! Кто в наше время знает древнегреческий, Тони? И как она выбирает драгоценности! Любой Смотритель позавидует. Она видит настоящее. Она видит то, что скрыто. Пусть только в камнях, не в людях. Она знает гимны Фортуны Дома Гильяно.

– Гимны Фортуны Дома Гильяно распевают уже несколько столетий все кому не лень, как базарные песенки в каждом захудалом балагане! – сорвался на крик Антонио. – Ашер, ты заблуждаешься, как и всякий Гильяно Внутреннего Круга, который долгое время провел в Доме. Почему ты не думаешь о том, что имеешь слишком сильное влияние на нее? Почему ты не думаешь о том, что способен внушать ей? Что ты вынуждаешь ее вспоминать обрывки прошлых жизней и подгоняешь ее под свой идеал? Неужели ты думаешь, что твоя жена не разыскала бы тебя, если бы была жива и любила тебя так же сильно, как ты ее?

– Она спит!

– Ашер, ты же знаешь: нельзя будить людей! Ты никогда не узнаешь, что получено ими при пробуждении, а что есть внушение! Ты умеешь влиять на людей, ты тот, кто дарит им идеи. Ты тот, кто вынуждает их жить в мире иллюзий. Или был тем, кто дарил и внушал. Ты влияешь на нее, ты подчиняешь ее себе. Ты транслируешь ей свои желания. Она становится такой, какой ты хочешь ее видеть.

Ада сжалась в комок. Выходит, она похожа на Амриту? Глядя на нее, Ашер видит свою жену? Сама по себе она ему неинтересна и нежеланна. «А ты думала иначе?» – едко рассмеялся внутренний голос.

– Тони, ты можешь «просмотреть» ее?

– Только что боялся меня обнимать, потому что дон узнает, что мы встречались. Но не боишься просить меня о просмотре. Ведь мне строго-настрого запрещено пользоваться ритуалами Братства Аменти. – Голос Антонио звучал насмешливо. – Решил подставить меня?

Ашер буркнул:

– Как хочешь.

Он не привык, чтобы ему отказывали.

Поразмыслив, Антонио решился:

– Пустяки. Дон меня накажет, но ведь не убьет… Вижу я лишь сквозь огонь. И ведь это будет не ее прошлое и не ее истинное «я» – то, что видят Смотрители, а всего лишь знак вашей связи, если она есть.

– Пусть будет хоть знак, лишь бы ты его правильно истолковал.

– Постараюсь. Мне нужна прядь ее волос и твоих тоже. Но делать все нужно быстро, пока информация не распалась.

Ада даже не успела пискнуть, как перед глазами мелькнуло широкое кривое лезвие, срезая прядь ее волос. От страха она застыла, как изваяние. Но, услышав шум задвигающейся рамы, опомнилась, бросилась к окну и заколотила кулаками по стеклу:

– Ашер, открывай! Ты что, с ума сошел?!

Но Ашер закрыл ставни.

– Ах так! – рассердилась Ада.

Ей не трудно дом обогнуть, чтобы застать этих двоих на месте преступления. Парадная дверь оказалась запертой, Ада и не помнила, как ее закрыла. Ворвалась в дом через кухню и, грозно шлепая босыми ногами по полу, побежала в гостиную. Там пахло палеными волосами. Антонио еще держал в руках каминную спичку.

– Ашер, ты псих! – закричала она. – И твой дружок такой же двинутый!

Ашер не обратил на нее внимания.

– Ну что? – спросил он Антонио.

Тот сбросил обгорелые остатки волос в пепельницу, потер пальцы, размазывая сажу.

– Тебе не понравится.

– Говори.

Антонио вздохнул, мельком взглянул на Аду – и вновь уставился на пепельницу.

– Она совсем как твоя мать.

Тишина в комнате повисла зверская. Ада плохо понимала, что происходит. Чувствовала – случилось что-то ужасное. Наконец Ашер произнес:

– Этого не может быть.

– Сам знаю, – откликнулся Антонио. – Но ведь и сына у тебя от смертной женщины быть не могло. Однако он есть, а к нему – и демон-лилу в придачу.

– Так что же? Что ты видел? Ты ошибся. Какой был знак? – Никогда еще Ада не видела Ашера таким взволнованным.

Антонио взъерошил волосы на затылке:

– Нож праматери Нинти для перерезания пуповины не узнает только слепой. А это – однозначный знак родителя. Знак матери.

– Значит, ты ослеп. Она никак не может быть связана с моей матерью.

– Сказал то, что увидел. Ты знаешь: я не стану тебе врать.

* * *

В Петербурге дождь скребся в окно, как бездомный кот. Ада прилетела из лета в осень. Август на календаре, а дождь тарабанит каждый день. Пахло прибитой пылью. В июле, рассказывали, город задыхался от жары, карманных собачонок купали в фонтанах, пляжи на подступах к городу были полнешеньки, а на Рыбацком бастионе Петропавловки в глазах рябило от загорелых тел. «Надо же, в кои-то веки в Питер пришло лето, а я его пропустила», – огорчалась Ада.

После визита Антонио на виллу и его идиотских гаданий на паленых волосах Ашер дал ей двенадцать часов на сборы, ни лишних десяти минут не позволил задержаться. И вот вместо тепла и солнца ей вновь достались слезы, которыми город умывался каждое утро и плакал весь день.

Конечно, Питер прекрасен в любое время года. Рожденные здесь любят ветер и дождь, а не солнечную негу. Солнце расслабляет, холод – закаляет. Ада знала об особенностях жизни на севере: нельзя впадать в депрессию, пускать слезу. Но поделать с собой ничего не могла: серое небо, как вдовья шаль, опускалось на плечи.

– Ищут тебя, – с порога заявила ей бабушка, хозяйка квартиры на Гороховой. – И повесткой вызывали, и заходили. Как лето началось, так и ходить начали. И все ходят и ходят. Меня стращали, выспрашивали, с кем ты была в тот день, когда уезжала. А я и знать не знаю. Про комнату спрашивали, почему пустая стоит, может, кто платит за нее. Хотели, наверное, засаду у меня в квартире устроить? А я же толком и не слышу, о чем говорят, – подмигнула она складчатым веком Аде. Все ее морщинки разошлись в улыбке и вновь сошлись морщинистой маской. – Не хватало еще им признаваться. Эти уйдут, а другие придут, которые налоги дерут так, что шкуры на плечах не остается, одна рвань! «Никому ничего не сдаю» – так и заявила им. – После этой прошмандовки никого пускать к себе не собираюсь. Все сердце она мне выела. Веру в человечество искорежила! Вот как я сказала, – победно откинула голову бабулька.

«Спасибо тебе, бабушка, на добром слове», – не без сарказма подумала Ада. Но вот идти к следователю совершенно не улыбалось. Но пришлось.

Настольная лампа светила прямо в лицо. Ада зажмурилась:

– Можно убрать свет?

– Да, конечно. Простите. Оборудование для пыток с прошлого допроса, – пошутил следователь. Андрей Петрович Гатчинский был настроен благодушно. – Трубку надо в лампе на потолке менять. Перегорела. Если не возражаете, посидим, поинтимничаем. – Он отвернул настольную лампу так, чтобы свет ее не был таким резким.

– Вы меня вызывали. Повесткой, – подчеркнула она.

– Да, и не одной.

– Меня не было в городе.

– Путешествовали?

– Да.

– Где же?

– Так, – пожала она плечами.

– За границей?

Ада вспомнила, что в ее заграничном паспорте не стоит ни одного штампа о пересечении границы. Даже обратно Ашер отправил ее на частном самолете, и каким-то чудом снова не пришлось проходить паспортный контроль. «Жалко денег на билет?» – съехидничала она тогда. А потом ругала себя за то, что последними ее словами ему была ехидная подколка, а не человеческое прощание.

Как-то она задала ему вопрос: «Зачем тебе был нужен мой паспорт, если и без него меня пустили бы через границу?» А он ответил: «Хотел убедиться, что ты совершеннолетняя».

Лицо Гатчинского качалось в полукруге светотени, казалось, что из темноты то выныривает, то прячется клоун с издевательской, белилами обрисованной улыбкой.

– Нет. Золотое кольцо. Монастыри. Памятники зодчества.

– Больше полугода?

– Это было пешее паломничество.

– Паломничество? – переспросил он, уставившись на ее светлые волосы. Перед ним сидела обласканная судьбой девушка, не бедно одетая, не изможденная голодом, с гладкой кожей, без единого следа подвижнической муки на лице. В общем, ничто в ней не напоминало монашку или сумасшедшую, заходящуюся от религиозного пыла и способную отправиться в паломничество по святым местам. – И с вами не было никакого мужчины, предположительно иностранца, в тот день, когда вы отправились… ммм… в паломничество?

– Нет.

– А вы все-таки посмотрите вот сюда. Может, узнаете? Видели его или были знакомы?

Гатчинский нарочно медлил доставать листок с фотороботом, следил за реакцией Ады: вытянет шею от нетерпения, заерзает, испугается? Но Ада со скучным лицом ждала, что будет дальше.

Фоторобот не походил на Ашера. Скорее, по нему можно было опознать любого мужчину восточной национальности с атлетическим телосложением.

– Нет, не видела. Не знаю такого.

– А знакомы ли вам следующие имена: Дмитрий Величко, Данила Варенич, Виталий Сушков, Борис Рябов? – спросил Гатчинский безразлично, вроде бы между прочим, а сам, как кошка, наблюдал за реакцией Ады. У нее даже не дрогнули ресницы в знак узнавания.

Она знала эти имена. Сначала не знала фамилий. «А чего ты? Это ведь мои друзья: Виталик, Данила и Борька», – сказал ей Димка много лет назад. Потом узнала… И следователь тогда тоже называл ей эти имена, правда в другом порядке. Город ведь маленький, кто-то видел, как они спускались в подвал. Но она твердила одно: «Не помню. Не помню». И ей поверили, может, потому, что трудно не поверить человеку в бинтах. А эти четверо все отрицали. И родители их стояли насмерть: «Ребята наши хорошие, золотые, не могли они учинить зверства».

– Не помню, – снова ответила Ада по уже знакомой схеме.

Казалось, Гатчинский и не ждал от нее другого ответа:

– Может, эти фотографии освежат вашу память?

И, как фокусник, широким, чуть замедленным эффектным жестом выложил перед ней четыре большие черно-белые фотографии. Распростертые, как звезды, тела. Скрученные в кольца, в спирали. Жуткая тайнопись… В стеклянных глазах первого покойника застыл ужас. Глаза других были закрыты. «Они жмурились от страха. А смерть расправила морщины», – почему-то подумала Ада. У каждого было перерезано горло. У каждого в грудине чернел провал – было вырвано сердце. У каждого, кроме Дмитрия Величко, – тот на фотографии до подбородка был накрыт серой простыней. Перед внутренним взором Ады мелькнул нож, кривое, как соколиное крыло, лезвие, тогда, когда Ашер срезал у нее прядь волос. «Нет, – подумала она. – Нет».

– Вы узнаете этих людей? – настойчиво повторил Гатчинский.

Не можешь сказать правду, держись где-то рядом – таков девиз всех врунов на свете.

– Я знаю, кто они.

– Ну-ну… – Гатчинский откинулся на стуле, тень скрыла его лицо. – Интересно послушать.

– Их обвиняли в изнасиловании, но признали невиновными. Их фотографии были во всех газетах. В Выборге, – уточнила она. – Один из них сын директора интерната, где я училась.

– Вы забыли об одной существенной детали. – Лицо Гатчинского было скрыто в темноте, на свету плясали лишь руки, вертя пластиковую шариковую ручку, будто он отбивался от воображаемого противника боевым посохом. – Жертвой изнасилования были вы, Ада Аркадьевна.

Она молчала.

– Ада Аркадьевна, ведь это не шутка. И, согласитесь, все очень походит на месть. Четверым парням перерезали горло, вырвали сердце. В разных обстоятельствах, по разным адресам в Петербурге и всего за одну неделю. Вы знаете, какой силой нужно обладать, чтобы без хирургических инструментов удалить сердце? А органы именно вырваны, грудину проломили пальцами. Никто не видел нападавшего или нападавших, – поправился Гатчинский, пытаясь быть объективным. – А директору интерната в Выборге отрезали уши и язык. Его чудом спасли. И он, несмотря на все затруднения, дал показания. Нет ничего правильного в том, что тогда, восемь лет назад, в Выборге, он покрывал преступников, один из которых его сын…

Ада слабо махнула рукой:

– Я не помню тех, кто со мной… сделал со мной… – И, поймав себя на том, что ей до сих пор трудно произнести это слово вслух, четко выговорила: – Тех, кто насиловал меня. Понятия не имею, был это один человек или несколько.

– Все ты помнишь! – резко навалился на стол и приблизил к ней свое лицо Гатчинский. Он больше не казался добряком, лоб его перерезала жирная складка. – И тогда помнила. И сейчас помнишь. Из тебя вытянули бы показания, но пожалели тебя, дуру. Думаешь, ты кого-то обманула своей амнезией? Тут помню, тут не помню? А пацанов отмазали, потому что папочка-директор постарался, за сынка своего заступился, а заодно и за всю честную компанию. И опять же, живая ты была, не мертвая!

Живая… Ада будто снова почувствовала бинты на лице, на руках, на всем теле. Кожа или то, что от нее осталось, чесалась нестерпимо, а у нее не было даже одного-единственного незамотанного пальца, чтобы забраться под повязки и поскрестись от души. Она неуклюже водила по бинтам на лице спеленатыми руками, чем только разжигала зуд. И почему за мертвецов вступаются больше, чем за живых?

– Сама ведь от претензий отказалась! – брызгал слюной ей в лицо Гатчинский. – А теперь настало время? Месть – блюдо, которое едят холодным?!

– Подают холодным, – поправила его Ада. – Никого не обязывают его есть.

– Нашла любовника, криминального авторитета? Пожаловалась? – наседал Гатчинский. – Четыре трупа. И один – навечно урод! А тебе все равно?

«И я навечно урод», – хотелось ответить Аде. Но она сказала:

– Нет у меня никакого любовника.

– Да на тебе написано, что ты чья-то девка! – метнул на стол ручку Гатчинский.

Ее не пугал гнев следователя. Она думала об Ашере. О том, что она не называла ему имен. И ее совесть, в общем, чиста. Совершено нечеловеческое преступление, за гранью понимания. Может, оттого ужас, застывший на лицах убитых, казался искусственным, словно и не было преступления, а эти люди лишь статисты, которых разложили в нелепых позах для съемок. Не мог Ашер участвовать в этом… Не мог сам перерезать горло, вырвать сердце. И в то же время она была уверена: Ашер, и только Ашер мог это сделать.

– Орудие убийства – непальский нож. С искривленным лезвием. Настоящий тесак для убийства, – услышала она вдруг ворвавшиеся в уши и в мысли слова Гатчинского. – Видели вы где-нибудь такой нож? – Его голос, вновь заскучавший от выполнения необходимых служебных обязанностей, настойчиво, уже во второй раз задавал этот вопрос. Перед Адой легла фотография ножа. – Такой нож? – снова повторил Гатчинский.

Да, нож был похож. И в то же время он был не таким, как тот, что лишь на мгновение мелькнул перед глазами Ады. Она не могла бы объяснить, в чем различия. Но нож Ашера был другим. Ада постаралась вспомнить… На нем была кровь. Хоть в тот момент он и был чистым. У Ады не возникало сомнений – этим ножом убивали. И его рукоятка из красного дерева была отполирована именно рукой Ашера. А этот ножик на фотографии выглядел как экзотический сувенир, преодолевший таможенные барьеры.

– Никогда не видела подобного ножа, – твердо произнесла Ада, держа фотоснимок обеими руками.

По дороге домой она купила пачку сигарет. Ада не курила, даже Ашер с его вечным сигарным дымом не смог подбить ее на это. Но сейчас она чувствовала – надо затянуться. Вот просто надо. Необходимо. Нет, даже так: сейчас для нее сигарета – вещь первой необходимости. У ларька растерялась – не знала, какие сигареты выбрать. Знала только, что с ментолом брать не следует. Табачная индустрия здорово набрала обороты, могла удовлетворить любые запросы мужчин, женщин, наверное, даже младенцев, судя по мультяшной раскраске некоторых пачек. Ада выбрала классический синий «Винстон».

Сидя на подоконнике и пуская дым в форточку, Ада дрожала от страха, слезы катились по щекам, будто питерский дождь проник в комнату. Тряслись руки, дрожали пальцы, когда она чиркала спичками, чтобы поджечь очередную сигарету (зажигалку, как некурящая, Ада купить не догадалась). На языке скапливалась горечь, во рту набиралась противная слюна, но Ада смолила, не переставая. И, только выкинув в форточку пустую смятую пачку, она очнулась.

Ей не стать дымом, прозрачным и легким, не улететь под облака и не сравняться бестелесностью с облаками. Не забыть черно-белых фотографий, с которых в лицо тебе смотрит смерть. Зачем Ашер убил? Разве она просила? И Ада испугалась, что могла об этом попросить, что весь ее рассказ был криком о помощи, о мести. Она испорченная, гнилая по сути. Она всегда это знала. Разве хороших девочек заманивают в подвал? Ведь никому в голову не придет посягать на чистых. Она грязная, паршивая овца, которая никогда не стремилась угнаться за стадом, и она поплатилась за непослушание.

Ей казалось, что она всегда знала свое будущее, но ничего не могла изменить. Тошнотворная ситуация, будто висишь в пустоте, не чувствуя страховочных канатов. Пытаешься делать непредсказуемые шаги, но через некоторое время замечаешь, что события, сделав крюк, вновь вернулись в свою колею и тебя опять несет, как щепку, к водопаду. И, падая за свой личный горизонт, ты оказываешься в водовороте среди клубов пара и острых, как иглы, брызг, тебя затягивает в воронку неизвестности. Ты можешь провалиться в иную вселенную или же раствориться в небытии…

Сквозь этот сумбур мыслей пробивалась еще одна, более четкая: Ашер вступился за нее. Впервые в жизни у нее появился защитник. Его поступок бесчеловечен, она не хочет даже думать, что он мог убить, но он думал о ней, пошел на преступление ради нее. Большего для нее никто в жизни не делал.

* * *

Сапфировое ожерелье осталось у Ады. Ашер не вспомнил о нем при прощании. Ада хотела было вернуть драгоценность, но какая-то злая сила заставила ее спрятать футляр с ожерельем в сумку. Может, во всем виновата обида на Ашера? За что он вот так ее выгоняет?

Сапфиры были не к месту в крохотной замызганной комнатке на Гороховой. Они освещали мерцающим светом самые темные углы. Они нашептывали, что Ада достойна большего. Они искрились обещанием лучшей жизни.

Ада так боялась, что ожерелье пропадет. Вдруг бабуля начнет рыться в вещах или в окно залезут воры – и сорвут джекпот? И Ада всюду носила ожерелье с собой, прятала под свитера и кардиганы, спала в сапфирах, натягивая одеяло до подбородка. Сон ее стал тревожным, отрывочным, полным странных видений.

Высокая статная женщина в этих снах отдавала приказы глубоким властным голосом. На указательном пальце ее левой руки сиял перстень с синим глазом-сапфиром. Она всегда знала, что и как происходит в Доме. Ей не смели перечить. Ада невидимкой следовала за ней. Она кралась за этой женщиной по коридорам и галереям, заходила в кладовые, спускалась в погреба. Ада не замечала обстановки, не могла повернуть голову, чтобы рассмотреть, что происходит вокруг. Ее взгляд был прикован к прямой, как спица, спине, к бледно-сиреневому шлейфу платья. Так продолжалось из ночи в ночь.

Однажды женщина обернулась и уставилась на Аду темными внимательными глазами. Губы ее шевельнулись, она что-то спросила, но звука не было, Ада не разобрала слов. Женщина сделала шаг навстречу и снова спросила что-то, перед глазами Ады, как в замедленной съемке, колыхнулась рука, будто незнакомка хотела разогнать туман или развеять видение.

«Кто ты?» – с этим вопросом Ада проснулась. Он звучал на том самом гортанном древнем языке, который Ашер называл своим родным.

«Кто я?» – на этот вопрос у Ады не было ответа. Случайные заработки, беспросветность. Ашер стал для нее грандиозным приключением. Теперь о нем даже больно вспоминать. Она одна. Всегда была одна. Ада никогда не страдала от одиночества. Но сейчас почувствовала себя словно запертой в коробке. Кто-то ловкий накинул крючок снаружи, ей не выбраться, остается колотить кулаками в стены. Никто не слышит ее борьбы. Ее голос затухает под крышкой, которая тяжела как могильная плита. Чтобы яд ее одиночества не выбрался на волю, не заразил тех, кто привык всегда быть с кем-то, у кого есть семья, друзья.

«Кто я? Никто в толпе потерянных лиц, – рассуждала Ада. – Такая же, как все остальные. Чужая среди чужаков. Но для себя я все, целая вселенная. Сама с собой я смеюсь и плачу. Мне не скучно наедине с собой. И если я не буду любить себя, то кто тогда полюбит меня?»

Сапфиры… Она осторожно сняла с шеи ожерелье. Что, если оно навевает ей странные сны? Что, если истинная владелица сапфиров вопрошает: «Кто ты такая, чтобы носить мои драгоценности?» Ада вгляделась в мерцающие глубины камней. Они говорили с ней, они что-то обещали. Они запрещали ей сдаваться. Они были синими, как самое прекрасное невиданное, нездешнее небо.

И тут, как по волшебству, Ада наткнулась на блог стюардессы Эмиратских авиалиний.

Девушка в красной шапочке-таблетке с прикрепленным к ней белым платком жизнерадостно рассказывала о том, как бегает с подносами на высоте 10 000 метров. А что? Дубай, вечное лето, бесплатные перелеты, скидки в салонах красоты для девушек из небесного экипажа… И Ада подумала: а почему нет? Заполнила на сайте анкету. Перечислила все языки, которые она посчитала, что знает, включая латынь и древнегреческий. Прикрепила фотографию.

Ей показалось, что и в этот раз платиновый цвет волос сыграл решающую роль. Аду очень быстро пригласили на собеседование и приняли, несмотря на то что ей едва хватило роста для нормы, чтобы закрывать багажные полки над сиденьями. Когда она прилетела в Дубай на шестинедельные курсы обучения в колледже авиакомпании, ее встретил дождь, словно Питер не хотел выпускать ее из мокрых, холодных объятий. Ада думала, что дождь в пустыне для местных – счастье, но все эмирати тоже ходили как прибитые: без зонтиков, в открытых сандалиях, обиженные предательством погоды.

С непривычки учеба напрягала. Пришлось учить инструкции по безопасности, сервису, медицинской помощи, справляться с аварийными ситуациями: выживать в пустыне, тушить пожар, даже высаживаться в воду: занятия проходили в бассейне, а вода в нем была – жуть какая холодная. Ада училась принимать роды на борту, оказывать помощь при ожогах и сердечных приступах. Но чувствовала: случись внештатная ситуация, от нее, Ады, пользы будет мало. Оставалось уповать на божественную милость.

Зато вдохновляла грядущая высокая зарплата и прорва свободного времени. Ведь в месяц 6–7 полетов, а все остальные дни – оплачиваемые выходные.

Первый полет на аэробусе А380. Рейс в Австралию, в Сидней, – почти 12 часов в замкнутом пространстве. Кожа высохла, скукожилась, как портянка на батарее. Голова разболелась. В эконом-классе тесно, многолюдно, дети ревут, пассажиры привередничают, обливаются напитками. Зато в бизнес-классе благодать: тихо, многие с достоинством уткнулись в компьютеры – Ада специально заглянула сюда, чтобы определить, кончается ли где-нибудь небесный эконом-ад.

Мужчина в хвосте самолета, в кресле с краю, неважно выглядел. Ада отметила это, проходя мимо с тележкой – то с напитками, то с едой. На инструктаже напоминали, что особое внимание нужно обращать на стариков, беременных женщин, мамаш с детьми, инвалидов, ну и на тех, кто ведет себя неадекватно или выглядит плохо. Мужчина выглядел откровенно плохо. Серый с прозеленью цвет лица. Глаза полузакрыты. Дышит тяжело.

– Сэр, с вами все в порядке? – спросила его Ада.

Тот мыкнул и утвердительно кивнул. А в следующий раз, когда Ада проходила мимо него, он попросил минеральной воды без газа. Пил быстро, жадно, будто вокруг него сгущалась пустыня. Потом накрылся пледом и, похоже, уснул.

Но еще через два часа Аде показалось, что теперь он вообще не дышит. Она сообщила о своих подозрениях старшему бортпроводнику. Тот велел ей не паниковать, а еще через несколько минут отправил Аду за реанимационным набором.

Они действовали строго по инструкции. Вытащили несчастного из кресла, положили на пол в проходе. Он лежал, как стрелка – указатель на аварийный выход. Прощупывались слабые толчки пульса. Усталое сердце еще качало кровь. Но пассажир не приходил в сознание. И тут Ада почувствовала, как речушка его пульса мельчает, утекает сквозь пальцы. И без того поверхностное дыхание редеет. А тело, казалось бы такое надежное вместилище жизни, вдруг становится пустым, как покинутая гарнизоном крепость. Она должна была дать знать старшему, чтобы тот схватился за «утюги» электрошока или обнажил адреналиновый шприц, но не могла оторваться от этого ощущения – истечения жизни из тела. Чувствовал ли Ашер то же самое в момент убийства?

Со всех сторон на них были нацелены испуганные взгляды пассажиров. Встревоженные лица выглядывали из-за спинок сидений. Люди приподнимались и садились обратно, стискивая руки и шепча молитвы. Даже дети-крикуны примолкли. Мамаши прикрывали им глаза мягкими влажными ладонями, чтобы их чада раньше времени не встретились со смертью. Некоторые особо любопытные извивались червяками, чтобы хоть одним глазком взглянуть, что же происходит.

– Дяденька умрет? – громким шепотом спросил один малыш.

– Что ты, сынок, – успокоила его мать, – с ним все будет в порядке.

Ложь – защита от вечности. Если мы не будем лгать, нам не вынести правды.

Ада ощутила последний бег крови умирающего. И пусть его кожа еще оставалась теплой, она уже не была живой.

– В небе умер. К Богу ближе, – пробормотал кто-то из пассажиров.

В туалетной кабинке Ада мыла руки – и не могла их отмыть. Снова и снова щедро орошала ладони жидким мылом, подставляла под струю воды. Вытирала досуха бумажным полотенцем. Подносила к лицу – и чувствовала запах смерти. Это был запах кожи того мужчины, а может, кожи самой Ады, живой материи, подверженной тлену.

«И я тоже, и я…» – повторяла она, ощущая, как за костью грудины бьется кровавая мышца сердца, которая дряхлеет с каждым сокращением. Когда-нибудь ее дряблые, обвисшие волокна больше не смогут пошевелиться, и тогда сердце замрет, и исчезнет она, Ада. Исчезнет с последним толчком крови, еще искры-импульсы в агонии пробегут по нейронам мозга, но погаснут последние маяки, складками застынут веки и остекленеют глаза. Они перестанут отражать душу – невидимую ласточку, которую, по нормам христианской морали, следует воспитывать и беречь от сделок с дьяволом. Душа бессмертна. Ее никто не видел, но многие люди уверены, что она у них есть. Именно душа делает тебя существом высшего порядка. Но есть ли у тебя душа или ты только механизм, умно и ладно скроенный, успешный экземпляр, вышедший из чьей-то гениальной лаборатории? А может, душа – тоже продукт, только более тонкой, более изощренной инженерии?

Невыносимо… Она снова намыливала руки. И так продолжалось по кругу, пока напарница не постучала в дверь:

– Все хорошо? Ты нужна нам.

Ада показалась из-за двери бледная, со «съеденной» с губ красной помадой.

– Губы подкрась, – обратила внимание на нарушение обязательной формы коллега. – И выбрось из головы. Умер – и умер. Бывает…

– А у тебя раньше кто-нибудь на рейсе умирал?

– Нет еще. Но корейские бизнесмены надирались до полусмерти. Ползали по салону и рыгали. Все бывает. Не расстраивайся.

* * *

Ада думала, что в Эмиратах не будет скучать по снегу и ветру. От них она натерпелась. Но нет, с приближением декабря вспоминала заснеженные ели, улицы под пуховым смерзшимся одеялом, залив во льду – изысканный зимний десерт, глыбы льда – как престолы. Вспоминала, каково это: казаться легче пушинки, когда наступаешь на гору слежавшегося снега, а наст не проваливается, мужественно держит вес.

Грипп пробирается по скользким дорожкам. Поздняя осень – самое время, когда наступает колотильня. Мокрые ноги, зябкие руки. Озноб, к вечеру температура, ломота в костях. И вот ты уже – расслабленная и потная – лежишь в постели под верблюжьим одеялом. Тебя не заботит работа, на начальников ты чихать хотела… и чихаешь. Это время небольшой гриппующей смерти. Вместе с частью вируса умираешь и ты сама, попираемая антибиотиками. Не хочется ни еды, ни воды. Кто бы мог подумать, что она будет скучать по расслабленной лени гриппа? Здесь, в Эмиратах, ее мучила вечная, с хлюпающим носом, простуда, которую навевали без устали зудящие кондиционеры.

Из ностальгии купила белый диван – пусть хоть он сугроб напоминает. Правда, валяясь на нем, Ада часто проливала красное вино и уже трижды отдавала подушки в чистку.

По неизвестной причине ее отношения с мужчинами изменились. Она не понимала, в чем тут дело, но секс не пугал ее так, как раньше. Ушло чувство гадливости. Появилось любопытство. Теперь ей не нужно было переступать некую незримую, но ощутимую черту, чтобы лечь с парнем в постель. Секс стал легким, необременительным. Развлечением, а не битвой.

Но такого экстаза, как с Ашером, когда он бывал в настроении, достичь не удавалось. Ада и не стремилась. Знала: то состояние было исключением. Вряд ли многим смертным удается испытать подобное наслаждение. Она закрывала глаза, чтобы восстановить ощущения, казалось, нервные окончания не выдержат, их замкнет, как провода под недопустимо высоким напряжением. На пике меркло сознание. Тело трепетало, как птица. Головокружительный полет в бездну и обратно. Она возвращалась, всегда возвращалась. И целое мгновение не знала, кто она. В такие моменты Ашер мог назвать ее любым именем, она откликнулась бы, поверила в любую выдуманную судьбу. Кем быть – неважно, главное, чтобы быть с ним.

«Забудь, забудь», – приказывала она себе. И, свободная от прежних оков, бежала на свидания, принимала цветы и улыбки, приглашала подняться в квартиру «на чашечку кофе». Она решала, когда, как и с кем. Сила власти опьяняла. Мужчины перестали пугать Аду, и оказалось, что среди них полно приятных парней.

Арабский язык вливался в нее, как вода в пакет для льда, заполняя подготовленные формочки, прочно застывая в мозгу. Через месяц в Дубае она без труда понимала разговоры на улицах, могла ответить что-нибудь едкое или ругнуться на арабском. Еще через три месяца могла вести содержательные беседы и даже писать. Но на работе основным языком был английский. Уж тут-то у нее вообще никаких проблем не возникало.

Ей нравился здешний образ жизни. Нравилось, что раскованные, конечно по арабским меркам, жители Дубая совсем не похожи на жутких снобов – жителей Шарджи, а ведь между этими эмиратами уже нет границы – сплошная городская застройка. Граница проходит по людским нравам, обычаям. Смешно было наблюдать, как рафинированная арабская домохозяйка из Шарджи неодобрительно поджимает губы, увидев выпущенные из-под головного платка высветленные до желтизны локоны дубайской девицы.

Ада с удовольствием пробовала на вкус жизнь cabin crew – членов экипажа: работа по графику, половину месяца проводишь дома, половину – за границей, в пятницу отрываешься в клубах, которые тоже заполнены «летающими человечками», твоими коллегами – пилотами, стюардами и стюардессами.

Она оценила и традиционную женскую восточную одежду – нет ничего лучше абайи, когда нужно рано утром выскочить в парикмахерскую, чтобы уложить волосы или сделать маникюр. Ада накидывала черную хламиду прямо на пижаму с «хэллоу китти» и ныряла в ближайший косметический салон.

Ее ждал и рейс во Флоренцию. Ада даже не стала отсыпаться в гостинице после полета, сразу помчалась к вилле без названия. Вилла пустовала. Ржавели прутья ограды. Ветер водоворотами кружил сухие листья по двору.

Во всех городах, в которых она бывала, обязательно заглядывала в картинные галереи. И в большие национальные выставочные залы, и в маленькие подвальчики в сердце города. В Старой Берлинской галерее наткнулась на картину Арнольда Бёклина «Остров мертвых» и застыла с памятью о доме на губах. Выборг. Парк Монрепо. Остров-некрополь Людвигштайн, будто Бёклин рисовал его с натуры.

Остров-некрополь – пустые глазницы гробниц, облупленная капелла. Перевозчик – местный Харон в рваных на промежности штанах, в засаленной куртке, с запахом водочного перегара, медленно опускает весла в воду – несколько взмахов от одного берега до другого. Ему некуда спешить. Время застыло каплей янтаря в ране кривой сосны.

Но картина Бёклина не об ушедших, она о живых, о том, что случается, когда от тебя отсекают половину – дорогого человека. Ты превращаешься в остров. Остров с вечной памятью о былой любви. Аде вдруг подумалось, что Ашер Гильяно тоже подолгу смотрел на эту картину.

Вот и снова мысли вернулись к нему. Запрещала себе думать об Ашере и вновь нарушала запрет. Где он? Что с ним? Кто с ним? Она искала его среди деловых, каркающих на всех наречиях мира, мужчин в отелях, среди праздной пьяной толпы на вечеринках в клубах, на выставках в музеях, в первом классе аэробуса. Ведь частный самолет может сломаться или потребовать профилактики, пилот может свалиться с ангиной или не встать с похмелья, и придется Ашеру, как простому смертному, лететь регулярным рейсом, если, конечно, в этом случае он не арендует самолет.

Она была настороже, чтобы поймать его взгляд, она не спутала бы это ощущение ни с чем другим. Правда, с сожалением отмечала, что черты лица Ашера не держатся в памяти, они размылись, как акварель. Ада не составила бы сейчас верный фоторобот. Но она узнает его, когда увидит, не может не узнать.

* * *

На ежегодный Новогодний бал, который устраивали для сотрудников авиакомпаний, Ада надела сапфировое ожерелье. Она веселилась и пила новогодний пунш, когда поймала на себе чей-то пристальный взгляд. Ада быстро обернулась, поискала глазами и увидела – восточный мужчина в европейском костюме, с аккуратной бородой, темными внимательными глазами. Он кивнул ей издалека и чуть позже подошел поздороваться. Он назвал свое имя – Рашад аль-Хашми. Имя не сказало Аде ничего. Господин аль-Хашми несколько неучтиво уставился на ее грудь. Но оказалось, его привлекло сапфировое ожерелье. Он выразил восхищение размером и цветом сапфиров и предположил, что ожерелье старинное и, видимо, перешло к Аде по наследству.

– Нет, – сказала она, – нашла его в ювелирной лавочке во Флоренции. Иногда можно встретить настоящие драгоценности там, где и не ожидаешь.

Господин аль-Хашми спросил, не знает ли она имени ювелира, который создал эту прелестную вещь. Ада с сожалением покачала головой. И тут она сделала то, чего от себя никак не ожидала, – сняла ожерелье и протянула Рашаду аль-Хашми.

Она слышала, что на Востоке существует обычай дарить вещи, которые очень понравятся человеку, которые он расхваливает, – это правило хорошего тона. Но сама Ада считала такой широкий жест верхом глупости. И вдруг добровольно отдала самое дорогое, что у нее есть. И, что еще важнее, рассталась с вещью, постоянно напоминающей ей об Ашере. Одна надежда, что у господина аль-Хашми не только европейский костюм, но и цивилизованные манеры… Но нет, он с благодарностью принял ожерелье, будто иного и не ожидал.

Свет для Ады померк. Праздник съежился. Она проклинала себя до самого дома. И остаток ночи не могла уснуть. «Драная аристократка, – ругала она себя. – Ах, возьмите! Ах, примите! Ты обалдела от его прекрасных глаз? С чего ты вздумала раздаривать драгоценности? У тебя что, все заставлено сундуками с сокровищами?»

Однако через два дня ее разыскал секретарь господина аль-Хашми и назначил встречу. Рашад аль-Хашми принял Аду в рабочем кабинете главного офиса ювелирного дома «Аль-Хашми». В центре стола, на бархате, мерцало сапфировое ожерелье.

– Возвращаю его вам, несравненная Ада, – с восточной галантностью произнес хозяин, поцеловав гостье руку.

– Спасибо. – Ада подошла ближе, что-то резало глаз, набегало, как еле заметный туман. Она всмотрелась в сапфиры. И вспомнила, как в музеях Ашер без труда отличал копии картин от подлинников. – Вижу, что оригинал вы решили оставить себе. Это копия. Правда, удачная. – В голосе против воли прозвучало разочарование. А она было понадеялась, что ей и вправду вернут ее драгоценность.

– Нет, это и есть ваше ожерелье. Оно самое.

– Это копия, – настаивала Ада, осознавая, что спорит с главой ювелирного дома. Язык не поворачивался назвать это ожерелье «подделкой». Камни были высшего качества. Но Ада могла поклясться головой, что перед ней – всего лишь дубликат.

– Вы не можете это определить на глаз! – Похоже, Рашад аль-Хашми чувствовал себя оскорбленным. – Где вы учились ювелирному делу?

– Нигде. Но свое ожерелье я узнаю из сотни таких же. Женское чутье, – добавила она, надеясь, что он не из тех традиционалистов, которые женщин равняют с безответными верблюдицами.

Похоже, ей удалось его раззадорить:

– Из сотни? – приподнял он бровь. – А если не узнаете? Что я получу?

– А вам мало, что в таком случае подлинник останется у вас? Вы еще что-то хотите?

Он кивнул свысока:

– Вас.

«Двадцать первый век на дворе, а расчеты между мужчиной и женщиной те же, что и двести лет назад», – подумала Ада, приходя в возбуждение от этой будоражащей сделки.

– Вы заберете меня в свой гарем или это будет встреча на одну ночь? Просто уточняю, чтобы не было сюрпризов.

– Вы станете моей любовницей – это все, что вам нужно знать.

Создать сто дубликатов непревзойденного украшения в считаные сроки – подвластно лишь волшебнику. Наверное, у джинна – раба лампы как раз был выходной или социальный отпуск, потому что Аде пришлось выбирать из восьми. Она не понимала, что за шестое чувство подсказывает ей правильный ответ, но свое ожерелье узнала сразу. Для отвода глаз внимательно рассмотрела все восемь. Удивительно, но при их схожести Ада видела, что они разные: как не бывает двух одинаковых снежинок, так для нее не существовало двух одинаковых драгоценных камней, пусть даже чистой воды и одинаковой огранки. Рашад аль-Хашми внимательно наблюдал за ней.

Ада захлопнула крышку футляра со своим ожерельем:

– Его я забираю с собой.

– На моей памяти лишь один человек мог бы проделать то же, что и вы, без приборов, ведомый одной интуицией, – задумчиво проговорил аль-Хашми. – Позвольте предложить вам работу.

Аду словно кто-то толкнул под ребро, она спросила:

– Фамилия этого человека Гильяно?

Рашад аль-Хашми не ответил на ее вопрос. Сделать это означало бы лишиться не только бизнеса, но и жизни. Но ведь такой вопрос не мог возникнуть случайно, поэтому он предупредил:

– Я распоряжусь, чтобы вам выдали аванс.

– А что будет с ними? – Ада кивнула на семь копий ожерелья.

– О, их уничтожат, можете не сомневаться. Настоящие драгоценности всегда существуют в единственном экземпляре.

Имя Гильяно в их разговорах больше не звучало. Но отчего-то Ада была уверена, что назвала верный пароль.

Глава 9. Кабинет дона Гильяно

Всю ночь напролет в кабинете дона Гильяно горит свет. Каждый, кто найдет дорогу к Дому, увидит еще с улицы, что дон Гильяно на своем месте, он ждет. Дон Гильяно берет на себя решение самых сложных задач, тех, что не под силу другим членам его семьи. Стоит лишь признаться в своей слабости – и он поможет тебе.

С тех пор как умерла донна Кай, дон Гильяно многие ночи проводил в рабочем кабинете. Думал, перебирал четки из розовых бутонов. Этой ночью он перелистывал Книгу сказок Дома Гильяно. Она всегда лежала у него на столе. Никто, кроме дона, не смел касаться ее. Под обложкой на форзаце надпись: «Лишь тот, кто отваживается мечтать, кто открыт демонам, как ветрам, кто верит в сказки, кто решается выполнить то, что записано в Книге, получает право просить у демона все, что пожелает».

Каждый вечер в начале десятого часа дон Гильяно в Мемориальной гостиной рассказывал детям сказки из Книги. Любые, кроме одной: истории о мальчике по имени Янос. Это была его любимая сказка. Сегодня ночью он перечитывал ее. Перечитывал не для того, чтобы рассказать в ближайшее время. Нет, он больше не станет рассказывать эту сказку детям, пока не поймет, как же ему поступить…

Янос

Жил когда-то в Доме мальчик, и звали его Янос. И может, Янос уже давно не был мальчиком, но все его таковым считали, потому что он родился и не вырос. Был Янос карликом. Мать умерла при его рождении, а отцом его был дон Гильяно. Единственное, что Янос знал о своей матери, это то, что она была очень красива и приходилась дону Гильяно родной сестрой, близнецом. А еще о ней вспоминали как о безумной.

Карлик Янос работал на кухне. Он был слишком низким, чтобы дотягиваться до высоких столов, а потому всегда носил с собой табуретку-подставку. Ходил он очень медленно, с трудом носил свое крупное тело с кривым горбом.

Карлик Янос, как и все мальчики в Доме Гильяно, хотел выиграть. Очень хотел. Но знал, что он – последний в очереди претендентов на место дона Гильяно. Оно ему не достанется. Разве что чудом.

У Яноса не было друзей, с ним никто не разговаривал. Его считали немым, и уж точно никто не помнил, что он сын дона Гильяно. А уж к самому дону Гильяно Янос даже не смел подойти. И на глаза ему показываться стыдился. Хотя, казалось бы, чего ему стыдиться? Ведь он не виноват в том, что родился карликом. Если уж кого винить, то самого дона Гильяно, ведь это он вступил в связь с сестрой, неудивительно, что от этого союза родился больной ребенок.

А дон Гильяно думал, что карлик уже давным-давно скончался. Разве можно уследить за всеми детьми, которые появляются, растут в Доме Гильяно и уходят из него?

И вот как-то раз праздновали День рождения дона Гильяно. За тысячелетия существования Дома те, кто становились его главой, рождались в разное время, но День рождения дона Гильяно всегда праздновали в один и тот же день – 22 июня. По традиции, подарки дону Гильяно дарили только дети. Все подарки они делали своими руками.

Каждый год Янос рисовал картины. Но он никогда не решался преподнести их дону Гильяно. Другие дети были такие красивые, спины у всех были ровные, ноги длинные… Янос наблюдал из-за ширмы, как они подходили к дону Гильяно с дарами. И понимал – у него нет шансов выиграть.

Но однажды в День рождения дон Гильяно получил письмо.

Оно было написано его умершей сестрой, повелевшей отправить конверт дону на пятнадцатый год после рождения ребенка. Тогда она не знала, что умрет, а ее мальчик будет карликом. Но ее письмо было пронизано предчувствием беды. Сердце подсказывало: они с братом такие красивые, но их ребенок может родиться чудовищем, ущербным младенцем, который будет страдать даже в самом прекрасном месте на свете – в Доме Гильяно. И тогда она написала это письмо.

Пока буквы выходили из-под пера и ложились на бумагу, ей казалось, что она сказочная принцесса, которая забыла о своем высоком положении, потому что ей пришлось жить в странном, совсем не волшебном мире. В мире, где возвышались многоэтажные дома, а по улицам, закованным в сталь и бетон, сновали машины. Она была обычной девушкой, которой Дом Гильяно лишь снится по ночам, но наутро невозможно вспомнить эти сны. Но где-то в глубине души таилась уверенность: она не такая, как все, у нее есть великое предназначение – придет время, и она узнает о нем. И вот однажды к ней пришло знание, что когда-то, давным-давно и не в этом мире, у нее родился ребенок. Девушка почувствовала, как далеко ее сын и очень на нее обижен. Она нарушила Закон, и он расплачивается своей жизнью за ее своеволие.

Он родился отвратительным карликом, а она предпочла умереть – лишь бы не быть для всех посмешищем, матерью урода в Доме, где рождались только красивые дети. Она ведь натерпелась от родных, от самых близких людей, пока носила этого ребенка. С ней не разговаривали, ее презирали, считали грязной, недостойной великого имени Гильяно. Настал момент, когда у нее уже не хватило сил терпеть издевательства, которые только умножались с каждым новым днем. Как бы она воспитывала своего карлика среди красивых и здоровых детей Гильяно? Она умерла. Но не подумала о том, каково будет остаться жить ее ребенку, ее мальчику, карлику Яносу.

Ее сын ведь не герой волшебной сказки, ему не стать в один день прекрасным, здоровым и красивым. Он проживет свою жизнь карликом. И карликом умрет. И никто за всю жизнь не пожалеет его, не приласкает, потому что все его будут бояться, всем будет противен этот маленький уродец, лишенный единственного человека, который любил бы его просто за то, что он существует, – родной мамы.

Она поняла, почему в мире бетона и стали у нее нет и не может быть детей. Она предала своего сына и свою семью, совершив, по Закону Гильяно, самое страшное преступление. Она наказана не в той жизни, так в этой. Закон Гильяно карает тебя, где бы ты ни был. Даже если ты умер.

Она поняла, что должна чем-то помочь своему сыну, раз не может быть с ним рядом. Поэтому и написала это письмо своему брату, отцу карлика Яноса. И поскольку она представляла себя сказочной принцессой и в безумии своем полагала, что вольна приказывать, повелела дону Гильяно, вопреки всем Законам и традициям, передать в тот день, когда он получит это письмо, нож и кольцо их сыну Яносу, сделать того доном Гильяно. И возможно, дон Гильяно посмеялся бы над этим приказом, а может быть, заплакал бы, вспоминая любимую сестру, прижал бы к губам письмо, посылая возлюбленной поцелуй через время и пространство, улыбнулся бы скорбно, но счел бы все написанное бредом полубезумной женщины, если бы… Если бы письмо не было запечатано сургучом, на котором явственно проступал оттиск кольца дона Гильяно – это был знак, который он, по обычаю, оставлял под каждым своим Законом, обязательным для исполнения. А значит, это письмо было Законом.

В тот же день дон Гильяно велел позвать к себе карлика Яноса. Он попросил его принести все те подарки, которые его сын приготовил за все годы для дона Гильяно. И каждый подарок он внимательно рассмотрел и похвалил. А потом перед всеми детьми, ожидающими своей очереди, чтобы преподнести дону подарок по случаю Дня рождения, отдал нож и кольцо карлику Яносу. В тот день дон Янос Гильяно принимал подарки.

Странная сказка, странная, как и все сказки Дома Гильяно. Лишь повзрослев и прочитав иные истории – про Золушку и про принца, про Летучий корабль, про Али-Бабу и сорок разбойников, про Аладдина, – они понимали, насколько непонятные, запутанные и недетские сказки записаны в Книге.

Дон Марко мог поручиться: в Доме Гильяно не было дона Горбуна. Сказки, которые сочиняли Лучшие из Лучших, не описывали прошлое, а были выдумкой, специальной игрой для впечатлительных детей. Это была любимая история Марко Шарпа с самого детства. Марко всю жизнь размышлял, как бы поступил на месте того безымянного дона Гильяно. И вот оказался на его месте. Он успокаивал себя, что это всего лишь сказка. Он не обязан ей подчиняться, хоть Закон гласил, что человек, который станет проводником сказки в жизнь, сможет просить у Лучших из Лучших все, что пожелает, и его желание сбудется, каким бы сложным и невероятным оно ни было.

Он стоял перед выбором. Может, не стоит передавать в ближайшую Ночь Фортуны нож и кольцо этому мальчишке, Яну Каминскому? Ведь доном Гильяно никогда не становился тот, кто вырос вне Дома. Даже тот мифический карлик родился и вырос в Доме Гильяно. И уж, конечно, доном никогда не становился лилу. Теоретически у детей лилу тоже был шанс подняться на вершину иерархии Дома Гильяно, но они умирали, не достигнув совершеннолетия.

Когда Марко Шарп лишь мечтал о месте дона Гильяно, он представлял, что его любимым ночным занятием будет переписывать сочинения Лучших из Лучших в Книгу сказок Дома Гильяно. Он неспешно поправит свечу, затянется сигарой, предвкушая час-полтора аккуратной письменной работы. Будет чувствовать себя учеником в классе, который выполняет задание из учебника. И не просто пишет, как автомат, а вдумывается, смакует каждое слово. Слова Лучших из Лучших обладали магической силой, даже не произнесенные вслух, они будоражили воображение.

Дон Гильяно оторвется от своего занятия, вознесет чернильную ручку к потолку и продекламирует последнюю записанную строчку. Марко Шарп представлял, как потом будет рассказывать сказку детям, как будут гореть у них глаза, как они, затаив дыхание, будут ждать развязки. И как в постели, перед сном, они будут вновь вспоминать ландшафты и битвы, склоняться перед принцессами и превозносить героев.

Но с тех пор, как погибла танцовщица Амрита, Лучшие из Лучших больше не сочиняли сказок. Дону Марко на своем посту не довелось вписать в Книгу ни одной. А вскоре Лучшие из Лучших начали исчезать из Дома. Кто-то умирал положенной им смертью, кого-то недосчитывались поутру в спальнях. Они уходили, как волны за горизонт, чтобы никогда больше не вернуться.

Дон Марко надеялся, что никто больше не вспомнит сказку про карлика Яноса, не увидит в ней пророчество. Никому и в голову не придет искать нечто общее между карликом Яносом и лилу. Но лишь потому, что все воспринимали эту сказку на слух, никто не видел, как она написана. Книгу сказок имел право открывать и читать только дон Гильяно. Лилу писали на разных языках, вставляя шумерские, аккадские или тибетские знаки, а то пользовались их латинской транскрипцией. Как правило, это означало, что именно на эти понятия следует обращать пристальное внимание. Дон Гильяно разгладил ладонью страницу, на которой была записана сказка. Листы живые, шершавые – из прочной, «вечной» бумаги, сделанной из коры дерева локта, что растет высоко в Гималаях. Буквы, начертанные сосновой сажей, врезаются и в волокна листа, и в память.

Мальчика называли то Янос, то Jânu – отсутствие бытия, отрицание существования. Слово «карлик» было шумерским lillu, что также обозначало «слабый, хилый от рождения» и «безумный». Иногда в тексте это слово, будто случайно, заменялось на похожее по звучанию lîlû – демон. Выглядело это как ошибка правописания, но дон Гильяно-то знал, что лилу не делают в сказках ошибок.

Сказка явно намекала, что дону Гильяно стоит рассмотреть на роль преемника как калеку или карлика, так и любого безумца и даже демона. Между листами с переписанной сказкой хранился ее оригинал. Клочок бумажки с неумелыми каракулями лилу. Дон Гильяно взял листок двумя пальцами, поднес к глазам. Недовольно отодвинул листок дальше. Проклятые глаза… Нет больше лилу, чтобы уберечь зрение от старческой дальнозоркости. Его предшественник записал сказку верно, вот только в одном моменте дон Марко был с ним не согласен, на полях стояла пометка: Ilu – божество, Всевышний. Она была исключена из общего текста. Дон Асад не нашел ей места в сказке. Это слово не давало дону Гильяно покоя.

На протяжении тысячелетий Дом Гильяно ухитрялся держать демонов в полном повиновении, не выполняя своей части контракта. В тот миг, когда демоны получат то, что они хотят, этому миру будет грозить опасность jânu, его ждет отсутствие бытия, то есть полное уничтожение.

* * *

На Ланке, в волонтерской палатке, Ян видел сон, в котором тот, кто был похож на него, прятал за спину нож после свершившегося убийства. Проснувшись, он понял, что обязан найти этот нож. Им убили Роберта Хински. Им Ян убил своего отца, Ашера Гильяно. Но куда мог деться нож? На суде показывали лишь картинки. Орудие убийства так и не нашли.

«Где ты?» – спросил Ян. И услышал ответ. Перед его внутренним взором развернулась карта, следуя которой, он мог добраться до дома, где хранились ножи, подобные этому. Или даже… Ян прищурился, вглядываясь в пустоту, он перепроверял, верно ли понял сообщение, посланное непонятно кем, но пришедшее к нему из пространства. Он может заложить руку за спину – и достать этот нож.

«Не может быть», – не верил Ян, но рука сама потянулась за спину, слишком велик был соблазн получить из пустоты настоящий предмет. Пальцы нащупали деревянную рукоять. Испугавшись, что у него снова начались галлюцинации, Ян рванул руку из-за спины. В отполированной поверхности, гладкой как зеркало, мелькнуло его искаженное страхом лицо. Он держал искривленный нож с рукояткой из красного дерева, уменьшенную копию жертвенного непальского кхукри.

«Что мне теперь с ним делать?» – беспомощно спросил Ян.

И услышал:

«Принеси нож мне, Отцу бессмертного, которого ты убил».

Он не помнил, как убил Ашера Гильяно. Он пытался вспомнить, терзая себя до кровавого месива в голове, до адской боли, которая разрывала его по ночам и не проходила с рассветом. Он был заключен в тюрьму своего тела, и она была пострашнее любой настоящей. Теперь он знал, что должен обо всем рассказать отцу Ашера, дону Гильяно. Это стало его единственной целью в жизни. Но он не знал, что говорить. И ночами, разметавшись в бреду, он твердил самому себе: «Ты должен вспомнить, это лишь отговорки, что ты не помнишь…»

И однажды он собрался в дорогу. Куда направляться, он знал – карта развернулась перед его внутренним взором. Но Яну не нужна была карта. Он сосредоточился на шуме волн, бьющих о черные скалы. Он увидел Дом, Сад, увидел розарий с засыпающими на закате цветами – и сделал шаг с закрытыми глазами. А когда их открыл, перед ним уже была калитка чугунного литья, оплетенная розами.

Любой смертный, явившийся без приглашения, не смог бы даже прикоснуться к калитке, не то что открыть ее, хотя она стояла незапертая днем и ночью. Но Ян знал, что он может войти, это его право. Калитка скрипнула.

Дом выглядел жилым. На самом верху, в башне, горели окна. Но свет был не электрически ровный, бездушный, а прерывистый, живой – свет свечей. Значит, в доме даже в поздний час кого-то ждали. «Надеюсь, ждут не меня», – подумал Ян. Но он ошибался. Служитель открыл входную дверь еще прежде, чем Ян взялся за кольцо под железной курчавой головой льва. Быть может, его не допустят к дону Гильяно? Но нет, его провели в кабинет, обшитый дубовыми панелями.

Кабинет дона Гильяно походил на каюту капитана корабля. Большие иллюминаторы вместо окон, окованные медью дверь и высокий порог, о который с непривычки спотыкались все приглашенные. Такая отделка была памятью о предках, приплывших с далекого Зеленого острова и обосновавшихся на берегах Неаполитанского залива. Дом – корабль с людьми на борту плыл под началом дона через время, а иногда, когда семье приходилось переезжать, – и через пространство. И здесь, в кабинете, Ян Каминский – никто в этом мире – впервые встретился с одним из самых могущественных людей на свете, доном Марко Гильяно.

Дон Гильяно долго смотрел на него, будто ожидая, что виновный падет на колени, изойдет собственной слюной, умрет от разрыва сердца. Но Ян мало времени прожил среди обычных людей, на него не действовала сила угрозы. Он оглянулся, осматривая кабинет, и сразу заметил на стене у двери картину – мальчик с трубкой в венке из роз. Ян почти ничего не мог сказать о живописи, но картина заинтересовала его. И он подошел ближе, чтобы ее рассмотреть.

Дон Гильяно не огорчился, что его устрашающий взгляд не подействовал на мальчишку, скорее, был даже рад.

– Нравится? – спросил он про картину.

– Не знаю. В ней нет ничего сложного.

– Правда? – искренне удивился дон Гильяно. – Это Пабло Пикассо. «Мальчик с трубкой, в короне из роз». Знаешь ли ты, что некоторые искушенные в искусстве люди утверждают, что для своего времени этот художник сделал столько же, сколько Микеланджело для своего. Как тебе кажется, что ты видишь на ней?

– Я совсем не разбираюсь в искусстве… – осторожно начал Ян. Но картина не отпускала его. И это странным образом волновало его, ведь раньше он был абсолютно равнодушен к искусству. – Но… но… почему-то в этой картине я вижу… – Ян замялся, – только не смейтесь, я вижу себя. Я не могу объяснить логически…

– Логика здесь не поможет, – махнул рукой дон Гильяно. Казалось, он был удовлетворен ответом. – Тебе может показаться, что миром правят политики или экономисты, военная мощь державы или ее золотой запас, но на самом деле миром правит искусство. А все потому, что человеческим мозгом управляет искусство образов. Но еще сильнее искусство действует на душу человека. Ведь сама душа и есть образ, отпечаток. Знаешь, это как линии судьбы у нас на ладонях – в них зашифрована вся человеческая жизнь. Удачи, поражения, обходные пути, кружные маневры… Это карта наших поступков. Душа – карта нашего сознания и чувств. Она слепок с нашего прошлого и одновременно проекция будущего. Все, что мы ощущаем, все, что видим, с чем соприкасаемся, оставляет след в нашей душе, углубляет предначертанное или прокладывает новые связи.

– А вы уверены, что у человека есть душа?

– Уверен. Но у каждого она – на особой стадии развития, у каждого она разной степени прочности. А по восприятию человеком художественных образов мы, Гильяно, отличаем своих от чужих. Те, кто чувствует свою душу, налаживает с ней связь, поступает не так, как велит общество, а так, как требует его душа, ищут к нам дорогу, иногда находят. Но очень немногие удостаиваются приглашения в Дом, и уже совсем единицы могут надеяться, что их пригласят присоединиться к Дому Гильяно. Дом для них тот самый рай, который они потеряли по собственной слабости и неверию. Всю жизнь они мечтают вернуться, но не многие могут заслужить возвращение. Но ведь ты пришел сюда не только чтобы слушать, но и чтобы кое-что мне рассказать.

– Я не помню… – волнуясь, начал было Ян.

– А ты начни с того, что помнишь. Дом пробуждает воспоминания, – успокоил его дон Гильяно.

И постепенно, слово за словом, шаг за шагом восстанавливая события той ночи, когда погиб Ашер Гильяно, Ян Каминский вспомнил. Он не хотел убивать Ашера. Ян сопротивлялся. Он пытался бежать. Но разве можно убежать от своего предназначения? «Я зло во плоти», – ужаснулся Ян сам себе.

Он смотрел на нож в руках и не верил воспоминаниям. Протянул нож дону Гильяно.

– Оставь себе нож, который ты принес мне, – сказал дон Марко. – Гильяно получает нож, когда впервые убивает человека и становится полноправным членом семьи.

– Но я не Гильяно, – возразил Ян, все еще протягивая клинок. – И я не собираюсь оставаться в вашем Доме. Мне не нужен нож.

– И все-таки возьми, – мягко отстранил дон Марко его протянутую руку. – Пусть нож будет моим подарком, – почти ласково проговорил он.

* * *

Юлия Сакович споткнулась о высокий порог, больно ушибла ногу. Служитель, который провожал ее в кабинет дона Гильяно, услужливо поддержал Юлию под локоть. Но та стряхнула его руку, как мерзкого жука. Она появится на главном в своей карьере интервью самостоятельной, уверенной в себе, а не хромой кобылкой, над которой дон Гильяно сможет посмеяться.

Юлия давно задумала взять интервью у главы таинственного семейства, а если Сакович что-либо планировала, всегда претворяла это в жизнь. Она настаивала, она упрашивала, она разведывала и вынюхивала, она готова была лишиться пальца (мизинца или любого пальца на ноге), не слишком важного для набора текста на стандартной клавиатуре, чтобы добиться своего. И она получила приглашение в Дом Гильяно. Ее предупредили, что в Доме запрещена любая аппаратура, никаких фотоаппаратов и диктофонов. За всю историю мировой журналистики ни один дон Гильяно не общался с прессой, поэтому Юлия готова была безропотно вернуться в каменный репортерский век: к блокноту и ручке, а также альбому и карандашу. Ради такого дела Сакович, преданная журналистскому делу, накануне интервью взяла несколько уроков рисования.

– Раз вы не разрешаете фотографировать, можно будет нарисовать ваш портрет? – первым делом спросила она.

Дон Гильяно лишь указал ей на кресло у стола, представлявшего собой необъятное чудовище, обтянутое кожей аллигатора.

– Вижу, вам чужды идеи защиты природы. – Сакович тут же черкнула несколько слов в блокноте, его она держала наготове.

Секретарь дона Гильяно – молодая женщина, бледная то ли от пудры, то ли от волнения, – вздрогнула от столь явной непочтительности. Юлия и на нее обратила свое телескопическое внимание:

– А вступали вы, дон Гильяно, когда-нибудь в интимные отношения со своей секретаршей?

У Марии было трое детей от дона Марко, неудивительно, что она снова вздрогнула.

– Мы ведь договорились, синьора Сакович, что на вопросы личного характера я отвечать не буду, – спокойно ответил дон Гильяно.

– Но мы не договаривались, что я не буду их задавать! – сощурилась она.

Секретарь Мария нырнула за книжный шкаф, чтобы не видеть наглого лица журналистки.

– У вас один час, – напомнил дон Гильяно.

И Юлия взяла с места в карьер:

– Вы переселились на остров. Почему? Покинули Неаполь в связи с итальянской «войной кланов»?

– Ни одна война кланов не может влиять на перемещение Дома Гильяно.

– И все же клан Ди Лауро проиграл клану Сичьониста контроль над неаполитанским наркокварталом Секондильяно. Без малого через год вы решаетесь на переезд. Может, и ваши интересы были задеты?

– Дом Гильяно не связан с неаполитанским наркобизнесом.

– Неужели? Правда? – расхохоталась Юлия. – Может, вы ангелы в белых кружевах? Или подняли планку выше – до мирового оборота наркотиков? «Не связан», потому что является звеном, которое связывает?

– Не понимаю ваших намеков, синьора Сакович.

– Хорошо, зайдем с другой стороны, – не растерялась Юлия. – Почему столь закрытая от общества семья наконец-то приоткрыла свои двери?

– Вы очень настаивали, синьора.

– Да, это я умею. – Во время беседы она набрасывала портрет дона Гильяно резкими штрихами. Суровый мужчина, набравший лишний вес. Крупная голова, черные с проседью волосы, набрякшие брови, глубокие, как ущелья, складки у рта. А у глаз – ни морщинки, будто дон Гильяно никогда в жизни не улыбался. – А вы умеете укрывать людей, место которым в тюрьме. Ведь вы приютили у себя в Доме этого кровожадного парня, Яна Каминского? Громкое вышло дело.

– Яна Каминского оправдали. Предложить вам что-нибудь? Чай, кофе, спиртное?

– Кофе с коньяком, пожалуйста. На работе я пью, в отличие от святош, – заметила она и повторила вслед за доном Гильяно: – Яна Каминского оправдали, но ведь это не повод привечать его как родного?

– Он – сирота. Ему некуда податься. Почему я не могу оказать помощь человеку, который только что чуть не получил пожизненный срок за убийство, которого не совершал?

– О, да вы, дон Гильяно, сама доброта! Означает ли это, что вы готовы удочерить, например, меня?

– Нет, Юлия, вас Дом Гильяно удочерять не станет. Вы производите впечатление хорошо устроенной в жизни особы.

– Ради тайн вашего Дома я готова оставить карьеру! – с апломбом заявила Сакович.

– Не стану требовать от вас этой жертвы.

Секретарь поставила перед журналисткой чашку с кофе, рюмку с коньяком, сахарницу, сливочник… Сакович опрокинула коньяк в рот и бросила в кофе три куска сахара, размешивать не стала.

Дон Гильяно грел в руке бокал с коньяком. Он не собирался облегчать Юлии задачу. Не подсказывал темы, не раскрывался в беседе. Скупо отвечал на вопросы. Информация лениво сочилась, как вода из почти закрытого крана, поверни еще чуть-чуть вентиль – и она перестанет капать.

Юлия обвела взглядом стены кабинета. Скользнула взглядом по портрету мальчика в венке из роз.

– Пикассо. Подлинник, я полагаю?

Дон Гильяно сдержанно кивнул.

– Сколько миллионов вы за нее выложили?

– Немного. Ценность картины гораздо выше ее стоимости на рынке.

– Рассчитываете потом перепродать подороже? Так вы сколотили легендарное семейное состояние?

– Ближе к делу, Юлия. Мое время дорого.

На мгновение Сакович нахмурилась, ей показалось, что она утратила дружеское расположение дона Гильяно. А то, что она уже успела наладить с ним контакт, не вызывало у журналистки сомнений. Юлия Сакович слыла настоящим профессионалом, люди выкладывали ей самые сокровенные тайны.

– Что вам известно о мистическом ордене Красной Розы?

– Горстка неистовствующих сатанистов. Я бы не принимал их всерьез.

– А как же кровавые ритуалы? – возразила Юлия. – Адепты ордена похищают органы. Справляют черные мессы. На месте преступления, где был задержан Каминский, у жертвы вырвано сердце – это ли не явный признак чернокнижия?

– Человеческое сердце – хранилище тайн и пороков. Любимое лакомство демонов. Но, для того чтобы стать их добычей, человек должен добровольно соприкоснуться с кровью демона. Так что ничьей вины тут нет.

– Демона? – Юлия тревожно заерзала в кресле. – Ммм… в переносном смысле? Что значит соприкоснуться с пороком? Со злым умыслом? – По лицу дона Гильяно нельзя было прочесть, согласен он с Юлией или активно возражает. Она судорожным движением отлистнула страницу блокнота, чтобы свериться со списком вопросов. – Э-э, наблюдая за судебным процессом, неужели вы ни разу не подумали, что Каминский виновен? Ведь так много улик свидетельствовало против него.

– Он ребенок. Он невиновен.

– Кто же, по-вашему, убил того несчастного ученого, доктора Хински?

– Его убила гордыня.

– Гордыня? Это фамилия киллера?

– Вы забыли о грехе гордыни? Право, Юлия, вы меня разочаровываете.

Никто еще так не оскорблял Юлию Сакович. Она не разочаровывала мужчин. Главный редактор всегда был доволен ее репортажами. Коллеги знали: то, что поручили Сакович, никто из них не выполнит на должном уровне, а значит, не могли быть разочарованы тем, что она выставляла их ничтожествами. Мужчины, с которыми Юлия время от времени встречалась, не смели и мечтать о том, чтобы она стала их постоянной подругой или, не дай господи, женой, они ведь, хлюпики, и в подметки ей не годились, а значит, тоже не испытывали разочарования, когда она выставляла их вон.

– Мне кажется, последний документально зафиксированный грех гордыни – это строительство Вавилонской башни, с тех пор за это сильно не наказывали. Или я ошибаюсь?

– Дорогая Юлия, своим поведением мы каждый день добавляем этаж нашей личной Вавилонской башни. Разве развитие цивилизации – не повторение мифического строения? Люди хотят быть как боги. Женщины желают контролировать рождаемость. Сохранять вечную молодость. Мужчинам необходимо править миром. Вместо того чтобы уйти, когда приходит срок, люди начинают роптать на Бога, на природу, на свою несчастную судьбу, на медицину.

– Выходит, женщины должны рожать вне зависимости от обстоятельств? – презрительно скривила губы Сакович. Надо же, какой патриархат! Самая настоящая половая дискриминация. И это на заре XXI века! – А каково предназначение мужчин?

– Мужчины должны убивать, – не терпящим возражений тоном ответил дон Гильяно. – Не правда ли, дорогая Юлия, при таком раскладе все становится на свои места?

– Могу я рассчитывать, что выйду из вашего дома живой?

– Можете. Рассчитывайте. А как будет на самом деле, пока неизвестно.

Юлия Сакович браво тряхнула головой – пустые угрозы, дону Гильяно ее не запугать.

– А что вы имеете против медицины?

– Человек не должен мешать себе уйти. Природа никогда не затягивает наших страданий так, как это делает медицина.

– Если бы человек мог выбирать, он бы предпочел жизнь без болезней и уж точно – без мучительной смерти.

– Человек может выбирать – и делает это. Каждая болезнь – его выбор. И смерть его выбор. Каждый человек делает свой выбор вовремя, вот только в последний момент страшится своего решения.

– Как же это мы так хитро выбираем, что и не подозреваем об этом?

– Мы все знаем о своем выборе. Не замечали, Юлия, что иногда нам словно кто-то подсказывает, как поступить в той или иной ситуации?

– Бог? А мне говорили, что вы не верите в Бога, отсюда и проблемы с Ватиканом в то время, когда вы жили в Неаполе.

– В общеизвестного Бога Гильяно не верят. Мы считаем, что Бог не вмешивается в человеческие дела, поэтому бессмысленно его о чем-либо просить.

– Зачем же такой Бог? С таким же успехом он мог бы не существовать.

– Вы атеистка, Юлия?

– Разумеется.

– Но вы ведь верите в то, что у вашего мира было начало? Большой взрыв, например? Как точка отсчета. Почему бы не назвать эту точку Богом? Куда он делся после взрыва, исчез? Взорвался? Или стал вашей Вселенной? И он стал вами, а вы стали им.

– Неудивительно, что вы так раздражали Ватикан, – фыркнула Сакович. – Настоящая софистика. Представляю, как верные служители Церкви зверели от ваших богохульных рассуждений. И здесь, на острове, местные жители были против вашего возвращения. Как думаете, почему?

Дон Гильяно ни на секунду не замешкался с ответом:

– Они считают, что Дом Гильяно заключил сделку с дьяволом. Разве вы ничего подобного не слышали?

– Слышала, – удовлетворенно кивнула Сакович. – А это правда?

– В мифологии Дома Гильяно дьявола как противостоящей Богу силы не существует.

– Бросьте, дон Гильяно, а как же извечная борьба добра со злом, тьмы и света?

– Гильяно считают, что этой борьбы нет.

– Потому что дьявола нет, зла нет?

– Зло есть. Добра нет. Мир и есть зло, синьора Сакович.

– А кто же тогда вы, дон Гильяно?

– Дон – злой дух, который является причиной существования этого мира, воздействует на мир, излучая свои мысли и желания. Не знакомы с тибетскими верованиями? Мария, подай мне тибетский словарь. Должны ведь вы узнать что-то новое благодаря интервью? Или я неправильно понимаю вашу задачу как журналиста?

– Правильно понимаете, – внезапно побелевшими губами ответила Юлия Сакович. Страх холодным когтем продрал ее от лопаток до позвоночника. Ей никогда не бывало страшно. Ее не могли напугать ни убийцы, ни насильники, ни плохо освещенные улицы, ни фильмы ужасов, ни телепузики.

Дон Гильяно заметил ее страх, он всегда замечал в людях это чувство, ощущал его как тень, маячившую за спиной человека, и эта тень обладала определенным запахом – запахом смерти, смесью крови и сырой земли.

– Не бойтесь, Юлия. Не тайну вам открываю. Об этом давно написано в книгах. Знай вы заранее, что я – злой дух, неужели отказались бы от интервью? Вы снова разочаровываете меня. Ну же, читайте вот на этой странице… – протянул он книгу через стол.

Сакович дрожащими руками приняла старинный том:

– Глагол «дон», – прочла она нетвердым голосом, строчки расплывались перед глазами, – означает «являться причиной, вызывать появление, принуждать». В сочетании со словом «мантра» он приобретает новый смысл – «произносить магическое заклинание», «излучать изначальную присущую вибрацию, для того чтобы вызвать изменения на тонком уровне сознания и бытия». Как существительное «дон» или «гдон» чаще всего употребляется в значении «злой дух» или «демон». Привидения, демоны и злые духи – это существа или силы, появившиеся в результате особенно дурных и ядовитых кармических вибраций, излучающие негативные воздействия. – Она отложила книгу. Хотелось вымыть руки, как будто она коснулась чего-то грязного. Или хотя бы вытереть их. Но ведь это был всего-навсего словарь. Откуда у нее это чувство гадливости?

– Что скажете, синьора Сакович?

– Вы верите в сказки культуры Бон? – собрав последние остатки мужества, усмехнулась она.

– Я верю в любые сказки. Вера в них – единственное, что нам остается в непредсказуемом мире всеобщего зла. Что может быть реалистичнее сказания о драконе и принцессе? Не чувствуете ли вы себя принцессой, Юлия, которая угодила прямо в логово к дракону?

– Вся редакция знает, что я отправилась к вам на интервью.

– Но ведь с вами могло случиться что угодно по дороге. Мир так жесток, – явно издевался дон Гильяно.

– Вы не убьете меня. Это дикость!

– И почему же подобная дикость приходит вам в голову, Юлия? Обычно я не убиваю журналистов. Чаще я отклоняю их настойчивые предложения о встрече, об интервью. Но вы были слишком настойчивы, Юлия. Будьте любезны, прочтите, что написано в вашем приглашении в Дом Гильяно.

Приглашение лежало между страницами блокнота. Юлия Сакович за уголок вытянула карточку, перевернула ее и прочла: «Чтобы тот, кто ищет путь, – нашел его, чтобы тот, кто томится и не знает, есть ли этот путь, – получил уверенность, чтобы тот, кто твердит обратное, – уверовал».

– Хочу, чтобы вы уверовали, Юлия. Вся наша беседа убедила меня в том, что вера вам дается непросто. Но вы поверите. Вы поверите в то, что ваш путь был единственно верный, он подарил вам любимое дело, признание, он привел вас ко мне в Дом, и здесь, в Доме Гильяно, ваш путь оканчивается. Это был славный путь, о нем не стоит сожалеть. Мария, поставь пластинку и пригласи Яна ко мне в кабинет.

Мария вручную завела патефон с огромной медной трубой-цветком, несомненно музейный экспонат, антиквариат, сохранившийся с позапрошлого века; поставила под иглу виниловую пластинку. И полился волшебный голос любимца итальянских мафиози в Америке – Фрэнка Синатры.

«My way», песня о повседневных заботах уставшего от жизни сердца, уносила вдаль, голос чарующими низкими нотами задевал душу.

– «Все мы – розы. Мы бледнеем и вянем, если нас не срезают в расцвете лет», – задумчиво проговорил дон Гильяно.

Возможно, пластинку заело на допотопном патефоне, и она крутилась и крутилась с начала, вгоняя Юлию в подобие транса. Она бы ничуть не удивилась, если бы вдруг обнаружила себя кружащейся в медленном танце посреди кабинета дона Гильяно, причем наблюдала бы она за своим танцем со стороны.

– Кого, как вы думаете, я приглашаю в Дом? – эхом звучал в ее голове голос дона Гильяно. – Самых талантливых? Самых жестоких? Самых сильных? Самых смелых? Нет, тех, кто решил идти дальше. Людей, готовых продать душу дьяволу. Они не уверены в том, что у них есть душа, они сомневаются в том, что стоящий перед ними – и есть дьявол. Они не знают, что произойдет после акта купли-продажи, – будет ли их душа терзаться в аду или пировать среди демонических сил. Они просто совершают сделку. Рискуют. Пробуют что-то новое. Выходят за рамки. Преодолевают свою человеческую природу.

Она не помнила, как ее представили Яну Каминскому. Зато в память врезалось, что манжеты на его рубашке были расстегнуты, и они очень тревожили ее, будто там определенно чего-то не хватало, какого-то чрезвычайно важного украшения, и она знала, что это нарушение дресс-кода тревожит и дона Гильяно. Он недоволен Яном.

Юлия с Яном пересели на необъятный кожаный диван и о чем-то еще говорили. Спрашивал Ян, а Юлия отвечала. Дон Гильяно смотрел на них из-за своего стола. Ей хотелось задать несколько вопросов об убийстве, она их приготовила на случай, если ей удастся встретиться с Яном Каминским в Доме Гильяно. Не очень она рассчитывала на эту встречу, но надеялась на свое обычное журналистское везение. Но те вопросы почему-то не шли у нее с языка. Он был так мил, обаятелен, что ей показалось, будто она может своим вульгарным любопытством расстроить его. Спросить об убийстве – все равно что оклеветать этого парня с такими прекрасными, чарующими синими глазами. Никогда ее раньше не занимали столь тонкие, высоконравственные материи.

Что он спрашивал? Что она отвечала? Его взгляд менялся от участливого до насмешливого. Они посмеялись над парой шуток. Даже дон Гильяно издал что-то похожее на мрачный «хмык», что, верно, должно было означать одобрение. И вдруг – Юлия даже не заметила, как так получилось, – она оказалась с Яном в Саду. Он водил ее по цветнику и рассказывал о розах, называл и показывал сорта: «Болгарская роза. У нее очень тонкий, очень свежий аромат, он не сравним с турецкой или итальянской розой. В них слишком много сладости. Болгарская роза пробуждает душу, и там, где она цветет, человек чувствует себя как дома. А это галлийская роза. Ее лепестки высушивают, скручивают и делают из них четки, которые называют „розариями“».

И отчего-то ей казалось, что важнее этих роз нет ничего на свете. А ведь раньше она была равнодушна к цветам, подарочные растения умирали у нее от жажды, а может, от ненависти к столь неумелому цветоводу, как она. Юлия внимательно вслушивалась в его слова, и каждое сказанное им слово было наполнено глубоким смыслом. Он давал советы о подкормке, о поливе, о том, как достичь безусловной красоты бутона, как правильно вдыхать аромат и даже как наслаждаться видом всего одной, но безупречной розы.

Ян раскрыл ей объятия, будто на прощание. И Юлия шагнула в кольцо его рук – без страха, с чувством огромной благодарности. Она почувствовала жар его тела, нестерпимый, запредельный. А потом вообще перестала что-либо чувствовать. Юлии казалось, что она распадается на миллионы крошечных фрагментов, которые шаловливая рука смешает – и никто их не соберет. Она осыпалась пеплом в объятиях Яна. Уходила в землю.

На следующий год в этом месте проклюнулся розовый куст. Прошли дожди, весны и зимы, по очередному кругу отшумели летние месяцы, и на кусте распустилась роза. Пунцовая, как краска стыда на щеках. Роза пила росу и тянулась к солнцу. А еще она видела сны. Смутные обрывки, летучие видения: расстегнутые манжеты (чьи?), массивную руку с бокалом коньяка (чью?), ослепительный свет… Все утопало в роскошном сапфировом свете. И надо всем этим несся голос, глубокий и несчастный, он пел свою последнюю песню. А однажды, на закате, ей вдруг показалось, будто у нее была другая жизнь и состояла она сплошь из чернильных штрихов, которые, как сеть, пытались уловить ее душу, но она вывернулась, сбежала и оказалась в Саду, где всегда тепло, где всегда радостно. Здесь нет нужды лгать, здесь ты делаешь то, что должна, – цветешь.

Глава 10. Ашер

Без стен Дома Гильяно мир для Ашера был как бумажка со смытыми разводами чернил: то, что раньше казалось ясным, теперь стало смутным. Отныне он не был уверен ни в себе, ни в людях. Ашеру Гильяно суждено было жить как богу, изгнанному с Олимпа и лишенному своей силы. У него отняли Вечность, когда он уходил из Дома, проклятие дона Гильяно неслось ему вслед. Проклятие такой силы, что, где бы ты ни был, на том или на этом свете, оно рано или поздно настигнет тебя.

А ведь Ашер не сделал ничего, чего бы веками не делали другие. Он спал со смертными женщинами, но ведь они для того и созданы, чтобы мальчики Гильяно с ними развлекались. Столетиями не менялись правила, и каждый, кто по достижении совершеннолетия выходил из Дома Гильяно, безо всяких последствий вступал в связь с обычными женщинами. Те никогда не рожали от Гильяно детей, потому что таков был Договор, этого не могло случиться. Дети Гильяно рождались лишь в стенах Дома от родственной связи, Лучшие из Лучших переносили души умерших в новые тела, и на свет появлялся новый представитель рода Гильяно, но с памятью о прожитых днях.

Ашер ясно видел, что Элен врет, когда говорит о ребенке. Его обычная чувствительность к правде и лжи дала сбой. И когда дон Гильяно собрал семью, чтобы провозгласить о страшном поступке – преступлении против крови, – Ашер Гильяно и мысли не допустил, что он и есть тот самый преступник.

– Кто-то вынес кровь Гильяно за пределы Дома. Я чувствую. Это нарушение Договора. Пока я не знаю, кто это совершил, даю возможность виновному сознаться самому.

И никто не возразил ему, никто не напомнил с должной сыновней почтительностью: «Отец, опомнись, Договора уже не существует. Лучшие из Лучших больше не следят за его выполнением». Потому что каждый верил: Лучшие из Лучших еще вернутся, а Договор свят, и выполнением его они, быть может, загладят свою вину за давнишнее его нарушение.

В Саду срезали красные розы – верный признак предстоящей казни.

– Кто? – одними губами спросил Ашер.

И услышал в ответ:

– Шем.

Его брат-близнец Шем Гильяно – преступник. Один из старейших членов семьи Гильяно. Ровесник человеческой цивилизации. Казнь была единственным средством навсегда покончить с жизнью, ведь у тебя отбирали не только кровь, но и рассекали твою душу. Так дон Гильяно приносил жертву покровителям Дома. Возможно, разгневанным покровителям и нужна была сейчас эта жертва, чтобы вновь могли рождаться в стенах Дома Лучшие из Лучших. Но Шем? Ашер не мог представить, чтобы преступником вдруг оказался его брат.

В Доме шутили, что Шему чуть-чуть не хватило, чтобы родиться Лучшим из Лучших. Потрясающая интуиция, вещие сны… Он всегда и обо всем знал наперед. Он редко выходил из Дома, только по необходимости, его не привлекал внешний мир. Шем взял на себя громадный труд – изучение демонологии Дома Гильяно. Дон Марко открыл ему доступ в библиотеку. А ведь раньше ни у кого из Гильяно не возникало желания писать что-либо большее, чем любовное послание, сочинительство было уделом Лучших из Лучших, это они, поколение за поколением, писали Книгу сказок Дома Гильяно. Но ведь говорили, что Шем едва не родился лилу…

Хоть они и были братьями, да еще и близнецами, у них было мало общих тем. Пожалуй, даже в детстве они не стремились держаться вместе, не хотели быть похожими друг на друга. В Доме каждый хранил свою индивидуальность и гордился ею; то, что они в этой жизни родились кровными братьями с одним на двоих лицом, не имело значения. Ашер не смог поговорить с Шемом после его признания – даже для Первого Стража не сделали исключение. Сознавшийся преступник – отсеченная рука от живого организма Дома, пусть формально он еще жив. Ашер увидел брата только на казни. Шем был спокоен. Он принял смерть, как и положено истинному Гильяно, – с открытыми глазами.

На следующий день дон Гильяно вызвал своего старшего сына в кабинет:

– Тебе необходимо довершить правосудие. Женщина Шема Гильяно и плод их крови должны быть уничтожены. Так мы сотрем все следы преступления, совершенного против Дома.

Перед Ашером легли две фотографии: Элен и Марка. Он всматривался в лицо Элен, и в ее застывших на фотобумаге глазах прочел ответ: она сказала ему правду.

– Это я совершил преступление против крови, – признался истинный виновник, который до этого и мысли не мог допустить, что где-то на своем пути он оступился. – Это – моя женщина, а это – мой сын.

Преступление против крови считалось самым грязным и низким, стояло особняком в позорном разделе Кодекса Гильяно. Если ты выносишь кровь за пределы Дома, значит, в тебе есть то, что стремится из Дома прочь. Ты отторгаешь семью на уровне крови. Разве ты можешь считаться настоящим Гильяно? Те, кто находился во Внешнем Круге, сцепив зубы, не позволяли себе связей на стороне. Ведь они еще не владели телом, не чувствовали, как течет кровь, как бьется сердце, не ощущали дыхания. Они не контролировали себя каждое мгновение, а значит, все еще оставались полуживотными. Они не знали, насколько их тело предано Дому Гильяно. И не хотели рисковать. Но те, кто состоял во Внутреннем Круге, кто был в себе уверен, не отказывались от удовольствия развлекаться со смертными женщинами или мужчинами. Их тело было полностью подвластно им, оно не позволяло появиться потомству на стороне, не выносило кровь за пределы Дома Гильяно.

Дон Гильяно умел не терять лица, даже когда ему предстояло лишиться Первого Стража и, что важнее, одного из Гильяно:

– Мое зрение Смотрителя замутнено. Без Лучших из Лучших мы, того и гляди, превратимся в обычных людей. Я чувствовал, что кто-то из вас двоих, моих мальчиков, виновен. Но предпочел, чтобы преступник сам назвал себя. Что ж, за жизни смертных уже заплачено кровью, кровью твоего брата, кровью невиновного, ничто на свете не может быть дороже этой цены. Они останутся живы, но ты уйдешь из Дома и будешь проклят. Все из карманов на стол! – Таковы были правила ухода из Дома Гильяно – немедленно и с пустыми руками.

– Можно мне оставить нож? – спросил Ашер.

– Нож, как и все то, что ты заработал, принадлежит Дому Гильяно, а не тебе.

Ашер рискнул противоречить дону:

– Но я заслужил этот нож. И заслужил не одной жизнью. И не одним убийством. На моем ноже крови больше, чем на любом другом.

Что-то дрогнуло в душе дона Гильяно, может быть, это что-то называлось любовью, а может, он предвидел будущее:

– Хорошо, мальчик мой. Пусть нож будет моим прощальным подарком.

* * *

Если город заслуживал того, чтобы называть его своим домом, Ашер покупал дома и квартиры, чтобы в них возвращаться.

В Петербурге даже в мае острый, как нож, ветер с реки холодит лицо, а горячее солнце дышит в спину. Этот город – для героев. Хоть и молодой, а уже насквозь пропитан кровью. Все города стоят на костях, но не все способны испытывать людей, толкать их на преступления. Есть города, которые считают тебя мясом, строительным материалом для собственного благополучия, этот же ждет от тебя свершений, но подталкивает к краю, проверяет тебя на прочность, охотится за тобой и сводит тебя с ума. Жаль только, что кофе здесь не умеют готовить.

Ашер сделал глоток, хотя напиток даже по виду не походил на эспрессо. По опыту знал, что двойной эспрессо будет в два раза хуже. В утренний час в кофейне – ни одного человека. Немыслимое дело по итальянским меркам. Где-нибудь в Неаполе к барной стойке было бы не протолкнуться, на столах громоздились бы пустые чашки в густых кофейных подтеках, кто-нибудь вслух читал газету, а остальные громко возмущались пропечатанным враньем.

Но Ашер пришел сюда не за кофе, ему нужны были окна, выходящие на улицу, где оставляли на ночь автомобили жители ближайших домов с крохотными дворами-колодцами, в которых развернется смарт, но с трудом втиснется мини-вэн или полновесный внедорожник.

Он достал сигару и так глянул на подскочившую к столику девушку, что она тут же отпрянула, даже не напомнив ему, что у них не курят. Плохой кофе, да еще и покурить нельзя – слишком много разочарований для одного утра. Через рубашку ладонью он дотронулся до кольца на цепочке. Его извечная проблема, его постоянная боль.

Он уже все знал о человеке, которого ждал, на которого хотел посмотреть прежде, чем они встретятся, ведь их встреча будет первой и последней. Его помощники уже разыскали всех четверых парней, о которых говорила Ада. Она не называла имен, но выяснить их не составило труда, как и род занятий, и место жительства, анкетные данные. Их подали ему вчера к завтраку в петербургской квартире. К вечеру был готов подробный дневной маршрут и фотографии. А ведь только позавчера он вылетел из Флоренции.

Он помнил, как терял способность видеть истину, – все равно, что становиться меньше ростом, превращаясь в коротышку, а то и вовсе в карлика. Сначала ты перестаешь смотреть на ситуацию сверху, ты не понимаешь глубинных причин и не предвидишь далеко идущих последствий. Потом перестаешь различать в людях душу, замечаешь лишь их смертную оболочку. Ты уже ничего не можешь сказать об истине, тебе остается лишь удивляться тому, что происходит.

Но иногда случались прозрения. Бывало, он просыпался с готовым планом или понимал, что должен действовать так, а не иначе.

Без стен Дома Гильяно он стареет, становится сентиментальным. В XXI веке все меньше дел для его ножа, может, зря он не захотел с ним расстаться? Теперь ведь, случись столкновение с законом, за него не вступятся адвокаты Гильяно. У него есть своя армия прикормленных правозащитников, но они кажутся школьниками по сравнению с «волкодавами» Дома Гильяно. Он стал осторожен: еще не крадется, как трусливый вор под покровом ночи, но все к тому идет. Ашер потушил сигару в чашке с недопитым кофе.

Дмитрий Величко вышел из-под арки, направляя брелок в улыбающиеся солнцем стекла машины. Автомобиль приветственно квакнул. Ашер сосредоточился. Нелегко было почувствовать что-то, да и мешало стекло. Но он напрягся. У него должно получиться. Музыка… Он услышал музыку. Этот человек сменил клавиши рояля на клавиатуру компьютера. Потому что так было проще, потому что этого требовала современность. Ведь после того случая музыка перестала с легкостью приходить к нему. Стоило ему сесть к роялю, как он слышал легкие шаги по паркету у себя за спиной. Он переставал играть, замирал, уставившись на клавиши, отныне мертвые, как зубы доисторического животного. И боялся оторвать взгляд от понятного и такого простого контраста черного и белого, потому что казалось: взгляни он в полированную крышку рояля – увидит в ней ее отражение, увидит ее танец, порывистый, как пламя свечи.

– Разве нам не надо репетировать? – спросил он Аду, когда узнал, что на ближайшем концерте в честь меценатов детского дома-интерната им предстоит выступать вместе.

– Ты играй, а я буду импровизировать. Только дай мне один раз послушать, – ответила она.

В зале сгущался полумрак. Вахтер уже дернул волшебный рубильник, и свет включить не было никакой возможности. Нотных тетрадей не разглядеть. Оставалась слабая надежда на фонари под окнами, но их пока, по высочайшей прихоти, не зажгли. И Димка сел за рояль, потер руки, разогревая пальцы, и заиграл свое, то, что он знал до последней ноты на ощупь.

Изумленный, обычно широко распахнутый рот рояля был прикрыт. Ада облокотилась на крышку. Распустила волосы, днем собранные в строгую косу. Волнистая прядь незаметно соскользнула с плеча и свесилась до самых клавиш. Димка, пробегая пальцами рядом с ней, слегка касался пряди, будто гладил.

Он считал всех детдомовских недоразвитыми. Но про Аду так думать не мог. Он сам слышал, что про нее говорили: «Талантливая девочка. Если хоть кому-то было бы не все равно, могла бы и балериной стать».

– Чье это? – после долгой паузы нарушила она тишину. Димка давно перестал играть, но разрушать атмосферу не хотелось, ей, видимо, тоже.

– Мое, – ответил он просто. Для него было важно, что она скажет.

– Это музыка расставания, – тихо проговорила она. Встала на цыпочки и закружилась в такт, по памяти восстанавливая мелодию. Димка подхватил. Он слышал шуршание шагов и скрип паркета, чувствовал ветер и вихрь и представлял, как за ней летят ее распущенные светлые волосы.

Дмитрий не был плохим человеком, он сам до сих пор не понял, как все произошло. Он бы попросил прощения, но родители приказали строго-настрого держаться от этой девчонки подальше. Ее некому защитить, а у него есть семья и есть будущее, он должен думать о себе. «В конце концов, никто ведь не умер», – справедливо заметил отец. Дмитрий успокоился, инцидент замяли, а потом это событие и вовсе ушло из его памяти, как случайная складка на простыне подворачивается под край раскаленного утюга, а потом усердно разглаживается, но излом… легкий излом остается.

Ашер, не глядя, достал из портмоне первую попавшуюся купюру, положил на стол. Поднялся. Сегодня Величко не умрет – парень пока еще не осознал, что жив. Та самая девчонка, которая хотела предупредить Ашера о том, что в их кофейне не курят, проворно цапнула со стола сотню евро.

Чтобы не стоять в утренних пробках, Ашер спустился в метро. Его не беспокоила людская толпа, что атаковала вагоны в этот час, так же как и сотни рук, что, как утопающие, хватались за поручни. Вокруг Ашера всегда образовывалось свободное пространство даже в самой плотной человеческой массе. Люди инстинктивно опасались приближаться к нему, особенно сейчас, когда он был настроен на убийство.

Давно он не чувствовал такого подъема. Жажда крови вступала в свои права. Трудно подавлять свое призвание убийцы в угоду цивилизации. Особенно сложно было справиться с собой в первый год. Ашер чувствовал себя львом в клетке, которого посадили на вегетарианскую диету. Он метался, грыз пальцы, чтобы ощутить вкус крови. Всюду принюхивался, как ненормальный, рассчитывая учуять сладкий до тошноты запах.

Ему необходимо было убивать, чтобы осознавать себя тем, кем он был. Хотя для Гильяно убийство уже потеряло истинную цену: не осталось больше демонов, которых они кормили бы кровью. Но Дому кровь все еще была нужна для Сада, ведь в нем среди обычных роз цвели души тех, кто умер в Доме и через какое-то время должен был снова родиться. Ашер больше не был связан с Домом и Садом, значит, принесенные им жертвы не шли в кровавый семейный зачет.

Но связь его души с желанием убивать была сильнее, чем у любого из Дома. Воин, Смотритель и Страж, Ашер привык к крови. Она давала ему силу. Ведь Гильяно были связаны с демонами родством, и если лилу для жизни требовалась человеческая кровь, то и настоящим Гильяно тоже. Ашер был настоящим Гильяно. Но в первый год жизни вне Дома он держался.

Он начал убивать на войне. Всегда где-то идет война, льется соленая кровь и грохочут солдатские сапоги. Нож, оставшийся у Ашера, был по-прежнему связан с Домом Гильяно. Каждый раз, когда Ашер совершал убийство, дон Гильяно чувствовал это. И конечно, усмехался про себя. Если не можешь жить без крови, значит, ты страдаешь без своего Дома. Ты осознал свое поражение. И печать проклятия давит на тебя со всей тяжестью.

* * *

Ашер ехал на Балтийскую, к Виталию Сушкову. В любое время дня и ночи того можно было застать дома. Геймер, немного веб-дизайнер, фрилансер и обормот, он ухитрился завести семью при своих нестабильных доходах, уверяя жену, что за один волшебный виртуальный меч способен получить на аукционе столько же, сколько обычный мужик-трудяга зарабатывает за три месяца.

Дверь через цепочку ему открыла бледная растрепанная женщина.

– Да? – нервно произнесла она.

Женщина – очевидно, жена Сушкова – в квартире в утренний час стала полной неожиданностью для Ашера. Но не препятствием.

– Виталик меня не предупреждал. Может, он забыл, что вы зайдете? Обычно в это время он уже ложится спать, – лепетала она под пристальным взглядом Ашера, собрав лоб в сосредоточенные складки.

Ее рука сама собой потянулась к цепочке, чтобы открыть дверь. Как-то вдруг стало очевидным, что она, Лидия, стоит с нечищеными зубами, непричесанная, в халате перед привлекательным мужчиной. Она почувствовала себя неловко, будто она была гостьей в собственном доме.

– Проходите, – махнула она рукой в сторону гостиной. – Хотите кофе?

– Хочу.

И она, даже не моргнув, снесла, что гость прямо в уличных ботинках прошел по ее бежевому ковру к дивану в гостиной. Лидия мелко кивнула и крутанулась на кухню. По дороге заскочила в ванную и почистила зубы, прошлась расческой по волосам, свернула их в тугой жгут. Халат! На ней ведь несвежий, неделю не знавший стирки махровый халат. Но переодеться для незнакомца было бы слишком. «Или не слишком?» – размышляла она, гадая, как поступить. В комнате заплакал ребенок. Лидия бросилась к сыну, ругая себя за то, что она – безответственная мать – напрочь забыла о больном малыше, переключившись на красавчика в костюме. «Да что это я?» – укоряла она себя. Успокоив сына, Лидия переоделась в джинсы и футболку и метнулась на кухню, чтобы сварить кофе.

Комната, в которую попал Ашер, представляла собой гостиную, которая одновременно была и логовом геймера. «Взрослый» гостеприимный диван, ковер на полу, стеклянный кофейный столик, стеллажи с книгами, абстрактная картина на стене – треугольник и куб. И тут же три плазменных монитора, стол, заваленный объедками и огрызками, клавиатура со стершимися обозначениями, эргономическое кожаное кресло с вращением на 360 градусов и крошками чипсов на сиденье.

Кофе оказался отменным. Ашер с наслаждением сделал еще глоток. В Италии эспрессо варят на один, максимум на два глотка. Потому что понять истину можно только по первым ощущениям, все остальное лишь разрушает картину, уводит в зыбкое царство домыслов. Но по-домашнему кофе льют в большую чашку.

– Вы случайно не за деньгами? – Лидия вдруг вспомнила о том, что муж строго-настрого запретил впускать кредиторов.

– Нет, я по личному делу.

Лидия облегченно вздохнула. Хотя, если мыслить здраво, какие личные дела могли быть у ее мужа с этим господином?

– Знаете, Виталий пошел в аптеку. Он скоро будет. Ребенок заболел. Сын, – добавила она с жалкой улыбкой. Под взглядом этого человека она таяла, как воск. Говорила не то, что хотела сказать. Вела себя не как обычно.

От звонка в дверь хозяйка подпрыгнула. Она уже успела забыть, что муж должен вот-вот вернуться. В прихожей Лидия прошептала ему:

– Там тебя ждут…

– Глупая коза, говорил же тебе никого не впускать, – зашипел Виталий.

– Он сказал, что не за деньгами…

– Конечно, он тебе еще не то скажет. Зачем ему правду говорить?

– Ну прости. Не выгонять же. Пойди объяснись. – Она взяла у мужа пакет с лекарствами.

– Что он? – спросил муж, кивнув на дверь в детскую.

– Температура, – кратко ответила жена и ушла к сыну.

Крупноголовый, с приплюснутым носом, Виталий смотрелся особо угрожающе, если вдобавок еще и скалил зубы. Но нрав у него был кроткий, даже боязливый. От своих кредиторов он предпочитал прятаться, вместо того чтобы возвращать им деньги. Виталий набрал побольше воздуха – и шагнул в гостиную.

Лидия не заметила, как наступил вечер. Обманчивая питерская белая ночь скрыла ход времени. За окном по-прежнему разливался свет. Очнулась она у кровати сына, тот спал. Красные пятна жара сошли со щек, хоть она и не успела дать ему лекарство. Пакет, нетронутый, стоял на тумбочке. «Задремала», – оправдывала себя Лидия. Хотя проспать с восьми утра до восьми вечера, когда у тебя на руках больной ребенок, не ерунда, а тревожный симптом. «И Виталик меня не разбудил. Наверное, сам заснул. Конечно, всю ночь рубится в свои игрушки», – подумала она и коснулась губами лба сынишки – прохладный, будто он не горел температурой полночи и все утро.

Лидия заглянула в гостиную. Раздражение, как пот, прошибло ее: «Разлегся на ковре, будто дивана ему нет! Совсем спятил от виртуальной жизни». Но в следующую секунду от дурного предчувствия у нее взмок лоб и увлажнились ладони. Еще не понимая, в чем, собственно, дело, Лидия подошла к мужу: «Виталик, вставай», – хотела сказать она, но вместо слов изо рта карканьем вылетел хрип. Муж лежал не на ковре, а на кофейном столике, свернутый в кольцо. Неестественную позу, в которую было закручено тело, разум отказывался воспринять, милосердно подсовывая сознанию образы спящего человека, загулявшего пьяницы. Виталий напоминал гуттаперчевый манекен, присыпанный пудрой, с дырой на месте сердца. По горлу красной нитью запекшейся крови тянулся глубокий разрез.

На диване Лидия нашла пачку купюр. Ашер оставил ей все наличные деньги, понимая, что их все равно недостаточно. Оставалось надеяться, что хотя бы долги этого парня умрут вместе с ним.

* * *

Обедать Ашер отправился в модный ресторан «Варенич», владельцем и директором которого был Данила Варенич, еще один парень из выборгской четверки.

– Мне нужно видеть Данилу Вячеславовича, – не здороваясь, обратился он к метрдотелю. – У меня запланирована встреча.

– Ах, вам назначено?

– Не мне. – Могло показаться, что в этот момент Ашер даже улыбнулся.

Данила Варенич привык вести любые переговоры за едой. Его друзья знали: даже парой слов с Данилой невозможно перекинуться, чтобы он не накормил тебя хотя бы закусками. Когда-то щуплый школьник, теперь Данила приобрел вес. Правда, держался он в рамках разумного, периодически сгоняя жир с боков в спортзале. Господин Варенич считал, что ресторатор не имеет права быть толстым, – это плохая реклама его заведению.

Данила Вячеславович распорядился, чтобы стол накрыли в отдельном кабинете. В Ашере Гильяно он сразу опознал человека делового, привыкшего к серьезным сделкам. Но разговор пошел не о ресторанном бизнесе. Ашеру Гильяно было наплевать на успехи господина Варенича в сфере общественного питания. Он не жаждал вложить деньги в расширение ресторанной сети. Даже не планировал открывать собственный ресторан. Не ждал, что Данила Вячеславович поделится с ним бесценным управленческим и кулинарным опытом. И его воображение не будоражила мечта накормить пятью хлебами пять тысяч голодающих.

Вместо этого Ашер Гильяно напомнил Даниле о неприятном инциденте из его прошлого. Прошлое было настолько давнее, что успело покрыться в памяти Данилы пылью и плесенью. Он даже сразу и не сообразил, о чем речь. Варенич свято уверовал в поговорку «Не пойман – не вор», и раз у правосудия не нашлось достаточно острых и цепких крючков, чтобы привлечь его к ответу, то он уже привык считать себя невиновным. Вот и с Ашером он попытался сыграть в ту же игру, что и с российской Фемидой:

– Нет. Исключено. Невозможно. Не было, – начал отрицать свою причастность к изнасилованию Данила Варенич. И добавил: – Я публичный человек, достаточно известный, не исключено, что какая-то девушка решила воспользоваться ситуацией, чтобы получить с меня деньги. Но вам не удастся меня шантажировать.

– Шантаж? – Ашер взял с тарелки тарталетку с копченым угрем. Непонятно было, что именно он смакует – деликатес или произнесенное слово. – Шантаж в мои планы не входит. Я убью вас, Данила Вячеславович, раньше, чем мы перейдем к десерту.

Но Данила не испугался. Он даже развеселился, ведь убийцы редко сообщают о своих планах, чаще всего, если тебя хотят убрать, стреляют в живот на парковке возле дома, а потом делают еще один контрольный – в голову.

– Убьете? Серьезно? Даже не станете разбираться? Вот так, с легкостью возьмете на душу преступление?

– Не беспокойтесь о моей душе. Ей не привыкать.

– И неужели никаких угрызений совести? Будете спать безмятежно, как младенец?

– Вы ведь все это время спали спокойно. И совесть вас не мучила. Почему вы считаете, что я лучше вас?

Вошел официант поменять тарелки с закусками.

– Неси горячее, – велел ему Варенич. Собеседник стал ему неприятен, выслушивать угрозы он не собирался, а потому решил уменьшить положенное количество перемен блюд.

– Сокращаете время ожидания? Неплохо. Я, как и вы, человек занятой.

– Чего вы хотите?

– Для начала хочу, чтобы вы вспомнили.

– Ничем не могу помочь, – развел руками Данила, в одной руке он держал салфетку, как белый флаг.

– Правда? – Ирония просквозила в голосе Ашера. Взгляд его уперся в лоб собеседника, в треугольник между бровями, туда, где у просветленных открывается «третий глаз».

– Неприятное ощущение, – отметил Данила, – словно пытаются заглянуть в твою черепную коробку. – И тут же от резкой боли его зрачки закатились под лоб. На голубоватых белках резко проступил узор лопающихся кровеносных сосудов. Череп сверлили дрелью, сверло уходило все глубже в кость. Данила схватился за лоб руками. Но боль перетекла в кисти рук. Пальцы подрагивали, и он не мог унять дрожь, постепенно охватывающую все тело, будто его казнили на электрическом стуле. Потеряв контроль над телом, Данила Варенич обмочился.

Воспоминания кинокадрами замелькали перед глазами. Подвал, отжившая свое в гостиных мебель. Лампочка-груша. Скользкие от влаги стены. Трубы теплотрассы. Девочка в шапке с помпоном. Светлые волосы, собранные в косу. А вот она их распускает. Его руки на ее запястьях. Он чувствует колотильню ее пульса под ладонью. Мечутся ее глаза. Мечется голова.

– Да останови ты ее! Что она головой крутит? – кричит ему Виталя. И Данила наступает толстоносым ботинком на светлые волосы девушки. Прижимает их к полу. И этот кинофильм его памяти вместе с ним сейчас явно смотрел и Ашер Гильяно.

– Еще? – поинтересовался Ашер.

– Нет-нет. Хватит. Вспомнил.

Мокрые брюки прилипли к промежности. Варенич закрыл лицо руками. От боли, от стыда. Голова гудела, боль медленно отступала ото лба в область затылка. Налитые свинцом веки было не поднять.

Варенич всхлипывал:

– Да, было. Но вышло это случайно. Она сама виновата. Так получилось. И за это вы убьете меня? – Данила больше не сомневался в хладнокровии визитера. И в его намерениях.

Ашер не отвечал. Салат «Черный Цезарь» пришелся ему по вкусу. Страдания господина Варенича ничуть не испортили аппетит, даже стали чем-то вроде острой приправы.

– Все хвалят ваши вареники с вишней. Рассчитываю их попробовать.

Варенич согласно промычал и добавил:

– А вы помилуете меня?

– За вареники? – Ашер хрипло рассмеялся. – Впрочем, хорошему повару можно простить многое.

– Если хотите, вареники для вас я приготовлю лично.

– Жаль, что мне не удастся насладиться блюдом «от шефа», но вы не выйдете из этой комнаты, Данила Вячеславович.

В Даниле начала расти злоба. Она разрасталась, как спрут. Из маленькой клеточки с бьющейся в мембраны кровью она превращалась в мерзкое чудовище с сотней щупалец. Он должен умереть из-за какой-то детдомовской девчонки?! Это даже была не его идея. Почему он должен отдуваться за всех?

– Между прочим, я был не один!

– Знаю.

– Почему же вы пришли ко мне?

– Ваши друзья тоже получат по заслугам, не сомневайтесь.

Страх перерос в истерику. А мокрые штаны снимали всякую ответственность за то, как Варенич поведет себя дальше.

– Вы вообразили себя силой, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо? Рыцарь в золотых доспехах? Защитник слабых и угнетенных? У нас же не мрачное Средневековье. Согласен, история получилась некрасивая. Но дело давнее. И я раскаялся, если хотите знать.

– Раскаялись? – Кажется, Ашера это позабавило. И он отложил в сторону столовый нож для мяса, который рассматривал с нескрываемым интересом. – Хочу знать. Расскажите. Как именно вы раскаялись?

Данила замялся:

– Ну… – Он не мог придумать ничего стоящего. Мозг отказывался соображать в условиях жесткого стресса.

Ашер, видя его мучения, назидательно произнес:

– Когда произносят слово «раскаяние», за ним должно стоять многое. То, чего оно действительно стоит.

Варенич усиленно соображал, что ему поможет избежать казни.

– Осознание вами вины похоже на молнию от края неба до края? Вы поняли, что никогда не будете прежним? Пали на колени, истязая свою плоть? Или спасли чью-нибудь жизнь, пытаясь искупить свой грех? – Подсказки Ашера прозвучали как издевательство.

– Послушайте, я очень и очень сожалел о случившемся. И убийство – это не выход…

– В данном случае выход. Для меня. Неужели вы предпочитаете оказаться в тюрьме?

Данила ухватился за новую возможность с цепкостью паука:

– Предпочитаю! Раз уж на то пошло, я имею право на справедливый суд, как и всякий нормальный человек.

– Вы получили бы это право, Данила Вячеславович, если бы были нормальным человеком: действительно раскаялись, заявили о своей вине, мучились, страдали. Но из всего перечисленного вы не сделали ничего.

– А почему, собственно, вы взяли на себя право вершить правосудие?

– Потому что могу.

* * *

Быть бессмертным не значит жить и не умирать, быть бессмертным означает не бояться смерти. Ты не застрахован от злой судьбы, и мир для тебя полон опасностей. От болезней Гильяно не умирали, а яды не действовали на них: когда-то семья Борджиа безуспешно пыталась травить их всеми возможными смесями, которые изобретали придворные медики, но закаленные организмы Любимцев Небес не дрогнули, и Борджиа оставили свои попытки. Однако Гильяно могли погибнуть в бою или от несчастного случая, если их подводил дар предвидения.

На пороге смерти для твоей освобожденной души наступает момент, когда ее охватывает страх, такой сильный, что она устремляется прочь. Душа бежит, не разбирая дороги, она несется, не задумываясь о том, куда она попадет. В тот момент время течет иначе, это провал в безвременье, когда один миг кажется бесконечным, поэтому сумасшедший бег души никогда не заканчивается. Ей начинает казаться, что она заключена в магический шар, из которого нет выхода.

Все Гильяно знали: чтобы не метаться от страха, душе нужно остановиться и попытаться найти вход в Бронзовый дворец. Дворец всегда рядом. Он вечен, как Дом Гильяно. И лилу делают все возможное, чтобы представители Семьи всегда могли оглянуться и найти его.

Когда ты лишен тела, этого верного помощника, не так-то просто даже осмотреться вокруг себя. Лишь постоянные тренировки, опыт умирания и воскрешения, помогали Гильяно сделать все как надо и не ошибиться. Там, за порогом жизни, каждая ошибка была непоправима, у тебя был только один шанс воскреснуть.

Ашер знал все об этом, когда принадлежал к Дому Гильяно. Теперь же, изгнанный, он был лишен бессмертия, а значит, уже не мог найти Бронзовый дворец без подсказок лилу, и уж тем более не мог убедить Владыку Сияния, Принца Ночи и Кромешной Тьмы вынуть из-за спины ключ, а не нож.

Возможно, на какое-то время он сохранит осознанность после смерти, но от этого будет лишь больнее: он будет знать, что забыл что-то очень важное, то, с чем земная жизнь обретает смысл. Не раз и не два он попытается вспомнить это «что-то», но, увы… воды реки забвения глубоки и горьки, тот, кто испил из нее, навсегда забывает себя прошлого.

Борис Рябов в последнее время тоже много думал о смерти. Двое его друзей полторы недели назад расстались с жизнью, и он не находил себе места от тревоги. Чтобы успокоиться, он назначил встречу Дмитрию Величко в их любимом ночном клубе. Музыка и движение на танцполе создавали иллюзию жизни, а толпа вокруг давала ощущение безопасности. Борис, долговязый гигант, входил в юношескую сборную по баскетболу, но недотянул до взрослого спорта. Пузатый бокал с виски полностью скрывался в его ладони. Дмитрий Величко суетливо, мелкими глотками пил дурацкие коктейли с зонтиками: «Текила санрайз», «Куба либра», «Секс на пляже», которые выстроил в строгую очередь на низком столике.

– Нам сейчас поодиночке никак нельзя оставаться. Вдруг этот извращенец явится и за нами? – с оглядкой на беснующиеся по стенам тени прогудел в нос Борис, даже не проводив взглядом проплывшую мимо полуголую официантку. Из-под крошечной блестящей юбочки выглядывали упругие ягодицы, а трусиков, похоже, обслуживающему персоналу не полагалось.

– Ты думаешь, он может? Мы-то что ему сделали? У меня ни долгов, ни конкурентов. Дорожку я никому не переходил. – Дмитрий глотал слова пополам с пьяной жижей коктейлей, но спиртное не забирало его, а лишь разжигало тревогу.

– Кто его знает, к чему он прицепился? Может, маньяк какой? Никто ведь не знает.

– Никто не знает. Никто не знает, – повторял, уставившись на малиновый зонтик коктейля, Дмитрий.

– Пойду отолью. – Борис поднялся с дивана.

– Мне с тобой? – дернулся Дмитрий, привстав, как собака на стреме. Басы били по ушам. В грудной клетке сердце танцевало под ритм диджеевской композиции. Борис решил, что он что-то упустил, недослышал:

– Чего? – непонимающе уставился он на Дмитрия. – Зачем?

– Ну ты же сам сказал, что нельзя нам теперь поодиночке…

– В толчок парой ходить, как гомики? – заржал Борис. И веселая, пьяная в розовый дым компания девчонок на соседних диванах загомонила, стараясь привлечь внимание рослого мужчины. – До этого еще не дошло. Сиди жди, я счас.

Но Борис задержался. Сначала Дмитрий не паниковал: «Зацепился с какой-нибудь девчонкой». Потом начал рыскать глазами по залу, но скоро понял, что в потной полутьме его поиски бесполезны. Заказал еще коктейлей и попытался, наклоняя бокал под разными углами, смешать слои «Текилы санрайз».

Кто-то опустился на диван напротив него.

– Долго же тебя не было, – не отрывая взгляда от бокала, где, как ему казалось, уже началось проникновение «красных» к «желтым», заметил Дмитрий.

– Заждались? – участливо спросил незнакомый голос с мягким акцентом.

Дмитрий аккуратно поставил бокал на стол, всмотрелся в незваного гостя. В полумраке он выглядел угрожающе. Отсветы лучей бежали по лицу, уродуя черты.

– Ашер Гильяно, – представился он. – Ваш друг уже не вернется, – добавил он, жестом подзывая официантку.

Дмитрий сглотнул ставший поперек горла колючий ком. Но волна парализующего ужаса не охватила его. А он ведь думал, что повалится без сознания, стоит ему встретиться с опасностью. Сейчас он мог даже говорить:

– Так это вы?

Заказ Ашера блистающая голыми ягодицами официантка выполнила молниеносно – приземистая бутылка виски и два бокала, как по волшебству, возникли у них на столе. Обычно напитки приходилось ждать до безобразия долго. Официантки считали, что они красивы, и этого достаточно. Скорость обслуживания не входила в их навыки и в устав заведения.

Разлил виски по бокалам:

– За встречу.

В страшном сне Дмитрию Величко не могло привидеться, что он будет пить с убийцей своих друзей. А может, и со своим убийцей?

– Как ваши дела, Дмитрий Аркадьевич? Что изменилось у вас за последнее время?

Этот страшный человек с необычным для здешних мест именем спрашивал его так, будто они расстались недавно и лучшими друзьями. Дмитрий не собирался ему ничего о себе рассказывать, но Ашер и так знал многое:

– Сочиняете?

Дмитрию стало неприятно, будто его душу пощупали грязными руками. Но отмалчиваться было глупо, и он сдержанно ответил:

– Я писал музыку в детстве, это было юношеское увлечение. Кто-то пишет стихи. А я писал музыку.

– В юности люди лучше чувствуют свое предназначение, – заметил Ашер, делая глоток виски. – Долг, социальная позиция, деньги, власть еще не имеют влияния над ними. Становясь старше, все стремятся жить проще, быть счастливее, благополучнее. А ведь некоторым на роду написано страдать. Это урок, который они должны вынести из своей жизни. А они прячутся за карьеру и деньги, обходят опасности, не вступают в конфликты. Попусту тратят свою жизнь. Даже, я бы сказал, не осмеливаются жить. Ведь не знают – может, им дан последний шанс. А они растрачивают его без жалости.

Дмитрий не хотел признаваться, что в последние дни вновь начал слышать музыку. Давно этого не случалось. Раньше он всегда удивлялся, почему его способностью восхищаются. Ничего сложного в том, чтобы сочинять, Дмитрий не видел. Он слышал мелодию – и просто записывал ее. Иногда возникало ощущение, что из нитей музыки вокруг него ткется кокон. Внутри было удобно и безопасно. Иногда мелодия вдруг проливалась на него водопадом. И тогда его несло и крутило в водовороте нот и октав. Он почти не замечал, что происходит вокруг, в реальной жизни. Родители боялись за его здоровье. Гордились им и боялись его. И даже были счастливы, когда он бросил музыку.

– Откуда вы знаете, какая жизнь реальна? – спросил Ашер, точно подслушал его мысли.

– Реальна та жизнь, в которой вы полезны для общества. Ходите на работу, женитесь, воспитываете детей, а по выходным закупаетесь в гипермаркете, – ответил Дмитрий, иронично скривив рот. Он махом опустошил свой бокал.

– И вы преуспели в этой «реальной» жизни?

– Не совсем. Иногда я пропускаю поход в гипермаркет. Не женился и детей пока не завел. Послушайте, я знаю, что вы хотите сказать. – Виски погасил липкую сладость коктейлей, стоявшую в горле, и придал Дмитрию смелости. – Моя жизнь скучна и никчемна, и мне не должно быть жаль с ней расставаться.

– Возможно, так и было полторы недели назад, но сейчас кое-что изменилось.

– Вы так в этом уверены? – Дмитрий почти смеялся. Разговор выходил забавным. – Да, черт возьми, я вновь начал слышать музыку. Устроит вас такой ответ?

– Вполне, – кивнул Ашер.

– Помню, родители даже к психиатру меня водили, чтобы проверить, нормален ли я. Им казалось, что слышать музыку – почти то же самое, что слышать голоса в голове. Их пугало то, что я записываю ноты, даже не прикасаясь к роялю. А мне не надо было проверять звучание, я слышал всю фразу целиком. И дальше – фразу за фразой – всю пьесу. – Он крутил в пальцах пустой бокал, подставлял его под блики света. Стекло вспыхивало краткими всплесками искр – и вновь мутнело от темноты. – Может, вам известно, что это за напасть?

– Это дар, – бесстрастно ответил Ашер.

– Дар, – повторил Дмитрий. – На хрена? Что мне делать с этим даром? Даром достался, даром и уйдет. Куда он, спрашивается, делся, когда я готов был вены резать? И зачем он мне теперь, когда уже ничего не вернешь?

– Возможно, вы совершили нечто, несовместимое с этим даром.

Дмитрий Величко тяжело вздохнул:

– Это ведь из-за нее, да? Из-за Ады Борониной? Есть только одно грязное дело, в котором мы все четверо замешаны.

Ашер не ответил, вновь разлил виски по бокалам. Янтарные солнца разгорались на поверхности напитка – и тут же гасли.

– Как она? – спросил Дмитрий, преодолевая в себе чудовищный, ощерившийся штыками барьер.

– У нее все хорошо.

– Вы, наверное, очень любите ее, – предположил Дмитрий. И мог поклясться, что Ашер на секунду смутился.

– Я делаю это не только ради нее, но и, в значительной мере, ради себя.

Дмитрий выхватил из подставки салфетку:

– Вы передадите Аде записку?

Ашер, видя, что Дмитрий шарит по карманам в безуспешном поиске ручки, протянул ему небесно-синюю ручку, Waterman 30-х годов с «мраморной» отделкой, цветочным орнаментом и золотым пером.

Величко никак не мог решиться написать хоть слово. Он закрывал глаза, тер их кулаками, теребил в пальцах ручку. Прикидывал, сколько отступить от края салфетки. Что писать? «Прости меня»? А больше ведь на салфетке не напишешь. Попытаться объяснить? Но что он может объяснить?

– Нет, – наконец решил он, – не будет записки. Ничего не надо передавать. Я виноват, а это она и сама знает. – Он напрягся: – Это больно?

– Всего лишь мгновение.

– И как это будет? Нам надо выйти? Или это произойдет на виду у всех? – Дмитрий оглянулся. Вокруг них образовался вакуум, столики были свободны. Никто не претендовал на соседство с ними, хоть клуб был переполнен.

– Вы даже не представляете, до чего людям безразлично то, что происходит с другими.

Ашеру нравилось, как этот человек ведет себя перед лицом смерти. Пожалуй, в иных обстоятельствах он бы отпустил его. Но был запущен сложный механизм – не мести, а восстановления равновесия. И требовалось идти до конца.

– Хочу прояснить одну деталь. Ваш отец, Аркадий Величко, директор интерната, сам не упускал возможности развлечься с воспитанницами.

– С чего вы взяли? – вспыхнул как порох Дмитрий.

– У меня хорошие информаторы. Но он никогда ничего подобного не предлагал Аде Борониной. Почему?

Величко прикусил нижнюю губу до крови:

– Он боялся, что она его дочь. Эта женщина, ее мать… несколько раз устраивала скандалы, требовала денег. Отец рассказывал… уже после…

– А вы?

– Я старался не думать об этом.

– То есть Ада Боронина может оказаться вашей сводной сестрой?

– Прошу вас, не надо, – взмолился Дмитрий.

– Ладно, оставим скользкие темы. Скажите, когда будете готовы, – великодушно разрешил Ашер.

Однажды Дмитрий Величко пытался убить себя. Он заперся в ванной и долго примеривался бритвой к запястьям. Пересчитал все голубые ответвления вен под бледной кожей. Знал, что нужно резать вдоль, но малодушно прикидывал: а может, все же – поперек? Будет шанс на спасение. Он не хотел умирать. Знал, что нельзя оставаться жить после того, что он и его друзья сделали с той девочкой. Но и умирать не хотел. А сейчас, выходит, придется.

– Не хочу, – тихо промычал Дмитрий. – Не хочу.

Он боролся с собой. Убеждал бунтующий организм: не нужно быть смелым, не надо причинять себе боль. Все сделают за него. Но тело не слушало доводы разума. Страх мощно взял Величко за шкирку и тряс, как провинившегося кота. «Лучше бы я умер тогда, когда был в отчаянии», – думал он. Оставить жизнь сейчас, когда музыка вернулась к нему, казалось совершенно невозможно. Он хотел жить. И с этим было ничего не поделать. Но он понимал, что Ашера Гильяно разжалобить не удастся. Он не из тех, кто прощает.

– Я никогда не буду готов, – превозмогая тошноту, выдавил из себя Дмитрий.

Ашер почти сочувствовал ему.

– Откиньте голову на спинку дивана, – сказал он, вставая. – Там, где вы окажетесь, рады музыкантам.

Со стороны могло показаться, что два друга прощаются после затянувшейся встречи. Ашер положил одну руку на лоб жертве, другой достал из-за спины нож. Требовалось одно легкое движение изогнутого лезвия, чтобы нить жизни человека оборвалась. Каждая жизнь держится на тонкой нити, и счастливчик тот, у кого она обрывается вовремя. Разрез будет едва заметен, а если сразу присыпать его «пеплом розы», то крови не будет, ни капли. Даже крохотная доза «пепла розы» вызывала процесс консервации: тело не разлагалось, застывая во времени.

– Я поклоняюсь Дорогам Юга, Дорогам Севера, Дорогам Востока, Дорогам Запада, Вратам Загробного царства, Пилонам Загробного царства, Створкам закрытых дверей, Сокрытым дверям, Стражам створок врат Дуата, Сокрытым ликам, охраняющим дороги, Стражам, которые дают божественную пищу, Стражам погребальных холмов, дающим счастливые лица, Пылающим существам, рождающим огонь, Горящим божественным Алтарям, Тем, кто разбрасывает и тушит огонь в Аменти.

И Дмитрий Величко тоже шевелил губами, беззвучно повторяя за Ашером слова древнего ритуала.

– Хакан, тот, кто уводит пленных, Джед-ем-ауа, тот, кто захватывает силой, Маа-ан-теф, тот, кто видит, что приносит Отец, и Ари-неф-чесеф, тот, кто сотворил сам себя, примите души и сердца пленных, – проговорил Гильяно и обратился к Величко: – Ты увидишь четыре двери. Запомни их назначение. Выбери одну. Первая дверь ведет в Зал двух Истин. Вторая открывается в твою душу. Третья дверь ведет дальше. Четвертая не ведет никуда.

Привычное движение… Он ни на миллиметр не ошибся с глубиной разреза. Щепотка «пепла розы». С непривычки может вызвать легкое жжение. Еще живой Дмитрий Величко смотрел на Ашера широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать свои ощущения. Он захрипел, выгнулся дугой, а руками потянулся к горлу, но Ашер перехватил его кисти. Язык во рту внезапно распух, увеличился вдвое, втрое, занял все место и уже не помещался между зубами. Горловые мышцы сжимались судорожно, спазмами. Пальцы скрючились, ногти впились в руку Ашера, все глубже и глубже уходя под кожу.

Нелегко было душе покидать тело Дмитрия Величко. Она цеплялась за каждую кость, зависала на каждом сухожилии и затягивала его страдания, как узел на шее. Ашер пообещал ему быструю, почти безболезненную смерть, но ошибся. Величко действительно не хотел умирать. Последний судорожный изгиб тела – и он затих с приоткрытым ртом и остекленевшими глазами.

Ашер плеснул виски из бутылки на отметины-полумесяцы, оставленные ногтями Величко, промокнул салфеткой. Четыре убийства заняли места по углам фигуры. Недоставало пятого. По правилам сакральной геометрии, если какие-то события в твоей жизни образуют фигуру с определенным количеством точек, то нужно ждать больших перемен, событий, которые могут повернуть ход истории. Иногда Гильяно сами создавали нужные фигуры или намеренно завершали только начатые рисунки. В этот раз фигура складывалась четкая, вот только кто этот пятый? Уж точно не несчастный директор интерната, который запутался в своих законных и случайных связях. Его Ашер не станет убивать, а лишь проучит, чтобы впредь тот всегда отвечал за свои поступки.

Тело в ночном клубе обнаружат не сразу. Люди инстинктивно не хотят связываться со смертью. Они будут проходить мимо, делая вид, что ничего не замечают. Пока какая-нибудь истеричная барышня не сорвется с каната всеобщего безразличия. Тогда начнется обычная суета с дознанием, снятием отпечатков и допросом свидетелей, которые ничего не будут помнить.

Глава 11. Принцесса и демон

В час коктейлей в Мужской гостиной дым висел коромыслом, стоял крепкий запах табака – пряные восточные сорта перемешивались с острым кубинским, сладким бразильским. Ада втянула носом воздух: до чего прекрасный аромат, лучший на свете. От мужчины с сигарой веет надежностью, стилем. А от хлыща с сигаретой – грязными привычками. И какое счастье, что мужчины Дома Гильяно не забывают про своих женщин, в их сигарных шкафах всегда есть дамские сигариллы. Марк вечно бурчал, недовольный тем, что она курит. Ради него она бросила. Хоть и верила в то, что цвет лица портят только дешевые сигареты. Но в Доме Гильяно привычка заявила о себе с новой силой. Здесь курили так, будто это самое безопасное удовольствие и тебе не грозит рак легких, при котором ты будешь умирать от удушья, захлебываясь кровью.

Марк не любил по вечерам находиться в Мужской гостиной. И сейчас его не было видно, хотя из-за дыма легко можно было ошибиться. Молодежная компания уже засела в гостиной, надымила, накурила и изрядно хватила крепкого алкоголя. Анжелин и Андре де Кавальканти были единственной парой с детьми в компании юнцов. Те, кто должен был через несколько дней венчаться, в буйном веселье не участвовали, сидели по углам, держались за руки, обсуждали планы на будущее.

Антонио Аменти всерьез устроил дегустационную битву шотландского виски (27 сортов) против кокосового арака (8 сортов), при этом он настаивал, что победа не важна, а участие обязательно. Служитель смешал для Ады и Анжелин коктейль из арака с содовой и имбирным элем. Ада смаковала душистую сигариллу, следила, как дым взбирается под балки потолка, смеялась шуткам, прихлебывала коктейль, ощущая, как алкоголь и имбирь разжигают костры по всему телу.

Ада вспомнила, что забыла в спальне запонки Яна. Поискала его глазами в полупьяной толпе, но не нашла. Решила все равно подняться наверх, ведь к обеду он объявится, таковы правила Дома, не станет же он их нарушать. Ей почему-то не хотелось, чтобы ее что-то связывало с Яном, даже такой пустяк, как ювелирная побрякушка. Она вернет ему запонки – и забудет о нем.

На верхней ступени лестницы, ведущей на Женскую половину, сидела Элен с зажатой между колен бутылкой текилы. На дне плескалось ровно на два глотка.

– Привет. – Ада осторожно присела рядом с ней. – Что-то случилось?

С Еленой Юрьевной отношения у нее были натянутые. Конечно, мадам с вечной ниткой повседневного жемчуга на шее считала, что ее прекрасного сына не достойна ни одна девушка на свете, ну, может, только принцесса.

Вопреки своему царственному имиджу Элен глупо хихикнула:

– Хотела спокойно напиться, но свою спальню не нашла. Пришлось здесь. Хочешь? – протянула она Аде бутылку.

– Нет, спасибо. Давайте я вам помогу.

– Чем ты можешь помочь? – внезапно озлобилась Елена Юрьевна. Напускная вежливость и фальшивый аристократизм слетели, как последние осенние листья с дерева. – Ты можешь только подгадить. Выбрал девушку без роду без племени. Без обид, милая… Это же какие гены у тебя? Алкоголиков и проституток? И слова ему не скажи! Обижается! Как же, любовь! Будь она неладна. А дети какие у вас будут, не думала? Нет ничего хуже больного ребенка.

Слова Элен задели ее, хоть Ада и не сомневалась, что мама Марка так о ней думает. Но одно дело – думать и помалкивать, а другое – заявлять в лицо, пусть и с пьяных глаз.

– Как же я намучилась с ним, – продолжала откровенничать Элен. – Невозможный ребенок. Не поймешь, плохо ему или сносно. Бред, вспышки ярости, глухое безразличие – все я видела. Как врачи говорили, так и происходило. Ни малейшего просвета. Никакой надежды. Агрессивен, опасен. За себя не отвечает. Себя не осознает.

– Но Марк ведь здоров, – возразила Ада, решив подбодрить скисшую Элен.

– Марк… – Уголки губ горько опустились вниз. – Марк здоров, – тоскливо повторила Елена Юрьевна. – Ничего-то ты вокруг себя не видишь. А еще замуж за него собралась! Где же здоров, когда он терзается от зари до зари так, что разум вскипает? Не видишь, как ему плохо? Как он мучается? Всю жизнь я боялась, что он последует прямиком по дорожке за братом. И кажется, дождалась.

– За братом? – переспросила Ада.

Но Элен несло в море откровений. Она не снисходила до того, чтобы объяснять детали случайной собеседнице.

– Безумие – как печать на семье, как проклятие. Ее не смоешь, не затрешь, не вытравишь кислотой или что там врачи засовывают в таблетки? Сколько на него лекарств извели! Килограммами в рот засыпали. А толку? Да, жив. Да, не полный идиот. Но от нашего мира он так же далек, как и прежде. Что мне было с ним делать? Как воспитывать? Как любить? Как можно любить, когда твоя любовь раз за разом наталкивается на стеклянную стену? Врачи говорили, что он меня не узнает, что я ему безразлична, что он не знает, кто такая мать. Нет в его воспаленном мозгу такого понятия! Я им верила, потому что они врачи, они таких, как Ян, повидали. Больные вроде него – их профессия, их хлеб. Они лучше знают. Но каждый раз надеялась, а вдруг они ошиблись? И каждый раз убеждалась – нет, они правы. Он не желал знать меня. А я… как же я боялась его.

– Ян Каминский ваш сын? Брат Марка? Он тоже сын Ашера? – и осеклась, потому что назвала Ашера по имени без обязательного прибавления фамилии. Вышло слишком интимно, будто они с Ашером старые друзья.

– Он тоже сын Ашера, – задумчиво повторила Элен вслед за Адой. – А вообще, знаешь… – Элен вытрясла последние капли из горлышка на ладонь, слизнула. – У нас с тобой много общего. – Истина точно таилась на дне бутылки. – Я тоже барахталась на самом дне, как и ты в своем Выборге. Не видела просвета. Ашер вытащил меня. Правда, тут же в другой чан грязи окунул, но здесь уж я сама виновата. Жаль, что поздно поняла. Так была на него обижена за то, что он сына своим не признает. О Яне ему и не рассказывала. Боялась. Я ведь ничего не знала об Ашере. Была глупой девчонкой. Не понимала, что он ведет жизнь, в которой нет места семье и детям. Не видела ничего, кроме своего горя. Больной ребенок – это огромное горе, оно закрывает для тебя все горизонты. Но ведь надо как-то жить дальше. Я не сразу смогла. Но когда получилось, наши отношения с Ашером наладились, правда, они так и не стали прежними.

Ада вспомнила, как Антонио говорил, что Ашер видел в Элен свою жену Амриту. С момента знакомства она присматривалась к Елене Юрьевне, стараясь понять, что в ней привлекло Ашера, что заставило думать, что она «та самая»? И терялась в догадках, потому что Элен уже не была прежней. Если когда-то на ее лице и бушевали сильные чувства, то теперь оно превратилось в маску холодного безразличия и скупой светской вежливости. Лишь бутылка текилы смогла развязать ей язык, завязанный в обычное время тройным морским узлом.

– Моей ошибкой было то, что я призналась ему в любви, набросилась с радостными вестями о ребенке. Такие мужчины, как Ашер, не терпят, когда их связывают. Любые обязательства, «которые он не выбирал», означают для него отказ от сделки. Но мне казалось, мы пара. Я была без ума от него. И как камень в мои хрустальные мечты – Ян-шизофреник, а вместе с ним и Марк, стоящий на границе безумия, грезящий об убийстве брата. Понимаю, это наследственность… Гильяно – кровожадная семейка. Но Ашер хоть и убивал, однако не терял разума.

«Неужели?» – хотелось крикнуть Аде. Четыре трупа и один обезображенный человек – это называется «не терять разума»? Это нормально – вершить собственное правосудие, ни с кем не считаясь? Но, как всегда, при воспоминании об Ашере у нее заныло сердце, а слезы подбежали близко-близко к глазам.

– Может, мы сами не в себе, раз нам дороги убийцы? – еле слышно предположила она.

Элен взглянула на нее с интересом:

– А ты забавная малышка. Возможно, мы даже подружимся, – и шаловливо провела пальцем по щеке Ады.

Запал Элен прошел. Она больше не могла говорить связно. Ее развезло, как тесто на дрожжах. И она была готова улечься спать прямо здесь же, на ступеньках. Ада подхватила ее под руку. Надо было отвести Элен в спальню, но Ада и понятия не имела, где комната Елены Юрьевны. На этаже столько дверей, что можно заблудиться. А если Элен по трезвости не нашла свою дверь, то по пьяни от нее тем более не стоит ожидать внезапных озарений. Тело Элен тяжелело с каждой секундой. Аде было все труднее удерживать ее. «Помогите же кто-нибудь», – в отчаянии взмолилась она. И тут же, как ответ на ее мольбу, на лестнице раздался шум, кто-то поднимался. Юная Служительница в черной униформе прыгала со ступеньки на ступеньку, но, завидев Аду, перешла на степенный шаг.

– Помогите, – обратилась к ней Ада, – не можем найти комнату.

Взваливать тяжесть на такую кроху было бесчеловечно, но девочка безропотно подставила плечо, она отлично знала, где разместили Элен.

Дети-Служители вызывали у Ады любопытство и жалость. Возмутительно заставлять ребятню так тяжело трудиться. Им бы в игрушки играть… А ведь Дом Гильяно такой большой, вряд ли детям выпадает хотя бы час свободного времени. И хоть Анжелин объясняла ей, что дети с пяти лет несут в Доме послушание, такова традиция и никакой жестокости в этом нет, Аде каждый раз хотелось броситься на помощь, когда она видела, как пятилетний карапуз в черной курточке тащит башню тарелок выше своей головы.

– Вам, наверное, трудно справляться с работой, – посочувствовала Ада.

Девочка лишь пожала плечами. Служители почти не разговаривали, обходились молчанием или жестами, произносили слова в крайнем случае, когда без них ситуация оставалась двусмысленной.

Они с девочкой уложили Элен в постель. Ада с удовлетворением отметила, что спальня Элен меньше отведенной ей. Значит, Елену в Доме считают залетной гостьей, бесполезным приложением к Марку и его невесте.

* * *

За обедом заговорили об искусстве. Марк очень подробно объяснял даме, своей соседке по столу, как делаются долгосрочные арт-инвестиции и как можно на одной картине заработать целое состояние, а иногда еще больше, если устроить скандал и объявить шедевр подделкой. Привел в пример недавние русские торги Christie’s в Лондоне: «Одалиска» Кустодиева ушла за полтора миллиона фунтов стерлингов. Ходили слухи, что картина не совсем безупречна и может оказаться подделкой. Не уверен – не покупай, но выигравший торги алюминиевый магнат оказался не из тех, кого легко обмануть или запугать. Кустодиев оказался самым дорогим лотом, причем покупатель заплатил за него почти в восемь раз больше верхней границы оценки. Если слухи о подделке окажутся правдой и нечистоплотность Christie’s докажут, то аукционный дом выплатит ему почти вдвое больше той цены, по которой была приобретена картина. Так делается арт-бизнес.

– Картина «Пьеро и дама» Сомова на тех же торгах стартовала со 150 тысяч фунтов, а ушла за миллион 150 тысяч. А серия рисунков Джакомо Кваренги? Архитектор Смольного дворца в Петербурге. Бывали в Санкт-Петербурге? На аукционе были представлены два десятка его зарисовок, оцененные в суммы от двух до пяти тысяч фунтов. Но торги велись так долго, что некоторые лоты уходили по 40 и даже 50 тысяч фунтов! Однако и это не предел тех сумм, которыми оперируют в купле-продаже произведений искусства. Скоро ожидается бум на импрессионистов. Вспомните мои слова через год-два.

Дама недоверчиво качала головой. Марк не терпящим возражений тоном принялся доказывать свое право делать прогнозы:

– «Железнодорожный мост в Аржантее» Клода Моне. Семья американского арт-дилера Давида Нахмада купила полотно в 1988-м за 12,5 миллиона долларов. У меня есть сведения, что скоро оно поступит в распоряжение нью-йоркского отделения Christie’s. И думаю, что уйдет не меньше чем за 35 миллионов. А «Пруд с кувшинками» того же Моне будет выставляться за 40 миллионов, но продадут в два раза дороже, верьте мне. На импрессионистов через пару лет будет огромный спрос.

– Это глубокий пруд? И много в нем кувшинок? – вдруг подал голос Антонио Аменти, который сидел рядом, все слышал, но в беседе пока участия не принимал. – Мне кажется, и сорок миллионов дороговато за пруд, пускай даже и глубокий. Пусть даже кувшинок в нем – прорва! – Антонио взглядом обратился за поддержкой к Аде. Марк, изумленный дремучим невежеством, не мог вымолвить ни слова.

Ада бы улыбнулась или даже хихикнула, если бы у Марка не был такой растерянный вид. На святое в его жизни покусились.

– Ну есть и кое-что подешевле, – с серьезным видом нашелся Марк. – Например, «Графин (бутылка и стакан)» Пабло Пикассо, начальная цена – 6 миллионов.

– А! И вправду дешевле! – обрадовался Антонио, но тут же вновь засомневался: – За бутылку и стакан 6 миллионов? И только потому, что они принадлежали какому-то Пабло? Он что, мексиканец? Знаменитость какая-то? Вроде Майкла Джексона? – задумался он над нелегкой задачей. – Но отдавать за какие-то грязные стаканы уйму миллионов? – Антонио покачал головой. – Нет, не готов я осчастливить этого Пабло такими деньгами и тебе, Марк, не советую. Пусть идет работать, уголь там разгружает или посуду моет. С чего это мы должны его обеспечивать?

– Пабло Пикассо – художник, он умер, – робея, решила просветить Антонио та самая дама, любительница дорогой живописи.

– Так на что ему деньги, если он умер? – резонно возразил Антонио. – Нет, я хочу посмотреть на эти стаканы. Кажется, дело нечисто.

Отсмеявшись, Антонио заметил:

– Пару лет назад Дом Гильяно через одну из своих компаний приобрел «Мальчика с трубкой» Пикассо. Если ты уж такой знаток, то помнишь: мальчишка в синем костюме, с трубкой, в венке из роз. И если тебя так уж интересуют цены, то дай-ка я вспомню, сколько же мы за нее заплатили… Деньги – такой пустяк в Доме Гильяно.

– Сто четыре двести… – без запинки отчеканил Марк.

– Миллиона долларов, – подхватил Антонио. – Ну и память у тебя! И если тебя когда-нибудь пригласят в кабинет дона Гильяно, найди две минуты, обернись, увидишь эту картину, посмотри на нее очень внимательно – может, поймешь, что именно на этом свете не купишь за деньги.

Марк помрачнел, он почувствовал, что Антонио издевается над ним, дает понять всем и каждому за столом, в пределах слышимости, что Марку вход в кабинет дона Гильяно заказан. Он второсортный гость, приглашенный из милости внебрачный сын. Всю жизнь Марк чувствовал, что он лишний, у него нет семьи, он не получил того, что могло бы быть его по праву рождения. Он не виноват в том, что родился вне брака. И винить мать он в том не мог. Отец для него был единственным виновником. И в глазах Марка, и в глазах дона Гильяно Ашер был преступником, предателем. А с точки зрения этих людей, в чью семью он хотел войти, Марк оставался плодом немыслимого мезальянса. Странно, что к Яну здесь иное отношение.

* * *

Ада хотела послушать сказки, которые рассказывал дон Гильяно детям и их мамам на ночь. Но боялась нарушить какие-нибудь правила Дома Гильяно, а потому обратилась за советом к Анжелин.

– Вообще-то ты не принадлежишь Дому, – задумчиво протянула та. – Но вот что… проще простого: бери моего Альфи – и иди в Мемориальную гостиную.

– А разве можно?

– Конечно, нельзя! – даже возмутилась Анжелин. – Но в Доме Гильяно есть одна незыблемая традиция: нарушать Законы Дома Гильяно. – И добавила: – В том случае, если тебе не грозит за это смертная казнь, но некоторые шли даже на этот риск – и получили по заслугам. – Увидев, как вытянулось лицо Ады, она улыбнулась: – Не бойся, послушать сказку – это безобидно, тем более что мы все с нетерпением ждем, когда ты присоединишься к Дому Гильяно.

Дон Гильяно любил этот вечерний час в Мемориальной гостиной. Обычно несколько первых минут он расспрашивал детей о том, как прошел их день, разбирал мелкие ссоры и огорчения; большие обиды и преступления подлежали суду в Кабинете, а самые страшные выносились на всеобщий сбор, зачитывался приговор, и следовало наказание, вплоть до смертной казни.

Каждый вечер в камине Мемориальной гостиной разжигали огонь, и неважно, где находился Дом – в тропиках или на севере, дон Гильяно рассказывал сказки из Книги только под треск огня. Он обводил взглядом детские и женские лица. Все дети до пятнадцати лет должны были каждый вечер слушать сказки Дома Гильяно, а вместе с малышами сказки слушали их матери. Раньше вместе с детьми Гильяно здесь сидели и дети-старички с седыми волосами и ярко-синими сияющими глазами. Они рождались взрослыми, а умирали детьми. И седина их была как серебро. Но сейчас среди детей в гостиной не было ни одного лилу, ни одного Гильяно.

Истинные Гильяно больше не могли иметь детей. Большинство тех, кто слушал сказки по вечерам в гостиной, принадлежали Дому, хоть и носили разные фамилии. Были те, кто Дому не принадлежал и по достижении совершеннолетия, пятнадцати лет, должен был выбрать свою судьбу – принять или отклонить предложение присоединиться к Дому Гильяно. «И они согласятся», – думал дон Марко, вглядываясь в детские лица. Эти дети с ранних лет привыкли подчиняться своему дону, они любят Дом, и каждый готов отдать за него жизнь – человеческую жизнь, единственную и короткую.

Сложнее с теми, кто приходит в Дом уже взрослым, с ними нужно быть осторожным – они не привыкли подчиняться, они получили чуждое воспитание и ненужное образование, в них сильна глупая гордость, они жадны до денег, до власти, их испортил мир, в котором они жили. Дон Гильяно был рад, когда мальчики Дома Гильяно (или мальчики Гильяно, как их называли, независимо от фамилии) выбирали себе жен из Дома, но и не был против, когда они приводили женщин со стороны. «Жена принадлежит мужу, и если муж принадлежит Дому Гильяно, то и его жена становится принадлежностью Дома. И это Закон». Но случалось, что и девочки Гильяно влюблялись в посторонних. И если их не удавалось образумить, перед доном Гильяно стоял выбор: потерять дочь (а все дети считались сыновьями и дочерьми не только своих родителей, но и дона Гильяно) или пригласить ее избранника в Дом и предложить ему присоединиться к Дому.

Но никогда такое приглашение не делали чужеродным парам, тем, которые до недавнего времени и понятия не имели о существовании Дома Гильяно. И сейчас дон Марко смотрел на такую невесту, на Аду Боронину. Его бы воля – не было бы ни ее ноги, ни ноги ее жениха в Доме. Марк Вайнер и его мать – каждодневное напоминание о позоре одного из Гильяно, о его предательстве, о преступлении против крови.

Дон Гильяно напряг зрение. Вот она опускает глаза, румянец играет на щеках, младенец теребит россыпь сверкающих камней на ее платье. Что в ней такого? Почему именно ее пожелал лилу?

* * *

Иногда дон Гильяно заранее знал, какую сказку он будет рассказывать детям. Бывало, сказка бродила в нем с утра, и в течение дня он открывал Книгу, чтобы освежить память. Но иной раз, как и сейчас, история вырывалась из его чувств. Сейчас она росла из раздражения на Яна, на Аду, на Ашера и на свое бессилие. Нынче эта сказка была мерой его горя, его отчаяния и данью восхищения смелостью той, кто самовольно проникла на один из священных ритуалов Дома Гильяно.

Принцесса и демон

Отныне остров населяли не только демоны, но и люди. Не те, что были изгнаны из Райского сада, а те, что поднялись из глубин океанских вод. Они вошли в Сад, не зная Закона. Они стали как боги и не устыдились своего естества. Они помогали Великому Садовнику, растили его розы. И редко выходили за границы Сада.

Вокруг Сада жили демоны – божественные сыны и дочери. Они не могли войти в Сад. Но чувствовали его силу, необходимую им, чтобы жить. А силы им надобно было все больше и больше. В день первого убийства братом брата демоны ощутили вкус крови. И узнали, что сила таится не только в аромате роз, но и в запахе и во вкусе крови. Они поняли, что человеческая кровь весьма питательна для них, дает силы и позволяет далеко отходить от Сада, чтобы не падать от истощения.

Однажды во фруктовой роще неподалеку демон встретил принцессу. Он пел ей песни о том, как она прекрасна, он слагал стихи о ее красоте. Он обещал бессмертие ей и ее подданным, вечную молодость и господство над другими людьми, а общим их детям обещал дать еще и тайные способности, которыми обладают только демоны. И был этот демон прекрасен, как сама любовь. На смуглом лице его глаза сверкали, как синие сапфиры. Он говорил: «Мы – боги, но и вы – тоже боги. Что нам делить, богам, не лучше ли нам объединиться? Не лучше ли завести общих детей и растить их сообща? Мы не вхожи в Сад, но наши дети будут в него вхожи. Мы станем самым счастливым племенем на свете, потому что познаем бессмертную любовь и вечную юность».

И полюбила принцесса демона всей душой.

За свои дары он и просил всего ничего – каплю крови. Но принцесса еще колебалась, тогда он сказал: «Убийством разрушается зло. Чем страшнее зло, тем страшнее должно быть убийство. И такова участь всякого, кто хочет назваться героем, – его убивают. Пока вы слабы, чтобы убить героя в самом себе, поэтому будете убивать друг друга. А мы будем пить вашу кровь».

И соединилась принцесса с демоном, и стала его женой. Принесла она возлюбленному мужу первую кровавую жертву. И последовал ее примеру весь ее двор, все служанки ее и все слуги, все танцовщики, все музыканты, все шуты и все предсказатели. Демоны подарили им силу, неземную красоту, вечную молодость и магию, а у женщин родились от них дети с колдовскими глазами.

Правитель острова, отец принцессы, разгневался на то, что начали приносить людей в жертву на его земле, и изгнал из Сада и принцессу, и весь двор в придачу. Позже, скучая по дочери, старик-отец отправил весть изгнанникам: «Если откажетесь от детей – от плода крови человеческой и демонической власти, то сможете вернуться домой в Сад». Но изгнанникам была дарована бессмертная любовь, и они до безумия любили своих детей. И ответила принцесса отцу: «Лучше мы уйдем еще дальше, найдем новый дом и посадим новый Сад, но не отречемся от своих детей». И ушли они далеко в леса, а оставшиеся люди во главе с правителем проклинали их вслед.

Много лишений претерпели изгнанники. Войска правителя теснили их все дальше и дальше к океану, поэтому люди принцессы взялись строить корабли, чтобы отправиться на поиски иной земли.

– Мой народ не может пойти с тобой, – сказал своей возлюбленной демон-муж. – Всей крови в мире не хватит, чтобы мы были всесильны так далеко от Сада.

– Но мы посадим свой Сад, – возразила ему принцесса.

– Пока вы доберетесь до места, пока Сад будет расти, пока он наберет силу, много времени пройдет. Да и будет ли сила в том Саду? Нет, столько крови я не могу требовать от тебя, любовь моя. Но наши дети пойдут с вами. Они поддержат вас. Они много знают и не дадут вам оступиться. Не отрекайтесь от них, иначе смертью умрете и пропадет ваша молодость и ваша красота, а свет их волшебства угаснет.

Я всегда буду помнить о тебе, жена моя, и всегда буду тебя любить. Ведь демон – вечный дух, разрушающая и творящая вновь сила, а значит, любовь демона бессмертна. Он напьется крови, чтобы не терять сил в пути, он захватит с собой розу из Сада Великого Садовника, проделает долгий путь и узнает вас под любыми именами. Он посетит вас. И будет у него с собой два синих сапфира редчайшей красоты. И тогда вы вспомните: сапфиры дарят, когда возвращаются…»

* * *

Каждый день солнце садится по-разному. Сегодня раскачивалось, как на качелях, и вдруг раз – ушло наполовину за облака-канаты: они налились багровой краской, а по краям покрылись румянцем розы. Через четверть часа небесные канаты превратились в кровавые ошметки. Сгорела кровь. Остался серый пепел. Гильяно не выходили из Дома после заката, остальные старались им подражать, поэтому эти двое на открытой террасе были явно не из Дома Гильяно.

– Убери сигару. Ужасный дым, – закашлялся Марк. – Ты забыл? У меня астма.

– Прости. – Ян потушил сигару о мраморную полуколонну, прямо возле лапы льва. Искры мелькнули, как когти. – Я ведь тоже не курю. Так, баловство. Давление группы.

– В гостиной вечно от вашей группы дышать нечем, – заворчал Марк.

– Привыкай, если хочешь остаться в Доме.

Марк заволновался, как школьник:

– Ты думаешь, он предложит мне? Дон ни разу не заговорил со мной.

– Предложит. Дай ему пережить Ночь Фортуны. – Это была традиционная шутка мальчиков Гильяно о своем доне. Но Марк ничего смешного не уловил. – На днях все решится.

Марк вдыхал влажный ночной воздух и думал, что он в кои-то веки может без опаски говорить с братом. Непонятно, откуда взялась эта уверенность. Марк не узнавал сам себя, ведь это он кивнул Яну в гостиной: «Пойдем выйдем». Возможно, потому, что твердо знал: не станет Ян безумствовать в доме дона Гильяно. Не станет набрасываться на людей с ножом. Ян крошил сигару на постамент.

– Ты все еще лечишься? – спросил Марк.

– Нет.

– А твои фантазии?

Ян одним пальцем понемногу сбрасывал раскрошенный табак на землю.

– Фантазии? При мне. Но уже не беспокоят, как раньше.

День, липким солнцем прильнувший к коже, отходил, как намокший пластырь. Марк облегченно повел плечами. Ян спохватился:

– Поздравляю тебя. Ты, кажется, решил жениться.

– Видел мою невесту? Как она тебе? – В одном вопросе звучало столько гордости, столько самодовольства, что, будь Ада глупой дурнушкой, выбор Марка все равно пришлось бы похвалить.

– Прекрасная девушка.

– А у тебя кто-нибудь есть?

Ян смутился: не станешь же в подробностях рассказывать, что происходит с женщинами, с которыми он вступает в связь.

– Нет. Мне нельзя. Слишком опасно.

Его полусвязное бормотание Марк расценил как должное, понимающе кивнул.

В первый раз гору пепла в постели после ночи страсти Ян воспринял как злую шутку. Трудно признать себя чудовищем. Даже если внутренний свидетель твердит, что ты – самое ужасное создание на свете. Антонио Аменти убедил его попробовать еще раз. А он умел убеждать, не зря же был адвокатом Гильяно. Аменти жонглировал словами, как зажженными факелами, никогда не обжигался сам, зато завораживал огненным зрелищем всех вокруг. И зрителям казалось, что игры с огнем безопасны. Так показалось и Яну. И когда он в отчаянии вновь погрузил руки в пепел и принес горсть Антонио в знак свидетельства своей печальной судьбы, адвокат нисколько не удивился, даже предложил выход из положения. У него в запасе всегда был спасительный маневр, фальшивая колода карт незаметно перекочевывала в карман, а оттуда появлялась настоящая – и никто не замечал подвоха.

«Ты можешь отнести пепел в Сад дона Гильяно, – сказал он Яну, глядя на то, что осталось от ночи любви. – Душа этой женщины возродится. И будет цвести, как роза, пока не наберется достаточно сил, чтобы родиться вновь. А иначе ее душа после смерти распалась бы на миллиарды частиц и никогда бы не собралась вновь. Она бы попросту исчезла. В Саду дона Гильяно ты спасешь ее от забвения».

Марк хмыкнул, будто прочищая нос:

– Дон Гильяно и дня без тебя прожить не может. «Ян то, Ян се…»

– Он надеется, что я останусь.

– Но ты не останешься? – И тревога скользнула в вопросе.

– Нет.

Марку хотелось облегченно вздохнуть от этого «нет», но ему, всю жизнь стремившемуся в Дом Гильяно, трудно было поверить в то, что кто-то способен добровольно отказаться от могущества, которое давала Семья. Он и рад был, что в Доме не будет брата, но и жалел его. Он выдыхал понемножку, с едва слышным свистом, в тон шуршанию листьев пальм. Чтобы нарушить молчание, проронил:

– Ветер разгулялся.

– Обычно в это время идут дожди, но сейчас сухо, – тут же благодарно откликнулся Ян. – Правда, в прошлом году шла гроза, но где-то высоко, до нас дождь не добрался, так, сеялось понемногу, будто брызги с океана долетают.

– Зачем дон вызывал тебя в кабинет?

– Хотел познакомить еще с одной гостьей. Это было очередное испытание. Он постоянно испытывает меня. – Ян ладонью смел остатки табака с постамента.

Жадное любопытство загорелось в глазах Марка:

– А меня он тоже будет испытывать?

– Возможно, твое испытание уже началось, и ты проходишь его прямо сейчас.

Марк напрягся, и ему даже показалось, что он чувствует, как на животе горят и чешутся шрамы.

– Мне кажется, что дон Гильяно не стал бы даже разговаривать с тобой, если бы ты не доказал, что способен на убийство. Ты убил нашего отца. Прости, что раньше тебя не поздравил. Я лишь хочу знать, надо ли мне кого-нибудь убить, чтобы войти в семью?

Ян с жалостью посмотрел на него. Марк трясся, как в лихорадке. Губы обветрились и побелели. Руки ходили ходуном. А глаза блестели от жажды крови. Ян сжал зубы. В Доме Гильяно он не имеет права кого-то отговаривать от убийства, тем более что кровь жертвы нужна ему. И Ян сказал:

– Ты решаешь, Марк. Если хочешь присоединиться к Дому Гильяно, учись принимать решения и отвечать за них.

Марк чувствовал небывалый душевный подъем. Ему казалось, что он очень правильно и хитро вел беседу с Яном. А еще он радовался, что ни на секунду во время разговора не думал о своем плане убийства. Раз так, то Ян не смог прочесть его мысли и не сможет подготовиться. Он внезапно нанесет удар.

– Учись принимать решения и отвечать за них! – шептал Марк, спускаясь к пляжу. Он осмелел настолько, что решил нарушить правило Гильяно не подходить к воде после заката.

Марк содрогался от сладости самовольного поступка. Он воображал себя истинным Гильяно, который нарушил Закон, но готов принять наказание, а за смелость и бесстрашие его ждет великодушное прощение.

– Только преступая Закон, ты становишься настоящим Гильяно, – выкрикнул Марк в лицо океану.

И в темноте, в бледном свете луны ему показалось, что почти у самого берега, в волнах, мокро блеснула черная спина и могучий хвост кашалота.

* * *

В полночь начиналась Церемония приглашения, и дон Гильяно присутствовал на ней. Насмешливые мальчики и девочки Гильяно утверждали, что дон Гильяно замечает, кто кого приглашает, и запоминает тех женщин, что остаются на Женской половине. Выбирает из них любовницу на ночь. Поэтому и не может пропустить Церемонию приглашения.

Ада знала, что Марк ее пригласит, каждую ночь в Доме Гильяно он делал это, а она, как всегда, согласится. Но что, если бы ее пригласил кто-нибудь другой? Конечно, она невеста, и с кольцом на пальце, и не станет принимать ничьих приглашений. Но что если?

Ей нравилась торжественность Церемонии: мужчины опускались на одно колено перед своими дамами, а те с достоинством отвечали согласием или отказом. Дон Гильяно был задумчив сегодня, он наблюдал за Церемонией и вспоминал свою жену, донну Кай.

Тогда было странное и тяжелое время. Дом оказался на краю гибели. В тот год все были уверены, что дон не станет делать свой выбор в Ночь Фортуны. И уж конечно, Смотритель Марко Шарп не рассчитывал, что дон Асад выберет его в преемники. Как и все, Марко хотел выиграть, но, разумный и рассудительный, он видел, что существуют те, кто лучше его. Он был Смотрителем со слабыми способностями, слишком молодым и не особо смелым. Марко привык следовать правилам Дома Гильяно и редко нарушал их. В основном, его нарушения были юношеским ребячеством, данью традиции – раскачивать устои Дома Гильяно.

Все мальчики и девочки Гильяно хоть раз да нарушали правила и Законы, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Иногда это приводило к тому, что рождался новый Закон, но чаще не следовало ничего примечательного, кроме наказания виновника смуты. Чем старше становился Марко, тем больше он убеждался, что ему по душе Законы Дома Гильяно. Но он знал, что Фортуна благоволит к смелым, а таких, как он, осторожных оставляет за бортом.

И еще в Доме был тот, кого любили все, на кого надеялись. Все были уверены в том, что он станет великим доном Гильяно, лучшим из всех возможных. Все думали, что он приведет Дом к новой славе, к новым свершениям. Он с легкостью преступал Законы, но наказание обходило его стороной. На каждой ступени в иерархии Дома Гильяно он был лучшим, с легкостью достигая таких высот, о которых не смели мечтать другие. Следовал велениям лишь своей воли и воплощал в жизнь свои желания. Марко восхищался им, боготворил и был бы рад склониться перед ним, назвав его своим доном. И это был общий порыв домочадцев Гильяно. Все хотели видеть новым доном Ашера Гильяно.

Но в ту Ночь дон Асад вошел в комнату Марко. По традиции в Ночь Фортуны никто не спал, даже те, кто был уверен, что их не выберут. Общее бдение, наэлектризованная ожиданием атмосфера… Уснуть невозможно, тебя бьет внутренняя дрожь. Слишком сильным было чувство причастности к великим событиям, которые должны были свершиться ночью. Конечно, Марко, как и все мальчишки, многократно воображал, как открывается дверь, а на пороге стоит дон с намерением передать ему нож и кольцо, но он не поверил своим глазам, когда увидел на пороге дона Асада. Он подумал, что дон ошибся дверью, хотя знал, что Священной Ночью дон не может ошибиться, Фортуна не допустит ошибки.

Марко молчал. Молчал и дон Асад. Это мгновение было новым для них обоих. Дон Асад впервые выбрал преемника, а Марко впервые стал избранным. Выбор свершился. Колесо Фортуны повернулось.

Но Марко все же спросил:

– А как же Ашер?

И тогда дон Асад объяснил ему свой выбор, хоть и не обязан был этого делать:

– Ты не вместо него. Ты лучше него. Ты лучше всех, Марко. Дому Гильяно сейчас нужен такой, как ты. Знаю, Ашеру после сокрушительного поражения очень нужна победа. Он слишком привык к тому, что во всем ему сопутствует удача. И я очень люблю моего мальчика. Он мог бы стать доном. Но не станет. Потому что не может пережить горя. Своего личного горя. Выбери я его в эту Ночь, он обратил бы ритуал передачи власти в исполнение своей заветной сказки из Книги и пожелал бы вернуть свою жену Амриту. На первом месте для него оказался бы он сам и его счастье, а не благополучие Дома Гильяно. Такой человек не должен стоять во главе Дома. Однажды и тебе, Марко, придется выбрать себе преемника. И я уверен, в тот час ты тоже будешь думать не о том, кто самый лучший, самый смелый и достойный, а о том, кто будет лучшим для Дома Гильяно.

Эти слова дона Асада он пронес через все свое служение. Он всегда старался избегать личной выгоды. В первый день его власти донна Кай, жена дона Асада, отдала ему сапфировое обручальное кольцо, и Марко был волен передать его той, кого считал достойной занять место рядом с ним. Он предложил принять кольцо донне Кай. Потому что не видел никого, кто справится с обязанностями донны Гильяно лучше нее. Он выбрал нового Старшего Адвоката, выбрал Секретаря – женщину, которая ему нравилась, но которой он не мог признаться в своих чувствах. Но не бросился переписывать Законы Дома Гильяно, хоть и получил на это право, он оставил все как есть.

И когда на Церемонии целования рук, во время которой все должны были признать власть нового дона Гильяно, а сам он – принести присягу на верность Дому, к нему подошел Первый Страж Ашер Гильяно и коснулся губами перстня на руке Марко, тот почувствовал всепоглощающую ненависть, которую, даже будучи Первым Стражем, Ашер не сумел скрыть. Дон Марко понял, что дон Асад сделал верный выбор, Ашер не должен был стать главой Дома.

Марко любил донну Кай, потому что таков был его выбор. Он любил Ашера и Шема Гильяно, которые теперь считались его сыновьями. Он заботился обо всех в Доме, о себе вспоминая в последнюю очередь. Но Марко не смог уберечь Дом от гибели, встав у руля тонущего корабля. И сейчас он думал, что только Ашер сумел бы спасти Дом.

И в эту минуту он, могущественный дон Гильяно, как последний мальчишка в Доме, надеялся на то, что, даже мертвый, Ашер Гильяно сумеет сделать так, что все повернется в их пользу. Страдания умирающих в спальнях наверху прекратятся. Смерть отступит от Дома. Марко надеялся. Он ждал чуда. И в этом он был вполне Гильяно.

Вечерняя сказка растрогала его. Давно он не рассказывал про принцессу и демона. Почему он сделал это сегодня? Потому же, почему были написаны и рассказаны все сказки из Книги. В Доме есть тот, кто должен услышать именно эту сказку. И видимо, в этот вечер этот человек находился в гостиной…

Ада увидела Яна. Он с не меньшей грустью, чем дон Гильяно, наблюдал за сложением пар на Церемонии приглашения. «Интересно, кого он пригласит?» – думала Ада, следя за ним. Их взгляды встретились. Хоть он и не сделал ни одного движения в ее сторону, она вдруг испугалась: «А что, если он пригласит меня?» Внезапно пришли на ум слова из сказки: «И на его смуглом лице глаза сияли, как синие сапфиры». В шутку или всерьез, но этот демон из сказки определенно был похож на Яна. Он смотрит на нее и не отводит глаз, и смотрит так, что, если бы он пригласил ее, она бы согласилась. Ада пошла бы за ним на край света, она бы пошла с ним и за край… Она закрыла глаза и заслонила рукой, словно защищалась от невыносимо яркого света, от света глаз Яна. Прочь наваждение! Это гипноз какой-то… Ей сейчас казалось, что человек с такими глазами не способен на ненависть и жестокость, от него можно ждать лишь любовь. Любовь неземную, вечную, такую, какая была у демона к принцессе из сказки.

– Антонио Аменти приглашает синьорину Аду провести с ним ночь под сводами Дома Гильяно. И пусть никто не знает, что творится за закрытыми дверями!

Ей показалось? Она ослышалась? Это мираж? Антонио Аменти стоял перед ней на коленях и блудливо улыбался.

– Нет! – с испугом чуть ли не выкрикнула Ада.

– Нет так нет, – повторил за ней Антонио, поднимаясь. – Попытка, знаешь ли, не пытка.

Марк, обескураженный поведением Аменти, тут же пригласил ее. И она, идя по лестнице рука об руку с Марком, снова бросила взгляд на Яна. Он по-прежнему стоял один, не собираясь никого приглашать. Но если бы он мог выбирать…

* * *

В Доме Гильяно их секс изменился. Теперь Марк даже не пытался сделать вид, что хочет доставить ей удовольствие, и не старался продлить прелюдию. То, от чего прежде Ада изнывала от скуки, закончилось враз. Теперь Марк вел себя с ней как с давней надоевшей супругой. Быстро кончал и отворачивался спать.

«Сапфиры дарят, когда возвращаются…» – повторяла и повторяла про себя Ада. Она не могла знать этой сказки, но почему-то казалось, что в ней давным-давно жили эти слова, еще до того, как она впервые услышала их от Ашера. Ада не могла уснуть. Встала с постели, пересела в кресло. Прислушалась к сонному дыханию Марка. Надела через голову кружевную сорочку. Жаль, что пеньюара нет, – их Служители разносили под утро. Ведь не запрещается спускаться вниз?

Как красив Дом Гильяно в полумраке. Она залюбовалась, стоя на лестнице. Лампы на колоннах приглушены, свет мягкий, полукруглый, сеется сквозь мрак. А мрак вековой, кажется, даже деревянные перекрытия и колонны, вырубленные из столетних деревьев, излучают тьму. И она мягко колышется, пологом накрывая Дом Гильяно.

Ада кивнула своей старой знакомой – статуе индийской танцовщицы на галерее. Скульптуры занимали места в нишах между дверями спален. Позеленевшая от времени бронза, белизна и прозрачность мрамора, выцветшие краски. Впервые Ада видела раскрашенный мрамор. Это казалось немыслимой грубостью, насмешкой над привычной классической белизной. Хотя ведь многие известные скульптуры тоже расписывали изначально, просто время и солнце, а иногда и земля «съедали» цвета, с годами выбеливали мрамор до цвета кости. Но было одно великое достоинство у этих непривычно ярких застывших изваяний – глаза с радужкой и зрачком глядели как живые – вот-вот моргнут.

Индийская танцовщица с первого дня приглянулась Аде. Наивное, почти детское лицо, припухлые губы, лукавство в глазах, при этом по-женски развитая фигура с царственной обнаженной грудью. Она застыла в позе танца, привычно сохраняя равновесие, пальцы рук сложены в затейливую фигуру, волосы трепещут черным шелком за спиной, на шее приметы касты – коралловое ожерелье и серебряный медальон, разноцветные браслеты украшают запястья и щиколотки. Как живая, даже странно, что она не пустилась в пляс под покровом ночи. Стоит на постаменте, не шелохнется.

Ада сошла вниз по лестнице. Она замечала, что никто из Дома не заходит, не спускается и даже ногой не наступает в каменный бассейн посередине холла. Его обходят по краю, к счастью места много. Но ведь ее никто не видит! И она спустилась на две каменные ступеньки вниз, на дно. Сделала несколько шагов, остановилась в самом центре. Зачем здесь этот бассейн со стоком, если в нем нет воды? Может, просто не успели привести в порядок? Сделают через год на этом месте, где она стоит, фонтан, и Дом обретет голос? Но, чем дольше она стояла в бассейне и думала о его назначении и об устройстве фонтана, о журчащей воде, об античных фигурах, которыми он, может быть, будет украшен, тем больше ей становилось не по себе. Зябко ей было среди камня, плечи покрылись мурашками. В воображении воды фонтана вдруг стали красными, как кровь, и бурлили яростно, подчиняясь чьей-то страшной воле. И слышался голос – тяжелый, он заполнял собой пространство, и этот голос повторял: «Смерть преступнику! Смерть предателю Дома!»

Перехватило дыхание, живот отозвался резью. Ада согнулась от внезапной боли. Ей лучше сойти с этого места. Лучше на него и не становиться. Держась за живот, она поднялась по ступенькам. Надо бы как-то расслабить сведенные мышцы. Добралась до Мужской гостиной, ощупью нашла какой-то графин и бокал. Налила. На вкус оказался виски.

Не в силах стоять, Ада упала на ближайший диван. Спазм отпускал, боль растворялась. Жгучий виски, как всегда, всколыхнул память об Ашере. В Доме она сдерживалась, чтобы не окликать похожих мужчин его именем. А Гильяно все были очень похожи. В них чувствовалась сильная порода, густая единая кровь. Хотелось зажмуриться, только чтобы не видеть «его» саркастичную улыбку, «его» наклон головы. Ада вздрагивала, когда слышала за спиной интонацию Ашера, его манеру тянуть гласные, от чего каждое слово выглядело внушительным и ложилось на место, как плотно пригнанный камень. Оглядывалась, искала его глазами. Не может она привыкнуть к его смерти. Не хочет верить. Такие люди, как Ашер, – почти боги – не умирают.

Ее размышления прервал жуткий вой, разлившийся в тишине ночного Дома. Ада вскочила. Нечеловеческие звуки захлебывались и снова прорезались, как сирена. Что-то происходило наверху, в спальнях на Мужской половине. В полумраке мелькнули тени Служителей, которые даже ночью были готовы прийти домочадцам на помощь. Они вообще не спят или у них установлены дежурства? Торопливый топот по лестнице. Хлопанье дверей, как пощечины. И внезапная тишина вновь обрушилась на Дом Гильяно. С легкостью можно было вообразить, что ей послышалось, показалось, – настолько воцарившееся ночное спокойствие было первозданным, нерушимым.

Тем временем с террасы в Дом через распахнутые стеклянные окна-двери вошли двое. Тени остановились у колонны, под светильником, и Ада узнала Антонио и Яна. Они все еще были в смокингах, значит, не ложились.

– Почему у меня не получается? – огорченно повторял Ян. – Почему?

– Не паникуй, – утешал его Антонио. – Может, время еще не пришло. Все души должны вернуться в Дом до истечения Ночи Фортуны. Ну так еще есть время.

– Я ведь не монстр, Тони. Я не нарочно. Кажется, мне снова нужна жертва.

– А может, ты просто устал? Нервничаешь? Нужно как-то отвлечься, встряхнуться. Может, на тебя слишком сильно давит Дом Гильяно? – как кольца на шест, накидывал Антонио предположения. – Давай, присоединяйся к нам, сгоняем на побережье, повеселимся. Ты на несколько часов забудешь об Ашере Гильяно. Притворишься обычным парнем, который приехал в отпуск.

Услышав имя Ашера, Ада сжалась в комок, готова была вдавиться в спинку дивана, лишь бы ее не обнаружили.

Ян колебался:

– Дон Марко будет мной недоволен.

– Ты что, любовница, чтобы доставлять ему удовольствие? Пусть погрызет ногти, побесится. А то ты ему своим послушанием ложные надежды подаешь. Или раздумал и решил с нами остаться?

– Ведь нет ничего удивительного в том, что я не хочу присоединяться к Дому Гильяно? – с тревогой спросил Ян. – А то иногда я чувствую себя предателем. Тони, ты бы ушел из Дома, если бы тебя отпустили?

– Бежал бы, не оглядываясь. Только бы вот выпил на дорожку. – Антонио прошел под арку из холла в гостиную, к бару, и заметил Аду в углу дивана:

– Кто тут у нас? – Он пошарил на столике-сундуке, нащупал сигарные спички и зажег свечу. Дом Гильяно, наверное, был последним и самым большим потребителем восковых свечей на всем земном шаре. – А! Знакомый буфер! – радостно возвестил Тони, пялясь на едва прикрытую сорочкой грудь Ады. – Сбежала из-под бока своего чурбана-жениха?!

И что делать? Руками заслоняться, как стыдливая кумушка? Ада гордо тряхнула головой: смотри, мол, коли глаза есть, все равно тебе ничего не обломится:

– И вовсе Марк не чурбан.

– Конечно, чурбан, раз ты от него сбежала, – без зазрения совести заявил Антонио, наливая себе виски и приглашая Аду выйти на свет. Она все прокляла: и себя, и Антонио, и свой откровенный наряд, но пошла за ним. – Поедешь с нами в Хиккадуву? На доске кататься? – неожиданно предложил он, может, чтобы сгладить грубость или вправду ему вздумалось пригласить Аду на прогулку.

Хиккадува – курортный город, если можно назвать здешние поселения городами. Одна главная дорога вдоль побережья, улицы уходят в джунгли, там и теряются. Пляжная линия застроена отелями. Главная достопримечательность – гигантский коралловый риф и первые по прелести волны на восточном побережье Благословенной Ланки.

– На доске? Для серфинга? – уточнила она. Зачем? Ведь и так было понятно, что она никуда не поедет. – Вообще-то я не умею.

– Не волнуйся, на доске проще стоять, чем на паркете, я тебя научу. Или Ян научит, – он обернулся к Яну за поддержкой, но тот молчал. – Только, чур, уговор: выезжаем прямо сейчас, чтобы уже с рассветом на волне быть.

– А разве завтрак можно пропускать?

– Нельзя. А ты что, святая Дева Мария?

Ада не была святой. Но чтобы вот так сбежать от Марка, от своего жениха, с сомнительной компанией… Брачные цепи надежно приковывают мужчину к женщине, но узы помолвки по сравнению с ними – шелковые ленты, дерни – разорвутся.

– Подождите, я только оденусь, – решилась она и поспешила к лестнице на Женскую половину. Вот и шорты пригодились, а то с консерватизмом дона Гильяно так и проваляются в чемодане. В последний момент вспомнила про запонки на бюро, смахнула их в руку.

– А вы в костюмах кататься собираетесь? – спросила она Антонио и Яна.

С Мужской половины спустился Андре де Кавальканти, но он-то как раз был в гавайской рубашке и белых шортах.

– Вообще, считаю, что парень на доске с воплем «йихааааа» – это вопиющее безобразие, – пустился в разглагольствования Антонио. – Впрочем, прокатиться в костюме – отличная идея. Спасибо, что подсказала. Надо сшить на заказ водонепроницаемый. Прикольные фотки будут. Сделаю постер в офис.

– Пока не забыла. – Она протянула Яну раскрытую ладонь с запонками.

– Спасибо. – Ян опустил запонки в карман рубашки.

– Сапфиры дарят, когда возвращаются, – съехидничал Тони.

Ада удивилась другому.

– Кто же надевает под смокинг обычную рубашку с нагрудным карманом? – спросила она страшным шепотом. – Ведь нарушение дресс-кода считается преступлением в Доме Гильяно.

– Разве что-то не так? – оглядел себя Ян. – Я надеваю первую попавшуюся рубашку, которая висит в шкафу.

Антонио бесцеремонно встрял в разговор:

– Как адвокат, скажу вам, ребятки, что ты всегда избежишь наказания, если поступаешь лишь по своей воле, не думая о запретах. Вот он не думает, что совершает преступление, и для всех, даже для дона Гильяно, его наряд – норма. Нам бы у тебя, Ян, поучиться, – он похлопал Яна по плечу.

Возникла пауза. Между Адой и Яном держалась неловкость, неуютная недосказанность. Их взгляды говорили больше них самих. И понятны были всем окружающим. Антонио тут же вклинился, чтобы разбить эту парочку:

– Мне бы и в голову не пришло заниматься серфингом, если бы не дон Гильяно со своей идеей переезда на остров и проклятый Ян, который, поверишь, два года назад даже плавать не умел. А тут вздумал на доске кататься. А как смириться с тем, что он в чем-то лучше меня? Пришлось и мне вставать на это жуткое плавучее средство. Так вот, о чем я? – повернулся он к Аде. – Научиться просто. Запоминай основные три шага для новичка: загрести на лайнап, поймать волну, встать на ноги. Для первого опыта достаточно. Лайнап? – переспросил он, хоть Ада не произнесла ни слова. – Условная граница, где еще не разбиваются волны. Черт бы побрал этот язык серферов, межнациональный диалект, в нем даже есть русское «давай-давай». Уж ты-то должна знать, что это значит. Чтобы встать на ноги, потребуется от двух часов до недели. Ну, недели ни у кого из нас с вами нет. От силы пара часов, потом набегут местные и туристы. А с местными самое удовольствие махач устроить на пляже! Вот это я понимаю, конец рабочего дня. Да, с местными я махался, из-за волн и из-за девчонок. Хороши местные девчонки, только волосы какой-то дрянью мажут, говорят, чтобы лучше росли, а по мне так хоть пусть лысые будут.

– Ага, научишь ты! Разобьет она себе голову о рифы, ты, что ли, отвечать будешь? – вступил в разговор Андре.

– Прекрати, какие травмы?! Думаешь о травмах – лучше в воду не лезь. Самый безопасный вид спорта. Сноуборд опаснее, клянусь. Главное, с доски рыбкой не нырять: ни головой, ни ногами вниз, обо дно дябнешься – и привет. Старайся устоять, а все остальное – приложится. Ну, может, спина немного заболит. А вообще, серфинг – это как сексом заниматься. Ты сексом занимаешься? Значит, и серфить научишься.

Оказывается, ждали Анжелин. Она спустилась, как королева, в роскошном платье от Роберто Кавалли. В босоножках на двенадцатисантиметровой платформе, с белоснежной кожаной пляжной сумкой у локтя – новым калифорнийским хитом.

– Анж, а нам не влетит? – тихонько спросила Ада.

– Влетит по первое число. Особенно Яну. Дон Гильяно не любит, когда на острове Ян самовольно выходит за пределы поместья. Погоди, надо запастись выпивкой. – И Анжелин принялась складывать бутылки из бара в свою роскошную сумку.

– Раньше тем, кто опаздывал или не являлся на завтрак к дону Гильяно, отрубали пальцы на левой руке. А сейчас, – Тони махнул рукой, – гуманизм, анархия. Вот в прежние времена никто бы не посмел баловать.

– Если бы дон Гильяно увидел в своем доме такое дьявольское изобретение, как доска для серфинга, проклял бы, пожалуй, – задумчиво произнес Андре.

– А если бы знал, что Ян рискует свернуть себе шею в океане, – подхватил Тони, – сейчас бы не спал сном праведника, а гнался бы за нами с мясницким топором или с мачете для рубки кокосов.

– Или с фамильным ножом, – хихикнула Анж.

– Ну я его фамильного ножа не видел, Бог миловал, – откликнулся Ян.

– Повезло тебе, – многозначительно приподнял брови Антонио.

* * *

Вопреки заверениям научить Аду азам серфинга, Антонио первым побежал в воду, бросился животом на доску, заработал руками.

– Superi te tueantur! – крикнул ему вслед Андре. Ада улыбнулась. Смешно, будто на войну его провожают.

– А ты что, латынь знаешь? – удивился Андре, как удивлялись многие и многие до него, при ком Ада случайно демонстрировала свои познания. И как все неверующие зазнайки, которые считают, что умнее их никого нет в целом свете, тут же потребовал: – А ну-ка, переведи!

– Да хранят тебя боги!

– Собственно, тут и переводить нечего. Можно было и догадаться, – не сдавал позиций Андре.

– Пойдем прокатимся, – протянул ей руку Ян.

– Да нет, я не хочу, – смутилась она.

– Иди, – велела Анжелин. – С Яном не страшно. С Тони я бы тебя ни за что не отпустила, он совсем без головы.

– Все-таки странный вид спорта. – Ада подстраивалась под шаг Яна. – Кто его придумал? Обкурившиеся программеры? Или плотники, раз это доски?

– О, это было почетное занятие гавайских королей. Если король падал с доски, его свергали с престола.

– Врешь! Не могло этого быть, – развеселилась она.

Ян показывал Аде, как закреплять на ноге лиш – тросик, который одним концом прикреплен к доске, а другим – к ноге серфера, чтобы доску в волнах не потерять.

– Одна связующая нить. Лишь лиш (lish). По-русски это очень смешно выходит, – объяснила она свою внезапную декламацию и беспричинный смех.

– Мне языки с трудом даются, – застенчиво улыбнулся Ян.

– А мне легко, даже классическую латынь я откуда-то знаю, хоть и не учила ее никогда, – похвасталась она и почувствовала себя страшной зазнайкой вроде Андре де Кавальканти.

Когда они входили в воду, Ян вдруг напрягся, закусил нижнюю губу и даже дыхание задержал.

– Вода ведь не холодная, – с удивлением посмотрела на него Ада.

– У меня что-то вроде водобоязни, – объяснил он.

– Ничего себе! Так зачем ты в воду лезешь?

– Разве можно жить на острове – и бояться воды? И потом, настоящего страха не существует. Это эмоция. А эмоция – это всего лишь реакция организма. Неужели я со своим организмом не справлюсь?

– Многие не справляются, – очень серьезно ответила Ада.

Ян велел ей на доске лежать, а он ее сам отвезет на лайнап – будет толкать доску впереди себя. Аде только чуть-чуть приходилось подгребать, но все равно руки к вечеру болели, хоть ты их оторви и выбрось.

Сидя на доске, она наклонилась над водой, чтобы разглядеть медузу, а Ян, который держался на плаву возле доски, вдруг приблизился и поцеловал ее в губы. Неожиданно и очень легко. Ада выпрямилась. Губы горели, будто она по неосторожности хлебнула горячего чая. Сделать вид, что ничего не случилось? Она ведь не маленькая девочка. И потом, такие щекотливые ситуации лучше разрешать сразу, пока они не переросли в ожидания секса, ревность и бешенство. Особенно после того, что рассказала ей Элен про Яна. Наклонилась к нему снова:

– Ты знаешь, что я выхожу замуж?

– За кого? – спросил он. Его глаза в обрамлении мокрых ресниц казались еще красивее. В них плескались искорки-бесенята.

Она так засмотрелась, что даже сама засомневалась: а выходит ли она замуж? Собралась с мыслями. Надо быть осторожнее.

– За твоего брата Марка Вайнера, – все же произнесла шепотом, чтобы Тони не услышал.

– Знаю, – также шепотом ответил Ян.

– Тогда зачем спрашиваешь? – Она хотела сказать: «Зачем целуешь?» – но вовремя спохватилась.

– Хотел убедиться, что ты тоже знаешь.

– Волна! – закричал Тони. – Волна идет! Ваша? Или моя? Ваша или моя?

– Наша, – твердо объявил Ян, Аде сказал: – Просто постарайся встать на ноги.

Легко было говорить Яну! Когда волна пришла, никакая сила в мире, даже шторм, не смогла бы оторвать ее руки от доски. Она только визжала, пока не захлебнулась. И барахталась бы в воде, если бы Ян вновь не водрузил ее на доску.

– Испугалась?

– До жути, – честно призналась она.

– Если идет волна, а ты на нее не претендуешь, нужно сделать «черепаху»: перевернуться вместе с доской, накрыться ею, обхватив ее руками и ногами. Только голову в сторону отворачивай, а то нос сломаешь.

– Нос сломаю? Немедленно вези меня назад! Еще этого мне не хватало! – Она рассердилась не на шутку, а он смеялся, будто в жизни ничего забавнее не слышал.

– Давай вставай на ноги! А то что же тебе, боди-серф брать? На брюхе плавать будешь? Это не по-нашему, не по-кентуккийски, – подначил ее Тони.

Но встать на доску ей за все утро так и не удалось. Хорошо хоть жива осталась и нос цел. Руки, правда, болят.

Ада лежала на полотенце, на горячем песке. После собственного пляжа Дома Гильяно так трудно поверить, что где-то еще существуют люди, жаждущие воды и солнца! Серферов набежало – целый табун. И парни, и девушки. Ян пару раз вставал на волну. У него здорово получалось. С берега кажется – так легко на доске устоять, а попробуй-ка сам – с непривычки все шатается, ходуном ходит, руки дрожат и ноги. Когда Ян уже вышел на берег, Тони все еще сидел на лайнапе. Ада повернула голову – Ян устроился чуть поодаль и читал книгу.

А когда он поднял голову от страницы, ее снова сразил сапфировый свет его глаз. Стараясь не выдать своего замешательства, кивнула на книгу в его руках:

– Что читаешь?

Зажав нужную страницу пальцем, он закрыл книгу и взглянул на название, как будто не знал или не помнил, что он читает.

– Рассказы Сэлинджера.

– Нравится?

– Мне посоветовали прочесть эту книгу, сказали, что я похож на героя одного рассказа, Тедди. Мальчик-провидец, вундеркинд, который помнит свое предыдущее воплощение и знает дату своей смерти.

Элен предупреждала, что Ян чокнутый, но слышать – одно, а видеть перед собой человека, который всерьез верит в реинкарнацию или считает, что может предвидеть будущее… Главное, чтобы он не бросился душить ее, если она станет ему возражать.

– А ты помнишь свое предыдущее воплощение? Знаешь дату своей смерти?

Вопреки ее ожиданиям, Ян ответил:

– Нет, – и, помолчав, добавил: – Но у меня такое ощущение, будто я помнил, знал, а сейчас забыл.

– Мы перерождаемся?

– Не знаю. Мне кажется, что ты всегда один и тот же. Ты даже толком не умираешь. Тебе словно дают попробовать себя в разных ситуациях, пока ты не осознаешь, чего же от тебя хотят. А если ты не сможешь этого осознать за отведенный срок, умираешь уже по-настоящему. И больше никогда не рождаешься.

– Этому тебя учили в монастыре?

– Нет, мы в основном осваивали, кто есть человек. На что он способен. Кто его главные враги, кто союзники. Самое интересное, что человек, рождаясь заново, как правило, получает то, чего он очень сильно хотел в прошлой жизни. Сбой происходит лишь в том случае, если то, чего ему не хватает, и есть то самое, чему он должен научиться. Но для тех, кто привык жить долго, исполнение желаний становится настоящей проблемой. Они могут их получить только в обмен на что-то. Какое твое заветное желание?

Ада растерялась. Так много есть всего в мире, чего стоит желать. Но ведь заветное желание – это совершенно другое, оно почти невыполнимо, но без него вся жизнь теряет смысл.

– Наверное… – Нет, «наверное» тут не подходит. Если ты не уверена в своих желаниях, то что ты вообще знаешь о себе? – Я хочу, чтобы меня любили.

Она облизала губы, обожженные, они обветрились и болели.

– А ты чего хочешь? – спросила она его.

«Тебя», – чуть не сказал Ян. Он смутился. Тронутые золотистым загаром щеки потемнели от румянца.

– Хочу, чтобы у меня была настоящая семья.

– Какие-то мы с тобой странные, – рассмеялась Ада. – Будто из позапрошлого века. Сейчас люди о новом смартфоне мечтают, а мы – о любви, о семье.

И тогда Ян прочел вслух странное стихотворение:

Как на сновидение, иллюзию,

Как на отражение и пузыри на воде,

Как на росу и молнию,

Так следует смотреть на все деятельные дхармы.[6]

Ада не стала спрашивать, из Сэлинджера ли это. Ей почему-то казалось, что вовсе не оттуда.

* * *

Они перебрались в тень, под навес одного из гестхаусов, их здесь один к одному по всему побережью. Владелец – хороший знакомый Тони – накрыл стол и заварил чай. Угощали местными блюдами: буйволиной сметаной с пальмовым сиропом, кирибати – рисом в кокосовом молоке, жареными бананами, папайей, манго, ананасами – такими сладкими, что хотелось от восторга закатить глаза.

– Я ему кассету «Бич Бойз» подарил, за то он меня и любит, правда, Раджи? – обнимался Тони с тощим, дымчато-черным мужчиной, улыбчивым, хоть и был он без трех передних зубов. – Прикиньте, у них тут до сих пор кассетные магнитофоны! О, Ян на меня зыркает глазом! Веришь или нет, – обратился он к Аде, – Ян считает их своим народом. Правда смешно?

– Не смешно, – ответил ему Ян.

Хозяин охотно рассказывал про потерянные зубы:

– Цунами было. Огромная волна. 50 футов. Я за фонарный столб схватился. Меня волной накрыло. Держался из последних сил. Жив остался. Вот только зубы выбило.

– Вот врет! Да если бы его волной в пятнадцать метров накрыло, он бы ни зубов, ни костей не собрал! – смеялся Тони.

Яну не нравились разговоры о цунами. Он мрачнел, переводил взгляд на линию горизонта, переставал замечать, что происходит вокруг, и терял нить разговора. Ян и Тони переоделись из своих шикарных костюмов в лохмотья, которые нашлись в багажнике автомобиля. Но сейчас к столу Ян надел рубашку. Белоснежная, с жестким воротничком и манжетами, она смотрелась комично в паре с линялыми шортами. А Тони, ради смеха, поверх драной майки нацепил на шею галстук и завязал его претенциозным узлом.

Вспомнился вдруг поцелуй Яна, там, в океане. Хорошо, под навесом тень, никто не заметит, что она покраснела. Поцелуй ничего не значит. Ни-че-го. Но как бы ей хотелось, чтобы он что-то да значил…

– А в сказках Гильяно всегда рассказывают про принцесс? – нашлась, как избавиться от неудобных мыслей, Ада.

– Почти всегда. – Анжелин лениво обмахивалась обеденной салфеткой.

– Откуда принцессы в Доме Гильяно? В роду Гильяно были короли?

– Гильяно не были королями, – очень серьезно ответил Андре. – Но есть такое понятие: принцесса мафии…

Но Анжелин не дала мужу закончить, перебила его:

– Глупости. Семья слишком долго жила в Италии. Считалось чрезвычайно остроумным прятаться за ширму мафиозного клана. Так проще. В сказках Гильяно рассказывается про принцесс, потому что какая же сказка без принцессы? Кто их иначе будет слушать?

– А почему в Доме Гильяно нет ни телефона, ни Интернета? – не унималась Ада.

– Чтобы никто не подслушал, какие мировые заговоры плетет дон Гильяно, – откликнулся Тони. И приставил руку козырьком ко лбу. – О, к нам депутация чешет! Ребята, это к Яну. Они его за Великого Демона почитают. Покровителя острова. И стоит ему выйти за пределы поместья Гильяно, они начинают просить чудес. Они бы и под стеной стояли, если бы дон Гильяно не велел убивать каждого, кто будет ошиваться рядом с воротами. Частная собственность – великая вещь!

– Тони, хватит ерунду молоть, – оборвала его Анжелин. – Конечно, они обращаются к Яну. К кому им еще обратиться? Медицина здесь на нуле. Денег у них ни у кого нет. И так бедность ужасная, а после цунами вообще нищета и разруха.

– На месте Яна я бы с ними не ходил, – лениво заметил Андре, но Ян уже поднялся и вышел навстречу трем островитянам. Худые, в тусклой поношенной одежде, которая болталась на них, как на шестах, они что-то говорили, молитвенно сложив руки. Ян и их поприветствовал таким же жестом, даже поклонился слегка, но они все рук не разнимали, один говорил, два других смотрели жалобно, но с надеждой. Ада подошла к Яну, ей хотелось узнать, о чем речь.

– Вот у него, у Виджая, – он показал на мужчину в центре, – заболела дочь. Они обращались и к врачам, и к колдунам – никто не смог помочь. Теперь он просит, чтобы я осмотрел девочку – можно ли ей помочь или уже поздно.

– А ты умеешь лечить? – спрашивала она его уже по дороге в дом Виджая.

– Кое-чему научился у монахов в монастыре, пока они меня не прогнали. И потом, я помогал здесь, на острове, после цунами. Некоторых вылечил.

С главной дороги (одно название, что главная, всего две полосы!) они свернули на узкую улочку, с обеих сторон – высокие каменные заборы, еще раз свернули и еще, каменный лабиринт, не иначе. Остановились помолиться в маленьком буддийском храме: несколько построек с крышами-шляпами, статуя Будды под навесом, перед ним на столе – цветы. Ада осталась у ворот, а Ян и местные скинули обувь и прошли во двор поклониться Будде.

Чем дальше отходили они от океана, тем гуще становились джунгли. Наступали незаметно. И вот уже ветви свешиваются на дорогу, а сама дорога – утоптанная тропка. Здесь уже ни одного белого лица, туристы так далеко не забираются, пропали даже лавочки со связками оранжевых орехов у порога. Дом Виджая – отвоеванный у джунглей клочок земли, на котором постоянно приходится что-то выкорчевывать, подрубать, чтобы не зарастало, сама постройка похожа на обувную коробку: небольшая, без претензий, с плоской крышей. У дверей дома стояли человек шесть, родственники или соседи. Лица грустные. Но у одной женщины, это Ада разглядела отчетливо, на лице не просто грусть, а отчаяние. «Наверное, мать девочки», – подумала она – и угадала.

В низеньком доме было полутемно.

Ян прошел в комнату к больной, Ада за ним идти не решилась, замерла на пороге. Вместе с ней в двери сунулись и все любопытные. Дышали рядом, но не смели прикасаться к белой женщине. Ада чувствовала их взгляды, как на экзотическую птицу смотрели. Хотя ведь экзотика тут, у них.

Ян вышел очень скоро, попросил всех во двор, к свету. И что-то было в его лице такое, от чего мать девочки тут же упала перед ним на колени и начала с жаром говорить на своем языке. Все остальные нахмурились, потупились, стояли полукругом, ни слова не произнося. Слушали мольбы матери. Ада уже и сама была готова просить Яна. Но, взглянув на него, поняла: не от вредности он помочь не хочет, а просто не может. И от осознания сам стоит несчастный.

– Единственная дочь, – вдруг сказал Виджай по-английски – видимо, Ян не очень хорошо понимал местное наречие. И сказал так, будто извинялся за жену. Будто он-то готов принять судьбу, какой бы она ни была. А вот мать не готова.

– Как зовут девочку? – спросил Ян.

Женщина пробормотала несколько слов, из которых Ада различила только одно:

– Прасанна.

И тут Ян точно на что-то решился:

– Дайте мне лампу. Нет, не мне, ей, – показал он на Аду. – И никто не ходите со мной. С нами.

Аде в руки всунули что-то вроде керосиновой лампы, самодельный светильник чадил, от него неприятно пахло, может, в нем и был-то не керосин, а какое-нибудь местное топливо. Ян закрыл дверь и входную, и в комнату, родители и родственники остались во дворе.

Свет от лампы косматыми пятнами запрыгал по стенам.

– Электричество у них часто отключают, – объяснил Ян. Но разве до объяснений сейчас было?

Девочка лежала на кровати – в белом платье поверх одеяла. Ада бы ни за что не признала ее живой, да она вроде и не дышала. Красивый ребенок. Вьющиеся волосы, нежные черты лица. И вся она была такая маленькая, такая хрупкая, как птичка.

Ян опустился на колени перед кроватью, сложил руки в молитвенном жесте, голову склонил:

– Благословенная Земля, Страна счастливых, забытый рай, ты не имеешь ни широты, ни долготы, ты стоишь в центре мира, открой свои Невидимые врата, через которые попадают в мир богов и демонов. Приветствую тебя, о Владыка Сияния, тот, кто во главе Великого Дома, Принц Ночи и Кромешной Тьмы! Смиренно стою перед тобой, прошу не за себя, а за ребенка по имени Прасанна, что значит «приятная на вид». Посмотри на нее, удивись ее красоте и смелости. Она уже вступила в чертоги твоего Бронзового дворца. Но я, смиренный сын твой, прошу тебя: верни ее обратно. Верни ее к отцу и матери, которые любят ее. Они пролили немало слез, но все еще сохранили надежду. Не оставь их, Владыка Сияния. Поддержи в них веру, дай им силу. Помоги людям Благословенной Земли.

Он поднялся с колен, склонился над девочкой, руки его затрепетали, в воздухе очерчивая ее тело. Потом правую руку он поместил над ее лбом, а левую над сердцем. И долго держал их так. Вдруг он отшатнулся, отряхивая руки. Он был весь в поту, рубашка прилипла к спине, на лбу блестели капли. Он вдохнул глубоко-глубоко, через рот, как будто втягивал что-то из воздуха, совершенно безумным взглядом обвел стены, посмотрел на Аду, будто впервые ее видел, взгляд его задержался на ее обручальном кольце (она держала в этой руке лампу). И вдруг, точно вспомнив о чем-то, похлопал себя по нагрудному карману и выудил одну из своих запонок. Он держал ее на ладони одной руки, а другой поводил по воздуху, сделал хватательное движение, будто что-то поймал и вложил это что-то в сапфир. Осторожно опустил запонку на грудь девочки. И снова встал на колени.

Ада уже устала высоко держать лампу в вытянутой руке, чтобы свет падал на кровать сверху. Она решила поменять руки, желтое пятно света качнулось, и Ада чуть не вскрикнула, ей показалось, что девочка вздохнула. Она придержала колебавшуюся лампу. Действительно ребенок дышал.

– Тейята ом беганзе беганзе маха беганзе радза самургата сваха… – повторял и повторял нараспев Ян непонятную фразу. А напоследок произнес перевод, вероятно удовлетворяя любопытство Ады: – Пусть хранят божества тех, кто очутился в джунглях и других опасных местах: детей, стариков, беззащитных, спящих и душевнобольных.

Они вышли из дома. Все стояли уже как на похоронах, со скорбными лицами. Ян взглядом отыскал мать девочки:

– Ваша дочка будет жить. Одно из ее имен теперь будет Сапаэ (Сапфир). Сейчас она спит. Тот сапфир, который вы найдете у нее на груди, пусть будет при ней, пока она не поправится, под подушкой или в руке. А поправится она через два дня. После этого сделайте из этого сапфира кулон, и пусть носит на шее. Пусть не снимает. Пока этот сапфир с ней, болезни будут обходить ее. Она счастливо выйдет замуж и проживет долгую жизнь. Нет, не притрагивайтесь ко мне, пожалуйста, – предупредил он, увидев, что женщина тянет к нему руки и подходит, шатаясь, как незрячая. – Не надо. Сейчас ко мне нельзя прикасаться. Виджай, где у вас можно вымыть руки?

Вместо Яна, который наотрез отказывался от любых прикосновений, обнимали Аду. Благословляли их обоих. Виджай с друзьями пошли их провожать, плачущая от счастья мать и ее родственницы остались с девочкой. Виджай дорогой все что-то спрашивал у Яна. Ада поняла: пытается узнать, как лучше его отблагодарить. Ян давал ему какие-то инструкции, тот понятливо кивал головой. Возле храма опять задержались, на этот раз дольше, чем прежде. Ада не знала, который час, сколько они пробыли в доме Виджая, но чувствовала, что ужасно устала и проголодалась.

Когда они остались одни (Ян отправил сопровождавших обратно, просил не провожать их до берега), Ада спросила:

– А ты в самом деле девочку вылечил? Почему же сначала сказал, что не можешь?

– Нет. Я не вылечил ее. Это было невозможно. Она будет жить, но я сделал ужасную вещь. – Он говорил медленно, подбирая слова: – Не знаю, как точно объяснить. Но это что-то вроде замены души. Я дал ей вместо души камень, сапфир. Так нельзя поступать, это неправильно. Но мне стало жаль мать этой девочки. Она не была готова смириться со смертью. Все-таки единственная дочь… – Какое-то время они шли молча, потом наконец Ян подвел черту: – Для родителей она будет прежней дочерью. Ну, может, немного неловкой в первое время. Она проживет долгую жизнь и умрет спокойно.

Вообще-то Ада не особо верила в мистику и всякое там колдовство, но тут был особый случай…

– А куда делась настоящая душа этой девочки?

– Я забрал ее.

– Но ведь это ужасно – забрать у человека душу! Кто ты такой, чтобы так поступать?

Ян остановился, кусая губы. За темными стеклами очков разгорался синий огонь.

– Не навсегда, – начал оправдываться он. – Я верну ее. – Знал, что не вернет, но иначе этой девушке из снов он не мог ответить – нельзя ее огорчать. Сейчас его волновало и то, что обычный для его глаз пейзаж – угольно-черный океан и серый, как пепел, песок – налился красками, и Ян удивленно оглядывался вокруг, наслаждаясь тем, что листья – зеленые, песок – желтый, а небо – такое голубое, будто сложенное из драгоценных камней. Насколько радостнее смотреть на мир, когда у тебя есть душа.

– Я верну другую душу ее владельцу, обещаю, – сказал он, чуть не плача.

– Что за глупости ты говоришь? Ты, вообще, нормальный? – Вспомнив причитания Элен, Ада отшатнулась от Яна. – Ты все выдумываешь. Ты просто болен.

– Я болен, – согласился он. – Когда-то давно я был болен очень сильно. Но я выздоровел, когда понял, что среди людей мне нет места. Не бойся меня, пожалуйста.

– Я и не боюсь, – ответила Ада уже без прежнего беспокойства в голосе. Здесь ведь как с собаками, нельзя показывать, что ты их боишься.

– А знаешь, что означает твое имя на сингальском? – неожиданно спросил Ян, меняя тему. – Ада – это «сегодня». Очень хорошее имя. Очень правильное. На острове нет календаря. На самом деле он, конечно, есть, но у тех, кто живет рядом с океаном, его не существует, как и дней недели, есть вчера, завтра и послезавтра. Все, что возможно сделать, делают сегодня и не загадывают на завтра.

– А мне кто-то сказал, что мое имя переводится с древнееврейского как «украшение».

Ян, боясь нарушить шаткий мир, который установился между ними, поспешно предложил:

– Давай зайдем куда-нибудь поесть. Очень есть хочется. Ты ведь «ротти» еще не пробовала? Это такие блинчики с начинкой…

– А который сейчас час? – заволновалась Ада, ей казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они ушли с пляжа.

Он пожал плечами: «Не знаю».

– А как в Доме Гильяно узнают время, если ни одних часов нет?

– Там нет часов, чтобы никто не заметил, что время в Доме не сходит с одного места, – ответил Ян. – Дом является осью времени. А время в Доме отсчитывается по дону Гильяно. Пока он находится на террасе – это время завтрака. Когда поднимается в кабинет – первая половина дня, когда спускается в столовую – время обеда. И так далее. Поэтому его день так строго расписан. Пойдет что-нибудь не так в его дне – время в Доме сдвинется, а в мире оно может пойти вспять или скачками. Иногда так и происходит – обычные люди называют эти периоды катастрофами. За природной стихией или войной они и не замечают, как сдвигается время.

Ада не подала виду, что удивлена ответом. Начала привыкать к сказкам. Ян рассказал ей очередную сказку Дома Гильяно, не более того. Кто поверит, что Дом – ось времени? Но было и обидно, что он принимает ее за маленькую девочку, которой для объяснения сгодится любая выдумка. Она уже хотела всерьез разобидеться, но тут они зашли в грязную забегаловку, и стало не до выяснения метафизических тонкостей.

На столы взглянуть было страшно. Клетчатые красно-белые салфетки в пятнах. Будто все, что здесь подавали, должно было оставить на столах след. И мухи! Это кошмар какой-то. Но Ян точно не замечал ни грязи, ни мух. Хозяин сам вышел к жаровне. Ада старалась не смотреть на скатерть, чтобы ее не стошнило от отвращения. Ян попросил принести большой кофейник. Поразила посуда. Белоснежный фарфор. Трудно было ожидать от этой забегаловки подобного сюрприза. Скорее можно было предполагать, что вынесут черепки и гнутые вилки. Но нет, вилки и ножи им тоже подали приличные и даже чистые. Когда Ян наливал ей в чашку кофе, она спохватилась:

– Их кофе я не пью.

– Брось. Это самый лучший кофе. Знаешь, что на всей Земле всего лишь три места, где растет либерика, пригодная для питья? – Ада хотела возразить, что не такая уж и пригодная для питья эта его «либерика» и вряд ли она вообще годится на что-нибудь. – Это ведь редкость. Все равно что драгоценность.

Ада осторожно пригубила из чашки. И правда, запах гнили в этот раз словно притупился, она даже чувствовала особый букет…

Блинчики оказались смешными «конвертиками», но вкусными до безобразия. С разными начинками: пряными, острыми. И сладкими – на десерт.

На берегу ждали только их, чтобы отправиться обратно в Дом Гильяно. Антонио потащил Яна в сторону и что-то яростно ему доказывал, слов не было слышно, но Ада тревожно поглядывала на них. И решилась все же подойти, объяснить Тони, что случилось, она ведь была там и все видела. Ян не сделал ничего плохого. И когда подошла ближе, услышала, что Антонио говорит в крайнем возмущении:

– Ты с них ничего не взял?

А Ян отвечает, глядя себе под ноги:

– Что я с них мог взять?

– Пусть расплачиваются кровью.

– Знаешь, сколько их крови нужно, чтобы расплатиться? Лучше уж моей…

– Опять будешь руки резать? На тебе живого места нет. Ведь ты сам передал мне нож, чтобы я контролировал тебя. Просто не отдам тебе его. Ты ведь даже плохо понимаешь, что делаешь. Ты не творишь добро. Ты делаешь все, чтобы подобные тебе вновь зародились в Мировом океане. Этого дон Гильяно от тебя и добивается. Поэтому он оставил тебе нож. Он хочет вернуть в Дом лилу.

Антонио остался стоять с открытым ртом. Он смотрел на Яна удивленно и испуганно. Не ожидал, что выложит ему правду одним махом, как есть на духу. Он привык врать и изворачиваться. Дон Гильяно рассчитывал на него. Ложь не причиняла Антонио тех страданий, которыми расплачивались за нее настоящие Гильяно, ему не грозил УР.УШ.ДА.УР. Он забылся, поверил Яну, слишком сблизился с ним и не заметил, как волшебство лилу подействовало на него. Антонио смутился, пробормотал:

– А вообще, знаешь, делай что хочешь, – и прошел мимо Ады, едва не задев ее. – Ян не едет с нами, прощайся и иди к машине, а то мы опоздаем.

– Почему ты не едешь? – спросила она.

– Мне еще кое-что нужно сделать.

Антонио вернулся и передал Яну необычный ремень с футляром, облицованным по краю сталью.

Никогда Ада не задумывалась о том, узнает ли она нож Ашера Гильяно среди похожих ножей. Но сейчас, как тогда с ожерельем, ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять: это он, тот самый.

– Это нож? – спросила она дрожащим голосом, показывая на футляр.

– Да, – озадаченно ответил Ян.

– Покажи, – попросила она пересохшими губами.

– Ада, нам пора ехать, – напомнил Антонио, он готов был силой увести ее от Яна и его ножа.

Но она заупрямилась:

– Не поеду, пока он не покажет.

Ян осторожно достал нож. Она видела подобное один раз в жизни. И не могла забыть зловещий изгиб клинка. Нож Ашера Гильяно.

Острота лезвия завораживала, казалось, дотронься едва-едва – порежешься, и Ада не в силах была оторваться от тусклого мерцания стали, превозмогая желание провести пальцем по острому краю. Нож был чистый, без следов крови, но перед глазами Ады текли кроваво-красные реки. Нож погружается в них по рукоятку, и кровь не стекает с него, а обволакивает лезвие, собираясь в несмываемые бурые пятна. Кровяная ржавчина становится крепче, разъедает поверхность и навсегда остается внутри стали, как память обо всех жертвах. Кровь не смоешь, она проступает изнутри даже на чистом клинке. Ада дрожала. Она была на грани обморока.

– Ада?

– Это твое? Откуда у тебя этот нож?

– Это подарок.

– Дай его! Дай мне! – чуть ли не в истерике просила она. Ян протянул ей нож рукояткой вперед. Она коснулась и вскрикнула, отдернув руку, – порезалась, не о лезвие, а о какой-то шип возле рукоятки.

– Зуб Шивы. Надо было быть осторожнее. – Он забрал у нее клинок и спрятал в ножны.

– Чей зуб? – Она держала палец во рту, язык солоновел от крови.

– Нож не должен возвращаться в ножны, не обагренный кровью.

– Это ведь нож Ашера Гильяно? – спросила она.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела этот нож. Он не отдал бы его тебе. Он бы не отдал его никому. Нож всегда был с ним. – Слова давались с трудом, мысли ворочались медленно, как мельничные жернова. – Это ты убил его.

– Этот нож не убивает, – вклинился Антонио. – Он открывает дверь в другую жизнь. Это не нож, а ключ.

Но Ада не слушала его, она не могла поверить в то, что тощий подросток способен справиться с Ашером Гильяно.

Ян хотел приблизиться, она выставила вперед руки – только не подходи.

– Нет! Нет! Ты убил его, – повторила она уже тише. Его сапфировые глаза превратились в черные провалы. Все краски мира вдруг исчезли. Бесцветная волна жевала трупный берег.

– Он еще может вернуться в Дом, – сухо бросил Ян и отвернулся.

Она рванулась к нему:

– Как? Как он может вернуться?

Ян уже чувствовал, как в нем клокочет черная кровь лилу. Он начнет раздуваться, как каракатица, если не выпустит ее на свободу, если не даст ей возможности слиться с солью океана, делиться и размножаться, образовывать новые союзы клеток, – и однажды, кто знает, может, поднимется из воды его прежнее племя, и он больше никогда не будет одинок. Кровь древнего существа придала ему смелости:

– Если ты пообещаешь остаться со мной.

Она не помнила, как Антонио увел ее. Очнулась уже в машине. Аменти за рулем, Андре де Кавальканти – рядом с ним. Она с Анжелин на заднем сиденье. Антонио бросил косой взгляд в зеркало, заметил, что Ада пришла в себя, и через минуту сказал:

– Осторожнее с Яном. Ты можешь проиграть. Не поддавайся эмоциям. Одно неверное слово в Доме Гильяно – и ты попадешь к ним или к их демонам в рабство навсегда.

Аду затрясло. Она вдруг поняла, что упустила возможность все исправить. Осознание ошибки, упущенного момента было диким, фатальным, она забилась в руках Анжелин и закричала:

– Он может воскресить его! Он может это сделать. Я видела, как он вернул девочку с того света! Мне нужно обратно. Тони, поверни обратно! Я соглашусь быть с ним! Я на что угодно соглашусь!

– Ты не слушаешь меня. – Антонио и не думал поворачивать обратно к пляжу. – Скажи спасибо, что на этот раз ему не удалось связать тебя обещанием. Но я не смогу быть рядом все время. В другой раз тебе придется решать самой.

Глава 12. Завет

Закат был единственным, что связывало Ашера с Домом Гильяно. Он провожал день вместе с семьей, салютуя багровому светилу, вобравшему в себя всю ярость дня. Раздоры, споры, битвы, обиды, поражения, как и успех, и слава, и достижения, – все сгорало в закатном огне. Погребальный костер полыхал в небе, чтобы завтра нежным ростком могло взойти юное солнце. Время ничего не значило в Доме Гильяно.

Но здесь, в мире смертных, время значило многое. Оно бежало в один конец. И с каждым днем времени у Ашера становилось меньше. Люди – песочные часы с крупинками времени, заключенными в них самих: когда минуты истекают, их больше неоткуда взять, нет той гигантской руки, которая бы перевернула часы и запустила бы отсчет снова. Ашер надеялся, что сможет сам протянуть руку и повернуть ход событий.

– О-хо-хо, синьор Гильяно, как вы предсказуемы! Пьете виски и созерцаете закат. – Доктор Роберт Хински вошел в гостиную подпрыгивающей походкой – и тут же направился к бару.

– Я тебя не звал, – мрачно откликнулся Ашер, оторванный от своих мыслей.

– Дождешься от вас, когда позовете. – Хински сшиб пробку графина и шумно втянул запах виски, поднеся горлышко к самому носу. – В домишке для гостей так одиноко. А у вас хоромы. И вы тоже один. Решил по-дружески зайти, избавить вас от одиночества этим вечером.

– Мы не друзья, – напомнил ему Ашер.

На это заявление Хински вставил мизинец в ухо, основательно его там повертел, демонстрируя, что слова Ашера не достигли цели.

– Зная вашу любовь к закатам… хе-хе, как человек несколько знакомый с психиатрией, скажу, что есть у вас суицидальные наклонности. Глаз да глаз за вами нужен, синьор!

Роберт Хински явился на виллу в рваных носках, с ободранным саквояжем, полным бумаг. Он никуда не перемещался без своих гениальных открытий, к счастью изложенных только на бумаге. Ашеру пришлось признать, что от общения с героями в своем мире он скатился к беседам с подлецами в мире человеческом. Доктора Хински он охарактеризовал бы именно как подлеца, не иначе. Этот человек жаждал только славы. Славы безоговорочной, признания вселенского. Он был тщеславен до самых остатков волос вокруг лысины. Он хотел открыть то, что еще никто не открывал. Увидеть то, что и избранным-то увидеть иногда не под силу.

– Славненькую вы мне работенку подкинули, – Хински одновременно говорил и жевал губами край бокала, – трудную, но славную. Вам что-нибудь известно о симметрии пятого порядка?

– Впервые слышу, – недовольный тем, что нарушили его одиночество, буркнул Ашер.

– Так я и думал, – Хински презрительно передернул носом. – Плевать вам на науку и технический прогресс. Про Нобелевскую премию-то слыхали? Знаете ли вы, в чем, считалось, одно из главных отличий живой материи от неживой? При прочих равных. Почти философская категория. Симметрия и асимметрия. Мол, неживой мир стремится к симметрии, а живой – к асимметрии. Симметрия есть устойчивость и гармония, асимметрия – развитие. Вот вам пример асимметрии – человеческая рука. Неделима на части. На руку свою посмотрите. Все пальцы разные. Сколько ни верти, пальчики ваши по образу и подобию не совпадут. Смотрите! Ну же!

Ашер, понукаемый Хински, лениво поднял руку к глазам. Ладонь закрыла солнце, и по контуру пальцев засиял пурпурный ореол.

– И тут мы ступаем на еще более таинственную землю под названием зеркальная асимметрия, – продолжал захлебываться словами от возбуждения Хински. – В пространстве несовместимы предмет и его зеркальное отображение. Это свойство называют хиральностью, от греческого слова hiros, что значит «рука». Снова на ручки свои посмотрите, чтобы лучше запомнить. Эх, какой педагог во мне пропадает! Мог бы лекции слабоумным читать. Присмотрелись и что же обнаружили? Как будто человек – это всего лишь половина изображения, без своего зеркального двойника. Не понятно? А вы, вообще, слушаете? Или уши у вас для красоты растут? Все молекулы можно разделить на правые и левые. Они, соответственно, вращают вправо или влево плоскость поляризации падающего на них света. Ну ладно, не стану вашу голову напрягать. Просто запомните, что есть правые «штучки» и левые. И вот вам человек: цепочка ДНК и РНК у него состоит из «правых» сахаров, а функциональные белки собраны из «левых» аминокислот. И нет признаков жизни там, где были бы собраны «левые» сахара и «правые» аминокислоты. Чудеса? А ведь это всего лишь зеркальное отражение. Вроде бы недостающая часть целого. А вот фигушки, полная гармония – не означает жизнь. И более того, одно вещество может быть нам полезно, а точно такое же вещество из молекул – зеркальных двойников – сильнейший яд и мутаген. И такое ощущение у меня складывается, у старого провидца, что кто-то разделил могучей рукой нас, идеальных существ, на правых и левых. Провел инструментом-разделителем. И утратили мы навсегда свою гармоничную природу, и получили то, что мы называем жизнью. А может, кто-то совершенный, с крыльями, весь в белом, и жизнью-то наше прозябание не назовет, – продолжал болтать Хински, все больше входя в раж. – Скажет, влачитесь, жалкие букашки, ползаете на брюхе в грязи, голову поднять к небу не смеете, а все почему? Потому что разделены. И всего-то вас половина. Калеки, инвалиды. Жалкие уродцы. А мы ведь подспудно знаем, что в нас две половины. Только ошибочно делим их на белое и черное, на доброе и злое, на хорошее и плохое. А на самом деле, всего лишь правое и левое. И одно не есть хуже другого. И не зря, ох, попомните мое слово, не зря ангел Азазел слетел к нам с зеркалом в руке. Хотел он показать нам нашу ущербность, а мы подумали, баб наших соблазнять явился, красоту их лиц им же показывать. Дожили мы до седых волос, до квантовой физики, а зарождение жизни так и осталось для нас тайной за семью печатями. Конечно, физику-то-мизику легче изобретать, чем объяснить, почему ты такой, а не другой, почему здесь ты правый, а там левый – и никак не наоборот. Зарождение жизни – величайшая загадка, над которой бьются величайшие умы, и среди них ваш покорный слуга, – отвесил он шутовской поклон.

В какой-то момент Ашер проявил интерес к его речи и теперь слушал внимательно, с прищуром, будто Хински не просвещал его, а он, Ашер, принимал у безумного доктора экзамен. Но отпустивший тормоза Хински ничего вокруг не замечал:

– А еще есть одна штука: симметрия пятого порядка! В живых организмах и растениях – пожалуйста, а в кристаллах – нет. Что такое кристалл, вам известно?

– Бриллианты, – с усмешкой откликнулся Ашер.

– Бриллианты! Прости господи! – всплеснул руками Хински. – О чем только эти дети думают, как бабы, честное слово! – Он прижал кулаки ко лбу, успокаивая себя. – Ну да, ну да, и бриллианты тоже кристаллы, и нет в них симметрии пятого порядка. Углы, углы в семьдесят два градуса в них невозможны. Будь они там, бриллианты ваши не были бы кристаллами… Впрочем, это китайская грамота для вас. В общем, считалось, вот оно – отличие! Зримое и ощутимое! Разделены живая и неживая материя по воле Бога, путем эволюции, да как угодно. Несоединимы. Но нашелся один подлец. Израильтянин. Доказал, мошенник, что в некоторых металлических сплавах присутствует симметрия пятого порядка, и назвал эту штуку квазикристаллом. Лишь бы громкие названия придумывать! Огребет, огребет «нобелюху», как пить дать! А когда еще выяснили, что хваленые квазикристаллы не только его лабораторная выдумка, и в природе они существуют – здесь, во Флорентийском университете хранится пара таких непримечательных камней – очень уж они кстати к XXI веку оказались. Мать их за ногу! Ну а раз на микроуровне живая и неживая плоть едины, то и нет никаких препятствий для их соединения. И славная наука бионика готовится процветать. Природа и высокие технологии в одном флаконе. Тут и до восстания киборгов недалеко.

– Меня научная фантастика не интересует, – покачал головой Ашер Гильяно.

– Конечно. Вас не интересует, – начал остывать Хински, говорил он уже медленнее, смаргивал с глаз набежавшие от напряжения слезы. – Только откуда вы столь занятную кровищу взяли, с которой я денно и нощно вожусь? Не фантастика для вас, да? Суровая реальность? А может, обыденность? И что за существо такое, по чьим жилам она бегает? Внешне оно должно выглядеть как человек, но внутри… внутри… совершенно противоположный экземпляр. Как в одном две природы соединяются? Что это? Врожденное? Приобретенное? Есть ли у него клеймо завода-изготовителя? Сверхпроводимость, потрясающая восприимчивость, суперчувствительность… Наверняка и гигантская сила, и необычные способности. Все то, чего мы, утратившие единство, лишены. Как его человеческая оболочка не разлетается от космических энергий, которые в нем заключены? Уникальный пример соединения живой и неживой материи. Да может, синьор Гильяно, с вашей помощью я научную революцию совершу?! Главную тайну раскрою! Механизм возникновения жизни миру явлю?! Что, если я гений, черт меня побери?! Я ведь вам не дурак какой-нибудь, фокусник на ярмарке, шарлатан недоделанный, я – ученый. Почему всем так трудно это признать?

– Признать нетрудно, но ты, Хински, совсем спятил в своем грязном углу, – с усмешкой заметил Ашер.

Но Хински продолжал дрожать от возбуждения:

– Рискну предположить, что это нечто, чья часть распылена у меня в химпосуде, то самое совершенное существо, где правое и левое слиты воедино. И тут масса вопросов, если гипотеза моя верна. Токсично ли это существо для нас? Разрушительно? Или созидательно? Станем ли мы сильнее от того, что оно пришло в мир, или оно поработит нас? Много их или он один? Да отвечайте, синьор, вы же знаете ответы!

– Откуда мне знать? – пожал плечами Ашер. – Как-то не задумывался об этом.

– А вот меня терзают мысли, – с хищным выражением на лице Хински уставился на Ашера, боясь пропустить малейшую подсказку, тень истины, которая помогла бы ему раскрыть тайну. – Каким видит мир это создание? Для него не существует правого и левого? Добра и зла? Он пребывает в единстве, в гармонии или в вечном бою с самим собой? Его существование – это танец, война или сияние? Где он? И что с ним сейчас происходит?

Ашера утомили словесные излияния доктора:

– Ты, Хински, меньше рассуждай, больше делай. Я тебе плачу не за философские монологи.

– У меня есть смиренная просьба, синьор. Могу ли я увидеть это существо? Дадите ли вы мне с ним встретиться?

– Если ты выполнишь поставленную задачу, так и быть, я вас познакомлю, – пообещал Ашер.

* * *

В подвале гостевого дома расположилась лаборатория. Вся химическая посуда была сработана из драконьего стекла – сланца, опаленного огненным дыханием дракона. А во время работы Хински надевал перчатки из шкуры того же животного, которое еще вчера считал мифической креатурой. Где раздобыли драконье стекло и драконью кожу, подручные Ашера не распространялись. Но Хински без труда мог предположить, что они убили последнего дракона, чудом дожившего до наших дней в каких-нибудь неприступных скалах. А может, ограбили Британский музей.

Хински пришлось изворачиваться, чтобы усовершенствовать методы работы. Кровь неведомого существа прожигала дыры в любой материи, кроме драконьей кожи. Для нее не годились обычные иглы и пробирки. Ашер даже не спускался в лабораторию, чтобы не надышаться парами крови. Он ограничился тем, что над дверью в подвал начертил шумерский знак «забвение» – точно такой же, какой был нарисован у него на груди. Не пустая мера предосторожности – ни дон Гильяно, ни кто-нибудь из Дома, кроме Антонио, который будет хранить тайну, не должны были знать об экспериментах с кровью лилу. То, что было защищено этим знаком, не оставляло в памяти следа. Поэтому Ашера никто не мог запомнить, после встречи с ним люди затруднялись описать, как он выглядел. Особенно сильно знак воздействовал, если не был прикрыт одеждой или темнотой. Но Ашер старался не допускать, чтобы люди видели знак на его коже, им достаточно было и слабой порции забвения, в большой концентрации оно прожигало дыры в их памяти, как серная кислота.

Этот знак во многом портил жизнь Хински. Спустившись в подвал, он начисто забывал, зачем же сюда пришел и что делал накануне. Лишь открыв дневник лабораторных экспериментов, он мог восстановить цепочку событий. Хински не знал, что кровь лилу опасна, Ашер не удосужился его предупредить, а потому доктор работал с ней в открытой посуде, правда, иногда надевал маску, хотя уместнее был бы костюм химзащиты.

Ашер часто уезжал, его подручные куда-то подевались, так что Хински порой оставался на вилле один. Когда Ашера не было, то домработница Лючия не приходила, а потому вилла приобрела запущенный вид. В гостевом домике, где жил Хински, царил еще более жуткий беспорядок. В один из таких дней полной свободы и безнадзорности доктора Хински и навестила журналистка Юлия Сакович. Хински выгнал ее с криками, вытолкал чуть ли не пинками. Хоть он и был малость эксцентричен, но такого грубого поведения никогда себе не позволял, особенно с женщинами. Но доктор даже не заметил, что у него начал меняться характер, и в худшую сторону, а причиной такого изменения была кровь лилу. Она делала людей безумными.

Однажды ночью Хински как подбросило в постели. Он вдруг понял, что имеет дело не просто с кровью какого-то сверхсущества, а с мистической субстанцией. И чтобы лучше ее понять, нужно изучить рукописные гримуары из библиотеки Ашера. То, что у Ашера в библиотеке эти рукописи есть, Хински даже не сомневался.

Датировались книги XVI веком. Хински считал, что ему уже повезло, он напал на кладезь знаний, испил из источника мудрости. Он конспектировал ритуалы, заучивал заклинания. Если бы он знал, что Ашер смеется над его воодушевлением… Все книги, обнаруженные доктором, были шуточной средневековой литературой вроде бульварных романов. В любое время издается и хорошо расходится эзотерика, но современную мы не считаем откровением, зато ее будут с трепетом читать через пять столетий и даже не подумают о том, что автор излагал свои фантазии, а вовсе не проник в тайну вещей. Время для книги – это не только пыль, но и вес.

Настоящие ритуалы не записывались, их передавали от мастера ученику. Но Хински, высунув язык, чертил серпом, который он приобрел на фермерской ярмарке, тренировочные круги и пентаграммы на земле, золой из камина рисовал буквы еврейского алфавита и учился их правильно произносить. Он до хрипа тренировал гортанные звуки, такие, словно кость поперек горла встала.

Ашер не мог не признать – Хински развлекал его. Смешно было смотреть, как маленький тщеславный человечек взбирается по лестнице сакрального знания, не давая себе труда остановиться и подумать: а может, не стоит залезать так высоко, если ты понятия не имеешь, как будешь слезать?

Начитавшись магических книжек, Хински намертво окрестил существо, с чьей кровью он работал, демоном. И вообразил, что его будут вызывать с помощью ритуала. А потому частенько приставал к Ашеру с навязчивыми вопросами.

– Когда же мы будем вызывать демона? – капризно поднывал Хински. – У меня уже и магические ножи заготовлены: один – с белой ручкой, другой – с черной. Купил на Амазоне. И серп, и меч – инструменты Магического искусства! Ну так когда же? – подпрыгивал и заискивал он перед Ашером. – Вы, синьор Гильяно, только за нос меня водите. Все только обещаете. От вас только и слышишь: завтра, послезавтра. А где оно, это завтра? Ведь не угонишься за ним. Каждый день – лишь сегодня, хе-хе.

Ашер только надеялся, что Хински выделит из крови лилу нужный компонент и добьется приемлемой концентрации вещества раньше, чем колдовская субстанция сведет его с ума окончательно. С каждым днем доктор все глубже погружался в мистический мрак. Скоро для него доказательством станут не научные данные, а последовательность букв, указанных духом на доске для спиритических сеансов.

Но случались у доктора и внезапные озарения. Как-то раз, хихикая, он подошел к Ашеру после ужина. Хински в белом замызганном халате, в латексных перчатках, потерявших стерильность, походил на персонажа мультфильма, его слова никто не принял бы всерьез, но для Ашера они прозвучали как сигнал тревоги:

– Позвольте, синьор Гильяно, взять у вас кровь на анализ, – и присел, как фрейлина перед высочайшей особой, приподняв полы халата двумя пальцами, словно это подол платья.

– Что ты еще выдумал? – Ашер был крайне недоволен поведением Хински.

Булькая горлом от смеха, доктор пояснил:

– Шестое чувство мне подсказывает, что вы с этим существом одной крови. Только в вас, дражайший синьор Гильяно, присутствует малюсенькая доля того, что сконцентрировано в крови этого, с позволения сказать, демона. Но и эта мелочь дает вам преимущество перед нами, простыми смертными. Позвольте капельку крови, не жадничайте. В интересах науки и всего человечества! – просил он униженно, с мольбой глядя снизу вверх на Ашера.

– Плевать я хотел на человечество, – отмахнулся от него Ашер. Своей кровью он делиться не собирался.

Или Хински бормотал, уставившись в пространство:

– Сделаю вам. Сделаю то, что вы просите. То, за что вы деньги платите. Хоть и без денег готов на вас трудиться, потому что такое… такое… ТАКОЕ!!! – внезапно вскрикивал он, распрямляясь, воображая себя великаном: – Мне и в мечтах придуматься не могло. Это счастье, счастье, счастье, – снова скатывался он на тихое бормотание, – счастье работать с таким материалом. Это чудо. Но такие чудеса случаются в конце времен. Когда птицы умолкнут и языки прекратятся… Неужели вот-вот наступит конец света? И я, Хински, приближаю страшное время? О, как почетно и как прекрасно быть всемогущим!

Хински становилось хуже день ото дня, его чудачества множились. Теперь уже на рассвете он бегал нагишом или забирался на крышу дома и кукарекал оттуда. Из еды предпочитал сырое мясо, причем предварительно выдавливал из него остатки крови в рот – и только потом тщательно пережевывал.

– Я тут провел лингвистическое исследование шумеро-аккадского языка, – набравшись вина за ужином, как-то выдал Хински. – Да! – притопнул он босой грязной пяткой. Он больше не стеснял себя носками и обувью. – Такие у меня теперь высшие интересы. К чему всякая биологическая дребедень? Научная сухотка. То ли дело язык – вечно живой и вечно могучий. Средство общения между сынами и дочерьми человеческими. Итак, что мы имеем? «ИЛУ» – с шумерского переводится как «Всевышний», не отсюда ли еврейские Элох и Элохим? «ЛУ» – сотворенный человек, а «ЛИЛУ» – демон. Как видим, основа-то у всех одинаковая. А возможности разные. Не подскажете, в чем тут загвоздка, синьор Гильяно?

– Понятия не имею.

– А мне вот кажется, что это ступени посвящения одного и того же существа. Смысл в том, чтобы тварное создание стало бессмертным покровителем всего сущего. И посылаются ему для этого испытания.

Ашер делал вид, будто он едва терпит весь тот бред, что несет доктор Хински. Хотя иногда безразличие сохранить было сложно. Слишком быстро Хински схватывал суть. Шел к истине семимильными шагами. Ашер даже жалел, что Антонио Аменти нашел ему столь толкового помощника. Его жаль было приносить в жертву. Хински определенно был болен, но болен гениальностью.

Гений – удел рода безумцев. Прорывающееся в поколениях сумасшествие – горе матерей и обуза родным, страшная кара, которая, как меч, висит над семьей, а в итоге может дать разум уникальный, чрезвычайно прозорливый. Он будет видеть даль, для него сотрутся и исчезнут границы, рухнут стены условностей, он напишет новые законы, откроет иные миры. Человечество будет благодарно ему за прорыв. И с той же неистовостью, с какой люди гнали и запирали в клетку его предков, они будут бить поклоны гению. И с той же гримасой отвращения и брезгливости будут отстраняться от его безумных потомков. Гильяно старались отслеживать подобные семьи, чтобы забирать в Дом детей раньше, чем разовьется их талант. Поэтому на долю мира выпадало столь мало гениев. Но каждый из них порождал целую эпоху.

В другое время Ашер привел бы Хински в Дом Гильяно. По прошествии многих кругов из него получился бы хороший Садовник. Или, если бы Братство все еще существовало, то и новый брат Аменти, конечно, при условии, что Хински смирит свою гордыню.

* * *

Ашер предпочитал ужинать в одиночестве, но Хински прибегал, как собака, усаживался напротив, чавкал, стонал и, часто забывая о предназначении ножа или вилки, хватал еду руками, облизывал пальцы. Лысина его лоснилась, как кусок сала. От него несло потом. Но при таком плачевном состоянии доктора, как ни странно, дело продвигалось. Хински был близок к завершению эксперимента.

– Все-то вы, синьор, знаете. Все тайны вам известны. Не хотите делиться. Жадный вы очень. Или осторожный, ха-ха. Кто вас разберет? Мозг мне иссушили. Душу истерзали. А обещанное-то когда отдадите? Когда я увижу демона, который откроет мне все тайны мироздания? Уже и гримуары средневековые до последний строчки вылизал, кумранские свитки прочел, библейские апокрифы назубок заучил. Великие и ужасные имена Бога с закрытыми глазами написать могу, любую печать хошь ангела, хошь демона начерчу. А вы все тянете беса за хвост. Обманщик вы, синьор!

Ашеру хоть и надоело нытье Хински, но он не мог ускорить процесс. Не в его силах было доставить доктору по заказу демона с пылу с жару, еще теплого, только от адского костра. Он ждал, когда лилу покинет монастырь. Действовать придется быстро, и лилу придет лишь на зов крови. Если прозевать, мальчишка может шагнуть с закрытыми глазами куда угодно. А шаг лилу иной раз равен миллионам километров. И снова Ашер потеряет его из виду.

– Сегодня. Сейчас, – сказал он Хински, едва взглянув на экран телефона, который в виде исключения в последнее время носил при себе. Теперь он может освободиться от электронного камня в кармане, который тянет его на дно, напоминает, что он всего-навсего простой смертный.

И доктор, шлепая от возбуждения губами, рысью кинулся в домик для гостей за инструментами Магического искусства.

– Позвольте помочь вам, синьор. Позвольте помочь! – выкрикивал Хински, задыхаясь от слишком быстрого для его коротконогой туши бега. – Разрешите мне начертить круг и расположить сакральные знаки. Умоляю! – И он сложил пухлые руки в молитвенном жесте, серп, зажатый между ладонями, острым краем ткнулся Хински в подбородок, выступила капля крови, но доктор не заметил досадной мелочи.

Ашер спустился вслед за Хински в подвал. И пока доктор собирал свой ритуальный набор, Ашер разглядывал его работу на экране ноутбука – трехмерную модель генома лилу, увеличивая отдельные участки.

– Бросьте, бросьте! – частил Хински. – Это все прах и тлен. Кому это сдалось, если мы увидим демона живьем? Он раскроет нам все тайны.

Хински, конечно же, не мог расшифровать геном лилу. Схема была неполной, трехмерная модель зияла пробелами. Но Ашеру она и не нужна была полностью. В крови лилу было важно одно – излучение. Ему было не важно, сколько опытов проведет доктор Хински, сколько графиков построит, как будет бурлить кровь, входя в реакцию с различными металлами, минералами или человеческой плотью. Ему было важно, какое воздействие окажет открытая кровь на самого Хински.

Ашер следил за тем, как именно доктор будет сходить с ума. Какие идеи у него появятся, какие склонности разовьются. Он следил за тем, как изменилась речь Хински, какие он приобрел пристрастия. Глядя на доктора, Ашер составлял портрет лилу. И узнал о нем больше, чем тот знал о себе сам. А глядя на примитивную схему на экране компьютера, он почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, что этот лилу никогда не принадлежал к числу тех, кто рождался в Доме Гильяно. Невероятно, но этот лилу был одним из свободных. Подобных ему на Земле уже не осталось, и Гильяно полагали, что истребили всех, с кем не удалось договориться. Так нет же, оказывается, все это время на Земле прятался один свободный лилу! Он был настолько хитер и изворотлив, что ни разу не попался в ловушки охотников и в сети рыбаков. Или был настолько простодушен, что проходил сквозь них.

Ашер прошелся вдоль лабораторного стола, на котором выстроились фляги с раствором из особого компонента крови лилу, морской воды и атомарного золота – белого порошка, который шумеры называли шем-ан-на, а древние евреи именовали манной небесной.

– Здесь сколько?

– Один процент. Они расставлены по возрастающей. Больше семи процентов мне не удалось добиться, хоть вы и настаивали на десяти. Одно меня удивляет: как он сможет явиться к нам в человеческом обличье? Ведь человеческий организм не может такого выдержать? Или, по старинке, он слетит к нам драконом? – возбужденно лопотал Хински.

– Дело не в организме. Организм очень хрупок. Дело в человеческой форме. Она намного прочнее, чем тебе может показаться, – отвечал Гильяно, разглядывая последнюю флягу. – Семь процентов. Мало, – нахмурился он. – Чем ты, вообще, здесь занимался? Подай шприц.

Шприцы с драконьими иглами были дороже любого золота. Существовал всего один вид драконов, у которого по всей длине хвоста шли полые иглы, они выделяли яд. И на глазах у изумленного Хински Ашер Гильяно набрал в шприц раствора из фляги и, разорвав ткань, перекрутил то, что осталось от рукава рубашки, наподобие жгута – и загнал кровь лилу себе в вену на левой руке.

Привычная дрожь побежала по телу.

– Что вы? Как вы? – К Хински вернулся дар речи. Он побросал инструменты Магического искусства, которые нежно прижимал к груди, и бросился к Ашеру на помощь. Хотя чем он мог помочь? Хински остановился, сокрушенно качая головой: – Что вы наделали, синьор? Что наделали?

Левая рука Ашера покрылась синяками, которые чернели на глазах, кожа начала вздуваться волдырями.

– Ой! Ой! – спохватился Хински. Все-таки еще иногда ученый побеждал в нем эзотерика. – Фиксировать надо! – крикнул он и бросился разгребать хлам в поисках фотоаппарата.

Но Ашер уже опустил обрывки рукава, манжету все равно было бы не застегнуть – так раздулось запястье.

– Пойдем, – бросил он Хински. – У нас нет времени.

Гильяно указал Хински место в оливковой роще, за домом. Сам Ашер стоял чуть поодаль, пытаясь сосредоточиться. Доктор пыхтел, очерчивая двойной круг. Между первой и второй орбитой он расположил священные очертания буквы тау. Внутри внешнего круга начертил три гексаграммы, ориентированные по сторонам света, а между ними вписал четыре ужасных и великих Имени Бога:

Между Востоком и Югом – Высочайшее Имя IHVH, Тетраграмматон;

Между Югом и Западом – Неотъемлемое Тетраграмматическое Имя AHIH, Эхейе;

Между Западом и Севером – Имя Власти ALIVN, Элион;

И между Севером и Востоком – Великое Имя ALH, Элоа.

Заключил круги в квадраты, в углах квадрата тоже вывел некие священные символы, по краю большого круга написал фразу из «Второзакония»: «Бог великий, сильный, страшный».

Ашер наблюдал за Хински, но реальность расслаивалась. Первым признаком соприкосновения с кровью лилу был огонь, и, если тебе удавалось удержать его в себе, не сойти с ума, прыгая по лужайке и сдирая с себя одежду, думая, что огонь сжигает тебя изнутри, ты проходил первый круг. Но, как только устанавливалось свечение, ты начинал чувствовать тоску. Она давила на сердце, как тяжелый камень. Мир линял, краски уходили. Нарастала тревога. Люди вокруг казались врагами. Или теми, кто вечно просит, кто хочет сожрать тебя, кому всего мало. Ашер знал, что это иллюзии. Кровь лилу нужна, чтобы позвать демона, он откликается только на голос крови. Та кровь, что была у него раньше, уже слаба и не действует, можно различить лишь ее след. Хорошо, что терпеть придется недолго…

Когда Ашер, будучи ребенком, показал на Церемонии проверки ладони дону Асаду, тот, внимательно всмотревшись в черты, поднял глаза на мальчика. Вереница жизней Ашера пронеслась перед его внутренним взором. В прошлом отличный Воин, хороший Смотритель, в его карьере была одна большая удача, из-за нее ему разрешили родиться вновь и попытать счастья еще раз. Конечно, он мечтает о месте дона Гильяно. Но кто из детей не мечтает об этом? А вот желать стать Первым Стражем рискуют не многие.

Дон Асад узнал своего сына. Одного из сыновей-близнецов Кай. Относись он к своим детям так же, как относятся родители во Внешнем мире, он бы никогда не разрешил сыну идти дорогой Стража. Но его задачей было исполнять то, что записано на детских ладонях.

Первая капля крови побежала по трубке из драконьего стекла. «Всего десять», – попытался подбодрить Ашера брат Аменти, который подкручивал капельницу, он обещал приходить с проверкой каждый час. «Ты хотел этого. Твоя мечта сбылась», – стиснул зубы Ашер, когда первая капля жидким огнем влилась в кровяное русло. Мало было хотеть, предстояло еще выдержать пытку. «Десять, всего десять», – звенело в уплывающем сознании. Целых десять? Как он выдержит десять, если ему так тяжело дается даже одна капля?

К рассвету следующего дня в общей спальне не все мальчики, отобранные на проверке, подняли головы от подушек. Двое умерли. Их почерневшие, обугленные тела накрыли свежими простынями. Трое сошли с ума. Этих бормочущих несчастных братья Аменти увели к себе – иногда удавалось вернуть мальчишкам рассудок. И только семеро остались в живых и телом, и духом. Всем вливали разные виды и дозы крови лилу, в разной концентрации. Кому-то полагалась всего одна слабая, едва заметная капля, кому-то – пять густых, почти черных. И только Ашеру полагалось десять. Потому что, если у тебя на ладонях стоит знак Первого Стража, ты должен выдержать намного больше, чем все остальные.

Каждый год до самого совершеннолетия продолжалась процедура. Количество крови лилу братья Аменти увеличивали постепенно. Многие мальчики не выдерживали. Их оставалось все меньше. Ашер так и не привык к этим вливаниям, к ним невозможно было привыкнуть. Это были его круги ада, полные огня и острых крючьев. Зато после совершеннолетия его взялся учить сам дон Асад.

* * *

Впервые Ашер засомневался в себе. Завет с лилу – это не шутка, не дружеская беседа под звездами. Грубой силой демона не одолеть. Ты можешь победить его в поединке, но, если он по доброй воле не склонит перед тобой головы, признавая твое превосходство, все усилия напрасны. У лилу нет страха смерти, они не боятся боли, но чувствительны к людским страданиям или к проявлению человеческой силы духа. Но никогда нельзя знать наверняка, что поразит лилу до такой степени, что он склонится перед тобой. Это может быть великое удивление, смущение или жажда обладания тем, что есть у тебя, а у лилу нет. С каждой попыткой твоя задача усложняется. Поэтому чаще всего у тебя есть только один шанс, чтобы заключить Завет с лилу.

Неискушенные лилу шли на кровь, как на сахар. Их легко было заманить в ловушку. Более развитые умели сдерживать голод. С ними приходилось взвешивать каждое слово, обдумывать каждый жест. Лилу были мастера расшифровки символов и видели тайные знаки даже в простых вещах. Разозлившись, они могли связать тебя заклятием или наложить магическую печать.

Среди Гильяно далеко не каждый взялся бы приручать демона. Вступая в поединок с лилу, ты ставишь на карту все, включая душу. Ты либо выиграешь, либо проиграешь. Печален был итог многих прямых поединков. Лилу облачались в людские души, как в мантии.

Хински тревожно, как плюгавая собачонка, поглядывал на Ашера. Он опасался, что его покровитель и меценат вот-вот отдаст концы из-за той жижи, что он вколол себе. Хински останется один на один с демоном и не будет знать толком, что делать. А вдруг демон откажется ему подчиняться? Вырвется из мира ада на свободу? Хински ведь не супергерой комиксов, чтобы спасать Вселенную.

– Могу я произнести заклинание? – раздался писк Хински.

– Произноси, – повелительно кивнул ему Ашер, а сам представил горы и пыльную крутую тропинку, которая вела к воротам монастыря, и мальчишку, который спускался по этой тропинке, наступая босыми ногами на острые камни. В его видение прорвался завывающий голос:

– Я, Роберт Хински, заклинаю тебя, о сильный и страшный демонический Дух, силой Великих и Святых Имен Бога, чтобы немедленно и без задержки ты явился ко мне в приятном облике, без шума и не причиняя мне вреда, чтобы дать ответ на все, о чем я попрошу тебя. Я заклинаю тебя Великим Именем Бога Живого и этими святыми именами: EL ELOHIM ELOHO ELOHIM SEBAOTH ELION EIECH ADIER EIECH ADONAY JAH SADAY TETRAGRAMMATON SADAY AGIOS OTHEOS ISCHIROS ATHANATOS AGLA, – каждое имя Хински выкрикивал на пределе голосовых связок. Он таращил глаза в сгущавшиеся летние сумерки, боясь пропустить появление демона. – Amen, – прошептал он последнее слово и замер в ожидании.

Ничего не произошло. Вечерний ветер остужал разгоряченные щеки. Шелестели оливы. Заходящее солнце золотило листья. Хински в центре круга с кинжалом, прижатым к груди, начал нервничать, переминаться с ноги на ногу, оглядываться на Ашера. Но тот оставался невозмутимым. Иногда лилу требуется больше времени, чтобы явиться на зов.

Из темноты к ним шагнул бродяга. Оборванец в холщовых штанах и линялой футболке. Хински не поверил своим глазам. Скорее он согласился бы на чудовищное совпадение – наверное, этот мальчишка слонялся вокруг виллы и случайно вышел к ним в самый напряженный момент. Но Ашер внимательно разглядывал пришельца. Был тот худ, бос, голова выбрита, руки пусты. Он смотрел себе под ноги и не поднимал глаз.

Хински разочарованно присвистнул. Вместо обещанного демона перед ним стоял человеческий заморыш. Какой-то бедный студент или автостопщик. Доктор даже хотел сделать шаг из магического защитного круга, но его смутило поведение Ашера. Тот, казалось нимало не разочарованный тем, что обряд не удался, рассматривал мальчишку и чего-то ждал.

Ян еще не пришел в себя после перемещения. Он спускался по горной тропе, когда вдруг почувствовал, что какая-то сила тянет его прочь. В голове зазвучал повелительный голос: «Приходи. У меня есть жертва для тебя». Этот голос говорил на древнем языке, которого Ян не знал и никогда не слышал, но он понял все слова и не смог им противиться. Он сориентировался по солнцу и сделал шаг.

Оказался Ян в оливковой роще. Голова кружилась, перед глазами все плыло, чтобы сфокусировать изображение, он уставился на босые пальцы ног. Он чувствовал – перед ним стоят двое. Один – тот самый, чей голос позвал его. А второй – обещанная жертва? Яну не хотелось так думать. Но жертва была ему необходима, и это он тоже откуда-то знал. Он почувствовал запах крови. И бросил короткий взгляд на того, у кого выступила кровь. Несколько капель оставили красную подсыхающую дорожку на шее Хински, на ране запеклась кровавая корочка. Ян даже ощутил солоноватый привкус на языке. Такой желанный привкус. Как же ему его не хватало!

Взгляд лилу подобен молнии. Хински отшатнулся, ему показалось, что ему в лицо направили мощный прожектор. Ашер был доволен, что ему не пришлось приказывать лилу поднять голову. Злить зверя раньше времени не входило в его планы. Могущество лилу можно определить по интенсивности свечения его глаз. У лилу-ребенка глаза почти человеческие, голубые, у подростка – сапфировые, едва мерцают, у взрослого – полыхают яростным синим пламенем, которое иногда переходит в черноту. И тогда их глаза становятся похожи на агаты.

Глаза лилу говорили о том, что он уже вошел во взрослый возраст. Значит, справиться с ним будет сложнее. И это был не обычный демон, он слишком хорошо сросся с человеческим обличьем. Так могли поступать лишь особи очень высокого ранга. Низшие использовали личины животных – из них получались чудовища с когтями, рогами и хвостом. Самые слабые и вовсе были лишены физической формы, они были способны на полтергейст или внезапный порыв ветра. На этом их силы заканчивались.

Обычно сущность лилу плохо приспосабливалась к человеческому телу, поэтому у них часто проступали физические недостатки. Они были уродами, калеками, горбунами, высохшими стариками с юными глазами и сверхвозможностями. Но этот лилу внешне был подобен обычному человеку. Он рос среди людей, его воспитывали как человека. Чтобы развить в себе такой талант приспособления к физической форме, он должен был многое испытать, прежде чем воплотился на Земле. Конечно, по Закону, родившись здесь, он забыл о своем прошлом. Но забвение действует на лилу слабее, чем на человеческую душу. Кто знает, может, однажды он вспомнит, кто он и откуда.

Ашер не торопился. Чтобы справиться с лилу, нужно его понять, а на это требуется время. Хински упал в центре круга на колени, забормотал какие-то заклинания. Ашер расслышал только: «Подари мне вечную молодость… Раскрой все тайны Вселенной…»

Но лилу не спешил исполнить просьбы безумного доктора. Он освоился с обстановкой и обратил свой взор на Ашера. И здесь главное было выдержать его взгляд. Ашера затопила волна света. Свет обжигал, пульсировал синими вспышками. Казалось, вот-вот прожжет сетчатку. Но Ашер даже не моргнул.

У Яна снова все поплыло перед глазами: искривлялись стволы деревьев, размывалась картинка, плыли корабли, вздымая над волнами драконьи морды, плыли гигантские рыбы, выходили на берег, сбрасывали кожу и становились людьми. Из обожженных кирпичей складывали высокие башни, светящиеся шары носились в воздухе, цвели сады. Каждый мужчина, который чего-то стоил, был воином. Битвы шли непрерывно. Люди проливали кровь, а под вечер рекой лилось самодельное кислое пиво. Они говорили на странном языке, гортанном и отрывистом, иногда шипели, как змеи. Ян не знал этого языка, но смысл слов был ясен ему. Это был прекрасный многозначный язык. Каждая фраза, сказанная на нем, звучала как поэма.

Всплыло диковинное слово «УР.УШ.ДА.УР», обозначавшее шумерский обряд замены души. Людям не хватало времени жизни физического тела. Они хотели продлить существование. Боялись утратить накопленные знания, снова стать беспомощными, бессловесными младенцами, которым нужно начинать путь сначала. Причем у некоторых людей, самых сильных и самых величественных, была особая миссия на Земле, чтобы выполнять ее с честью, им нужно было жить долго и помнить все, чему они научились, что видели и что узнали.

Души стариков переселяли в тела подростков. Выбирали мальчиков не старше четырнадцати лет, девочек не старше шестнадцати. Полгода их подготавливали в строжайших условиях. Морили голодом, держали взаперти, били, лишали сна, обливали холодной водой. Расшатывали их душу, чтобы жрец мог с легкостью ее вынуть. В теле стариков душа и так едва держалась, а в молодых телах пускала крепкие корни. Ни одного корешка души прежнего хозяина не должно было остаться в юных телах, иначе переселенные души начинали гнить, а итог был страшен. Душа распадалась на части в живом, здоровом теле. Тогда человека преследовали сильнейшая боль, безумие, увечья и адские муки, при этом у него не было ни малейшей возможности умереть. Тело превращалось в тюрьму, оно становилось неуязвимым к любым воздействиям. Обезумев от страданий, «переселенцы» топились в реках, бросались вниз с башен, но выживали, а переломы и раны лишь увеличивали их мучения. И так до тех пор, пока последний лоскут души не распадался на атомы. К этому моменту от тела оставался скрюченный скелет, обтянутый изъязвленной кожей.

Детскую душу рассекали на тысячи кусков жертвенным ножом и приносили в дар богам. Но даже если все корни души были удалены и жрец переселял душу в пустое тело, операция далеко не всегда проходила гладко. Из десяти случаев «пересадки» успешными были от силы два. Бывало, что душа с трудом приживалась в теле или вылетала из него, не успев поселиться. Случалось, что юные тела начинали очень быстро стареть и требовался новый донор. Жрецы, у которых операции проходили успешно, запрашивали непомерные пожертвования для своих храмов. И все равно к ним записывались в очередь, богатые и знатные не хотели умирать.

Те, кто нес на Земле особое бремя, не могли положиться на жрецов – слишком велик был процент неудач. И тогда они стали заключать контракты с демонами. Лилу переселяли душу в тело нерожденного ребенка или помогали самым сильным и отважным воинам пройти сквозь Бронзовый дворец и воскреснуть в своем прежнем теле, минуя стадию нового рождения.

Все это Ян понял мгновенно. А еще он понял, что перед ним стоит представитель того самого племени, которое владело особой тайной. И в обмен на эту тайну заключало контракты с демоническими созданиями. Он бросил взгляд на Хински – и увидел его душу, она переливалась такими сказочными цветами, которых Ян никогда не встречал в природе, но кое-где виднелись темные пятна. Душа будто бы была запутана в теле, тесно переплетена с ним. Взять ее не представлялось возможным. Но все существо Яна потянулось к этой душе. Он желал ее. Он хотел забрать ее.

Ашер угадал его желание:

– Я отдам тебе его.

Без лишних слов он шагнул в круг, за спину Хински. Одной рукой схватил его за волосы, запрокидывая голову несчастной жертвы, а вторую на краткий миг завел за спину и тут же провел по горлу Хински ножом. Лезвие оставило за собой тонкий, безупречный разрез. Ашер дождался первого выплеска крови. Тихий толчок замирающей жизни. Подхватил обмякшее тело. Пальцы свободной от ножа руки, точно острые хирургические инструменты, с хрустом проломили грудину и сомкнулись на сердце, Ашер рванул руку – и живое трепещущее человеческое сердце оказалось у него на ладони. Оно еще дышало, еще не остановился бег внутреннего механизма, отсчитывающего секунды жизни. Ашер сделал шаг из круга.

Ян стоял в растерянности. Сначала он хотел было броситься на помощь жертве, но понял, что не может переступить границу круга, для него прочерченная на земле линия была стеной. Он отпрянул. То, что он увидел, было ему отвратительно, но кровь… Кровь была ему приятна. Ашер бросил сердце на землю к своим ногам:

– Возьми. И ты станешь как мы, познав добро и зло.

Ян то ли вздохнул, то ли всхлипнул – знаний о добре и зле ему определенно не хватало. Вот как, оказывается, можно их получить. В сердце человеческом скрыт источник волшебной силы. Все его несчастья мигом испарятся, если он будет отличать правое от левого, добро от зла.

– Поклонись мне, и его душа станет твоей, – произнес Ашер вторую часть формулы господства и подчинения.

Ян видел, как от тела к сердцу протянулись тонкие радужные нити. Нож освободил душу от телесных пут, она медленно фантомом отделялась от тела, но все еще была привязана к сердцу.

Не зная, что делать и как ему быть, Ян шагнул к сердцу, рука сама потянулась к едва дышащей плоти. И тут он понял, что ему придется склониться, чтобы поднять его. Ян замер, обдумывая положение, связь души с сердцем истончалась. Еще чуть-чуть – и она прервется. Все существо Яна кричало о том, что он не должен отпускать душу, это подарок, он должен завладеть ею. Зачем она нужна, он толком не понимал. Но знал лишь то, что хочет ее, хочет, как капризный ребенок – дорогую игрушку в витрине магазина.

Яну вдруг стало очевидным, что ему не стоит склоняться перед этим человеком. В этом случае он получит душу, но потеряет себя. Он выпрямился и отступил назад, продолжая пожирать сердце глазами. Оно потемнело, радужные нити обрывались, как струны музыкального инструмента, они лопались с прощальным стоном. Последняя связь прервалась – и душа растаяла в воздухе, как тает солнечный свет.

Ашер с любопытством наблюдал за лилу. Нет, он не жалел, что тот не поддался соблазну. Скорее, Гильяно был даже горд – ему попался достойный противник, который сумел преодолеть невероятной силы искушение.

– Как твое имя? – спросил он у лилу.

И тот растерялся, не ожидал, что запоздалый ритуал знакомства все же свершится. Он морщил лоб, будто воспоминал, как же его зовут. На самом же деле раздумывал, может ли он назвать свое имя этому страшному незнакомцу или и здесь кроется подвох. Наконец, собрался с духом:

– Ян.

– Ян, – повторил Ашер, – «Бог даровал». Хорошее имя. Особенно для лилу.

«Лилу?» – Ян напрягся. Почему-то в этом слове звучало оскорбление. Этот мужчина назвал его лилу.

– Выходит, ты еще не ел сердец и не пробовал человеческой крови? И никто не давал тебе осколка человеческой души. О том, что такое целая душа, ты не знаешь и подавно. А уж о том, чтобы забрать у человека душу, у тебя даже мысли не возникает. Или однажды ты попытался, но не довел дело до конца?

Ян вспомнил расширенные от ужаса глаза Элен, ее жестокие слова, предсмертный лепет брата.

– Я не чудовище!

– Конечно, нет, – согласился с ним Ашер. – Ты видишь мир в оттенках пепла и даже не догадываешься, что он цветной. Ты замечаешь только несчастья и совсем не знаешь радости. Среди людей ты вечно будешь изгоем, потому что ты не человек. Но есть на Земле Дом, где тебя ждут, где тебе будут рады.

Свежая кровь лилу все сильнее действовала на Ашера. Детям инъекции в Доме Гильяно всегда делали ночью, их укладывали в постели в комнате без окон, гасили свечи, чтобы темнота милостиво скрыла от них метаморфозы окружающего мира. Ведь дети могли поверить в измененную реальность – и больше никогда не вернуться к себе прежним. Но совершеннолетние были лишены этой поблажки. И сейчас Ашер почувствовал, как накатывает давно забытое чувство страха, смешанное с отвращением. Тот ужас, который он умел вызывать у людей, обратился против него. Мир потерял цвет и форму. Оливковые деревья обернулись картонными декорациями, вместо ветвей развевалось драное мочало. Закатное солнце превратилось в черный плоский диск с отвратительно острым краем. И край этот резал по глазам. От жгучей боли выступили слезы. Но Ашер не позволил себе потерять контроль ни на мгновение.

– Ты такой же, как и я, – медленно проговорил Ян, разглядывая его. – Ты позвал – я пришел. Это был зов крови. Одной крови. Нашей крови. Но сейчас я вижу, что ты не похож на меня. Как это возможно?

Ашер бы ответил ему, но зубы сомкнулись крошащимся мрамором, челюсть была как каменная. Горло распухло и заледенело, он не мог выдавить ни звука.

– Ты назвал меня лилу. И сказал, что я не человек. Почему я должен тебе верить? – Ян пристально вглядывался в искажающееся от боли лицо Ашера. И вдруг он понял: – Ты мой отец.

– У лилу нет ни отца, ни матери, – прохрипел Ашер. Не мог вынести, чтобы какой-то демон называл его своим отцом. – Ты родился от земной женщины. Но она тебе никто, а ты ей враг.

Рука сжимала нож. Пока нож в твоей руке, все будет в порядке. Ты не можешь проиграть. Главное, не потерять сознание. Скоро все закончится. Кровь Гильяно одержит верх над ничтожной дозой крови лилу. Так было всегда. Гильяно – победители. Давным-давно они победили в последней битве, с тех пор их кровь сильнее жидкого огня лилу, она гасит огонь.

Раскаленные угли шипят, как змеи, когда плеснешь на них ковш ледяной воды из сердцевины колодца. Как же глубок этот колодец. Как стремительно ты опускаешься в него, в бетонную яму. Шершавые стены вырастают вокруг тебя, а наверху – запрокинь голову, если не боишься, что переломится шея, – в белом круге танцует голова ненавистного лилу, украшенная сапфирами – знаками высочайшей небесной милости. Не закрывай глаза. Только не закрывай глаза!

«Сейчас, сейчас», – внутренний хронометр отсчитывал минуты. Еще одна. Держись. Особо зловредная кровь. В Доме тебе такой не попадалось. Нагулял лилу яду на свободе. Напитался, как губка, вселенским злом.

Облегчение пришло внезапно. По телу разлилась прохлада. Боль отпустила, солнце и земная ось встали на свои места. Ашер уже хотел торжествующе усмехнуться. Погасив кровь лилу, он мог и дальше приказывать ему. Теперь лилу не посмеет ослушаться приказа. Ашер найдет новую жертву и заставит демона принять кровь вместе с человеческой душой. Ведь душа, по большей части, растворена в крови. А дальше… Ашер знает наверняка: эффект обладания душой недолог, но так силен, что лилу попросит лакомства вновь. Связанный кровью, он не сможет забирать души сам, будет ждать, пока хозяин окажет ему милость. И ради крохотного осколка человеческой души лилу сделает для своего владыки все. Придет в Дом Гильяно – и будет служить.

Но что-то пошло не так.

Ян наблюдал, как противник распрямился, как блеснули его темные глаза, которые снова были полны жизни, боль ушла из них. Он вновь был силен, жесток – Ян кожей ощущал его могущество и уже готов был согнуться перед ним в земном поклоне, потому что Повелителю ты кланяешься в ноги, опасаясь его гнева. И вдруг точно огромный палец с неба пригнул голову Ашера к земле. Позвоночник вспучился, обозначив неровный горб. Яну казалось, он слышит, как хрустят кости и с сухим треском, как туго натянутые струны, рвутся сухожилия. Вопль боли и отчаяния прокатился по тосканским холмам.

– Это не я! – в панике закричал Ян. – Я этого не делаю! Что происходит? Как мне вам помочь? – кинулся он к Ашеру, пытаясь отыскать в памяти подходящую мантру из монашеских заклинаний. Но ничего не приходило на ум. От страха и неожиданности он забыл все, что знал.

– УР.УШ.ДА.УР, – беззвучно, одними губами, прошептал Ашер, и нож выпал из его ослабевших пальцев.

Теперь, когда люди забыли шумерские обряды, гниль души подстерегала лишь одно древнее племя – Гильяно. В них наряду с сильной и гордой душой присутствовала крохотная часть лилу – возможность отрицания души. Именно благодаря этой частичке, а также умению находить баланс между двумя противоположными состояниями они были теми, кем были, больше чем людьми, почти богами.

Всегда поступай в согласии со своей душой, не забывай, кто ты есть на самом деле, и ты избежишь УР.УШ.ДА.УР. Этот Закон Ашер всегда выполнял неукоснительно, пока был в Доме, но Внешний мир заставил его измениться и пренебречь правилами.

Он, Ашер, уже давно не Первый Страж. Он не тот, кто может писать на Таблицах МЕ. Он изгнанный, проклятый. Он не имеет права владеть ритуальным ножом. И уж тем более не может использовать его по своему усмотрению. Не имеет права исправлять судьбы людей. Вмешиваться в них. Он нарушил Законы. Он лгал. Он причинил много горя. Под каждым обвинением его душа ежилась, сжималась. И поскольку кровь лилу устанавливала сильную связь между душой и телом, его тело тоже корчилось и уменьшалось в размерах.

– Убей меня! – из последних сил рычал он лилу. – Убей меня! Я и есть пятый! Скорее!

И если в Доме Гильяно, где время почти не двигалось с места, УР.УШ.ДА.УР не мог захватить сразу всей души и медленно, мучительно умирать приходилось годами, то во Внешнем мире, где секунды бежали одна вслед другой, где сердце стучало быстро, делая всего лишь небольшую паузу между ударами, душа загнивала и распадалась за десять вдохов.

Ян поднял с земли нож. Матовая сталь, ни единого блика. Нож, как родной, ложится в руку. Рукоять из красного дерева греет ладонь. Лезвие – соколиное крыло. Произведение искусства. Его сила – продолжение твоей силы.

– Укороченный кхукри, – чуть слышно пробормотал Ян. – Непальский боевой нож. Ими отрубают головы жертвенным буйволам в честь победы над демонами.

Он знал, что делать с ножом. Понял, как только прикоснулся к нему. Но все еще стоял в нерешительности. Слишком большим было то, что вдруг открылось ему. Слишком желанным. Об этом он мечтал. Это он видел во снах. Это предсказывал человек без лица. В его глазах мелькнула молния. Сапфировые глаза, как у Лучших из Лучших Дома Гильяно. И в этих синих глазах – таких редких в темноглазом племени Гильяно – горел огонь непреклонной решимости сделать то, что он считает нужным.

Сил Ашера хватило лишь на последнюю ритуальную формулу, которую он успел прохрипеть сквозь кровавую пену на губах:

– Я – Ашер, есмь Великий, сын Великого. Я – Ашер, есмь Огнь, сын Огня, которому была дана его голова, после того как она была отрезана.

Медленная, тягучая жидкость стекала с ножа. Запах крови одурманивал. Ян смотрел на нож с удивлением. Он не знал, что с ним делать дальше. Он чувствовал, что это оружие непростое, на нем много крови разных людей и есть совсем свежая, недавняя. Что-то было важно сделать сейчас. Что-то очень нужное Яну. То, что помогло бы ему в жизни. Но пришедшее в голову было настолько дико, что он растерялся. А потом, воровато оглянувшись и убедившись, что за ним никто не наблюдает, Ян слизал с ножа каплю крови. И сразу почувствовал, как на него снизошло спокойствие.

Знак «забвение» начисто стер из памяти Яна событие этого вечера. Он не помнил убийства, зато он помнил девушку.

* * *

Откуда взялся ее образ? Ян не мог сказать. Но точно знал, что не встречал ее наяву. Он прошел по вилле, заглянул в каждую комнату – и долго стоял в одной из спален. Ян был уверен, что она спала в этой постели, смотрелась в это зеркало, открывала эти ставни.

В зеркале он ловил призрак ее силуэта. Он повторял ее движения. Встряхивал головой, будто у него были длинные волосы. Мог сказать, во что она одевалась, хоть в шкафах не осталось ни одного ее платья, ни одной вещи.

В столовой Ян сел на стул, на котором сидела она. Поставил локти на стол. Она клала подбородок на сцепленные пальцы и пристально вглядывалась в собеседника. Иногда подпирала левую щеку рукой, но тут же вспоминала, что так выглядит некрасивой. Она часто грустила и плакала. Но плакала без слез, рыдания стояли внутри, она глотала их, как колючие рыбьи кости, когда велят есть быстро, торопят, стучат по спине, по столу… Вокруг нее, маленькой девочки со светлой косой с вплетенной голубой лентой, женщины в белых халатах. Это больница? Она больна, поэтому так несчастна?

Когда она засыпает, то обнимает себя за плечи, потому что очень одинока и некому обнять ее. Когда болеет, в жару, в бреду она зовет маму. А потом стыдится своей слабости, ведь мамы у нее нет, она привыкла жить без нее.

Яну были знакомы одиночество и тоска по матери в больничных стенах, поэтому он очень хорошо понимал эту девушку. Он хотел бы обнять ее, защитить от холодного враждебного мира, но не знал, где ее искать.

Ян боялся дышать, чтобы не спугнуть чужие воспоминания. Он видел серые шершавые стены крепости, ров с водой, мост на могучих столбах. Дерево у стены ярким, красным пятном раскинуло осенние листья. Она бежала сюда, когда ей было невыносимо, ее гнал и толкал в спину ветер, волосы разлетались по плечам. Она гладила камни руками, ощупывала их, узнавала, как слепец узнает лица родных людей. Она прижималась острыми худыми лопатками к стене и представляла себя сказочной принцессой в заколдованном замке. А над замком реяли разноцветные флаги, в кольце крепостных стен люди в скроенных под Средневековье одеждах продавали сувениры и всякую ерунду, кто-то тренировался в стрельбе из лука, величественного, как половина луны.

И он понял, что знает эту девушку уже с давних пор. У нее было много лиц и много имен. И когда-то она принадлежала только ему. Но их разлучили, он забыл ее, а теперь вновь вспомнил.

Ян спустился в подвал гостевого дома. Все, к чему он прикасался: стены, перила лестниц, – трескалось, ломалось, старело и гнило на глазах. Ноутбук превратился в оплавленный кусок пластика. Ян ощупывал химическую посуду, совал нос в уцелевшие склянки. Посуда исходила трещинами в его пальцах, крошилась, обрывки драконьей кожи слоились чешуей. Он стряхивал с ладоней стеклянную и фарфоровую пыль.

Ворох обгоревших записей черным облаком взвился в воздух – он задел локтем стопку бумаги на самом краю стола. Бросился ловить распадающиеся пеплом листы, они проскальзывали сквозь растопыренные пальцы, вертелись, как хитрые приманки, взлетали стаей летучих мышей к потолку. Он сел на пол, перебирая уцелевшие обрывки и абсолютно ничего не понимая в цепочках формул, которые едва мог разглядеть.

Голова гудела, как колокол, в который обезумевший звонарь долбил без устали. Ян пытался унять гул, сжав виски руками. Но лишь усиливал давление. Перед глазами плясали черные черти с красными хвостами. Перед его взором маршировали взводы людей. Они шли, они поднимались по ступеням, проходили под колоннаду. Они были испуганы, но держались единым строем, точно неведомая сила вела их вперед.

А люди все шли и шли… Они не молчали, они говорили, вскрикивали, заклинали. Они просили, умоляли. Они шептали и угрожали. Они становились на колени, они пели, о, как вдохновенно они пели! Они ждали помощи, они верили. Но он не мог помочь им. Ян готов был подойти к каждому из них и объяснить, почему он не в состоянии это сделать, но они не слышали его.

Голоса – обычные слуховые галлюцинации при шизофрении. И как ему, ребенку, было объяснить врачам, что у каждого голоса есть лицо, что голоса не просто звучат в его голове, они теснят его в нем же самом. Они заполняют его, и он вдруг оказывается и внутри себя, и снаружи. Они обступают его, а он в одно и то же время находится в гуще толпы и наблюдает свалку со стороны. Если бы он и смог объяснить, что сделали бы врачи? Давали бы ему те же таблетки, ему был бы предписан тот же режим и поставлен тот же диагноз.

И он никогда бы не смог убедительно объяснить им, что не был в полном смысле человеком. Он был дворцом. Он рос и простирался, его кости были его колоннами. Он стоял, он тянулся к небу, и на его голове-кровле, как шлем, сверкали бронзовые пластины. Дворец желаний. Дворец, в который люди приносили свои беды и просьбы. Им больше некуда было идти. Дворец – последнее прибежище смертных. Они шли к его ступеням, бродили по его комнатам. Но Ян не желал их видеть и слышать, ощущать их он не желал. Они были его проклятием. Тысячи комнат были его проклятием. Миллиарды просьб были его проклятием. Он сам был своим проклятием. И был создан себе на погибель.

Каждый больной в лечебнице считал себя богом или пророком, супергероем или волшебником, сверхчеловеком или императором Вселенной. Но врачам некогда было отсортировывать истинных героев от лжегероев. Для скорости и простоты дела они договорились считать, что героев не существует. А если ты отрицаешь явление, то в твоей системе ценностей и в твоей картине мира оно просто не появляется.

Исполины, великаны… придушенные смирительными рубашками, скованные ремнями, обитатели лечебницы были лишены своего величия, сила уходила из их рук, а революционные планы становились безжизненными камнями в умах. Плененные принцы, короли в изгнании, они были лишены своих земель, своих покоев, трона, могущества. Им не суждено было вернуться в цветущий сад психоза, даже за стенами лечебницы их ждала лишь пустыня разочарования. Выжженная пустыня былых идей. Без эмоций, без страсти, без красоты, без совершенства и гармонии. Пустыня, которую не возродить. Мертвая идея. Долина призраков.

Ян чувствовал, как Бронзовый дворец прорастает сквозь него, строится из его клеток, его крови, грозди сосудов украшают карнизы. И не тысяча шестьсот колонн держат своды дворца, а кости Яна стоят на месте колонн. И не бронзовые листы покрывают кровлю, а кожа Яна натянута на стропила.

– А есть в твоем дворце двери? – спросила Дина.

Ян сначала не понял, о чем она говорит:

– Что?

– Двери. Между комнатами в твоем дворце есть двери?

Вспомнить было несложно:

– Нет. Дверей нет.

– А знаешь, почему? – отвлекся от игровых карточек Дан (он вытряхнул их из коробки и раскладывал по клеткам игрового поля). В этой игре, становясь на клетку, нужно было взять карточку и зачитать поучительный стишок. – Потому что двери – это книги, которые ты прочел. Приобретенный опыт. Чужой взгляд. Иной мир. Тебе никогда не приходило в голову, что обложка настоящей бумажной книги похожа на дверь. Ты открываешь ее – и оказываешься в другом месте: там другие дома, другие комнаты и люди – тоже другие. Ты не прочел ни одной книги, поэтому в твоем дворце нет дверей. И комнаты этого дворца ничем не отделены, они перетекают из первой во вторую, из второй в третью…

– Что это за дворец? Вы тоже его постоянно видите? – спрашивал Ян у близнецов. Дан не любил вопросов и не давал прямых ответов. Дина же пыталась объяснить ему:

– Ты сам его создаешь.

– И ты в нем правишь, – подхватил Дан.

– Даже так: дворец – это ты сам, – уточнила Дина.

– Зачем менять роль правителя на роль плебея? – вопрошал Дан. – Тебя ничто не держит. Ты можешь управлять всеми, кого ты видишь.

– Но зачем мне это нужно? – недоумевал Ян. – Они ведь не настоящие. Они – плод моего воображения. Они исчезнут, стоит мне проснуться.

– Но ты не просыпаешься, – возразил Дан. – К тому же не они, а ты – плод их воображения. Каждый видит в тебе разное. Для одних ты мессия, для других – великий учитель, еще для кого-то – хранитель кольца, волшебник, паломник в страну Востока, парфюмер, призрак из кошмара. Они сами наделяют тебя тем, что для них желанно, страшно или отвратительно. И ты можешь весь мир превратить в Бронзовый дворец.

– А что будет с людьми, которые окажутся в нем?

Дан беспечно махнул рукой:

– Они даже не поймут, что с ними происходит. В человеке всегда есть изъян, что-то, не дающее ему спокойно жить. Ты можешь вытащить это на поверхность. Человек забудет обо всем и будет сосредоточен только на этой своей «занозе». Ну, твой ход, Ян!

Ян Каминский старался не верить близнецам и не следовать их советам. Они не нравились ему. Он чувствовал дразнящее дыхание угрозы, исходящее от Дана. Будто их битва еще впереди. За участием и милосердием Дины тоже скрывалось что-то… Он и сам не мог понять, что именно. Но ее дружелюбие было напускным, Ян это чувствовал. Он никогда не замечал, кто из них троих выигрывал в той детской игре. Просто потому, что игра была всего лишь предлогом, чтобы заставить его, Яна, сидеть к ним лицом.

И все же в больнице в те редкие дни, когда его отпускала головная боль и не корчил приступ, он пытался читать. Великий Гэтсби и пантеон характеров Достоевского, шахматист Цвейга с расщепленным разумом, чудовище доктора Франкенштейна, сильные люди Хемингуэя, голова профессора Доуэля, страшилки Эдгара По: ворон и колокол, маска красной смерти, Анабелл Ли (как будто пациентам было мало своих кошмаров)… Он перечитал все, что можно было найти в больничной библиотеке.

Чтение давалась ему с трудом. Он медленно разбирал то, что написано на странице. Буквы плясали и не хотели объединяться в слова. Вместо написанного в его сознании возникал какой-то другой текст, и Ян не мог понять, откуда он берется. Если бы он был внимательнее, то понял бы, что ему доступно то, о чем читатель может лишь мечтать: Ян мог «читать» мысли автора.

Он удивлялся, насколько человеческий разум изобретателен в выдумке. Как людям нравится создавать злодеев и героев, дирижировать вечной битвой добра и зла. Они складывают образы в слова, как в сундуки, и думают, что творят новый мир. А на самом деле повторяют мир старый. Прописывают свою судьбу, которая давно запечатлена у них на ладонях.

Глава 13. Ночь Фортуны

С пляжа Хиккадувы они вернулись к позднему обеду. Ада вздрогнула от неожиданности – жуткий крик разгневанного существа, рык льва раздался сверху, с верхнего этажа башни дона Гильяно:

– Ян!

Антонио тут же наябедничал, задрав голову:

– Он остался на пляже. Медитации какие-то на закате. Совсем очумели буддисты-ботаники. А вот с Адой где-то весь день гулял.

Дубовая дверь наверху захлопнулась с таким треском, что Ада вжала голову в плечи – вот-вот посыплются потолочные балки.

За столом дон Гильяно указал Аде место рядом с собой. Она повиновалась. Антонио Аменти был указан стул по другую руку. Тот со смиренной почтительностью сел, руки сложил на коленях, даже не прикоснулся к салфетке. Мол, бейте меня, казните, рубите пальцы. Но что-то хитрое, бесовское притаилось в его позе.

– Куда вы отлучались? В деревню? – спросил дон Гильяно у Ады. Антонио вскинул голову. Глаза Аменти так и сверлили: соври или умри. И Ада знала, как врать так, чтобы говорить одну лишь правду:

– Ян знакомил меня с местной кухней. Мы дошли до главной дороги. И ели блинчики «ротти» в кафе. По мне так это ужасная забегаловка. Но блинчики были вкусными.

Дон Гильяно смотрел на нее своим особым взглядом: его не выдерживали лжецы и клятвопреступники. Они начинали плакать, как дети, и сознавались во всем. Но Ада отвечала ему ясными глазами, ни одна морщинка не пролегла у нее между бровей. Она смотрела на него, как сама невинность, хоть он доподлинно знал, что она лжет.

– О чем вы говорили?

– О литературе. Кажется, вы, дон Гильяно, дали ему рассказы Сэлинджера из своей библиотеки? Об американской классике мы и говорили.

Дон Гильяно дернул за угол свою салфетку так, что она хлопнула, как парус.

После обеда в Мужской гостиной Антонио и Андре чествовали как великих героев, которые не побоялись нарушить правила Дома. Анжелин снисходительно улыбалась, девчонки смотрели на нее и Аду с восторгом, но открыто высказать свое восхищение не решались.

– Почему же нас не наказали? – спросила Ада у Антонио, когда тот освободился от восторженных поклонников.

– А! – закричал победно Антонио. – Хочешь, чтобы тебя наказали? Давай я тебя накажу. Я, знаешь ли, мастер по порке! Есть отличные позлащенные розги! Почти новые, XVII столетия, королевских особ ими секли, между прочим. Вступишь в королевский клуб. Есть ремень с шипами и клепками. Могу и на цепях подвесить, если надо. Отличные цепи у дона Гильяно в подвале завалялись. А еще есть испанские сапоги, и дыба там стоит не при делах – уже два века. О кандалах и колодках я вообще молчу – там их столько, как в модном магазине, – только размер подбирай.

Ада терпеливо выслушала его тираду, понимая, что без ерничанья Аменти не будет собой. Выдав весь запас скабрезностей про пытки и садомазохизм, Антонио стал серьезен:

– Если честно, то все дело в количестве нарушителей. Думаешь, для чего я тебя пригласил? Запал на тебя? Нет. Просто по случайности ты оказалась в гостиной в то время, когда мы собирались сбежать. Если бы мы пошли вчетвером, то схлопотали бы (конечно, в Ночь Фортуны никто на дыбе тебя не вздернет, в другое время – запросто, ну-ну, шучу), а так нас было пятеро. Священное число в Доме Гильяно. Что-то вроде Божественного провидения. Впятером можно много дел натворить – и выйти сухими из воды. И смотри еще, какая фигня… – Антонио присел и на полу, усыпанном пеплом, пальцем начертил четырехугольник. – У четверых из нас имена начинаются на «А», мы образовываем собой квадрат с точками-вершинами, а пятый, который отличается от нас, – это точка в центре квадрата. Старинный алхимический символ. Для тебя это, понятно, козья береста или как?

– Филькина грамота, – подсказала Ада русскую идиому, которую, похоже, в свою интернациональную речь только что попытался ввернуть Тони. – Или «китайская грамота». Важен смысловой оттенок. А может, ты хочешь сказать: «как баран на новые ворота»? – Чтобы понять речь Антонио, нужно было быть полиглотом, потому что он на бешеной скорости сыпал итальянским вперемешку с английским, старофранцузским, русскими идиомами, пословицами и поговорками, даже японские словечки проскакивали. Но Ада его прекрасно понимала.

Позже она его спросила, откуда у него такая любовь к старофранцузским глаголам, почему он не пользуется современными эквивалентами, они проще и спрягаются по правилам, а эти – сплошные исключения. И Антонио ответил: «Ты ведь не поверишь, что я в средневековой Франции жил? Был уважаемым человеком, монахом? Нет? Так я и думал. Тогда держи другую сказочку: долгое время вел дела в Квебеке, последнем оплоте настоящего французского языка, где сохраняют прежние обороты и глаголы, если говоришь иначе – не то что ни одного процесса не выиграешь, даже экзамен на адвокатскую лицензию не сдашь. Да что там! Элементарных вещей не поймешь – что тебе в кафе говорят».

– Филькина грамота, – с особым удовольствием повторил Антонио, похоже, лингвистические упражнения для него были чем-то вроде десерта. – Сам Бог тебя к нам послал. Зажать бы тебя в углу и взять пару уроков русского разговорного. Такой динамичный язык, я за ним не поспеваю. Так вот, квартернер: четыре линии образуют четыре прямых угла; далее смотри седьмую теорему Джона Ди из его учебника «Иероглифическая монада»: четыре угла – четыре стихии. И если из центральной точки провести к углам прямые линии, то как раз мы эти стихии и обозначим. – И нарисовал в квадрате четыре луча. – Нужно ли тебе объяснять, что мы отметили две линии – женскую и мужскую? В компании было двое мужчин и две женщины.

Ада всматривалась в рисунок. Простой вроде. Обычный квадрат. Ничего сложного. Но удивительны были те взаимосвязи, которые отметил Антонио. Неужели, прежде чем пригласить Аду сбежать из Дома, он все прокрутил в голове и сделал какой-то вывод? Но какой?

– А смысл в чем? – шепотом спросила она.

– Смысл! – поднялся с пола Антонио. – Смысл ей подавай. Он есть. Если что-то идет не так, это означает, что природные стихии находятся далеко от своего изначального местоположения, они рассинхронизированы, первоначальная гармония утрачена. Экспериментальным путем доказано, что при таком раскладе, – носком туфли он снова показал на квадрат, – по этим линиям можно вернуть все четыре стихии на свои места. И что бы ни случилось внутри этого квадрата – все правильно. Потому что в данном случае в действие вступают космические законы, а не только Законы Гильяно, которые хоть и весомы, но, как ни крути, вселенскими их не назовешь. Ну а дальше… Ай, не буду тебе голову забивать, – отвернулся он с намерением уйти.

– А есть еще что-то дальше? – удивилась Ада.

– А как же! – крайне довольный сам собой, вернулся Антонио и снова присел над рисунком. – Две пересекающиеся под прямым углом линии – это что? Крест. А если взять циркуль и провести через верхушки квадрата круг? Это будет солнечный круг со вписанными четырьмя стихиями, магическим центром, тернером, «крестом», который поддерживает Солнце – круг и Луну – полукруг. В общем, тут можно вписать еще несколько важных планет Солнечной системы, пару зодиакальных знаков. Весь наш микрокосм, – увлеченно продолжал чертить Антонио по сигарному пеплу. – Вот заразы, Служители, отлынивают и ни фига не убирают. Что теперь перед нами? Источник зарождения новой жизни. Солнце – отец, Луна – мать. Снова прослеживаются мужская и женская линии, ну и… тут еще несколько магических формул следует, они не секретные, просто не буду их писать, чтобы тебя не путать, в общем, в результате они дают новую душу.

– Новую душу? – переспросила Ада. Она стояла, согнувшись над рисунком Антонио, чтобы ничего не пропустить из его молниеносных комментариев. И вдруг резко выпрямилась. Дом Виджая, комната («Четырехугольник, между прочим», – отметила для себя Ада), мужская линия, женская. Умирающая девочка. И странные слова Яна о том, что он забрал ее душу. – А где же она? Новая душа?

– Она должна воплотиться в новом теле. Его создание я тебе тоже нарисовать могу. – Ада приготовилась к новой трансформации картинки, но Антонио подошвой стер начерченное. – Но, думаю, ты и без меня знаешь, как создаются новые тела. Для этого сакрального действа, конечно, тоже надо взять мужскую линию, женскую, сделать так, чтобы они пересеклись в одной точке. Это уже крест. Нам нужно добавить энное количество фрикций, – с серьезным видом продолжал Антонио. – Зависит от возможностей мускулатуры мужских ягодичных мышц, а именно задницы, а также глубины влагалища женщины или, выражаясь по-простому…

Но по-простому Ада выразиться Антонио не дала:

– Так ты все это время прикалывался надо мной? Какие-то иероглифы приплел, квадраты, кресты, леди Ди или Джон Ди…

– Ну, Джон Ди, положим, существовал, – запротестовал Антонио. – Умный был мужик. Не до всего, конечно, докопался. Но книжка его ценная. Получена в результате мистического откровения. Только так появляются стоящие книжки. Всеми остальными можно подтереться. Поиздевался над тобой немного. Что ж, запрещено? Эк ты рот раскрыла! Хоть ложкой тебе ерунду вливай. Ведь не понимаешь же ни черта, проверить не можешь, так зачем слушаешь? Зачем веришь? А вообще, алхимия – это великое искусство, его знаешь как в классах Гильяно в голову вбивают: зубрежкой и тростью! Основа основ. До сих пор эти знаки дьявольские перед глазами стоят, как будто вчера только из класса, – Антонио аж передернуло. – Захочешь – не забудешь. Ладно, не переживай, – хлопнул он ее по плечу. – Не наказали тебя – радуйся. Кому охота настроение всей семье накануне Ночи Фортуны портить? Глупые вопросы не задавай, а если задаешь, будь готова выслушивать всякую ересь, за которую инквизиция таких умников, как я, на кострах сжигала.

Марк разобиделся на Аду в тот вечер – и не только за то, что она сбежала на пляж с компанией нарушителей во главе с Яном, но и потому, что дон Гильяно удостоил ее великой чести – личного разбирательства, усадил рядом с собой за стол и задавал ей вопросы.

Ту ночь Ада провела в своей спальне на Женской половине, Марк так и не пригласил ее, даже ни разу не взглянул в ее сторону за всю Церемонию. И кого он наказал? В спальне Ада даже и не вспомнила о нем. Лицо Яна стояло перед глазами. Ей было стыдно. Кто она была для Ашера? Случайная любовница. Ашер ей ничего не обещал и так и не узнал, что она полюбила его.

* * *

В канун Ночи Фортуны украшали Дом. Мамочки Гильяно, гордясь своим вкусом, бегали с гирляндами в руках, висели на стремянках, украшали стены и колонны, лестничные перила и потолочные балки; вокруг женщин вертелись дети: подавали шары, звезды, шутов в разноцветных камзолах, саламандр с крохотными коронами на головах, серебряных и золотых змей. Некоторые игрушки, на беглый взгляд Ады – а он ее никогда еще не подводил, – были отделаны драгоценными камнями. Она могла спорить на миллион, которого у нее не было, что сверкающие белые шары украшены бриллиантами, а красные звезды – рубинами, зеленые треугольники – изумрудами, а самые красивые синие кресты – сапфирами. И это были кашмирские сапфиры, их ни с чем не спутаешь, на них будто лежит иней, и синий огонь светит сквозь призрачную дымку.

Бальный зал к Ночи Фортуны всегда убирали розами. Но их срежут только перед закатом, когда аромат цветов наберет силу. Сейчас в зале настраивали инструменты – репетировал оркестр. Среди Гильяно было немало талантливых музыкантов. Всех детей учили играть на музыкальных инструментах. А у некоторых взрослых были поставленные оперные голоса.

Ада не занималась подготовкой к празднику: во-первых, она не принадлежала Дому, а во-вторых, кое-кого искала. Яна она видела за завтраком на террасе. Он прошел мимо, не поздоровался. Бледный, невыспавшийся. Его глаза едва мерцали и походили на темно-синие льдины. Он будто смотрел внутрь себя и ничего не замечал вокруг. Дон Гильяно хмурился, даже Антонио не удавалось его развеселить. Ада хотела подойти к Яну сразу после завтрака. Но ее отвлекли, заговорили, и она упустила момент.

– Где мне найти Яна? – спросила она у Анжелин.

Та пожала плечами:

– Он или в Саду, или с детьми.

В Саду розы, как часовые, цвели, отмечая еще одну Ночь Фортуны Дома Гильяно. Ветерок шепотом гулял по рядам. Розы примиряли людей с жизнью. Самые красивые и наверняка самые счастливые. Если они и чувствуют что-то, то только свою красоту и свой аромат. Если они и видят что-то, то лишь обращенные на них восхищенные взгляды. Если они и знают что-то, то только то, что они прекрасны. Для роз всегда неожиданность, когда их срывают или ломают. «Как? Кто посмел? Ведь я – совершенство», – недоумевает роза. Но цветам в Саду Гильяно повезло больше других. Их не срезают на букеты, не топчут ради баловства. Их жизнь полна. Если их касаются, то нежно. Если вдыхают их аромат, то осторожно. За ними ухаживают, перед ними склоняются. Их любят. «Да, их любят», – подумала Ада. Но многие из них, самые красивые, не доживут сегодня до заката.

Яна не было в Саду. И Ада отправилась туда, куда еще ни разу не ходила, – в классы. Если пройти Мужскую гостиную насквозь, не заходить в столовую, а повернуть и следовать по длинному коридору в крыло первого этажа, как раз туда попадешь. Ада заглянула в первую же открытую дверь.

Высокие парты со скошенными столешницами, за которыми ученики не сидят, а стоят перед учителем. Дети Дома Гильяно всегда стояли перед Учителями, потому что их учили лучшие наставники из рода Гильяно. По домашней традиции обучение велось именно так, считалось, что стоя дети лучше запоминают и при этом учатся почтительности и смирению, ведь в жизни им придется (и не раз!) смиренно стоять перед доном Гильяно.

Ада оглянулась: не подсматривает ли кто? Шмыгнула в класс, прикрыла дверь. В глаза бросилась фреска на дальней стене: два дерева, на одно из них указывает ангел, который прижимает к сердцу три розы: черную, белую и алую. Ей хотелось погрузиться в атмосферу, разобраться в своих чувствах. Казалось, она откуда-то знает это место.

У черной ученической доски Ада взяла шелковый на ощупь кусок мела. Что там Антонио рисовал? Квадрат, четыре линии из одной точки. И круг вокруг. Ада отступила, полюбовалась на свое творчество. Надо быть осторожнее с шутками. В самом деле, глупо думать, что это может что-то значить. А она стояла возле него, как дурочка. Как он говорил? Четыре буквы «А»? У каждой вершины квадрата она, постукивая мелом, начертила по букве «А». И подумала совсем некстати: «А ведь в букве этой заключен треугольник. И что? И что?» – возмущалась она шепотом. Хочешь сбрендить от выдуманной геометрии Аменти? Он ведь нарочно нагородил ереси, чтобы ты раскисла, посчитала его первым мудрецом на подворье. У него язык без костей, он мелет все, что в голову придет. Алхимия – он говорил? И что могут значить буквы «А» в алхимии? Ну, кроме обозначения самого этого слова, конечно… Немного подумав, она записала в столбик: aurum – золото, argentum – серебро. Их стремились добыть алхимики в своих опытах. Что там у них еще было? Ртуть? Argentum vivum. Сера? Sulphur. Правда, есть Sulphur aethereum – небесный огонь. Чушь. Несусветная чушь. Закрылась в классе и упражняется в латыни!

В центральной точке квадрата поставила русскую букву «Я» – Ян. Зачем-то рядом приписала на латинском ROSA и обвела первую букву. Если она отразится в зеркале, то получится «Я». И тут же машинально рука записала: in rosa – увенчанный розами, multā in rosā – на ложе из роз, quum regnat rosa – когда царят розы, in rosā jacere – жить среди вечных наслаждений, sub rosa dictum – сказано под розой (то, что надлежит хранить в тайне). Ада подняла голову – на потолке цвела алая роза в обрамлении венка из трав и полевых цветов.

Одним махом ладонью стерла написанное. Потерла рука об руку, отряхивая их от мела. И поскорее выскочила из класса.

Откуда-то доносились детские голоса, Ада пошла на звук вдоль закрытых дверей. Галдеж усилился, Ада одним глазком заглянула в приоткрытую щель. Парты сдвинуты, дети на полу нанизывают бутоны роз на нитки. Две полные корзины цветов стоят перед ними. Значит, какие-то красавицы уже поплатились своими головами за Ночь Фортуны. А вот и Ян: без пиджака, галстук закинут за спину. Настоящий мальчишка. Что-то мастерит из деревянных перекладин. Рядом девочки в белых платьях – рисуют, лежа на животах.

– Мой ангел лучше!

– Нет мой! Мой улыбается.

– А Шива – злой бог? – спрашивает одна, с задумчиво перекрещенными в воздухе ножками в белых носочках и розовых туфельках.

– Это как посмотреть, – отвечает Ян. – У него много имен. В том числе его называют Шива Разрушитель. Но он не только вечно разрушает Вселенную в своем божественном танце, но и вечно творит ее. А с санскрита его имя переводится как «милостивый», «податель счастья». Разве может такой бог быть злым? Он может быть яростным. Но ярость не злость.

– Посмотри, у меня похоже получилось? – подвинула к нему свой рисунок девочка. – Не помню, сколько ему рук рисовать, и нарисовала побольше. Ведь ему лишняя пара не помешает?

Ян рассмотрел рисунок, кивнул:

– Очень здорово. А еще одна пара рук никому не помешает: ни богу, ни человеку. А вы знаете, как Шива познакомился со своей женой? Мне очень нравится эта легенда. Сначала его жену звали Сати, но ее отец невзлюбил Шиву. Не нравился ему зять, что уж тут поделаешь?! И он не пригласил Шиву на очень важное жертвоприношение. Тогда Сати разгневалась на отца, отреклась от него и испепелила себя огнем. А позже родилась в другой семье под именем Парвати. И уже в новой жизни вновь завоевала любовь Шивы. У них было два сына: бог войны Сканда и бог мудрости Ганеша. Некоторые очевидцы утверждают, что у них была еще и дочь Манаси.

– Ты нам сказки рассказываешь, прямо как дон Гильяно, – восхитилась девочка и тут же прихлопнула рот ладошкой.

– У Шивы пять ролей, прямо как у Дома Гильяно, – вдруг заявил мальчик постарше, который трудился над гирляндой из роз. – Создание, поддержка, растворение, сокрытие и дарование благодати.

«Ого, да у них тут секта!» – подумала Ада и неосторожно скрипнула дверью.

Ян, который сидел спиной к двери, обернулся. И все дети, как по команде, уставились на Аду. Не просто невинное любопытство на детских мордочках, а изумление, даже непонимание. Видимо, взрослые в классы так просто не заходили. Ян поднялся с пола, нашел свой пиджак, отряхнул и, надевая его на ходу, повел Аду в соседнюю комнату. Здесь на стене была иная фреска: человек с множеством мужских и женских лиц – все с разными выражениями. И книгу держал в правой руке.

– Это кто? – спросила, показав на фреску, Ада, а сама подумала: «Может, Шива и есть?»

Ян взглянул мельком:

– Это Данталион – Великий и Могущественный Герцог. Он обучает любого всем искусствам и наукам, ему ведомы мысли мужчин и женщин, и он их может менять по собственному усмотрению.

– Какой-то неприятный герцог, – отметила Ада и замолчала. Молчал и Ян. Не сердитый, не злой – грустный. Тогда она спросила:

– А что ты мастерил там?

– Лестницу Иакова. Вечером увидишь. Грандиозное зрелище.

Она все еще никак не могла собраться с духом:

– Ты любишь детей? – И снова она говорила совсем не то, что хотела сказать.

– Мне жаль их. Они одинаково склонны к добру и к ненависти. Для любого духа дети – привлекательная добыча. Сколько смелости нужно, чтобы прийти в этот мир. Они отважны, но так беззащитны.

– Думаю, они не выбирают, – горько усмехнулась Ада.

– Нет, мы все выбираем. Просто не помним о том, когда выбрали. – Его сапфировый взгляд, точно скальпель, пронзил ее душу, и Ян тут же опустил глаза.

Ада почувствовала себя маленькой растерянной девочкой. Зачем она искала его? Зачем она здесь? Все, что случилось на берегу и в деревне, так хорошо укладывается в геометрическую схему, потому что все было правильно, все так и должно было случиться. Дон Гильяно не наказал их за своеволие, потому что он рассчитывает на нее, Аду. И она, как ни странно, играет здесь одну из главных ролей. «Глупости, – тряхнула она головой, прогоняя навязчивые мысли. – Явные глупости».

Она так прекрасна, эта девочка. Ян смотрел на нее и думал: было ли в самом начале имя у розы? Нарек ее розой Адам или в ней самой уже содержалось имя? А он только вспомнил его или даже нет, не вспомнил: оно вдруг встало перед ним, встало как крепостная стена. И он не смог пройти сквозь стену знания, чтобы назвать розу иначе, так как бы ему хотелось. Отец воздвиг перед ним стену. Из благих побуждений, как всегда поступает Отец наш Небесный, он предписал тебе называть души живых, так реши сам, живая душа эта роза или нет. Имеешь ли ты право назвать ее? Имеешь ли ты право назвать ее иначе? Адам задумался. А роза осталась розой. И никого не спрашивала, как розой быть.

– Ты услышала, – с непонятным удовлетворением произнес Ян. – Я звал тебя.

– Ничего я не слышала. Никто меня не звал, – возразила она. – Просто хочу поговорить.

– Поговорим, – он сделал приглашающий жест в сторону низкого подоконника. Это было единственное место, где можно было с удобством усесться в классе.

Едва Ада сделала шаг к подоконнику, как за ее спиной Ян пробормотал, как в горячке:

– Я люблю тебя. Я тебя не отпущу. Никому не отдам.

Она обернулась резко, подозревая шутку с его стороны:

– Как ты можешь любить меня? Мы пару дней как познакомились. И ты обо мне ничего не знаешь.

– Я все знаю про тебя, – продолжал он, как в трансе. – Знаю, как тебе страшно и одиноко. Знаю, в детстве ты воображала себя принцессой под стенами замка. Знаю, как ты смотрела на Остров мертвых. И то, что тебя предала родная мать. Мы очень похожи, Ада.

– Кто тебе рассказал? Марк?

«Но он и сам этого не знает». И чуть было не произнесла запретное имя: Ашер?

– Он ничего мне не говорил, – с расстановкой отвечал Ян. – Он очень не хотел, чтобы я узнал о тебе. Когда мы стояли с ним в оливковой роще, он закрыл свои мысли от меня. – И Ада с ужасом поняла, что Ян отвечает не на ее вопрос о Марке, а на тот незаданный вслух вопль об Ашере. – Но я сам все понял. Я увидел тебя. И вспомнил, что когда-то давно мы были вместе, пока не появился он.

«Когда мы были вместе? Когда?» – кричал ее разум.

И Ян отвечал на этот безмолвный крик:

– Очень давно. Люди тогда всерьез поклонялись синелицым богам в причудливых храмах.

Этот бред пора было заканчивать, она искала его лишь с одной целью: вызнать, правда ли он может сделать то, что обещал.

– Ты сказал, что можешь вернуть его.

– Кого? – прищурился Ян.

Под его пристальным взглядом она поперхнулась именем, едва смогла выговорить:

– Ашера Гильяно.

Брови его гневно сошлись:

– Ты любишь его?

– Я хочу, чтобы он вернулся.

– Если он вернется, то уже не будет прежним.

– Мне все равно. Я хочу, чтобы он вернулся.

– Хорошо, – ответил он просто. – Так и будет.

Ада непроизвольно втянула голову в плечи. Она ждала грома и молнии. Ведь что-то должно сопровождать договор с дьяволом. Или сейчас он вытянет из кармана старый пергамент и велит ей расписаться кровью?

Но он молчал, и это молчание напрягало.

– И что мне теперь сделать? Переспать с тобой? – спросила она нервно. Мужчины такие болваны – думают, что постель – гарантия всего.

– Пойдем, – он протянул ей руку, пышущую жаром, как факел.

Там, куда они пришли, было холодно. Ада поежилась в тонком платье, обхватила себя за плечи. Не подозревала, что в Доме Гильяно под вечным солнцем может быть так холодно. Ян дернул хвост притаившейся под потолком лампы, и она залила помещение слабым светом. «Холодильник», – сразу поняла Ада. Огромный, как в ресторанах. Стены отливают металлом. Вдаль тянутся стеллажи с провизией. Рыба плывет в глыбе льда.

– Я не хочу рисковать. Тебя мне никто не вернет, – повернулся к ней Ян.

Она кивнула, будто его слова что-то объясняли. И он воспринял это как согласие. Двумя пальцами осторожно приподнял ее лицо за подбородок. Сапфировые волны побежали по стенам. Она ничего не видела, кроме ослепительного света. Ян целовал ее самозабвенно. Впервые до конца отдаваясь чувству. Он нашел то, что искал. Он получил главный приз в игре.

Ада начала задыхаться, жар пустыни опалял горло, высушивая и пробираясь в легкие. Она не могла вздохнуть. «Как тогда, на костре», – почему-то вспомнила она девушку с рыжими волосами в рваном платье, под ногами которой разгоралась куча хвороста. И черный дым заползал в нос, в рот. Она отворачивалась, но руки и ноги были надежно прикручены к столбу. Она пыталась вдохнуть чистый утренний воздух, задержать дыхание. Бесполезно. Ада закашлялась. Все ее тело сотрясалось.

Ян отстранился. С тревогой спрашивая:

– Тебе больно? Страшно?

Она мотала головой: нет, нет.

Но он твердил свое:

– Могу сделать так, что ты не будешь чувствовать боли, но тогда я не буду знать, когда мне остановиться.

Одну руку он, словно невзначай, положил на ледяной куб. Лед потек под рукой. Рыба соскользнула с пьедестала и отправилась в последнее плавание. На полу стремительно собиралась лужа. И он ледяной рукой, которая стремительно нагревалась с каждой секундой, провел по ее груди.

Раскаленные трубы теплотрассы. Левая сторона – сплошной ожог. Почему ей суждено постоянно умирать в огне?

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась она.

– Передумала?

– Нет, но…

– Больно?

– Еще нет, – под его пристальным жгучим взглядом она не могла врать. – Но будет… будет… У меня уже так было, – содрогнулась она.

Громыхнула железная дверь, огромный силуэт заслонил проем:

– Что вы здесь делаете?

Фамильные черты лица, как высеченные в скале, высокомерный взгляд. Гильяно.

– С лилу? – И Ада увидела, как брезгливая гримаса ползет по лицу вошедшего. – В жизни не видел подобного извращения. Выметайтесь!

* * *

Перед закатом все вышли в Сад срезать белые розы. «Время Великой Жатвы…» – провозгласил дон Гильяно. Целые корзины восхитительной «Морской пены» с цветками белыми по краям и перламутровыми к середине, их нанижут на нити и растянут по бальной зале. «Колониальную белую» – любимицу дона Марко – свяжут в букеты и укрепят на стенах, одна из них проведет праздник в петлице дона Гильяно. Крохотные розочки, полудикие, больше похожие на шиповник, чем на окультуренных, выведенных с любовью, выращенных дорогих красавиц, их рассыплют по всему дому. Розы сорта «Карт-Бланш» украсят дам Гильяно – безупречно белые, ароматные. Сама невинность под ножом. Цветы срезали не садовыми ножницами, а родовыми ножами Дома Гильяно – такова была традиция.

Ада бродила по Саду и удивлялась: как прекрасны розы в поместье Гильяно! Столепестковые, как взрыв; строгие высокие бутоны – прямо модницы-секретарши; бесшабашные, разворошенные, как девчонки после сна, с растрепанной прической; загадочные, с резным краем, путаные, как лабиринт.

– Тони, не ходи по корням, ты же мне все цветы вытопчешь! – возмущался Ян.

– Не ходи, не дыши, не плюйся… – ворчал Антонио. – Что прикажешь, святым духом на небо подняться? «Великий Садовник лишил нас вечной жизни…» – заблеял он, переминаясь с ноги на ногу, не мог он спокойно стоять с охапкой роз в руках, а Ян все срезал и срезал розы.

– Хватит! – неожиданно для себя крикнула ему через невысокую живую изгородь Ада. – Жалко ведь.

– И то верно, – поддержал ее Антонио, – я уже еле дышу от этих роз. Вот начнется у меня аллергия, узнаете тогда, что значит артиллерийский чих! – И он потащил охапку в дом.

– Это тебе, – Ян протянул Аде белую розу. – Ее зовут Афина. Немецкий сорт.

Ада всматривалась в розу, как в зеркало: в ее кристально белых лепестках готово было отразиться и небо, и Ада. Посередине бутона – как шарик сливочного мороженого, туго стянутые друг другом нераскрывшиеся лепестки.

– Очень красивая.

– Похожа на тебя.

– Спасибо, – растерянно шепнула Ада. Никто еще не сравнивал ее с белой розой.

А Ян, чтобы сгладить неловкость, объяснил:

– Белая роза – самая сложная задача для селекционеров, очень трудно добиться чистоты цвета, он так и норовит соскользнуть в оттенки: желтый, кремовый, розовый. По-настоящему белая роза – это редкость.

Он должен понять, он должен твердо запомнить и выжечь в сердце: она никогда не будет любить его так же, как он ее. Любовь демона невозможно вынести – ни как дар, ни как бремя. Но как же ему хотелось, чтобы его любили! Пусть тише, меньше, без надрывов, без трепки сердца в лохмотья. Просто любили.

Она ведь никогда не полюбит его так, чтобы об этом сказать вслух. И уж конечно, не полюбит его настолько, чтобы молчать об этой любви. Молчать, как молчит камень.

– Опять вы милуетесь? – гаркнул Антонио у Ады над ухом. – Скоро твой жених от тебя откажется, помяни мое слово. Ян, нам еще «Double delight» срезать надо, и побольше. Никто не хочет заниматься этим гнусным делом, придется нам с тобой, как «ближайшим наследникам»… – скривился он в жуткой гримасе.

– Что за гнусное дело? – поинтересовалась Ада.

– Американский сорт, бело-красные розы. Ими выстилают дно бассейна в холле, – нехотя пояснил Ян.

Зато Аменти был более словоохотлив:

– Раньше смешивали алые и белые, но с 1978 года, как вывели «Двойное наслаждение», дон Гильяно требует только их. Они колючие – смерть. Пока нарежешь – весь исцарапаешься. Но слово его, как ты знаешь, – Закон! Ну, иди в Дом, готовься к балу, не мешай мужчинам делать их работу, – ласково отправил ее Антонио.

Дом превратился в сад. Запахи чая, корицы, мирры перемешивались и создавали один общий – бурный, пенный, особый аромат Ночи Фортуны. Только вот убранство Дома хоть и было роскошным, но больше напоминало прекрасную невесту-покойницу. Красиво, а чувствуется тление. Наверное, потому, что, хоть и стоят срезанные розы отлично, все равно уже умирают и отдают Дому последнюю дань – свой аромат.

* * *

Тому, кто красив, украшения не нужны, хватит и одного бриллианта на пальце и безупречной розы в волосах.

Служительницы в черном не раз сталкивались с тем, что беспечные женщины рода Гильяно изжарятся на солнце до черноты, а к Ночи Фортуны требуют кожу белоснежную, как их розы. Для таких случаев готовили особую ванну, что уж туда сыпали, что лили, Ада не знала, но после долгого терпеливого лежания (девочки подливали горячую воду) она вышла из медной ванны, как Афродита из морской пены, белее снега.

– Мне нужны духи «Шалимар», винтажные, – попросила Ада, не особо рассчитывая на успех. Почему-то захотелось завершить образ насыщенным ванильным ароматом.

Служительница принесла флакон – застывший в хрустале фонтан. И это был тот самый аромат – далекий, прекрасный, уже не существующий в современном мире. Запах из прошлого, аромат странствий. Флер их с Ашером первой встречи.

Платье в пол без бретелек: тесным перехватом подчеркнута грудь, облегающий силуэт, расширяется книзу и летит длинной сверкающей волной. Жемчужно-серое, мерцающее. Отполированный лист металла отобразил лишь ее силуэт. И как ни всматривалась она в искаженное изображение, которое, казалось, вот-вот станет четким, стоит лишь приблизиться еще… и еще… но оно в последний момент расплывалось мутным пятном. «Эта роза просыпалась в разных садах…» – повторяла про себя Ада внезапно пришедшие на ум слова.

Когда вышла на галерею, глянула вниз: людское море колыхалось, разбивалось на пары, плескалось смехом, взрывалось хохотом. Под потолок уходила винтовая деревянная Лестница Иакова, подножие ее утопало в бассейне с бело-красными розами. На ступеньках Лестницы были расставлены терракотовые фигурки богов и богинь, а также приклеены разноцветные рисунки ангелов и других небесных созданий.

Ада спускалась. К перилам через толпу пробрался Марк. У него дрожали пальцы, когда он протягивал ей руку, у него дрожали губы, когда он руку ей целовал. Запах духов неприятно поразил его. Марк поморщился. Страсть невесты к тяжелым восточным ароматам виделась Марку неприятным, но легко устранимым недостатком. Он надеялся, Ада сама поймет, что для астматика ее парфюмерия – удушливая слезоточивая завеса. Но Ада не замечала недовольных гримас жениха. «Придется с ней серьезно поговорить», – подумал Марк.

Были традиционные проводы солнца, хотя, по ощущениям Ады, время заката давно миновало, были замороженные коктейли и поздний обед. Столовая тоже была украшена розами. Стол сервирован с особой изысканностью. По центру проложена цепь из роз, которые могли соперничать в белизне со щеками Белоснежки. И Ян сидел напротив. Ада не помнила, как сменялись блюда. Неужели они ели змею на праздничном обеде? Ведь это змею, огромную змею, настоящего морского Змея, внесли на серебряном блюде. Она не помнила, ела ли она? Пила ли? Иногда поднимала глаза на Яна – и тут же опускала их, будто обжигалась. Свет его глаз жег немилосердно, но никто, кроме Ады, этого не замечал.

Распахнулись двери в Белую Залу, ветер ворвался в зал и взметнул со старинного паркета облако лепестков роз. Оркестр играл то быстрые, то медленные вальсы. Наблюдая за танцующими парами, Аде, как тогда на Церемонии приглашения в спальни, пришло в голову, что ее может пригласить Ян. Она даже предчувствовала исходящий от него огненный жар, который плавит тебя, как лед в бокале.

Ведь танец – это не страшно. Это позволительно. Это ни для кого и ничего не будет значить. Он может смело приглашать ее. И Ян точно услышал ее мысли или прочел по ее лицу… И вот он уже идет в их с Марком и Элен сторону. «Он пригласит меня», – стучало в висках. Ада сжалась от страха и ожидания. Она будто оглохла в тот момент и даже не слышала, что он приглашает Элен. Увидела только, как выходит на середину зала с ней и они становятся в пару.

«Ты не должна, это неправильно», – постепенно трезвея, убеждала себя Ада и старалась сдерживать дрожь от схлынувшего наваждения.

– Потанцуем? – предложил Марк.

– Мне что-то не хочется, – еле слышно произнесла она. – Жарко очень. И голова кружится.

– Ты сядь лучше, посиди, – заволновался он, провожая ее к стульям у стены. Смотрел с тревогой: – Ты не заболела? Может, тебе воды?

– Да, воды, – сказала она, только чтобы он убрался куда-нибудь, хоть на пять минут, дал бы ей отдышаться.

– Почему ты никогда не говорил, что у тебя есть брат? – спросила его Ада, когда Марк вернулся.

Марк весь нервно передернулся, лицо исказила гадливая гримаса, стакан выскользнул из ослабевших пальцев:

– Он больной человек. Он сумасшедший. Прогрессирующий шизофреник. Он бредил в детстве и бредит до сих пор дикими историями о разрушителях Вселенной, о Бронзовых дворцах, о кровавых жертвах, бог знает еще о чем. Полный список есть у его лечащего врача.

– О Бронзовом дворце? – Как отдаленный звон колокольчиков, что-то призрачное всколыхнулось в памяти. Она слышала где-то или читала: «Ты в Бронзовом дворце. Его держат тысяча шестьсот колонн. В нем тысяча комнат. И все они пусты. Но для тебя они полны до краев».

– О Бронзовом, о Мраморном… не все ли равно. Ян может влиять на людей. Он заражает их своими фантазиями, и на какой-то момент даже мне может показаться, что он говорит нечто стоящее. Он точно под гипнозом всех держит. Но чары развеиваются, и мы остаемся собой, а Ян – безумцем.

Раздались первые аккорды призывов к Фортуне. Ада узнала вступление к кантате Карла Орфа «Кармина Бурана». Мгновенно подобрался хор: женщины в черных платьях, мужчины – во фраках, с белыми галстуками-бабочками. Они проникновенно запели «Судьба – властительница мира». «Omnia Sol temperat» («Солнце согревает все») вступил неожиданно приятным, глубоким баритоном дон Гильяно. Когда он исполнял «Estuans interius» («Жжет внутри» или, как еще называли эту партию, «Злобное покаяние»), Ада задержала дыхание и, честное слово, две с половиной минуты не дышала. А когда он запел «Ego sum abbas» («Я – аббат»), стало понятно, что пахнет чертовщиной.

Ада и предположить не могла, что за вечным дневным бездельем, веселыми вечерами и попойками скрывается столь тщательная подготовка к празднику. Ведь когда-то должны были эти люди репетировать! И чем ближе к Ночи Фортуны, тем, по идее, тщательнее и дольше! Ведь так петь… нет, это не домашняя самодеятельность, а полноценное оперное выступление на высоком уровне.

В знакомой кантате, которую исполняли на латинском и немецком, Ада различала неизвестные ей вставки. Возможно, существовала иная, расширенная версия. На те же стихи XIII века, найденные в том же баварском бенедиктинском монастыре… Гильяно пели так, как будто молились самой Судьбе. Звук лился с потолка, со стен, обступал со всех сторон. О, боже, не могут люди петь такими голосами. Это нечеловеческие голоса! Не иначе хор демонов в мужских и женских обличьях, в черных и белых одеждах!

И закружился вихрь, кантата Орфа – это снежный вихрь из лепестков белых роз. Снегопад, лавина, стихийное бедствие. Скабрезные песни пьяных выпивох, закликающих весну: на поляне, в церкви, в таверне. О Фортуна, ты приходишь только к сильным духом! К тем, кто веселится без оглядки и убивает недрогнувшей рукой. Кто знает свое право на вечную жизнь. Кто поднял его с земли, это право, этот нож, обагренный кровью родного брата. И заявил Небу и Земле во всеуслышание о том, что отныне он – Бог. И на месте убийства в одну ночь расцвела самая совершенная, самая прекрасная роза.

Отрывки быстрого, как нож, вальса, кружение хороводов, возгласы до небес, топот, грохот – все пустились в пляс.

Тони подскочил к Аде и возопил:

– Станцуй со мной! Откажешься – защекочу! – И затащил ее за руку в беснующийся хоровод. Обрывки звуков, шепот со стен… Казалось, Белая Зала качается в ритме танца. Безумного танца, вакхического. Музыка кружит, мутит разум. Она пьянит, как шампанское. И этой музыкой – одной из стихий – управлял сам Повелитель стихий. Пятый в алхимическом квадрате. Он дирижировал общим весельем. Он не веселился сам, но не спускал с них, с резвящихся детей, глаз. Он давал им силы, заряжал фейерверком восторга. Пьянил их и заставлял пускаться в пляс. Они рукоплескали себе, а на самом деле – ему! Он создал этот праздник, в один миг закрутив вокруг себя целую Вселенную.

И вот уже слетели с лиц строгие маски, приличествующие празднику, лица искажались в плотоядных гримасах. Люди извивались в чудовищных позах. И все бегом, по кругу, цепью, в ряд… И Ада кружилась вместе с ними в странном танце, в котором задействовано все тело и даже пальцы рук. Особенно пальцы рук. Ада не понимала, в чем тут фокус, но вдруг стены залы рухнули, а она оказалась в классе без зеркал, где до боли в руках отрабатывала эти сложные движения. Сколько длился этот танец? Как и все в Доме Гильяно – целую вечность. Внезапно она остановилась – и тут же, ни секундой позже, стихла, резко оборвалась музыка, даже эхо последних звуков не вернулось из-под кафедрального свода.

На нее смотрели со всех сторон. Молчание ледяным душем окатило ей спину. «Что я сделала?» – хотела спросить Ада. Она танцевала вместе с ними, она знала все шаги и движения.

Она дала Антонио Аменти увести себя. Он усадил ее на диван в Мужской гостиной. Сам придвинул пуф и сел близко-близко, чуть ли не сжимая ее ноги коленями. Она не сразу поняла, что именно говорит Антонио:

– Откуда это в тебе? Кто ты такая? – И всматривался в нее, стараясь за видимым разглядеть сокровенное. – Как у тебя получилось?

– Что? Что? – спрашивала она, стараясь выкрутиться из его плена.

– Как ты смогла сбежать из Дома Гильяно? Тебя не настигло их проклятие? Они не рассекли твою душу на десятки кусков и не раздали по одному каждому из своих демонов? Как? Мне ты можешь сказать, я не такой, как все Гильяно…

– Ты спятил, Тони! Я месяц назад узнала, что Дом Гильяно существует!

– Ты уже была здесь. Голову даю на отсечение. Когда такое заявляют в Доме Гильяно, эта фраза звучит не метафорически, а вполне себе натурально! Но если тебе удалось сбежать, то весьма опрометчиво было так «подставляться» перед всеми Гильяно. Они ведь уже не отпустят тебя. Откуда ты знаешь этот танец?

Ада недоумевала:

– Танец?

– Этот танец исполняли в Ночь Фортуны, чтобы души павших воинов могли вернуться домой. – Понимая, что Ада почти не слушает его, а то, что слышит, – не понимает, он повелительно воскликнул: – Посмотри же на свои руки!

Она очнулась. Руки как руки… Ада смотрела на них, но – хоть убей – ничего необычного не видела. Тем временем Тони положил свои растопыренные лапы ей на колени. Она хотела возмутиться. Но что-то…

– Пять пальцев, – произнесла она неуверенно. – У нас по пять пальцев на руках! – повторила она уже радостно, как ученица, которая в своей пустой голове отыскала ответ на каверзный вопрос строгого учителя.

– И на ногах, если быть точным, – ухмыльнулся Тони.

– По пять человек сидят за столами на террасе. И ты не шутил тогда, когда говорил, что мы сбежали впятером?

– И у человека пять конечностей. Руки, ноги и голова, если она, конечно, на плечах.

– Звезды, – сказала Ада, а взгляд ее, блуждавший по разноцветному оформлению гостиной, задержался на рубиновых звездах. – Пятиконечная звезда.

– Пентаграмма, – подтвердил Тони. – А ты на крест посмотри. – Она перевела взгляд на сапфировый крест. – Он образован пятью точками. Четыре на концах, одна посередине. Это то, что я тебе, дурище, вдолбить вчера пытался. Пять праздников в календаре Гильяно. Ну? Ну? – Что он от нее требовал, Ада никак не могла понять.

– Пентаграмма, – произнесла она шепотом. – Они что, Сатане поклоняются?

Он грохнул, хлопнул руками, захохотал самым настоящим сатанинским смехом:

– Ну ты даешь!

Ада сбросила руки Тони со своих коленей, попыталась оттолкнуть его и встать, но он сжал ее ноги своими, заставив сидеть на месте.

– Число пять – священное число Розы, число идеальной материальной формы. Нашей формы. Мы такие, с пятью конечностями и пятью чувствами, потому что ели что ни попадя в Райском саду. А раз мы обладаем этой формой, то можем быть вхожи в Пятый Дом в Круге Жизни. В Дом Гильяно. В Дом асуров.

– Кого?

– Асуров. Ревнивых богов, титанов. – Антонио шарил глазами по ее лицу, искал хоть искру понимания и сам себе не верил. – Не может быть, чтобы ты не знала! – воскликнул он и беспощадно потребовал: – Вспоминай!

Но Ада не могла ничего такого вспомнить, морщинка, прорезавшаяся над левой бровью, углубилась, две складки залегли на переносице. Антонио сжалился над ней:

– Асуры обладают силой претворять свои мечты в жизнь. Сквозь густую листву древа желания они тянутся к его сочным плодам и срывают их, не задумываясь. Нужно много смелости, чтобы наслаждаться плодами древа желания. Они сладкие и горькие одновременно. Они не насыщают, а распаляют голод. Иногда последствия поглощения этих плодов ужасны для самих богов. Никогда не знаешь, чем обернется сорванный плод, исполненное желание – радостью или горем. Зато так асуры добиваются в жизни всего, чего хотят, даже невозможного. Не веришь мне?

Ада смотрела на него недоверчиво, кусала губы.

– Ты ведь слушала сказки Гильяно в Мемориальной гостиной? Если кто-то решит претворить сказку в жизнь, то любое его желание исполнится.

– А это касается обычных людей? Например, если девушка встретит демона с сапфировыми глазами? – Она затаила дыхание.

– И полюбит его? – подхватил Антонио. – Да, она сможет просить у демона все, что пожелает. Эта магия действует на всех, кто попал в Дом Гильяно. Если тебя сюда пригласили, ты не совсем обычный человек.

– Ада! – раздался гневный оклик Марка.

Антонио тут же отъехал назад вместе с пуфом, схватился за графин с коньяком. И прямо из горлышка плеснул себе в лицо, для отрезвления.

Пришло время жечь Лестницу Иакова. Вся семья Гильяно собралась в холле. Дону Гильяно поднесли зажженный факел, и он со словами: «Вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней»[7], – подпалил Лестницу. Зверский огонь взметнулся по деревянным ступеням, поглощая терракотовые фигурки, бледноликих ангелов и раскрашенных божеств. «Мы же сгорим!» – чуть не закричала Ада. Здесь дерево кругом! Гирлянды из цветов! Но взметнувшийся кверху столб огня неожиданно втянулся под крышу и осыпался густым черным пеплом на розы.

И вновь грохнули аплодисменты.

– В эту ночь Дом Гильяно поглощает огонь! – провозгласил дон Марко. И это был завершающий аккорд празднества.

В Ночь Фортуны мужчины не приглашали дам в спальни. Женщины расходились к своей лестнице – налево, мужчины – направо. Элен тянула Аду за собой. Последнее, что услышала Ада в холле, были негромко сказанные слова дона Гильяно. Он потрепал Яна по плечу:

– Ну спасибо тебе, давно я не праздновал настоящую Ночь Фортуны. После такой ночи единственное правильное решение, которое может принять дон Гильяно, – умереть.

* * *

Она не уснет, она ни за что не уснет этой ночью. Кровь бежит по сосудам, по капиллярам, как стая гончих, сердце гонит ее, гонит – толчками, рывками. Она чувствует пульсацию в каждом пальце. И что за глупость отправляться в спальни, когда совсем не хочется спать? Не лучше ли бродить до утра по Саду, по пляжу? Пить шампанское. Встретить рассвет.

А что, если, выйдя за порог Дома Гильяно, ты обнаружишь, что снаружи минула вечность? Прошла неслышными шагами, отшелестела одеждами: сменились эпохи, написана новая история, новые люди смотрят на тебя удивленными глазами, а ты, простоволосая, в уже давно не модном платье, доказываешь, что когда-то жила здесь, на этой улице…

За дверью послышался шорох, будто кто-то провел по деревянной резьбе ладонью. Не постучал, потому что боялся – посторонние могут его услышать. На Женскую половину из мужчин мог входить только дон Гильяно. Уж он-то точно не стал бы осторожничать в собственном Доме.

Ада спрыгнула с кровати. Она и не думала ложиться, даже не раздевалась. На галерее стоял Ян, он едва не рухнул через порог, потому что прижимался лбом к двери, навалился на нее всей тяжестью.

– Я сделал то, что обещал.

Она выглянула на галерею:

– И где же он? – Ни о ком, кроме Ашера, думать она не могла.

– Только это тебя волнует? Он будет спать всю ночь, чтобы с рассветом проснуться.

Ян шагнул в спальню, с обиженным стуком захлопнул за собой дверь:

– Я не хотел, чтобы Ашер Гильяно возвращался. Он хитрый и бесчестный. Он отдал мне свою душу, но я не смог использовать ее. Конечно, я сам виноват. – Ян торопливо мерил комнату шагами. – Не нужно мне было пробовать его кровь. Она привела меня сюда, в этот проклятый Дом. Но как мне сделать так, чтобы они не захватили меня? И взять то, что мне нужно? То, что мне необходимо. То, без чего так трудно жить в этом мире. Они отвлекали нас песнями, танцами, красивыми женщинами. Они заставляли нас забыть, как заставляют забывать о жизни цветы в своем саду. И я знаю, что даже его душа… она крепче, чем все остальные, но… Я так держался, я так держался. Я не делал этого. Хотя вокруг меня было так много умирающих, я бы не спас их, но уничтожил их души. Это невыносимо. И ты никогда не полюбишь меня, если у меня не будет…

– Чего?

– Если у меня не будет души.

– Но душа есть у каждого.

– У меня нет.

– Ты ошибаешься, – ласково возразила она, пытаясь его успокоить. – У каждого, кто рождается, есть душа. Это же очевидно.

Но Ян не мог успокоиться, он метался от стены к стене:

– Ты потому и ушла от меня, что у меня ее не было. Ушла за ним, за сильной душой. Я до последнего верил в то, что ты это сделала не случайно, что ты не бежала от меня, что ты поможешь мне. Мы заодно. Но оказалось, что ты против меня. Ты была моей матерью и была против меня.

Ада раньше не сталкивалась с сумасшедшими, но поняла: то, что говорит Ян, – бредовые фантазии. Как усмирить его? Она не знала. Звать кого-то на помощь? Она не могла решиться. Ян нарушил одно из строжайших правил Дома Гильяно – зашел на Женскую половину, его ждет наказание, если кто узнает. Ей придется рассчитывать только на собственные силы:

– Ян, сядь, посиди. Не мельтеши, – как к малому ребенку, взывала она.

Внезапно Ян застыл, буравя синими глазами пространство.

Он вздрогнул от щелчка по лбу. Это Дан отвесил ему «леща»:

– Опять заснул так, что тебя не добудиться.

Ян снова был в гостиной, где над камином висели фотографии. Только он теперь знал, что это – Мемориальная гостиная Дома Гильяно. На ковре по-прежнему была разложена игра – картонное поле, расчерченное на квадраты, красные стрелы возносили игрока вверх, к новым уровням пробуждения, коварные зеленые змеи вели его вниз, во мрак материального мира и беспробудного сна. Ян увидел свою фишку, сброшенную змеей на первый нижний уровень.

– План желаний, куда ты попал через пасть змеи неведения. Видишь, что случается, когда ты засыпаешь слишком глубоко? Ты перестаешь видеть цель, забываешь, кто ты и зачем здесь. С пятого уровня падаешь на первый, – с сожалением покачала головой Дина. – Бросай кости, чем дольше ты здесь стоишь, тем желания, твои и чужие, сильнее затягивают тебя.

Ян, щурясь от боли, принял в ладонь от Дины теплый кубик и уронил его на поле. Выпал «змеиный глаз» – двойка. Ян двинул фишку на один квадрат вверх и на один влево.

– Теперь ты артист, фокусник? Балаганный шут на ярмарке? – насмешничал Дан. – Перешел на второй уровень, а толку?

Ян готов был обидеться, да и голова гудела после крепкого щелчка, как пустой чугунок. Но Дина подала ему игровую карточку. И Ян прочел короткое стихотворение на санскрите о том, что если ты попал на эту клетку, то перешел из разряда небесных музыкантов в обычные земные лицедеи, которые развлекают толпу.

– Аттракцион «Оживший мертвец»? Веселее ничего не мог выдумать? – продолжал издеваться Дан. – Завязывай с этой тухлятиной. Займись чем-нибудь полезным.

Ян разозлился. Эти детки его достали. Жил он без них отлично и еще проживет. Никто не звал Дана и Дину. И не просил у них совета. Ян не разрешал им появляться в его голове.

– Кто вы и что делаете в Доме Гильяно? – спросил он резко. – Никто вас здесь не знает. Даже дон Марко говорит, что такие дети, как вы, давно у них не рождались.

– Ах, дон Марко говорит! – коверкая каждый звук, прогундосил Дан. – Ну, если старый жирдяй так говорит, то, пожалуй, правда. Давненько мы не рождались. Пора навести шороху в этом дрянном домишке.

– Почему ты думаешь, что мы из прошлого? – с улыбкой спросила Дина. – Может, мы из будущего?

– Или даже так – может, мы и есть ты? Только моложе и сообразительнее, – расплылся в ухмылке Дан.

Ян возразил:

– Но вы ведь не похожи на меня.

– Мы-то как раз похожи. Это ты не хочешь быть похожим сам на себя. С чего ты взял, что знаешь, как выглядишь? Вспомни, ведь у тебя нет лица.

Ян вздрогнул, уже не в первый раз он слышал, что его внешность меняется. Вернее, внешность его остается прежней, но люди видят его по-разному, в зависимости от их настроения, времени суток. Вспомнил Ян и о том, что он часто кому-нибудь напоминает близкого друга или покойного родственника. Обычно в такие моменты он думал, что люди сентиментальны, повсюду готовы видеть отражение своего прошлого, но что, если у него и вправду нет лица, а его внешность для каждого встречного лишь спонтанно пришедшая на ум аватарка?

Дан бросил кости, склонился над полем, переставляя фишку:

– Знаю, носить чужую душу очень приятно, она греет изнутри, но быстро изнашивается. Особенно душа ребенка. От слабой души в объятиях демона вскоре остаются одни лохмотья. Она мутнеет, перестает преломлять свет. Иногда даже начинает гнить, и демон может заболеть. Не так сильно, как люди. Но тоже мало приятного. И место такой душе на помойке, она уже ни на что не годна.

– Ты в этом мире лишь по одной причине. Вспомни свою цель, – сказала Дина.

– Вспомни свою цель, – повторил за сестрой Дан.

Ада обняла Яна за плечи. Уложила его – деревянного, негнущегося – в свою постель. Прилегла рядом и попыталась заставить его закрыть глаза. Но те пылали, как две газовые горелки. И она натянула ему на голову черную маску для сна с нарисованными глазами и сросшимися бровями – сувенир из музея Фриды Кало. Она все еще не верила, что Ян способен взглядом прожигать дыры в стенах. Маска осталась целехонькой. Она взяла его за руку. Странно, но пальцы не обожгло крутым кипятком. Его рука была теплой, как обычная человеческая рука.

Ей было жаль его, непонятного мальчишку. Она чувствовала: между ними есть то, что можно назвать родством душ. Если бы Ян так отчаянно не кричал о том, что никакой души у него нет. Они оба с ним были одиноки, несчастны. Его не принимала семья – и у нее не было никакой семьи. С ним было легко, интересно, он не унижал ее своим превосходством, как Ашер. Конечно, Яна нельзя назвать здоровым человеком. Его странные фантазии, его дикие поступки… А вдруг его можно вылечить?

«Ты бы даже, наверное, могла полюбить его, – сказала она себе. – Если бы могла полюбить хоть кого-то, кроме Ашера». И решила, что завтра же поговорит с Марком, нельзя дальше тянуть. Сколько можно его обманывать?

Ян задышал глубоко, сонно. И прежде чем нырнуть с головой в сон, Ада вспомнила слова дона Гильяно:

– В эту ночь Дом поглощает огонь.

Наверное, даже такой огонь, как у Яна.

* * *

Ашер не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, повернуть голову или даже скосить глаза тоже оказалось невозможно. Он был в состоянии смотреть только прямо и даже не в силах был опустить веки – они застыли, точно каменные. Ашер смотрел на роскошный зал с высоты.

«Бронзовый дворец прорастает сквозь тебя. Он строится из твоих клеток, из твоей крови, грозди сосудов украшают карнизы. И это не тысяча шестьсот колонн держат его своды, это кости твои стоят на месте колонн. И не бронзовые листы покрывают кровлю, а твоя кожа натянута на стропила». Каждое слово из сказки о Бронзовом дворце Ашер Гильяно ощущал собственной кожей. Он – украшение в одном из залов. Скульптура, черт побери.

Лучи солнца скрещивали мечи на мраморном полу. Свет лился из витражных окон под самым потолком, по его причудливой игре можно было предположить, что несколько светил встают и никогда не заходят за его стенами. Цветные стекла витражей были так густо окрашены, что нельзя было разглядеть, что творится снаружи. Иногда сквозь витраж просматривался очередной зал из бесконечной вереницы залов дворца.

«Надо выбираться», – подумал Ашер. Пока не атрофировалась воля, пока дворец не взял над тобою верх, нужно выбираться. Он напряг мускулы, сосредоточился – и прочертил в воображении ломаные трещины, которые рассекают мрамор, сковавший его руки. Он – часть колонны, атлант, держащий свод. Заботливый резец скульптора постарался над головой, торсом. Приложил максимум усилий, даже таланта, постарался придать мрамору рельеф и тепло кожи. Но ниже пояса он – сплошная колонна. Тяжело будет материализовать себя целиком. Время против него, он должен спешить. Но спешка – как раз то, чего он не может сейчас себе позволить. Клетка за клеткой он должен мысленно восстановить тело, не забыть ни ноготь, ни волос. Нужно пройтись ревизией по всей поверхности, спуститься под кожу и еще глубже, тормоша, оживляя каждую мышцу, каждое нервное окончание. Заставить остановившуюся кровь вновь заструиться по капиллярам, артериям, включить насос сердца, дождаться первого оттока, первой венозной волны, чтобы вместе с ней сделать движение к свободе, первый шаг.

Он рванулся всем телом, выдирая себя из каменных объятий колонны, сорвался вниз с огромной высоты, чувствуя, как слепки-колодки сваливаются с ног. Спохватился – не забыть прогнуть пол, иначе он разлетится по нему осколками костей и кровавой губкой мозга. Лучше пол превратить в бассейн. Вода отлично гасит энергию. Он быстро в уме начертал прямоугольник, добавил формулу объема, знак воды и понадеялся, что чудо свершится. И тут же головой вперед вошел в прозрачную недвижимую воду.

Ашер вынырнул, ладонью согнал капли с лица, чтобы осмотреться. Зал не изменился – это был хороший признак. Он лег на спину и постарался расслабиться, растворить остатки онемения в теле. Оно потребуется ему послушным, отзывчивым на малейшее движение мысли. Только люди, плоть и кровь, имеют право на суд в Зале двух Истин или на выход из Бронзового дворца, все остальные создания стихии или чудовища разума остаются здесь навечно, украшают залы и стены.

Он выбрался на мраморный пол. Сотворенный бассейн сразу не исчез. Вода плескалась на одном уровне с полом, постепенно застывая, как желе. Еще несколько ударов сердца – и она, как рябью, покроется мозаикой, затвердеет прежними плитами. Дворец всегда стремится вернуть себе и тебе прежнюю форму, поэтому нужно двигаться, не останавливаться. И здесь снова ждет противоречие – нельзя хаотично перемещаться по Бронзовому дворцу. Нельзя бежать из комнаты в комнату – «множить пролеты». Нужно открывать лишь те двери, которые тебе необходимо открыть. Ты должен знать путь, чтобы пройти дворец. Но знать ты его не можешь. Ты его не знаешь.

Вода превратилась в желе и скатывалась густыми каплями, они ползли медленно, как улитки, оставляя слякотные дорожки на коже. Ашер растер руками плечи. Его не стесняла нагота. Где-то здесь должен быть его одеревеневший двойник, снаряженный по всем правилам похоронного обряда. Конечно, если тело не сожгли в печи крематория или не оставили голым в железном выдвижном ящике морга. Привычка Гильяно – полагаться на семью. Если ты Гильяно, ты никогда не будешь одинок.

Его не прельщали красоты дворца, он старался не смотреть на изящную резьбу карнизов или искусную роспись стен, лилу украсили дворец специально, чтобы души терялись в нем, забывали сами себя. Пересечь зал по вертикали, потом по горизонтали, сделать две диагонали. И если все правильно, в пятом от себя треугольнике он найдет свое тело. Пять – число Дома Гильяно. Главное, не ошибиться и не слишком задумываться о результате.

Помост внезапно возник перед ним, Ашер наткнулся на него, ушиб колено. Но он ли это: с закрытыми глазами, сомкнутыми губами, присыпанный «пеплом розы», порошком, который предотвращает гниль тела? Горбатый карлик с вывернутой набок головой и грустным лицом лежал перед ним.

На щеках покойного пробивалась щетина. По привычке Ашер провел ладонью по своему подбородку. Но нет, он не был отражением смерти. Кожа гладкая. Ашер привык бриться без зеркал. Он терпеть не мог обязательных «гильянских» помощников в этом деле. И даже когда размышлял о своем будущем дона Гильяно, с сожалением вздыхал – помощь придется принять, ведь дон Гильяно отдавал жизнь и облик в руки домочадцев, служителей. Дона одевали, мыли, брили, стригли ему ногти, выщипывали волосы в носу. Становясь доном, ты терял последнюю иллюзию независимости от Дома.

Но там, на воле, изгнанному и проклятому, часто приходилось сталкиваться с зеркалами, этой выдумкой лилу. Не самой остроумной выдумкой, но, безусловно, вредной. Благодаря зеркалу человек ассоциирует себя с внешним обликом и стремится его поддерживать. Не знает, какой он на самом деле, зато в курсе, как выглядит. И все делает для своего зеркального двойника. Одевает его, украшает. Этот образ, в котором даже право и лево поменялись местами, не может быть истинным. Это ложь. Но человек верит в эту ложь, она заменяет ему – часто неудобную, злую – правду.

Людское поверье о том, что душа после смерти может застрять в зеркале, – отголосок прежнего знания, недоверия к игрушкам лилу. Душа уходит в зазеркалье не после смерти – ты расстаешься с ней всякий раз, когда восхищаешься, насколько ты красив, или сокрушаешься, насколько уродлив. Ты судишь о себе по собственному телу, закрепляешь образ в сознании. Связь нарушается, твое тело становится ловушкой, временным прибежищем тонкой субстанции, которая отныне мечтает вырваться на свободу.

Он, Ашер, выполнил все, что хотел. Нет смысла продолжать Игру. Он может уйти вглубь Бронзового дворца, может остаться бродить в его залах или попытаться найти выход, приблизиться к престолу Владыки Сияния и его брата-близнеца Принца Ночи и Кромешной Тьмы.

Но ему не дали выбрать, кто-то другой решил его судьбу за него. «Пепел розы», кроме того, что был отличным консервантом, помогал душе заново зажить в теле. Давал ощущение «дома», позволял не чувствовать себя чужаком, облаченным в незнакомую плоть.

Когда Ашер открыл глаза, над ним был деревянный потолок, а не выгнутый купол дворца. Он лежал, как жук, перевернутый на горбатую спину. Тело одеревенело, пальцы на руках дрогнули и сжались в кулаки лишь со второй попытки. Ноги лежали мертвыми колодками. Голова едва двигалась на толстой короткой шее.

Он едва смог поднять правую руку на уровень глаз, чтобы рассмотреть ее. Увиденное его не порадовало: распухшие вялые пальцы, синюшная кожа. И это его руки, главный инструмент Первого Стража! Он попытался повернуться на бок и долго с натугой кряхтел, раскачиваясь, чтобы придать телу силу инерции. Свалился на пол. Больно стукнулся носом и лбом. Из носа закапала кровь, на лбу вспухла шишка. Координация движений нулевая. Что уж говорить о даре предвидения!

Сидя на полу, он попытался наладить связь между мозгом и частями тела. Дела пошли. Руки и ноги слушались через раз. Но Ашер знал нехитрый секрет – сила воли поднимает с постели даже паралитиков. Беда в том, что воля бывает недостаточно сильна, но это речь о людях – не о Гильяно.

Ашер отдал телу приказ – и поднялся на ноги. Шатаясь, хватаясь за кровать, за кресло, он двинулся по комнате. Надо было привыкать к новому росту. Раньше он смотрел девушке на портрете прямо в глаза, теперь едва доставал лбом до рамы. Он прижался к теплому дереву: «Здравствуй, Ами».

Портрет он тайком, без спросу вынес из подземной галереи: не мог пережить, что она там среди чужих ей людей, в темноте и сырости. Мягкие складки старомодного платья, длинные, роскошные темные волосы, которые он мог гладить и расчесывать без устали. На руке яркий браслет – единственное напоминание о том, кем она была в прошлой жизни. На пальце обручальное кольцо огранки «ашер».

Над кроватью же висел один из вариантов «Острова мертвых» Бёклина. Ашер подолгу смотрел на эту картину. Когда он приехал в Выборг, чтобы наказать директора интерната за то, что тот покрывал насильников, случайно узнал о настоящем острове мертвых, об острове-некрополе Людвигштайн. Ашер, стоя на берегу, глядя на скалу, последнее прибежище мертвецов, окончательно убедился в том, что не ошибся, он нашел ту, которую искал, свою жену, бессмертную Амриту.

Все-таки в Доме с ним считались. Его комнату воссоздали в прежнем виде. Картины оставили, хотя могли бы снести в галерею или дон Гильяно забрал бы их в свою коллекцию. Бёклина, в принципе, могли повесить где-нибудь в Доме, а портрет Амриты – и вовсе сжечь. Она была для них чужой – зачем хранить о ней воспоминания? Ящики его стола набиты записными книжками. И на каждой странице тоже она, Амрита.

Он выдвинул верхний ящик. Чтобы дотянуться до нижнего, нужно было скрючиться, испытав приступ боли. Негнущимися пальцами вытащил первую попавшуюся книжку. Раскрыл там, где она сама раскрылась, и попробовал читать вслух, нараспев, чтобы восстановить голос и оживить память.

* * *

Марк Вайнер не стал дожидаться конца праздника. Когда взметнулся столб огня, поглощая Лестницу Иакова, он пробрался на галерею второго этажа. Гости стояли, распахнув глаза и рты, и ему удалось ускользнуть незамеченным. Марку нужно было попасть в спальни раньше всех. Он прокрался мимо двери своей спальни и двинулся дальше по галерее, в крыло второго этажа. Там, почти в самом конце, притаилась комната Яна. Марк заранее выяснил ее расположение. Он торопился устроить засаду.

Весь праздничный день Марк Вайнер потратил на поиски подходящего оружия. В голове стучала одна мысль: «Нож. Ты должен добыть нож». Но ничего похожего на нож не попадалось ему на глаза в Доме Гильяно: тяжелый четырехгранный графин с виски, резная хрустальная пепельница – при хорошем замахе проломит череп. На ужине он с сожалением вертел в руке серебряный нож, ловя отсветы ламп в его полированной поверхности. Этой игрушкой даже не ткнешь под ребро.

Но в Белой Зале Марк наблюдал за Яном, и с приливом крови к вискам к нему пришла неожиданная, но простая мысль: «У Яна есть нож». И возможно, нож спрятан в его спальне.

Найти нож, дождаться Яна, а там полностью положиться на Фортуну, призыв к которой все еще звучал у Марка в голове. Он тихонько напевал мотив одного из Гимнов, когда приоткрыл дверь в комнату Яна. Спальни не запирались, но никто посторонний, кроме Служителей, не имел права входить внутрь. В мужских спальнях разрешалось присутствие «гостий», женщин, которых мужчины выбирали на Церемонии приглашения, в женские спальни, кроме хозяек, мог входить лишь дон Гильяно.

Спальня Яна – крохотная, тесная каморка. Марк не поверил своим глазам, что в Доме Гильяно гостей могли селить в углы, поросшие плесенью. Ремонта стены не видели лет двести. Выщербленные половицы, лишаи облупившейся краски на стенах, старый скрипучий шкаф, узкая железная кровать. Марк обыскал комнату, перетряхнул вещи, но ножа так и не нашел. Значит, Ян носит его с собой. Оставалось одно – напасть на брата неожиданно, отобрать оружие, действовать быстро, не задумываясь. Марк оглядел комнату: ни стола, ни стула – здесь даже спрятаться негде. За неимением лучшего укрытия он встал за дверцу шкафа. Мучился и переживал, что в просвете видны ботинки. Успокаивал себя тем, что, возможно, Ян примет их за свои.

Шли минуты, Ян не появлялся. Марк переминался с ноги на ногу. Рискнул выйти из засады, присел на кровать. При малейшем шорохе готов был сорваться с места, чтобы вновь спрятаться. Где-то вдалеке хлопали двери, домочадцы Гильяно расходились по спальням. Марк устал напряженно прислушиваться, расслабился, даже прилег на подушку. И только сейчас почувствовал, как сжатое в пружину тело медленно распрямляется. Болела каждая мышца, каждая косточка, как будто у тебя грипп в начальной стадии, и вирус безжалостно «крутит» суставы. «Перенервничал», – решил Марк.

– Немудрено – покушаться на брата… – отчетливо произнес чей-то холодный безжалостный голос.

Марк с трудом разлепил склеенные дремой веки, но не смог повернуть голову, чтобы выяснить, кто с ним говорит. Голова – свинцовая болванка – продавила жесткую подушку, уютно устроилась во вмятине, ее было не приподнять ни на миллиметр.

– А он сам? Он сам? – возражал кому-то невидимому Марк. – Ян все это начал.

– Ян не в себе. Стоит ли за ним повторять? – резонно возразил голос.

– Но тогда дон Гильяно так и не пригласит меня в кабинет. И не предложит присоединиться к Дому.

– Зачем тебе Дом? – насмешливо спросил голос.

– Дом – единственное, ради чего стоит жить… – начал было Марк, но понял, что голос издевается над ним. Смеется, как и все в этом Доме. Он считает, что Марк не достоин обрести семью, стать частью великого и могущественного клана. Нет, он ему покажет! Марк резко перекатился к краю кровати, сел рывком, до хруста скручивая шейные позвонки, завертел головой. Комнатка маленькая – невидимке не спрятаться. Но обладатель таинственного голоса словно растворился в воздухе. Марк на пробу выкрикнул: «Эй!» Испугался собственного крика, понизил звук до свистящего шепота: «Эй! Где ты?» Тишина наваливалась на него каменноугольными пластами, он чувствовал себя костлявым динозавром, погребенным под культурными слоями тысячелетий. Но он еще поборется за свое существование!

Марк сдернул с кровати простыню. Он накинет ее на Яна, как только тот войдет. Ошеломит его, собьет с толку – и сразу получит преимущество. И в доказательство правильности его шага, как подтверждение того, что он разгадал головоломку этой комнаты-ловушки, дверь скрипнула, открываясь.

Марк всем телом, вздымая на вытянутых руках простыню, бросился на вошедшего. Он не видел, кто именно зашел в комнату. Был ли это Ян? Серп ножа мелькнул, разрезая простыню. Бездушным покровом она упала на пол. С фамильным ножом в руке к Марку шагнул дон Гильяно. Марк отступил, опасаясь мести. Но дон Гильяно выглядел растерянным. Он никак не ожидал найти в спальне Яна его брата, но также он знал, что Фортуна никогда не ошибается.

Дон Гильяно огляделся, но в комнате не было даже стула, придется разговаривать с избранником Фортуны стоя.

– Если я не зову тебя в свой кабинет, Марк, мой мальчик, это не значит, что я не замечаю тебя, – начал он и, будто ненароком, заложил руку с ножом за спину.

Марк часто моргал, пытаясь «переключить» картинку, он подозревал, что человек с чертами дона Марко ему только мнится, перед ним стоит кто-то другой, может быть, даже Ян.

– Ты знаешь, зачем я здесь?

– Вы искали Яна, – осторожно ответил Марк, решив подыграть фальшивому дону Гильяно. А самого свербила мысль: «Он пришел с ножом». Марк мечтал о ноже, молился о нем, жаждал, и вдруг нож сам материализовался в комнате. «Этот человек всего лишь передатчик!» – чиркнуло молнией у Марка в голове от уха до уха, минуя всякие окольные пути, замыкая цепи сразу в обоих полушариях. Утвердительным стоном догадка отдалась в правой лопатке, и правая рука сама собою сжалась вокруг предвкушаемой рукояти. «Но почему? Почему? – вопил воспаленный мозг. – Почему бы ему сразу не отдать мне нож? Ты плохо выполняешь свои функции, передатчик».

– Нашел я больше, чем искал, – туманно выразился дон Гильяно. – Знаешь, в Доме принято считать, что мечты всех детей одинаковы. Все мальчики мечтают стать доном Гильяно. Но я мечтал стать Стражем. Занять место дона Гильяно теоретически может любой. Но место в Доме ты занимаешь в соответствии с кровью и дарами. В раннем возрасте все мальчики проходят проверку. Дон Гильяно и Первый Страж ищут тех, у кого есть способности. Путь Стража сложнее любого другого пути. Он должен обучаться искусству работы с Таблицами МЕ, познать смерть и воскрешение. Но ни в коем случае не перерождение, будущий Страж должен прийти к служению в своем единственном теле, потому что кровь очень важна. Меня проверял Первый Страж Ашер Гильяно. Да, не удивляйся, – хотя Марк не выказал ни капли удивления, дон Гильяно все же счел необходимым пояснить: – Мой приемный сын Ашер намного старше меня. Я по примеру других мальчиков протянул ему руки, развернутые ладонями вверх. Он провел большими пальцами по центру моих ладоней. И тут же отбросил их в сторону: «Нет. Смотритель. Слабый». И тут же к нему подошел следующий мальчик. А я отошел в сторону. В восемь лет меня забраковали. Назвали слабым. Определили мое будущее. Будущее, которого я не желал. Я хотел стать таким, как Ашер. Я боготворил его. Ладони мои еще горели от прикосновений его изрубцованных пальцев. Я хотел, чтобы у меня были такие же. Но я не подходил – ни по крови, ни по дарам. С той минуты я знал одно – мне незачем жить, раз моя мечта в этом воплощении недостижима. И тогда, как был, в одежде, я бросился в бассейн, чтобы сидеть на дне, пока легкие не взорвутся кровью. Мне не нужно тело и судьба слабого Смотрителя. Я хочу быть Стражем. Служители вытянули меня из воды. И, как щенка, позорно мокрого доставили в кабинет дона Гильяно. «Ты заболел?» – спросил меня дон Асад, казалось, он больше волнуется за меня, чем сердится. «Нет», – ответил я. «А что случилось?» – продолжал допытываться он. – «Меня проверяли». Я не мог сказать вслух, что не гожусь быть Стражем, поэтому молчал. Дон Асад велел позвать Ашера. Я не знал, куда деться от стыда. Жалкий, трясущийся, в мокрой одежде. С меня натекла лужа на персидский ковер. Ашер лишь мельком взглянул на меня. Они перебросились парой ментальных фраз. Конечно, я ничего не понял.

Ашер наклонился ко мне:

– Я ошибся. Ты не Смотритель. – И на какой-то миг я поверил в то, что он ошибся и хочет извиниться передо мной, но то, что я услышал дальше, могло убить меня быстрее хлорированной воды в бетонной яме. – Ты просто слабый. Слабые не выдерживают видения, они не выдерживают знания. Видеть истину и, тем не менее, жить и сражаться – это подвиг. Так живем мы. Если ты не желаешь принимать на себя ответственность за свою судьбу, совсем не обязательно топиться в бассейне, дон Гильяно всегда может казнить тебя по первому требованию, а твоя душа послужит лакомством несчастным лилу. Так ты принесешь Дому больше пользы.

«К чему эта болтовня? – кричал внутри Марка черно-лиловый бес, словно проросший изнутри, как сорняк, вцепившийся пальцами в голосовые связки, чтобы использовать их как струны для передачи своих сообщений. – Скажи ему – пусть отдаст нож и убирается!»

– Ирония в том, что Дом губит сильный, а не слабый. От слабого вреда меньше. Может, поэтому я оказался лучше него, – задумчиво прибавил дон Марко.

И с ворчанием горы, сдающейся под взрывной силой динамита, выплевывая слова, как тяжелые глыбы, дон Гильяно пообещал:

– Я передам тебе нож, Марк. После завершения ритуала ты снимешь с моего пальца кольцо – перстень дона Гильяно. Утром ты встанешь во главе Дома.

Сбывалось то, о чем Марк не смел и мечтать. Поистине чудная ночь за окном. И бес снова начал кружиться – на этот раз от радости, используя его позвоночник как пилон.

– Я не сомневался… Всегда знал… Чувствовал… Предвидел, – заикался от счастья Марк. – Я обладаю даром, я не такой, как все. Вернее, я такой, как вы… Могущественный… Нет, таким мне еще предстоит стать. Я волшебник. Нет, чудотворец. Нет, – он почти рыдал от напряжения и от того, что вдруг оказался неспособен донести самую простую мысль, сформулировать фразу, слова стеклянными осколками осыпались, царапали язык и губы, срывались и устремлялись к земле дождем невысказанных смыслов.

«А вот и безумец…» – думал дон Гильяно, разглядывая Марка, пропуская сквозь пальцы его словоохотливый бред. Наконец, сморщившись, он прервал мутный поток излияний спятившего младенца:

– Ты слишком много мнишь о себе. Не видишь истины. Это меня печалит.

– Нет, нет, нет, – заторопился Марк. – Вы не возьмете свои слова назад. Вы обещали мне нож. Мне нужен нож. Но как?! Но как?! – вдруг закричал Марк невпопад, тонко и пронзительно. В его душе происходил диалог, который не мог пробиться на поверхность, он вел беседу сам с собой и не замечал этого. – Как же так? Разве я не прозрел? Место в Доме заслуживается только убийством. Я узнал! Узнал! Ко мне пришло это от стен и от потолка. Я понял, я догадался!

Дон Марко и не думал лишать его уже предложенного наследства:

– Ты прав. Убийством разрушается зло. И ты убиваешь того, чье место хочешь занять. Ты убьешь меня, мой мальчик.

В бассейне красно-белая пена роз, теряя невинность, корчилась под ногами. Марк до крови искусал пальцы и продолжал зубами отдирать полосы заусенцев. Он боялся, что дон Гильяно не сдержит своего слова. Но тот протянул ему нож. А сам, тяжело сгибаясь под властью ревматизма, опустился на колени посреди розовых россыпей. Марк рассматривал нож с глупой улыбкой. Хищный полумесяц скалился ему в ответ. И Марк догадался, что оскал ножа – это вызов. Он сможет, он не маменькин сынок. Всего-то нужно провести лезвием по горлу пассивной жертвы. Дон Гильяно не станет сопротивляться. «Как баран на заклании, ей-богу», – хихикнул Марк. Но смех вышел как бульканье, и он в испуге заткнулся. «Наверное, будет много крови», – озабоченно подумал он.

Марк обошел понурую фигуру дона, встал за спиной. Дон закинул голову, освобождая горло от тесноты воротника и галстука. И Марк неожиданно для себя уперся взглядом в открытые настежь глаза дона Гильяно.

– З-з-акройте глаза, – попросил он.

– Гильяно встречают смерть с открытыми глазами, – спокойно ответил дон Марко.

Ладно, неважно. Один взмах ножа. Как смычком по виолончели. Хриплый звук расщепленной глотки. Толчки крови, стремящейся на свободу. Живые глаза станут стеклянными, как у рыбы. Тело тяжелым мешком осядет на пятки или завалится в сторону, сминая лепестки роз.

Марк застыл, он медлил. Перстень дона Гильяно, снятый с мертвой руки, охватит его палец кольцом всевластия и несвободы. Он будет лишен права покинуть Дом иначе чем через этот гнусный бассейн с тошнотворной массой красно-белых роз. Однажды он должен будет выбрать того, кто убьет его. И этот кто-то точно так же занесет над ним, над Марком, нож и будет надеяться, что Марк не станет сопротивляться.

Зачем он так смотрит? Будто не понимает, что Марку нужно сосредоточиться. Он не привык размахивать ножом, лишая жизни направо и налево. И вспомнил, как в детстве на лугу деревянным мечом сшибал желтые головки одуванчиков, даже тогда ему казалось, что цветы вопили от боли. А вдруг и дон Гильяно закричит? И крик это будет преследовать Марка всю жизнь? Он будет просыпаться ночью, в поту, от рвущегося из сна крика.

Сейчас, вот сейчас… Он даже зажмурился, мысленно повторяя все свои простые, как ноты, действия. Это быстро. Раз – и ты уже убийца. И каждый человек в Доме знает это. И каждый целует твою руку, которая несколько часов назад держала в руке нож и была обагрена теплой кровью.

Что-то теплое капнуло ему на руку, Марк вздрогнул. Капля крови. Еще одна. И еще. Кровавый дождь заколотил по руке, держащей нож. Он провел кулаком левой руки по лицу, стирая кровь, но фонтан не унимался. Кровь текла из носа, он чувствовал ее металлический привкус во рту, он захлебывался ею. «Убийца, мерзкий убийца, умойся своей кровью!» – кричал откуда-то голос.

Марк испугался, что кто-то видит их. Есть свидетели. Он отбросил от себя нож. Упал на колени, схватил охапку роз и прижал их к лицу, стараясь унять кровь. Но от их сладковатого запаха у него еще больше помутилось в голове. «Посмотрите на него! – надрывался голос. – Он хочет стать убийцей! Больше всего на свете он хочет стать убийцей! Как некоторые мечтают стать врачом или адвокатом, так он хочет быть убийцей!»

Дон Гильяно давно держал Марка за плечи, пытаясь его утихомирить, но тот кричал, затыкая себе рот горстями роз, выплевывал их, снова кричал. Служители связали несчастного и доставили в спальню. Но и там Марк, завернутый в простыню, извивался всем телом, рычал, вгрызался зубами в кляп, на лбу у него проступили жуткие вены, похожие на рога дьявола.

* * *

На лужайке столы были расставлены как попало, но Марк Вайнер все равно угадывал в этом хаосе систему, такую же, как на террасе Дома Гильяно. Он следил за тем, кто и как садится за столы, и радостно отмечал, когда за одним столом оказывалось пять человек, значит, все было правильно, эти люди тоже, как и он, соблюдали правила и знали Законы.

В этом Доме Гильяно, чтобы тебе открыли дверь, нужно было с силой постучать. И каждый раз, когда Марк слышал стук, на ум ему приходила фраза: «Стучат – открывай ворота». И он улыбался в кулак, чтобы никто не заметил, как много он знает об этом месте.

«В доме Отца моего обителей много», – бормотал Марк, расхаживая по длинному коридору жилого этажа его нового Дома Гильяно. По обеим сторонам выстроились двери в комнаты. В каждой двери было окошко со стеклом, защищенным сеткой, чтобы дон Гильяно в любое время дня и ночи мог узнать, что делают его домочадцы.

Когда он только приехал, дон Гильяно вызывал его к себе, задавал много вопросов. В тот раз поверх своего обычного костюма дон Гильяно накинул белый халат. Марк сразу понял, что это символ святости, и проникся еще большим почтением к тому, что происходит в Доме. Он обстоятельно отвечал на все вопросы. Дон Гильяно хотел убедиться, что Марк понимает, куда он попал, знает, какой на календаре год и день недели. Марк к своим ответам благоразумно добавлял, что «время течет иначе в Доме Гильяно». Когда дон Гильяно спросил его о стоимости последней картины, приобретенной для коллекции, Марк уже знал, что второй раз он в одну и ту же ловушку не попадется, и гордо отвечал, что «деньги так мало значат в Доме Гильяно». А когда дон Гильяно спросил: «А что же тогда имеет значение в Доме Гильяно?» – Марк ответил: «Кровь». И это был правильный ответ, потому что дон Гильяно что-то записал в огромной книге, которая лежала у него на столе.

И когда его навещала Элен, Марк спрашивал ее: «Тебя тоже пригласили в Дом Гильяно? Нам так повезло, правда? А Ян, глупец, говорил, что не останется в Доме». Элен прятала слезы, комкала в кулаке платок. Разум не возвращался к Марку. И он ничего не мог рассказать о той ночи, когда он его утратил.

Элен слышала от врача одно и то же:

– Ярко выраженный бред сохраняется. Он до сих пор не понимает, где находится. Не ориентируется во времени. Вы как-то можете объяснить, что это за Дом, которым он бредит?

– Нет, не могу, – отвечала Элен. – Я ничего не знаю о Доме Гильяно.

Глава 14. Амрита

Разве может умереть та, чье имя – нектар бессмертия? Она рассмеется в лицо Смерти, если госпожа Сумрака встретится ей на пути. Она танцует для Богов, ее танец подобен вихрю. Она выворачивает стопы, соединяет пальцы рук в сакральные фигуры, изгибается волной, ее суставы подвижны, ее тело текуче, как масло. Она опускает ладони на землю, приветствуя мать Сыру Землю. Она умывается энергией Солнца. На руках она баюкает Небо. Она зажигает День, она приветствует Ночь, встряхивая звездное покрывало.

Храмовая танцовщица не может принадлежать ни одному мужчине, она принадлежит Храму и Богу. Большой грех отрывать ее от Служения. Ашер это знал, но он предлагал ей послужить другим богам.

Ее отдали в храм восьмилетней девочкой. Этот день – торжественный и страшный – она запомнила на всю жизнь. Мама не сказала, куда они идут. Взяла за руку. Час был ранний, даже солнце еще не слепило глаза. Дорога поднималась вверх к расписному храму, неподалеку шумела река, десятки порогов-пальцев перебирали поток воды, как струны ситара.

– Это дом Танцующего Бога, – сказала мама. – В его танце создана наша Вселенная. Он лучший танцовщик на свете. Хочешь стать его женой?

Девочка смотрела на синий лик многорукого божества, и если что и чувствовала, то лишь любопытство и голод. Она оказалась в новом незнакомом месте. А с утра они с матерью даже поесть не успели. И она мечтала о миске кислого молока и горсти фиников. Живот отзывался на мысли о еде требовательным урчанием.

– В знак своего нового положения ты получишь красное ожерелье и серебряный медальон, – шептала ей на ухо мать. – Жизнь твоя станет сплошным праздником. У тебя всегда будет дом, ты никогда не останешься одна. Обычно женщинам приходится труднее, но тебе повезло. Помни: не всем везет так же, как тебе. Будь благодарна. Поклонись, – с силой она пригнула голову дочери к земле, у ворот храма их встречал жрец. Изможденный, худой – он не походил на человека, которому в жизни повезло больше других. Но, может быть, везло только женщинам?

– Раздень девочку, – устало приказал жрец. – Надо проверить, нет ли у нее увечий.

Мать бросилась разматывать кусок ветхой ткани, обернутый вокруг тощего тельца дочери.

– Она чистая, не сомневайтесь, мой господин, – приговаривала мать, освобождая дочь от линялых тряпок.

«Конечно, чистая, – хотела подтвердить девочка, – ведь только вчера меня мыли в огромной лохани и терли золой из очага». Но костлявые пальцы жреца уже впились в ее тело. Он крутил ее руки, приказал вывернуть ступни наружу, проверил, насколько гибкие у нее запястья. Он гладил ее кожу, проверяя ее мягкость. Смотрел, нет ли шрамов. Очень сильно надавил на живот. И вдруг запустил руку туда, куда мать не разрешала ей совать пальцы. Девочка взвизгнула от боли. Мать смиренно стояла в стороне, молитвенно соединив ладони.

– Все в порядке, – изрек жрец – и убрал от девочки свои противные руки. – Ей нужно провести ночь в храме, если Танцующий Бог почтит ее, она останется с нами.

Девочка больше не хотела быть женой Танцующего Бога, она хотела домой. С плачем бросилась к матери, вцепилась в ее юбку. Но мама повела себя странно: вместо того чтобы подхватить ее на руки, утешить, унести из этого ужасного места, она толкнула дочь обратно к жрецу.

Всего одна ночь в храме. Чего бы они от нее ни ждали – ничего не дождутся. Она не пройдет их проверку – и ее отправят домой. Она не хочет ожерелий и медальонов, она хочет к маме, к братьям, в родную деревню. Нагую, дрожащую скорее от страха, чем от холода, девочку заставили выпить чашу жирной зеленой жидкости. Голодный желудок скрутило узлом. Жрец зажал ей рот, чтобы ее не стошнило, подождал, пока напиток не начал действовать, и лишь тогда отпустил.

Сон сковывал веки. Девочка терла глаза, но они закрывались против ее воли. Ее положили в жертвенный полукруг перед статуей Бога, который был таким высоким, что казалось, его голова упирается в небо. Вокруг нее раскачивались женщины в тонких звенящих одеждах. Сотнями монеток были расшиты их одеяния, они звенели при каждом движении. Танцовщицы задевали рукавами и руками обнаженное тело девочки. Пряные пальцы в узорах хны надавливали на веки, скользили по губам, веля молчать. Девочка свернулась котенком на холодном камне – уткнулась лбом в колени, обхватила ноги руками.

Густой аромат трав плыл в воздухе. Фигуры танцовщиц растворялись в настенных росписях. Или они и были только рисунками на стенах? Жрецы вынесли прочь факелы. Темноту нарушали лишь тонкие языки пламени в плошках с маслом. Девочка осталась в храме одна. Зашипел и погас фитиль в одной из плошек. Гигантский синелицый Бог склонился над спящей девочкой. Он надавил ей на лопатку каменным пальцем. Жалобно прогнулась хрупкая косточка. Девочка во сне всхлипнула. Бог надул щеки и выдохнул в лицо девочке весь запас каменных легких, пытаясь ее разбудить. Поток зловонного воздуха ворвался в ее сон, в котором она была дома, черпала ладошкой кислое молоко из кувшина и чувствовала себя почти счастливой. Она вскрикнула еще во сне, а открыв глаза, закричала, до предела напрягая голосовые связки. Божество сошло с постамента и присело перед ней на корточки. Одна его губа была размером с две ее ладони. Его губы зашевелились. Она услышала низкий рев:

– Я твой господин. Не бойся меня.

Но одних слов было мало. Она боялась. Страх стискивал ее внутренности в потном могучем кулаке. Синелицый бог лизнул шершавым языком выступившую на ее коже соль.

– Ты сладкая, – произнес он и аккуратно развел ее сомкнутые колени.

Она задохнулась от боли и наслаждения. Пробовала кричать, но бог закрыл ей рот печатью поцелуя. Его губы и на вкус были как камень, холодный камень в каплях подземной влаги. Ей казалось, что она внутри него и снаружи. Она была его любовницей и ребенком в его чреве. Он был ее господином, отцом, матерью и возлюбленным одновременно. Родовые муки скручивали ее тело, выталкивали ее в мир. Она рождалась в новой семье, чтобы жить новой жизнью.

А когда все кончилось, он поднял ее одной из своих пар рук, как в колыбели, прижал к каменной груди.

– Ты – моя. Только моя. Навсегда. И ты под моей защитой, – сказал он.

По векам скользил теплый свет. Она медленно просыпалась. Сколько времени провела на полу в храме, она не знала. Ночь? День? Год?

– Танцующий Бог почтил ее, – шептались столпившиеся вокруг служители. – Танцуй, счастливая! Танцуй! – Ее подхватили под руки, поставили на ноги. – Танцуй! Танцуй! – вздымались лесом худые руки жрецов. Ее подбадривали, ее поощряли. И в то же время зорко следили, как она сделает первый шаг. Она шагнула легко и свободно, тело казалось шелковой лентой, оно могло изгибаться под любым углом. Ей аплодировали, задавая ритм, и она закружилась в танце, нужные движения ей подсказывал ее Господин, теперь он всегда был рядом с ней, за левым плечом.

Ее Господин нашептывал ей, как следует поступать. Он оберегал ее. А еще он был великолепным любовником. Ни один мужчина не мог с ним сравниться. Каждый год танцовщицы по очереди выпивали Напиток Блаженства и принимали благословение своего божества. За пожертвования в пользу храма они вступали в связь с любым мужчиной, который переступал порог святилища. Смертные хотят стать ближе к богам, и храмовые танцовщицы – их единственный шанс подняться по Небесной Лестнице к божественным чертогам. Ее любовники щедро платили главному жрецу, некоторые из них иногда возвращались, другие были в этих местах лишь проездом и, получив благословение, отправлялись домой.

Смотритель Ашер искал новую танцовщицу в Дом Гильяно. Где еще найти преданную служительницу, как не в храме? Но ему подошла бы не любая, а только юная, чуткая душа. Мастерство танцовщицы было не главным. Ее научат танцевать в Доме Гильяно. В храмовый день он увидел танец всех двадцати служительниц. И только одна показалась ему подходящей. Ее душа даже не была завершена, она могла рассыпаться от любого дуновения судьбы. Она балансировала на грани реальности и сна. Такие души угодны богам, их не надо истончать – они невесомы сами по себе, их не нужно очищать – они невинны по природе. Ашер заплатил за ночь с ней. Войти в нее было все равно, что омыться в горном роднике. Многочисленные мужчины не оставляли ни следа в ее душе. «Настоящее благословение», – думал Ашер, проводя взглядом по изгибу ее позвоночника. Она приподнялась с подушек и села, подтянув одну ногу к груди, опустила на колено подбородок, задумалась:

– Как с каменным Богом, – пробормотала она, надеясь, что он не расслышит. Но Ашер услышал и даже понял, о чем речь.

– Вам дают галлюциноген. Он определенным образом замыкает в мозгу нейронные цепи. Те, кому повезло, испытывают невероятное сексуальное наслаждение. Обычным способом оно недостижимо. Но у храмовых танцовщиц сохраняется память об удовольствии, рождается зависимость от сильных ощущений. Они стремятся ощутить благословение своего бога снова и снова. Задумайся: весь ваш бог умещается в одной чашке.

Но танцовщица не хотела думать, его слова показались ей богохульством, она решила все рассказать главному жрецу, чтобы тот запретил этому человеку входить под своды храма Танцующего Бога.

Он ждал от нее искры осознания, которая позволит ей подняться на новую ступень, где все решает свободная воля. Она должна была принять решение. А это возможно лишь при пробуждении разума.

– Ты сказал: тем, кому повезло?

– Не всякий мозг зелье способно замкнуть так, как нужно жрецам. С детьми это проще сделать, поэтому отбор проводят среди девочек до десяти лет. И женский мозг более гибкий. Те, кому не повезло, теряют рассудок, лишаются речи, слуха или зрения, а бывает, что и всего сразу. Паралич – тоже случается часто, поэтому девочку после пробуждения сразу же заставляют танцевать, чтобы посмотреть, не нарушена ли координация.

«Откуда он знает про таинство Ритуала? – думала она. – Он демон, не иначе. Призванный искушать. Это еще одно испытание, которое мне надлежит пройти во имя моего Господина».

– Ваши жрецы даже не прикасаются к этому пойлу. Они знают, что в одном-единственном глотке – их смерть.

Как только она, хоть на миг, поставит под сомнение религиозные сказки, он сможет работать дальше. Но пока ее разум блуждает в тумане, Ашер бессилен. Он ждал, но не мог ждать слишком долго.

Этот мужчина был не похож на других. Он не искал благословения Танцующего Бога. Его мотивы были ей не ясны. Его говор выдавал в нем чужестранца. Но она почувствовала, что он пришел за ней. Он здесь ради нее. И она не хотела его терять. В ее воображении замелькали планы, один чудовищнее другого. Подлить жрецу в чай Напиток Блаженства. Прокрасться в храм во время следующей инициации и посмотреть, выживет ли новая девочка. Нет – она покрутила головой, стряхивая наваждение, – ей не дано проверить его слова. Она должна поверить ему на слово.

– Веришь ли ты мне настолько, чтобы последовать за мной? – задал он стандартный вопрос Смотрителя.

– Да, верю.

– Твой путь будет лежать через Бронзовый дворец. Готова ли ты вступить в его чертоги?

– Готова, – отвечала она дрогнувшим голосом.

– Спроси меня, что для этого нужно?

– Что для этого нужно? – механически повторила она.

– Умереть.

Не спуская с нее глаз, он потянулся к своей одежде, доставая из кожаного пояса нож.

– Ты последуешь за мной в Дом Гильяно?

Она перевела испуганный взгляд с искривленного лезвия на лицо Ашера. Он не шутил. И это была не игра. Танцовщица отпрянула. Она не хотела умирать. Ее жизнь была не так уж плоха. Она не знала забот обычных женщин. Ей не приходилось думать о пропитании и о крыше над головой. Ее руки не знали тяжелого труда. Ее тело ведало только танец и наслаждение от соития. Ради чего ей уходить? На что менять свой рай? Синелицый бог кивнул из-за плеча и приблизил гигантские губы к ее уху, шепот его был подобен урагану: «Соглашайся. Гильяно не приглашают дважды».

* * *

Она очнулась в Доме Гильяно. Память ее была очищена от воспоминаний, как доска от мела.

– Просыпайся, сестра, – шептали склоненные над ней лица.

Тяжелым, сонным взглядом она обвела незнакомые лица. На груди женщин поблескивали серебряные медальоны, шею оплетали красные ожерелья. Но эти знаки были ей неведомы, она забыла прошлую жизнь.

Постепенно в тело возвращались ощущения. Спина чувствовала холод и гладкость мраморной плиты, нос различал запах гари. Факелы немилосердно коптили стены. Она пошевелила пальцами. Попробовала сделать глубокий вдох, но туго натянутая ткань сари впилась в грудь. Обряжая бесчувственное тело, сестры не учли, что, когда новоявленная танцовщица проснется, она захочет дышать, как все люди. По залу гулял сквозняк, стыли босые ноги. Она хотела приподняться, но ничего не вышло, мышцы не слушались приказов, висели, как ослабленные веревки.

Она лежала на мраморном столе в Зале Пробуждения. Тянуло сыростью. Над ней нависали каменные плиты потолка. Разум заметался, как в клетке. Она испугалась, что ее обездвижили, она – истукан, обреченный на полную немоту. Но дернулась рука от локтя вверх, вздрогнули колени, из горла вырвался сдавленный кашель.

Из-под руки одной из сестер вывернулась светлая голова ребенка. «Или карлика?» – подумала она, настолько взрослым был взгляд его синих сверкающих глаз. Он уставился на нее, не мигая. Асимметричное, перекошенное лицо, кривой нос и тонкогубый рот, седые, с серебряным отливом волосы прикрывают скулы. Его глаза как два сияющих сапфира в оправе белесых ресниц. Он протянул руку, костлявую хрупкую лапку, коснулся ее плеча:

– Ам-ри-та, – четко выговорил он, без эмоций, как заводная игрушка.

И она поняла, что он назвал ее по имени. Отныне ее зовут Амрита. В этой новой жизни она оказалась танцовщицей Дома Гильяно.

– Лучшее, что мы можем принести в дар богам, – наше искусство. Лучшее, что мы можем дать лилу, – наши души. Душа отражается в искусстве. Душа и есть искусство. Особенно когда она сливается с танцем, – вместе с сестрами она повторяла молитву в танцклассе перед каждым уроком.

И вновь она танцевала для богов.

У танцовщиц Дома Гильяно не было детства, они просыпались взрослыми. А между пробуждениями цвели розами в Саду. Амрита не знала, что с момента ее смерти в мире прошли столетия, Ашер уже был не Смотрителем, а Первым Стражем. Она не помнила Ашера, она ничего не помнила из своей прошлой жизни, но, когда впервые увидела его в Доме Гильяно, ее сердце замерло. И Амрита тотчас поняла, кого пригласит в свою единственную ночь.

Танцовщицы были самыми красивыми женщинами в Доме. Но они принадлежали лилу. Ни один мужчина из Внешнего или Внутреннего круга не мог претендовать на них. Но один раз на Церемонии они могли пригласить понравившегося мужчину. Если он принимал приглашение и проводил с танцовщицей ночь в своей спальне, то получал право приглашать ее, как и всех женщин в Доме. Но мужчины отказывались от приглашений танцовщиц. Ходило поверье, что смельчак, принявший приглашение, лишится сразу всех даров лилу в Доме Гильяно – бессмертия, вечной молодости, силы и красоты. И пусть это была всего лишь пустая выдумка – никто не хотел связываться с лилу. Эти маленькие подонки мстительны, неизвестно, что у них на уме. Танцовщицы оставались девственницами, ведь лилу были слишком малы, чтобы брать их в любовницы. Но это не означало, что лилу готовы делиться своими женщинами с домочадцами Гильяно.

Век танцовщицы, как век бабочки, недолог. За пять дней до Ночи Фортуны они начинали священный танец в Зале Пробуждения, чтобы все, кому позволено, могли вернуться домой. Они падали замертво от усталости или от голода, потому что, начав священный танец, уже не могли остановиться, пока не проснется последний мертвый или пока Ночь Фортуны не сменится рассветом. Новые сестры вставали с мраморных столов в День совершеннолетних. Танцовщицы просыпались пятнадцатилетними и часто умирали уже в семнадцать лет, на своем первом танце Розы.

Амрита не говорила подругам, что собралась пригласить Ашера Гильяно. Они бы посмеялись над ней. Стражи – недосягаемый круг. Без их позволения человек перед ними не произнесет и слова, не сдвинется с места. Они обладают полной властью над чужой волей, над эмоциями. Они управляют Внешним миром. И в этом даже сильнее дона Гильяно. Они могут создавать то, что прежде не существовало. Это они приносят в мир новое, меняют его по своему желанию. Говорят, что они даже умеют создавать человеческие души.

Амрита знала, что Ашер ей откажет. Но у нее будет возможность оказаться рядом с ним, совсем близко, заглянуть ему в глаза. О большем она не мечтала. Ведь сам он на нее никогда не смотрел. Амрита не знала, как так вышло, но она полюбила Ашера Гильяно. Ей даже казалось, что она проснулась с этим чувством, потому что в Доме для нее был важен только он, она не замечала других мужчин.

Каждую Церемонию приглашения она ждала, кого же он позовет к себе. Хотела узнать, какие девушки ему нравятся. И дрожала, потому что ей казалось, что, если он кого-нибудь пригласит, у нее от ревности разорвется сердце. Но Ашер никого не приглашал в Доме Гильяно. Его мать, донна Кай, говорила: «Ашер, ты видишь слишком много. Хотя бы иногда закрывай глаза». Он видел истинные намерения людей, их скрытые мотивы, поэтому ему было сложно с ними, особенно с женщинами, а уж тем было с ним невыносимо тяжело. Потому что в душе каждой женщины два дна. Она любит, но одновременно ищет выгоду в любви.

Он даже не замечает ее, конечно, он ей откажет! «Как ты можешь любить его, ты не перемолвилась с ним и словом!» – убеждала себя Амрита. Давала клятвы не появляться на Церемонии, но выдерживала лишь один вечер, а потом проклинала себя за то, что лишилась возможности его увидеть. И постоянно повторяла: «У тебя мало времени». Времени, в самом деле, оставалось в обрез: до первого, максимум – до второго танца. Накануне ритуального танца перед Ночью Фортуны она решилась. Если Ашер откажет – она лучше умрет в танце, но не будет жить без него.

Танцовщицам не нужно было произносить словесных формул, достаточно было простого поклона, как приглашения на танец. У Амриты дрожали руки и ноги, когда она через весь холл шла к Ашеру. Замерли разговоры, дон Гильяно пристально следил за ней, донна Гильяно досадливо закусила губу, танцовщицы сбились в стайку и с любопытством ждали, что же будет. За колонной мелькнуло перекошенное злобой личико одного из лилу. Лицо Ашера оставалось бесстрастным как маска. Он откажет. Как она сможет пережить его отказ? Но отступать уже было поздно.

Низкий поклон, голова опущена, глаза смотрят в пол. Один удар сердца, второй. Ритуал выполнен, теперь она может взглянуть ему в глаза. Амрита подняла голову. Ашер улыбался. Его улыбка была как чистая страница. «Ему смешно? Мои мучения для него только шутка?» – недоумевала она. Но вот он склоняется перед ней, целует ей руку. Приглашение принято. Не чувствуя ног, Амрита идет за ним вверх по лестнице. «Так не бывает, так не бывает», – стучит жилка в виске.

Наряд танцовщицы – десятки слоев, завязок и украшений. На бедрах пояс из золотых монет. Снять, размотать, разомкнуть застежки браслетов и ожерелий… Она боялась, что Ашеру надоест возиться. Но он раздевал ее с явным удовольствием. Не торопясь. Целуя каждый участок обнаженной кожи, который удавалось освободить от одежды.

Она ощутила необычный рельеф его ладони еще тогда, когда он вел ее за руку вверх по лестнице. И на протяжении ласк, когда его руки скользили по ее обнаженной коже, она чувствовала шрамы на его ладонях. Но только позже, когда лежала в его объятиях, она перевернула его правую ладонь, чтобы увидеть то, что ощущала. Его ладонь была изрезана геометрическими фигурами, непонятными знаками, резкими, как рыбьи кости. Ей показалось, что она уже где-то видела подобные рисунки.

– Что это? – спросила она Ашера.

Он сжал руку в кулак, разжал:

– Я Страж, а это – моя работа.

– Тебе больно?

– Сейчас нет.

Но знаки на его ладони не давали ей покоя, она потерла лоб:

– Где я могла их видеть?

Он молчал. А она водила пальцем по его ладони, повторяя линии сакральной фигуры. Стойкое ощущение пришло из небытия. Она не могла ему поверить. Оно было абсурдно. Амрита проснулась чуть больше года назад в Доме Гильяно. Она ничего не помнила, кроме уроков танцев, ежедневной молитвы, болтовни с сестрами. И все же…

– Я уже видела твои руки однажды, – прошептала она, уверенная в том, что говорит глупости, нещадно фантазирует, а он сейчас рассмеется. Ведь она впервые была рядом с Первым Стражем. Она не осмеливалась подходить к нему. И могла поклясться – никогда не видела его ладоней. И все же…

В памяти, как некогда затонувшие острова, поднимались на поверхность воспоминания. Амрита едва дышала, чтобы не спугнуть их. Вот она с Ашером танцует на балу в Ночь Фортуны. И это довольно забавно, потому что среди тусклых жемчужных шелков, среди платьев сдержанных благородных расцветок и строгих черных фраков она одна в попугайском наряде танцовщицы. Изумрудный и алый, вышивка золотом. Сочное треньканье чеканных браслетов, нанизанных по локоть. И она босиком, всегда босиком. С тонкой золотой змейкой, обвившей правую щиколотку. Ей приходится тянуться на цыпочках, чтобы быть парой высокому Ашеру. Туфли на каблуках очень пригодились бы. Но он просто подхватывает ее на руки и кружит в танце.

Ночь на пляже. Луна, будто вырезанная из блестящей фольги, качается в небе. Он целует каждый ее палец. А потом она чувствует сухие, прилипшие к его губам песчинки на своих губах.

Амрита смяла, скомкала нелепые мысли. Она всего лишь невежественная танцовщица. Игрушка лилу. Немая роза в Саду.

Ашер осторожно высвободил руку из-под ее головы. Он сел на кровати, будто не решаясь сделать что-то очень важное, непоправимое, после чего пути назад не будет. Потер виски, взлохматил волосы. Ашер обещал дону Гильяно, обещал себе, что, если Амрита не вспомнит, он не будет открывать ей правды. Ведь этот удар сильнее, чем пробуждение.

Ашер помнил тот день, когда он стоял в кабинете дона Асада, как нашкодивший мальчишка.

– Ашер, я запрещаю тебе приближаться к этой девушке. Я запрещаю тебе разговаривать с ней. Если она решится тебя пригласить, так тому и быть. Но пока этого не произошло, я запрещаю тебе даже смотреть на нее.

– Слушаюсь, дон Гильяно, – ответил он тогда. Ашер не мог ответить иначе. И он не смотрел на нее. Даже случайно не оказывался рядом. Не сказал ей ни слова. Он не бросил на нее ни единого взгляда. И все же… она пригласила его, а он не смог ей отказать.

– Это наш дневник, – он протянул ей книжку в сафьяновом зеленом переплете. – Обычно я читаю тебе записи, чтобы ты узнала нашу с тобой историю. Я описываю свою жизнь, но часто ты просишь меня записать что-нибудь с твоих слов.

Танцовщицы не умели ни читать, ни писать. На их образование не тратили время, которого и так у них было мало. Их удел – танец. И в искусстве танца они достигали высшего мастерства.

– И я что-нибудь вспоминаю? – опасливо покосилась она на протянутую книгу, не решаясь взять ее в руки.

– Нет. Ты не можешь вспомнить. Каждую жизнь ты начинаешь заново. Но так тебе легче понять себя и меня.

Она взяла книжку в руки, полистала.

– Наш дневник? Это наша история? – Она взвесила дневник на ладони.

– Если ты думаешь, что он единственный, то ты ошибаешься.

И глядя на то, как он достает из ящиков стола стопки потрепанных зеленых книжиц, сгружая их на постель, она растерянно спросила:

– Сколько же лет длится, ммм… наша история?

Ашер выпрямился:

– Почти семьсот.

– Семь сотен лет? – Для нее, начавшей жить всего год назад, это прозвучало невероятной цифрой. – Мы встречаемся?

Угол рта резко дернулся вниз, Ашер с горечью подтвердил:

– Да, наверное, это самое точное определение наших отношений. Мы встречаемся.

Кусочки мозаики начали складываться в осмысленный узор:

– Поэтому ты никого не приглашаешь на Церемонии?

Он кивнул.

– У нас всего одна ночь?

– В этот раз – да. Но так не всегда, ты не бойся. Иногда у нас есть целый год.

– Год, – безнадежным эхом повторила Амрита. И тут же ярость вскипела в мозгу, поднялась, как морская пена. – Почему мне никто не сказал? Почему ты мне не сказал? Я бы не тратила время на страхи и ожидание, не боялась бы, что ты мне откажешь, пригласила тебя намного раньше, а не перед самой Ночью Фортуны!

– Мы не имеем права обсуждать прошлую жизнь. Каждая жизнь в Доме – новое начало, и прошлого не существует. Дон Гильяно надеется, что однажды ты не вспомнишь меня, не пригласишь. Если это случится хоть раз, то пропасть забвения будет расширяться с каждым твоим пробуждением и ты окончательно забудешь меня. Преступление станет историей. И никому уже не будет до него дела.

– Преступление, – шепотом повторила Амрита. – А я думала, что так хорошо исполняю все Законы и правила Дома Гильяно. Завтра мы начинаем Танец Розы, я ведь погибну или, может быть… – Она не договорила и с надеждой взглянула на Ашера, будто от него что-то зависело.

– Погибнешь, – безжалостно констатировал он. – Лилу очень сердиты на нас.

– А если у меня не получится проснуться через год? Как долго я могу отсутствовать?

– Как-то тебя не было четырнадцать лет.

– Четырнадцать! – торжественным шепотом повторила она. – И что ты делал?

– Ждал тебя.

Амрита нахмурилась, она, конечно, проснулась год назад, но не вчера. Бесед с сестрами-танцовщицами было вполне достаточно, чтобы понять: ни один мужчина не будет четырнадцать лет чахнуть в одиночестве. Конечно, он ждал, у Амриты не было повода сомневаться в словах Ашера, но кто-то же скрашивал ему ожидание.

– Амрита, я Страж, не забывай. Мне ведомы человеческие мысли. Но не нужно быть Стражем, чтобы понять, что ты хочешь спросить. У меня нет женщин, кроме тебя. Когда ты умираешь в танце, я нахожу твою душу среди роз в Саду. Ты всегда со мной. – Он перелистал одну из сафьяновых книжек – между страницами желтели лепестки белой розы.

– Ашер… – только и смогла вымолвить она.

– А еще я придумал город в твою честь. Цветочный город. Флорентию.

– Ты построил его?

– Нет. Строили его люди. Но, прежде чем что-то появится, это надо придумать. Я взял мотивы камня, башни, цветка, мотив сада. Круг – вечность, звенья цепи – бесконечность. Смотри, на ладонях еще остались следы, – он протянул ей свои руки, выискивая нужные фигуры среди переплетенных, спутанных линий лабиринта. Он чертил, показывал ей, как сакральные знаки возникают один из другого. Амрита плохо его понимала. Но всегда, когда Ашер начинал говорить о своей работе, он увлекался, глаза разгорались темным огнем, было видно, что это – самое важное в его жизни. – Добавил мотив яркой звезды – Солнца. И получил город, где замирает время. Населил его художниками, музыкантами, ювелирами и искусными ремесленниками. Это самый лучший город на свете. Город, где хорошо выделанная кожа ценится наравне с драгоценностями. Там в любом веке можно привязать лошадь на улице и есть куда поставить факел. Жители моего города прекрасны и жестоки. Они любят искусство и убивают без жалости. Они живут в высоких башнях с узкими лестницами, потому что так удобнее обороняться. Там на площади Санта-Кроче, перед церковью Святого Креста, играют в самый зверский вид футбола – «кальчо». Игроков уносят с поля с проломленными черепами, вывихнутыми руками и ногами. А на следующий год выжившие вновь выходят на площадь. Их сила духа поражает. Но они всегда жалуются на жизнь, потому что боятся спугнуть удачу, с которой, как они считают, они родились.

* * *

Дон Асад был недоволен Первым Стражем. Вопреки запретам дона Гильяно, Ашер обратился к флорентийским ювелирам из Внешнего круга, а это означало только одно – он решил жениться. К сожалению, лишь одну женщину Ашер мог выбрать в жены, и это было известно дону Асаду. Глупо было надеяться, что сын придет к отцу за благословением. И дон Гильяно не стал ждать, он вызвал Ашера Гильяно к себе в кабинет. И отпустил Секретаря, или, как еще эту должность называли в Доме, Свидетеля, молодого мужчину в безукоризненном костюме, с тщательно уложенной прической, который служил дону Асаду вот уже триста сорок лет.

Приказ явиться в кабинет дона Гильяно застал Ашера за работой. Перед глазами еще стоял последний ряд знаков с Таблиц, и Ашер все еще размышлял над их интерпретацией. Дон Асад не хотел формального разговора – провинившийся стоит столбом, а дон Гильяно восседает за столом в кресле, как Высший Судья. Хотя мальчишка заслуживает хорошей встряски. Дон Гильяно поколебался, но все же указал на кожаный диван в глубине кабинета, предупреждая, что разговор будет личный, запись о нем не ляжет обвинительным грузом в документы, не останется позорной строкой в летописи Гильяно.

– Выпьешь?

Ашер кивнул.

– Лед? – взглянув на него еще раз, спросил дон Гильяно.

Как всегда при работе с Таблицами, шрамы на ладонях горели, подсказывая варианты интерпретаций, и этот жар можно было приглушить ледяным бокалом, хотя в другое время Ашер предпочитал пить виски безо льда.

– Да, пожалуй.

Дон Асад сам был Первым Стражем, пока на этом посту его не сменил Ашер Гильяно. Разговор двух Стражей мог показаться необычным со стороны. Они почти ничего не говорили вслух, обменивались дежурными фразами. Настоящая беседа происходила ментально. В ней не было слов, которыми обычно изъясняются люди, это был набор знаков.

– Чем занят?

Ашер послал дону Гильяно цепочку образов. Тут же вернулся к последнему образу, убрал хвостик-закорючку и перекладину сверху. И тотчас на одной из Таблиц знак изменился по воле Ашера Гильяно. Он еще не был закреплен и мерцал, но начерно план уже был составлен, и другие знаки рядом с ним начали постепенно менять свои очертания.

– Интересно. Но лучше закрой последовательность, чтобы твои чувства не влияли на работу.

Он дождался, когда Ашер очистит память.

– Ты вновь нарушаешь Закон, мальчик мой. Ставишь под угрозу наш с лилу Договор. Почему бы тебе не отказаться от своих планов во имя благополучия семьи?

– То есть, если я женюсь на Амрите, не бывать мне доном Гильяно? Это вы хотите сказать?

– Ни ты, никто другой не может знать, кого я наметил в преемники.

– Я больше не могу жить так, как жил раньше. И она не может.

– А я тебе говорил: ты должен отказывать ей и два раза, и десять раз подряд, и семьсот лет кряду.

– Однажды я отказал ей по вашему приказу, дон Гильяно. До сих пор эта червоточина в ее душе для меня как обвинение в покушении на убийство. Зачем было приводить ее в Дом, а потом убивать?

Дон Гильяно покружил исчезающие кубики льда в бокале:

– А ты не сможешь вынести ее смерти, – прозвучало насмешливо, почти ехидно.

Ашер не собирался разыгрывать стойкость и безразличие, да и врать при ментальной передаче было слишком тяжело и почти невозможно такому Стражу, как дон Асад:

– Не смогу.

Дон Асад еле заметно вздохнул. Он не любил говорить правду. Горькую истину он предпочитал оставлять при себе. От домочадцев требовал лишь беспрекословного выполнения приказов. Но Ашер был не из тех, кому можно просто приказать.

– Беда в том, Ашер, что ты прячешься за мою спину. Не тебе решать проблемы с лилу. Не к тебе они приходят с претензиями. Не тебе они угрожают. Я, дон Гильяно, вынужден выслушивать их мерзкие требования. И я вынужден им что-то отвечать, выгораживая тебя. Веришь или нет, но в иной год мне хочется передать тебе нож и кольцо, чтобы ты сам разгребал свалку, которую ты же и устроил. Единственное, что меня останавливает, это обязательства перед семьей. Ты не готов отвечать за всех. Ты не можешь отвечать даже за себя. Видимо, неправильно понимаешь фразу о том, что ради любви нужно идти на жертвы. Ты стремишься принести в жертву своей любви всех нас, свою семью, свой Дом. Вместо того чтобы задуматься о благе многих, думаешь только о себе.

В нижнем смысловом слое, как зловещий пунктир, просвечивало: «Я могу заставить тебя». Но что такое Страж, после того как вопреки собственной натуре он примет чужую волю? Он больше не будет Первым, в лучшем случае станет кем-то, кто выполняет приказы. Он больше не сможет творить, если его воля будет подавлена.

– Тебе сходило с рук очень многое, потому что ты Страж. Но быть Стражем не означает вседозволенность.

Это уже была прямая угроза. Ашер стиснул бокал – вперемешку со льдом на пол посыпалось стекло.

– Я верю в то, что, если поступаешь в согласии со своей душой, ты движешься в верном направлении. Амрита станет моей женой. А лилу придется заткнуться.

* * *

Занимался вечер. Близился Час коктейлей. Донна Кай оборвала бесконечно вьющуюся нить своего плотного расписания, ей нужно было поговорить с сыном. Служитель вернулся ни с чем:

– Стражи заняты с Таблицами МЕ.

Никто не смел отвлекать Стражей от Таблиц. Они наносили знаки на Таблицы синхронно, повинуясь неслышной команде Первого Стража. Фигуры, вычерченные на ладонях, должны были быть свежими, раны – кровоточить. Кровь бурлила на высшей точке кипения, прожигала камень, оставляя на нем рельеф знаков. Чем точнее было нанесение, тем чище получалось отражение, которое транслировалось в мир, отражаясь еще десятки, сотни раз, как эхо, замирая вдали. Далекий отголосок ключа возвращался на Таблицы Отражения, часто внося сумятицу и неразбериху в изначальные знаки. Его нужно было быстро осмыслить – стереть или исправить, иначе ключ отражался еще раз, уже искаженный.

Но донна Кай не могла ждать. Она чувствовала – что-то должно случиться. Ее сын принял решение, и никто, даже дон Гильяно, не смог отговорить его. Ей надо попытаться. Он всегда прислушивался к словам матери. Странно, но ей всегда было легче с младшим близнецом, с Шемом. Хотя с ним она не пережила и доли того, что связывало ее с Ашером.

На кладбище ковер короткостриженой травы приглушал шаги. Горбатые спины могил не несли имен. Только Гильяно знали, кто лежит в них. Но среди обычных камней стояли и эти, отшлифованные до холодной гладкости, – черные зеркала. Таблицы Отражения. Напротив них, на строго отмеренном расстоянии, высились другие камни – пористые, траченные бурями и солнцем. Таблицы Нанесения. В них въелась вязь письмен, углов, квадратов. Для непосвященного – полустертые строчки эпитафий на непонятном языке.

Стражи не наносили ключ, будь иначе – вибрации чувствовались бы большинством обитателей Дома. Они стирали написанное. Ребром ладони, пока кожа не сойдет, как перчатка, и кровь равномерно не покроет камень. Они уничтожали часть старинного ключа. И под их руками исчезали приметы времени. Забывались песни, сказания, символы, имена. Пластами исчезала в бездне история: даты, причины событий, мотивы глав государств, тактика полководцев. Под руками Стражей погибали города: их заносило песком, на них обрушивались эпидемии, гром и молния сходили с небес, память о них становилась тонкой, как паутина. Но если в случайных книгах города и правители упоминались под другими, непривычными, именами, то так они могли спастись от забвения.

Безмолвный знак – и Стражи с легким поклоном отступили от Таблиц. Ветер закрутил черные плащи за их спинами в спирали. Старомодные плащи, маскарадные костюмы – скорее дань традиции, чем необходимость. Пока донна Кай шла к сыну, поняла, что Ашер уже знает все, что она ему собиралась сказать. И она поспешила предупредить поток обвинений, которые он мог бы ей предъявить:

– Ты думаешь, я не желаю тебе счастья? Ревную тебя, завидую Амрите?

И поскольку Ашер многозначительно молчал, она почти закричала:

– Так проверь меня! Я не стану закрываться. Смотри!

Он покачал головой.

– Гильяно не вспоминают о прошлых жизнях, – произнесла донна Кай формулу Закона. – Но ты помнишь, как мы были влюблены, как рождались братом и сестрой и даже близнецами. Я всегда за тебя, Ашер. Ты хотел родиться Стражем, но гены никак не складывались в правильную комбинацию, я сделала все, чтобы у тебя было больше шансов. Стала женой Стражу Асаду, матерью тебе и Шему. Если ты нашел свою любовь, я рада. И не собираюсь мешать.

– Кай, я верю тебе, – уставшим голосом ответил он ей.

– Но я хочу, чтобы ты добился всего, чего желаешь. Чтобы составить счастье этой девочки, ты откажешься от своей мечты? Ты готов ради нее отказаться от места дона Гильяно?

– Мне придется, Кай.

Она испугалась интонации его голоса. Он смирился. Он готов принести жертву. Если огонь сомнений и пылал, то уже погас, даже адских углей не осталось. Тишина остывшей золы, которую она, как кочергой, ворошила вопросами, пугала больше надрывного крика. Донна Кай попыталась зайти с другой стороны:

– Знаю, насколько тебе трудно с женщинами, ты с первого взгляда распознаешь хитрость, коварство, они ищут выгоды, думают о том, как лучше устроиться в жизни. Когда видишь душу, то слишком велик контраст, если вдруг встречаешь чистую, ничем не замутненную. Ее душа чиста. Но Амрита в своем сознании – младенец. Она не жила на свете дольше двух лет. Что будет с ней через десять лет? Ты уверен, что ты ее единственная любовь. А вдруг нет? Вдруг только первая? Ты сможешь пережить предательство?

– Она не предаст меня.

Бесполезно. Говорить, спорить – бесполезно. Он не изменит решения. Ашер и сам как Таблицы МЕ с нанесенным ключом: пока не вернется эхо и не внесет в знаки хаос, наполняя их обратным смыслом, рождая новые союзы, ключ не изменится. Ключ выжжен кровью Гильяно, что, как кислота, разъедает камень.

– Я не говорю, что ты должен отказаться от Амриты, просто сейчас не время, чтобы на ней жениться. Почему бы тебе не подождать, пока ты не станешь доном Гильяно? И подумай вот над чем, Ашер: если ты сейчас решишь подождать с женитьбой, то тем самым докажешь дону Асаду, что Дом для тебя важнее личных амбиций.

– Это лицемерие. Именно так бессмертные души начинали свой путь к УР.УШ.ДА.УР.

– Но УР.УШ.ДА.УР больше нет. Ты сам стер его знак.

– Но это не значит, что ради места дона Гильяно нужно обманывать себя и других.

– Но где же здесь обман? – мягко возразила донна Кай.

– Обман в том, что я могу ждать. На самом деле больше ждать я не могу. Каждый год для меня – испытание: проснется Амрита – не проснется, пригласит меня – не пригласит. Когда пригласит? Поверит ли мне она? И снова по кругу. Я не успеваю встретиться с ней, как уже должен прощаться. Я устал бывать на ее похоронах. Я не могу больше видеть ее взгляд, который говорит: «Ты же Страж, сделай с этим что-нибудь». И я сделаю.

– Ты ждал семьсот лет, – напомнила она, в ее словах прозвучала горечь, как сок полыни. Она втайне надеялась, что Ашер не зайдет так далеко.

– И больше ни одного года ждать не собираюсь. Я не знаю, какая сила заставляет ее помнить обо мне. Но каждый раз я боюсь, что эта сила иссякнет и она больше не узнает меня. Я не готов рисковать снова и снова. – И после долгого молчания добавил: – Если мы с тобой, Кай, проснемся розами в Саду, то никогда не вспомним друг друга.

– «…и для нас все повторится вновь, и боль будет столь же сильна, и тайна столь же могущественна», – задумчиво произнесла донна Кай. – Это чудо, что она помнит тебя. А ты знаешь все про чудеса в Доме Гильяно. Добрые чудеса здесь редкость. Ты полагаешь, что причина ее глубокой памяти – любовь, но, Ашер, почему мне тогда так тревожно?

А вокруг них сгущался вечер. Но вместо серых прозрачных сумерек, вслед за которыми наступает непроглядная бархатная ночь, как обычно бывает на острове в этих широтах вблизи от экватора, с неба вдруг пролился чистый сияющий свет, он играл с облаками, расцвечивая их густой лазурью.

– Посмотри на небо, когда-нибудь кто-то из художников изобразит его только потому, что ты будешь помнить этот вечер, – донна Кай обвела взглядом небесную чашу над ними и неожиданно попросила: – Покажи мне кольцо для Амриты.

– Только не в руки, – предупредил он мать, держа кольцо на ладони. – После меня его должна коснуться она.

Он перекатывал кольцо на ладони, подставляя грани бриллианта под последние лучи заходящего солнца.

– Огранка «ашер»? – Легкая улыбка, как тень, скользнула по губам донны Кай. – Для самых чистых, самых безупречных камней. Ты хорошо придумал, глядя на это кольцо, она всегда будет вспоминать тебя.

Приятно убеждаться в том, что твой сын заботлив, изобретателен, выбрал уникальное кольцо для девушки. Тяжесть, оставленная их разговором, рассеивалась, как заходящий солнечный свет.

– Я сделаю ей предложение сегодня. Видишь, даже небо за меня.

Розы шептались, закрывая глаза на закате. Их день был долог, как и каждый день в поместье Гильяно. Розы не знали своей участи, каждый рассвет был для них новым, они не помнили себя прошлых, они не помнили себя даже вчерашних. Их жизнь была сном, лишь под ножом они просыпались, вздрогнув от внезапной боли.

На Церемонии приглашения он опустился перед Амритой на одно колено и произнес формулу: «Страж Ашер Гильяно приглашает танцовщицу Амриту провести с ним ночь под крышей Дома Гильяно. И пусть никто не знает, что творится за закрытыми дверями». С этими словами он протянул ей кольцо. А она, вместо того чтобы дать ему надеть ей кольцо на палец, зажала бриллиант в кулаке, старательно впечатывая каждую его грань в ладонь. Навсегда. На память. Ее сжатый кулак он поднес ко лбу, а затем к губам, выполняя ритуал. Никто их даже не поздравил, было тихо, не звучали обычные в таких случаях аплодисменты. Дон Асад сурово сдвинул тонкие, как проведенные острым карандашом, брови. Донна Кай прижала руку к сердцу.

Даже в спальне Амрита все еще не понимала, что происходит:

– Что это значит?

– Ты больше не танцовщица. И больше не принадлежишь лилу. Ты – моя. Только моя.

Когда-то она уже слышала похожие слова, только произносил их не Ашер. А кто? Но в памяти чернел провал.

– Прочь медальоны и дурацкие ожерелья, – сорвал он с шеи знаки отличия ее касты. – Теперь тебе не нужно носить эти карнавальные костюмы, – он беспощадно разодрал ее многослойные шелка. – Сможешь выйти из Дома Гильяно. Я покажу тебе мой Цветочный город. И ты больше не умрешь.

Амрита раскрыла ладонь – без света камень казался каплей воды, пойманной в тончайшую сеть огранки. «Мне нельзя, я не заслужила», – хотела сказать она, но вместо этого произнесла:

– Я ведь ничему не училась, кроме танцев. Мне, наверное, надо будет очень многое узнать и запомнить. Не знаю, как я буду справляться. Боюсь разочаровать тебя.

– Ты будешь учиться очень быстро и все, что выучишь, никогда не забудешь, – пообещал он и ножом начертал на ладони фигуру. Приложил кровоточащую ладонь ко лбу Амриты. Закрыл глаза, сосредотачиваясь.

В будущем для Амриты не составят сложности ни латынь, ни греческий, ни клинопись эмегира и его женского варианта – эмесаля, ни иероглифы китайского или японского. Она с легкостью запомнит даты битв, периоды великих переселений, годы правления королей, геометрию мегалитических построек, алхимические символы, математические формулы, философские категории.

На Церемонии приглашения дон Гильяно хмурился не зря: ночью в его кабинет, спотыкаясь о порог, приковыляли лилу. Их предводитель, длинный нескладный подросток, уже не жилец, запнулся, упал, с трудом поднялся на четвереньки, но вслед за ним через высокий порог на пол посыпались остальные. Дон Асад с отвращением наблюдал шевелящийся ком. Прозрачные руки, ноги беспомощно, как крылья мотыльков, мелькали в воздухе. По одному они медленно выползали из общей кучи. Вставали на ноги, отряхивались. Они и на ногах держались непрочно, как на ходулях. Двигались рывками, грозя клюнуть носом вниз в любую минуту. Наконец, последним поднялся их предводитель.

Обычно у лилу не было имен. Иногда мать, какая-нибудь сердобольная особа, называла своего ребенка-лилу человеческим именем. Пыталась любить его, не делала различия между ним и другими детьми. Но очень скоро понимала свою ошибку. Лилу не принадлежали к человеческому роду, они жили стаей. Им почти не требовалась пища, не нужен был сон. Они присваивали друг другу какие-то названия, общались ментально, связь с ними поддерживал только дон Гильяно, от остальных, даже от Стражей, их мысли и разговоры были скрыты.

Лилу, осторожно переставляя ноги, будто шагал по льду, приблизился к столу дона Гильяно.

– Вот, – протянул он сложенную вдвое бумажку. Речь ему давалась с трудом. – Вам. Читайте.

Рука дона Гильяно потянулась через стол:

– Очередная сказка?

– Мы против. Мы не разрешали. Поэтому.

Дон Гильяно пробежал глазами каракули лилу. Да, очередная сказка для Книги с неумелым стишком посередине. Лилу загадочно молчали. Они выстроились полукругом за спиной своего вождя и чего-то ждали. Сапфировые глаза яростно сверкали, тощие лапки сжимались в нетвердые кулачки. Лилу были в бешенстве, настроены решительно, жаждали мести:

– Если у смертной женщины родится лилу, Дом Гильяно будет разрушен, – тонко пропищал предводитель.

И хор голосов прогудел на низкой ноте:

– Если у смертной женщины родится лилу, Дом Гильяно будет разрушен.

– Хорошо. Я принимаю вашу сказку. Она будет занесена в Книгу, – ответил он, как отвечал на всю их писанину. – Но я не обязан рассказывать ее в Мемориальной гостиной. Эту сказку никто никогда не услышит в Доме Гильяно.

И лилу захохотали, они надрывали животы, вытирали прозрачными пальцами слезы. Они веселились до упаду. Им смешон был дон Гильяно, который пытался предотвратить неизбежное.

* * *

– Это невероятно, но я беременна, – сказала Амрита, нещадно краснея. – Танцовщицы стерильны, ты знаешь…

– Знаю, – оборвал он ее резко. Ашер приложил руку к ее едва наметившемуся животу. Замер, прислушиваясь. – Не из наших. Не из Гильяно. И даже не из Внешнего круга. Вряд ли человек. Похож на лилу. Но пока не очень понятно. Не надейся на чудо, если кто у нас и может родиться, то только лилу.

– Пусть лилу. – Ничто не могло омрачить ее радости. – Я все равно буду любить нашего ребенка, кем бы он ни был.

– Ты не знаешь, что говоришь, – мягко возразил он, целуя ее в волосы.

Это случилось на позднем сроке. Амрите вдруг начал чудиться голос. Он окликал ее по имени из-за плеча. Она неизменно с улыбкой оборачивалась, но никого не оказывалось рядом. Амрита пробовала его игнорировать, тогда голос становился настойчивее, неотвязно следовал за ней, как попрошайка, на все лады повторяя: «Ам-мрита, Ам-ри-та, Амри-та-та!» Он начал позволять себе больше – вклинивался в ее разговор с людьми, спеша сообщить гадости о ее собеседнике. Ей приходилось прятать глаза, а иногда и улыбку, бывало, что замечания оказывались очень точными.

Все связывали ее нервозность с беременностью, с приближающимися родами. Она хотела рассказать Ашеру о странном голосе, уже собралась, но почему-то не смогла произнести ни слова. Вдруг это показалось пустяком, таким пустяком, о котором и упоминать не стоит.

– У него нет души, – сообщил Ашер, не отнимая ладони от ее высокого округлого живота. – Конечно, бывает, что у детей душа появляется при рождении или еще позже – в первую неделю жизни, но, вероятнее всего, это лилу. Хотя он очень похож на человека. Редкий экземпляр.

– Он? Это мальчик? – уточнила она, стараясь забыть то, что он назвал их ребенка «экземпляром».

– Мальчик, – хмуро подтвердил Ашер. Его беспокоило то, что он, Страж, не может как следует разглядеть нерожденного ребенка.

Но Амрита обрадовалась:

– Мальчик! Как мы его назовем?

– Детям имена в Доме присваивает дон Гильяно. Но не лилу. Эти остаются безымянными. – И добавил, видя возмущение на лице Амриты: – Давать имя лилу – плохой тон. Ты же первая обидишься, когда он перестанет на него откликаться.

Но она, втайне от мужа, придумала несколько имен и по ночам перебирала их в уме, как жемчужины на нитке.

Но однажды голос перестал играть в прятки, зазвучал в полную силу и уже не скрывал, что он идет из живота Амриты:

– Он не рад мне. Для него я – один из многих. Спроси, сколько у него детей? За все прошлые жизни и за эту?

Амрите не приходило в голову, что у Ашера есть дети. Но отмахнуться от таинственного голоса было невозможно. В его словах был смысл.

– Ты не рад, что у нас будет ребенок?

Ашер смерил ее взглядом, прикидывая, насколько опасно для него это заявление, и сдержанно ответил:

– Рад. Но разве деторождение – не самая естественная вещь на свете?

Нет, она не желала спускаться на землю, и ей не было дела до миллионов рожавших женщин. Для нее это было впервые, и она не хотела признавать заурядность предстоящего события:

– Это чудо! Я ведь не могла иметь детей! Как ты не понимаешь!

Слишком много восклицаний, эмоции через край. И это тоже неудивительно. Еще чуть-чуть – и польются слезы. Он привлек ее к себе. Слова не утешают, не успокаивают, когда шалят гормоны.

«Он мужчина. Он старше. Страж. Ты хочешь, чтобы он щенком прыгал по газону от радости? Учитывай опыт, темперамент. Он удивлен не меньше тебя, но привык принимать факты. Твоя беременность – факт. От нее не отмахнуться. Он ждет ребенка, но не может разделить всех твоих чувств».

– Осторожно. Он внушает тебе, – подсказал голос.

Амрита вывернулась из рук Ашера. Взгляд был полон жгучего гнева. Он внушает? Он это делает в первый раз? Или постоянно? Где его мысли, а где ее собственные? Она уже себя не помнит! Так и есть, она даже забыла, о чем хотела спросить!

– У тебя уже есть дети! – не спрашивала, обвиняла она.

– Есть, – подтвердил он, озадаченный ее поведением.

– Сколько?

– Ами, об этом не говорят. Это неприлично.

– Неприлично много? – В бешенстве она топнула ногой. – Сколько?

Он понимал: назови ей цифру, истерика не прекратится. Женщины, беременные лилу, совсем не могут управлять своими эмоциями. Обычная беременность покажется спокойной лагуной по сравнению с неукротимым штормом слез, криков и обвинений будущей матери лилу.

– Двести четырнадцать.

И сам огорчился, увидев, как ее ужаснуло трехзначное число.

– Это вместе с лилу? – спросила она с надеждой.

– Если хочешь посчитать и лилу, то прибавь еще сто семнадцать. А можешь и не прибавлять – все равно ни одного из них уже нет в живых.

– Ты с таким безразличием скажешь и о нашем ребенке? Через каких-нибудь десять лет? «Его уже нет в живых», – передразнила она. – Констатируешь факт? – Последнее слово она подчеркнула – пусть знает, она поняла, что он пытается управлять ее мышлением, внушать ей.

– Ами…

– Конечно, зачем тебе радоваться появлению еще одного ребенка-лилу, когда у тебя полно настоящих детей!

– Ты моя самая настоящая. Все остальное в прошлом, – примирительно ответил он и шутливо добавил: – Если уж увлеклась арифметикой, почему бы тебе не спросить, сколько раз я был женат?

Она засмеялась, вытирая слезы. Махнула рукой:

– Я знаю, что дважды. На Кай и на мне. Она мне рассказала. И, хоть это против правил, она до сих пор носит твое кольцо из металла с клинописной гравировкой.

– Да, тогда в моду еще не вошли бриллианты. Жизнь была дешевой, а с девушкой можно было обручиться кольцом от пивной банки.

Дрожащими губами Амрита улыбнулась шутке, ведь банок пивных в то время тоже еще не было.

Вскоре Амрита начала срываться по любому поводу. Ашер видел: на ее душу словно ложится тень. Густая черная тень с кобальтовым отливом. Она теряла себя, пропадала в водовороте эмоций. Выныривала с трудом. И каждый раз восстанавливать равновесие становилось сложнее.

– Ашер, напомни, почему после первого брака ты решил больше никогда не жениться? – спрашивали его в Час коктейлей в гостиной. И хохотали до слез, потому что знали ответ.

Хотя Кай истерик не закатывала. Просто ревновала его к каждой женщине и тихо, с большой выдумкой, устраивала подлости. Тогда ему надоело жить с оглядкой. Надоело состояние круглосуточной несвободы. Он любил Кай. Но не смог смириться с ее характером. Она не возвращала ему кольцо, но он погиб в бою, и в следующей жизни эта смерть надежно защищала от предыдущих обязательств. Кай не могла с этим смириться и сыпала ему в постель битое стекло. Каждую женщину, которую он приглашал в Доме, она запугивала жуткими подробностями извращенных привычек Ашера. Не успокоилась, пока они снова не стали любовниками. Но больше он не женился. Зато Кай стала великолепной донной Гильяно.

Иногда собравшиеся в гостиной начинали оживленно обсуждать допустимую разницу в возрасте между мужем и женой, приводили серьезные аргументы, делали вид, что спорят по-настоящему, а потом какой-нибудь пройдоха заявлял с умным видом:

– Предположим, молодой женушке семнадцать лет… Как ни крутите, парни, считаю, что больше тысячи лет разницы с мужем – это уже перебор! Ашер, а как ты относишься к неравным бракам?

Ашер веселился вместе со всеми. Стражи дольше всех в Доме оставались в одном и том же теле. Возраст их воплощения исчислялся тысячелетиями. Они сами переставали следить за числами, и никто точно не знал, сколько же им лет. Ашер перестал считать после трех тысяч.

Но все знали, когда следует остановиться.

– Я бы на его месте тоже ничего не предпринимал, – разглагольствовал как-то перед друзьями парень из Внешнего круга. Амрита тогда еще оставалась танцовщицей. – Ей можно наплести что хочешь. Она выполнит любое желание. И каждый раз – девственница. – От боли у него потемнело в глазах. Ашер поднял его с кресла за ухо.

– Отрежу твой мерзкий язык, – предупредил он. Все в Доме знали, что это не пустая угроза. Нож мелькнул, как краткая молния. Язык обмяк в руке Ашера. Он брезгливо скинул мертвый кусок плоти на пол. Болтливый парень зажимал рот ладонями, кровь хлестала между пальцами.

…Голос то возникал, то уходил на глубину, но больше Амрита не оставалась одна. И однажды он сообщил:

– Ты можешь подарить ему ребенка, которого у него еще никогда не было. Знаю, как стать для него особенным, ценным. Пусть он даст мне душу.

Амрите идея не показалась плохой, вечером она спросила Ашера:

– А мог бы ты наделить лилу душой?

Ашер задумался:

– Это будет сложно. Она обязательно должна быть бессмертной и очень прочной. Лилу растворяют души. Души истончаются в них, если они не переносят их в Бронзовый дворец. Но как сделать ее прочной, не утяжеляя? – Работа всегда вдохновляла Ашера. Ему хотелось создавать, творить, он любил сложные задачи. Он рассуждал вслух, будто в голове у него уже складывался план по созданию души для лилу. – Но две природы неизменно вступят в конфликт. Если бы он воспринимал ее как часть себя… Но как этого добиться? – спорил он сам с собой, прикидывая варианты, и Амрита поняла, что она на верном пути.

– Ты можешь наделить душой нашего ребенка?

Ашер вздрогнул, словно его разбудили:

– Ами, я ведь гипотетически. Никто никогда не станет наделять душой лилу.

– Почему?

– Потому что никто не знает, что из этого может получиться.

– Он был бы особенным.

– Он был бы еще более совершенным монстром, только и всего.

«Монстром… Он видит нашего ребенка монстром».

– Ты должна, – шептал ей голос днями и ночами. Амрита перестала спать. – Придумай, как заставить его. Ты можешь. Он сделает для тебя все, что попросишь. Ты должна выполнить мою просьбу. Ты моя, навсегда моя. Только моя.

И внезапно она узнала этот голос. Рев ветра, рвущийся из каменной глотки. Шкворчание согласных на губах, как масла на гигантской сковородке. Она была беременна им, синелицым каменным богом. Он жил в ней, грозя выйти наружу и разрушить ее мир.

Амрита испугалась. Ее жизнь до Дома Гильяно вдруг выпрыгнула из кармана подсознания. Она увидела себя маленькой, дрожащей от страха девочкой. И поняла, что такой осталась до сих пор.

– Ты галлюцинация! – попыталась она защищаться. – «Весь ваш бог умещается в одной чашке», – повторила она слова, которые когда-то сказал ей Ашер.

– Ты поверила ему? У него ведь свои цели. Неужели ты и вправду думала, что сама вспоминаешь его каждый раз после сна в Саду? Наивное дитя. Ты помогла мне проникнуть в их Дом. Благодаря тебе я обрету тело и все права рожденного в Доме. А мой отец, Первый Страж, даст мне душу.

– Он не станет этого делать!

– Станет. Когда тебе будет грозить опасность, он сделает все, чтобы спасти тебя.

Ужас рос в ней и с каждым днем разрастался все сильнее. Ашер не простит ей сговора с каменным богом. Кем бы ни было это существо внутри, она не допустит, чтобы ее предательство вышло наружу. Не допустит рождения. Но за смелыми словами, произнесенными шепотом в спальне, не следовало поступков. Амрита не знала, что ей делать. Раньше всегда все решали за нее, она лишь следовала по пути, проложенному другими.

Она знала, что священный нож Гильяно бесполезен против лилу. Он пригоден для начертания знаков, извлечения и рассечения человеческих душ. Но у этого создания нет души. Таких как лилу умерщвляли иным способом – лишали крови. Но ее ребенок – не лилу в полном смысле. Он лишь похож на лилу. Прячется в его форму, как прятался до сих пор… Где? Амрита терялась в догадках. Ей нужно думать не об его убежище, а о том, где он сейчас. Он в ней. Он дышит вместе с ней. Он связан с ней и пока беспомощен без матери.

Ночь, глубокая как колодец. Амрита, едва ли не бесплотное привидение, бесшумно поднялась с постели. Дни и ночи борьбы с самой собой, с ребенком, со страхом обессилили ее, истончили тело. Сможет ли она украсть нож? Страж связан со своим оружием кровью. И на ноже Ашера крови больше, чем на любом другом. Он ощущает его как часть себя. Если он проснется, как объяснит она свое внезапное любопытство? К ножам Стражей нельзя прикасаться. Это их инструмент, их оружие.

Она прижала к груди ремень с ножнами. Пятясь спиной к двери, следила за размеренным дыханием Ашера. Напрягала глаза в темноте спальни, пытаясь предупредить малейшее его движение. Дверь. От излишнего напряжения в ушах стоял звон, перед глазами плыли красные круги. Еще шаг – и она за порогом. И только на галерее решилась взглянуть на свою добычу.

Вот нож, изогнутый, как серп луны. Сталь его бесцветна и холодна. Молочным туманом заволакивает клинок от дыхания. Что, если она вырежет на теле один из сакральных знаков? Это поможет ей избавиться от чудовища? Она морщила лоб, не в силах вспомнить. Круг – вечность. Эти знаки Ашер показывал ей на своих руках, она помнила. Бесконечность – опрокинутая восьмерка. Сумеет ли она вырезать восьмерку? И она же – звенья цепи. И два кольца. Два круга. Нет, у нее не хватит сил на бесконечность. Полукруг, полумесяц… Один надрез – большее, на что она способна. Что означает полукруг? Радуга? Кровь пульсирует в висках. Слишком сложна эта наука сакральных символов. Стражи и алхимики, братья Аменти, владели ею в совершенстве. Но ей некогда спрашивать совета.

Голос разгадал ее намерения, ребенок толкался изнутри, мешал ей бежать по лестнице. Она сгибалась, охала, хваталась за живот. Пережидала минуту. В глазах темнело, лоб ломило от боли. В каждое ухо он кричал ей криком: «Не смей! Не делай! Ты не убьешь меня! Так ты не убьешь меня! Остановись. Ты все испортишь».

Но Амрита продолжала спускаться к бассейну. Она даже перестала бояться. Он боится внутри нее, этого достаточно. Она на правильном пути. Она истребит его. Ашер никогда не узнает о ее предательстве. Не узнает, что вместе с ней, прячась за ее спиной и следуя за ней тенью, в Дом Гильяно пришло нечто, что жаждет власти. Ашер всегда будет помнить о ней как о своей жене. Она машинально взглянула на правую руку. Кольца не было. Наверное, оно соскользнуло с пальца, когда она доставала нож. Это неудивительно, ведь от волнений она осунулась, даже пальцы похудели. Неважно, уже неважно… Он все равно не забудет ее. Будет гадать, в чем причина ее поступка. Обида, ревность, бесчестье, безумие? Так много причин, по которым женщина из Дома Гильяно может покончить с собой.

Ашер почувствовал, что Амриты нет рядом. И тотчас отозвался его нож. Нож извивался в чужих неумелых руках. Ашер не раздумывал, он действовал инстинктивно. Перемахнул через перила галереи. Ухватился за колонну. Быстрый спуск. Гарантия того, что не будет потеряно время, пока он будет прыгать через ступеньку. Она сидела, осев на пятки, уткнувшись лбом в колени, руки у живота.

– Ами!

Он тронул ее за плечо. Обеими руками поднял голову. Жемчуг зубов на кораллах губ – старое, как мир, любовное упражнение в поцелуях. Гримаса боли постепенно сходила с ее лица. Ей не нужно было прилагать больших усилий – нож сам тянулся к крови, стоило достать его из ножен. Он вошел внутрь охотно и глубоко, вгрызся в плоть полумесяцем, полуулыбкой.

– Ами…

Ее руки в крови. Изо рта струйка крови.

– Что ты наделала?

Она покачала головой в огромной усталости, в бессилии, в изнеможении.

– Ты будешь жить!

Ему необязателен был нож, чтобы вырезать на ладони новый знак, на его ладонях полно самых разных отметин. Ее кровью он обвел нужную фигуру, фигуру жизни.

– Ты будешь жить! – настаивал он.

«Нет, нет», – качала она головой.

На второй руке он нарисовал то, что идет от сердца. Розу. И приложил одну руку к центру груди, а вторую – ко лбу.

И даже дело не в том, что он опоздал. Она не хотела! Он почувствовал, как Амрита словно утекает из-под его рук. Сбегает в Бронзовый дворец. Без слов, без прощаний, без малейшего объяснения, как вода из-под пальцев уходит в песок. Он не мог ничего сделать.

Он достал нож из раны. Теплый, алый. Липкий и даже горький на вкус.

Он видел много смертей. Они были необходимы, о многих он сожалел, иные были ему безразличны. Но смерть Амриты была ненужной, непонятной. Умереть в Доме, где смерть побеждена, где можно жить вечно? Где жизнь – не наказание, не испытание, а радость? Зачем? Почему?

Он опустился на край бассейна. Голый человек на голом мраморе. И увидел, что к нему ползут лилу. Они не осмеливались ступить в сам бассейн, но ползли вдоль бортов, усаживались, подвернув ноги под себя. Он думал, их придется, как мух, отгонять от крови. Но они не прикасались к ней. Они пришли проститься со своей танцовщицей.

Ашер даже не мог остаться один после похорон, распорядок дня катился упрямым шаром для боулинга. Пришлось отвечать на соболезнования, смотреть на скорбно поджатые губы, прикидываться, что он, по обыкновению, пьет в Час коктейлей, хотя один вид тяжелого янтарного виски в графине вызывал тошноту, смирно сидеть за обедом. А ведь хотелось разломать этот проклятый корабельный стол, как плитку шоколада. Спиной он чувствовал холод ножа. Иллюзия. Невозможно чувствовать сталь сквозь ножны. Хотя какое право он имеет определять, что возможно, а что нет? Он думал, что знает все об этом мире, но он ошибся. Нож всегда был его другом, а теперь стал врагом.

Ашер едва дождался начала Церемонии приглашения, чтобы уйти к себе. Но в этот раз никто никого не приглашал, не сговариваясь, все решили выдержать траур. Подождав пять минут, дон Гильяно хлопнул в ладоши, разрешая расходиться. В спальне Ашер нашел на полу, возле кровати, обручальное кольцо Амриты. Она вернула ему кольцо, а значит, больше не могла считаться его женой. У него не было ни сил, ни слез, чтобы оплакивать ее.

Ухали незатворенные ставни, ночной ветер заплетал кисейные шторы в косы, листал страницы дневника Амриты, который она забыла на столе. Запах роз, как стон, доносился из Сада. Не раздеваясь, он лег в постель, уставился в потолок и не сомкнул глаз всю ночь.

Новый день расцвел и увял. И еще один, и еще… Ночь Фортуны наступила и прошла. Амрита не вернулась домой. «Сколько раз я стоял на твоих похоронах, но всегда знал, что это не навечно. Теперь я боюсь думать, что ты навсегда оставила меня».

Глава 15. Пробуждение

В тяжелом сне Ада завидовала танцовщице из Дома Гильяно, которая умерла в этом мире, умерла для семьи Гильяно безвозвратно и родилась в мире другом, не помня, кем была раньше. Если бы знать, как ей удалось сбежать из Дома Гильяно?! Как ей удалось найти убежище? Разве не это всю жизнь искала она – убежище, где никто и ничего не знал бы о ней? И вот, оказывается, спасение есть. Не в этом мире. В следующем.

Первую жизнь в чужом мире она была счастлива. И вторую жизнь – тоже. И была бы, наверное, счастлива и третью, если бы во сне к ней не явилась донна Кай и не сказала: «Ты, как и все предатели Дома Гильяно, рада сбежать от Семьи, но пройдет время, и ты начнешь безумно скучать по ней. Но у тебя не будет возможности вернуться. У тебя не будет шанса все исправить. С каждой новой жизнью твое предательство будет проступать все сильнее – и страдать ты будешь больше. Потому что твоя способность чувствовать и проживать жизнь как Гильяно никуда не делась, ты просто забыла о ней. Но она проявится и в этом мире. И тогда ты не будешь знать, куда бежать. У тебя будет только два выхода – умереть или сойти с ума. Когда же это произойдет, ты поймешь, что и тут выхода из мира, в котором ты находишься, нет.

Проклятие дона Гильяно всегда будет настигать тебя: „Проклят ты будешь в городе, проклят ты будешь на поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих. Проклят ты будешь при входе твоем и проклят при выходе твоем“[8].

Ты отдашь все: волю, разум, любовь – чтобы снова вернуться в Дом Гильяно. И ты будешь все это отдавать в каждой жизни, но Дом Гильяно не станет к тебе ближе. Только тогда ты осознаешь всю глубину предательства.

Когда живешь в мире, где есть Дом Гильяно, тебе всего лишь стоит набраться смелости, чтобы вернуться в него. Есть путеводные знаки, и всегда можно встретить кого-то, кто знает дорогу. Но что делать, если твое предательство столь глубоко, столь совершенно, что ты оказалась в мире, где никто и ничего не знает и даже не слышал о Доме Гильяно? Только ты знаешь о нем, да и то не наверняка. Эта роза просыпалась в разных садах, но не думала, по своей невинности не знала, что может проснуться в аду».

Ада проснулась – горечь на губах, звон в ушах и по всему телу липкая, невыносимая тяжесть. Она не помнила сон, который ее так испугал, но знала, что он был, как чудовище, поднявшееся из глубины, могущественный и отвратительный Левиафан.

Рядом – никого. А разве кто-то был? Или ей приснилось? Она готова была поверить, что все случившееся – сон.

«Ожерелье!» – Она бросилась к столу, где оставила сапфиры. Ада поднесла руку к груди, унимая бегущее без оглядки сердце. С ожерельем ничего не случилось! Она так боялась лишиться его снова. Снова? Она прикоснулась к сапфирам, реальность тут же размылась и разъехалась.

Она шла по Бронзовому дворцу. Двери открывались перед ней – стоило лишь назвать их имя. А у каждой двери имя было свое. У каждой колонны и каждого портала. Она знала их все. И называла их по очереди. Двери открывались перед ней, и раскрывались порталы. И вот перед ней Владыка Дома ножа и ключа. Она склоняется перед ним: «Приветствую тебя, о Владыка Сияния, тот, кто во главе Великого Дома, Принц Ночи и Кромешной Тьмы! Я предстала перед тобой. Обе твои руки спрятаны за спиной, и никто не знает, в какой руке у тебя ключ, а в какой – нож. Даруй мне способность говорить и направь ко мне мое сердце в час, когда облачно и темно.

Имя открывает все двери, – прошептала она. – Да обрету я имя в Великом Доме и да не забуду имени своего в Доме Огня в ночь подсчета лет и месяцев. Если приблизится ко мне кто-нибудь из Богов, да не утрачу я способности тотчас назвать имя его».

Имя Гильяно открывало все двери в мире. Древний род помнил и Шумер, и Вавилон, и Египет, и Рим. Гильяно никогда не умирали. Род их не прекращал быть. Гильяно уходили из жизни, чтобы вновь появиться на свет в семьях своих же братьев и сестер или даже своих детей. Они были одной семьей, они носили фамилию Гильяно и узнавали своих предков в своих детях. Они помнили прошлые жизни: те, дальние, – отрывками и вспышками, недавние, – от начала до конца.

Как была, в ночной сорочке, Ада сбежала вниз, по ступенькам. Каменный бассейн посреди холла. По две ступени с каждой из пяти сторон ведут на дно. Каждая ступень длиной во всю сторону. На этих ступенях во время жертвоприношений и казней стояли Гильяно, а на краю бассейна и вокруг него – те, кто лишь принадлежал Дому, но не являлся его плотью. Дно бассейна в такие часы было усыпано красно-белыми розами, которые впитывали кровь, как воду. А дон Гильяно стоял в центре рядом с тем несчастным, которого казнили или приносили в жертву, в руке у дона всегда был фамильный ритуальный нож. Теперь Ада знала: она сама стояла в рядах семьи на этих ступенях.

В Мемориальной гостиной взгляд заметался по фотографиям. Нет, она не узнавала этих людей. Они были чужими для нее. Но они будто рассказывали историю о большой семье, в которой не было детей. В семье рождались не новые души, а лишь души старинные, те, что помнили свои прошлые жизни. Потому что таков был Договор с Хранителями Дома, которые жили недолго, всегда оставаясь молодыми. Хранители поддерживали себя кровью, а для того, чтобы расти, им нужны были души. Они питались ими. И чем древнее была душа, чем она была выдержаннее, тем больше удовольствия получали Хранители. Это была их единственная радость.

И была в Доме пара, чья любовь длилась веками. «Самый прекрасный цветок в моем Саду», – сказал бы про их любовь Великий Садовник. Но вопреки любви и ожиданиям вместо ребенка они зачали чудовище.

Чужие истории сменялись калейдоскопом перед внутренним взором Ады, но вот она снова в Бронзовом дворце, стоит перед престолом Владыки.

– Запомни, – говорил ей Принц Ночи и Кромешной Тьмы, – чужая кровь изменит твою душу. Кровь всегда меняет душу, поэтому мы храним чистоту крови Дома Гильяно. Но если ты уйдешь, твоя кровь больше никогда не будет чиста. Готова ли ты уйти?

И она отвечала:

– Готова.

– Запомни, – говорил ей Принц Ночи и Кромешной Тьмы, – каждый, кто уходит из Дома, засыпает глубоким сном. И нет никакой надежды, что однажды он проснется. Во сне такой человек забывает, кто он и откуда пришел. И нет никакой надежды, что он вспомнит себя. Готова ли ты уйти?

И она отвечала:

– Готова.

– Запомни, – говорил ей Принц Ночи и Кромешной Тьмы, – хоть ты и забудешь себя, но твои горести не оставят тебя. То, что ты любила больше всего здесь, будет терзать тебя и там. То, чего ты больше всего боялась здесь, настигнет тебя и там. То, к чему ты стремилась здесь, к тому ты будешь стремиться и там. Но ты никогда не будешь довольна, потому что тот мир спящих – лишь бледная тень Дома пробужденных. Готова ли ты уйти?

И она отвечала:

– Готова.

– Что ж, – отвечал он, – за моим левым плечом дверь. Иди и открой ее. Не задерживайся в Саду, иди к калитке. Ты больше не кровь и плоть Дома Гильяно.

Среди переплетений цветов и листьев, скрещения шипастых драконьих хвостов в росписях китайских ваз Мемориальной гостиной ей почудились ехидные ухмылки.

«Схожу с ума. Боже, я схожу с ума», – бормотала Ада. Она не могла взгляда оторвать от фотографий. Казалось, она знала Ашера Гильяно, когда он был молод. Она может показать и его возлюбленную. Вот эта девушка. Невыразимо прекрасная, немного грустная, но все же улыбается перед фотографом. Может, он смешил ее, чтобы она хоть краешком губ улыбнулась? Рассмеялась над глупой шуткой, несвежим анекдотом, а фотограф времени не терял – выпустил магниевую птицу. Но обмануть эта приклеенная улыбка может лишь случайного зрителя, родную душу ей не обмануть. Стоило Аде разобраться в фотографиях, как сразу же напали сомнения. Нет. Не она. А кто? Она уже не могла сказать.

Даже не села – упала на подушки на ковре. Сон. Всего лишь сон. Ей приснился странный сон, который вдруг перешел в явь. Или она еще не до конца проснулась. Китайская раскраска стен била в глаза, хотелось закрыться от этой бесстыжей синевы. Ада легла ничком и одной подушкой закрыла голову. Выдумки, сказки. Нервы у нее на пределе. Она сама себя не узнает в этом Доме. Здесь все так устроено, чтобы человек потерял разум. Его окуривают с утра до ночи сигарами, поят в любое время суток алкоголем, искушают праздностью и роскошью, нежат на солнце, услаждают сказками. Проклятые сказки! Из-за них она помешалась. Из-за них, а еще из-за Яна. Зачем? Зачем нужно было любезничать и заигрывать с этим мальчишкой?

– Нет, нет! – Ада сильнее вдавила лоб в ковер. – Нет. Прекрати думать об этих глупостях. Тебе померещилось. Тебе приснилось. Страшный сон. Бывает, снятся страшные сны, но никто не принимает их за правду. Ты проснулась. Господи! «Эта роза просыпалась в разных садах… Но не думала, по своей невинности не знала, что может проснуться в аду». В аду. Она сама – Ад с большой буквы. «Прекрати», – еще раз приказала она себе.

«Имя никогда не бывает случайным – оно часть души, крови и судьбы», – ужасные слова прозвучали у нее над головой. Будто все запечатленные на стене черно-белые лица хором произнесли эту фразу.

Реальность уплывала, поворачивалась боком. Она не узнавала себя, зато очень хорошо видела и понимала, как воспитывали детей в Доме Гильяно. Здесь их каждый вечер учили быть героями, мифическими существами, которые превращают время в пыль, звезды для них – ночные светильники, закат и рассвет – картины на стенах их дома. Они велики, они тянутся головой к горизонту, но в мире не найдут достойных спутников. Мы ведь люди, мы любим поиграть в великанов, но на ночь хотим укрыться в пещере, свернуться в тугой клубок, сжаться в горошину. Мы не можем все время совершать великие дела, мы хотим и дел малых, обыденных, рутинных…

«Мне нужно видеть Яна. Мне нужно поговорить с Яном», – сказала она себе. Но не в ночной сорочке же беседовать с ним. Она оглядела себя. Бегом в спальню! Одеваться. Скоро начнут спускаться к завтраку, а она в таком виде. Стыд какой!

Ада стояла у подножия лестницы на Мужскую половину, поджидая Яна. Но спокойно стоять не могла, ходила взад-вперед, переминалась с ноги на ногу, даже считала длину сторон бассейна, меряя их шажками, ставя пятку левой ноги плотно к носку правой. Розы уже убрали из бассейна, вымели лепестки подчистую, бетонный пятиугольник снова стал скучной пустой ямой. Ада улыбалась тем, кто сходил в холл, здоровалась, делала вид, что она здесь случайно или ждет кого угодно, но только не Яна.

Вдруг нелепый вопрос пробился в голову и застучал в виске: «А как бы ты назвала своего сына, если бы… Точнее, как бы назвала своего сына та женщина, танцовщица? Как она хотела назвать его?» И ответила, будто давным-давно заучила этот урок наизусть: «Рождение ее ребенка было чудом, может быть, самым большим чудом, которое когда-либо происходило в Доме Гильяно. А потому хотела назвать мальчика Иоанном или Яном, что означало «Бог помиловал».

«Элен, – внезапно подумала она. – Елена Юрьевна. Она назвала своего сына Яном». Ашер не мог не знать, как именно Амрита собиралась назвать их сына. «Женщины начинают видеть мои сны», – говорил он. «Ты можешь влиять на людей», – отвечал ему Антонио Аменти. И вот что произошло с Элен… Она думала, что поступает так, как хочет она. На самом деле ее история была лишь отражением в кривом зеркале трагедии Ашера и Амриты. Вот почему от Ашера нужно было бежать, не оглядываясь. Он страдает сам, но заставляет страдать и всех вокруг, особенно тех, кто по какой-то причине становится ему дорог, особенно тех женщин, кто напоминает ему жену. Он надеялся на чудо или жаждал мести? Неважно. Он заставлял людей страдать, и глубина этих страданий была огромна.

Она так задумалась, что чуть не пропустила мимо себя Антонио, но спохватилась и вовремя вцепилась в рукав его пиджака:

– Т-тони, Т-тони, – дрожащим голосом твердила она, губы прыгали, и у нее никак не получалось сказать то, что она собиралась. – Тони, п-позови Яна, п-п-пожалуйста, Иоанна, то есть Яна, – путалась она в именах.

– Что с тобой?

– М-м-мне надо с н-и-им п-п-поговорить, а он все не идет.

– Ладно, погоди. – Антонио взлетел, перескакивая через две ступеньки, вверх по лестнице. Спальня Яна находилась почти в самом конце галереи. Антонио постучал:

– Ян, ты там? Ян! А ну, к черту! – решил он – и нарушил Закон, по которому утром в спальни могли входить лишь Служители, открыл дверь. И тут же притворил ее за собой, чтобы никто из коридора, даже случайно, не увидел, что происходит с Яном.

* * *

Ян лежал на полу, руки и ноги сведены судорогой, пальцы скрючены. Тони бросился к нему, перевернул на спину:

– Ян!

И тут же увидел, что яркие глаза друга бесцветны. Тони вспомнил слова из сказки про лилу: «Перед уходом их глаза выцветают, становятся прозрачными, они в последний раз опускают веки».

– Ян, не вздумай умирать! Что еще за фокусы? – Под его руками в груди Яна, то затихая, то пускаясь вскачь, билось человеческое сердце. – Ты же демон! – чуть не плача, уговаривал его Тони. – Сделай с собой хоть что-нибудь! Ну же, Ян! Ты все можешь.

– Больно, – одними губами беззвучно произнес Ян.

Тони понял его.

– Больно? Тебе больно? – И подумал: «Какая это дикая должна быть боль, чтобы ее чувствовал Ян». – Что? Что мне делать? – крикнул Тони и тут же вспомнил про универсальное средство: – Тебе нужна кровь? Вот, сколько угодно крови, – разодрал он рукав рубашки. – Возьми хоть всю. Она – твоя.

Но Ян лишь слабо повел головой, мышцы шеи были натянуты как канаты, он не мог двигаться. Малейшее движение взрывалось во всех сплетениях человеческого тела пульсирующими вспышками боли.

– Г-гильяно, – едва слышно произнес он. – Г-гильяно, – повторил он.

И Тони понял: Яну нужна кровь Гильяно – настоящая породистая старинная кровь древнего рода убийц и тайных правителей.

– Я достану тебе ведро крови Гильяно! – пообещал Тони и выскочил за дверь. Но даже каплю крови Гильяно взять было неоткуда. Гильяно не делились кровью, оберегали ее чистоту. «Вот почему умирали Лучшие из Лучших, – вдруг сообразил Антонио. – Чтобы жить, им нужна была кровь Гильяно, но никто не давал им этой крови».

И он помчался на кухню. Возле самого провала в полу, перед черными мраморными ступенями, ведущими в преисподнюю Дома Гильяно, он замедлил шаг, пригладил волосы, одернул пиджак и поглубже затолкнул в рукав разорванную манжету. Сколько раз Тони во времена своего детства поднимался по этим ступеням с тем или иным блюдом в руках! Подниматься и спускаться нужно было очень осторожно, скользкие ступеньки так и норовили тебя подвести. Сколько раз он падал на этих ступенях! Сколько посуды перебил! «Хоть бы резиновый коврик положили», – подумал Антонио, прекрасно понимая, что, пока будет стоять Дом, никаких ковриков на этой лестнице не появится. Падения и наказания были частью учебы в Доме Гильяно. Ноги Антонио сами вспомнили все хитрости, которым он научился, будучи официантом и поваренком, он спустился в кухню, даже ни разу не поскользнувшись на коварном мраморе.

Шеф-поваром Дома во времена ученичества Антонио был и оставался ныне Симон Гильяно. Темноволосый, с огненными глазами, как и все Гильяно, он был веселым и дружелюбным парнем, но, стоило кому-нибудь из поварят испортить утку с черносливом или пересолить суп, ярость, присущая всем в их роду, извергалась, как вулкан, и накрывала пеплом весь Дом Гильяно. Поварята ходили на цыпочках, посуда и начищенное серебро блестели, а в натертый до блеска мраморный кухонный пол можно было глядеться, как в зеркало.

Парадный завтрак стряпали всем поварским составом и, как водится, суетились. Опоздать, не успеть в Доме Гильяно было невозможно. У тебя всегда было достаточно времени. Оно все было твое, но лишь потому, что его не было вовсе. Суета и спешка оттеняли праздник, подчеркивали: то, что совершается сегодня, – не обычная дневная рутина.

– О, Тони! – махнул ему кухонным ножом Симон Гильяно. – Пришел помочь? А то, как стал адвокатом, носа к нам не кажешь. Или… погоди… – Он с заговорщическим видом подскочил к Антонио: – Может, ты уже новый дон Гильяно и делаешь смотр своим кухонным войскам? – и разулыбался, довольный своей шуткой.

Хоть Тони и сидел за столом дона Гильяно, все в Доме знали: он не претендент. И его двусмысленное положение всегда было поводом для шуток.

– Руки-то все-таки покажи, – грубовато велел Симон. – А то ведь так можно дошутиться. Нет кольца – и хорошо. – Он обнял бывшего ученика, при этом остро заточенный нож в руке шефа просвистел у Тони прямо над ухом.

Ни одна кухонная машина: ни комбайн, ни миксер – никогда не оскверняла кухню Гильяно. Все делалось вручную. А модный в современном мире глутамат натрия, без которого не обходится ни соль, ни приправа, здесь считали порошком дьявола. Шеф накануне Ночи Фортуны и в первый день после нее трудился наравне со своим поварским войском и сейчас нарезал морковь, да так виртуозно, что об этом можно было сложить поэму. Тони облокотился о разделочный стол:

– Да так… решил зайти посмотреть, как вы, ребята, крутитесь.

– Крутимся мы, как ужи на сковородке, – подтвердил Симон, не прерывая нарезки и даже не глядя на свои руки. Он и во сне мог нарезать что угодно, и самым изощренным способом.

Антонио смотрел, как мелькает нож в руках Симона, и начинал осознавать всю бессмысленность своей затеи. Идея казалось гениальной, пока он бежал сюда, но, видно, подзабыл, как хорош в своем деле Симон. В Доме Гильяно все отлично управлялись с ножами, но Симон был виртуозом.

– Ян стал доном Гильяно.

Острейший нож на волос отклонился от своей обычной траектории. Никто из Гильяно не мог всерьез вообразить, что Ян Каминский когда-нибудь получит кольцо. Лучшие из Лучших – драгоценность Дома Гильяно, но они не правители Дома. Во главе Дома всегда стоит Пробужденный, он может быть Гильяно или принадлежать Дому, в любом случае это всегда существо, наделенное душой, потому что его кровь и растворенная в крови душа кормят Дом. Кровь демонов Дом не питает – она является платой за его существование. Демоны служат высшим существам – Гильяно. И это Закон.

Кровь – густая, темная – полилась на разделочную доску из-под ножа, но Симон даже не заметил пореза. Он смотрел на Антонио – и не мог поверить в его слова, но и не мог в них не верить: ведь Дом стоял на краю гибели, и спасти его могло только чудо. Но если это чудо – демон во главе Дома, не слишком ли велика цена за дальнейшую жизнь? Не лучше ли смерть, чем взрослый пробужденный демон во главе Дома?

– Симон! – Антонио выхватил у шефа из-за пояса полотенце, прижал к его руке. – Ты порезался, Симон! Ты порезался, – повторил он уже тише. – Это шутка, Симон. Это шутка.

– Уходи, – велел ему Симон. Ни тени дружелюбия не осталось на его лице. – Не смей больше являться на мою кухню. – Он протянул Антонио промокшее полотенце, кровь больше не шла, а рана чудесным образом затянулась. Способность к быстрому восстановлению тканей тоже была у Гильяно в крови. Они развили ее силой воли, тренировками и намеренными увечьями, а затем сохранили в глубинах своего существа, впечатали в родовую память, как в камень, навечно. – Этого ты добивался? Бери, оно твое. Раб всегда служит господину. Но вспомни, какому господину служишь ты, Антонио Аменти?

В спальне Тони смочил полотенце розовой водой и выжал в чашку для полоскания.

– Вот, попробуй. Если это не поможет, то я и не знаю, что еще можно сделать. Я ее разбавил немного, ничего?

Он поднес чашку к губам Яна, разжал стиснутые зубы и влил тонкой струйкой. Слабое мерцание появилось в глазах Яна, далекое, едва заметное. Тони мочил и выжимал полотенце, выжал его почти до белизны и уж точно досуха. Ян тяжело дышал, судорога отпустила его. С помощью Тони он сел, запрокинул голову на край кровати.

– Что же это с тобой? – рискнул спросить Тони, хоть и не ждал скорого ответа, слишком слаб был Ян, чтобы говорить.

– Расплата за перенесение души, – прошептал он, не открывая глаз. – А вы хотели, чтобы я добровольно пошел на это…

– Прости, прости. Я не знал, – покаянно бормотал Тони.

Ян приходил в себя. Глаза налились цветом, хоть и не столь ярким, как прежде. Стали, по сути, обычными синими глазами, хотя человеческого в нем было сейчас намного меньше, чем раньше.

* * *

Солнце застыло в небе, как и люди за столами на террасе. Нараставший ветер дергал за углы скатертей, как расшалившийся мальчишка. Никто не произносил ни звука. Все сидели очень прямо и старались не смотреть на пустой стол дона Гильяно. Их заклинания и танцы возымели силу. Сменился дон. Обновился Дом. Но никто не радовался новому дару Фортуны.

Ада так и не дождалась Яна, на террасе заняла свое место за пустым столом: ни Марка, ни Элен не было видно. Она нервно постукивала десертным ножом по краю тарелки, пока не поняла, что это – единственный звук, который раздается под притихшим небом. Она бросила нож и сцепила под столом руки.

На террасе показался Антонио, за ним, шатаясь, брел Ян. Ада привстала, окликнула его. Но Ян лишь мотнул головой в ее сторону, чуть не упав. Ада привскочила, пытаясь зацепить его за рукав, притянуть, приблизить, и вот уже пальцы, кажется, скользят по шелковистому льну костюма. Но это обман зрения, ощущений. Ян идет, качаясь, вперед. Антонио даже не оборачивается. Ада потянулась вслед за ними, шепча одними губами, чтобы не привлекать внимание: «Ян! Ян!»

Шаг за шагом, незаметно для самой себя, она оказалась возле центрального стола, здесь воздух как будто сгустился, его стало не хватать. Ада оглянулась, но путь назад терялся во внезапно соткавшемся тумане. Она видела, что вокруг за столами сидят люди, но они словно находятся за тончайшей кисейной завесой, их силуэты расплываются. От духоты закружилась голова, чтобы не упасть, Ада схватилась за спинку стула. Предметы медленно обретали очертания. И тут она решилась – отодвинула стул и села за стол рядом с Яном. Снова подул ветерок, ухо различило шелест листвы в саду и тяжелый говор волн, доносящийся с побережья.

Несколько минут наэлектризованного ожидания – и на террасу вышел дон. Дон Марко Гильяно все еще стоял во главе Дома. Власть не сменилась. Они плыли тем же курсом, с тем же капитаном.

Солнце прикрыли веки облаков. Но в просветах туч острый глаз светила щурился на фамильное серебро, взгляд его скользил глянцевыми пятнами по фамильному фарфору.

Стеклянная дверь на террасу содрогнулась, задребезжала. Чья-то слабая рука попыталась ее открыть. Тяжелая дверь не поддалась с первого раза. Но упрямец не оставлял попыток, в узкую щель просунулась отполированная трость из черного дерева. Просвет начал расширяться – и на террасу боком выбралось чудовище. Оно опиралось на трость, выбрасывая ее вперед, подтягивало бесполезные ноги с вывернутыми, как ласты, ступнями. Рука на набалдашнике трости мелко дрожала, вздувшиеся вены бессовестно выдавали, как тяжело пришельцу сохранять равновесие. Лица калеки не было видно – спутанные волосы свисали до подбородка.

И хоть в правилах Дома Гильяно говорилось, что никто не должен удивляться гостям на завтраке, головы всех повернулись к вошедшему. Многие едва сдержали вопль возмущения и ужаса. И только дон Гильяно не повел даже бровью, сделал глоток кофе и твердой рукой вернул чашку на блюдце, фарфор даже не звякнул.

Чудовище медленно продвигалось вперед, каждый шаг стоил ему неимоверных усилий, пот градом катился по шее, превращая накрахмаленный воротник рубашки в несвежую тряпку, воздух толчками вырывался из тщедушной грудной клетки, сидящие за столами слышали его сиплое дыхание. Мужчины опускали глаза. Женщины закрывали лица руками. Кто-то тянул из кармана носовой платок. Малолетний Служитель уронил поднос с кофейным сервизом. Осколки брызнули во все стороны.

Возле стола дона Гильяно калека остановился. Свободной рукой подтащил к себе стул, совершив почти акробатический кульбит, плюхнулся на сиденье и, помогая себе руками, переставил ноги, как негнущиеся бесполезные ходули. Хищно загнутый клюв трости отлично зацепился за край стола. Какое-то время он сидел, бессильно уронив руки на колени. Впалая грудная клетка ходила ходуном под строгим галстуком. Подогнанный по фигуре костюм смотрелся на нем нелепо. Крюк спины не скрыл бы ни один пиджак даже самого удачного покроя.

Рука с костлявыми пальцами дернулась вверх. Повозившись, он таки расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но узел галстука не решился ослабить. Служитель, приблизившись к столу чуть ли не на цыпочках, осторожно поставил перед ним чашку с кофе. Калека знал, что не сможет взять в руки чашку, не расплескав. Но за столом дона Гильяно он обязан был сделать хотя бы глоток.

Рука пятипалым пауком поползла по скатерти, приближаясь к дымящемуся эшафоту. Он не донесет кофе до рта, это же ясно. Опрокинет на себя.

Внезапно дон Гильяно протянул руку и придвинул чашку увечного к себе так, чтобы тот не смог достать:

– Хорош, – процедил он сквозь зубы.

– Каждый носит уродство в себе. Просто я перестал его прятать.

– Гордыня наказывается унижением, – задумчиво кивнул дон.

– Но ты-то, Марко, должен быть счастлив: сбылась твоя любимая сказка – в Доме появился карлик-калека.

Дон Гильяно поморщился: никто в Доме не был столь бесцеремонен, чтобы напоминать дону о его слабостях.

– Может, наконец, я получу нож и кольцо, – не унимался калека.

– Не фамильярничай, мальчик мой. Это признак плохого тона. Обращайся ко мне как положено обращаться к дону Гильяно или как к отцу.

Дон Марко выдержал многозначительную паузу, дождался, пока склонится непокорная голова и сухие губы пробормочут:

– Простите меня, дон Гильяно.

– Так-то лучше. Тебе не принесли завтрак в постель?

Саркастичный тон дона Марко вызвал слабое подобие улыбки у его сотрапезника, как тень, мелькнул кривой полумесяц за завесой волос.

– К чему церемонии? Я вполне могу спуститься вниз.

– Вижу.

Ян слепо нашарил руку Ады и придавил своей, вжав ее ладонь в стол. Маникюр потек на скатерть кровавыми каплями. А она даже не чувствовала огня, рука казалась смерзшейся ледышкой. Пусть Ян растопит ее, превратит в воду. И она, Ада, утечет сквозь деревянный настил вглубь фундамента, а там просочится в жирную, червями изглоданную землю. Все лучше, чем в высокомерных интонациях калеки узнавать манеру Ашера Гильяно вести разговор.

Разум настаивал: «Нет, нет. Не может быть. Не бывает так. Он мертв. Это чужой дурацкий карлик». Разум не верил в сказки, не желал верить, сопротивлялся, может, потому, что догадывался: поверь хоть раз – и ты больше не отличишь реальность от лжи, правду от выдумки.

– Неужели, Ян, у тебя появилась девушка? – Нарочито отеческий тон дона Марко не обманул бы и ребенка. Ясно как день – он разжигает ссору.

И Ян почти радостно ринулся в костер:

– Она всегда была моей.

– Не всегда, – хрипло возразил калека.

– Я был первый! – истерично, совсем по-детски выкрикнул Ян.

– И чем тут гордиться? – возразил ему Ашер. – Женщина – не клин земли, где ты вбиваешь столб и заявляешь о правах собственности.

– Она моя! – продолжал Ян настаивать и так сильно сжал руку Ады, что у нее перехватило дыхание. – Я ее не отдам.

«Меня не спрашивают, – бил в ее виске тяжелый колокол. – Они меня даже не спрашивают».

Ада могла промолчать, но отчего-то знала, что тогда судьба решится без ее участия. Она поняла: вот этот стол сейчас вдруг стал кругом, выйдя за который ты будешь придерживаться тех правил, которые установились внутри него. Она просто обязана сейчас проявить волю. Почему же так сухо в горле, почему из него невозможно извлечь ни звука?

– Я не вещь, Ян, чтобы меня брали или отдавали, – наконец проговорила она.

И ей показалось, что калека рядом сделал движение, чтобы распрямить спину, – так, будто он чрезвычайно горд ее ответом.

– Он не понимает тебя, девочка, – мягко вмешался дон Марко. – Лилу знает лишь жажду обладания. Он не может разжать руку. Он не может отпустить. Любовь лилу – яд. Она отравляет, душит. Ты задыхаешься в его аду. К твоим ногам он сложит все сокровища мира. Тебе будут доступны любые наслаждения. Но он не отпустит тебя. Однажды ты согласилась, ты приняла его и назвала своим покровителем. Ты, может, и забыла, но он не забыл. Но, мой милый мальчик, – обратился он к Яну, – на всей Земле нет такого места, где ты сможешь любить эту женщину без риска спалить ее дотла. Только Дом Гильяно способен поглотить твой огонь. От твоей любви она осыплется золой, ты ведь уже заметил, что чем дальше отходишь от Дома, тем жар твоего тела сильнее… Посмотри, что ты наделал, ее рука – сплошной ожог от твоих прикосновений. Так вот, если вдруг она обратится в пепел, ты всегда сможешь принести его в мой Сад, и к весне она взойдет прекрасной розой, а затем, в Ночь Фортуны, вновь проснется невинной девушкой, и вы снова будете счастливы. Разве не об этом ты мечтал?

Ян с протяжным стоном схватился ладонями за лицо. Он рвал, выдирал глаза, царапал брови. Ада в безмолвном ужасе уставилась на свою руку. Язва, обуглившаяся по краям, дымилась. У нее задергалась щека, она вспомнила присыхающие к ранам бинты, тягучую мерзость заживающей кожи, которая скукоживалась, превращаясь в отвратительную, поросячьего цвета пленку. Разум заметался в черепной коробке: опять, снова? Она не выдержит все заново. Но неслышно подкрался Служитель и положил ей на руку влажную салфетку. Тонкий запах миндаля разлился в воздухе.

Запах миндаля как воспоминание об Ашере. Его израненные руки. В них навсегда въелся запах миндального масла, которым смазывали зажившие рубцы, и тонкий, едва различимый запах миндального молока, которым лечили свежие раны. Жгучая боль тут же утихла. Ада сидела, не шевелясь. Ей казалось, шелохнись она – волшебство исчезнет, страдание вернется. Краем глаза она следила за калекой. Он слишком откровенно уставился на ее руку, рот его сжался в узкую бескровную полоску.

– Тяжело причинять боль тем, кого любишь, не так ли? – почти ласково осведомился дон Гильяно.

– Пожалуйста, пожалуйста… – глухо бормотал Ян, все еще не отнимая ладоней от лица. – Не забирайте ее у меня. У меня ничего… никого нет. Вы можете быть одни. У вас есть что-то, что всегда с вами. Ваше одиночество не так ужасно, как мое.

Дон Гильяно, будто не замечая стенаний Яна, обратился к сыну:

– Покажи мне свои руки.

Ашер с усилием перевернул одну руку ладонью вверх, потом – вторую.

– Да, от схем Первого Стража мало что осталось, – с сожалением проговорил дон Гильяно.

Узоры и фигуры на ладонях сломались, слиплись. Их словно расплющила многотонная сила. Они выглядели смазанными, слитными. Линии перетекали одна в другую, образуя чудовищную мешанину. Эти ладони отныне были способны только на ложь, а не на правду.

– От тебя, мой мальчик, нам не будет никакого толка.

– Но я многое помню, – возразил калека. – Отец, позвольте мне вернуть мои руки. Я смогу стать для вас полезным.

– Что-то быстро ты присмирел, – нахмурился дон Марко. – Непохоже на тебя. Почувствовал свою выгоду? Или воротник натер кривую шею? А может, тебе жаль ее? – Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону Ады. – Думаешь, что можешь разжалобить меня? Ты предал всех нас, ты предал Дом Гильяно. И ради кого? Ради женщины даже не одной с тобой крови, чужой глупой плясуньи-мартышки, недочеловека, почти животного! – Скрюченные пальцы калеки сжимались в кулаки, но он не смел возразить дону Гильяно. – Чего ты добился? Уродства? Увечий? Ах да, ты привел к нам лилу! Подарил шанс на спасение от эпидемии, которую оставили нам в наследство синеглазые ублюдки. За что же они нас так одарили? Да за то, что ты отнял у них единственное доступное им развлечение. Говоришь, что хочешь вернуть руки? А может, и смазливую мордашку в придачу? – загромыхал дон Гильяно, и удару его кулака по столу жалобно вторил фарфор. – Пока я не буду уверен в твоем полном раскаянии, ты не получишь прощения.

Плясунья-мартышка. Это ведь он про нее, Аду. Вернее, про танцовщицу Амриту. Впрочем, наверное, и Аду дон Гильяно считает недочеловеком, почти животным, как и всех людей, которые не вхожи в их распрекрасный Дом. Сказать бы этому дону в лицо все, что она о нем думает!

Дон Гильяно неожиданно успокоился, будто и не грозил только что кулаком хрупким фарфоровым чашкам:

– У меня в кабинете вещи, которые тебе дороги, Ашер. Обручальное кольцо, дневник твоей жены. Когда сможешь подняться наверх, я верну их тебе.

* * *

После завтрака следовало Целование рук. Гильяно и те, кто принадлежал Дому, подтверждали верность своему дону. Аде нечего было подтверждать, и, дождавшись, когда все выстроятся в очередь к дону Марко, она сбежала.

Весь день она провела на пляже, боялась вернуться в Дом. Солнце прихватило ее, беззащитную, румяным ожогом. А она все сидела у кромки воды, набегавшая волна гладила пальцы ног, чуть позже начала заливать щиколотки.

Ада спряталась под забытым на пляже тентом. Он потерял упругость и хлопал отвисшим животом на ветру. Она каждый раз пугалась, вздрагивала, будто от чужих шагов, хотя ведь шаги по песку будут, скорее всего, неслышны. Чего она ждала? Что Ашер придет и найдет ее?

Ветер высушил волосы до соломенной ломкости. Губы разъедала соль. Солнце потеряло новизну, как стершаяся монета. Пора было возвращаться. Она так и не придумала, что делать и как поступить. Отряхивая ноги от прилипшего песка, вдруг поняла, что должна пригласить его. От нее этого ждут. Все гадают, решится ли она.

Дом стоял притихший, все куда-то подевались. «Наверное, одеваются», – подумала Ада. Она еще ни разу не задерживалась так поздно, не нарушала правил. Ей оставалось миновать ширмы Мемориальной гостиной, выйти в холл, а там – лестница на Женскую половину и благословенная защита спальни, где все уже стало привычным, где ее ждут платья и туфли – верные друзья, за неимением друзей лучших. Они обнимут тебя, обхватят ремешками-застежками, они не подведут, их прикосновения легки и торжественны.

И тут из Мемориальной гостиной раздался грохот. Там что-то упало и непоправимо разбилось. Ада метнулась к просвету между ширмами. Осколки сине-белых китайских ваз валялись, как хрупкие трупики птиц. Посреди ковра сидел сгорбленный карлик, прижимая к груди фотографию в рамке. Пустой квадрат на стене подсказал Аде, какое фото он снял. Немолодая женщина, благородное лицо, жемчужные нити седины в прическе. И как только смог дотянуться? Наверное, сбивал портрет тростью. Вот и остальные снимки в ряду покосились. «Это ведь донна Кай», – догадалась Ада.

Именно эту женщину Ада видела во снах, которые навевало ей сапфировое ожерелье. Правда, незнакомка из снов была молода, но взгляд ее выдавал властность, а осанка не оставляла сомнений, кто истинная хозяйка Дома.

Лицо Ашера исказилось, как будто он испытывал сильную боль. Зажмурил глаза. Сердце у Ады сжалось: «Заплачь – и тебе станет легче». Но Ашер не мог плакать. У него все еще не было слез. Она поспешно отступила, чтобы он ее не заметил.

Пары на ночь складывались сами собой. Но сегодня Ада не замечала красоту Церемонии. Она должна пригласить Ашера Гильяно. Она и не думала, что так трудно будет это сделать. Приглашать мужчин не принято. Никто так не поступал. В какой-то момент Ада почувствовала себя танцовщицей из сна. Ее осудят? Над ней будут смеяться? Но самое страшное, что она сама не хотела даже близко подходить к этому карлику.

Вот он прислонился к резной деревянной колонне, в изнеможении прикрыл глаза. Все это время он пытался держаться, шутил, дружески кивал каждому, кто подходил к нему со словами ободрения. Но силы утекали. Никогда он еще не чувствовал такого бессилия. Тяжело было поднять руку для приветствия. Тяжело было стоять. Тяжело было даже смотреть. Колонна надежно поддерживала его, только ей он мог довериться. Ашер не чувствовал ног, руки сводило от напряжения – ведь на них лежала вся нагрузка. Он то ли по-старчески уснул, то ли провалился в обморок. Очнулся, когда почувствовал дуновение воздуха, – кто-то подошел, вторгся в его границы.

Теперь она была даже выше него. Ада сделала неловкий реверанс. «Она знает», – мелькнуло в уме. И будто с раны сошла корка: было больно, но пришло и облегчение – теперь рана заживет быстрее. Но вслух хрипло произнес:

– Кто-то рассказал тебе сказку про Первого Стража и танцовщицу?

– Это не сказка, – дрожащим голосом ответила она. – Я многое видела как во сне, только это был не сон.

Странно, но за всеми морщинами, за слезящимися глазами она различала прежние черты Ашера Гильяно.

– Но я уже не Первый Страж. Всего лишь мерзкий карлик. А ты не танцовщица, чтобы приглашать меня. Это не по правилам.

– Здесь все нарушают правила. Разве нет?

– Но ты не имеешь права их нарушать, ты не принадлежишь Дому.

Она стояла, не понимая, что ей делать теперь. Все потеряло смысл. Она чувствовала, что вот-вот упадет, сил стоять на ногах не осталось. Слезы выступили на глазах.

– Ты плачешь?

– Нет. Это соль. Слишком долго сидела на пляже. Пропиталась солью насквозь, – она говорила отрывисто, сдерживая рыдания.

Он взял ее безжизненную руку, поднес к губам:

– Не надо меня жалеть. Я заслужил каждое свое увечье.

– Ты останешься таким?

– Если отец простит меня, попробую воспользоваться Зеркалом.

– Как это?

– А как ты вернула себе лицо после ожогов?

И она вспомнила сон, в котором сидела перед зеркалом, а в его глубине, в зыбком зазеркалье, менялись лица – от звериных уродливых масок до прекрасных, благородных черт. И она помнила, как из частей составила себе новое лицо, не обезображенное ожогом.

Дон Гильяно со скрытой тревогой наблюдал за разговором Ашера и Ады. Он боялся, что Ашер вновь спутается с этой девчонкой. Кто мог подумать, что он снова найдет ее? Кто мог подумать, что в Ночь Фортуны, когда спадут маски и люди предстанут в их истинном свете, она окажется той самой? Из-за нее Ашер предал Дом, бросил семью, лишился будущего в Доме Гильяно и чуть не утратил душу и жизнь.

* * *

В кабинете дона Гильяно перед столом из красного дерева, обшитого крокодильей кожей, с медными заклепками по всей длине столешницы, стояли Ян Каминский, Ада Боронина и Антонио арад Аменти. Последним в дверь вошел, высоко поднимая ногу, чтобы переступить через обитый медью порог, Старший Адвокат Дома Гильяно. Мужчина с лицом снулой рыбы, редкими волосами, зачесанными назад. Великолепный костюм, когда-то сшитый по идеальной мерке, теперь висел на плечах, оставляя место для кого-то большего, чем высохшие косточки Айвора Гильяно.

Старший Адвокат был болен. Он редко выходил из комнаты и даже не спускался к завтраку. Но его обязанностью было разрешать внутренние споры Дома Гильяно. Только нечеловеческое усилие воли заставило его подняться с постели, одеться и перешагнуть порог кабинета. И сейчас ему предстояло выдержать долгое разбирательство, стоя на ногах. Он кивнул обернувшемуся к нему Антонио, никому не подал руки и привалился спиной к стене, его голова едва не стукнулась о раму «Мальчика с трубкой». Мария, секретарь дона Гильяно, приготовилась записывать каждое слово.

Сколько раз мальчики Гильяно вот так стояли в кабинете дона: непослушание, разбитые окна, невыученные уроки, плохие отметки, дурное поведение; взаимные обиды, семейные ссоры, борьба за власть, предательство и проклятие были причиной их появления здесь. Сколько изведено бумаги, сколько составлено протоколов: признания, оправдания, показания сторон. Никогда не обходилось без адвокатов. Они защищали, а дон Гильяно выносил вердикт. В редких случаях слово брал Старший Адвокат Дома, и к его словам прислушивался даже дон Гильяно, потому что Старший Адвокат защищает не живущих в доме, не истинных Гильяно и не тех, кто принадлежит Дому, – он защищает сам Дом Гильяно. А Дом иногда приходится защищать и от его обитателей, и от самого дона Гильяно.

Дон Гильяно расстегнул две пуговицы пиджака и снял с пояса ремень с ножом, положил его на стол. Этот ремень был очень похож на тот, который Ада видела у Яна, только отделка ножен была богаче: рубины в золоте. Дон Гильяно не доставал нож – ведь вернуться в ножны он мог бы лишь обагренный кровью, а дон пока не решил, нужна ли ему кровь.

Дон Гильяно опустился в кресло за столом, жалобно пискнула кожаная обивка, он обвел взглядом взволнованные лица:

– Никто не может упрекнуть меня в предвзятости или несправедливости, – сказал дон Гильяно. – Мои решения основываются на Кодексе Гильяно, я никому не позволю его нарушить. И сам я не нарушу Закон. Старший Адвокат Дома проследит за этим.

Дон Гильяно задержал взгляд на Аде. Она старалась смотреть прямо перед собой, боялась, если осмотрится по сторонам, на нее снова нахлынут чужие воспоминания.

– Что с тобой, девочка моя? Ты дрожишь.

«Я не ваша девочка», – хотела дерзко ответить Ада, но сдержалась.

– Похоже, Ян, ты думаешь, дон Гильяно не подозревает, что творится в его Доме. А представь себе, что в Ночь Фортуны я хотел передать тебе нож и кольцо, но не нашел тебя в твоей спальне. Встретил там лишь жалкого шизофреника, твоего братца. Где ты был, Ян?

О сумасшествии Марка уже всем стало известно. Аде разрешили попрощаться с женихом, его увозили в больницу. Ада пыталась пролепетать слова ободрения, но они застыли мертвым грузом, так и не сорвавшись с губ. Назвать это хрипящее чудовище Марком можно было с большой натяжкой.

– И где же ты был? – повторил дон свой вопрос.

Ужас пробрал Аду до кончиков ногтей: «Он не станет врать! Он ему расскажет, что заходил ко мне ночью».

– На Женской половине, – ответил Ян.

– Интере-е-есно, – протянул дон Гильяно, будто не ожидал, что Ян ответит честно, и жалел, что пропали его многоречивые заготовки по выведению вруна на чистую воду. – А ты знаешь, что лишь дон Гильяно имеет право входить на Женскую половину Дома?

– Знаю.

– Может, ты возомнил себя доном Гильяно?

Ян промолчал.

– А какое наказание следует тому, кто входит на Женскую половину? – продолжал убийственный допрос дон Гильяно.

– Смертная казнь, – спокойным голосом отвечал Ян.

– Нужно быть очень уверенным в себе, чтобы совершить подобный проступок – и не бояться наказания.

– Ян Каминский не принадлежит Дому Гильяно, – вступился за друга Антонио. – Он может быть оправдан.

– О, адвокат не удержался! – язвительно отметил дон Гильяно. – Ян не первый раз гостит в Доме, он знает правила, знает Законы. Мои прямые запреты ему также известны, но отчего-то он толкует их очень широко и всякий раз – в свою пользу. С кем ты был на Женской половине? – задал новый вопрос дон Гильяно.

«О, господи! Он и обо мне скажет!» – испугалась еще больше Ада.

– С синьориной Адой.

– Как же так, Ада, девочка? – повернулся дон к ней. – А твой жених для тебя ничего не значит? Понятие верности тебе не знакомо? Пусть он связан ремнями вдоль и поперек, он все же остается человеком. Как же ты будешь присягать на верность дону Гильяно, если даже не знаешь, что значит быть верной? – Дон Марко сверлил Аду взглядом: – Что же ты наделала, девочка моя? Спуталась с демоном! – На ее удивленное хлопанье ресниц повторил: – С демоном, девочка. С демоном, – и для верности указал на Яна, чтобы не было ошибки. – А может, ты как те глупцы, что слышат и видят, но не верят ни ушам своим, ни глазам? Демон не скрывает своих намерений, он почти все время проводит в Саду или с детьми, потому что цветущие души, как и души молодые, для него привлекательны. И он завладеет твоей душой, если ты ему только позволишь. Тебя никто не проклинал, но посмотри, до чего ты докатилась. Ты неверна, лжива. Приятна внешне, но душа твоя уже черна и грязна. Ты мнишь себя принцессой, сама же недостойна даже звания прачки. И в довершение ко всему спуталась с демоном, думая, что он твой прекрасный принц. Подошел тебе хрустальный башмачок? Или что у него там? Священный лингам?

Ада не знала, что такое лингам, но по тону дона Марко поняла, о чем он. И едва сдержалась, чтобы в запальчивости не описать ему все лингамы, разных цветов и размеров, что она видела в жизни. Были среди них и священные, были и отвратительные. А какой из них у самого дона Марко? Или, может, он гладкий, как пластмассовый Кен?

– Знаешь ли ты, что чудом избежала смерти? Вступи ты в связь с демоном не под покровительством Дома Гильяно, сейчас от тебя осталась бы лишь горсть пепла. И в лучшем случае твои останки послужили бы удобрением для моих цветов в саду.

Ада не стала уточнять, что между ней и Яном ничего не было. Пусть дон Марко думает как хочет, пусть тешит себя сексуальными фантазиями.

– Мы сами творим и следствие, и причину его, заковывая себя в цепи причинно-следственных связей. А дети – это зеркало для родителей. И то, что мы в них видим, когда на них смотрим, это наше отражение, не более того, – задумчиво произнес дон Гильяно. – Кто боится своего отражения, тот бежит. Кто всматривается в него, стараясь понять, что хорошо, а что плохо в нем, – остается родителем и принимает на себя всю ответственность. Ты сбежала.

– Теперь я бы не сбежала! – запальчиво возразила Ада.

– Сомневаюсь, – хмыкнул дон Гильяно. – У тебя нет и не было ни семьи, ни чести.

Дону Марко стало вдруг легко и приятно, что слова, сотни лет вертевшиеся у него на языке, наконец сказаны. Нет, не Аде он мечтал их сказать, а танцовщице Амрите. Проклятой девчонке, что совратила с истинного пути лучшего из Гильяно. И не смогла быть преданной ему настолько, чтобы не испугаться трудностей и остаться в Доме. В воображении Марко репетировал обличительные речи, обзывал ее последними словами. И так сладко было от того, что хотя бы малую часть своих обид ему удалось высказать.

– Ну а ты, Ян, – обратился к нему дон Гильяно, – готов остаться в Доме?

Ян чувствовал, что ему нехорошо. Шарканье пера по бумаге – Мария твердой рукой вела протокол – вызывало у него озноб. Стены кабинета искажались. Голоса звучали глухо, как из погреба. Он едва стоял на ногах. Ян собрался с силами, пошевелил губами, попытался добавить к артикуляции звук, тот вышел хриплым, слова едва можно было разобрать:

– Нет. Вы нарушили Договор. Мы передали вам Таблицы МЕ, а вы… Мало того что никто из нас не получил то, что было обещано, вы еще и отняли у нас то, что нам было дорого…

Он обернулся, надеясь, что Айвор Гильяно подтвердит его слова насчет Договора. Адвокаты были хранителями соглашения между Гильяно и лилу. Но Айвор Гильяно из последних сил цеплялся за стену, глаза его были прикрыты серыми веками, как струпьями пепла. Взгляд Яна скользнул по картине, возле которой стоял адвокат. Знакомое полотно, которое так взволновало его, когда он впервые оказался в Доме Гильяно. Но сейчас это был лишь холст с наляпанными красками, из грязных пятен проступала человеческая фигура. Эта мазня ничего не говорила, не трогала. Она даже была ему отвратительна. Ян в смятении отвернулся.

– Таблицы, – презрительно выпятив нижнюю губу, повторил вслед за Яном дон Марко, – конечно, вы передали их нам, ведь для вас они были бесполезны. Вы не могли писать на них. Кровь лилу разрушает даже камень. Вы думали, что вашей силы хватит на то, чтобы менять мир. Но вот беда: все, что вы создаете, безжизненно. Для того чтобы сотворить жизнь, мало обладать силой, способной сотворить нечто из ничего. Нужно соблюдать равновесие. Очень тонкое равновесие. Это путь по нити над бездной. Ваш безудержный дар здесь бесполезен, он даже вреден, если на то пошло.

– Где они? Таблицы? Где вы их прячете?

– Никто их от тебя не прячет. – Раздосадованный, что его речь прервали, дон Гильяно провел рукой по волосам. – Ты видел их в свой первый день в Доме Гильяно. И неоднократно проходил мимо них. Твоя память молчала, потому что они бесполезны для тебя. Подойди к окну. Взгляни на кладбище. – Повинуясь приказному тону, Ян на деревянных, негнущихся ногах двинулся к окну. – Видишь среди надгробий большие черные камни? Видишь, что они образуют полукруг? Они не слишком презентабельны. Солнце и ветер иссушили их, выщербили. Это Таблицы Нанесения. Посмотри на другие, что покоятся напротив них. Гладкие, как черные зеркала. Это Таблицы Отражения. Подумай, где еще надписи на камнях более естественны, чем на кладбище?

Ян много раз проходил мимо этих камней. Его тянуло сюда, и он подолгу гулял среди надгробий. Но Таблицы молчали, не желая выдавать тайны.

– Ты связал себя нашей кровью, – качнувшись вперед, сказал Айвор Гильяно. Он оторвал тощее тело от стены и стоял, нетвердо держась на слабых ногах. – Ты связал себя нашей кровью добровольно. Если для того, чтобы остаться в живых, ты воспользовался кровью Гильяно, то и мы можем воспользоваться твоей. Что мы и сделаем в ближайшем будущем. Это, конечно, не избавит нас от УР.УШ.ДА.УР, но, возможно, скоро вновь появится Страж, который сможет стереть этот знак с Таблиц.

– Должен ли я благодарить Антонио Аменти за то, что он так ловко провел тебя? – в презрительной усмешке скривил губы дон Гильяно. – Будь он свободным человеком, я бы поблагодарил. Но его поведение – лишь акт рабской воли. Он раб. И это запечатлено в его имени – арад. Когда он стремится сделать что-то лучше других, то всего лишь служит, не более. Он делает это не для себя, а для Дома. Ты думаешь, что обязан ему жизнью? Нет, он служит Гильяно. И делает это превосходно.

Антонио отвел глаза. Он привык думать, что подчиняется приказам дона Гильяно, потому что так делают все. Но сейчас ему указывали его истинное место, место безвольного существа, которое выполняет заложенную в него программу и не может ни на шаг отступить от алгоритма, даже если пожелает, да что там, он даже не замечает этот алгоритм!

Он сглотнул колючий ком в горле. Антонио постоянно чувствовал ярмо на шее, но как-то позабыл, что все его действия, хочет он того или нет, всегда будут направлены на благо Гильяно. Он привязался к Яну, такому же одиночке, как и он сам. Он подружился с ним – и не только потому, что так приказал дон Гильяно. Он считал его своим другом искренне, без задней мысли. Он пытался сделать все от него зависящее, чтобы Ян понял свою природу и свою судьбу, перестал сопротивляться очевидному. Добывая для него кровь, Антонио не думал, что тем самым помогает привязать Яна к Дому Гильяно. Как легко далось ему предательство друга… Проклятое клеймо раба выжжено у него в самой душе.

– И я бы похвалил тебя, Антонио, даже наградил за верную службу, если бы ты… – Дон Гильяно оборвал сам себя. – Все из карманов на стол! – гаркнул он.

Антонио Аменти дернулся, побледнел, закусил губу до крови. Но покорно шагнул к столу. Из карманов он выгреб кучу смятых бумажек с записями телефонов и фамилий, кредитную карту Банка Гильяно с изображением красной розы под серебряным серпом, адвокатские лицензии разных стран мира, бумажную заламинированную иконку святого Антония Падуанского, водительские права, несколько монет и золотой флорин с оттиском лилии на одной стороне и профилем Иоанна Крестителя на другой – вот и все, чем владел и с чем расстался Антонио Аменти.

Дон Гильяно зажал большим и указательным пальцем флорин. Подбросил в воздух, глянул, что выпала лилия, и насмешливо приподнял брови:

– И все? Это все богатство бывшего брата Аменти? Ни табакерки с красной тинктурой? Ни склянки со слезами единорога? Даже конверта с мышиным пометом не найдется? Обнищали нынче алхимики.

– Что поделаешь, мировой кризис, – в тон ему ответил Антонио, хотя ему было совсем не до смеха.

– Занятная вещица, – дон Гильяно внимательно разглядывал флорин. – Редкая чеканка. Не чистое золото, конечно. Но сплав необычный. – Он поднял голову, под его взглядом Антонио виновато опустил глаза. – Как долго ты таскаешь в кармане эту дрянь, вместо того чтобы прийти ко мне с повинной?

Врать в кабинете дона Гильяно было бессмысленно:

– Достаточно долго.

– За подобные штуки я казнил твоих братьев. И что я теперь должен сделать с тобой? Никто из Гильяно больше не заступится за тебя. Ты сам не ценишь свою жизнь, Антонио. Где ты взял монету?

– Нашел в Залах Аменти.

– Ты кому-нибудь показывал ее? Давал в руки? Снабжал инструкциями?

– Нет.

– Применял сам?

– Нет.

Дон Гильяно доверял своим ощущениям: на флорине не было следов чужих рук или знаков недавнего использования. Флорин применяли, но когда-то очень давно. И, тем не менее, дон Гильяно не удержался от сарказма:

– Ты ведь любишь провести гадательный ритуал, невзирая на запреты.

Антонио поежился, словно еще чувствовал саднящие рубцы между лопатками. Порку как наказание по-прежнему частенько применяли в Доме Гильяно. За тот «просмотр», проведенный на вилле Ашера, он получил пятьдесят розог. Антонио терпел боль, пока она не унялась, как предписывала традиция, игнорируя любые обезболивающие, о которых мечтал, как наркоман о дозе. Шрамы пропали после десяти лазерных процедур. Молоденькая докторша с благоговейным ужасом вопрошала: «Кто же вас так? Где?» Антонио невозмутимо отвечал: «Сафари на львов. Одна дикая, но чрезвычайно обаятельная кошечка прыгнула мне на спину и никак не хотела выпускать из своих коготков». Подробности вымышленного сафари он рассказал за чашкой кофе, а закончилась история жанровой сценой в постели в стиле «охотник и львица».

Дон Гильяно еще раз подкинул монету. Выпал Иоанн Креститель:

– Усекновение главы, – задумчиво протянул он. – Прошлое, по крайней мере, показывает верно. Зачем же ты держал флорин при себе?

– Не знаю, – честно ответил Антонио.

– И куда девается твоя адвокатская говорливость, когда надо отвечать за проступок?

Антонио развел руками. Оправдываться было бесполезно. Это не смягчит наказание, лишь развлечет дона Гильяно. А выступать в роли шута перед доном Марко он желал меньше всего.

– Подойди, – обратился дон к Яну. – Что скажешь? – И протянул ему флорин.

Ян, как слепой, ощупал монету со всех сторон:

– Но в ней кровь… в золоте кровь… моя кровь…

– Кровь лилу. Братья Аменти тайком выплавляли подобные монеты и распространяли их во Внешнем мире. И даже когда лилу исчезли, они обескровливали Дом, пуская на свои гнусные эксперименты драгоценные запасы. За что и поплатились своими жизнями и жизнью всего Братства.

– Но что в ней такого страшного? – Ян держал монету в руке и не мог поверить, что такая малость могла стать причиной смерти множества людей.

– Объясни ему, – велел дон Марко, кивнув Антонио.

– Братство Аменти всегда видело свою цель в том, чтобы просвещать людей. Но разве способен постигать высшее знание человек, когда он в голоде и страхе кутается в звериную шкуру? Когда он трудится с утра и до ночи, чтобы добыть пропитание себе и своим детям? Мы, как умели, старались облегчить им бремя земной жизни, чтобы они могли поднять голову от тяжелого труда и обратиться к свету. – Антонио говорил обезличенно, без эмоций, как автомат, повторяя чей-то явно чужой текст. – И если Дом Гильяно предпочитает совершенствовать души людей через боль, то мы это делали через знание.

– Много знания в этой штуковине, – пренебрежительно хмыкнул дон Гильяно.

– Эта монета способна показать прошлое и предсказать будущее, дать ответы на многие вопросы. То есть снимает страх, дает человеку чувство уверенности, безопасности.

– И богатство! – ехидно добавил дон Гильяно.

– Да, она способствует накоплению богатства, чтобы у человека появилось свободное время, которое он сможет потратить на что-то хорошее.

– А тратит он его лишь на то, чтобы приумножать богатство. Монету человек использует, чтобы предсказывать результаты на скачках и в поединках. И вновь собирает и копит деньги. А хваленое знание остается не у дел. Не так ли, брат Аменти, просветитель людских душ?

– Да, все так, – смиренно отвечал Антонио. И добавил: – Почти. Иногда у Братства случались большие удачи.

– Одноразовые гении! Их гениальность не пошла на пользу даже им самим. Да Винчи, Тесла… Что и кому они смогли объяснить? Кого научили? Воспитали? Самый действенный инструмент воспитания души – боль. Единственно правильный. Боль возносит. Знание же порождает гордыню.

– Мы верили в то, что истинное знание тоже возносит. И поскольку истину от лжи очень трудно отличить во Внешнем мире, придумали эти монеты. Они всегда говорят правду. Любую теорию, любую догадку или предположение можно проверить с помощью такой монеты.

– Так почему же вы отливали монеты тайком, если так свято верили в свою миссию?

– Дом Гильяно против умножения крови лилу во Внешнем мире. Она развращает людей, дарит ложные идеи и пустые надежды, творит чудеса, но взращивает гордыню, – и снова Антонио говорил чужими заученными словами.

– А не погрязло ли Братство Аменти во всех этих грехах? Ведь братья работали с кровью лилу постоянно.

– Дон Гильяно вынес вердикт – виновны. Всех братьев казнили, даже малолетних, – не дрогнув, отвечал Антонио.

Дон Марко хищно прищурился:

– Но прав ли был дон Гильяно?

– Дон Гильяно всегда прав, – тут же, без малейшей заминки, отозвался Антонио.

– Почему же ты таскал этот проклятый флорин в кармане? – раздраженно, на грани терпения, повторил прежний вопрос дон Гильяно.

– Как память.

– Непослушание иногда заходит слишком далеко. Ты будешь наказан. Для начала посидишь в подземелье пару месяцев, на хлебе и воде, попостишься. А ты, Ян, останешься в Доме, – подытожил дон Гильяно и сделал паузу, чтобы услышать привычный ответ: «Слушаюсь, дон Гильяно», – но пробормотал формулу послушания только Антонио, Ян упорно молчал. – Ты не сможешь уйти, – пояснил дон, – пока не сравняются объемы принятой и отданной крови, нашей и твоей. Ты и сейчас получил недостаточно. Тебе плохо, ты едва жив. Силы утекают с каждым днем. Я дам тебе крови столько, сколько захочешь, мой мальчик. Но тебе придется платить.

– Это нечестно. Наша кровь неравноценна, – бесцветным голосом возразил Ян.

– Что же поделать, мальчик мой? Восемьдесят чудес в обмен на твою жизнь. Не равноценно? А по мне так в самый раз. Только в Доме такие, как ты, могут жить, не вредя человечеству.

– Позвольте мне уйти. Я обещаю сохранять равновесие, – почти жалобно попросил лилу. И тут же почувствовал отвращение к самому себе.

Слабость надвигалась, как буря, неумолимым вихрем, приближаясь издалека, неслась с бешеной скоростью. Еще чуть-чуть – и будет поздно: он снова погрузится в полусон-полуявь и уже никогда не сможет заявить свои права на то, что ему действительно необходимо.

Стены кабинета придвигались к нему все ближе и ближе. Цвета исчезли. Их заменил привычный ему с детства пепельный оттенок. Все вокруг казалось грязным, мерзким. Смысл сказанных фраз расплывался, как капли дождя по стеклу.

– Равновесие? – страшным голосом заревел дон Гильяно. Выдержка изменила ему. – Ты собираешься сохранять равновесие? Ты, который бродит по острову и вершит исцеления? Снимает проклятия? Останавливает войну? Ты не можешь прожить неделю в спокойствии. Тебе нужно быть творцом чудес. Ты не можешь подчиняться правилам Дома, куда тебя пригласили. Не можешь выполнить просьбу хозяина Дома. А ведь я просил тебя – никакой волшбы на острове. Ты, который в два дня готов создать из себя культ. Ты будешь сохранять равновесие? Никому другому в этом мире ты не нужен так же, как мне, мой мальчик. Ни-ко-му. Ни одной душе. Но если бы ты хотел сохранить равновесие, ты остался бы в Доме Гильяно. Ты уязвим для мира, мой мальчик. Ты уязвим. Привязанности – это и есть слабые места. Женщины, дети – плоды вожделения. Речь не может идти о равновесии. У тебя есть сила. Ты уже использовал ее. И ты будешь ею пользоваться дальше. Твоей силе нечего противопоставить, таким образом, не ты, а я, дон Гильяно, стремлюсь сохранить равновесие. Поэтому я и предлагаю тебе присоединиться к Дому Гильяно и позволить мне быть хранителем твоей силы.

Дон Гильяно перевел дух и почти ласково попросил:

– Покажи мне руки, мальчик. Закатай рукава – я хочу видеть твои шрамы. Много чудес натворил ты, пока не знал себя. Инстинкты тебя не обманывали – за чудеса платят кровью. И ты расплатился сполна. И вина того, кто не знает, меньше, чем того, кто идет на преступление с открытыми глазами. Но вот я вижу свежий шрам. Что это? Ты уже давным-давно пробужден, и что же? Все равно творишь волшебство. Кто она? Грязная островитянка? – рявкнул вдруг дон Гильяно, подаваясь вперед.

– Она прекрасная девочка, – едва слышно возразил Ян.

– У тебя все прекрасные, самая паршивая душонка – и та красавица. Ты создал искусственного двойника. Скопировал информацию, вложил в сапфир и дал телу камень вместо души. Это большое преступление. И ты это знаешь. Но для людей ты – добрый чудотворец. За стенами этого Дома смертные перевернули в своих головах и сердцах все вверх дном, они называют зло добром, а добро величают злом. Они признают тебя своим Богом за твои чудеса. Как же, ведь ты можешь вылечить их бренные тела! Ты можешь накормить их! Ты можешь воскресить их! Неважно, что это будут лишь информационные копии, а не полноценные души, так? И что ты станешь делать? Примешь звание их Бога? Или станешь разубеждать их? Разубеждай – они не поверят тебе. Даже когда своим именем ты уничтожишь тысячи из них, они не поверят тебе. Они все равно будут звать тебя милосердным, праведным. Будут молиться тебе. Нести тебе свои горести. Просить тебя об исполнении своих желаний. Ты можешь сделать все для их мира, но можешь ли ты исправить их души?

– Их души прекрасны.

– О да! Для демона любые человеческие души совершенны. А все потому, что у вас нет душ. И вас тянет к тому, чего у вас нет. Вы хотите узнать то, чего не знаете. Хотите обладать тем, чем обладать не можете. Но что вы знаете о человеческой душе? Да, она горит и переливается на солнце, как радуга. Это видение доступно вам. Да, обладая ею, вы видите мир цветным, а не в серых оттенках пепла. Да, она дарит вам радость, развеивает вашу вечную печаль. Но, забирая у человека душу, вы лишаете ее дальнейшей жизни. Эта субстанция должна постоянно трудиться, совершенствоваться, иначе она распадается, как солнечный свет. Инструмент, которым мы развиваем души, – боль. Это единственное, что может подвигнуть их на изменения. Вы же лишаете людей боли. Даете им сладкое забвение вместо горечи правды. Избавляя людей от страданий, вы убиваете их души. Ты опасен для людей. Зная это, ты все равно не хочешь остаться в Доме Гильяно?

– Не хочу.

– Но ты останешься, – твердо повторил дон Гильяно. – И чтобы тебе не было у нас одиноко, твоя девушка останется вместе с тобой.

Ян недоверчиво оглянулся на Аду.

– Но я не могу остаться, – еле слышно возразила она.

Остаться в Доме, из которого она в ужасе бежала однажды? Остаться только потому, что ей жаль Яна. Остаться, потому что это дом Ашера.

– На первый взгляд, не можешь, – согласился дон Гильяно. – Женщин не приглашают присоединиться к Дому, им предлагают войти в семью. Но никто из Дома не готов предложить тебе кольцо. Единственная причина, по которой ты получила приглашение в Дом, – желание лилу. Он задолго до вашей встречи в Доме пожелал тебя. Но лилу, даже взрослый, не может на тебе жениться. Не в Доме. Межвидовые браки под запретом, и что случается, когда запрет нарушают, тебе известно лучше других. Ты недостойна Дома Гильяно. Твоя душа замутнена. Ум не развит. Красотой ты не блещешь.

Аде казалось, что она уже давно привыкла к оскорблениям. Детдомовское детство не прошло даром. Но сейчас почему-то каждое слово, которое с глубочайшим презрением произносил дон Гильяно, резало по живому, и рана болела, наливалась кровью.

– Тебя надо улучшать. Над тобой нужно работать. И пока есть только один инструмент для этого, – дон Гильяно показал на лежащий на столе нож. – Ты можешь прийти в Дом Гильяно только через смерть. И тогда, Ян, ты получишь ее.

Она вроде бы не верила дону Гильяно, но почему-то страх начал липким пауком подниматься по позвоночнику, расширил глаза, застучал зубами. Ада сжала челюсти так, чтобы зубы не выбивали дробь. Попыталась придать лицу безмятежность. Но дон Гильяно заметил ее страх:

– Не пугайся, смерть – это новое начало. Боль будет недолгой. А перед самой смертью, когда человек прекращает борьбу за жизнь, приходит эйфория.

– Я не хочу цвести розой в вашем саду, – сквозь сжатые зубы, процедила Ада. – Я вам на верность не присягала, никаких дурацких формул не произносила и рук вам не целовала.

– Верно, – послышался слабый голос Старшего Адвоката. – Но ты приняла письменное приглашение дона Гильяно. Помнишь открытку? И пока находишься в Доме, ты полностью в его власти. Без разрешения дона Гильяно ты не покинешь Дом.

– И ты обещала, – подал голос приободренный Ян. – Ты обещала, что будешь моей.

Ада взглянула на Яна так, что он сам должен был превратиться в груду пепла.

– Она не останется! – Тяжеленная дверь отлетела к стене. Тот, кто шагнул через обитый медью порог, не споткнулся об него с непривычки. Он знал, куда идет. Он не единожды бывал в кабинете дона Гильяно.

Ашер не закончил с Зеркалом. Он не успел сложить лицо. Одна половина по очертаниям оказалась похожей на звериную. Безволосая львиная маска с хищным глазом и клыком изо рта. Зато в остальном он был прежним Ашером, даже смоляные волосы лежали аккуратной волной.

– Разве ты не должен сидеть в подвале, отращивая кости нормального размера? – принял крайне удивленный вид дон Гильяно. – Радовался бы, что я позволил тебе воспользоваться Зеркалом.

– Премного благодарен вам, отец, – Ашер отвесил поклон.

Дон Гильяно поморщился:

– Не паясничай, – и тут же нахмурился: – Тебя я не звал.

– Уверен, меня забыли позвать, – нахально тряхнул головой Ашер.

– Тебе мало?

– Недостаточно.

Ада закрыла глаза, чтобы не видеть полузвериной маски. Она наслаждалась глубоким голосом Ашера, из памяти изглаживались хрипы карлика, звуки речи которого скрипели и шатались, будто разболтанная ржавая конструкция. Страх умереть под ножом отодвинулся в пыльный угол сознания.

Ашер о чем-то спорил, и восклицания дона Гильяно были похожи на визг разъяренной маленькой собачонки.

– Не у меня! Не у меня ты должен просить! – надрывался в крик дон Гильяно. – Она пообещала себя лилу.

Ашер повернулся к Яну:

– Отпусти ее.

Ян замотал головой: нет, нет.

– Отпусти ее, Ян, – уже настойчивее повторил Ашер. – Я дам тебе то, о чем ты мечтаешь. Я сделаю тебе душу.

Оторопевший Ян молчал. Он вдруг вспомнил, как сон, который забыл, зачем он здесь. Вспомнил свою цель, как призывали его вспомнить близнецы Дан и Дина. На этой земле, в этом аду, он должен получить душу, чтобы войти в Сад Великого Садовника.

Дон Гильяно насмешливо произнес:

– Зачем ты обманываешь несчастного лилу? Пользуешься его наивностью. Души сажает и взращивает Великий Садовник. И если он посчитал оставить эти дьявольские создания без души, значит, такова его воля. Ты хочешь исправить его план? Он может быть недоволен.

– Великий Садовник не наказывает нас, когда мы преступаем Законы. Он гордится нами, что мы смогли пойти дальше и не испугались его запретов. Я могу сделать тебе душу, – теперь Ашер обращался только к Яну, его глаза не лгали. – Настоящую, прочную. Ты станешь лучше нас. Лучшим из Лучших.

– Вы так долго нас обманывали, – не собирался сдаваться Ян (нет ничего хуже, чем попасть в прежнюю ловушку).

– Мы начали Договор со лжи, поэтому с таким трудом уходил знак УР.УШ.ДА.УР с Таблиц. Наказание за наш обман. И я смог его стереть лишь тогда, когда придумал, как выполнить ваше условие. Я его стер, ты же не станешь возражать? – Ашер круто обернулся к дону Марко.

– Не стану. – Дон Гильяно тяжело опустился в кресло.

– Моя жена Амрита хотела, чтобы у нашего ребенка-лилу была душа. Это было ее последним желанием. И я знаю, как его выполнить.

– Она была безумна. Излучение крови лилу свело ее с ума. Она могла бы пожелать и луну с неба, – раздраженно пробурчал дон Гильяно.

– И поверь, Марко, она бы получила ее.

– Я останусь в Доме! – Ада не узнала свой голос. Но внезапное решение было твердым. Она не допустит, чтобы Ашер сделал то, чего желала, а потом опасалась Амрита. Ян, если он тот самый синелицый бог, только и жаждет заполучить душу.

Ашер резко оборвал ее:

– Молчи, пожалуйста!

Дон Гильяно тут же взвился змеей:

– Не смей указывать в моем кабинете! Здесь, к счастью, ты не можешь внушить ей свои мысли. Ей придется самой выбирать, без твоих подсказок. Твои благие намерения и так довели Амриту до самоубийства. Ты сам во всем виноват, Ашер.

Ада хотела сказать: «Из-за этого Амрита и оставила тебя. Она боялась, что ты уличишь ее в сговоре с лилу. Боялась, что вся ее любовь была лишь миражом, искусно наведенной маскировкой. Что, если Амрита была нужна лишь для того, чтобы ты поддался на ее просьбы, дал ребенку-лилу душу?»

От умоляющего взгляда Яна было не скрыться. Глаза его жалобно мерцали. Ее мысли – открытая книга для него. И он просил ее не встревать, не говорить о своих подозрениях. Он умолял ее молчать. Ада опустила глаза в пол. Слова застряли в горле. «Теперь мы в настоящем сговоре», – подумала она.

– Ты проигрываешь, Ашер. И снова из-за девчонки, – сокрушенно покачал головой дон Гильяно. – Не надоело?

– Не я проиграл. Он выиграл, – проговорил Ашер и показал на Яна. – И выиграл честно.

* * *

Дон Марко вспомнил о последнем разговоре с Ашером, когда после казни Шема выяснилось, что это он, Ашер, а не брат вынес кровь за пределы Дома. Этот разговор настолько больно бил по самолюбию Марко, что он предпочел забыть его детали и вспоминать лишь как процедуру изгнания непослушного сына из Дома. Но той ночью Ашер пришел в кабинет дона Гильяно не каяться, а обвинять:

– Ты знал. Ты слабый Смотритель, Марко, но ведь не слепой. Ты видел, что Шем невиновен.

– Он признал вину.

От злости, от волнения Ашер даже не замечал, что обращается к дону Гильяно не так, как того требуют правила Дома. Но дон Марко не посмел исправлять его.

– Ты должен был казнить меня. Почему не сообщил мне, что Шем «сознался», почему не послал Ворона? – Медные заклепки, удерживающие на столешнице обивку из крокодильей кожи, врезались в ладони, Ашер перегнулся через стол и, буравя взглядом и внушая свою волю одновременно, потребовал у дона Гильяно: – Казни меня!

Не будь Марко доном Гильяно, он бы сломался, подчинился воле Ашера. Эта воля была как живая сталь цунами, она пугала одной своей тенью. Она сбивала людей, как кегли, ломала их, как сухие ветки, схлынув, тащила за собой, не отпуская. Оставляла позади себя тряпичный, вымотанный труп. Ни одной целой кости в теле, ни одного живого органа. Но, даже зная, что ты не выживешь, Ашеру невозможно было не подчиниться. От навязанной воли Марко спасло то, что он был доном Гильяно, Дом помог ему выдержать натиск. Дон Марко постарался ответить как можно спокойнее и тверже:

– За кровь уже заплачено кровью.

Ашер не унимался:

– И что? Когда крови было много? Казни меня! Ты должен казнить меня!

И вместо дона Марко на Ашера взглянул ребенок – испуганный, не уверенный в себе, не способный поднять руку на того, перед кем он преклонялся:

– Я не могу казнить тебя.

Ашер перевел дыхание. Для Ашера дон Марко всегда был выскочкой, случайным выдвиженцем, которому посчастливилось оказаться в нужное время под рукой у дона Асада. Ашер не мог простить отцу, что тот выбрал в преемники не его, а безвестного мальчишку по фамилии Шарп, без наград, без заслуг. В нем была толика древней крови, но ее было недостаточно, чтобы по праву рождения называться Гильяно.

– Ты ведь знаешь, что это означает? – спросил Ашер угрожающе. – Ты знаешь, что бывает, если дон Гильяно отказывается или не может выполнить то, что должно быть сделано? Жаль, что мы беседуем не при свидетелях.

– Зови Айвора, – внезапно пересохшими губами то ли приказал, то ли попросил дон Марко. – Я повторю каждое слово в присутствии Старшего Адвоката. Я отказываюсь убивать тебя.

– Но тогда ты больше не сможешь оставаться доном Гильяно, – заявил Ашер, и недостойная, острая, как порыв ветра, радость захлестнула его. Вот его шанс! Редкий в истории Дома Гильяно. – Тебя ждет публичная казнь.

– А после публичной казни доном Гильяно становится обвинитель, тот, кто сумел уличить дона Гильяно в невыполнении своих обязанностей, – озвучил дон Марко мысль, вдохновлявшую Ашера. – Не слишком традиционный способ занимать место дона Гильяно. И не слишком уважаемый. Но для тебя, пожалуй, единственно возможный. – Дон Марко не трусил перед предстоящим разбирательством, он открыто насмехался над Ашером Гильяно.

Чуть ли не впервые в жизни Ашер внимательно присмотрелся к Марко Шарпу. Вспомнил, как того – мокрого, как щенка, мальчишку – выловили из бассейна, куда малец сиганул после проверки. Он не мог быть Стражем и едва дотягивал до Смотрителя, но то, что сказал этому пареньку Ашер, определило всю жизнь Марко и помогло ему стать доном Гильяно. Ашер явственно услышал свои собственные слова: они звучали в памяти бывшего мальчика с той же ясностью, что и много лет назад: «Видеть истину и, тем не менее, жить и сражаться – это подвиг». Ашер всматривался все глубже. Его взгляд был как скальпель и причинял такую же боль. Но Марко не стал закрываться, захлопывать черный непроницаемый панцирь брони. «Смотри, – говорил он всем своим видом, – смотри, если не ослепнешь». То, что увидел Ашер, было огромной силой, тем, чему он всегда поклонялся и с чем не мог спорить, – силой любви.

– Зови Старшего Адвоката, Ашер, – едва переводя дух после просмотра, повторил дон Гильяно. – Я готов передать тебе нож и кольцо.

Ашер с силой оттолкнул от себя стол, на который опирался руками. И стол дона Гильяно, который, казалось, врос в пол еще несколько тысячелетий назад, вдруг с жалобным стоном сдвинулся с места.

– Я виновен. Вместо того чтобы видеть истину, я пожелал, чтобы эта женщина оказалась ею, Амритой. К сожалению, во Внешнем мире воплощаются мои даже мимолетные желания. И вот родился сын, которого у нас с Амритой не могло быть.

– Почему ты не остался с ней?

– Остаться – означало бы прекратить поиски. Начать новую жизнь. Забыть Амриту.

– Ты бы мог жениться на ней. Амрита вернула тебе кольцо. Ты свободен. Я бы принял твою жену и твоего сына в Дом. – Это были не слова младшего, а слова отца, настоящего дона Гильяно.

Ашер же продолжал твердить с детской горячностью:

– Она не Амрита.

– Ты любил ее?

– Она не Амрита.

– Может, пора забыть об Амрите?

Ашер покачал головой:

– Я не перестану ее искать.

– Не перестанешь? – переспросил дон. – Даже если я прикажу?

– Я не перестану искать Амриту, женщину или женщин, в которых она превратилась. Если будет нужно, я соберу все осколки и заново сложу ее душу. Ты должен проклясть меня, Марко. Нет другого выхода. Я не стану звать Адвоката. Мне не нужно место дона Гильяно такой ценой. Я уйду из Дома – и больше не смогу вернуться живым. Ты должен. Надо восстановить равновесие. Это ты можешь сделать.

Слова древней клятвы застревали у Марко в горле, язык едва поворачивался, чтобы выговорить сложные слова на гортанном наречии:

– Проклят ты будешь в городе, проклят ты будешь на поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих. Проклят ты будешь при входе твоем и проклят при выходе твоем.

Вялыми губами, с сознанием того, что он теряет сына навсегда, дон Марко произнес формулу:

– Все из карманов на стол. Из Дома Гильяно уходят с пустыми руками.

И тогда Ашер попросил:

– Можно я оставлю себе нож?

* * *

Выходя из кабинета дона Гильяно, Ашер кивнул Антонио и пожал руку Старшему Адвокату. Стоило ему коснуться сухих, истончившихся пальцев Айвора, как он увидел его скорую смерть. Айвор Гильяно кричал и выл трое суток подряд. Зубы его стерлись в пыль – так он сжимал их, борясь с болью, от легких остались лохмотья, рот почернел и походил на провал в скале, он высох до костей, и кожа полопалась на суставах, как старый пергамент. Стоя на его похоронах, люди смотрели в землю, чтобы случайно не взглянуть на жуткую мумию в открытом гробу.

Ашер знал, за что Айвору эти муки. Когда нужно было вступиться за Братство Аменти, Старший Адвокат промолчал, покривив душой. Братство было частью Дома Гильяно, и по Закону адвокат должен был защитить их от гнева дона. Но он промолчал. УР.УШ.ДА.УР пожрал его душу.

Дон Марко передал все процедуры с кровью лилу Стражам. Мол, они умеют усмирять дикую кровь демонов. Но у тех никак не получалось создать нужную концентрацию для того, чтобы вырастить Первого Стража. И смертей среди отобранных детей стало больше.

Покидая кабинет, Ашер распахнул дверь перед Адой, пропуская девушку вперед.

– Ты забыл кольцо! – крикнул ему вслед дон Гильяно.

– Мне оно больше не нужно, – не оборачиваясь, отвечал Ашер.

По ступеням она спускалась с Башни, шла по галерее второго этажа и слышала за спиной размеренный шаг Ашера. Ада очень хотела обернуться, но не смела. Вот так закончится их история? Он проводит ее до входной двери, железное кольцо под курчавой головой льва качнется для нее в последний раз – и она навсегда покинет Дом Гильяно.

Было время – ей казалось, что лестницы в Доме тянутся вверх и вниз бесконечно. Подъем и спуск, как затяжное путешествие. Теперь же ступеньки заканчивались слишком быстро. Он поступает так же, как поступал всегда. Он не заботится о ее чувствах. Он не спрашивает, чего хочет она. Он делает то, что считает нужным.

Ада круто обернулась, прежде чем у нее созрел какой-то план. Каблук чуть не соскользнул со ступеньки, она потеряла равновесие, Ашер подхватил ее, чтобы Ада не упала. Ее руки уперлись ему в грудь. Она чувствовала под ладонью биение его сердца. Ашер живой, словно никогда и не умирал. И слишком неспокойно оно бьется для мужчины, который уже все решил для себя. Она ни за что не поцелует его первой. Даже не шелохнется. Ашер сдался, осторожно потянулся к ней, едва коснулся полураскрытых губ. Медленно, как змеи, поползли вверх ее руки, обвивая шею Ашера. Она прижалась к нему всем телом. Он целовал ее уже всерьез. Сильно, настойчиво, лишая ее дыхания. Львиный клык впивался в щеку.

Он тоже скучал по ней, он не может без нее, он только притворяется безразличным. Она почувствовала свою власть над Ашером, и ей захотелось сделать что-то безумное – то, что она никогда себе не позволяла с ним. Волосы его отросли, на шее завивались кольцами. Она накрутила прядь на палец – и со всей силы потянула его голову назад, вниз, он же, не замечая давления, презирая боль, целовал ее, преодолевая сопротивление.

Клык царапнул губу. Ада не почувствовала боли. Она сглотнула солоноватую жидкость, прижала тыльную сторону ладони ко рту, на коже осталась размазанная, затухающая красная полоса. Но ручеек крови заструился из уголка рта. Ашер вздрогнул и отстранился. Кровь коварно капнула на ступеньку. Дом жадно впитал подношение.

– Ты должна уйти, – отдал он лающий, отрывистый приказ. Все как прежде. Он не изменился. На мякоти сердца стремительно нарастала прежняя броня.

– Разве ты не искал меня? – прошептала она, заглядывая ему в глаза. Один глаз с вертикальным зрачком хищно сжался в узкую полоску.

– Искал, – как безжизненное эхо, откликнулся он.

– Ты сомневаешься в том, что я и есть твоя бывшая жена Амрита?

При имени Амриты он вздрогнул, и Ада со злорадством отметила, что Ашеру тоже легко сделать больно.

– Ты не Амрита.

Да как он смеет? Она скучала по нему. Она умирала без него. Ее сердце превратилось в мертвый остров.

– Что? – Она не верила своим ушам. – А мои воспоминания? – Ада взахлеб принялась пересказывать ему все, что увидела во сне, все, что узнала. – Ты как-то спросил, почему я оставила тебя? Я могу тебе ответить.

Он остановил ее движением руки:

– Не нужно.

– Скажешь, что все это – ложь?

Его голова качнулась, как усталый маятник:

– Я знал и раньше.

– Как? Когда?

– Когда ты нашла ожерелье. Никто не находил, а ты нашла.

– Оно чудесное. – Ада приложила руку к груди, нащупывая камни. После Ночи Фортуны она носила украшение каждый день, не снимая.

– Нравится?

– Очень.

– Это правда, – с расстановкой подтвердил он. – Значит, ты перестала лгать мне и, что важнее, самой себе. Сапфиры для этого ожерелья я собирал четыре сотни лет. Лучшие из ланкийских. Это было украшение Кай, принцессы Зеленого острова. Она подарила его тебе на свадьбу, то есть Амрите, – поскользнувшись на слове, поправился Ашер. – Амрита говорила, что терпеть не может ожерелье. Мол, оно как насмешка. Напоминание, что ради другой женщины ее мужчина совершал подвиги, рылся в шахтах. – Он горько усмехнулся. – И продала его флорентийскому ювелиру за бесценок. Несколько раз они пытались сбыть его с рук, но ожерелье неизменно возвращалось. А потом я просто платил семье ювелира, чтобы оно оставалось у них. Ты когда-то была ею. Но столько времени прошло…

Злость, как кипящее масло со сковородки, бросилась ей в лицо:

– Ага, понимаю! Срок годности вышел? Теперь я недостаточно хороша для тебя. А знаешь, почему? Ты не меняешься и не хочешь, чтобы кто-то менялся. Тебе не нравится, что я изменилась. Ты всегда считал меня своей собственностью. Своим творением. Как же, ведь это ты меня нашел, научил всему! Но от всех твоих знаний мне не было никакого прока, Ашер. Я не получала удовольствия ни от древних языков, ни от геометрии или философии, ни от алхимии. Я даже не понимала, для чего они нужны. Ты заботился только о себе, о своей репутации – не обо мне. На меня, мои чувства и мои желания тебе было наплевать.

Он молча выслушивал обвинения, и от этого Ада взъярилась еще больше:

– Ты никому никогда не даешь второго шанса. Права на ошибку у твоих женщин попросту нет. Если они чем-то тебя утомляют, раздражают, ты отшвыриваешь их от себя. Разве не так было с Кай? Ты не простил ее. Не простил попыток ограничить твою свободу. Ты не терпишь ограничений. Не терпишь женских слез и истерик. Это все тебе неугодно. Но мы люди, Ашер. Не такие, как ты. Мы целиком и полностью люди. Отчасти мы состоим из плохого настроения, расшатанных нервов. Если мы кого-то любим, то стремимся привязать к себе.

Угол рта у него задергался. По щеке пробежала рябь. Ада торжествовала – ага, пробрало! Ему невыносимо ее слушать!

– Ты отталкиваешь от себя даже своих собственных детей! Если бы у меня были дети, я ни на шаг бы их не отпустила, я бы любила их так сильно, как только смогла бы. Ты же со своим сыном Марком даже двух слов не сказал. Ты хоть с ним здоровался когда-нибудь? Или воспринимал как часть интерьера? Ах, он, видите ли, слабый, не Гильяно! Так ему надо дать поверить в себя. Всех женщин, которые говорили тебе о любви или испытывали к тебе какие-то чувства, ты прогонял, мучил. А знаешь, почему? Потому что они не были твоими созданиями. Тебе нужна была лишь та бессловесная дурочка, твоя возлюбленная Амрита. Девочка-бабочка, которая живет один день!

Ада не предполагала, что Ашер может ударить ее. И больше удивилась, чем испугалась, когда лицо обожгла пощечина.

– Так говорить о ней я не позволю даже тебе.

Ада приложила ладонь к горящей щеке.

Ашер выглядел почти виноватым:

– Не думал, что мне придется объяснять… Я искал ее не для того, чтобы вернуть.

– А для чего тогда?

– Чтобы все исправить.

– Исправить?

Он заговорил, и каждая фраза была для него как барьер, который он брал с напряжением всех сил:

– Амрита сбежала из Дома Гильяно. Самоубийство, намеренное убийство ребенка, даже если это лилу… Я знал, на что ты обрекла себя, покинув Дом таким путем. Я знал, как тебе будет тяжело в жизни… в каждой жизни. Ты будешь зависеть от воли мужчин, тебя будут предавать, уничтожать. Ты будешь одна. Всегда одна. Без семьи, без детей. Твои возлюбленные будет умирать, дети не будут рождаться. Ты будешь кричать в небо: «За что мне эти мучения? Почему ты не любишь меня? Почему ты у меня все отнимаешь?» А я буду знать ответы на твои вопросы. Но не смогу ответить тебе. Не смогу помочь. Твои страдания будут продолжаться круг за кругом. Снова и снова. На каждом витке жизни. Я не мог этого вынести. Я хотел помочь. Найти тебя, чтобы все исправить. Сделать так, чтобы ты могла жить счастливо.

И что-то внутри нее отозвалось болью на его слова. Будто она помнила все мучительные ночи, когда взывала к бездушным небесам, просила о помощи.

– Однажды я был очень близко, был почти уверен, что это ты. Волосы как солнечная корона. В тот раз я не успел – они сожгли тебя. Праведники, религиозные фанатики. Что они только не творили во имя Бога! Мне досталась горсть пепла и груда обгоревших костей. До сих пор чувствую на пальцах твой пепел. Это был не тот пепел, в который превращается душа в Доме Гильяно, из частиц которого она вновь прорастает в Саду. Обычная грязь, тлен. Я был бессилен воссоздать тебя из него. Эта потеря была даже страшнее твоего побега из Дома Гильяно. Я был обречен оставаться на шаг позади, тянуться, но хватать лишь пустоту. Ты ускользала между пальцев, как ветер. Неудивительно, что семья считала меня безумцем. Я и был безумцем. И через несколько сотен лет мне повезло снова: я встретил девушку с руками танцовщицы из Дома Гильяно.

Ашер криво усмехнулся, вспомнив встречу с Адой. Львиная половина его лица оскалилась.

– Я почти желал, чтобы ты оказалась обычной девушкой, чтобы я снова ошибся. Ждал, когда тебе надоест моя холодность, моя жестокость. Ждал, когда у тебя кончится терпение. Я боялся своей удачи. Мне нужно было быть очень осторожным, чтобы не привязаться к тебе. Антонио пытался предостеречь меня, но и без того напомнил, что я хожу по краю, что связь между нами настолько крепкая – почти родственная, и видна даже через столько твоих воплощений, ее необходимо оборвать, чтобы ты смогла жить своей жизнью. Со мной у тебя не было на это шанса.

– А убийства? – заставила она себя спросить. Ведь безжизненные тела с черно-белых снимков не давали ей покоя, приходили во снах.

– Изменить судьбу непросто. Не каждому это дано. Но я мог. К сожалению, судьбу не поменяешь без крови. Не сделаешь этого и без жертвенного ножа. Твоя судьба изменилась. Ты перестала зависеть от воли мужчин. Теперь ты можешь сказать им «нет», а они не станут применять силу.

– А все эти ужасы во Флоренции? Флорентийский монстр – это ты?

– Нет. Хотя в этих убийствах я тоже виноват. Это большое несчастье – жить в мире. Гильяно не могут долго находиться среди людей. Люди ловят наши отражения. Самые чувствительные или безумные улавливают вибрации наших душ. И думают, что им можно делать то же самое, что и нам. Они начинают видеть в убийствах какой-то смысл, но, конечно, совсем не тот, что видим мы. Для них убийства ни к чему не ведут, лишь еще больше разлагают их душу. Слышать, улавливать то, что тебе не дано в этой жизни, очень опасно. Монахи и душевнобольные на это способны. Но первые находятся под защитой стен, которые берегут их от несчастий. А другие испытывают все муки, что способна отмерить им Вселенная. Они спускаются в мир ада. При жизни.

– Какая же я глупая, я думала… – горько рассмеялась Ада. – Я искала тебя. И с Марком была только потому, что он твой сын. Я так надеялась встретить тебя. Известие о твоей смерти… Как я не рехнулась тогда от горя? От душевной боли останавливалось сердце.

– Напрасно ты так переживала.

– А ты больше не любишь меня? – И она тут же раскаялась в своей смелости: «Что ты несешь? Он и не любил тебя. Он всегда любил только Амриту», – но продолжала с жадностью ждать от него ответа.

Ашер не ожидал прямого вопроса. Он не привык врать самому себе. И сейчас, когда в доме свирепствовал УР.УШ.ДА.УР, это было еще опаснее: малейшая ложь могла привести к болезни.

– Каждую ночь… Каждую ночь, которую мы с Амритой провели вместе, я обнимал ее, боялся отпустить. Один раз… отпустил ее только один раз. – Ада увидела, что в его глазах, как в глубоком колодце, где очень далеко мерцает вода, стоят слезы. – Видеть тебя в постели, как ты обнимаешь себя за плечи руками… Ада – жалкое украшение вместо судьбы Бессмертной. – Он виновато опустил голову. – Ты права. Прошлое не вернуть. Ты изменилась. Да я и не думал, что ты останешься прежней. Понимаю, что это к лучшему. Мы не вспоминаем прошлые жизни. Мы все должны играть в эту игру. Так устроена наша Вселенная, что мы забываем себя прежних, только так мы можем идти вперед и выучить наши уроки. Даже мы, Гильяно, бессмертные, заставляем себя забывать. Но я просто не смог забыть.

Они шли через Сад. Ада старалась запомнить каждую мелочь. Узор гравия на дорожках, плетение чугунной ограды, пышную пену шиповника, сдержанные позы селекционных красавиц, багрянец и белизну, благородную бледность роз, сливочное золото, розовый туман и пепельную дымку. Розы кивали им вслед, хотя погода стояла безветренная.

– Не знаю, как я смогу жить там, зная о том, что произошло здесь. – Ада с сомнением смотрела на пыльную дорогу по другую сторону ворот. Буйная тропическая зелень веселилась, бубнила и взвизгивала разными голосами ее обитателей. Здесь, на территории поместья Гильяно, звуки казались приглушенными, доносились как через слой ваты. Но Ада знала: стоит ступить за ворота, как гул и гам джунглей обрушатся на нее.

– Ты забудешь меня.

– Нет. Тебя я никогда не забуду.

– Забудешь. Все забывают то, что происходило в Доме Гильяно.

– Как это?

– Так. Ты знаешь, что ночью видела сон, но утром не можешь вспомнить, о чем он.

– Но то, что было между нами раньше… Во Флоренции. Это ведь я всегда буду помнить? Ты ведь тогда сказал… Помнишь?

Он покачал головой:

– Нет. Это тоже сотрется. Не сразу. Но ты освободишься и от этого. Тебе нужно жить дальше, к чему горькие воспоминания?

На прощание он поцеловал ей руку. Она прижала руку к губам, запечатлевая свой поцелуй поверх его. И тут ее словно обожгло – ожерелье!

– Оно твое, Ашер. Оно должно остаться в твоей семье. Оно принадлежит Гильяно, – поспешила Ада разъять тугую застежку. – Это ведь единственная память о донне Кай.

– Оставь себе. Это подарок.

* * *

Снег в Петербурге шел пятые сутки подряд. Мельтешил густо, как помехи на экране телевизора. В шесть утра под окнами зашаркали снегоочистители. Ада проснулась до звонка будильника. Привскочила в постели со сдавленным криком. Опять тот же сон. Она никак не может запомнить его. Но после этого сновидения задыхается, как в петле. Что же ей снится? Будто она потеряла что-то или кого-то… И не может найти или вернуть.

Ада медленно приходила в себя, восстанавливала дыхание, трясла руку, сведенную судорогой и прижатую к сердцу, – отпустило, тысячи мелких иголочек радостно заплясали под кожей. Она жива. Она в своей спальне. В безопасности.

Но этот сон – тревожный знак. Значит, сегодня что-то пойдет не так, планы рухнут, она не справится. Такое уже бывало. Но сегодня важный день, встречи расписаны по часам. Обидно будет все провалить. «Черт, черт», – шептала она, выбираясь из-под одеяла.

Она, как старому другу, кивнула Кинкейду на стене. Тому самому, которого когда-то подарил ей Марк Вайнер, отчаянно выпрашивая прощение. Кинкейд висел так, чтобы он был первое, что Ада видит утром. И так, чтобы картина отражалась в зеркале туалетного столика. Сразу с кровати Ада бросалась к зеркалу – проверять, разгладились ли за ночь морщинки возле глаз. Инновационные крема, флюиды и маски выстроились перед ней, как солдаты, готовые к бою.

Битва за уходящую молодость не прекращалась ни на день. Велась с переменным успехом в кабинетах косметологов и массажистов, дома были приняты все возможные оборонительные меры: тонны крема, щеточки, пилинги. Почему женщинам так важно, чтобы сбылась сказка о вечной молодости? Кажется, что от нее рукой подать до вечной жизни?

Ада выглядела роскошно для деловой женщины «за тридцать» с безумным ритмом работы, но ежедневно видела здесь и там углубившуюся складочку, протянувшийся на миллиметр дальше лучик. Ощущение такое, что Питер ведет войну против своих жительниц, награждая их землистым цветом лица, бескровными щеками и чахлой кожей после долгой зимы. Холод, влажность, туман по утрам и вечерам, а потом, как паяльная лампа, жгучее майское солнце.

Чиркнула пальцем по смартфону, на экране тоже сыпал снег, как и за окном. Лента новостей возвещала о транспортном коллапсе: поедь она сейчас на Петроградку – застряла бы в жуткой пробке. Наверняка все бросились в метро. Так и есть: метро перегружено. Очереди на вход и на выход. Там сейчас такая давка. Ничего, она потерпит.

Ворох сообщений от Любимова. В последних витали сердечки и поцелуйчики, в предыдущих рядами шли обиженные мордочки, а первое содержало изображение чертей с вилами, за то что она не осталась у него ночевать. Но ей нужно было выспаться. Как хорошо, что она догадалась выключить звук, иначе всю ночь вздрагивала бы от сигналов сообщений, жалящих, как стрелы купидона. Кто бы мог подумать, что это – переписка со взрослым человеком, топ-менеджером крупной металлургической компании, повадки у него, как у прыщавого школьника. И новое послание, сухое, деловое, только что доставленное со сладкой вибрацией оргазма: «Срочно лечу в Норильск. Прости за вечер. Увидимся в субботу. Удачи с выставкой». Теперь она осталась без пары. Вот первая неудача, отметила Ада мысленно. Но тут же взяла себя в руки. Это не проблема – она начала перебирать список контактов.

Уронила смартфон на стол – и уставилась в чашку с кофе. Она хотела представить Любимова как своего спутника. Официально. Чтобы всем все стало ясно. Он ведь сделал ей предложение – в своем ужасном стиле: «Давай объединим наши активы». Она посмеялась и обещала подумать. Почему, когда всего-то нужно добавить каплю романтики, он остается сухим дельцом, а когда лучше бы промолчать и смириться, шлет тонны няшного спама? Он обиженно настучал ей в WhatsApp: «А что прикажешь? Становиться на одно колено и протягивать бриллиант? Тебе же ничего не возможно подарить из ювелирки, чтобы ты не скривила нос». И это правда. Арт-директору ювелирного дома «Аль-Хашми» трудно угодить.

Ладно, она хозяйка приема. Не беда, если побудет без пары. К тому же теперь у нее больше шансов вытащить Элен из дома. Ада моментом отыскала ее номер:

– Я отправила тебе приглашение, но не получила ответа. Ты придешь?

Сонный голос на том конце пробубнил вечную отговорку:

– Мне не с кем оставить Марка.

– Брось, Элен. Это особенный вечер и для Марка, и для тебя. Вызови ему сиделку.

– Ты хочешь заставить меня раздавать интервью. Ты же знаешь, что журналисты накинутся, как голодные собаки.

– Элен, ты должна быть там. Ты просто обязана. Не ради меня. Ради Марка.

– Он все равно ничего не узнает.

– Но ты-то будешь знать!

Ада пробежалась по списку дел в программке-органайзере, вычеркивая те, которые могут подождать, дошла до конца списка, вернулась к началу и задумчиво воскресила сначала одну встречу, потом другую. До Нового года чуть больше недели, все хотят решить старые дела в уходящем году. Никто не станет ждать. А дурное предзнаменование лучше оставить там, где ему и полагается быть, – в области фантазий.

В офисе ее ждал сюрприз. Секретарша с бледным от пудры лицом испуганно прошептала:

– Ада Аркадьевна, вас новый заказчик ждет.

– Какой заказчик? – нахмурилась Ада, в планах никаких таких встреч не стояло. На них всегда уходит прорва времени: пока человек поймет, что ему нравится, что хочется, определится с материалами, сметой… Это беседа не на один час даже с постоянным клиентом, что уж говорить о новом человеке.

– Не знаю. Пришла на работу, а он сидит на ступеньках, весь в снегу. Умоляет его принять. Провела в переговорную, чаем напоила.

Лысеющий дядечка бухнулся на колени и начал хвататься за Аду потными руками. Ему открылась причина его несчастий и последних неудач в бизнесе:

– Я утратил связь, – бормотал он, икал и носом хлюпал. – Утратил связь.

А затем он до боли в висках вспоминал материнскую брошь, которая казалась ему самой прекрасной на свете. Он хотел что-нибудь в том же роде, но не мог ни нарисовать ее, ни толком описать. Стол в переговорной покрылся пластами книг по дизайну ювелирных украшений. Сначала Ада надеялась, что задание будет простым, предполагая, что та брошь – творение мастера советской эпохи. Часто детям прекрасным кажется то, что особой ценности не имеет, – гнутая позолоченная проволока, тройка лунных камней. Дело ведь не в украшении.

– Маму я вам не верну.

О, он знает, знает. Но твердит одно: «Как только я увижу брошь, то сразу почувствую, что мама рядом».

История появления брошки уходила в начало двадцатого века, след терялся в Одессе, в подвале неизвестного ювелира. Ее заказал для бабушки, балерины, страстный поклонник, по наследству она перешла к дочери. Авторская работа – это уже хуже… Ада внутреннее содрогнулась, представив, что ей придется искать нечто фантастическое, плод воображения подпольного умельца. В ход пошли альбомы с искусством начала двадцатого века: модерн, русский модерн, каталог дореволюционных ювелирных изделий.

– Понимаете, брошь пропала в блокаду, и я думал, что это пустяки, даже не вспоминал о ней. А в последнее время то одно не заладится, то другое. Партнер по бизнесу сбежал с деньгами, крупный заказчик повесился, кредит не отдать. Мечусь, как рыба в сетях. А тут звонок: «У тебя есть дочь, ей десять лет». И она умирает, острый лейкоз. Нужны деньги на трансплантацию костного мозга.

А где мне деньги взять? Я весь в долгах. Но мне их было проще найти, чем ей. Еще занял, все, что мог, продал. Разве может женщина так злиться, чтобы ребенка скрывать?

Операция не помогла. Костный мозг не прижился. Чужие клетки атакуют печень, легкие. Врачи руками разводят, сделали все, что смогли.

И тогда я понял! Понял! Связь утрачена – в этом все дело. Нарушена преемственность. И если я достану эту брошь… Она должна быть у моей дочери. – Взор его прояснился. – Конечно, ту самую вещь не вернешь. Но можно сделать такую же. Мне говорили, что вы творите чудеса.

Ада вздохнула – иногда репутация чудотворца давит тяжким грузом.

– Вам, наверное, кажется, что я ненормальный? Думаю, что какая-то древняя брошка спасет жизнь моему ребенку? – Слезы заструились из серых подслеповатых глазок.

Ада ответила ему честно:

– Нет, вы нормальный, просто у вас горе.

И конечно, он просит успеть до Нового года, потому что, кто знает, сколько времени осталось его девочке. Ада рисовала эскиз за эскизом, а он отвергал их один за одним. Она отменила встречи. Вызвала на подмогу двух толковых дизайнеров. И к двум часам дня картина прояснилась, они сделали черновой эскиз, в котором клиент признал украшение своей матери.

Когда она сказала Рашаду аль-Хашми, что он мог бы вести бизнес в России, тот захохотал:

– Зачем? Там скоро на нефтерубли даже хлеба не купишь, не то что бриллианты!

– Ты, видимо, знаешь больше, чем я, – процедила она сквозь зубы, с усилием подчиняясь принятому на Востоке стилю общения женщины с мужчиной.

– Так и есть, – самодовольно улыбнулся он.

– Но так будет не всегда, – возразила она. – Ты сам говорил, что мы стойкий народ. Мы не раз залезали в яму и всегда успешно из нее выбирались. Мы что-нибудь придумаем. К тому же предметы роскоши лучше всего раскупают именно в кризис. Люди живут как в последний день. И они хотят себе сразу все, а еще желательно то, что можно передать по наследству, – например, драгоценности «Аль-Хашми».

* * *

Она заехала домой – переодеться. Открыла сейф, чтобы выбрать украшения на вечер. Потянулась к сапфирам, тем самым, что она отыскала во Флоренции, когда ездила туда с Марком. Крохотная лавочка, даже не ювелира, а барахольщика-антиквара. Сапфировое ожерелье, как небесный свет в оправе. Или это было раньше, когда она работала стюардессой? Память – такая непрочная штука…

Сапфиры казались теплыми на ощупь. Греют в мороз не хуже шерстяного шарфа. И потом, они так подходят к палитре художника, чью выставку она откроет сегодня в зале Главного штаба: произнесет официальную речь, будет отвечать на вопросы журналистов, рассказывать про художника-затворника и доносить до всех скептиком мысль, что творческие люди не такие, как все, они могут позволить себе причуды…

…Из музея выпроваживали последних посетителей, Ада еще раз обошла экспозицию, проверила, все ли на местах, все ли верно подписано. С современным искусством случаются казусы: то картину вверх ногами повернут, то повесят «лицом» к стене. Зал держали закрытым, таблички сообщали, что идет монтаж выставки, посторонних просили не входить, тем не менее, дверь скрипнула и в зал вошел незнакомец – всех работников музея и своих гостей Ада знала в лицо. Мужчина бросился к ней, как к старой знакомой:

– Ада Аркадьевна!

– Простите? – холодно переспросила она. – Вы имеете право здесь находиться?

– Разве правила не для того созданы, чтобы их нарушать?

– Нет, не для этого, – твердо произнесла она, но приняла протянутую визитку. Имя ей ничего не сказало. – Адвокат? Вы адвокат? Но мне не нужны ваши услуги.

Солидный мужчина средних лет, в дорогом костюме. Когда он подавал визитку, Ада отметила, что руки у него ухоженные, ногти отполированные. И весь он лучился от благополучия и самоуверенности. Но стоило ему прищурить глаза, как в его продуманном облике так и сквозили манеры озорного мальчишки.

Незнакомец ухмыльнулся:

– В данном случае я выступаю как простой посредник. У меня к вам выгодное коммерческое предложение.

– Что вы хотите? А выгодно это или нет, буду решать я.

– Что я хочу, не имеет значения, – заулыбался адвокат, поигрывая бровями. – После мы, конечно, можем это обсудить… – Он сделал многозначительную паузу.

«Надо же, какой самодовольный засранец», – подумала Ада.

– Желание моего клиента – вот что я призван вам озвучить.

– Можно поскорее? Я немного занята.

– О! – Адвокат огляделся, будто только сейчас понял, куда попал. – Небольшой вернисажец? Интересно. Говорят, это жутко модный художник. Я, конечно, не специалист, может, вы мне объясните, что в нем хорошего? На мой взгляд, обычная мазня. Маловразумительная к тому же.

– В двух словах не объяснить, что в нем хорошего.

Адвокатишка залился противным смехом:

– Наверняка можете и в двух словах, но на меня не хотите их тратить. Что ж, я не гордый. Попробую сам разобраться. Вот эта, – ткнул он в гигантское полотно, – кажется лучше других, и не только из-за циклопического размера. Кровавый океан под закатным солнцем. Что-то в этом есть, как ни крути. Знаете, создается такое ощущение дисбаланса, оно добавляет тревожности. Нервы начинают трепетать, потому что разум постичь изображенного не может. Солнце заходит, а небо по-прежнему сияет, будто сложенное из драгоценных камней. Потрясающий цвет! И эти волны… их окрасил не закат. Это кровь. Это место битвы или казни. Или вот этот водоворот, – резко шагнул он к картине напротив. – Смотришь на него и думаешь: что в нем такого? Почему все нутро у тебя разрывает, когда ты останавливаешь на нем взгляд. Стоит присмотреться. А ведь он сложен из сверкающих ножей, изогнутых, как серп луны. Сколько? – обернулся он к Аде.

Она вздрогнула:

– Что?

– Сколько вы хотите за эти две картины?

– Они не продаются. По окончании выставки Эрмитаж отберет себе несколько полотен. И боюсь, те, что вы назвали, будут среди фаворитов.

– Эрмитаж? – скривился он. – Много вы от них получите! Я представляю очень могущественного и богатого клиента. Вы можете назвать любую сумму. Я не стану торговаться. Два миллиона? Доллары, евро, фунты стерлингов. Выбирайте валюту, Ада Аркадьевна. А хотите, пересчитаем на золотые слитки? По пять миллионов за каждую? За одну десять, за другую – шесть? Обе за двадцать? Назовите цену. Не стесняйтесь, даже если это будет миллиард. Я заплачу. Вернее, мой клиент заплатит. Деньги будут у вас в течение часа. А Эрмитажу вы найдете что сказать. Женщины – ветреные создания, они могут и передумать.

– Вы сумасшедший?

– Нет, это ваш художник сумасшедший. И сказочками про художественную натуру и затворнический образ жизни вы меня не проймете. Он редкий псих. Не надо меня обманывать, что вам нужно с ним посоветоваться или что вы следуете его распоряжениям. Мы оба с вами знаем, что решения принимаете только вы, Ада Аркадьевна. И у вас есть шанс обеспечить себя и его до конца жизни. Сколько? Какая сумма сделает вас счастливой?

Он был серьезен, его деловой тон не оставлял места дурости или лжи. Это было настоящее предложение. Но Ада ответила:

– Деньги не делают меня счастливой, синьор Аменти. Эти картины не продаются. Если ваш клиент хочет иметь у себя в коллекции работы Марка Вайнера, то я дам вам адреса галерей, с которыми мы сотрудничаем. Вы сможете что-нибудь выбрать. И не нужно платить астрономические суммы.

– Да, но что с этого будете иметь лично вы? – вкрадчиво спросил он.

– Ничего. Большую часть средств мы передаем в Благотворительный фонд помощи детям-сиротам.

– А вы ведете дела Марка Вайнера исключительно по доброте душевной?

– По дружбе.

Блуждающий взгляд адвоката замер, в нем вместо сарказма зажегся огонек подозрения:

– Похоже, вы верите в то, что говорите. Как это может быть правдой? Вы ведь не в раю живете, деньги важны для каждого, и много их не бывает. Вы трудитесь каждый день, иногда без выходных, не на пляже загораете. Неужели деньги больше не имеют над вами власти, Ада Аркадьевна?

Ада поежилась: что-то похожее однажды в бреду нес Марк.

– Знаете, не нравится мне, как вы себя ведете. Пожалуй, вызову охрану.

– Не утруждайтесь. Ухожу, – отступил он, поклонившись, причем не отделался мелким кивком головы, а согнулся в поясном поклоне. – Не смею больше отнимать у вас время, Ада Аркадьевна.

* * *

После презентации, когда Элен пришлось ответить на вопросы двух десятков журналистов, Ада не смогла отказать ей и согласилась что-нибудь выпить, хоть терпеть не могла бывать в квартире Вайнеров на Большой Конюшенной. Ей казалось, что здесь живет призрак. Краем глаза она улавливала его движение. Тень собиралась на шторах. Мутный силуэт дрожал в отражении на начищенном боку чайника.

Как только они вошли, сиделка тут же пожаловалась:

– Марк Михайлович не желает ложиться спать. Не выходит из мастерской.

– Горе мое, – вздохнула Элен, сбрасывая на руки сиделке соболиную шубу.

Ада заглянула в мастерскую к Марку:

– Привет!

Марк улыбнулся и бросился к ней целовать руки:

– Донна Гильяно, какая честь для меня…

– Он тебя не узнаёт, – пояснила Элен, возникнув за плечом Ады. – Что такое? Почему ты до сих пор не спишь? – начала она менторским тоном отчитывать сына.

И пока Элен шпыняла знаменитого художника и гнала его в постель, Ада осмотрелась, отмечая каждую новую работу. Марк очень быстро стал популярным. За право выставлять его картины галерейщики дрались.

– Ты понимаешь, что он рисует? – спрашивала ее Элен, обескураженная той шумихой, которая поднялась вокруг художеств ее больного сына.

– Я понимаю, какие чувства вызывает то, что он рисует, – отвечала Ада.

Первая же большая работа Марка Вайнера «Братья» вызвала шквал. Ее обсуждали, ее ругали, ею восхищались. Непонятно было, кто из двоих изображенных братьев – убийца: тот, кто поднял руку на брата, или тот, что убивает себя каждодневной покорностью, бездействием. Картину на закрытом аукционе приобрел некто неизвестный, он вел торги по телефону.

Творчество Марка обросло слухами. Одни говорили, что он настоящий пророк и предвидит скорый апокалипсис. Другие клялись, что его картины вызывают такой сокрушительный эффект, потому что Марк рисует кровью.

Глядя на его картины, люди вдруг начинали осознавать, что жизнь коротка. Ты тратишь драгоценные годы на приобретение ненужных вещей, радуешься деньгам, но забываешь, что значит дышать. Нужно жить именно сейчас, а не ждать лучшей погоды, иного валютного курса. Завтра может не быть.

Но Элен не позволила Аде задержаться в мастерской надолго:

– Нечего делать в этом свинарнике!

Элен до сих пор не смирилась с болезнью сына. Ада вспомнила, как утешала Елену Юрьевну:

– Элен, оглянись: кто вообще сейчас нормальный?

– Мы не сможем долго скрывать его болезнь. Люди узнают.

– И что? Он уже пророк. Ему простительно. Никто и не ждет, что он будет таким же, как все.

В столовой призрак соткался из тьмы и уселся напротив Ады. Массивная голова, широкие плечи, руки как два крыла. Из-под его пальцев шел дым. А иногда до ее слуха доносился хриплый, лающий смех. Ада сжалась в комочек. Элен же не замечала ничего странного. Для нее призрачный жилец оставался за гранью восприятия. Она разлила вино по бокалам:

– Все еще в девках?

Ада кивнула. Элен осуждающе покачала головой.

Ада не хотела разрывать помолвку с Марком. Но Элен настояла:

– Ты не виновата, что он заболел. И не приму никаких жертв. Не нужно тебе связывать с ним жизнь.

Но Ада не могла так просто расстаться с Марком. Ее чувство к нему трудно было назвать любовью, но Элен уверовала, что это – самая настоящая любовь и есть, Ада не стремилась ее разубеждать. Ей самой себе было тяжело объяснить, в чем же тут дело. Марк был ей очень дорог. Она смотрела на него – и как будто вспоминала кого-то другого. Этот другой был далеко, у него не было лица. Но она тосковала по нему.

Элен жаждала определенности, она словно чувствовала себя ответственной за личную жизнь Ады:

– У тебя хоть мужчина есть?

– Есть.

– Хороший?

Ада, вспомнив Любимова, улыбнулась и немного расслабилась, темный призрак поблек и стал почти прозрачным.

– Хороший.

– Замуж зовет?

– Зовет.

– Так выходи! Не будь дурочкой.

– Понимаешь, я не уверена, что люблю его.

– И слава Богу! Нет ничего хуже брака по любви.

Ада вгляделась в исчезающие черты призрака. Он таял, как рисунок на запотевшем стекле. И тогда Ада решилась:

– Ты получаешь письма, Элен? Какие-нибудь открытки?

Элен хохотнула:

– У тебя что, как у Марка, страсть к почтовым ящикам? Вечно он роется в почте. А там ведь только реклама и счета.

Через пять лет после того, как она рассталась с Марком, Ада получила открытку с изображением рисунка Нормана Роквелла, как она всегда переводила его название, «Апрельская дурочка и лавочник». Текст на обороте гласил: «Дон Гильяно приглашает Аду Боронину на празднование Ночи Фортуны», и подпись – дон Марко Гильяно. Она держала открытку в руках и чувствовала, что здесь есть подвох: текст приглашал, а рисунок отталкивал.

Она держала кусочек картона, и от него веяло силой океана, волны утихомиривали ярость солнечного дня. Но на открытке не было адреса. Это настораживало. Рисунок нравился ей в свое время, а сейчас пугал. Она никуда не поехала. Открытку спрятала далеко, в домашний сейф, под залежи документов и старых счетов.

Около трех ночи Ада засобиралась домой.

– Оставайся в гостевой, – предложила Элен.

Но стоило Аде глянуть в глубину коридора, на дверь комнаты, как призрак снова заявил о себе. Он живет именно в гостевой, Ада даже не сомневалась.

– Нет, я домой. Пройдусь пешком. Голова протрезвеет. – За вечер она намешала шампанское, мартини и вот, по милости Элен, вино.

– Не будешь ты ночью разгуливать по Невскому, – отрезала Элен. – Вызову тебе такси. Даже не возражай.

Ада возражать не стала, но, оказавшись на улице, таксиста отпустила, сунув ему тысячную купюру. Ветер унялся, с неба падал снег, заворачивая город в саван и погребая его под развалинами снежных замков. Иллюминация Невского вытянулась, как цепочка маяков. За сорок минут она дойдет до своей квартиры на Рубинштейна. Странно, но холод теперь не причинял ей прежних страданий. Она почти не мерзла. А ведь замерзала, она отлично помнит, все детство и всю юность. Сколько одежек ни натягивай, холод проберется подо все, выстудит, выледит до бронхита, до воспаления легких. Теперь же на ней поверх вечернего платья шубка и пуховой платок, даже перчатки она впопыхах взять забыла, но ей ни капельки не холодно.

Квартира на улице Рубинштейна – предмет ее постоянной гордости. Когда Ада купила эту расселенную коммуналку, на стенах и потолке процветало 20 видов грибка, пол в коридоре догнивал, оконные рамы рассохлись, паркет в комнатах умирал. Когда в коридоре подняли пол, то она стала обладательницей полудюжины серебряных ложек, провалившихся между половицами, и двух царских монет по рублю. Она провернула такой сложный ремонт, как если бы повернула гигантский маховик в другую сторону. Пятикомнатная нарезка превратилась в большую спальню с просторной гардеробной и зонированной гостиной: лаунж-зона, бар, обеденный стол, балетный станок у стены.

В парадной перегорела лампочка, или кто-то ушлый ее выкрутил, сэкономив на покупке. Ада уже хотела пройти мимо железных мундиров почтовых ящиков. Но в последний момент спохватилась, нащупала в сумочке ключ. Конечно, ворох бумажек, как Элен и говорила, ничего важного – реклама и счета.

Дома кинула всю пачку на стол, но промахнулась. Меню ближайших ресторанов, флаеры службы доставки пиццы, глянцевые обещания замены дверей, ванн, счетчиков газа и воды, напоминания о скорой компьютерной помощи и интригующие записки «муж на час» посыпались на пол. На столе осталась лежать открытка.

Ада даже не осмеливалась тронуть ее, стояла у стола и смотрела сверху. На внешней стороне – «Рождение Венеры» Боттичелли. Богиня выходит из морской пены. На жемчужину, настрадавшуюся в запертой раковине, впервые падает солнечный свет. Она видела эту картину в галерее Уффици во Флоренции. Вот и черный призрак снова начал обретать очертания… Сначала она различила его руки, вынырнувшие из пустоты. Его глухой голос, как раскаты далекого грома, разливался над ее головой.

Ада рывком за угол перевернула открытку. «Дон Гильяно приглашает Аду Боронину на празднование Ночи Фортуны». И подпись – дон Ашер Гильяно.

Ашер! Словно вставили ключ в замочную скважину сердца – и повернули. Ада задохнулась от боли. Ашер! Как она могла его забыть? Воспоминания возвращались волнами. Все кривые постройки, которые возвела память, чтобы заполнить черные дыры, сносило мощным потоком. Она поднесла открытку к лицу, вдохнула аромат розы и табака, ноту жареного миндаля, соль океана и сладкий ветер из цветущего сада.

Как к своему спасителю, она обратилась к всезнающему смартфону. Прямой рейс только через три дня. Со стыковками лететь шестнадцать часов, а вылет завтра вечером. И разозлилась на себя: должен быть другой способ! Эта открытка доставлена не почтой. Ни марки, ни штемпеля. Кто-то опустил ее в ящик. И этот кто-то был сегодня в Петербурге.

Визитка! Ада вывернула наизнанку сумочку, дрожащими пальцами набрала номер.

– Тони! – закричала она, стоило длинным гудкам прерваться.

– Ну, здравствуй, – откликнулся Антонио Аменти. – Не очень-то ты была любезна со мной сегодня.

– Прости, я тебя не узнала. Тони, я хочу вернуться в Дом Гильяно.

– Ты хорошо подумала?

– Я не думала, – растерялась Ада.

– Зря, иногда не вредно и подумать.

Повисла тишина. Мертвая пауза для тщательных размышлений.

– Ты понимаешь, что это не совсем приглашение? – нарушил молчание Антонио. Он знал, как тяжело человеку даются игры Дома Гильяно.

– Что? – спросила она, и у нее упало сердце. Она все поняла неправильно, ее прекрасная воображаемая конструкция – всего лишь выдумка. Но что тогда здесь делает Тони? Не с призраком же она разговаривает по телефону!

– Он дает тебе возможность выбрать. А сделать выбор ты сможешь, только если будешь помнить и ту жизнь, и эту. Вслепую выбирать нельзя, хоть некоторые и пытаются. Подумай как следует. Оцени шансы. Взвесь. Не знаю, что еще посоветовать. У тебя есть жизнь, которой ты довольна, в которой ты победитель. И есть другая жизнь, о которой ты почти ничего не знаешь. От той, прежней жизни ты уже отказалась однажды. Будь осторожна.

– А где ты? – осипшим от волнения голосом спросила она.

– В аэропорту. В «Пулково». У меня в Петербурге полно дел помимо тебя. Пилоту еще не дали разрешение на вылет. Да и, собственно, весь багаж пока не подвезли. Вот сижу в баре, напиваюсь потихоньку. Если решишь присоединиться, буду только рад. – Тони едва слышно вздохнул, прежде чем разъединилась связь.

Подумать. Выбрать. Как тяжкий груз, уронила голову на руки. Воспоминания всплывали, как морские чудовища из глубины. Дом Гильяно, полный ловушек и кровавых ритуалов. Танцовщица Амрита, призванная развлекать лилу. Ян с горящими синим огнем глазами – то ли демон, то ли человек. Жуткие сказки в торжественной тишине Мемориальной гостиной. Мертвые фотографии над камином.

Ашер отпустил ее, но он сделал лишь полдела. Теперь она должна сама себя отпустить. Выбрать, ведь есть из чего выбирать. Она пыталась сосредоточиться на цепочке воспоминаний, рассмотреть их одно за другим, последовательно, как карты Таро. Правильно сказал Тони: нужно оценить и взвесить. Но почему-то весы здравого смысла заклинило на одном воспоминании.

Мокрая серая зима во Флоренции. Огромная батарея в спальне становилась горячей лишь к вечеру. Ада не понимала, почему богатый Ашер упорно экономит на отоплении. Она ворчала и ныла. Куталась в свитера и шарфы. Мерзла не хуже, чем в Питере. Но там хотя бы дома тепло, а здесь от холода и сырости некуда деваться. На ее скулящие жалобы Ашер ответил одним словом:

– Фрески.

Ему бездушные картинки на стенах дороже здоровья живого человека! Оказывается, фрески портились от искусственного тепла. Единственное, что им было показано, – строго дозированный сухой огонь камина.

В то утро Ада проснулась позже обычного. С трудом выбралась из-под одеяла. Из носа текло, бронхит уже протягивал загребущие лапы, царапал в груди. Она надела свитер, поверх – теплый кардиган, и плед еще накинула на плечи, но дрожь не отпускала, ее колотило изнутри, и только чашка горячего кофе с молоком могла принести облегчение. Ада выползла в столовую. За ночь запах застоявшейся в углах сырости стал гуще, противнее. Прислуга открыла рамы, чтобы проветрить. Ада поежилась под пледом, хотя свежий воздух холода не добавлял, температура на улице была равна температуре в доме. Ашер сидел на своем месте во главе стола. Он даже не поднял головы от газетного листа.

Лючия возникла у него за спиной и осторожно поменяла пустую кофейную чашку на полную. Он не глядя поднес чашку к губам. На манжете не хватало запонки, и незастегнутый рукав упал до самого локтя. Ада, как завороженная, смотрела на полосы света и тени, которыми выглянувшее из-за туч солнце вдруг окрасило руку Ашера. Ей нестерпимо захотелось упасть на колени и целовать эту руку.

«С чего? Почему? – боролась она с собой. – Он издевается над тобой. Унижает. А ты будешь ему руки целовать?» Но желание было сильным и казалось единственно правильным.

– Спаси меня, – едва слышно взмолилась она.

– Что? – Ашер внимательно, даже с каким-то подозрением на нее посмотрел.

Ей ничего не стоило выдать слезы в глазах за признаки подступающей простуды.

– Ты запонку потерял. – Она нагнулась к ковру и положила на стол серебряную вещицу – миниатюрный змей обвивал жезл, на вершине которого покоилось яблоко.

– Ты не заболела? – Он провел рукой по ее щеке, пытаясь заглянуть ей в глаза. Она мотнула головой, не давая ему докопаться до правды.

Полосы света и тени на его руке. Она видела их, когда закрывала глаза. Она вспоминала о них каждый раз, стоило выглянуть солнцу. Она, к своему ужасу, поняла тогда, что их с Ашером связывает нечто большее, чем случайное знакомство.

Он приглашает ее. Не Амриту. А ее, Аду.

Она вскочила. Чемодан на верхней полке. Прыгать, как собачонка, пытаясь достать? Черт с ним. Она возьмет сумку. Разве ей нужно много вещей? Две пары туфель, босоножки, три платья. И только когда сняла со стены Кинкейда, поняла, что она уже не вернется в свою квартиру. Оглянулась вокруг. Жаль самостоятельности, жаль свободы. Все заработано тяжелым трудом. Постоянной конкуренцией. Безостановочным подъемом по лестнице вверх. Но ведь все это не стоит любви? Одной-единственной, вечной, настоящей. Многим не дано ее испытать, а у нее, Ады, есть такая любовь. И всегда была. За любовь стоит сражаться. За нее стоит расплачиваться всем, что имеешь. Потому что любовь – самая главная драгоценность в жизни.

Упаковала картину в специальный ящик и сверху положила документы с разрешением на вывоз из страны произведения искусства. В отдельный футляр сложила несколько авторских украшений от ювелиров «Аль-Хашми».

Водителем такси оказался тот самый парень, которого она отпустила на Большой Конюшенной:

– Все-то вам не спится, – добродушно заворчал он.

Антонио она нашла в баре, с бокалом виски в руке. Вместо приветствия он выдал:

– Жуткий алкоголь здесь наливают. Не поседеть бы от такого пойла.

И через стекло окна во всю стену указал ей на небольшой самолет, к которому подъехал погрузчик с ящиками:

– Вот наша птичка.

– За мной послали самолет?

– За тобой послали Старшего Адвоката, – нарочито обиженным тоном откликнулся Антонио.

– Старший Адвокат? О, Тони, поздравляю!

– Да, моя карьера в Доме Гильяно резко пошла в гору, сам не ожидал.

Она хотела спросить, как там Ашер? Но вовремя спохватилась, ведь речь шла уже не об Ашере, а о доне Гильяно. Ада молча приняла от бармена бокал красного вина. К чему расспросы? Она скоро увидит его.

Один из ящиков на погрузке привлек ее внимание размерами и упаковкой:

– Тони, ч-что эт-то? – заикаясь от возмущения, она показала на подозрительный груз.

Антонио выкатил на нее бесстыжие глаза:

– Картины Марка Вайнера. Ты отказалась продавать, поэтому пришлось украсть. А что прикажешь делать, если дон Гильяно желает видеть их в своей коллекции? Ну а его желание – закон. Тебе повезло, что ты уезжаешь. Представляешь завтрашние заголовки новостей?

И когда гнев под натиском алкоголя сильно сдал позиции, она вспомнила о Любимове. Она не может вот так уехать, не объяснив ему.

– Мне надо позвонить.

– Отправь ему вот это, – Тони взял у нее смартфон и начертил на дисплее знак. – Как только он увидит его, забудет тебя. Это самое безболезненное, так ты не разобьешь ему сердце.

– Так вы это и делаете, – недовольно процедила она сквозь зубы, понимая, что способ расставания, принятый у Гильяно, лучший из всех возможных.

В самолете, в мягком широком кресле, Ада нервно вцепилась в подлокотники. Антонио смотрел на ее светлые волосы, рассыпанные по плечам, на вздрагивающие ресницы и думал: «Она любит того, кто не может быть до конца понят, кто видит дальше, кто знает неизмеримо больше. Ты всегда будешь в его тени, он затмевает собой солнце. Как его можно любить? Его можно только бояться».

На втором, зыбком, этаже мира уже просыпался рассвет.

Из Книги сказок Дома Гильяно

Принцесса и зеркало

Жила-была в Доме Гильяно принцесса, которая ненавидела зеркала. Не потому, что была безобразна, напротив, красотой своей она превосходила многих. Но каждый раз, отражаясь в зеркале, ощущала, что оно старит ее. Эту истину, кроме нее, не знал никто.

И однажды принцесса повелела, чтобы в Доме были уничтожены все зеркала. Лишь про одно старое зеркало, хранившееся в подвале, все забыли. Оно стояло там, накрытое серой от пыли столетий простыней.

Принцесса жила долго и счастливо, оставаясь молодой и красивой. Но как-то раз спустилась в подвал и, потянув за кончик простыни, встретилась со своим отражением. Тотчас же она увидела множество лиц, которые могли бы быть у нее. И не было среди них ни одного, похожего на ее собственное, потому что она уже потеряла свое лицо – то, с которым спустилась сюда. Принцесса испугалась, что сейчас к ней приклеится чужое обличье и будет оно уродливо.

Ни один из ликов, проносящихся в зеркале, как маски, ей не нравился. Но она знала, если просидеть перед зеркалом достаточно долго, то череда некрасивых лиц закончится – и хоть один раз да мелькнет ее прежнее, пленявшее всех утонченными чертами. Тогда можно остановить бег изображений в зеркале, забрать из зазеркалья свое лицо – и надеть его, как маскарадную маску.

Сколько прошло времени, она не знала. В подвале время текло по-другому. И вот, наконец, принцессе показалось, что в глубинах зеркала мелькнуло что-то, похожее на ее прежнее отражение. Раз, второй. Она решительно протянула руки – и взяла его из зеркала, приложила к своему лицу.

Но вот принцесса вышла из подвала на свет. Согбенная старуха с морщинистым лицом и крючковатым носом, с белой паклей волос вместо шелковистых кудрей. Зеркало вернуло себе то время, которое принцесса так тщательно от него берегла.

Бронзовый дворец

Ты в Бронзовом дворце. Его держат тысяча шестьсот колонн. В нем тысяча комнат. И все они пусты. Пусты уже тысячу лет. Но для тебя они полны до краев. Полны твоими страхами, твоими видениями, тенями твоего прошлого, отблесками настоящего и зарницами будущего. В них твои надежды и мечты. Несбывшиеся сны. В них твои сыновья и дочери: рожденные, умершие и так и не появившиеся на свет. В них годы твоей жизни. Прожитые и непрожитые. В них пути, которые ты не прошел. Огни, которые ты потерял. Женщины, которых ты не любил. И мужчины, которых ты не встречал. По комнатам бродят безобразные карлики. Уродцы с раздутой шеей, люди-трости со слоновьими головами, хищные ястребы с человеческими языками, кошки с детскими молочно-голубыми глазами.

Каждая комната полнится ужасом. Но ты всегда можешь выйти из одной – и попасть в другую. А чтобы страх не повредил твой мозг, запомни: иди вперед – прямо посередине одной комнаты – к той, куда стремишься. Если боишься, что ужаса тебе не вытерпеть дольше, отступи, сделай шаг назад, в комнату, которая позади тебя. И тогда ты спасешься, вынырнешь из ледяных объятий смерти. На мгновение. Но и мгновения достаточно, чтобы отдышаться и вновь собрать силы и разум для новой битвы.

Будь пустым. Будь пустым, как пусты тысяча комнат. Будь тысячекратно пустым. И тогда страхи и демоны будут проходить сквозь тебя, как сквозь раскрытые двери Бронзового дворца. Они будут течь рекой, проходить маршем, карнавалом, но не причинят тебе вреда, не позовут за собой, как не причиняют вреда стенам дворца. Бронзовый дворец безучастен к тому, что в нем творится, лишь твое присутствие делает его обитаемым. Перестань быть собой. Стань пустым дворцом. Только так ты сможешь из него выйти.

О Великом Садовнике

Все мы – розы. Мы бледнеем и вянем, если нас не срезают в расцвете лет. Мы еще свежи, но уже умираем. Каждый из нас тронут тлением. Наши поступки, наши скверные мысли – червоточины на хрупких лепестках. Мы красивы, но мы недолговечны.

Великий Садовник оберегает нас, укрывает в морозы, поливает в засуху, и он же срезает нас – безжалостно, ножом, изогнутым, как серп луны. Мы не успеваем даже вскрикнуть от боли. Еще какое-то время мы живем, угасая, пока стоим в вазе на его столе. Мы все еще красуемся, терпим боль, изнывая от наслаждения. Нас взяли в Дом! И на родной Сад нынче мы смотрим с террасы Великого Садовника. Мы узнали, что не весь мир – Сад, но за знание должны расплатиться смертью.

Когда мы умираем в Саду, наша плоть осыпается к подножию куста, корни впитывают наши соки, чтобы мы вновь устремились по стеблям вверх, взлетели к солнцу, распахивая новые бутоны. Мы расцветаем вновь. В Саду мы знаем смерть, но знаем и то, что за ней следует вечная жизнь.

Великий Садовник лишил нас вечной жизни. Мы осыплемся лепестками на стол, скукожимся. Мы выдохнем в последний раз, и в наших глазах наступит смерть. Она велика, она застилает собой горизонт. И Великий Садовник могучей дланью сомнет свой дар.

Раздетые, мы будем лежать на мраморных столах, бледные, без кровинки, помертвевшие от страха. Великий Садовник омоет наши раны – и мы отправимся в путь по реке забвения, покачиваясь на волнах и забывая о том, кем мы были. И даже если мы снова проснемся розами в том же Саду, уже не вспомним прошлые жизни, для нас все повторится вновь, и боль будет столь же сильна, и тайна столь же могущественна…

Сноски

1

Иов 41: 25–26.

2

Ламе́ – парча с шитьем металлическими нитями по основе, изготовленной обычно из синтетических или искусственных волокон.

3

Ты непостоянна, за тобой не угнаться, то падение, то взлет…

Разум не в силах тебя постичь…

Богатство, бедность, власть – все растает, словно лед весной.

4

Вращается колесо бед и болезней…

Судьба следует за каждым по пятам.

Коварство ее очевидно,

Но я иду вперед, даже если наг…

5

Путь широкий передо мной,

Путь юности.

Добродетель – пустая забава,

Пороки мне ближе.

Моя душа – мертвый груз,

И да возрадуется плоть!

6

Из Алмазной сутры.

7

Бытие 28: 12.

8

Второзаконие 28:16-19.

Content

Александра Груздева
Демоны Дома Огня

Глава 1. Ада

Глава 2. Лилу

Глава 3. Приемная бога

Глава 4. Ян

Демоны от начала времен

Глава 5. Дом Гильяно

Глава 6. Сапфиры дарят, когда возвращаются…

Глава 7. Вайнеры

Глава 8. В небо

Глава 9. Кабинет дона Гильяно

Янос

Глава 10. Ашер

Глава 11. Принцесса и демон

Принцесса и демон

Глава 12. Завет

Глава 13. Ночь Фортуны

Глава 14. Амрита

Глава 15. Пробуждение

Из Книги сказок Дома Гильяно

Принцесса и зеркало

Бронзовый дворец

О Великом Садовнике

Сноски