Ирина Меркина

Агентство «Золотая шпилька»

Дело парикмахера Наташи

Стражники среди нас

В конце концов, это только книга. Не надо понимать все буквально.

Из высказываний на форуме поклонников «Третьей стражи»

Парень из преисподней

— Ой!.. — воскликнула Наташа.

И тут же зажала себе рот, чтобы не отвлекать Сергея. Они поворачивали в одном из самых бестолковых мест в городе: у съезда с Автозаводского моста на Варшавку. Здесь вечно спешащие московские водители, спускаясь с третьего транспортного кольца и не обнаружив поворота на Загородное шоссе, недолго думая, ввинчивались во встречный поток. На узкой трассе, да еще по мокрому асфальту этот маневр становился почти акробатическим трюком, но желающих совершить его, несмотря на аварии, не убавлялось. Даже аккуратный Сережа Градов не мог устоять перед искушением. Ну, а для Наташи Автозаводский мост был тем самым Рубиконом, у которого шло ко дну ее и без того зыбкое желание сесть за руль.

— Чего — ой? — как ни в чем не бывало спросил Сережа, виртуозно вписавшись в поворот под носом у бронебойного «брабуса».

— Надпись увидела. Объявление на столбе: «Ремонт вампиров». Вампиров! Представляешь?

— Мам, ты Алексашина перечитала! — фыркнул с заднего сиденья Никита.

— После нашего фэнтези еще не то на столбе увидишь, — поддержал его старший, Юра.

— Вот опять! — Наташа чуть не схватила мужа за плечо, но в последний момент успела отдернуть руку, вспомнив о его незажившей ране. Испугавшись, что могла сделать Сереже больно, она почти забыла о странных объявлениях — чтобы тут же о них вспомнить. — И еще! А, нет… Мне показалось. Ну, и ничего смешного!

Но веселье на заднем сиденье не утихало. Сергей тоже усмехнулся и погладил жену по руке. Наклеенные на фонарных столбах листки с унылой настойчивостью сообщали: «Ремонт бамперов».

Наташа сердилась не на ехидных мальчишек, а на себя. Ей в последнее время и впрямь могло померещиться черт-те что. Месяц назад ее размеренная жизнь вдруг дала трещину. Почва ушла из-под ног, мир сдвинулся со своей оси, и Наташа, которой для нормального самочувствия требовалась не одна, а по меньшей мере четыре точки опоры (лучше всего диван или кресло о четырех ногах, а на крайний случай — не слишком быстро разогнавшийся автомобиль), чувствовала себя в этой качке очень неуютно. А все из-за Любашиных детективов!..

В конце лета Наташина подруга и коллега по салону красоты Любочка затеяла форменное расследование, когда под видом старого клиента к ней на стрижку пришел совсем другой человек. Другие сотрудницы салона «Золотая шпилька» тоже по мере сил приняли участие в этой истории — кто из любопытства, а кто, как Наташа, просто по дружбе. Сумбурное следствие вывело их на запутанную интригу, которая закончилась неожиданно и печально. К счастью, никто из самодеятельных сыщиков не пострадал. Только ее Сережа, который вообще был с боку припека, ни за что ни про что получил пулю в плечо. При этом он, можно сказать, лег телом на амбразуру и вообще повел себя как настоящий герой.

Как ни странно, именно геройство мужа заставляло Наташу страдать и метаться в поисках точки опоры. До сих пор ее жизнь четко делилась на однообразные будни, где все было ясно и предсказуемо, и головокружительные приключения, которые дарили ей книги. Герои могли существовать только в книжном мире, но никак не в реальном, и уж тем более не в ее семье. Взаимопроникновение миров было невозможно. Нет, невозможно! Наташа и сама, погружаясь в сюжет очередного романа, порой перевязывала рыцарю кровоточащие раны и нежным поцелуем благодарила его за спасение. Но допустить, что рыцарь уже пятнадцать лет живет с ней бок о бок, ездит за покупками, приносит зарплату, бреется в ванной, стаптывает задники у тапочек — это не лезло ни в какие ворота!..

А между тем именно так оно и было. В больнице у постели раненого Сергея она никуда не могла деться от факта, что сказка сделалась былью, и не знала, как с этим жить дальше. К тому же Сережа, совершив подвиг, ничуть не изменился и продолжал смотреть футбол, бросать носки мимо корзины и засиживаться в туалете.

Вот только с прежней работы ему пришлось уйти, и теперь он служил инженером в компании мобильной связи, что звучало еще обыденнее, чем его прежняя должность — сотрудник службы безопасности в частном банке.

В этом смешении стилей Наташа терялась и чувствовала, что прежде дружественный книжный мир издевается над ней, коварно проникая в мир настоящий и выставляя ее на посмешище. Как, например, в этот раз, под Автозаводским мостом. Надо же придумать — ремонт вампиров!

Но слова «Третья стража» она видела на улицах постоянно, и тут обман зрения был ни при чем. Псевдоготические буквы с лета украшали московские заборы и стены домов. Так что, возможно, Никитка прав: во всем виноват Алексашин, автор мистического романа, по которому был снят недавно вышедший на экраны навороченный блокбастер. От этой «Третьей стражи» молодежь совершенно свихнулась, и даже люди старшего возраста начали с увлечением играть в вампиров и рыцарей, засоряя Интернет зловещими сочинениями и мрачными картинками. Об этом Наташа знала от сыновей, которые все свободное время либо торчали за компьютером, либо спорили, чья очередь залезать в сеть.

А недавно клиентка, женщина, мягко говоря, не первой молодости, страшным шепотом поведала ей, что видела Стражников своими глазами, и не раз! Тайные сборища проходят у ее соседки с верхнего этажа, девицы без определенных занятий, которая неизвестно на какие средства одевается в меха и раскатывает на такси. То есть раньше было неизвестно, а теперь-то ясно, что на деньги, добытые бесовским путем. И это совершенно точно, недаром надписями «Третья стража» и именами героев блокбастера разукрашен весь подъезд сверху донизу. А народ, что ходит к ведьме, — сплошь в черном, лица закрыты капюшонами, и воняет на лестнице чем-то едким, вроде серы. Она, Наташина клиентка, даже хотела вызвать милицию, но испугалась, что ее сживут со свету, ведь куда милиции против колдовской силы.

Наташа попробовала осторожно усомниться в потустороннем происхождении «гостей в капюшонах», но не совладала с напором бабули и весь остаток беседы лишь вежливо поддакивала. Ее давно уже не удивляло, что среди холеных посетительниц дорогих салонов полным-полно примитивных, дремуче суеверных теток, которым место разве что у подъезда на лавочке или на завалинке сельского клуба. Такие готовы углядеть нечистую силу под любым капюшоном, в любой шумной компании.

И все же странно, что в моду вошли именно ведьмы, вампиры и прочая нечисть, хотя у Алексашина в романе были и добрые волшебники, боровшиеся со злом. Наташа читала «Третью стражу» задолго до выхода фильма, и книга ей скорее понравилась, хотя она не могла не отметить, что силы зла выписаны в ней куда ярче и убедительнее, чем мир добра. Что ж удивляться, отсюда и мода.

«Надо попросить Юру купить кассету», — подумала Наташа. Она была равнодушна к кино и телевизору, но просмотр видео в их семье был одним из видов совместного досуга. Ничего страшного не случится, если в выходные они с Сергеем потратят полтора часа на блокбастер, а мальчишки посмотрят его за компанию еще раз.

Осень в этом году выдалась вполне приличная — сухая и ясная. Дождь лился редко и недолго, больше для порядка, чтобы напомнить, что лето кончилось. Вот и сегодня он шел всего-то полчаса и тут же стыдливо прекратился, сменившись радостными солнечными лучиками и лоскутками чистого неба посреди расползающихся дымчатосерых облаков. Но косметолог Лена по своей несчастливой привычке умудрилась именно в разгар ливня оказаться на улице и влетела в салон в грязных кроссовках, с намокшими сосульками волос, прилипшими ко лбу.

— Здрасьте! А зонтик где? — удивилась заведующая Марина Станиславовна, когда это долговязое недоразумение ввалилось в парикмахерский зал, оставляя за собой текучие кляксы, капающие с волочащихся по полу джинсов.

Сотрудницы подарили Лене зонтик на день рождения, который праздновали совсем недавно, и Марина Станиславовна уже хотела возмутиться, что-де юная растяпа успела где-то посеять их подарок или ленится носить его с собой. Но Лена улыбнулась зябкой улыбкой и торжественно выставила свое золотисто-голубое чудо сушиться в углу под вешалкой. Зонт был не менее мокрым и грязным, чем его хозяйка.

— Лен, ты чего, деревья окапывала? — хмыкнула пухленькая маникюрша Вика.

Администратор Карина только покачала своей красивой головой и встала, чтобы налить Лене горячего чая.

— Я не окапывала деревья, — бодро ответила Лена. Несмотря на свой плачевный вид, она была в отличном настроении. — Я спасла человека.

— Этого, что ль? — Марина Станиславовна кивком указала за окно. Сквозь рисунок, украшающий стеклянную витрину — силуэт кокетливой девушки в цветах и локонах, — из салона было видно все, что происходит снаружи (правда, в разных цветах, словно через калейдоскоп, — зато внутрь с улицы заглянуть было нельзя).

Подруги разом бросились к окну. Лена охнула, и вправду узнав щуплую фигурку, подпиравшую каштан у тротуара. А Карина, передавая ей дымящийся пенопластовый стаканчик, украдкой вздохнула и покраснела, вспомнив совсем другого человека, который недавно терпеливо ждал ее под тем же самым каштаном. С этой встречи на тротуаре и началось в жизни Карины то новое, прекрасное и постыдное, чему нельзя даже дать название и рассказать нельзя никому…

— Промокнет! — пробормотала Лена. Она обожглась горячим чаем и дула себе на верхнюю губу. — Может, его сюда позвать?

— Еще чего! — тут же отреагировала Марина Станиславовна, понимая, что якобы риторический вопрос адресован именно ей как ответственному лицу. — Мало ты тут грязи развела, так еще какого-то мокрого цыпленка в дом пускать.

Девочки невольно фыркнули. Парень под каштаном действительно был похож на мокрого ощипанного цыпленка. Но Лена обиделась — и за него, и за себя. Не так уж часто она о чем-то просит заведующую. А мокрые следы подтереть ничего не стоит — она же никого не заставляет убирать за собой.

Лена понимала, что, если она будет продолжать настаивать, Марина Станиславовна сменит гнев на милость. Но ей почему-то было стыдно выказать свою заинтересованность в судьбе спасенного мальчишки. Наверное, оттого, что заведующая так презрительно назвала его «цыпленком», а девочки засмеялись.

В салоне все были старше Лены, и хотя она держалась с коллегами на равных (даже называла «девочками» взрослых тетенек, у которых были свои достаточно большие дети), но всегда боялась показаться маленькой и глупенькой. Этот страх разочаровать окружающих, особенно знакомых, часто отравлял ей жизнь и приносил больше вреда, чем пользы, хотя мама считала по-другому и радовалась, что у дочки «есть совесть».

— Ты не переживай, дождь уже прошел, — сочувственно шепнула ей Карина.

Еще бы! Лена знала, что дождь всегда кончается, стоит ей оказаться под крышей. Мало того, можно не сомневаться, что он тут же начнется снова, как только она выйдет на улицу. Но ей все равно было жаль «цыпленка». Она насупилась и села сушить промокшие волосы.

— Лен, а от чего ты его спасла? — спросила Карина, когда девушка вылезла из-под гудящего фена и обрела способность слышать и понимать человеческую речь.

— Он чуть не бросился под машину, — сказала Лена. — На шоссе, представляешь? Я прямо по газону за ним прыгнула, потому и перемазалась.

— Ненормальный, что ли? — заинтересовалась Вика. — А зачем он к салону за тобой потащился?

В этот момент вошла Наташа, а с ней ее клиентка и Викина клиентка, которая обрадовалась, что косметический кабинет открыт, и тут же пожелала после маникюра сделать маску. Карина состроила Лене гримасу, означающую: «Ну-ка приходи в себя и настраивайся на работу». И она, как всегда, была права.

Отправляясь к себе, чтобы переодеться в сухой сарафан, который она предусмотрительно держала на работе, Лена украдкой бросила взгляд за витрину. Под деревом уже никого не было.

В этот день Лена устала так, что почти забыла о спасенном «цыпленке». Чуть ли не на каждого записанного клиента приходилось по одному спонтанному, главным образом из тех, что пришли сделать стрижку, маникюр или позагорать в солярии. О, у вас тут и косметика появилась, надо же, а можно массажик сделать? А прямо сейчас? Ничего, я подожду! Как и предсказывала Карина, осенью в салоне начался наплыв посетителей — дамочки наперебой приводили себя в порядок после летних отпусков, наводили красоту к новому сезону. Лена старалась всех обслужить и все успеть и в результате вымоталась до предела, так что к концу смены ноги уже не держали.

Из салона она вышла последней, вместе с Кариной, запирающей дверь. Хорошо хоть дождя не было, даже удивительно. Лена с наслаждением вдохнула сырой плотный воздух. Проводя целые дни среди парфюмерных запахов, поневоле их возненавидишь. Лена давно уже не пользовалась духами, выбирала косметику без ароматизаторов и даже сторонилась благоухающих цветочных клумб и аллей. Бензиновые испарения большой улицы были ей куда приятней, особенно в такую свежую прохладную погоду, когда легкие и гудящая голова вентилируются после суматошного рабочего дня. Хорошо, что домой ей идти пешком, а не тащиться в душном метро.

Карина уже убежала, торопливо махнув ей на прощанье. Лена спрятала в сумку высохший зонтик — морось висела в воздухе, но дождя не намечалось, — шагнула с крыльца и остановилась. Под каштаном опять кто-то стоял. Стоял и смотрел на нее круглыми, как у совенка, глазами — то ли жалобно, то ли тревожно.

— Ты чего? — по-детски спросила Лена, подходя к каштану. Мальчик выглядел моложе ее, был на полголовы ниже и, наверное, раза в два худее. Вот уж действительно — цыпленок.

Ответа не было.

— Чего ты тут стоишь? Иди домой.

— Это ты иди домой, — его голос звучал хрипловато. Должно быть, простудился под дождем. — Я пойду за тобой.

— Зачем?

— Буду тебя охранять.

— С какой стати? От кого?

— От кого угодно. Я Стражник.

— О господи, — вздохнула Лена, — опять этот бред?

Сегодня утром, когда она оттаскивала его от дороги, он тоже что-то такое бубнил: «Я Стражник, я должен умереть…» Теперь вздумал охранять ее. Неужели это обычный псих, шизофреник в стадии сезонного обострения? Лена не была совсем уж «чайником» в психиатрии, все-таки когда-то она хотела поступать в медицинским и читала кое-какие книжки. Во всяком случае, слова «псих» и «шизофреник» означали для нее не просто ругательства.

Но на психа и шизофреника парень не походил. Или ей просто не хотелось, чтобы он оказался ненормальным. У него были такие красивые грустные глаза, разве что слишком круглые и беспокойные.

— Мне идти совсем недалеко, — терпеливо объяснила она, тронув его за рукав, — по людным освещенным улицам. На меня там в жизни никто не нападет.

Худой Стражник упрямо молчал, только покачал головой.

— Послушай, ну иди уже домой, — взмолилась Лена. — Тебя, наверное, ждут, волнуются. Болтаешься по улицам мокрый, еще заболеешь. Дать тебе денег на метро?

Он даже не пошевелился.

— Ну, тогда я пойду! Я сегодня целый день работала, устала, как собака, хочу есть и спать. И не смей за мной ходить, слышишь?

Мальчик молча смотрел на нее и не двигался, как будто прирос к дереву. И вдруг Лена поняла, что идти ему некуда. Это было так ясно и очевидно, будто она только что прочитала об этом в книге. Даже вспомнила, где такое можно прочитать — у Достоевского. Можете ли вы представить, что это значит, когда человеку некуда пойти! Или что-то в этом роде. Так говорил Мармеладов, отец Сонечки из «Преступления и наказания». Лена сравнительно недавно сдавала выпускной экзамен по литературе, а потому еще помнила цитаты из классики. Ее новый знакомый необычайно походил на какой-то персонаж Достоевского, из породы униженных и оскорбленных.

Потому он и торчит здесь под каштаном, что ему деться некуда. Увязался за Леной, как бездомный щенок, и боится ее потерять.

Тут она остановила себя, потому что впору уже было заплакать от сострадания. Нельзя жалеть всех обездоленных, сердца не хватит, как выражалась ее мама. Кроме того, непохоже, чтобы парень жил на улице постоянно. Выглядит он, несмотря на свой ощипанный вид, вполне интеллигентно. Скорее всего, у него какие-то временные проблемы, из-за которых он не может вернуться домой. Наверное, что-то серьезное, иначе бы он не бросался под колеса на скоростной магистрали. Может, с девушкой поссорился или родители поставили категорический ультиматум. Типа «или ты то-то и то-то, или не показывайся нам на глаза». У людей ведь бывают всякие отношения с родителями.

— Тебе некуда пойти? — на всякий случай уточнила она.

Мальчик кивнул.

— Как тебя зовут?

— Рыцарь Луны.

— Как? А по-человечески?

— Алексей.

Ну что, отвести этого рыцаря к себе домой? Мама будет недовольна, но на улицу не выставит. Правда, начнет переживать, что у дочки появились такие странные знакомые. А если он примется опять рассказывать про Стражников и рыцарей? Нет, не стоит обрекать родителей на такие испытания. В конце концов, у нее не гостиница, а мама не служанка. Чужой человек в доме — это постелить, накормить, убрать… Как ни крути, а лишние хлопоты, от которых мама постарается избавить Леночку после тяжелого рабочего дня и все взвалит на себя.

Есть еще один выход, но очень рискованный. Лене за него может ох как нагореть. Даже страшно подумать…

Морось тем временем превратилась в полновесные холодные капли, чего и следовало ожидать. Лена всю жизнь притягивала к себе осадки, словно какой-нибудь африканский шаман, вечно бормочущий заклинания о тропическом дожде. Алеша в своей куцей джинсовой курточке нахохлился, втянул шею в воротник, и Лена решилась. Главное, чтобы на мобильнике не кончились деньги: с утра баланс был почти нулевой, а ей надо сделать хотя бы один звонок.

— Может быть, тебе разрешат переночевать в салоне, — деловито пояснила она, вынимая телефон. — Я сейчас позвоню нашей администраторше и попрошу ключи. Она рядом живет, сходим и заберем. Если, конечно, Карина согласится…

— Не надо никому звонить, — прервал ее Алеша.

Он наконец отлепился от дерева и поднялся на крыльцо, как будто только и ждал приглашения. Лена удивленно последовала за ним.

— Сигнализация есть? — спросил мальчик.

— Нет, — машинально ответила Лена и прикусила язык. Сигнализации в салоне не было, но эту тайну следовало хранить от посторонних. Хозяева пока не раскошелились на охранную систему, надеясь, что на большой, оживленной улице парикмахерскую не ограбят, да и участковый, всемогущий Барабас, не зря прикормлен, проследит. Для устрашения налетчиков по ночам в витрине многозначительно мигал красный огонек, но это была чистая бутафория.

Цыпленок между тем вынул из кармана какую-то кривую железяку, воткнул ее в замочную скважину, и дверь послушно отворилась. Он шагнул внутрь и посмотрел на Лену вопросительно.

— Ты что, взломщик? — испуганно выдохнула она.

— Я же сказал — я Стражник. Идем, а то заметит кто-нибудь.

Они проскользнули в косметический кабинет, где окна выходили во двор и было не так рискованно зажигать свет. Все же Лена из осторожности включила только маленькую лампу с увеличительным стеклом, которую использовала при косметических процедурах. Говорили они тихо, временами переходя на шепот, хотя с улицы их вряд ли кто-то мог услышать.

Лена выдала Рыцарю Луны толстую махровую простыню и заставила снять мокрую одежду, которую отнесла сушиться в солярий. Налила им обоим горячего чаю, нашла в кухне какие-то сухие хлебцы, которыми питались сидящие на диете Наташа с Кариной. Вернулась в кабинет, поставила перед мальчишкой стакан с тарелкой и велела:

— Рассказывай.

Алеша нервно заерзал. Рассказывать ему явно не хотелось, но теперь он уже дважды был у Лены в долгу — сначала вытащила из-под машины, потом обогрела и накормила.

— Ну, — сказал он, — сначала я тусовался с фанатами «Третьей стражи»…

В общем, Лена зря надеялась, что после его рассказа что-то прояснится. Чем дальше Алеша говорил, тем более туманной и зловещей казалась ей вся история.

Короче, он тусовался с другими ребятами, фанатеющими от «Третьей стражи», и считался у них почти избранным. Это значит, в нем была Сила, он чувствовал чужую энергию, иногда предвидел будущее. Не то чтобы совсем… Но он в себе ощущал способности к чему-то серьезному и мучился от того, что не умеет их развивать. Как он мечтал, чтобы Стражники были на самом деле, чтобы они нашли его и избрали!.. Иногда даже вслух повторял, как заклинание: мне нужен учитель, я хочу быть избранным.

Что было до этого? Да ничего особенного. Он жил с родителями, довольно пожилыми людьми. Он поздний ребенок — представляешь себе, что это значит? Нет? Ну, это твое счастье.

Считается, что поздних детей особенно опекают, берегут и лелеют. Так оно и происходило, пока он был маленьким. Но со временем, когда его родители становились все старше, у них просто уже не хватало на него сил. Они все больше занимались своим здоровьем. Да, болеть они начали гораздо чаще и болели все дольше. А он их лечил. Как умел: наложением рук, биополем. А они этого не понимали, считали, что он смеется над ними вместо того, чтобы жалеть. А он же видел, видел, что им становится лучше!

Тебе это действительно интересно? Ну, как знаешь.

Денег в семье было не особенно, а когда мама с папой вышли на пенсию, стало и того меньше. Жили бедно. Многие вещи он попробовал на вкус, только когда стал Стражником. Например, фуа-гра. Или киви. Ты ела киви? Правда, классно? Вольдас специально водил его в рестораны, чтобы накормить всякой дорогой едой. Кто такой Вольдас — об этом потом. Еще он хотел привить Алеше вкус к хорошему вину, но это оказалось невозможным, он совсем не может пить спиртное, сразу голова начинает раскалываться. А можно еще чаю?..

Итак, денег не было, он никуда не ходил, сидел дома и читал книжки. И просто обожал Алексашина. Не читала? Он написал много потрясных, просто гениальных вещей, помимо «Третьей стражи». Например, «Зеркальная спираль». Ну, неужели ты не читала совсем ничего? Много потеряла, хотя это дело поправимое.

Школу он закончил так себе, с тройки на четверку. Ну разумеется, он уже закончил школу, а она что думала? Ему уже двадцать, а ей? Вот то-то же.

В армию его не взяли по статье. Он всегда был слабым, болезненным ребенком, состоял на учете в неврологическом диспансере, а в девятом классе ему поставили неврастению. Нет, он вполне нормальный, не больше псих, чем остальные. Но в армию с таким диагнозом не берут. Хорош он был бы в армии со своим биополем и Стражниками!

Работал в метро уборщиком. Возил по платформе такие огромные уборочные броневики, видела когда-нибудь? В метро неплохо платят, а жить на что-то надо было.

Еще тогда, а вернее сказать, всегда, с самого начала, он чувствовал себя не таким, как все. Знал, что в нем таятся необычайные способности, и нужен случай, чтобы они проявились.

Потом вышел фильм «Третья стража», и все стали по нему сходить с ума. Возникли форумы, фанаты, встречи единомышленников. Он стал тусоваться на форумах, хотя дома у него компьютера не было и приходилось сидеть в Интернет-кафе. Познакомился с другими ребятами, ходил на стрелки. Так у него впервые появились друзья.

И все же это было не то. Он знал, что рожден для другого, и ждал.

И наконец они его нашли. Настоящие Стражники. Он стал избранным, одним из них. Даже больше — он стал первым, ближайшим помощником Главного Стражника, Рыцаря Ночи. Если ему не верят, он может не продолжать.

Здесь недалеко, в одной квартире, было их пристанище. Из родительского дома он ушел, но заходил регулярно и передавал им деньги. Деньги теперь были, и куда больше, чем на работе. Вольдас не скупился. Вольдас — это и есть Главный Стражник, который нашел и избрал Рыцаря Луны. Это великий колдун. Даже сейчас он чувствует дыхание холода, когда произносит его имя.

Чем занимались Стражники, он не имеет права рассказывать, он дал клятву, а тот, кто нарушит Клятву Ночи, понесет страшное наказание. Но чем дальше, тем меньше ему все это нравилось. В какой-то момент он понял, что не должен быть с ними, с Черными рыцарями, ведьмами и вампирами. Дело Ночи чужое для него, оно разрушает его душу. Просто Алексашин слишком талантливо написал про Черных рыцарей, да и Вольдас так много сделал для мальчишки-уборщика. И все-таки он, Алеша, принадлежит не к Третьей, а к Первой страже, той, которая творит добро. Но где их искать, он не знает.

Главный Стражник, конечно, сразу обо всем догадался, скрыть от него ничего невозможно. И он, Рыцарь Луны, был изгнан и проклят. Главный Стражник просто сказал ему: иди и умри. И он пошел, не останавливаясь, под колеса на ближайшем шоссе. Хотел он или не хотел, не имеет значения. Когда говорит Главный, это сильнее тебя, понимаешь?

Но Лена в последний момент схватила его за рукав и не дала умереть. Этим наивным и благородным поступком она уничтожила проклятье. Теперь он ее вечный должник, ее рыцарь и слуга.

— Так, — сказала Лена, хватаясь за голову. — У меня уже от этих рыцарей и Стражников в ушах звенит. Их еще много будет?

— Да нет. Собственно, уже все, — ответил Алеша.

Замотанный в белую простыню, с голыми тощими ногами, свисающими с косметического кресла, он был так же похож на рыцаря, как она — на президента. Зато теперь он согрелся, оживился и уже не напоминал мокрого цыпленка или бездомного щенка. И психом он тоже не казался, как ни странно. Все, что рассказывал Алеша, звучало дико и нелепо, но Лена ему верила. Что-то было в его голосе и круглых темно-синих глазах, что заставляло ее верить даже в невероятные вещи. То есть, конечно, она понимала, что никаких рыцарей и Стражников не существует, а бедному впечатлительному мальчику кто-то с непонятной целью заморочил голову. Но сам он не врет, он действительно пережил то, о чем говорит.

— Они знают, что я не умер, и постараются меня убить, — продолжал Алеша, закутываясь в простыню с головой. — Но теперь я им не дамся. Я сам убью Главного Стражника. У меня хватит сил, надо только его найти, пока они не нашли меня.

— Не бойся, не найдут, — успокаивающе сказала Лена. Все-таки он был немного сдвинутый, и разговаривать с ним приходилось соответственно. — Кому взбредет в голову искать тебя ночью в парикмахерской? Пойду принесу твои шмотки; наверное, уже высохли. Еще чаю хочешь?

Она встала, и в этот момент снаружи раздался звук открывающейся двери. Лена вздрогнула, а Алеша в своей простыне замер и превратился в белую скульптуру.

Кто-то вошел в парикмахерскую и двигался по ней осторожными пружинящими шагами, которые в тишине звучали все ближе и отчетливее.

Лена сразу поняла, почему говорят, что сердце ушло в пятки. В груди стало пусто и холодно, а ноги онемели и не могли сдвинуться с места.

— А вот и нашли, — прошептал Рыцарь Луны. — Но ты не бойся. У меня хватит силы защитить нас. Должно хватить.

— Тихо! — шикнула на него Лена. — Свет!

Она знаком показала, чтобы он выключил лампочку, которая нависала прямо над его креслом. Шаги неумолимо приближались — тяжелые, мужские, чужие для этого аккуратного помещения, полного нежных запахов.

Алеша протянул из-под простыни худую голую руку, но дотянуться до выключателя не успел. По дороге под локоть ему попалась полочка на шарнире, крепящаяся к той же лампе. Бабах! Баночки и флаконы брызнули на пол с оглушительным звоном.

Лена в ужасе закрыла глаза.

Дверь распахнулась, хлопнув об стенку, и знакомый голос с южным акцентом рявкнул:

— А ну выходи! Руки за голову! Если есть оружие — бросай на землю!

Лена перевела дух, чувствуя, как лицо заливает краска то ли стыда, то ли радости, и крикнула в темноту:

— Саша, это я, Лена Черных! Нет у нас никакого оружия!

Механик Саша из армянского автосервиса, знакомый Карины, а с недавних пор закадычный друг Славы, мужа Вики-маникюрши, был смущен не меньше их.

— Проезжали мимо, смотрю — в окне свет мелькает. Ну и ну, думаю, не иначе забрался кто-то в парикмахерскую. Арсен, говорю, останови, надо посмотреть, в чем дело. Арсен вначале не хотел: говорит, ну его, лучше милицию вызовем и поедем, а то сами влипнем. Я думаю — нет. А вдруг Карина дверь забыла запереть, попадет ей. Мы с Арсеном вышли — дверь и правда открыта. Думаю, ой как плохо!

Переминавшийся рядом Арсен молчал, потупившись, и только кивал. Лена по-прежнему стояла вся красная, даже не слушая толком Сашу, а представляя себе, что думают о ней эти два кавказских человека, обнаружив ее ночью в рабочем кабинете с полуголым мальчишкой. Стыд и позор!

— Саша, — сказала она, чувствуя, как глупо и фальшиво звучат ее слова, — это вовсе не то… Я здесь не поэтому… Алеша прячется от каких-то бандитов, которые хотят его убить. Ночевать ему негде, вот я и пустила его в салон. А одежду положила сушиться, он весь промок, дождь был. Когда вы вошли, мы решили, что это они…

Любой Ленин знакомый мужского пола в ответ на эту речь расхохотался бы прямо ей в лицо или криво усмехнулся. Но Саша посмотрел внимательно на нее, на взъерошенного Алешу с его простыней — и поверил. Наверное, потому, что для него в ситуации, когда человека хотят убить, не было ничего неправдоподобного или смешного.

— Ага, — только и сказал он. — Выходит, мы тут кстати. А дверь почему же не заперли?

Лена растерянно молчала.

— Я открыл отмычкой, ключа у нас нет, — буркнул Алеша.

— Вот так? А отмычек, которые закрывают обратно, еще не придумали? Я тебе сделаю, — миролюбиво пообещал Саша. После чего повернулся к молчаливому Арсену и заговорил с ним по-армянски.

Арсен отвечал односложно и недоверчиво.

— Ну вот что, — сказал Саша, закончив закулисные переговоры. — Ты сама-то где ночевать собираешься?

— Дома, — ответила Лена, еще больше краснея, если это только было возможно.

— Отлично. Значит, сейчас я отвезу тебя домой, все-таки поздно уже. Арсен побудет с твоим другом. Я вернусь и останусь здесь на ночь. Утром мы позвоним Карине, чтобы она пришла пораньше с ключами.

— А зачем… — растерянно спросила Лена, — зачем вам здесь ночевать?

— Как зачем? — удивился Саша. — А если его и правда придут убить? Дверь не запирается, он один. Не возражаешь, парень?

Алеша пожал плечами, но видно было, что такой поворот событий его вполне устраивает.

— Ваш друг тоже останется в парикмахерской? — спросила Лена, когда они с Сашей тряслись на огромном, но каком-то разболтанном джипе по ночным улицам.

— Нет, домой поедет, — рассеянно ответил Саша, думая о чем-то своем.

— Так почему вы? Он бы меня отвез и поехал домой, — не поняла Лена. — А то вам ко мне тащиться, потом обратно в салон.

— Ты не знаешь Арсена, могла испугаться, — спокойно объяснил Саша.

Лена замерла в восхищении.

— Надо же, — сказала она наконец, — я не подозревала, что на свете еще существуют такие люди.

Она хотела сказать «такие мужчины», но постеснялась.

— Какие? — удивился Саша.

— Такие, как вы. Вот мой дом. Спасибо, Саша!

— Да пожалуйста, Лена, — ответил Саша, по-прежнему сосредоточенный. Видимо, к перспективе провести ночь, охраняя незадачливого Стражника, он отнесся с полной серьезностью.

Это между нами любовь?

Утро, разумеется, не обошлось без скандала. Лена оценила уже то, что в салоне тихо и заведующая не встречает ее у порога с букетом скалок, как выразился бы Ленин папа. Буря улеглась, и страсти успокоились, за что спасибо надо было сказать непреклонной Карине.

Скромница Карина редко и неохотно напоминала окружающим о своих родственных отношениях с владельцами «Золотой шпильки». Но сегодня она прибегла к этому запрещенному приему, скорее всего, под влиянием Саши, который неожиданно проникся к несчастному Рыцарю Луны особым расположением.

Когда Лена прибежала (проспав, но без опоздания, ради чего пришлось пожертвовать завтраком), дверь в кабинет Марины Станиславовны была демонстративно закрыта, а Карина сидела за своим столом печальная и сердитая. Лена подумала было худшее, но Любочка, не оборачиваясь, показала ей в зеркале сложенный из пальцев бублик — мол, все путем. В салоне были клиенты, и поговорить не удалось.

_____

Лена удалилась к себе от греха подальше, тем более что надо было навести порядок после вчерашней ночевки беглого Стражника. К ее удивлению, осколки баночек были аккуратно подметены и сброшены в мусорную корзину, а пол протерт. Наверняка Саша постарался. Лене оставалось лишь оценить ущерб от разбитых и погубленных препаратов и сообразить, чем их можно заменить на первое время.

Марина Станиславовна явилась к ней сама, деловито спросила: «Массаж сделаешь? С витаминной масочкой? Только сначала брови пощипай», — и улеглась в кресло. Лена наклонилась над ней с пинцетом, гадая, чем обернется для нее этот визит — отпущением грехов или выговором. Хорошо хоть она успела сбросить в корзину простыню, в которую вчера заворачивался Алеша, да так и оставил ее смятую на кресле, а внимательный Саша, видимо, не доглядел.

— Будь моя воля, я бы тебя выгнала, — без предисловий начала Марина Станиславовна и сделала паузу, чтобы Лена прониклась сей печальной перспективой. — Но я тут не хозяйка. К сожалению. Пустить ночью в салон чужого человека, какого-то бомжа психованного! Чтобы оставить его тут одного на ночь! Дверь взломать! Это ж подумать только!

— Я бы его не оставила одного, — робко возразила Лена, — я собиралась сама здесь ночевать.

Заведующая отвела ее руку с пинцетом и повернулась. Трудно сказать, чего больше было в ее взгляде — возмущения или удивления.

— Совсем сдурела?! — сказала она после паузы. — У тебя в голове мозги или сахарная пудра? Скажи спасибо, что я не твоя мать. — («Спасибо», — искренне поблагодарила про себя Лена.) — Никакой управы на этих молодых, что одна, что другая, — пробормотала Марина, вероятно уже не для Лены, снова укладываясь в кресло и закрывая глаза. — Ну, давай шевелись, что ты застыла, как спящая красавица. У тебя через час клиентка на чистку с маской. Ты хоть о работе помнишь?

— Помню, — виновато прошелестела Лена.

— Порешили так, — снова заговорила Марина Станиславовна, когда Лена начала плавными движениями массировать ей лоб. — Через несколько дней поставят нам сигнализацию. До тех пор твой ненормальный будет здесь охранять по ночам. Раз теперь весь район знает, что салон без сигнализации, так пусть хоть охранник сидит. Тем более, вы говорите, жить ему негде. Барбос придет сегодня, тревожную кнопку сделает.

Барбосом или Барабасом в салоне называли районного участкового. Начитанная Наташа окрестила его Барбароссом за густую рыжую щетину, которую милиционер даже не пытался выбрить дочиста. А другие девчонки тут же переделали прозвище германского императора на свой лад. Барбос курировал парикмахерскую, как и другие «точки» района, с которых собирал положенную традицией дань, и находился в сложных, но, в общем, приятельских отношениях с Мариной Станиславовной.

— А потом? — неуверенно спросила Лена, удивленная таким поворотом событий, скорее хорошим, чем плохим.

— Что потом?

— Потом он охранять уже не будет? Ему ведь и правда негде…

— Потом суп с котом, Елена Батьковна. Сами разбирайтесь. У меня тут не ночлежка. Так что скажи своему Ромео прибабахнутому, чтобы вечером приходил к закрытию. Ключ ему Карина оставит, пусть запирается.

— А… как же я его найду? — растерянно спросила Лена. — Я же не знаю, куда он утром отправился.

— Не знаешь — узнай! — рассердилась Марина Станиславовна. — Надоели вы мне со своими сопливыми романами! То спасите-помогите, у бедного мальчика ни кола ни двора. То не знаю, где искать. Не найдешь, сама караулить будешь. Я салон без сигнализации больше пустой не оставлю.

Массаж перешел на шею и подбородок, и Марине Станиславовне пришлось замолчать. В тишине Лена сообразила, что о том, куда делся утром Алеша, должен знать Саша-механик, а следовательно, и Карина. Ведь заведующая не случайно все время повторяет: «вы мне надоели», «вы разбирайтесь». «Вы», а не «ты». Значит, не одна Лена озабочена судьбой Рыцаря Луны.

Карина была в курсе планов начальства. Похоже, именно у нее родилась идея сделать из бездомного Стражника охранника. А может, это придумал Саша?

— Ну, как прошел вызов к директору? Записали в дневник? — поинтересовалась она, когда Лена в перерыве между масками и чистками заскочила в кухню попить чаю. — Не беспокойся, с ним все в порядке. Сашка его в гараж отвез, вечером привезет. Я уже предупредила.

Лена ответила благодарной улыбкой, хотя настроение было не самое лучезарное. Она чувствовала себя совершенно измотанной. Уже второй день у нее было море работы, а выспаться не удавалось. Ночью она все время просыпалась, представляя себе, как черные рыцари (в полусне они казались ей крестоносцами в шлемах и с копьями, верхом на огромных конях) врываются в парикмахерскую через разбитую вдребезги витрину и крушат все на своем пути, приближаясь к косметическому кабинету. Или черные рогатые тени неслышно просачиваются в дверную щель… Саша, конечно, взрослый человек и не трус, но что они могут вдвоем с щуплым Алешей против банды отморозков! В том, что Стражники, приговорившие Алешу к смерти, были обыкновенной бандой, Лена не сомневалась. Недаром он не хотел рассказывать, чем они там занимались.

К концу дня она обнаружила, что думает о мальчишке с совиными глазами почти непрерывно, и это ее рассердило. Называется, плата за доброе дело. Вытащила какого-то дурака из-под машины, пристроила на ночь, так теперь заботиться о нем круглые сутки? Ночами не спать, получать пистоны от начальства, да еще и думать о нем с утра до вечера! Нет, это уж чересчур, слишком много чести!

Она не стала дожидаться появления Стражника. Собралась и выскочила за дверь сразу, как ушла последняя клиентка, даже с девочками толком не попрощалась. Домой, домой! Поужинать, напиться сладкого чаю с вареньем, посмотреть какую-нибудь глупую развлекательную передачу, завернувшись в теплый плед, и улечься спать — как же хочется спать…

Но после ужина, обманывая сама себя, она предложила прогулять Чарлика. Обычно вечером их карликового пуделя выводил папа, но Лене захотелось подышать свежим воздухом, чтобы избавиться от головной боли. Пока голова проветривалась, ноги почему-то сами принесли ее к «Золотой шпильке».

Почему-то! Понятно почему. Она просто переживает, что он сидит в темном салоне один, вздрагивая от каждого шороха. Она только побудет с ним немного, отвлечет от мыслей о дурацких Стражниках, которые и думать забыли за ним гоняться. Например, попросит рассказать что-нибудь из других книг его любимого Алексашина. Они попьют чаю, пошепчутся у нее в кабинете, и она сразу побежит домой. Иначе и быть не может. И никто ее ни в чем не упрекнет.

Лена нажала кнопку звонка и прислушалась. Внутри было тихо. Может, планы Марины Станиславовны в последний момент изменились, или Алеша сам не приехал? А вдруг он боится открывать, опасаясь своих рыцарей?

Лена позвонила еще раз. Шагов внутри салона она не слышала, но Чарлик у ее ног забеспокоился и негромко зарычал.

— Алеша, — шепотом крикнула она, прижав губы почти вплотную к дверному косяку, — пусти меня, это я, Лена!

— Я знаю, что это ты, — ответил он. И распахнул дверь.

— Мамочка не волнуйся, я задержусь. Мы тут гуляли и зашли в гости.

— В гости? С собакой?

— Ну да. Это моя сотрудница, она живет тут недалеко. Она очень любит собак.

— Аленушка, но уже поздно. Ты опять не выспишься. А как же возвращаться?

— Не беспокойся, меня отвезут. Да, да. Брат Карины, на машине. А завтра я начинаю позже, во вторую смену. Все будет в порядке, вы ложитесь спать, меня не ждите. Целую!

Родители всегда доверяли Лене. Когда она оставалась ночевать у подруги, они по телефону уточняли только одно: а это удобно? Ты никого не стеснишь? Тем досаднее было их сейчас обманывать.

Косметическое кресло было слишком узким для двоих, жестким, высоким и вообще чертовски неудобным. Но переместиться на мягкий диван в парикмахерском зале и оказаться напротив стеклянной витрины они не решились — даром что она не просматривалась снаружи.

— Это агорафобия, — сказал Алеша, — боязнь открытого пространства. Выходит, у тебя тоже. Довольно редкая особенность, обычно большинство людей клаустрофобы, не выносят тесных закрытых помещений, задыхаются в лифте. Я же наоборот, могу хоть в гробу спать. А ты?

Лена закрыла ему ладонью рот, чтоб не говорил глупостей. Он встряхнул головой, как щенок, засмеялся и начал щекотно целовать ее ладонь, локоть, плечо, родинку под мышкой…

— Смотри, луна твоя светит, — сказала она чуть погодя, показывая за окно. — Надо было хоть жалюзи опустить.

— Плевать, — ответил на это Рыцарь Луны, — пусть светит. У меня от нее интуиция повышается. Я даже будущее могу предсказывать. Хочешь? Нас с тобой ждут нелегкие испытания. Но мы выйдем из них с честью, победим всех врагов и будем жить-поживать…

— И добрана живать, — добавила Лена. — Это мальчик, один из маминых пациентов, своей маме все говорил: расскажи мне сказку про добрана (которого жуют). А она никак не могла понять, какой такой добран (и кто его жует)… А он так понял «добра наживать».

— Про добрана — это классно, — одобрил разомлевший Алеша. — И то, что твоя мама детей лечит, — классно. А то, что ты здесь со мной, — просто суперклассно.

— Знаешь, мне пора, — забеспокоилась Лена и потянулась за своими джинсами. — Вдруг родители не спят. Они же с ума сойдут.

— Что ты, маленькая? — возразил Рыцарь Луны. — Взрослый человек, работаешь. Мобильник у тебя включен, забеспокоятся — позвонят. Останься.

— Спать пора, Лешка. И мне, и тебе. Я знаешь как устала!

— Так в чем дело — спи. Покачать тебя?

— Нет, я пойду. Пусти.

— Подожди. Еще немножко побудь. Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу про Луну?..

И тут доселе молчавший пудель Чарли залился таким лаем, что они чуть не скатились с кресла.

— Тихо! — шепотом крикнула Лена.

Но Чарлик не унимался и скреб закрытую дверь косметического кабинета.

— Опять, — прошептал Алеша, бледнея.

— Может, это Сашка? Решил проверить, как ты здесь?

— Может быть. Но вряд ли.

— Да откуда они могли узнать, что ты в парикмахерской!

— Они все знают.

— Перестань! — рассердилась Лена.

Она вскочила, наспех накинула на голое тело рабочий белый халат и открыла дверь кабинета. Отважный Чарли с рычанием бросился к выходу на улицу, по счастью, запертому.

— Куда ты? — метнулся за ней Рыцарь Луны.

— Тревожная кнопка, — сквозь зубы ответила Лена, впопыхах просовывая руки в рукава. — Тебе же показывали. На столе у Карины. Надо нажать. Приедет милиция.

— Погоди. Милиция приедет — а ты как же?

Лена только махнула рукой.

Но когда она выскочила в зал, Чарли уже перестал лаять, только недовольно ворчал, обнюхивая входную дверь. Лена осторожно подошла к витрине и разглядела через цветное стекло какие-то неясные тени, бегущие от крыльца. Хлопнула дверца; где-то впереди, невидимая, заурчала и отъехала машина.

— Это не Сашка, — сказал подошедший сзади Алеша, весь в белом. Он успел завернуться в простыню, как и прошлой ночью.

— А чего же они сбежали? — шепотом спросила Лена.

— Наверное, испугались.

— Испугались маленькой собачки? Карликового пуделя? — насмешливо сказала Лена, хотя сама еще не пришла в себя от страха. — Тоже мне, Третья стража, Черные рыцари!

— Тсс! — на полном серьезе цыкнул на нее Алеша. — Не произноси этих слов! Они вернутся.

Лена вздохнула и пошла готовить чай.

Она решила все-таки пойти домой. Алеша пообещал, что будет спать прямо за столом Карины, держа руку на тревожной кнопке. Он предлагал ее проводить, но она отчаянно замотала головой и замахала на него руками. Еще не хватало, чтобы в его отсутствие с салоном что-то случилось. Тогда Марина Станиславовна выгонит их обоих. Так она заявила своему рыцарю, хотя на самом деле больше всего боялась за него. Вдруг эти бандиты притаились за углом. Она-то им не нужна, а вот Лешке по ночному городу болтаться не стоит. Вслух Лена уверила его, что Чарли хоть и малыш, а в обиду ее не даст — прогнал же он непрошеных гостей от дверей парикмахерской.

— Ну, не знаю, — в сомнении произнес Алеша.

Он подошел к ней вплотную, зажмурил глаза и сделал несколько замысловатых пассов у нее над головой.

— Заколдовываешь, что ли? — спросила Лена.

— Не важно, — ответил он и подтолкнул ее к выходу. — Теперь иди. Сразу.

«Полный дурдом. И с кем я связалась? — думала Лена, торопливо шагая по безлюдным улицам. Семенящий Чарли еле поспевал за ней. Она редко ходила ночью по своему спальному району, абсолютно пустому в эти часы, и ей было очень неуютно. — Он же совершенно сдвинутый. Тоже мне, Рыцарь печального образа. Рыцарь Луны. Рыцарь Селены. Рыцарь Лены!»

Этот неожиданный каламбур насмешил ее, и от избытка чувств она пустилась бегом так резво, что бедный пес чуть не задохнулся в своем ошейнике и возмущенно засвистел носиком, призывая хозяйку умерить шаг.

Ирина Федоровна, эта писклявая мымра, утром опять предупредила, чтобы Оля не смела пользоваться офисным Интернетом «в личных целях». Вот кретинка! Линия все равно работает круглосуточно, и оттого, что Оля пару раз «в личных целях» заглянет на форум или напишет несколько писем, от фирмы ну никак не убудет. Ну и что ж, что в рабочее время! Она ведь все успевает. И не режется, между прочим, часами в онлайновые игры, как некоторые, не будем называть имена, из отдела системных администраторов.

Просто сисадмина поймать невозможно, а на нее, секретаря, всегда всех собак вешают. Она сидит на ресепшене[1] в предбаннике, куда выходят двери всех комнат, на проходе, и кое-кто просто не может мимо пройти, чтобы не привязаться. А эта Федоровна все нотации читает, как завуч, даром что всего на два года старше. Офис-менеджер, скажите пожалуйста! Да оставь этого менеджера одну в офисе хоть на пару дней, тут потом днем с огнем ничего не найдешь. Куда вы вообще без Ольги! Вот обижусь и уйду в другую фирму, где меня будут ценить. Или заболею, так серьезно, недельки на две-три, чтоб почувствовали!..

Вспомнив о своей незаменимости, Оля успокоилась и ворчала про себя уже для порядка, по привычке. В самом деле, стоит ли расстраиваться из-за какой-то нудной дуры. Таких везде навалом, а вот Оля — одна. Она здесь с первых дней существования фирмы, знает все производственные тонкости, помнит про каждую бумажку, клиентов и партнеров узнает по голосам — да что там! Шеф без нее как без рук, не зря только у Оли есть ключи от всех дверей и сейфов, Он поручает ей даже проверять бухгалтера. Причем, заметьте, никакие постельные отношения их не связывают — с шефом, конечно, а не с бухгалтером, невзрачным очкариком, только что закончившим институт. Развелось их после института, а что толку? Оля умеет работать не хуже, хоть и не училась, и все эти дипломники, что ни день, к ней за советами бегают.

Да, так про шефа: никогда между ними ничего не было, только доверие и взаимное уважение. И Оля, хоть и обижалась на то, что он посадил ей на голову противную начальницу, фу-ты ну-ты офис-менеджера, но понимала: ее он никак назначить на эту должность не мог. Не потому, что она не справится, — ха! — а потому, что Оля нужна ему здесь, под боком, на боевом посту, каждую минуту, иначе все в фирме пойдет кувырком.

Она решила задержаться в офисе после работы, хотя это не приветствовалось. Хозяин был поклонником системы Форда: если не успеваешь все сделать в отведенные часы, значит, ты плохой работник. Поэтому в шесть с копейками офис вымирал, разве что сам шеф засиживался с партнерами, но ему, понятно, собственный закон не писан.

Сегодня шефа нет и не предвидится, после обеда он уехал на переговоры, возвращаться не собирался, и Оля решила, что она без помех пообщается на форуме. Девчонки опять затевали какой-то шабаш, и надо было узнать подробности.

Прошлая тусовка на чьей-то замызганной хате ей не понравилось. Во-первых, было много водки, а она привыкла, что поклонники Третьей стражи почти не пьют, разве что по пузырику пива на прогулке. Во-вторых, жгли какую-то дрянь, и от приторного духа у Оли голова пошла крутом, она вообще к запахам очень чувствительна. В-третьих, к ней клеился на редкость мерзкий тип, тощий, остролицый, с крысиным хвостиком.

Кончилось все печально: отбиваясь от крысиного хвостика, Оля слишком целеустремленно налегла на водку, и вскоре ей стало плохо. Она помнит, как хвостик участливо предлагал проводить ее в ванную, но Оля рвоты не выносила, у нее от этого начиналась мигрень на несколько дней. Потом он принес ей горького, как чифирь, чаю и куда-то исчез, слава богу, а Оля сидела в кресле, в какой-то крошечной комнатке, боясь пошевелиться, чтобы не расплескать мутную тошноту, стоявшую у самого горла. Какой-то довольно симпатичный мэн, полноватый и одетый аккуратно, в отличие от всей компании, развлекал ее разговорами. В таком состоянии нельзя спать, добродушно посоветовал он, лучше говорить о чем угодно, и она, старательно раздирая слипающиеся глаза, что-то рассказывала ему, кажется о работе.

В общем, более или менее обошлось, к концу вечера хмель выветрился, и до дома Оля добралась сама, но неприятный осадок остался. Она решила, что больше не пойдет на квартирные шабаши — неизвестно кого там можно встретить и вообще стремно. Об этом Оля с утра сообщила девчонкам в рассылке и сейчас ждала встречных предложений и комментариев. Открыла почту, обнаружила несколько новых писем — ведьмочки, как всегда, оперативны! — и, загружая первое письмо, полезла в нижний ящик стола за салфеткой, чтобы протереть экран.

Тут-то все и случилось.

Когда она выпрямилась, в углу стоял кто-то в черном, высокая фигура с остроконечным колпаком вместо головы и какими-то знаками на груди. Оля даже закричать от ужаса не смогла, впрочем, кто бы ее услышал — на этаже никого не осталось, а охрана сидела внизу.

— Ведьма Магдалина? — спросила фигура глухим низким голосом.

Вся дрожа, Оля кивнула — это был ее ник[2] на форуме.

— Мы не ошиблись в тебе. Ты избрана. — Черный шагнул вперед, и она увидела, что отливающие тусклым серебром знаки на его одежде — герб Третьей стражи, рыцарский шлем с черными перьями.

У Оли мелькнула мысль, что это какой-то розыгрыш: может, девчонки с форума решили над ней подшутить? Но от черной фигуры вдруг повеяло таким явственным могильным холодом и запахом серы, что она поняла: все взаправду. Третья стража существует на самом деле. И сейчас они пришли к ней.

— Ведьма Магдалина, отдаешь ли ты себе отчет, что твоя жизнь и твоя душа принадлежат Ночи?

Оля кивнула. Надо же, она так мечтала о том, что ее фантазии сбудутся, а сейчас, когда это случилось, испытывает только ужас и желание, чтобы все поскорее кончилось. Кончилось? Как бы не так, все только начинается, ведь в этот момент она произносит клятву Ночи.

— Говори!

— Да, — прошептала Оля. Может, это сначала страшно и тоскливо, а потом она обретет Силу и станет настоящей ведьмой…

— Готова ли ты безоговорочно выполнять приказы Главного Стражника, Рыцаря Ночи?

— Да…

— Согласна ли ты отдать все, чем ты владеешь, и все, что тебе доступно, в распоряжение Третьей стражи?

— Да!

Так вот как происходит Избрание! Оля не успела об этом подумать, как лампы на всем этаже погасли, и фигура в темноте засветилась голубоватым лунным светом. Пискнул и ослеп экран компьютера.

— Ведьма Магдалина, знаешь ли ты, что Третьей страже, для ее миссии в мире людей, нужны земные богатства?

— Да.

Конечно, Оля это знала. Об этом говорилось и в книге, и в фильме. Как иначе?

— Рыцарь Ночи приказывает тебе открыть все замки и сейфы и передать Третьей страже деньги, которые находятся в этом помещении.

Передать? Но это же не мое! Это деньги фирмы…

— Ты медлишь? — в голосе черного появились свистящие змеиные нотки. — Ты не готова выполнить клятву?

— Нет… — прошептала Оля и тут же почувствовала, как ледяной холод подбирается к ее ногам. О Господи (если ей еще позволено поминать Бога), она же читала, что бывает с нарушившими клятву Ночи!

— Нет! Я готова. Просто… мне не видно.

— Ты не видишь в темноте? — спросил черный, как ей показалось, с презрительной усмешкой. — Ничего, это придет. Все еще впереди.

Он ударил по стене чем-то тяжелым. Свет зажегся снова.

На негнущихся ногах Оля в сопровождении черного Стражника прошла сначала в кабинет генерального, потом в бухгалтерию. Офис-менеджер Ирина все пеняла шефу за плебейскую привычку хранить наличные в сейфе. Мол, а банки для чего, двадцать первый век на дворе. Банки банками, а деньги должны быть под рукой, упорствовал генеральный. Оля знала, что у него всегда лежит в сейфе стандартная сумма — двадцать тысяч долларов, пустяк для их оборота. Зарплата сотрудникам еще не выдана, значит, в бухгалтерии еще пятьдесят с лишним, машинально подсчитывала она. Что же будет, что я скажу завтра, когда приду на работу? Или уже не приду? Конечно нет, я ведь избрана. Главный Стражник покроет тьмой память сотрудников, и они даже не вспомнят, что работала у них такая секретарша Оля. Не будет больше Оли, а будет ведьма Магдалина, Стражница Ночи…

Черный неотступно шел за ней и аккуратно протирал чем-то влажным поверхности, которых она касалась. Судя по запаху, обычной гигиенической салфеткой. Ничего удивительного, Стражники часто пользуются людскими изобретениями. Передавая ему деньги, Оля не оглядывалась и старалась не коснуться его руки, но не чувствовать запаха не могла. От фигуры за спиной пахло нехорошо — свежей землей, серой, фосфором и еще чем-то неприятным, неуловимо знакомым. Зато вблизи от нее уже не тянуло загробным холодом, а может, Оля стала привыкать к этим ощущениям, превращаясь в ведьму, как заколдованный мальчик Кай не чувствовал стужи в объятиях Снежной Королевы…

Вот и все. Свет снова погас, едва они вернулись в предбанник, но Оля уже не испугалась — чувство страха замерзло вместе с остальными чувствами. Она взглянула на черного — что дальше? Он показал ей знаком: ключи. Взял их у нее из рук — прикосновение шершавое, как змеиная кожа, но, вопреки ожиданиям, не ледяное, — протер и вернул на место — она показала, что где должно находиться. В темноте он видел лучше нее, впрочем, ему ведь положено проникать взглядом даже сквозь стены. Да и фонари с улицы заглядывали в окна.

— Идем, — сказал он.

— Куда? — вздрогнула Оля.

— Как куда? В Ночь. Одевайся. Пока тебе пригодится земная одежда.

Ватными руками она натянула на себя плащ. Перед глазами все мелькали пачки долларов, скрипучие рычажки цифрового кода. В душе было гадко и пусто, как в разоренном сейфе, словно ее вырвало всем привычным и знакомым, что прежде называлось ее жизнью. Нога подкашивались. Сила Ночи, где же ты? Или сначала должны уйти все человеческие силы?

Черный подтолкнул ее к двери. От этого довольно болезненного, но в общем-то безобидного прикосновения Олины нервы не выдержали. Она с трудом удержала слезы в глазах и всхлип в горле. Ну почему, почему она была такой дурой, сочиняла себе виртуальные приключения вместе с другими идиотами и идиотками и считала, что это невинные забавы?! Недаром покойная бабушка говорила, что человек расплачивается за все свои помыслы. Теперь пришел Олин черед расплачиваться. А ведь она никакая не ведьма, ей эти игры в Третью стражу даже не очень-то и нравились, просто скучно было. Может, Стражники поймут, что она им не подходит, и отпустят ее?..

Повинуясь безмолвным указаниям своего мрачного спутника, она вышла в коридор и повернула к задней лестнице. Запасной выход? Но там же заперто, забито досками. Впрочем, разве можно что-то запереть от Третьей стражи?

Запасной выход из здания был, разумеется, открыт. Оля жадно вдохнула свежий терпкий воздух. Как хороша была ночь, обычная и земная, а не полная ужасов Ночь, с которой она теперь навеки связана! Словно прочитав эти недостойные Стражницы мысли, спутник крепко взял ее за локоть, развернул к себе и зажал ей нос и рот жесткой, нестерпимо вонючей тряпкой. Оля дернулась, взмахнула руками и провалилась в сон.

Она очнулась от холода и неудобного положения. Ребра скамейки больно врезались в спину и в то, что пониже спины. Из темноты выступали силуэты каких-то домиков, качелей, грибочков… Детская площадка. Выходит, она заснула на ней, как последний алкаш.

Она и в самом деле уловила запах спиртного, исходивший от ее плаща, волос, кажется даже от губ. Тьфу, гадость! Но ведь она ничего не пила, да и пьяной себя не чувствует. А что вообще произошло? События этого вечера постепенно стали проясняться в памяти. Черная фигура в углу, избрание ведьмы Магдалины, клятва Ночи, ограбление сейфа и кассы… Оля страдальчески поморщилась. Может, ей приснился кошмарный сон? Но воспоминания были на редкость отчетливыми, трехмерными, со звуками, запахами и осязательными ощущениями. А если все это правда, то почему она ночует на скамейке? С какой стати от нее несет алкоголем? Куда подевался черный Стражник?

Затуманенный мозг отказывался искать ответы на эти вопросы. Оля поднесла руку к глазам, разглядела в темноте стрелки часов. Всего-то четверть одиннадцатого, а когда они покинули офис, было по меньшей мере восемь. Вечер не кончен, рядом, за домами, шумит неугомонный город, продолжается простая человеческая жизнь. Какое счастье, что она по-прежнему здесь, хоть и трудно объяснить, как это случилось. Ну ничего, она сейчас встанет, выйдет на улицу, посмотрит ее название на табличке и определит, где находится. Сядет в метро, приедет домой, выпьет горячего чаю. И только потом обо всем подумает.

Она так и сделала — дворик с грибочками оказался совсем недалеко от работы. Пробегая своим привычным маршрутом, Оля с нежностью смотрела на знакомые киоски и заборы, которые стали вдруг на удивление родными. Мир чуть не перевернулся, но устоял. И она осталась прежней.

Прежней ли? У самого входа в метро Оля вдруг остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Внутри все похолодело, как будто вечерний гость снова обдал ее своим могильным дыханием. На безобидном фонарном столбе трепетал листок с тусклой надписью: «Ремонт вампиров».

Нет, мир не устоял. Сходство обманчиво. Все изменилось, и она тоже. Вокруг — царство Ночи, коварно маскирующееся под обычную жизнь.

Оля медленно вошла в метро, спустилась по эскалатору, вошла в полупустой вагон, но не села, а приблизилась к противоположной двери с надписью «Не прислоняться» и стала рассматривать свое лицо в стекле. Такое же, как всегда, только волосы чуть больше растрепаны. Нет, пожалуй, блеск в глазах новый, довольно дикий. В отражении, качающемся на фоне темного туннеля, трудно было что-то разобрать. Оля вспомнила сцены из фильма «Третья стража», которые тоже происходили в метро. Они показались ей самыми ненатуральными; было очевидно, что съемочная группа оказалась в московской подземке лишь по долгу службы и давно уже не пользовалась этим удобным и быстрым видом транспорта. В фильме метро выглядело мрачным лабиринтом, где простого пассажира за каждым углом подстерегали всякие потусторонние ужасы. А может, так оно и есть, подумала Оля, только не всем дано это увидеть. Она отвернулась от своего несчастного отражения, но садиться побоялась и ехала до своей станции прижавшись спиной к двери, хотя надпись и житейский опыт советовали не прислоняться. Но зато так никто не мог подкрасться к ней сзади.

Родные стены не помогли. Вернее, помогли, но совсем в другую сторону. Оказавшись в своей крошечной квартирке с плакатом «Третьей стражи» в коридоре и тряпочным оранжевым абажуром (стильное ретро, но не из магазина, а с антресолей, куда запасливая бабушка складывала все, что еще не окончательно рассыпалось и истлело), Оля снова перестала понимать, что с ней произошло — и произошло ли? В окружении привычных вещей, под мягким янтарным светом старомодной лампы полным абсурдом казались и зловещее привидение, и его короткие приказы, и ее собственный сомнамбулический рейд по сейфам. Но чем дальше отодвигалась невероятная встреча, тем яснее Оля понимала, что она реальна. Ей представились завтрашний переполох, растерянное злое лицо шефа, и стало совсем паршиво.

С горя Оля заварила себе такой крепкий чай, что с первого глотка рот свело от горечи. Но этот вкус заставил ее кое-что вспомнить. Не зря она была спецом по запахам, и теперь запах разбудил память. Так вот чем еще несло от фигуры в черном, кроме земли и серы! Приторными ароматическими палочками, которые жгли в квартире, где собирались фанаты Третьей стражи и где она так постыдно напилась. Что же это было за место? Теплый Стан? Авиамоторная? Они пришли туда большой шумной толпой, и кто вел их — было неизвестно.

Впрочем, какая разница. Допустим, она бы знала, чья это квартира — чем бы это ей помогло? Она же не пойдет в милицию рассказывать, что обчистила сейф и кассу у себя на работе, потому что так велело черное привидение из дома, где жгли ароматические палочки! Ее тут же отправят в психушку.

А нужно ли вообще кому-то что-то рассказывать? Кем бы ни были эти ночные налетчики, они о ней тоже позаботились. Стерли отпечатки пальцев, вывели через заднюю дверь. Вряд ли кто-то заметил, что она задержалась в офисе. Снулая охрана не обращает внимания, когда они уходят с работы, им главное, чтобы чужой не проник внутрь, э-эх, тоже мне Стражники — с маленькой буквы.

Значит, завтра надо прийти в офис как ни в чем не бывало. Делать такие же, как у всех, удивленные глаза. Возмущаться наглостью вора. Негодовать из-за пропавшей зарплаты… Ах ты, черт! Ведь она действительно останется в ближайший месяц без денег, потому что отдала неизвестному в черном весь заработный фонд фирмы. Ну и корова!..

Так что же получается — кто-то просто использовал ее увлечение Третьей стражей? Но кто? Она не писала на форуме, где работает, а больше никто не знал, что Оля — это ведьма Магдалина. Каким образом таинственный гость сумел проникнуть в охраняемое здание? И наконец, почему обычного вора сопровождают этот неземной свет, загробный голос, могильный холод, ползущий по ногам?

А если это были настоящие Стражники — почему они бросили Олю в соседнем дворе, хотя она уже произнесла клятву Ночи и выполнила их первый приказ? Решили, что она все-таки не годится в ведьмы? Прочитали ее отчаянные мысли о том, что все это ей совсем не нравится? Но при этом они не стерли ее память, и это тоже странно. Может, они еще придут?

От этих мыслей даже в уютной квартире с оранжевым абажуром легко было сойти с ума. Чтобы отвлечься, Оля забралась с ногами на диван и включила телевизор, но получилось только хуже. С экрана на нее сердито смотрел популярный писатель Юрий Алексашин, автор двух с лишним десятков книг, ни одна из которых не пользовалась такой известностью, как роман «Третья стража».

— Как вы относитесь к тому, что молодые люди увлеченно играют в героев вашей книги? — бубнил ведущий, толстый лохматый человек, угнездившийся в слишком низком для него кресле. Он был таким большим, что весь не помещался в экран, и камера почему-то все больше показывала его ширинку и растопыренные колени.

— Я рад, что книга пошла в народ, — ответил Алексашин в своей обычной брюзгливой манере, — мне это только лестно.

— А знаете, ходят слухи, что Третья стража на самом деле существует, и ее рыцари собирают дань с москвичей. Или это какая-то ловкая шайка мошенников, которая грабит наших доверчивых сограждан. Что вы об этом думаете? — пробормотал ведущий и почесал под галстуком обширный живот.

Оля охнула и обхватила плечи руками. Ее стало познабливать, хотя в квартире было тепло. Но она не решалась даже пошевелиться, не то что встать и накинуть на себя плед или домашнее пончо. Неужели сейчас откроется тайна сегодняшнего события? Что это — случайное совпадение или зловещий знак? Неужели сюрпризы еще не кончились?

Алексашину вопрос тоже не понравился. Он сморщился, как будто у него разом заболели все зубы. Видно, ему уже приходилось отдуваться за неведомых грабителей.

— Я думаю, это вопрос не ко мне, — сказал он, с ненавистью глядя в камеру. — Ни один автор не защищен от профанации своего текста. Представьте, что было бы, если б кому-то пришло в голову в наши дни сыграть в пушкинского Дубровского, этакого русского Робин Гуда. Разве мы бы требовали к ответу Александра Сергеевича?

Ведущий скорчил подобающую физиономию, показывая, что оценил сарказм писателя. Алексашин с пафосом продолжал:

— Очень жаль, что какие-то мерзавцы извращают литературную идею и используют народную любовь к «Третьей страже» в своих целях. Но я не вижу здесь своей зоны ответственности. Скорее, ваши вопросы надо адресовать правоохранительным органам.

Ведущий почтительно кивнул. Оля нажала на кнопку пульта, и великий писатель замолчал. Да ему все равно нечего было сказать.

На другом конце города последняя фраза автора «Третьей стражи» вызвала визгливое хихиканье и кривую усмешку. Хихикал, развалившись на голом, не первой свежести матрасе, худой мужчина неопределенного возраста с жидким хвостиком волос. Его товарищ, молодой коренастый парень с косым разрезом глаз, сдержанно ухмыльнулся. Он походил на воина татаро-монгольской орды, вдруг перенесенного из тринадцатого века в наши дни. Только ватного халата да остроконечной шапки завоевателю не хватало. Сейчас он стоял посреди комнаты голый по пояс, и его налитые, без единого волоска, плечи сверкали в пронзительных лучах единственной лампочки без абажура. Кроме этой лампочки, матраса да огромного полуразвалившегося шкафа, никакой мебели в комнате не было. Полуголый атлет держал в руках черный балахон с блестящими знаками, который только что повесил на плечики, но медлил убирать в шкаф, встряхивал его и недовольно принюхивался.

— Видать, его уже органы затаскали, — пискнул худой в восторге. — Слыхал, как он взбесился?

— Угу, — меланхолически ответил раскосый, без особого интереса поглядывая на экран. — Стирать, наверное, надо, серой воняет на всю квартиру. А постирать — герб слезет…

Он говорил скорее сам с собой, потому что худому на проблемы вони и стирки было глубоко наплевать. От его волос и рук тоже несло серой, но его это нисколько не волновало.

Еще в одном доме парикмахер и частный сыщик Люба Дубровская, вытирая пыль, остановилась у телевизора, внезапно услышав с экрана свою фамилию. Ах, это они про пушкинского Дубровского… Живого Алексашина она видела первый раз и попыталась угадать по его хмурому одутловатому лицу, имеет ли он отношение к безобразиям в городе, о которых все чаще говорят вокруг. Его чересчур раздраженный ответ навел ее на мысль, что писатель кое-что знает и знание это не вызывает у него ничего, кроме бессильной досады.

Любочка своим любопытным носиком чуяла, что с «Третьей стражей» все совсем не просто. Она вполуха слышала невероятную историю Лениного приятеля, но, в отличие от своих коллег, не крутила пальцем у лба и не считала, что парень просто свихнулся из-за популярного фильма. Возможно, он не вполне нормальный, но его действительно кто-то сильно напугал. Вот бы пообщаться на эту тему с Алексашиным и вытянуть из него все, что возможно!

Хотя пообщаться с модным автором, пожалуй, еще труднее, чем что-то из него вытянуть. После громкого успеха фильма ему, наверное, поклонники проходу не дают. Интересно, как можно сочинять фантастические романы и при этом быть таким букой?..

Только утром Лена сообразила, в какой переплет они попали. Наверняка Стражники, или кто там еще устроил охоту на Алешу, повторят свою попытку в одну из ближайших ночей. Значит, одного его оставлять нельзя. Только какая от нее польза, даже с Чарликом? Теперь они знают, что могут встретить в салоне собаку, и наверняка подготовятся. Да и родителям придется объяснить ночные отлучки…

Нет, от их совместного осадного сидения толку мало. На тревожную кнопку она тоже особенно не надеялась — непрошеные гости могут запросто отключить электричество, как это делается во всех триллерах. Никакие преграды и замки обычно не останавливают злодеев. Разве что Рыцарь Луны попробует сыграть с ними в азартную детскую игру «Поймай меня» по образу и подобию голливудского фильма «Один дома». Он и по развитию недалеко ушел от сообразительного девятилетнего героя… Только что тогда останется от «Золотой шпильки»?..

А главное — не расскажешь никому. Не делиться же своими опасениями с Мариной Станиславовной, которая тут же поднимет панику и побежит к своему драгоценному Барабасу. Беседы с другими девочками тоже ничего не дадут. На самом деле, единственный выход из стремной ситуации — убрать Алешу из салона, спрятать его в более надежном месте и поскорее поставить в «Шпильке» сигнализацию. А для этого все равно надо разговаривать с Мариной Станиславовной. В общем — замкнутый круг.

Но, несмотря на тревожные мысли, Лене хотелось петь и скакать. В ней поселилась какая-то бесшабашная радость. Хотя что, собственно говоря, случилось? Ну, провела ночь с мальчиком, которого едва знает, причем знает-то не с самой лучшей стороны. Ну, произошло это с ней первый раз в жизни. Ей бы переживать, беспокоиться о будущем, о том, как сложатся их отношения… Да и нужны ли ей эти отношения — с кем? с маленьким нервным Алешей (пусть он оказался старше нее, но все равно она воспринимает его как маленького, тут уж ничего не поделаешь), который все время несет какую-то чушь? Не говоря уж о том, что у нее из-за этого романа могут возникнуть ба-альшие неприятности на работе.

Короче, тридцать три несчастья с этим Стражником. А она только прячет от окружающих дурацкую улыбку. Ой-ой-ой-ой, это между нами любовь, как поет попсовая певица. Любовь? Нет, с какой стати! Любовь совсем не такая. Любовь — это когда смотришь на мужчину снизу вверх, в немом обожании и восхищении, как она смотрела в девятом классе на плечистого студента-стажера, который месяц вел у них физику и охмурил разом всех девчонок. Вот Карина, например, любит своего Сашу, и это сразу видно — она прямо трепещет в его присутствии. А она, Лена, после всего как ни в чем не бывало пила с Алешей чай, болтала о разных пустяках и никакого трепета в себе не ощущала.

В школе и в училище она удивлялась, как девчонки могут тратить время на прогулки с мальчиками и всякие глупые поцелуйчики — ну, и так далее, — когда в жизни столько интересного. Пускай бы еще с мальчиком было о чем поговорить! Но такие ей почти не встречались, а если встречались, то становились просто друзьями. В классе она много лет была выше всех, включая мальчишек, а когда многие парни догнали и перегнали ее, она все равно по старой памяти осталась для них существом другой породы, не вызывающим сексуального интереса. Ну, а в косметическом училище, понятно, ребят не было. На дискотеки и в молодежные клубы Лена не ходила, вот и оставалось ей влюбляться в киноактеров. Ах, как ей нравился Александр Меньшиков! Почти так же, как Сильвестр Сталлоне…

А оказывается, целоваться — это так здорово и приятно! И все остальное тоже. И сегодня она снова придет ночью в «Шпильку», где будет ждать ее верный рыцарь… Черт, что же с этим рыцарем-то делать?

Но все неожиданно решилось без нее.

Когда она пришла на работу, очередная клиентка уже сидела в кресле и нетерпеливо листала модный журнал, сердито поглядывая на часы, хотя Лена опоздала всего-то на пять минут.

Выручила ее Карина.

— Мастеру надо подготовиться, — объявила она недовольной клиентке, втолкнула Лену в косметический кабинет, вошла следом и закрыла дверь.

— Значит, слушай, — проговорила она торопливо, — я все знаю, сигнализацию поставят завтра, и Алеша больше не нужен, а сегодня с ним Сашка покараулит. Что ты стоишь столбом, переодевайся, хочешь, чтобы эта выдра нажаловалась?

Лена действительно едва не превратилась в соляной столб. Значит, ее свидания с Алешей прекратились, не успев толком начаться! Сегодня Саша, завтра сигнализация… И конец любви. Хотя теперь можно будет за него не беспокоиться. Но откуда Каринка все знает?

— От верблюда, — усмехнулась Карина. — Я армянская женщина, от меня ничего не утаишь. Ты готова? Я ее запускаю.

Лена действительно знала за ней эту особенность — добиваться своего, несмотря ни на что. Обычно вежливая и деликатная, Карина могла вцепиться мертвой хваткой и вытянуть из человека все, что ей было нужно. При этом она терпеть не могла, когда рядом что-то происходило, а она оставалась не в курсе, ей просто свет становился не мил, и милая, улыбчивая девушка на глазах превращалась в ворчливую мегеру. Наверное, это трагическое любопытство и составляет исключительную особенность каждой армянской женщины.

Наверняка Карина сегодня пришла с утра пораньше, когда в салоне еще никого не было, и учинила Алеше допрос с пристрастием, как она это умеет. Стоит ли удивляться, что Рыцарь Луны не устоял против такого напора и поведал о событиях прошедшей ночи, по крайней мере, о попытке злоумышленников проникнуть в парикмахерскую. Может, он и про них с Леной рассказал тоже? Да нет, Каринка бы дала понять, что ей все известно. А может, и нет, она ведь еще и скрытная… Ладно, сейчас не до этого.

Лена расправила складочки на белом халате и ослепительно улыбнулась насупленной клиентке, хотя меньше всего ей сегодня хотелось улыбаться. Настроение испортилось, и утренняя радость безвозвратно ушла в песок новых проблем. Где они с рыцарем теперь будут целоваться? Кстати, а где он вообще собирается жить? Алеша успел категорически заявить ей, что к родителям не вернется.

— У меня, — лаконично объяснил механик Саша, появившись в салоне перед закрытием вместе с горе-Стражником. И тут пришла Каринина очередь удивляться.

Дело в том, что буквально на днях Саша переехал из квартиры, которую снимал вместе с двумя товарищами, в «Манушак». Так назывался автосервисный центр, более известный в народе как армянские мастерские. За последние годы вокруг мастерских появились киоски, магазины, чебуречная, ресторан, боулинг-клуб и даже часовня. Весь этот армянский городок также носил имя «Манушак». А недавно в нем открыли что-то типа общежития — целый этаж маленьких, но чистых комнаток, выходящих в общий коридор с общей же кухней и «удобствами». Саша поселился там из экономии денег и времени, поскольку все равно работал в автосервисе и теперь мог не тратить по сорок минут на дорогу. У него были еще кое-какие мысли по поводу смены жилья, но делился он ими только с Кариной. По некоторым причинам надолго задерживаться в «манушаковской» общаге Саша не собирался. А тут вдруг он сообщает, что решил подселить к себе полузнакомого парня.

Помимо всего прочего, для того чтобы привести в «Манушак» постороннего человека, требовалось разрешение начальства, и получить его было не так-то просто. Очевидно, Саша уже заручился этим разрешением, раз говорит так уверенно. Неужели ему так по сердцу малолетний Ленин приятель? Или он считает, что тому действительно грозит серьезная опасность? Или он делает это ради нее, Карины, чтобы помочь ее подруге?

Получить ответ на свои вопросы Карина могла, лишь оказавшись с Сашей наедине. А когда это теперь случится, было непонятно, поскольку дни Саша проводил в гараже, а остальное время охранял Рыцаря Луны. Такой расклад Карине совсем не понравился, и Лена заметила в ее глазах то же выражение досады и растерянности, которое увидела сегодня утром, глядя на себя в зеркало собственного кабинета.

— Мы уже все решили, — простодушно продолжал Саша, не замечая Карининого кислого лица. — Закончим с этой охраной, и Алексей останется работать в мастерской. Он, конечно, еще ничего не умеет, но руки у него растут из правильного места — научится. Из «Манушака» выходить не будет вообще — там работать, там есть, там спать. И никто его не достанет, никакие черные силы.

Лена переглянулась с Кариной.

— Сумасшествие заразно, — сказали они вместе, не сговариваясь. И рассмеялись от этого неожиданного дуэта.

Мужчины шутку не поняли и не оценили. Алеша поймал Ленин взгляд и виновато развел руками. Когда она ушла в свой кабинет собираться, он проскользнул за ней и взял ее сзади за плечи.

— Не сердись, — прошептал он, целуя ее в волосы, для чего ему пришлось вытянуть шею. — Сашка действительно крезанутый. Боится, что меня убьют, не понимает, что я и сам могу себя защитить. Конечно, я не буду сидеть безвылазно в этой армянской крепости. Мне пора своими делами заниматься.

— Какими делами? — насторожилась Лена, отстраняясь. Она решила вести себя со сдержанным достоинством. Подумаешь, лишили свиданий с мальчиком! Не очень-то и хотелось.

— Есть у меня дела. Не волнуйся. Скоро все кончится.

Похоже, Рыцарь Луны задумал бросить вызов своим врагам и нанести удар первым. Что же, он действительно собирается кого-то там убить? Нет, тысячу раз прав механик Саша, решив держать этого неугомонного Стражника взаперти. Ради этого Лена готова пожертвовать своим едва начавшимся романом. Надо сказать Сашке, чтобы глаз с него не спускал.

День Искупления

Сумасшествие заразно. Об этом Наташа Градова думала все последние дни, и эта мысль не давала ей покоя. Если уж она, взрослый человек, видит вампиров вместо бамперов, то что говорить о юном поколении с его неокрепшим сознанием!

Мальчик, которого Лена привела в парикмахерскую, выглядел абсолютно сумасшедшим. Он ведь даже пытался броситься под машину! Вот до чего может довести увлечение модной мистикой. Хотя здесь, судя по всему, не только увлечение, но и чье-то разлагающее влияние.

Наташа не особенно вникала в историю нового охранника. Но то, что она узнала, ей очень не понравилось и заставило заволноваться. Достаточно посмотреть в безумные глаза этого молодого человека, с которым так носятся Лена и Карина, и послушать, что он несет про Стражников и рыцарей. А главное — опять и опять эта Третья стража! Что за наваждение на наших детей!

Она всегда была спокойна за Юрку с Никитой и вдруг испугалась, что они тоже могут заразиться этим бредом. Никита смотрел фильм два раза подряд, Юра постоянно болтается в Интернете на молодежных форумах. И о том, как они относятся к ведьмам, рыцарям, потустороннему миру и прочей белиберде, она понятия не имеет.

Ее дети всегда хорошо учились, в меру шалили и лодырничали, короче говоря, не создавали проблем, и она привыкла им доверять. Ей бы в голову не пришло спрашивать, во что играл Никита в гостях у одноклассника и о чем Юрка переписывается с друзьями по Интернету. Теперь же Наташа вдруг позавидовала родителям, вынужденным всегда держать руку на пульсе: где был, с кем гулял и тому подобное. У их детей такие вопросы, по крайней мере, не вызовут удивления и протеста. А если ее мальчишкам вдруг начнут морочить голову какие-нибудь Стражники с большой дороги, которыми сейчас бредят подростки, — как об этом узнать, чтобы принять меры, пока не поздно?

Погруженная в эти тревожные размышления, Наташа даже не могла читать в метро, хотя по привычке держала в руках раскрытую книжку своего любимого карманного формата и в десятый раз скользила глазами по одним и тем же строчкам.

«Я не верю в нечистую силу, миледи, — произнес граф, — но допускаю ее существование. Потому, будьте любезны, обопритесь на мою руку, и давайте выбираться из этого негостеприимного места».

«Надо же, как кстати, — с мрачным сарказмом подумала Наташа, когда смысл прочитанной фразы наконец дошел до нее. — Умница граф совершенно прав — надо выбираться из негостеприимного места. На чью бы только руку опереться?»

Из перехода на своей станции она вышла хмурая и задумчивая и не сразу услышала, что кто-то ее окликает. В конце концов зовущий голос прозвучал прямо над ухом. Наташа испуганно оглянулась — и чуть не бросилась на шею к высокой худощавой женщине в подростковой куртке. Не иначе как судьба послала ей эту встречу. Теперь она знает, на чью руку опираться!

— Радочка, дорогая! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, Наташенька!

Они знали друг друга с незапамятных времен, но общались на «вы». В общем, даже не из-за разницы в возрасте, хотя Рада была значительно старше. Просто на их отношениях, как и на всем, что касалось Рады, лежал отпечаток некоего изысканного аристократизма. Наташе, с ее любовью к рыцарским романам, страшно нравились эти церемонии. К тому же Рада была одной из немногих клиенток, которая за годы знакомства стала ей если не подругой, то доброй приятельницей.

Сейчас Рада смотрела на нее со своей обычной приветливой улыбкой, ничуть не стесняясь открывать слишком крупные зубы. Вокруг прищуренных глаз собрались тонкие морщинки, которые почему-то ее не старили. Эти морщинки были всегда, сколько Наташа ее помнила. И вечно непрезентабельный вид — брезентовая куртка, мешковатые брюки, рюкзачок за спиной. Но даже в самом затрапезном наряде Рада казалась герцогиней, представительницей такого высокого рода, что ей не было нужды подчеркивать свою знатность дорогими нарядами и высокомерием. Наверное, вот так же мила и приветлива с простыми людьми английская королева, в отличие от напыщенных лакеев и придворных судомоек.

Не улыбнуться ей в ответ было невозможно.

— Как дела, Наташа? Как мальчики?

— Спасибо, хорошо. А ваши дети?

— Все в порядке. Вы хорошо выглядите.

— Вы тоже, только стричься уже пора. И покраситься не мешает. Почему не звоните?

— Да, вы правы. Что-то никак не выберусь.

— Работа? — спросила Наташа.

— Нет. Я сейчас не работаю. Уволили.

— Вот и повод обновить облик, — настаивала Наташа, умевшая уговаривать клиентов. — Давайте я к вам прямо в воскресенье приду.

— Ой, Наташенька, в воскресенье никак не получится. — В светлых глазах Рады появилась легкая озабоченность, как будто напоминание о воскресенье пробудило в ней какие-то не очень приятные мысли.

— А, будет этот ваш праздник, когда ничего нельзя делать? Он же где-то осенью, как раз в эти дни? — спохватилась Наташа.

— Да нет, — рассмеялась Рада. — Но вы почти угадали — «этот наш праздник», День Искупления, тоже будет в ближайшие дни.

— Вы мне скажите точно, какое это число. А то я каждый раз забываю.

— Не могу, потому что он каждый раз выпадает на разные числа. Еврейский календарь не совпадает с грегорианским. Не морочьте себе голову, такой день всего раз в году, вы не обязаны его помнить.

Наташа в сомнении покачала головой. Год назад она позвонила Раде именно в этот день, потому что неожиданно собралась в отпуск и надо было досрочно постричь и покрасить постоянных клиенток. Рада тихим извиняющимся тоном сообщила ей, что сегодня и завтра стричься никак не может, потому что наступает самый главный еврейский праздник, во время которого нельзя ни есть, ни пить, ни работать, ни заниматься посторонними делами. Так что со стрижкой, к сожалению, ничего не получится. Щепетильная Наташа почувствовала себя неловко и с тех пор каждый раз, общаясь с Радой, боялась потревожить ее в один из таких торжественных дней. Рада смеялась и твердила, что отмечает только один праздник и шансов, что Наташа снова нарвется точно на него, очень мало.

— А как у вас со временем в будние дни? — спросила Рада.

— Можно и в будние, даже лучше. Давайте прямо в понедельник, я на работе с утра, а к вам приду — ну, хотя бы в семь вечера. Годится?

— Годится, — весело ответила Рада. — Я что-нибудь испеку.

— Да ну, — замахала руками Наташа, — не стоит!

— Стоит, стоит. Нам с вами надо заботиться о фигуре. А то фигуры и вовсе не останется.

Наташа вынула из сумочки миниатюрный ежедневник, пристроила его на ладони и записала на ближайший понедельник: «Рада, 19.00». Обменявшись улыбками, они распрощались, и Наташа отправилась домой уже в куда более приподнятом настроении. Рада — именно тот человек, который поможет ей разобраться в отношениях с детьми.

_____

Она давно привыкла сама тормошить своих клиенток, а не ждать, пока они соберутся постричься и вспомнят о ней. Эта полезная привычка сформировалась в те годы, когда Наташины стрижки были главным источником семейного дохода, и клиента требовалось держать на коротком поводке, чтобы он не увильнул на сторону. Наташа тогда убедилась, что вежливый звонок: «Машенька, я не была у вас уже месяц, не пора ли привести вашу головку в порядок?» — находит живой отклик у скучающих «новорусских» жен, для которых еще не придумали роскошных шопинг-центров, закрытых клубов и фитнесов.

С тех пор много воды утекло, Наташины первые клиентки в основном рассосались по центральным салонам, а то и по заграницам. Но осталось несколько подопечных иного рода, и их Наташа продолжала дергать уже по другой причине. Она чувствовала свою ответственность за таких милых распустех, как Рада, потому что они в жизни не выберутся к парикмахеру, если им не напомнить, так и будут жить вылинявшими и патлатыми до второго пришествия.

Услышав однажды от Наташи этот шутливый упрек, Рада со смехом возразила, что по еврейской религии пришествия Мессии на Землю еще не было, и оно ожидается довольно скоро, можно сказать, со дня на день. Так что, следуя Наташиным предсказаниям, ей, Раде, недолго осталось ходить без прически.

Они познакомились, когда Никитка был еще совсем маленьким и Наташа работала в ближайшей районной парикмахерской, чтобы побольше бывать дома. Рада только что вернулась из Израиля, где прожила пять или шесть лет, поселилась на соседней улице и изредка забегала подровнять и покрасить свои коротко остриженные, но все равно непослушные «лохмы». Наташа сразу перевела ее в разряд домашних клиенток, что очень устраивало Раду, потому что лишних денег у нее не водилось (за визиты на дом Наташа, понятно, брала меньше), к тому же трое детей отнимали кучу времени и ходить в парикмахерскую было просто некогда. Наташа, впрочем, ее детей так ни разу и не видела. Рада всегда назначала стрижку, когда они были в школе, потому что при этих паразитах, чтоб они были здоровы, не успеваешь вздохнуть, не то что постричься и попить чаю с хорошим человеком.

Сейчас дети Рады уже выросли, и, судя по всему, выросли удачно. Во всяком случае, Наташа всю жизнь слышала о них от Рады только хорошее. Именно об этом она и хотела поговорить. Рада тоже растила детей в полном доверии, и Наташа очень ценила ее опыт и советы, которые из заслуженной мамаши приходилось вытягивать просто клещами — Рада не любила навязывать другим свое мнение. Но сейчас Наташа заставит ее поделиться секретами воспитания, объяснит, что дело слишком серьезно. Она не сомневалась в том, что Рада знает секрет, как доверять, но при этом проверять, чтоб не было обид. И уж наверняка ее дети не сходят с ума по Третьей страже.

Что такое еврейское счастье — это каждый понимал по-своему. Семья Черняховских приехала в Израиль в конце 94-го, когда основная волна репатриации уже схлынула, да и жизнь на доисторической родине начала налаживаться. Но Леня Черняховский, в последнее время чаще называвший себя славным именем Арье, что в переводе означало «лев», только сейчас созрел для того, чтобы ступить на Землю Обетованную.

До этого они, как и многие их знакомые, пережили острый приступ национального самосознания, который привел Леню в московскую ешиву — еврейское религиозное учебное заведение. Ешива в Кунцеве славилась своими преподавателями — бывшими математиками и физиками-ядерщиками, открывшими в вере отцов несгибаемую научную логику, а также ответы на главные вопросы, поиск которых суть смысл и цель русского интеллигента. В ешиве Леня пропадал с утра до вечера, а Рада продолжала работать в школе и давать частные уроки английского. Благодаря ее заработкам они сумели пережить голод начала девяностых, когда на всеобщее опустошение накладывались еще и правила еврейского питания — кашрута, запрещавшего к употреблению даже обычный белый хлеб. Впрочем, из ешивы Леня иногда приносил «паек»: круглые коробочки со швейцарскими плавлеными сырками, консервированную «туну», то есть тунца, и сладости для детей.

Рада была хорошей женой и безропотно тащила на себе весь дом, радуясь, что Леня наконец нашел себя, что у него горят глаза, а в походке появились стремительность и стать потомка Маккавеев. Она варила домашний сыр из молока и масла, раз в месяц покупала в синагоге бледно-лиловых кошерных кур, правдами и неправдами избегала субботних уроков, а по вечерам беседовала с мужем о подробностях жертвоприношения в Храме. Труднее всего было объяснить старшим детям, почему в субботу у них не включается телевизор (лучше бы его вообще выбросить, замечал Арье) и с какой стати принесенные бабушкой конфеты надо потихоньку спустить в мусоропровод. Впрочем, у детей появились свои радости: субботние застолья с песнями и играми, еврейские садики, еврейские праздники с угощением и подарками от американских раввинов и бесконечные разговоры о том, как они поедут в Израиль.

Но поехали они лишь после смерти любавичского ребе, главы религиозного движения ХАБАД, величайшего мудреца и праведника нашей эпохи, которого многие его последователи считали мессией и на чье бессмертие в глубине души они надеялись. Кончина ребе повергла в скорбь весь еврейский мир, расколола ХАБАД и заставила Арье Черняховского встать и идти в Землю, которую Бог указал его праотцу Аврааму.

В Иерусалим Рада влюбилась сразу и безвозвратно. Бывший Ленькин однокурсник, у которого они остановились по приезде, в первый же день повез их на Тайелет — смотровую площадку, откуда открывался вид на Святой город.

Солнце садилось и зажигало янтарным светом стены домов, сложенные из белого иерусалимского камня. Синий вечерний туман уже окутывал окрестные холмы, и оттого казалось, что сверкающий город висит в сгустившемся воздухе и вот-вот взлетит в небо. Так вот что означает: «Над твердью голубой есть город золотой»!.. Он дышал, он был живым и прекрасным, как каменный цветок, — ни наростов промышленных корпусов, ни уродливых труб, ни грубых шрамов железных дорог. Стояла звонкая тишина, нарушаемая лишь голосами играющих детей. Рада отвернулась от людей, чтобы скрыть слезы переполняющих ее восторга и благодарности судьбе, которая таким волшебным образом изменила ее жизнь. На обратном пути в машине они с детьми пели: «Иерусалим из золота, меди и света…»

Через два года на центральной улице золотого Иерусалима Рада Черняховская стала свидетельницей теракта. Она переходила дорогу на светофоре, когда рядом раздался гулкий металлический хлопок, как будто с соседней крыши кто-то опрокинул мусорный контейнер. Горячая плотная волна ударила Раду в лицо и толкнула на шедшего позади прохожего. Только что отчаливший от остановки автобус словно споткнулся, тяжело подпрыгнул на месте и замер. Быстро и плавно, как на переводной картинке, с него сошла краска — из красно-белого он в одну секунду стал черным и ржавым.

Это исчезновение цвета поразило Раду сильнее, чем языки пламени и душераздирающие крики, которые тут же вырвались из окон взорванного автобуса, чем окровавленные полуголые люди, вылезающие из дверей, чем какофония сирен и звуковой сигнализации всех окрестных лавочек и припаркованных машин, среагировавших на ударную волну. Она даже не осознала толком, что произошло с людьми в автобусе, и растерянно пыталась поднять старичка, которого, не удержавшись, сбила с ног. Старичок охал и не вставал, потом его увезла «скорая», по-видимому, с сердечным приступом. Раде тоже предлагали ехать в больницу — в машине еще были сидячие места, которые заполнялись легко раненными, но она отказалась. Ей казалось кощунством сидеть в «скорой помощи» рядом с людьми, выскочившими из того ада, который она всего лишь наблюдала со стороны.

Соседка Элла, жена Лениного однокурсника, потом долго ругала ее, потому что у Рады был очевидный посттравматический шок: она вела себя заторможенно, смотрела в одну точку и вздрагивала от резких звуков. В больнице ей бы вкололи что-нибудь успокаивающее, а потом, со справкой о лечении, можно было бы получить небольшую компенсацию от службы национального страхования, что совсем не помешает при такой многолюдной семье. Рада отворачивалась и смотрела в одну точку, чтобы не слышать этих диких в своей справедливой прагматичности рассуждений. Перед ее глазами утренний автобус с чисто вымытыми окнами вздрагивал и менял цвет, покрываясь чернотой и ржавчиной.

В отличие от многих израильтян, переживших теракт, она не начала бояться ходить по улицам и ездить в общественном транспорте. Но перепуганный Леня, наспех посоветовавшись с раввином, объявил, что они уезжают из взрывоопасной столицы. Закон запрещает еврею без нужды подвергать свою жизнь риску. Вынести разлуку с Иерусалимом, особенно когда в нем проливалась кровь, казалось немыслимым. Но Рада оставалась хорошей женой и не спорила.

По рекомендации того же раввина Арье получил направление в ешиву маленького городка в центре пустыни Негев. Там была сильная религиозная община, хорошие учителя Торы, хорошие школы для детей и… и все.

День за днем, выходя на улицу, Рада видела в просветах между домами пустыню справа, слева, сзади и перед собой. Из любой точки, из каждого окошка видна была пустыня. Пустошь, если дословно переводить с иврита. Пустое пространство, линия горизонта между землей и небом.

От этой пустоты, от горячего сухого воздуха она задыхалась и чувствовала, что сама высыхает изнутри. Высыхают ее мысли, память, эмоции, испаряются жизненная энергия и молодость. Жаркий ветер выдувает из сознания последние желания и мечты…

Целыми днями она сидела одна дома. Работы в этом городке, чье название напоминало разруху, не было совершенно. Дети ходили в школу и садик, где их на пожертвования американских хаббадников учили, кормили и развлекали до самого вечера. Арье по обыкновению торчал в ешиве, постигая глубины еврейской мудрости. Он задумал стать раввином, и смотреть по сторонам, на пустыню ему было просто некогда. Смотреть на Раду он тоже не находил времени, да и ей уже было все равно. Они перестали быть друзьями, и вдруг вместе с дружбой ушла и любовь. А может, ее и не было никогда? Просто жили два хороших человека, которые что-то делали вместе и делали с удовольствием: рожали детей, строили планы, разговаривали, ложились в постель. Теперь совместное времяпровождение было регламентировано строгими правилами семейной чистоты, их интимная жизнь превратилась в ритуал, да и не интимная мало чем от нее отличалась. Стирка, уборка, магазин, плита, суббота…

Помимо всего прочего, Рада втихомолку переживала кризис веры. В голове у нее безостановочно крутилась фраза, сказанная когда-то юношей из Кунцева, стопроцентным славянином, который невесть зачем решил приобщиться к еврейству и усердно учил Тору наперегонки с бородатыми очкастыми физиками. «Богу это не нужно», вот как он говорил. Евреем ему, кажется, стать так и не удалось — он был слишком порывист и независим в суждениях и откололся от ешивы вскоре после отъезда Черняховских. Этот золотоволосый нахал (к тому же, кажется, бывший фарцовщик) стал для тридцатилетней Рады… Впрочем, свой тайный грех она давно отмолила. Но кое в чем этот несостоявшийся еврей был прав.

Еще в Москве, читая распечатанные лекции кунцевского светила, молодого рава Йосефа, тоже из бывших ядерщиков, она ловила себя на мысли, что сногсшибательные завороты этих лекций пробирают ее так же, если не сильнее, чем сами тексты Священного писания. Точнее сказать, тексты начинали играть куда ярче, когда их тончайшие грани шлифовал и расшифровывал блестящий Йосеф. Это свое открытие она держала при себе и даже сформулировать боялась, ибо добавлять что-то к Торе — большой грех, в котором она никак не смела упрекнуть заслуженного раввина. Но сейчас, вспоминая потрепанные распечатки лекций и свой восторг, она отчетливо понимала: такой умница, как Йосеф, живи он две тысячи лет назад, мог бы сам написать Тору. А кто сказал, что в те времена в еврейском народе не было умных людей? Значит, как ни кощунственно это звучит, Тора могла быть создана человеком, а не Богом…

Для сомнений был еще один повод. В Иерусалиме Рада как-то получила заказ на перевод статьи какого-то англоязычного еврейского мыслителя. Переводя, она чуть-чуть, самую малость схулиганила, кое-где придав тексту дотошного автора блеск и логику, которых в нем не было и в помине и которые Рада позаимствовала у Йосефа. Конечно, получилось куда бледнее, чем кунцевские лекции. Но в глубине сознания родилась не столько хвастливая, сколько крамольная мысль: а ведь и я могу!..

Я могу — но вместо этого драю плиту, выпекаю халы и тщательно выполняю кем-то придуманные умные законы. А вдруг Богу это не нужно? Зря, что ли, он дал мне голову, чтобы думать, и какие-никакие способности…

Каждый день Рада смотрела из окна на вспухающий малиновым закатом горизонт и впадала в тяжелую депрессию. Жизнь, не осмысленная верой, лишенная любви к вечно занятому и задумчивому мужу, становилась невыносимой. Ей хотелось в Иерусалим, к его фонтанам, зелени, белым камням и шуму людных улиц, еще более милых сердцу от того, что на них тебя подстерегает смерть. Ей хотелось уже куда-нибудь, лишь бы отсюда. В конце концов она не выдержала.

Справедливый еврейский закон разрешает развод. Но в этом случае Рада могла потерять Юлю, Витю и Ромку. Тут уже вступал в силу закон государства, по которому отец обладал преимущественным правом выбора для детей образования и образа жизни. Если женщина решила уйти из религии — это ее дело. Но дети, выросшие в религиозной семье, по решению раввинского суда почти наверняка останутся с отцом.

Раду выручила московская подруга, незнаменитая, но уважаемая в узком кругу поэтесса. Навестив Раду в ее срединной пустоши, она ужаснулась и положила все силы на то, чтобы вызволить ее из этого серого кошмара. Какой Иерусалим, какие фонтаны?! В Москву, в Москву!

Развод был тяжелым, но быстрым, поскольку Рада отказалась от всех имущественных претензий. Она и не могла их предъявлять, будучи инициатором разводного процесса.

Увезти детей за границу, где израильские законы не действуют, было бы для нее выходом, но осуществить вывоз на практике оказалось непросто. Разведенный отец легко мог закрыть детям выезд из страны, тем более что общественное мнение города-посреди-пустыни требовало любой ценой оставить малюток в русле еврейского воспитания и не отдавать свихнувшейся матери. От этого варианта Раду спас Ленькин пофигизм. Точнее сказать, он просто испугался, представив, что останется один с тремя малявками и больше не сможет посвящать учению двадцать четыре часа в сутки.

Вначале Рада и сама сомневалась, тащить ли детей на голое место. Она планировала съездить, осмотреться, устроиться, а Юлю, Витю и Рому, которые в Израиле стали соответственно Юдит, Авигдором и Реувеном, забрать позже. То же самое советовала бездетная богемная подруга, обещавшая выделить Раде комнату в своей квартире. Но только ей одной, а не всему табору, потому что среди детского писка абсолютно невозможно заниматься творчеством.

В Иерусалимском раввинате, оформляя разводные документы, Рада столкнулась с тем самым раввином, который несколько лет назад делал им еврейскую свадьбу, а потом благословлял на отъезд в город-посреди-пустыни.

— Черняховски! — воскликнул рав Моше, произнося ее фамилию на израильский манер. — А вы что здесь делаете?

Рада хотела ретироваться, тем более что одета она была совсем не для общения с раввинами. В родном городе ее джинсы и футболка вызывали осуждающие взгляды засупоненных в чулки и тугие косынки матрон, а полуголые иерусалимцы смотрели на нее как на сумасшедшую: стояла тридцатитрехградусная жара, и все ходили в шортах и майках.

Но рав Моше оказался человеком широких взглядов. Он привел ее в свой кабинет, невзирая на нескромные джинсы, выслушал всю невразумительную историю и сказал, что уже перед свадьбой понял — они с Арье не подходят друг другу. Ей нужен человек более живой и энергичный. В Москву? Ну что ж, пусть она постарается найти себе такого в Москве, там еще остались евреи. Что касается детей…

— Я абсолютно не имею права вам помогать, — добавил рав Моше, — но послушайтесь моего совета: увозите их сейчас.

Рада послушалась и оказалась права. Уже в последний день выяснилось, что муж не собирается отдавать детей: через неделю приезжает его мама, а пока помогут соседки; что он не даст калечить им жизнь и прямо сейчас идет в полицию оформлять запрет на выезд… Рада знала, что никто никуда не идет, потому что вот-вот наступит суббота. Правда, полиция работает и самолеты летают, но будущий раввин Черняховски никогда не преступит закон, запрещающий в седьмой день любую трудовую деятельность, включая борьбу за собственных детей.

И все же в аэропорту, почти пустом по случаю субботы, Рада то и дело оглядывалась и ждала подвоха на каждом этапе проверки. Она замирала, когда девушки в форме поворачивались к компьютеру с паспортом в руках и переспрашивали фамилию. Хотя их фамилию переспрашивали всегда, для израильского уха и глаза она была слишком длинной… Но сейчас каждый такой вопрос повергал ее в трепет. Вот-вот ей скажут будничным тоном: «Ваши дети не могут выехать из страны. Простите, но мы ничего не в состоянии сделать. Обратитесь в суд».

Она не знала, что будет тогда — полетит ли она без детей или останется вместе с ними в пустом аэропорту, потеряв деньги за билеты и не зная, куда деваться дальше. А главное — как она им объяснит, что в замечательный город Москву, с его театрами и парками, им никогда не попасть?..

Рада окончательно успокоилась лишь в тот момент, когда самолет российской авиакомпании оторвался от раскаленной бетонки и взмыл над прибрежными небоскребами Тель-Авива, над кружевной полоской пляжа и огромным темно-синим морем.

В Москве гремели грозы, пахло тополем и мокрым асфальтом, и от этого запаха стихала боль и проходили сомнения. Рада выгуливала детей в парках и показывала им давно забытые растения: подорожник, крапиву, одуванчики. Бродила по арбатским и патриаршим переулкам, удивляясь новым названиям и отреставрированным фасадам. Жадно мазала маслом бородинский хлеб с черной пригорелой корочкой. С упоением погружалась в развалы книжных магазинов. Любовалась из окна бесконечным закатом посреди светлого вечера. Покупала у бабушек землянику в душистых кулечках. Набирала старые номера и с улыбкой слушала радостные голоса друзей.

Заплакала она лишь однажды — когда спустилась в метро и вдохнула теплый подземный ветер своей юности.

Жизнь по-прежнему была скудной и тяжелой, но Раду это не угнетало. Теперь она была свободна.

Она не знала, какие еще беды ее подстерегают, не знала, что решенная на первый взгляд проблема лишь притаилась, как наспех залеченная, загнанная в глубь организма болезнь. Эта проблема была — дети. Она все-таки их потеряла, хотя они были с ней.

За несколько лет, прожитых младшими Черняховскими в Израиле, эта жаркая и шумная страна стала для них домом и родиной. Они поехали с мамой в Москву, потому что никто их не спрашивал и потому что мама — это мама. Но их сердца и мысли остались в пустыне, в пыльном городе, о котором Рада не могла вспоминать без содрогания.

Внешне все было мирно; они не плакали и не ныли, и даже не бунтовали против ее требования говорить между собой только по-русски. Но мальчишки так и не избавились от тягучего акцента, и учиться они захотели лишь в еврейской школе. Еврейской так еврейской, этих школ в Москве теперь хватало, и Рада согласилась.

Однако к старшим классам обнаружилось, что грамотность по-прежнему на нуле, вообще с русским письменным просто караул и никто, кроме способной Юли, не может рассчитывать на поступление в московский вуз. Да и какой вуз, когда все разговоры неизбежно возвращались к Израилю и мальчики бредили героической израильской армией! Рада надеялась, что это пройдет, водила их в театры, таскала по своим любимым уголкам Подмосковья. Дети с удовольствием смотрели «Синюю птицу» и «Волшебника Изумрудного города», собирали дикую малину с колючих кустов, валялись на пахучем сене, бегали босиком по упругим лесным тропинкам, а зимой барахтались в снегу и носились на досках по сверкающим горкам. Но у них не возникало и тени сомнения в том, что их взрослая жизнь может быть связана с какой-то иной землей, кроме Израиля.

Витя уехал, едва дождавшись восемнадцати, — из аэропорта сразу в военкомат. Ромка после отъезда брата загрустил, отыскал себе сохнутовскую образовательную программу для старшеклассников — интернат, потом подготовительное отделение университета, все за государственный счет — и начал планомерно обрабатывать маму. Через год Рада сдалась: в Москве он вряд ли мог куда-то поступить, а денег на репетиторов и взятки у нее не было. Рома отправился в золотой Иерусалим, в одну из лучших школ-интернатов, куда мечтали попасть дети со всей страны, и обещал там налечь на учебу как следует, компенсируя свое московское лодырничанье.

Что касается Юли, то она рано вышла замуж за мальчика из своей же еврейской школы, поступила в какой-то маловыразительный колледж — что-то связанное с бухгалтерией и статистикой — и жила отдельно от матери своей жизнью. Рада осталась одна, вслух выражая радостное нетерпение стать бабушкой, но понимая, что внуков ей никто не отдаст на воспитание. Никому не нужны ее театры, библиотеки, Третьяковская галерея, «Капитанская дочка», Патриаршие переулки и малина с куста. Никому — это значит ее детям.

Она утешалась тем, что хотя бы переход от строго религиозной жизни к светской они пережили без травм. Сама Рада расставалась с верой долго и болезненно, как со старой кожей. Она вернулась туда, откуда пришла: еврейство — это не только субботние свечи, молитвы и разделение мясной и молочной пищи. И даже не Эйнштейн, Мандельштам и Давид Ойстрах, не любовь к чтению и диплом с отличием. Еврейство — это умение выживать, вот и все. А она выжила.

Правда, в последнее время ей начал сниться золотой Иерусалим. И она все чаще жалела, что не сможет быть похороненной в Гиват Шауле, на кладбище, террасами уходящем в прозрачное небо, с видом на синие холмы Иудеи, в сухой каменной земле, где не нужны гробы…

От поры ревностного соблюдения заповедей она сохранила лишь пост и некоторые ограничения в Йом-Кипур — День Искупления, когда решается судьба человека и всего мира на ближайший год. Самый главный еврейский праздник, который отменяет даже обязательное застолье субботы. Как раз в тот год Йом-Кипур пришелся на субботу. И она была дома, где еще она могла быть.

В понедельник ровно в семь воодушевленная Наташа стояла у двери квартиры своей приятельницы, сжимая в руках несессер с парикмахерскими принадлежностями и пакетик с коробкой конфет — свое дополнение к чаю, которым всегда заканчивались их с Радой постригушки. Эти конфеты, свой любимый чернослив в шоколаде, она купила по дороге, предвкушая, как они не спеша усядутся в кухне, будут пить крепкий чай из больших керамических кружек, есть еще теплый песочный пирог с клубничным или сливовым вареньем, таскать из коробки конфеты, ругая себя за слабость характера, и говорить о детях. Чтобы не попасть впросак, Наташа припомнила, что старшая дочь Рады уже замужем и живет отдельно, средний служит в израильской армии и младший тоже в Израиле, учится там в колледже по какой-то специальной программе.

Рада однажды с грустью заметила, что она и мальчики так и остались по разные стороны границы — они считают родиной ту страну, где прошло их детство, и скорее всего там и осядут. Но пусть это будет самым большим несчастьем; дети умненькие, способные, добрые, лишь бы у них все сложилось, а она, Рада, одиночества не боится, к тому же Юля здесь и скоро, даст бог, внуки пойдут. Но пока внуков не было, насколько знала Наташа, и Рада жила одна.

Наташа вдавила кнопку звонка посильнее. Она уже позвонила один раз, но Рада могла возиться на кухне и не слышать. В том, что ее ждут, Наташа не сомневалась — Рада была очень аккуратным человеком и, если бы у нее что-то изменилось, обязательно предупредила бы своего парикмахера.

Однако дверь все не открывали, и Наташа больше огорчилась, чем забеспокоилась. Будет жаль, если Рады почему-то не окажется дома. Ей не хотелось откладывать чаепитие и разговор, на который она так настроилась. Она нажала на звонок еще раз, подержала — и дверь наконец распахнулась.

На пороге стоял молодой человек, слегка похожий на Раду, но смуглый, черноглазый, с кудрявой шапкой волос. На нем была защитного цвета майка с непонятными буквами, и Наташа догадалась, что это старший мальчик, тот, что служит в Израиле. Теперь понятно, почему Рада не откликалась. Сын неожиданно приехал, она закрутилась с делами так, что даже позвонить не успела, а сейчас, наверное, побежала в магазин…

— Здравствуйте, — сказала Наташа улыбаясь. — Я парикмахер, Наталья. Мы с Радой договаривались на семь, она меня ждет.

Юноша все так же молча стоял в дверях и смотрел на нее. Может, он плохо понимает по-русски? Забыл язык?

Наташа лихорадочно собрала в памяти остатки английского:

— I am a barber. Your mum…

— Мама не ждет вас, к сожалению, — безучастно произнес парень с мягким акцентом. — Мама не находится в живых. Она… умерла…

— О Боже, — сказала Наташа, отступая. Дверь тут же закрылась.

Наташа постояла на площадке минуту, а может час. В голове была полная пустота. Ей хотелось сжать виски ладонями, чтобы собрать разрозненные мысли, но руки были заняты несессером и конфетами. Надо пойти домой и подумать… Вот только о чем? Она же ничего не знает. Рада умерла, говорит мальчик. Бред какой-то, она же собиралась стричься и печь пирог! Разве люди умирают просто так, ни с того ни с сего?

Наконец Наташа решила, что не имеет права уйти, ничего не выяснив. Она снова позвонила и приготовилась терпеливо ждать, но на этот раз ей открыли сразу.

— Простите, — сказала она юноше в армейской майке, который не выказал ни удивления, ни раздражения. — Но мы дружили с вашей мамой… Можно мне войти?

— Да, пожалуйста, — парень по-прежнему вел себя как автомат. Он посторонился, и она вошла в ярко освещенную прихожую.

— Во-первых, примите мои глубокие соболезнования…

Сухие, казенные слова застревали во рту, как жеваная бумага, но других Наташа не знала.

— Во-вторых… Я понимаю, что вам тяжело сейчас… Но не могли бы вы мне рассказать, как это… произошло. Я видела ее всего несколько дней назад. Она…

— Она попала в инцидент. Упала с моста, — сказал юноша скучным голосом. Они стояли в прихожей, и он не приглашал ее в комнату.

— Витя, кто это? — раздался женский голос, так похожий на Радин, что у Наташи на миг появилась безумная мысль, что ее просто разыгрывают. Может, у израильских солдат такой своеобразный юмор?..

Из комнаты, где они обычно стриглись, вышла молодая женщина в джинсовом комбинезоне с выпирающим животом. Она была очень похожа на Раду лицом, глазами, цветом волос, даже крупными зубами, но полнее, с более мягкими и округлыми чертами. Впрочем, возможно, полнота и округлость были вызваны беременностью.

— Это парикмахер мамы, — сказал Витя и оглянулся на дверь комнаты, видимо считая, что теперь имеет право ретироваться. Но женщины загораживали ему дорогу, и он остался на месте.

— Ее нашли под мостом на железнодорожных путях, — сказала Юля, не задавая лишних вопросов.

Наташа вспомнила, что именно так зовут Радину дочь.

— От нее пахло водкой. Сначала решили, что она бомжиха, но при ней были документы. Милиция считает, что она была пьяной и упала с моста. Только водка на пустой желудок — так выяснили на вскрытии.

— Но этого не может быть! — вскрикнула Наташа.

— Разумеется, не может быть, — отрезала Юля. — Мама никогда не пила водку, да еще натощак. Но нас никто не слушает. Приходил милиционер, говорил с соседями, и они сказали, что мама была странная. Все время где-то бродила и одевалась как нищая. На самом деле она одевалась так, как ей было удобно.

— Конечно! — с жаром вырвалось у Наташи. — Я хорошо знаю Раду. Знала… Но что же с ней случилось на самом деле?

— Какая разница, — сухо сказала Юля. Она говорила без акцента, и в ее голосе, так похожем на материнский, звучали совсем не свойственные Раде жесткие нотки. — Что бы ни случилось, маму не вернешь. А связываться с ментами — себе дороже выйдет. Вить, пойди к Ромке, он там один.

Старший сын Рады, который терпеливо ждал окончания беседы, с готовностью кивнул и протиснулся мимо них в комнату. Там, вероятно, ждал его младший брат, тоже прилетевший из Израиля. Сколько времени, должно быть, они не собирались вместе — чтобы встретиться лишь на похоронах матери. Кстати…

— А когда похороны? — спросила Наташа.

— Похороны уже были, — ответила Юля. — Вчера. По еврейскому обычаю это очень быстро.

— Да-да, — сказала Наташа. — Простите.

И заплакала только на лестнице.

Да, Рада многим казалась странной, например: одевалась в очень дешевые вещи — либо в то, что казалось дешевым окрестным сплетницам. И бродить по городу она любила. И со своим рюкзачком и давно не стриженными «лохмами» вполне могла кому-то показаться бомжихой. Пожалуй, она даже способна была упасть с моста просто по рассеянности, заглядевшись на что-то. Но представить себе Раду нажравшейся водки натощак…

Натощак? Стоп! Наташа рванулась было обратно, но передумала. Она решила вначале все выяснить сама.

— Юрка, ты можешь по Интернету найти синагогу? — крикнула она, влетая в квартиру.

— В Москве? — уточнил сын невозмутимо, как будто она искала обувной магазин или кинотеатр.

Он пощелкал на клавиатуре. Наташа торопливо сменила туфли на тапочки и встала рядом, заглядывая сыну через плечо.

— Что тебе нужно в синагоге? — спросил он деловым тоном, показывая на список каких-то фраз.

— Еврейский календарь, — ответила Наташа.

— Так и скажи. Тогда зачем синагога? — пожал плечами Юра и набрал в пустой строчке слова «еврейский календарь».

Когда же выяснилось, что маме на самом деле нужны праздники, а не весь календарь, он посмотрел на нее с откровенной насмешкой, пожал плечами и выстукал на компьютере «еврейские праздники».

От обилия выданных Интернетом незнакомых слов Наташа растерялась, но одна дата показалась ей подходящей. Двадцать пятое сентября, прошедшая суббота. Они с Радой встретились в четверг, и та сказала, что «тот самый день» где-то близко… С Юриной помощью Наташа нашла расшифровку названия, которое вроде бы даже слышала когда-то от Рады. Йом-Кипур, Судный день или День Искупления. Проводится в посте и молитве. Запрещено есть, пить, выполнять работу, носить кожаную обувь, мыться и умываться… Тоже мне, праздник!

На ее удачу к телефону подошла деловитая Юля, а не маловменяемый Виктор или совсем незнакомый Наташе юный Роман.

— Простите, это опять парикмахер Наташа, — скороговоркой пробормотала она. — Я извиняюсь… Скажите, какого числа умерла ваша мама? Да-да. Спасибо. Извините.

Так оно и есть. Двадцать пятое сентября, суббота. День Искупления. Запрещено есть, пить и так далее. А это значит, что Рада никак не могла оказаться на каком-то мосту подшофе. Она постилась и сидела дома, как всегда делала в этот праздник. Кто-то притащил ее на мост, заставил выпить водки прямо на голодный желудок и сбросил вниз, пытаясь изобразить обычный несчастный случай, которые часто происходят с пьянчужками в выходные.

Несмотря на ужас сделанного открытия, Наташа не смогла удержаться, чтобы не похвалить себя за то, как быстро и четко она сформулировала суть преступления. И тут же спохватилась. Какое преступление? Почему? Кому понадобилось убивать тихую странноватую Раду, которая вообще мало с кем, кроме своих детей, поддерживала отношения?

Может, это просто антисемитская выходка? Но как-то слишком жестоко и… тихо. Фашиствующая молодежь не станет инсценировать несчастный случай, а, наоборот, оставит какую-нибудь надпись типа «Бей жидов».

Найти бы хоть какие-нибудь ниточки-зацепочки… Это здорово умела делать подруга Люба, но обращаться к ней Наташа по некоторым причинам пока не хотела. Для начала она постарается разобраться сама. Как там Сережа обычно говорит? Рассуждай системно? Сейчас попробуем рассуждать.

Что я знаю о Радиной жизни? Есть взрослые дети, они живут отдельно, двое даже в другой стране. А может, дело как раз в том, что Рада и ее дети имеют гражданство двух государств и здесь замешаны какие-то шпионские страсти? ЦРУ, ФСБ и как там называется израильская разведка? Да, правильно, Мосад. Есть еще Интерпол и британская Ми-5. Из современных детективов и боевиков однозначно следует, что агенты этих пяти контор толкутся буквально на каждом сантиметре мирового пространства, наступая друг другу на пятки.

Однако всесильные разведки на то и всесильны, чтобы уничтожать тех, кто им мешает, не привлекая внимания. Уж если представить себе такую глупость, что безобидная Рада погибла в агентурных разборках, то ее бы убрали незаметно, во всяком случае — не вызывая подозрений родственников. Какой-нибудь Джеймс Бонд должен был знать, что Рада не пьяница.

Наташа даже рассердилась на себя за то, что всерьез обдумывает эту чушь. Суперагенты и Стражники — одного поля ягоды, плод неуемной фантазии писателей, которые тем более популярны, чем больше потрясающих воображение и совершенно нереальных событий наворочено у них на каждой странице. Если бы Наташа сочиняла детектив, она бы, конечно, раскрутила шпионскую тему на полную катушку. Но она не любит детективы и не занимается сочинительством, а действительно хочет понять, что произошло с Радой. Значит, надо оставить фантастические сюжеты и обратиться к жизненной правде, которая всегда прозаичнее и скучнее, чем литература, но ничуть не проще.

Что там с работой? Рада сказала, что ее уволили. Но до этого она все время служила в одном и том же месте, кажется в каком-то издательстве. Да-да, она говорила: в подвале. А когда Наташа удивлялась, с улыбкой поясняла: «Подвал» — это название издательства. Чего только не придумают! Зато найти учреждение с таким оригинальным названием будет несложно. Придется опять пойти на поклон к Юрику и покопаться в Интернете.

Старший сын успел куда-то слинять, но двенадцатилетний Никита с жаром кинулся помогать маме. Правда, предварительно пришлось позвонить Юре и стребовать с него пароль, на который он закрывал доступ в Интернет для младшего брата.

— Он думает, я порносайты буду смотреть, — с усмешкой пояснил Никита, и Наташа про себя ахнула. Ей, матери, такое и в голову не пришло, а старший, надо же, в курсе интересов подрастающего брата и бдительно охраняет его нравственность.

Убедив Юру, что Интернет нужен маме — «Ну вот она, рядом со мной стоит, если не веришь. Мам, скажи ему!» — Никита в два счета нашел адрес московского издательства «Подвал» и нетерпеливо заерзал, ожидая, когда она уйдет.

— Ага! — сказала Наташа. — Так Юра не зря от тебя компьютер запирает. Ну-ка выключай.

— Мам, ну теперь еще ты! — возмутился Никита. — Нужна мне эта порнуха. Я на ай-си-кью хочу зайти.

Наташа нахмурилась. Муж когда-то объяснил ей, что ай-си-кью — это виртуальная тусовка, где можно завести сомнительные знакомства и подцепить вирус, потому что программа, как выразился Сережа, «дырявая». Но с другой стороны, в ай-си-кью можно просто в кайф пообщаться с друзьями. Правда, на пользование этой программой есть возрастные ограничения, и Никита, кажется, входит туда под папиным именем. Ничего хорошего здесь нет, но и на плохом ребенок пока не пойман. А значит, согласно семейному кодексу Градовых, на это маленькое нарушение можно закрыть глаза. Нельзя же держать детей под колпаком и контролировать каждый их шаг. Вот и Рада тоже так считала…

— Я ж тебе помог! — воззвал к ее совести Никита. И Наташа сдалась. Она ушла на кухню, позвонила Карине и попросила перенести ее завтрашнюю смену на вторую половину дня, чтобы с утра посетить этот странный «Подвал» на пересечении двух бульваров.

Сделать это оказалось сложнее, чем можно было себе представить. Наташа несколько раз прошлась по бульвару, сначала по одной стороне, потом по другой. Дома с нужным номером не было. Не было, и все тут! Там, где он должен был стоять, исходя из нумерации соседних домов, находились просто пустой двор и какой-то обветшалый сарай, непонятно как появившийся в центре Москвы. Наташа могла бы еще допустить, что из сарая есть вход в подвал — Рада говорила, что издательство и в самом деле расположено под землей. Но дверь сарая, покосившаяся, без замка, не внушала никакого доверия. В нее можно было войти — пожалуйста, она даже к косяку прилегала неплотно, — но изнутри тянуло холодом и запустением. В этих развалинах никто работать не может, там вообще сто лет не ступала нога человека, решила Наташа и зашла в магазин на углу бульвара, чтобы уточнить адрес.

Как ни странно, ей указали на тот самый сарай!

— Номер на входе висит. Или тоже сгорел? — проворчала пожилая продавщица. — Да только нет их там никого.

Наташа вернулась к непрезентабельной двери и, поколебавшись, толкнула ее. Внутри и в самом деле было зябко и пустынно, хотя и не совсем темно. Несколько корявых ступенек вели вниз, в мрачное помещение с почерневшими стенами, с которых свисали обугленные клочья обоев. Так вот оно что! И вот что имела в виду бабулька в магазине, когда предполагала, что номер дома «тоже сгорел»! В издательстве случился пожар, и помещение выгорело дотла. Наверное, поэтому Раду и уволили — работать-то негде.

В замешательстве Наташа сделала еще несколько шагов по осыпавшейся штукатурке — и вдруг обнаружила, что подвал обитаем. В дальнем конце обугленного зала под потолком светилось пыльное окошко. Две женщины возились под ним, разгребая наваленные на полу книги. Вернее, разгребала одна, рыженькая с хвостиком, в длинной прямой юбке, явно мешающей ей возиться в книжных развалах. Другая, массивная брюнетка с сонным взглядом, сидела, расставив толстые ноги, в продавленном кресле и курила.

Обе женщины уставились на Наташу явно негостеприимно.

— Здравствуйте, — сказала Наташа. — Я ищу Раду Черняховскую. Мне сказали, что она здесь работает.

Женщина в кресле невежливо рассмеялась, а рыженькая вздохнула и вытерла лоб рукавом.

— Здесь, как видите, уже никто не работает. Кроме Марины Евгеньевны, — сказала толстуха голосом, от которого у Наташи в памяти всплыла строчка: «Тяжелым басом гремит фугас».

— Да, я вижу, — согласилась Наташа. — А вы не знаете, где мне найти Раду? Она здесь не бывает?

— А вы ей кто? Подруга?

Ответ у Наташи был готов заранее.

— Да нет, я портниха. — Она помахала пакетом с Сережиным свитером, который наконец собралась отнести в чистку. — Рада заказала у меня платье и вдруг куда-то пропала. На телефон не отвечает, сама не звонит. Я случайно знаю, где она работает, вот и пришла. Платье готово, а за него не заплачено.

— Портниха? — недоверчиво пробурчал фугас, оглядывая Наташу с ног до головы. — Никогда б не подумала, что Черняховская шьет платья на заказ.

— У нее вроде бы сын женится, — сымпровизировала Наташа.

— Рада Михайловна здесь уже давно не появляется, — объяснила рыженькая Марина Евгеньевна. — Ее уволили еще до этого, — она кивнула на обгоревшие стены.

— Уволили? Она мне не говорила. А почему?

— Об этом надо было бы спросить Бориса Борисовича. Но не представляется возможным, — с кривой усмешкой сказала женщина-фугас. — Впрочем, он сам бы не мог ответить.

Рыженькая укоризненно покачала головой и повернулась к Наташе:

— Раду Михайловну уволили ни за что, просто так. У нас это случалось… время от времени. Она в чем-то возразила Борису Борисовичу. Наверное, это было уже после того, как она заказала вам платье. Она не ожидала этого и не знала, что не сможет заплатить. Алла Анатольевна, вы бы все-таки не курили здесь.

— Ха! — ответила на это Алла Анатольевна. — Хуже уже не будет. Или вы пожарной инспекции боитесь? Наш начальник был тиран и сумасброд. Никто не скажет, будто я тиран и сумасброд, — пропела она голосом людоеда из детской сказки и перекрестилась. — Господи прости, о мертвых плохо не говорят. Но покойник был редкостным дерьмом. Мог уволить кого угодно и за что угодно. Без выходного пособия. А Черняховской он даже не заплатил за последний месяц работы. Так что вы уж ее простите, за платье ей рассчитываться, скорее всего, нечем.

— А что с ним случилось, с вашим начальником? — осторожно спросила Наташа, стараясь добавить в свой голос побольше развязных ноток записной сплетницы.

— С Гномом? Сгорел. Вместе со своим подвалом. Мы вот разбираем то, что осталось от сокровищ.

С этими словами толстая Алла Анатольевна задавила бычок в грязной тарелке, которую держала на колене, и тут же, без перерыва, закурила новую сигарету, предоставив разбирать сокровища маленькой Марине Евгеньевне.

— Да что вы! — ахнула Наташа. — Это как же так?

— Он здесь ночевал, когда начался пожар, — ответила Марина Евгеньевна, тряпочкой вытирая копоть с очередной книжки и укладывая ее в стопку. — Это было ночью. Наверное, проводка загорелась, здесь все очень старое, странно, что до сих пор работало. Милиция только на днях сняла печать, и мы сразу прибежали посмотреть, что еще можно спасти.

— И куда вы это потащите? К себе домой? — скептически проворчала женщина-фугас. — По мне уж пускай пропадает, как есть. Нехорошее было место. И пожар нехороший.

— Да ну, Алла Анатольевна, это все глупости, — решительно возразила рыженькая, забираясь в кучу почерневших бумаг. — А книги пропадать не должны. Смотрите, вот фотографии с нашей ярмарки.

— Марина Евгеньевна — материалист, — басовитая дама снова обращалась к Наташе. Видимо, ей было скучно. — В потусторонние силы не верит. А сторож Марат и другие сотрудники, кто первым в тот день пришел, говорили, что видели на обгоревшей стене светящиеся буквы: «Третья стража. Приговор приведен в исполнение». И еще какая-то херня нарисована из фильма — ну, знаете какого. А потом у них на глазах все исчезло.

Наташа не сдержала возгласа, на что курящая Алла Анатольевна с удовлетворением заметила:

— Страшно, правда? Вот и мы все напугались.

— Марат — алкоголик, — глухо сказала Марина Евгеньевна из бумажной кучи. — Ему еще не то с похмелья покажется.

— Ну да! А Попова с Иваном Алексеевичем тоже алкоголики? А почему нас менты сюда почти месяц не пускали? — возразила Алла Анатольевна. — Почему расспрашивали, кто мог это сделать, с кем Гном не ладил? Небось и вашу Раду тогда трясли. Ну, ищешь, ищешь, не найдешь. Гном стольким людям напакостил, что всех их за год не опросишь.

— Напакостил, но не так же, чтобы убивать человека, — сказала рыженькая, выныривая из бумаг и чихая. — Ну вот, на правду. Милиция расследует все пожары, для порядка. Марат пьяница, люди у нас суеверные, внушаемые. А если кто-то хотел отомстить Борису Борисовичу таким изуверским способом, то при чем тут фильм «Третья стража»?

— Не иначе как с черными колдунами наш Гном зарубился, — вздохнула басом Алла Анатольевна. — А мы теперь без работы. И без зарплаты — деньги тоже сгорели, вместе с сейфом. Или те третьи Стражники их прибрали. Так что вы, девушка, со своим платьем еще дешево отделались.

— А у Рады не было в издательстве друзей? — сделала Наташа последнюю попытку. — Может, кто-то знает?..

— Друзе-ей? — с насмешкой протянула фугасная женщина, как будто эта мысль ее сильно позабавила. — Не было. У нас на работе народ особенно не дружил. Так что, если Черняховскую не найдете, продайте кому-нибудь платье, да и дело с концом.

— Наверное, так и придется сделать, — согласилась Наташа. Портняжная тема исчерпалась, и ей пора было уходить.

Она вышла на бульвар и побрела по пустой аллее вниз, в сторону центра. Только что прошел легкий дождик, и мокрые листья липли к песчаной дорожке. Наташа вспомнила детскую игру — пройти всю улицу только по листьям. Или не пересекать трещины в асфальте, или не заступать за плитки, в зависимости от того, какой тротуар под ногами. При этом обычно загадывалось: если ни разу не нарушу правило, то что-то сбудется или получится.

Она поймала себя на том, что петляет по аллее, стараясь ступать на листья. Вот уж действительно, впору обращаться к приметам, загадывая, чтобы из ее расследования вышел какой-то толк.

Чем дальше в лес, тем толще партизаны, как любил хохмить ее муж. У нее уже два трупа, как в хорошем детективе, а дело ничуть не прояснилось, скорее наоборот. И тут даже не клубок вопросов, который можно как-то распутать, а отдельные оборванные нитки, такие короткие, что ни за одну не ухватиться.

Итак, по порядку. Раду уволили, издательство сгорело, его хозяин погиб, Раду убили. Есть ли связь между этими событиями? Должна быть, учили Наташу все прочитанные детективы и умная подруга Любочка.

Вариант первый. Рада подожгла подвал и убила своего бывшего начальника из мести. Вот и милиция предполагает сведение счетов. Но этого не может быть, потому что не может никогда. Отметается.

Вариант второй. И Раду, и этого Гнома убили за что-то общее, связанное с работой. Вполне вероятно. Только как узнать, за что именно? Никто не станет рассказывать о делах издательства ни портнихе с улицы, ни парикмахеру Наташе. Тупик.

Вариант третий. Рада знала, кто поджег «Подвал», и за это ее убили. Не очень правдоподобно, поскольку к моменту пожара она уже там не работала. И все равно выяснить это невозможно.

А тут еще эта Третья стража, не пришей кобыле хвост. Что-то слишком часто она попадается на пути. Мальчик, которого спасла Лена, теперь вот пожар в «Подвале». Что там было написано — «Приговор исполнен»? Но смерть Рады обставлена как несчастный случай, без всяких зловещих надписей, и никакой Третьей стражей там и не пахнет.

Может, поджог издательства и убийство Рады вообще не связаны между собой, ведь преступники всегда действуют по одинаковой схеме. Потому их и «выдает почерк», об этом Наташа читала много раз. Хотя она знает, что нельзя верить тому, что пишут в книгах, нужно опираться только на свой опыт и здравый смысл. Но ни опыту, ни здравому смыслу Наташи Градовой не приходилось сталкиваться с убийствами и поджогами.

Возможно, Леночкин парень что-то знает. Он же говорил, что ему якобы не нравилось то, чем занимаются Стражники. Ну да, поджоги, убийства — чему тут нравиться? Но вытянуть из него ничего не возможно — он, видите ли, давал клятву. А убеждать сумасшедших Наташа не умеет. Если вообще те Стражники, о которых он рассказывает, существуют в природе и имеют отношение к Раде и «Подвалу».

Бульвар неожиданно уперся в строительный забор — что-то там не то рыли, не то ремонтировали. И разумеется, забор был украшен готическими буквами, прославлявшими Третью стражу. Просто эпидемия на наш город!

Наташа вспомнила, что много лет назад, еще до ее рождения, такую же эпидемию породил фильм «Фантомас». Вернее, сама-то она помнить этого не могла, но читала рассказ в книжке Драгунского про Дениску. Там мальчишки оставляли суеверным бабушкам записки от имени Фантомаса («Береги свою плиту! Ща подзарвется!») и считали, что это очень весело. А у Градовых на эту тему была собственная история. Сережина старшая сестра однажды, возвращаясь из школы, увидела на подъезде объявление о том, что в доме отключают горячую воду. Умненькая второклассница достала из пенала малиновым карандаш и подписала внизу: «Фантомас». Соседи долго гадали, чье это художество, но Анечка Градова призналась только через много лет, когда заканчивала школу с золотой медалью. Никто, кроме брата Сережки, ей тогда не поверил.

Может, Третья стража — это такое же невинное детское развлечение? И никакие пожары и смерти тут ни при чем?

Наташа повернула направо, чтобы обойти стройку, и мысли ее тоже приняли другое направление. Когда все стены и заборы размалеваны «Третьей стражей», то неудивительно, что она мерещится на каждом шагу — вспомнить хотя бы ее «вампиров». Надпись в подвале — если она была, а не почудилась кому-то с похмелья или с перепугу — неизвестные преступники могли изобразить для пущего эффекта, чтобы нагнать страху. А пожар, скорее всего, вообще не имеет отношения к Радиной смерти. Говорили же тетки из подвала, что этот их Гном напакостил куче людей. Кто-то из них за какую-то пакость отомстил.

Но почему Радины дети не пытаются выяснить, что случилось с их матерью? Они-то знают, что она не могла упасть пьяная с моста. Впрочем, они уже сами объяснили почему. Маму не вернешь, а с ментами связываться — себе дороже выйдет. Вообще, стоит полезть не в свое дело — выходит себе дороже. Раньше Наташе тоже не пришло бы в голову бегать по подвалам и приставать с вопросами к чужим людям. А она бегает и пристает, и переживает из-за этого. Почему?

Во-первых, из-за Рады. Они никогда особенно не дружили, но Рада была таким добрым и безобидным человеком, что убить ее — непростительное злодейство, и оно не должно остаться безнаказанным.

Во-вторых, ей до сих пор не давало покоя дело о двойниках, героями которого стали подруга Любочка и ее собственный муж Сергей. Наташа не любила привлекать к себе внимание, но чужая слава вызывала у нее уколы зависти. Особенно когда получается, что твой муж герой, а ты так, сочувствующая, хотя всю жизнь было наоборот: она командовала, она принимала решения, и если требовался подвиг, то именно Наташа бросалась на амбразуру.

Сергей всегда восхищался ее мужеством и хладнокровием в экстремальных ситуациях. Например, когда во время поездки в Крым у них украли все деньги и звонить родителям было бессмысленно — почтовые переводы шли неделями. Они остались без гроша в чужом городе с двумя мальчишками. Наташа тогда развесила по набережной и окрестным санаториям объявления о том, что московский парикмахер высшей категории предлагает стрижку и укладку по умеренным ценам. И возилась с этими стрижками и укладками в их душном «курятнике» с утра до вечера, пока муж и дети загорали и купались на пляже. Родители тогда даже не узнали, что их ограбили на отдыхе.

Теперь Наташина гордость была задета. Конечно, расследовать убийство Рады она взялась не из гордости. Но она уже представляла себе, как утром войдет в «Золотую шпильку» и небрежно скажет: «Девочки, я раскрыла преступление!»

Вот только голова никак не хочет работать и что-то раскрывать.

Она не стала заранее звонить по телефону Радиным детям. Что-то ей подсказывало, что они еще дома. Действительно, дверь снова открыл Витя, воин доблестной израильской армии. На этот раз на нем были оранжевая футболка, не очень уместные при холодной погоде цветастые шорты и высокие ботинки с развязанными шнурками. Его кудрявая голова была так всклокочена, что Наташа даже усомнилась: неужели в Израиле солдаты могут ходить с такой гривой? Да и защитить страну от врага этот растяпа вряд ли сумеет. Она решительно поздоровалась, шагнула вперед — и он покорно посторонился, пропустив ее в квартиру.

Они сидели на кухне, за тем самым столом, где Наташа несколько дней назад собиралась пить чай с Радой и лакомиться ее пирогами. Теперь на клетчатой клеенке стояло блюдо с фисташками, которые меланхолически грыз младший Черняховский, Роман, очень похожий на брата, но поменьше ростом, поуже в плечах и аккуратно постриженный. Из всех детей в светлокожую Раду пошла только Юля, оба юноши были черные, кудрявые, смуглые, с пухлыми, по-детски приоткрытыми губами.

Радин портрет стоял, прислоненный к окну, а рядом горела огромная свеча в узком стеклянном стакане. Пламя шевелилось уже почти на самом дне стакана. Фотография была любительской: молодая Рада в длинной юбке и косынке щурилась от солнца на фоне морской глади и какого-то невзрачного куста. Мальчик Рома, заметив Наташин взгляд, пояснил, что море, разумеется, Мертвое, а куст — это тот самый легендарный анчар, который на самом деле не так уж ядовит, как считают в России благодаря пушкинскому стихотворению. Во всяком случае, рядом с ним никто замертво не падает.

Роман был единственным, кто как-то проявил дружелюбие по отношению к незваной гостье. Витя и Юля вели себя более чем сдержанно, и Наташа поторопилась перейти к делу.

С неудовольствием поглядывая на неряшливую кучку скорлупок перед Ромой и засыпанный ореховой шелухой стол, она изложила все, что узнала — начиная со Дня Искупления и кончая пожаром в издательстве. Рассказ получился коротким и неубедительным, и дети Рады отреагировали на него без энтузиазма.

— Мама хранила Йом-Кипур? — непонятно спросил Виктор у сестры.

Та пожала плечами.

В кухне стояло неловкое молчание. Наконец его нарушила Юля, видимо решив, что инициативы ни от кого не дождешься:

— Простите, Наталья…?

«Перестроевна», — хотела пошутить Наташа, потому что именно так звали ее собственные дети, издеваясь над их с Сергеем самоопределением — дети перестройки. Парикмахеры до пенсии обходятся без отчества, поэтому Юлин вопрос показался ей неуместным. Впрочем, для этой беременной девочки она действительно взрослая тетя, подруга матери.

— Андреевна, — сказала она с запинкой. — Но лучше просто Наташа.

— Наталья Андреевна, — отчетливо произнесла Юля, обозначая дистанцию, — мы вам очень благодарны за то, что вы нам рассказали о… об обстоятельствах смерти нашей мамы. Но, честно говоря, я не знаю, для чего нам это. Какая-то дикая, ужасная история. Что мы должны с ней делать?

— Как что? — удивилась Наташа. — Вашу маму убили, это совершено ясно. Надо найти тех, кто это сделал.

— И найти, как я понимаю, должны мы? Вы это имеете в виду?

Наташа кивнула. Спохватившись, она хотела добавить, что обязательно поможет, они сделают это вместе, просто одна она не справится, нужны еще чьи-то мозги и взгляд со стороны… Но Юля не дала ей раскрыть рот:

— Мы не можем этим заниматься. Это бессмысленно. Предположим, маму убили. Кто будет искать убийцу? Милиция? Еще не хватало, зачем им вешать на себя лишнее дело, когда и без того все ясно — несчастный случай. Значит, мы, ее дети, должны взять это на себя. Но у нас нет денег на частных детективов.

— Не надо частных детективов, — растерянно возразила Наташа, — какие-то вещи можно выяснить самим…

— Ну, и кто их будет выяснять? — вскинулась Юля. — Мальчишки? Они через пять дней уедут. Витя служит, Рома учится, их отпустили только на похороны. Или я? — она широко развела руками, демонстрируя свой живот.

— Но… — начала было Наташа.

— И даже если мы найдем этого убийцу — что мы с ним сделаем? Линчуем? Или сдадим в милицию, которая в гробу это все видала? Зачем?

— Чтобы зло было наказано! — выпалила Наташа.

— А, око за око и зуб за зуб! Но ведь мама от этого не оживет. А мы потеряем время, силы, здоровье, возможно, будем рисковать своей жизнью. Жизнью моего будущего ребенка, наконец. Если преступник узнает, что его ищут, он ведь и нас сможет убить. Ромка, перестань щелкать, надоел!

Юля замолчала, сердито сверкая глазами. Ее братья сидели, уткнувшись глазами в стол, и ждали, когда неприятный разговор кончится и можно будет грызть фисташки, а потом уехать к жаркому солнцу из этой холодной опасной страны, которая так и не стала им родной.

— В Израиле, — сказал Роман, быстро проглотив последний орешек, — я бы сразу обратился в полицию. Здесь надо давать большие взятки. У нас нет денег. Юля не может — она ждет ребенка. А мы скоро уедем.

Вроде как перевел речь сестры на язык умственно отсталых.

Виктор размазывал по столу кучки скорлупок.

— Ваша мама поступила бы по-другому, — тихо произнесла Наташа.

— Да! — подтвердила Юля. — Мама всегда поступала по-другому. От этого были все ее беды. И… наши тоже.

Она дернула плечом, словно отгоняя какие-то непрошеные воспоминания, и отвернулась.

Наташа пробормотала извинения и встала. Больше ей здесь делать было нечего.

— А вы не боитесь, что человек, который убил вашу маму, захочет убить и вас? Вернее, вашу сестру — она ведь остается в Москве? — спросила Наташа напоследок у Виктора, который пошел провожать ее в прихожую.

Это был последний довод, но он попал мимо цели.

— Нет шанса, — совершенно серьезно ответил бравый солдат. — Мама и Юля жили разной жизнью. Не виделись много. Знакомые были разные. То, что связано с мамой, Юли не касается.

«И что я на них злюсь, — думала Наташа, медленно спускаясь по лестнице. — Этот парень возвращается на войну, его каждый день могут взорвать, застрелить, а я ему — не боитесь, что вас убьют? Второй еще мальчишка, чуть постарше моего Юрки. Девочка беременна, ей надо о ляльке думать, а не преступников ловить. Все правильно».

Ей было до слез жалко Раду. И не только потому, что ее убили.

Всю дорогу на работу Наташа пребывала в полной растерянности. Она не ожидала услышать от Радиных детей такой категорический отказ, сродни просьбе не вмешиваться в их дела. Ни благодарности, ни восхищения тем, какую работу она проделала. Получается, что ее расследование никому не нужно? И она занимается им для собственного удовольствия?

Какое уж тут удовольствие, если все тебя деликатно посылают подальше! А главное, она не знает, что теперь делать, каков должен быть следующий шаг.

Да и само следствие уже не казалось Наташе таким увлекательным процессом, как было в деле двойников, когда они играли в детективов всей парикмахерской. Тогда, несмотря на определенный риск, это было весело, а сейчас — сплошное мучение.

Есть только одно место, где могут оценить ее усилия и помочь довести дело до конца. Похоже, придется оставить честолюбивые мечты и привлечь к следствию весь дружный коллектив «Золотой шпильки». Сыщика-одиночки из нее не вышло. Но все равно это будет ее дело, потому что добрую половину оперативной работы она уже выполнила. Факты есть, улики собраны, пусть Любочка теперь поломает голову.

Наташа решила не откладывать дела в долгий ящик и сразу поговорить с девочками, если все будут в сборе. Но когда она пришла на работу, в «Шпильке» творилось такое, что было не до разговоров.

Еще издали Наташа заметила прямо на тротуаре возле салона милицейскую машину с крутящейся мигалкой.

«Задавили кого-то», — сокрушенно подумала она. Но не увидела ни «скорой», ни обычной в таких случаях толпы, ни других машин.

Зато дверь в парикмахерскую была настежь распахнута. Марина Станиславовна без пальто, в легкой кофточке, стояла на ветру и взволнованно махала руками, объясняя что-то двум милиционерам — их участковому Барабасу и еще одному, молодому и незнакомому. За их спинами неровной дырой зияла разбитая витрина.

Вот оно что! Кто-то залез в «Золотую шпильку»!

Из-за двери Наташе махали Любочка и Вика.

— Что случилось? — спросила она, входя в предбанник и вынимая сигарету. Раз такие дела, раздеться можно и потом.

— Тайны мадридского двора, — сказала Любочка. Она не выглядела огорченной, напротив — глаза ее блестели, и было видно, что она очень довольна: наконец «что-то случилось»! — Никто ничего не знает, кроме Лены и Каринки. А эти партизанки молчат. Марина их загрызть готова. Это как-то связано с Ленкиным мальчиком, который здесь сторожил.

Когда Наташа вошла в зал, Карина все еще обзванивала записавшихся на сегодня клиентов, терпеливо объясняя, что в салоне произошла авария. Лена сидела напротив нее, съежившись, словно от холода, с несчастным и потерянным лицом. В салоне и правда было прохладно — из разбитой витрины дуло.

— Лен, — начала Любочка, подходя к Лене сзади и обнимая ее за плечи.

Но продолжить ей не дали.

— Ну-ка идем ко мне, красавица, — скомандовала Марина Станиславовна, появляясь в салоне в сопровождении двух милиционеров. Она была сердита не на шутку. Лена покорно встала и прошла вслед за заведующей в ее кабинет. Стражи порядка тоже прошествовали туда, и дверь закрылась.

— Съедят девку, — сочувственно заметила Вика.

— Не съедят, — ответила Любочка. — Марина хоть и злится, но своих в обиду не даст. Вот увидите.

Карина закончила со звонками и сделала попытку проникнуть в кабинет, предложив чаю. Ее попросили закрыть дверь.

Спасаясь от сквозняка, девочки уселись в косметическом у Лены и взялись за Карину. Но она знала не больше других. Якобы Ленин приятель был в какой-то странной компании, потом ушел от них, и теперь они его преследуют. Вот и до «Шпильки» добрались — наверное, не знают, что он уже здесь не работает. Она, Карина, считает, что Лене надо подальше держаться от таких знакомых, но эта дурочка уперлась и носится со своим цыпленком. А еще с ним носится Саша-механик, который почему-то считает, что парня действительно могут убить, и взял его под свою защиту. Карине ничего не остается, как помогать этим чокнутым по мере возможности, хотя ей, как вы понимаете, сто лет не нужны уголовные истории и сказки про Третью стражу…

— Вот насчет Третьей стражи, — сказала Наташа. — Я хочу вам кое-что рассказать…

Но рассказать она не успела. В кабинете заведующей открылась дверь, и они разом вскочили, навострив уши.

— Так что, Марина Станиславовна, если ваш бывший охранник вдруг объявится, немедленно дайте мне знать, — важно говорил молодой милиционер. — И вы, Елена Викторовна, тоже. В противном случае нам будет очень трудно найти злоумышленников. Думаю, что больше таких попыток не будет; преступники убедились, что салон на сигнализации. Желаю успеха.

Он помолчал, как будто оценивая свои слова, удовлетворенно кивнул сам себе и четким шагом направился к выходу. Барабас последовал за ним, но на пороге обернулся и погрозил пальцем — но не Лене и не Марине Станиславовне, а Любочке, которая наблюдала всю сцену из косметического кабинета. Та ответила невинной гримаской: а я тут при чем?

— В несознанку играешь? — набросилась заведующая на Лену, едва колокольчик на двери возвестил об уходе гостей. — Давай-давай! Я тебя зря пытать не буду, а говорю сразу — еще один фокус…

— Марина Станиславовна, не дергайте Лену! — воскликнула Любочка. — Она ни в чем не виновата. Вы что, не видите, что творится? Нам объявили войну. Надо действовать.

— Начинается, — мрачно отозвалась Марина Станиславовна, как будто сбылись ее худшие опасения. — Давно у нас войны не было. А вы и рады.

— Да ладно, ничего особенного не начинается, — миролюбиво заметила Вика. — Мент же сказал, что они к нам уже не полезут. А если этот парень больше здесь не появится со своей идиотской стражей, тогда вообще, можно считать, все уже кончилось.

Наташа поняла, что пришло ее время.

— Девочки, — сказала она. — С этой Третьей стражей все не так просто. Или я чего не понимаю. Вот послушайте…

Третья стража рулит

Иногда все происходило быстро и изящно, как в рекламе дезодоранта.

Юноша бледный со взором горящим, дежурный видеопроката, подняв растрепанную голову от драгоценного томика «Третьей стражи», вдруг обнаруживал за стойкой нечто черное, дымчатое, скрывающее лицо под густым покрывалом. Сквозь полупрозрачную черноту холодным огнем сверкали неестественно огромные глаза и светилось полумесяцем круглое обнаженное плечо. Запах серы и чего-то волнующе сладкого тянулся от существа, забивая ноздри и мозги.

— А? — только и мог выговорить отрок, шмыгая носом.

— Третья стража, — произносило существо свистящим шепотом, — Черная ведьма. С кем имею честь?

— И-иван.

— Иван, ты видишь меня, значит, в тебе есть Сила. Ты можешь быть избран. Готов ли ты безоговорочно выполнять приказы Главного Стражника, Рыцаря Ночи?

— Я? Д-да… Г-готов…

— Третьей страже нужны деньги, которые находятся у тебя в столе. Ты слышишь меня, Иван?

— Д-да… — покорно отвечал Иван, стуча зубами и затравленно озираясь. Дело в том, что в комнатушке, где помещалась видеотека, находилась еще пара посетителей — плотный, добродушный на вид мужчина в дорогом плаще и паренек с плеером. Оба они увлеченно изучали стеллажи с кассетами и вели себя так, как будто, кроме них и сотрудника проката, здесь никого не было. То есть они не видели ведьму!

Черная гостья нетерпеливо поскребла по стойке скрытыми под покрывалом ногтями. Запах серы усилился.

— Иван!

— Да… сейчас…

Трясущимися руками он начал вытаскивать полные пригоршни денег и выкладывать их на стойку. Бумажные горки рассыпались, купюры падали на пол. В основном мелочь — десятки, полтинники. Только бы Стражники не разгневались, что слишком мало. Он ведь не виноват, сегодня еще удачный день, в видеопрокате больше не бывает… Ведьма молча сбрасывала деньги в черный мешок.

— Все, — испуганно сказал прокатчик. — Больше нет.

Черная ведьма перегнулась через стойку и протянула к нему узкую руку, от которой исходило слабое свечение. Иван отшатнулся.

— Молодец, мальчик, — прошелестела она. — Ты будешь избран. Не забывай Третью стражу. Мы еще встретимся.

Светящаяся, пахнущая чем-то едким ладонь метнулась к его лицу. Иван зажмурился и втянул голову в плечи. Сердце задергалось, как бабочка в кулаке. Но ничего не случилось, только по ногам потянуло могильным холодом. Когда он решился открыть глаза, ведьмы не было и в помине. Напротив стоял мужчина в плаще и протягивал кассету с малоизвестным американским фильмом «Москва на Гудзоне».

— Об этой ленте недавно говорили в передаче про Савелия Крамарова, — доверительно сообщил он Ивану. — Хочу посмотреть. А что это у вас деньги на полу разбросаны, молодой человек?..

Марина Станиславовна в знак протеста ушла в свой кабинет, но потом вернулась и с независимым видом встала в дверях. Ей тоже было интересно.

Все остальные, радостно переглядываясь, набросились на изложенные Наташей факты, как голодные на хлеб. «Подсели мы на эти убийства», — прокомментировала простодушная Вика, и девочки охотно с ней согласились.

Как удачно, что из-за разбитого окна у них целый день не будет клиентов! Карина принесла чай, и они пили его на коленках, потому что камень неизвестных злодеев попал в журнальный столик и расколол стеклянную столешницу. Одно это наглое посягательство на их ритуальные чаепития означало, что «Золотая шпилька» просто обязана принять вызов.

Даже Лена оживилась и довольно подробно рассказала все, что слышала от Алеши про загадочных Стражников. А Наташа так просто чувствовала себя именинницей. Ведь это она подарила подругам такой праздник жизни и дала возможность возродиться из пепла детективному агентству «Золотая шпилька». Теперь она может позволить себе гордо помолчать, сидя в углу, и дать Любочке проявить свои несравненные дедуктивные способности.

— Оставим пока бедную Раду и «Подвал» — Наташа выяснила все, что можно было. Сосредоточимся на Третьей страже. Существует их логово, правильно? Мальчик об этом говорил. Значит, в первую очередь надо туда проникнуть, — торжественно заявила Любочка, поднимая нос по ветру, как охотничья собака.

Тут все посмотрели на Лену. В том, чтобы куда-то «проникнуть», ей не было равных. Уверенность в этом она прочитала в глазах подруг, но сама вовсе ее не разделяла. До сих пор ей удалось всего лишь завести поверхностное знакомство с одной из участниц дела двойников. Но это было совсем не трудно. А сейчас ей хотят отвести куда более серьезную роль: Баба Яга в тылу врага. И как же, по их мнению, она это сделает?

Но коллективная мысль работала бесперебойно.

— Алексей рассказывал Саше, что в этой квартире все время болтался какой-то народ и никого не спрашивали, кто ты, зачем и откуда, — сообщила Карина. — То есть попасть туда очень просто.

— А где это находится, он не говорил? — уточнила Любочка. — И не скажет. Ладно. Но, должно быть, где-то рядом. Лена же вытащила его из-под машины недалеко от салона. Можно побродить вечером по окрестным улицам, посмотреть, куда подтягивается молодежь оторванного вида.

«Сейчас скажут: ты все равно гуляешь с собакой», — обреченно подумала Лена.

— Лидия Ивановна! — воскликнула Наташа. И в ответ на вопросительные взгляды пояснила: — Моя клиентка. Не надо нигде бродить. У Карины должен быть записан ее телефон, она стриглась на прошлой неделе. Я попрошу Юрку — у него есть диск «Вся Москва», — и он по телефону найдет адрес.

— А при чем тут твоя Лидия Ивановна? — удивилась Вика.

— Она мне жаловалась, что у ее соседки, молодой девчонки, собираются фанаты Третьей стражи. Стены исписаны и все такое. А она тоже в этом районе живет.

— Совпадение? — усомнилась Любочка. — Вряд ли.

Карина уже листала свою тетрадку.

— Обожаю офицерских жен, — сказала она. — Пиши. Кто-нибудь пишет? Корюшкина Лидия Ивановна, номер…

— А с чего ты взяла, что она офицерская жена? Даже я этого не знаю, — заметила Наташа.

— Или бывший партработник. Кто еще тебе будет в парикмахерской называть фамилию-имя-отчество? — возразила Карина. — Смотри, как у меня все записаны: Катя, Маша, Ксюша, ну, в крайнем случае, Валерия Анатольевна. А фамилий раз-два и обчелся. Как ты адрес без фамилии найдешь?

— Супер, — сказала Вика. — Мы Ленку загримируем под фанатеющую школьницу. Никто не расколет. Слышишь, Лен? Начешем тебе ирокез, морду сама наварзюкаешь…

— Боюсь, ирокез не из той оперы, — покачала головой Любочка. — Наталь, заодно посмотрите со своим малым в Интернете — может, там какие-то фотки есть этих фанатов. Как они выглядят, в каком стиле… — Она повернулась к Лене. — А ты ничего не должна делать. Только смотри, слушай, запоминай. Ты же умница, сама сообразишь. Помнишь, как ты познакомилась с женой Колосова и сразу такое узнала, что все дело перевернулось?

— Ты в школьном кавээне не играла? — спросила Карина. — Ну ничего, справишься.

Лене было совсем не так весело. Но деваться некуда, она же сама, можно считать, заварила эту кашу. Рыцарь Луны, где ты?..

Ирокез не ирокез, но растрепанная метелка, которую Наташа соорудила у Лены на голове, подглядывая в компьютерную распечатку, делала ее вполне убедительной ведьмой. Потом Лена удалилась к себе «варзюкать морду», как выражалась Вика. Густо обвела глаза мрачными фиолетовыми тенями, наложила светлый, даже сероватый тональный крем, губы накрасила темно-коричневой, почти черной помадой.

— Убоище, — поглядев на нее, удовлетворенно сказала Вика.

— А не слишком ли? — заметила Марина Станиславовна. — Тебе ж не в кино сниматься. Еще милиция привяжется.

— Да ну, Марина Станиславовна, по сравнению с тем, что можно увидеть на улице, наша ведьмочка — просто Аленький цветочек, — заступилась Наташа за их совместное произведение.

— Ну, как знаете. Фу, смотреть на тебя страшно!..

Лене и самой было неприятно видеть в зеркале нелепо раскрашенную физиономию с безумным веником на голове. На ком-то другом такое безобразие еще, может, смотрелось бы стильно, но Лене с ее мелкими чертами лица и светлой кожей весь этот «вамп» не шел категорически, мало того — делал ее еще моложе. Впрочем, так она и должна выглядеть: глупая девчонка, уродующая себя ради непонятной моды.

Лена перечитала «Третью стражу», выучила имена героев и коронные цитаты. Придумала себе имя — Летучая Мышь. Вывернула наизнанку папин старый черный свитер. Джинсы сойдут и так. Завернулась в Любочкину черную шаль с бахромой. Получился этакий демонический тинейджер — то, что надо.

Последний штрих — черный с серебром лак, которым Вика от души разукрасила ей ногти.

— Ну, с богом, — сказала Марина Станиславовна. — Не забудь завтра на работу прийти, колдунья. Хоть на помеле, но чтоб прилетела вовремя.

В нехорошую квартиру Лена отправилась в сумерки, потому что совсем уже ночью идти было страшно. Впрочем, ничего неожиданного с ней не должно было произойти — она шла только на разведку. Представиться новой ведьмой, пообщаться, разглядеть присутствующих, оценить обстановку. «А дальше видно будет», — туманно проинструктировала ее Любочка. На всякий случай Карина с Сашей в салоне ждали ее звонка, чтобы рвануть на помощь, если что-то пойдет не так.

Лена шла по улице, с головой завернувшись в шаль — холодно, да и знакомые могут увидеть, все-таки свой район. Про себя повторяла легенду — о квартире узнала от подружки, которая была тут месяц назад. Вряд ли спросят, но на всякий случай. Понятно, что гостей месячной давности в такой безумной тусовке никто не вспомнит.

Всю дорогу она подкашливала, чтобы голос обрел романтическую хрипотцу. Зайдя в подъезд, расправила шаль на плечах, как крылья летучей мыши, взъерошила и без того лохматую прическу. А ведь замок с кодом выбит из дверей не случайно, подумала она, наверняка Стражники постарались, чтоб не тратить время на нажимание кнопочек. Зато Лене не пришлось изучать стенку в поисках кода, который обычно забывчивые жильцы или их знакомые записывают прямо на подъезде.

Придется идти пешком, ведь номера квартиры она не знает — справочник «Вся Москва» выдал лишь точный адрес Лидии Ивановны Корюшкиной, но не притона у нее по соседству. Значит, есть еще минут пять, чтобы собраться с духом, пока она будет подниматься. А вдруг девочки ошиблись в своей версии и никакой нехорошей квартиры здесь нет?

Но увы — девочки не ошиблись. Надписи и рисунки на тему Третьей стражи, демонов, вампиров и прочей нечисти появились за два этажа до нужной площадки. По углам стояли старые консервные банки, выполняющие роль пепельниц, но их уже сто лет никто не вытряхивал и окурки валялись под ногами. Лена от души пожалела соседей этого безобразия, а заодно и себя — за вечер, который придется провести в смрадном дыму.

Сейчас на лестнице никого не было — наверное, она все-таки рано пришла. Но, судя по Алешиным рассказам, кто-то живет здесь постоянно.

Чем дальше, тем страшнее ей становилось. Лена медленно перешагивала со ступеньки на ступеньку, оттягивая явление Летучей Мыши пред очи Третьей стражи. Вот и обшарпанная деревянная дверь, вырезанный ножом рыцарский шлем с черными перьями. Ее зубы незаметно, но противно стучали, побелевшие пальцы крепко, до боли сжимали края шали. Ой, мамочки, куда же ее занесло! Тут ведь обитают не просто мальчики и девочки, невинно играющие в волшебников. Они способны на убийство, и еще мало ли на что. И почему она вдруг решила, что сможет обмануть их своим вызывающим маскарадом? А девчонки, как они могли, такие взрослые и умные, послать ее на верную опасность?..

Она сглотнула и прислушалась. За хлипкой дверью было тихо, и это напугало Лену еще больше. Если б здесь шла вечеринка в разгаре и стоял дым коромыслом, она бы затесалась в толпу незамеченной. Вот дура, надо было приходить попозже. Побоялась идти по темным улицам! А бояться-то следовало совсем другого…

Но не стоять же на лестнице. Если Стражники придут и обнаружат ее здесь, будет еще хуже — как будто она подслушивает под дверью. Словно в ответ на Ленины мысли на верхнем этаже что-то завозилось и заскрипело. Не хватало еще, чтобы спустился кто-то из соседей и высказал в ее адрес все, что думает о паразитах, загадивших подъезд.

Лена поискала звонок, но его не было — из стены торчал пучок оборванных проводов. Ну да, зачем Стражникам звонки, они же проходят сквозь стены… Лена толкнула дверь, и она поддалась.

Прихожей в квартире не было — Лена сразу попала в большую комнату, которая сперва показалась ей абсолютно пустой. В ней не было не то что людей, а даже мебели. Где же Стражники и ведьмы?

Большое окно без штор еще пропускало немного света с улицы, и в сизых сумерках Лена разглядела кое-какие предметы, которые с первого взгляда не заметила. Старомодная трехногая подставка под телевизор, шкаф с полуоткрытыми дверцами, матрас, постеленный прямо на полу под окном. На матрасе темнела какая-то куча, похожая на спящего человека. Закусив губу, чтобы не закричать, Лена на цыпочках сделала несколько шагов к окну.

Спящий был мужчиной, молодым и довольно крупным (или так казалось, потому что он занимал весь матрас и ноги в грязных белых носках упирались пятками в пол). Он лежал, неестественно запрокинув голову и раскрыв рот, но не храпел. Он даже не дышал, с ужасом поняла Лена, подходя вплотную к матрасу. Но она не могла сказать этого с уверенностью, потому что почти ничего не слышала от стука собственного сердца. Наклониться к человеку, который может оказаться трупом, Лена не могла себя заставить.

У нее под ногами звякнула пустая пивная бутылка, и Лена вздрогнула, как от удара грома. Она зачарованно следила за бутылкой, пока та вяло каталась туда-сюда и наконец замерла.

И тут у нее мелькнула спасительная мысль: если явочная квартира пуста, то она может уходить. Лена повернулась к двери. И увидела, как та медленно открывается, как в проеме, почти невидимая в сгустившейся тьме, вырастает чья-то тень…

— А-ах, — всхлипнула Лена. Это жалобный стон вырвался из ее горла вместо отчаянного крика. Пальцы разжались, и черная шаль упала на пол с шорохом, от которого ведьма по имени Летучая Мышь окончательно потеряла голову, бросившись в дальний угол комнаты, где можно было разве что забиться за шкаф. Тень метнулась наперерез. Нет, только не это! За шкафом, к счастью, оказалась еще одна дверь, и Лена с размаху толкнула ее раскрытой ладонью, не чувствуя боли, потом дернула к себе… Заперто!

Тень налетела сзади, схватила ее за плечи, знакомым движением прижалась к волосам.

— Тише, тише! — прошептал Рыцарь Луны ей в ухо. — Это я, ты что, не видишь? Ну, успокойся.

Лена повернулась, недоверчиво всмотрелась в Алешино серьезное лицо и заплакала.

— Давай пойдем, — сказал он, поглаживая ее по спине и оглядываясь. — Не надо здесь оставаться. Зачем тебя вообще сюда понесло?

— А откуда ты?.. Как ты меня?.. — шмыгнула носом Лена.

— Потом, потом. Пойдем.

— А… это? — Лена кивнула в сторону окна. Уже совсем стемнело, и фигуры на матрасе не было видно, как и самого матраса. Алеша, по-видимому, вообще не успел его разглядеть в погоне за Летучей Мышью.

— Что — это? — спросил он.

— Там, — прошептала Лена. — Сам посмотри. Я не могу. Нет! Не отходи от меня!

Прячась за Алешиной спиной и вцепившись в его руку, она снова приблизилась к окну. Рыцарь Луны присел у матраса и потрогал лицо спящего. Впрочем, было уже ясно, что он не спит.

— Он умер? — прошептала Лена.

— Да. Идем отсюда. Забери, — он поднял с пола шаль.

— Нет. Я теперь ее в руки не возьму. И Любочка тоже.

— Какая Любочка? Забирай, нельзя оставлять улики.

О, господи, улики. Убийство. Во что она ввязалась… Надо же вызвать милицию!

— В милицию позвоним по дороге, из автомата, — ответил на ее мысли Рыцарь Луны. Он выпрямился и, прежде чем шагнуть к двери, бросил задумчивый взгляд на распростертое тело.

— Ты его знаешь? — спросила Лена.

— Да. Это Марат.

— А как его?.. Крови вроде нет.

— Наверное, ядом. Все, молчи.

Они выскользнули на лестничную площадку, которая показалась такой мирной и безопасной со своими размалеванными стенами и тусклым светом запыленной лампочки. Лена перевела дух и натянуто улыбнулась Алеше. Но он не ответил на ее улыбку, напряженно вслушиваясь.

И тут Лена услышала тоже. Мягкие упругие шаги приближались к ним сверху. Шаги профессионала, который привык подстерегать в засаде и красться по следу. Простые люди совсем не так ходят по лестнице.

— Бежим! — выдохнул Алеша.

Они взялись за руки и рванули вниз по ступенькам.

Как неслись потом по улице, не чувствуя ни дождя, ни ветра (Лена так и сжимала смятую шаль в руках, забыв или брезгуя накинуть ее на плечи) — смешно вспоминать. Как влетели в салон, переполошив Сашу с Кариной, которые, на ходу сообразила Лена, их совсем не ждали. Как пили обжигающий чай, и Лена все не могла избавиться от озноба, а Саша предлагал съездить за коньяком. О звонке в милицию никто и не вспомнил.

Придя в себя после двух стаканов чая, Лена смыла грим, кое-как расчесала спутанную гриву Летучей Мыши. Слава богу, маскарад не пригодился. Зато и ответов на вопросы, которых с нетерпением ожидали девочки, она не получила. Логово Стражников пусто, и куда они делись, неизвестно. Как неизвестно и то, кто гнался за ними по лестнице и кто убил Марата. Алеша тоже не знает этого. Или делает вид, что не знает.

За чаем он все-таки раскололся и кое-что сообщил. Например, что собирался сам наведаться в нехорошую квартиру. Потому что окончательно понял: или он их, или они его. И уже почувствовал в себе достаточно Силы, чтобы выйти на бой с открытым забралом… Короче, не хотите слушать — не надо, а вздыхать и переглядываться за моей спиной нечего.

Тут как раз и случай подвернулся. Саша, который следил за ним в четыре глаза и не давал шагу ступить, куда-то отлучился, сказав, что вернется поздно. Рыцарь Луны тут же этим воспользовался и отправился по своим рыцарским делам. Но по дороге решил заглянуть в парикмахерскую и навестить Прекрасную Даму из косметического кабинета.

Вот тут его ждал сюрприз. Когда он подходил к «Шпильке», оттуда вышла Лена в безумном прикиде Летучей Мыши. Алеша чуть не превратился в соляной столп. И после этого ему ничего не оставалось, как идти за ней следом. Тем более что она сама привела его на явочную квартиру Вольдаса.

Вольдас — это имя Рыцаря Ночи, он уже Лене рассказывал. Все, кто болтается вокруг — жалкие шестерки и ничего сами не умеют, но Вольдас — настоящий колдун. Рыцарь Луны имел возможность в этом убедиться. Вольдас обычно не показывает, на что он способен, говорит, что Сила Ночи — не для фокусов. Но когда он берет тебя за руку, просто ток по телу пробегает.

У Вольдаса имелось еще какое-то пристанище, о котором никто не знал, где оно. Но со Стражниками он всегда общался в берлоге у Черной ведьмы — так звали хозяйку дома. Вообще-то она Ксюша, а среди Стражников — Черная ведьма.

Что-то случилось, иначе бы они не покинули насиженное место. И Марат погиб. Наверное, они схлестнулись с другой стражей, например Первой. Ладно, ладно, не буду.

Но вы расскажите самое главное: зачем Елена Прекрасная ломанулась в штаб-квартиру Стражников? Да еще в маскарадном костюме? Что она там забыла?

Не хочешь, не говори. Хотя с твоей стороны это нечестно. Я тебе рассказываю все, что могу. Почти все.

Лена не заметила вызывающего Алешиного взгляда, заявила, что она смертельно устала и хочет спать, и тут же начала показательно зевать в кулачок. Против того, чтобы расходиться, никто не возражал. Саша загрузил всех в машину и развез по домам. Высаживая Карину, он долго прощался с ней у подъезда, предусмотрительно заперев джип, чтобы Рыцарь Луны опять не сбежал.

— Иди, — сказала наконец Карина.

Она боялась, что кто-то из домашних может увидеть через окно, как она стоит с мужчиной. Но чтобы не обидеть Сашу, она добавила:

— Чует мое сердце, завтра будет тяжелый день.

День действительно выдался тяжелым, но не для Карины, а для Любочки, которая по следам Лениной неудачной вылазки собрала новый военный совет. Он проходил в кабинете Марины Станиславовны под аккомпанемент звона и стука — рабочие вставляли в витрину новое стекло взамен временного пластика.

Три трупа и один сведенный с ума — это был откровенный вызов. Любочка просто бесилась от того, что они никак не могут найти эту загадочную организацию под названием «Третья стража». Если кто-то занимается темными делишками и убивает людей, то не может быть, чтобы об этом совсем никто не знал. Не зря же Стражники оставляют вызывающий автограф на месте преступления.

— Прямо как черная кошка. В фильме про Шарапова, — заметила Вика.

— Но Раду убили без всякой надписи, — возразила Наташа. Она чувствовала себя теперь гораздо уверенней оттого, что девчонки тоже не знают, с какой стороны подобраться к этому ребусу.

— А кроме того, есть просто надписи без убийств, — согласилась Любочка. — Те, что на стенах и заборах. То ли это разные компании, то ли они нарочно стараются всех запутать.

— Не может быть, чтобы на заборах писали, а в газетах нет, — мудро заметила Марина Станиславовна. — Надо, девки, печатную продукцию посмотреть, ту, что поскандальнее. Наверняка найдем какую-нибудь бредятину.

— Да то-то и оно, что бредятину, — вздохнула Любочка. — Где там правду от вымысла отличить? Хотя газеты посмотреть надо. Может, там уже давно про все расписано. Кто возьмется за прессу?

Она оглядела присутствующих. Все старательно отводили глаза.

— Я лучше куда-нибудь в разведку, — жалобно сказала Лена, чувствуя, что отдуваться опять придется ей, как самой младшей.

— Я спать потом не смогу, — капризно произнесла Карина.

— А меня муж из дома выгонит, — добавила Наташа.

— Ладно, — подвела итог Любочка. — Все с вами ясно. Сыщики без страха и упрека. Не надо копаться в газетах, я кое-что придумала.

_____

Но «кое-что» было куда легче придумать, чем сделать.

Сначала она позвонила Василисе Трофимовне, тетке своего мужа, с которой находилась в доверительных отношениях. Именно в ее дворе она когда-то встретила своего клиента Вадима Колосова и узнала — а вернее, решила, что узнала — разгадку тайны двойников. Увы, расследование «Золотой шпильки» не смогло предотвратить ни смерти самого Колосова, ни нелепой гибели его любовницы Тани Важовой, которая по случайному совпадению жила в одном доме с тетей Васей.

На поминках Тани, с которой Любочка так и не успела познакомиться, у нее произошла еще одна интересная встреча. Леонид Матвеевич, связанный с Таней по работе, был журналистом, и не просто журналистом, а, как поняла Любочка, собирателем информации и сплетен. Кому как не ему знать о Третьей страже! И Любочка решила разыскать его. Это оказалось сложнее, чем можно было ожидать.

Василиса Трофимовна с трудом нашла телефон Таниной мамы, но предупредила, что Люба вряд ли по нему дозвонится, потому что Клавдия Важова постоянно живет в деревне, а в квартиру на Серпуховском валу, где все напоминает ей о дочери, наведывается еще реже, чем раньше. Так и вышло — в течение нескольких дней телефон отвечал лишь долгими гудками. Но Любочка решила не отступать. В глубине души она считала, что, если бы тогда, в деле о двойниках, она повела себя более напористо, некоторых смертей можно было бы избежать.

Она предприняла новую атаку на тетю Васю, на этот раз задавшись целью найти деревню, где проживает Важова. Тетка недовольно поинтересовалась, за каким лешим ей это надо. Любочке пришлось наплести, что тот самый Танин приятель, Леонид Матвеевич, с которым они познакомились на поминках, обещал найти педагога по графике для ее дочери. Настя недавно поступила в Университет дизайна, и неизвестно было, как она потянет программу. И вот необходимость в педагоге назрела, а Люба, надо же, «посеяла» телефон Леонида Матвеевича.

— Вот Маша-растеряша, — проворчала Василиса Трофимовна и не очень обнадеживающим тоном велела позвонить попозже.

Но Любочка не зря рассчитывала на стариковскую привычку все записывать. В тот же день в каком-то отрывном календаре доперестроечных времен тетка обнаружила название деревни и адрес, когда-то продиктованный ей Клавдией на всякий случай, мало ли что случится. Телефона в деревне, конечно, не было.

Только ненормальная могла в свой единственный выходной отправиться туда, не знаю куда, искать то, не знаю что. То, что Любочка и была такой ненормальной, она давно про себя знала. Но даже ей ехать в глушь, по незнакомым дорогам, в одиночку было страшновато. Муж Паша мог бы составить ей компанию, но он в это воскресенье, как назло, работал. Любочка про себя прикинула, кого она могла бы «припахать» к этой командировке. У Наташи и Вики дети — отпадает; Марина Станиславовна не по этому делу, она при каждом удобном случае старательно подчеркивает, что ей глубоко безразличны все их расследования, хотя, когда доходит до новостей, ушки у нее всегда на макушке. Лену и так гоняют почем зря при любой надобности. Остается — позвать Карину. Она не откажется, тем более что Люба ей столько раз помогала. Кажется, это единственный вариант.

Специально придя на работу пораньше, Любочка разбежалась было поговорить с Кариной — и остановилась на полдороги. Клиенты еще не появились, в салоне было тихо, даже телевизор молчал, и юная администраторша сидела за своим стильным столиком с таким отсутствующим, нежным, мечтательным лицом, что Люба прозрела. Да у нее же любовь! С тем самым Сашей из автосервиса — женатым, отцом двух малых детей. Вот бедная девка! Завтра у нее тоже выходной и, наверное, единственный на неделе день, когда влюбленные могут где-то тайком повидаться. В том, что свидания происходят в тайне от всего мира, Любочка не сомневалась. Уж если подруги в салоне ни сном ни духом… Впрочем, Карина всегда была достаточно скрытной, а тут, пряча свою запретную любовь от сородичей, и вовсе ушла в подполье.

Звать в такой ситуации Карину в загородное путешествие, даже в интересах следствия, было просто бессовестно. И Любочка, скрепя сердце, решила, что съездит одна, не маленькая. Заправит полный бак, возьмет с собой карту Подмосковья, попросит у Насти сотовый на всякий пожарный. Короче, разберется.

Оставалось только выпросить у строптивой дочери мобильник, который ей презентовали в честь поступления в вуз. Здесь Любочка не особенно надеялась на успех, поскольку с телефоном Настя не расставалась никогда, ночью клала его под подушку и даже в туалет порой отправлялась, не отнимая трубку от уха.

У Любы и Паши, вопреки поголовной моде, мобильников не было. Паше он ни к чему — за рулем автобуса все равно не поговоришь. А Любочка обычно бывала лишь в тех местах, где есть стационарная связь — в салоне или дома у клиенток. К тому же оба они были не великие любители телефонной болтовни. То ли дело Настя!..

Любочка решила рассказать дочери все как есть, воззвав к ее милосердию. Не допустит же она, чтобы мать одна, без всякой связи с внешним миром, блуждала по сельским дорогам.

— А зачем тебе ехать одной? — недовольно спросила Настя.

Любочка терпеливо объяснила, что никто не может составить ей компанию.

— А ты у всех спрашивала? — иронически поинтересовалась Настя. — У меня, например? Какой район, ты говоришь? Звенигородский? Оттяг!

Далее несговорчивая хозяйка мобильника предложила план, который на первый взгляд показался Любочке просто идеальным. Заключался он в следующем.

Конечно, Настя телефон не отдаст, она ждет массу важных звонков, и вообще. Вместо этого мама возьмет в машину дочь, ее приятеля с курса и парочку этюдников. Когда мамины отстойные дела закончатся, а может, и пораньше, если встретится классный пейзаж, юные художники остановятся и порисуют раннюю осень. От матери требуется лишь доставить их на место, а потом забрать. Годится?

— Годится, — согласилась Любочка, хотя по зрелом размышлении в Настином плане обнаружилось много спорных моментов. Например, сколько ей придется ждать, пока творческий процесс завершится? И не опасно ли оставлять ребят одних в каком-нибудь дальнем лесном уголке, пусть и средь бела дня? И наконец, неизвестно, когда они вернутся в город, а Паша придет с работы голодный и усталый. Это, конечно, не смертельно, обед он разогреет и сам, но в свой выходной день Любочка всегда старалась его побаловать — приготовить что-то особенное, нарядно сервировать стол. Если она была занята, то эту почетную миссию брала на себя Настя. Теперь же получится, что Паша возвращается, а дома, несмотря на воскресенье, никого нет. Нехорошо.

— Чем-то придется пожертвовать, — назидательно сказала Настя.

И Любочка, поколебавшись, решила пожертвовать своим временем и Пашиным праздничным обедом.

Только в ночь накануне поездки ей пришло в голову, что она наконец увидит Настиного мальчика. До сих пор приятели дочери редко появлялись у них в доме, и немудрено — в крошечной двушке даже втроем было негде повернуться. Одноклассники заходили к Насте ненадолго, обычно компанией, и разобрать, кто тут с кем, было трудно.

Сейчас у девочки новые друзья в вузе, и возможно, уже появился кто-то особенный, к кому она испытывает повышенный интерес. Вот и представится случай на него посмотреть, а то ведь от Насти ничего не добьешься. Любочка сама была такой, но лишь потому, что ее мама слишком настойчиво вмешивалась в личную жизнь дочери. Любе казалось, что сама она ведет себя с Настей совсем по-другому — не лезет в душу, не читает нравоучения, — но девочка все равно не любила с ней откровенничать. Такой уж характер, не иначе — в отца, которого дочь никогда не видела и, даст бог, не увидит.

А вдруг Настин избранник похож на Стаса? Эта мысль окончательно прогнала сон. Любочке совсем не хотелось встретить юное подобие своего бывшего мужа и окунуться в прошлое, которое она так старалась забыть. Еще меньше она желала Насте пройти через испытания, которые выпали на ее долю.

Она никогда не рассказывала дочери, как тяжело было ей, необразованной парикмахерше, среди приятелей Стаса, богемных художников, поэтов и просто бездельников. Бездельником был и сам Стас, даром что с утра до вечера он писал свои гениальные картины, и тогда можно было умереть у его ног, он бы не заметил. Муж ценил Любочку за то, что она была похожа на молодую Джульетту Мазину (это отмечали и его друзья), но прежде всего — за покладистый характер и обожание себя, любимого. Когда Любочкина покладистость дала трещину, он начал жену бить и уходить из дома. Дело кончилось тяжелым, мучительным разводом, и от этого безумного брака у Любы осталась только красавица Настя, а больше ей ничего и не было нужно.

От одного предположения, что дочь может хоть отчасти повторить ее судьбу, у Любочки заныло сердце. Ерунда, успокаивала она себя, девчонке всего семнадцать, до серьезных отношений далеко, еще столько мальчиков будет вокруг нее крутиться. И с чего ты взяла, что ее друг непременно похож на Стаса? Хватит переживать из-за проблемы, которую сама себе насочиняла — тоже мне, умная Эльза! Но заснуть она все равно не смогла, так и проворочалась почти до утра.

_____

Слава богу, он совсем не напоминал Стаса. Но Любочке он все равно не понравился. Такой прилизанный красавчик с ангельскими кудрями и капризным ртом, сразу видно — воображала и маменькин сынок. Одет весь в «фирму», как будто не за город отправляется, а на дискотеку. Настя одевалась не хуже, не зря Любочка по нескольку раз в год ездила на международные конкурсы парикмахеров-стилистов — не столько за призами, сколько за тряпками для дочки. Только этим летом она привезла ей из французского Анси такой костюм, какого здесь и на Тверской не найдешь. Так что одежкой Настя не обижена. С жильем, правда, проблема, да и машина уже старая. Но ничего, и на машину заработаем, будет наша невеста с приданым.

Любочка в верхнее зеркало поглядела на спесивого «ангела», который с отсутствующим видом смотрел за окно. Поверх потертой куртки долларов за сто пятьдесят у него болтался пульт от новомодного плеера (Настя такой просила), на голове наушники. А дочь у другого окна, со своей музыкой в ушах.

Жаль, Люба рассчитывала, что по дороге ребята будут болтать и она разберется, какие между ними отношения. Но Настя и Денис (так представился ангел) лишь перебросились парой фраз и отгородились наушниками друг от друга и от всего мира. Это что же, такое общение сейчас у молодых? Наташа рассказывала: приходят к ее Никите друзья, садятся за компьютер, двое играют, остальные смотрят. Разве ж это дружба — ни поговорить, ни подраться.

Но ближе к Звенигороду детки повынимали «из ушей бананы» и стали выбирать стоянку для этюдов. Любочка сбавила скорость — места вокруг и правда были сказочные.

— Вон там! — вскрикивала Настя.

Денис морщился, и они ехали дальше. Любе он нравился все меньше, но вдруг она подумала, что может воспользоваться случаем и получить ответы на кое-какие свои вопросы, не даром же она работает сегодня извозчиком.

— Молодежь, — сказала она бодрым голосом, — вы про Третью стражу что думаете?

— Пурга, — после паузы процедил Денис. Видно, его удивило, что Настина мамаша тут не только руль крутит, но и вопросы задает.

— Опа! — не поняла Любочка. — Ну-ка переведите.

— Плохой фильм, мама. Глупый и скучный, — снисходительно объяснила Настя.

— А я слышала, что многие его любят. И даже будто бы настоящая Третья стража в Москве появилась. Или кто-то играет в нее.

Настя пожала плечами. Ей эта тема была явно не интересна.

— Да, некоторые фанатеют, — лениво сказал Денис, — в инете[3] там разные форумы: Третья стража, черная сила, белая сила — полный отстой. Собираются и друг перед другом выделываются: мол, я Стражник, я Колдун. Есть такие тусняки. Скукота, для школьников.

«Сам-то давно ли из школы вышел», — с растущей неприязнью подумала Люба.

— Я и фильм не смотрел, времени жалко, — продолжал Денис. — Вот на что бы сходил, так это на спектакль «Чапаев и пустота». Смотрела? — бросил он Насте.

Та отрицательно помотала головой.

— Давай сходим. Я уже два раза смотрел, вот это — класс. Гоша Куценко играет. Ты вообще-то читала Пелевина? — подозрительно спросил он.

Любочка в зеркале отследила Настин кивок и поняла, что с Пелевиным у дочери не сложилось. Беда, надо срочно попросить почитать у Наташи. Люба вспомнила, сколько книжек проглотила залпом во время романа со Стасом, чтобы не выглядеть дурочкой. Ах, Настя, ты все-таки повторяешь мамины ошибки, раскатываешь губу на то, что не по тебе и не для тебя. Ничего хорошего из этого не выйдет, разве что рассосется по молодости лет.

— Здесь! — воскликнула Настя, указывая на рощицу с заросшей травой опушкой, где солнце полосами высвечивало густую сосновую зелень и пожелтевшие пряди берез.

— Клевое место, — одобрил Денис.

Любочка остановилась, дети вышли и выгрузили из багажника этюдники. Настя милостиво отдала маме свой мобильник и на всякий случай вывела на дисплей номер Дениса. Они сговорились, что ребята позвонят, когда закончат рисовать, и Люба за ними заедет.

Любочка отъезжала от красивой рощицы в невеселом настроении. С одной стороны, хорошо, что малолетние художники занялись этюдами по дороге туда, а не обратно — тащить их к Клавдии Важовой ей было совсем не с руки. Да и с телефонами придумано удачно: теперь Любочке не придется торчать в машине, она подождет звонка у Клавдии или погуляет в осеннем лесу.

И все же что-то ее беспокоило, какое-то чувство скрытой опасности, как будто она оставила Настю не с симпатичным однокурсником, а с хитрым оборотнем. Никакой угрозы мальчик, конечно, собой не представляет, просто сама ситуация безнадежная. Гнилая, как сказала бы Настя. Совершенно ясно, что дочь влюблена в этого ангелочка, а он безраздельно обожает лишь самого себя.

Надо же, Любочка всегда считала, что ироничная самолюбивая Настя больше похожа на Стаса, чем на нее, и не будет наступать на те же грабли. Но оказалось, что в женских делах девочка вся в мать. А что гордая, так это еще хуже — сильнее переживать будет.

Думая о дочери, Любочка едва не заблудилась — свернула раньше времени, сделала круг и потом с трудом нашла маленькую деревушку, чудом сохранившуюся среди пышных коттеджных поселков, окруженных глухими заборами.

Дом Клавдии был крайним со стороны леса, довольно старым и запущенным, но с большим участком. Любочка сразу вспомнила сад Наташиных родителей, где они с Настей недавно собирали малину и яблоки, спасая от гибели богатый урожай.

У Важовой сад был поменьше и стоял уже пустой по осеннему времени, с сиротливо оголенными грядками. Большая пятнистая собака залаяла и загремела цепью, когда Любочка остановила машину у калитки, и на этот шум вышла хозяйка.

Клавдия Мироновна узнала ее сразу и даже не особенно удивилась, что соседкина племянница вдруг оказалась возле ее дома, за тридевять земель от Москвы. Они прошли в избу, небогатую, но чисто прибранную, уже пахнущую сырым деревом после первых дождей. Важова, как ни в чем не бывало, стала рассказывать, что печку еще не топила, вроде не холодно, хотя соседи топят, но у них дети малые, а она вон одна…

Тут глаза ее повлажнели, и Любочка поспешила перевести разговор на другую тему, расспрашивая о житье-бытье в деревне. Танина мама отвечала охотно, видно было, что она рада неожиданной гостье уже просто потому, что есть с кем перемолвиться словом. Любочка между тем выложила на стол купленные накануне тортик и конфеты «Маска», принятые с благодарностью. «Магазин на станции есть, — сказала Клавдия Мироновна. — Кажется, недалеко, а всего, что нужно, не натаскаешься, приходится брать только самое необходимое, а сладенького тоже хочется». О пристрастии пожилых людей к сладостям Любочка знала хорошо, у нее был большой опыт общения со старшим поколением. Вот и тортик был подготовлен специально, чтобы растопить лед недоверия, который мог возникнуть между едва знакомыми женщинами.

Но ее опасения оказались напрасными. Через несколько минут они уже были подружками, сидели рядком за столом в большой комнате, которую по старинке называют залом, и Клавдия разливала чай по разномастным чашкам, поминутно вскакивая, чтобы принести то одно, то другое. Смотрела она на Любочку ласково, называла ее «милая» и «Любаша», и вообще между ними царила полна идиллия.

И все же Любочка решила приступить к делу, не дожидаясь вопросов, которые рано или поздно все равно будут заданы. Ведь ясно же, что не чаи распивать она сюда приехала.

— Мне ваша помощь нужна, Клавдия Мироновна.

Клавдия с готовностью кивнула.

— Помните, когда мы с тетей Василисой приходили, у вас был в гостях один человек — Леонид Матвеевич?

— Как же, помню, — ответила Клавдия, и лицо ее стало скорбным. Еще бы ей не скорбеть, ведь Леонид Матвеевич был знакомым ее несчастной дочери Тани, и не в «гостях» он находился, как деликатно выразилась Любочка, а зашел выразить свои соболезнования в связи с Таниной смертью. Господи, как жаль, что приходится напоминать бедной женщине о ее потере! Любочка чувствовала себя палачом и уже почти раскаивалась в том, что решилась нанести визит Важовой в интересах нового расследования. Но ничего не поделаешь: она уже здесь, и отступать поздно.

— Он мне обещал найти учителя для дочки, — выложила Любочка заранее придуманную легенду.

Упоминание о дочке, хоть и своей, тоже прозвучало бестактно, да ведь из песни слова не выкинешь. Хотя почему не выкинешь, с запоздалым сожалением подумала Люба, сказала бы не дочь, а сын, все равно вру.

— Дал Леонид Матвеевич свой телефон, а я потеряла. Нам сейчас учитель очень нужен, первый курс, она не справляется, просто караул.

Вот бы Настя ее сейчас услышала — действительно был бы караул. Это она-то не справляется! Творческий конкурс и экзамен по рисунку сдала лучше всех, ей даже из приемной комиссии позвонили: не беспокойтесь, вы уже, можно считать, зачислены — у нас таких работ уже много лет не было.

— Телефо-он, — растерянно сказала Клавдия Мироновна, качая головой. — А у меня его и нет. Откуда? Я этого Матвеича в первый раз-то и видела.

— Я понимаю, — ответила Любочка, готовая к такому повороту событий, — но, может, он где-то записан?..

Она не решилась сказать: «У Тани», но Важова ее поняла.

— Может, и записан, — горестно вздохнула она. — Пойдем посмотрим, что ли.

Они перешли из просторного «зала» в маленькую комнатку, которую так и хотелось назвать каким-то старинным русским словом — горница или даже светлица. На столе, покрытом старомодной вышитой скатертью, стоял Танин портрет, тот самый, который Любочка видела в городской квартире на поминках — с голым плечом и лукавым взглядом из-под светлой челки. Рядом, как в музее, были выложены в ряд вещи, видимо прежде жившие в Таниной сумке: зажигалка, ключи, расческа, бумажник, косметичка, мобильный телефон, полупустая пачка «Мальборо», несколько ручек и записная книжка.

Любочке только сейчас пришло в голову, что номер Леонида Матвеевича, возможно, внесен в Танин мобильник. Тогда все пропало — она не умеет обращаться с этими приборами, да и Важова вряд ли ей позволит возиться с телефоном. Кроме того, аппарат может быть закодирован, и тогда надеяться уже не на что.

Тут она заметила, что и вся комната представляет собой что-то вроде Таниного музея — стены были увешаны фотографиями, в том числе и детскими, черно-белыми; на трюмо стояли баночки с косметикой, явно принадлежавшие обеспеченной молодой женщине. Поверх дверцы шкафа висело нарядное шелковое платье, словно ожидавшее, что его вот-вот наденут; на взбитой подушке сидел потертый коричневый медвежонок. Даже с люстры свисала какая-то игрушка.

— Вот, — сказала Клавдия Мироновна, издалека благоговейно протягивая руку к записной книжке, как будто опасалась до нее дотронуться. — Все, что записано, там.

Мысленно попросив у Тани прощения за святотатство, Любочка взяла книжку, присела на стул — единственный нейтральный предмет в комнате, не хранивший память о Тане Важовой — и внимательно просмотрела страницы от «А» до «Я». Клавдия молча стояла у нее за спиной.

— Нашли? — с легким нетерпением спросила она, вдруг перейдя с Любочкой на «вы». Очевидно, присутствие постороннего человека в Таниной комнате ее нервировало.

Но Любочка ничего не нашла. Таня вела записи довольно аккуратно, все фамилии у нее сопровождались либо именем, либо инициалами, но Леонида Матвеевича или Л. М. среди них не встречалось.

— Сейчас, — попросила Любочка, — еще одну минуту.

Она перелистала остальные страницы. Кое-где встречались имена с телефонами, но опять не те.

Еженедельника в книжке не было. Да и телефонов, в общем, оказалось не так уж много. Это Любочку удивило, потому что Матвеич говорил, что Таня постоянно встречалась с разными людьми. Не в голове же она держала их номера. Органайзера среди вещей не было. Неужели клад все-таки зарыт в недрах мобильника (Любочка успела разглядеть, что он выключен)?

И тут до нее дошло. Ну ты и корова, укорила она себя. Записные книжки — это каменный век, годятся для парикмахерш и участковых милиционеров. Деловые люди давно уже пользуются визитками.

— Извините, Клавдия Мироновна, — умоляюще сказала она, — одну секундочку.

Кармашки для визиток оказались в конце Таниной книжки. И Любочка довольно быстро наткнулась на то, что ей было нужно. Померанец Леонид Матвеевич. Красивая фамилия, не спутаешь. Информационное агентство «Фокус», генеральный директор. Сущевский вал, дом 64, электронная почта, два телефона и добавленный Таниным почерком номер мобильника.

Вынуть визитку из книжки было бы очевидным святотатством. Любочка беспомощно оглянулась по сторонам — она не взяла с собой ни ручки, ни бумаги.

— Записать? Сейчас-сейчас, подождите, — пробормотала Клавдия и торопливо выскочила из комнаты, видимо опасаясь, что Любочка бестрепетной рукой вырвет чистый листок из драгоценной книжки.

Она вернулась в ту же минуту с каким-то старым журналом и карандашом, и Любе ничего не оставалось, как нацарапать номер на обложке.

Они прошли обратно в «зал» и сели за стол допивать чай, но прежней сердечности уже не было. Должно быть, на Клавдию угнетающе подействовало вторжение Любочки в святая святых ее воспоминаний. Люба поняла это и быстро распрощалась, хотя планировала в гостях у Клавдии дождаться Настиного звонка.

Важова проводила ее лишь до порога, к крыльцу не пошла. Собака на этот раз не удостоила гостью даже тявканьем, только звякнула цепью в глубине конуры. Вся деревня казалась совершенно безлюдной, когда Любочка заводила мотор и отъезжала от погруженного в тишину дома.

«Не очень ловко получилось, зато дело сделано», — подумала она, сама изрядно расстроившись. Она знала за собой эту способность «переть как танк», по выражению мужа, когда ей что-то надо было, и при этом не замечать ничего вокруг. В этот раз она поступила совсем некрасиво: знала заранее, что ее допрос причинит боль Клавдии Важовой, и все-таки поперла, как фашист на Москву.

Любочка отъехала от деревни и остановилась на обочине грунтовой дороги. Здесь желтеющее поле сменялось сосновым лесом, где можно было прекрасно погулять и подышать смолистым воздухом, пока молодежь не проклюнется после своих этюдов. Любочка уже собиралась выйти из машины и углубиться в хвойную чащу, но вдруг остановилась. Ведь у нее есть Настин мобильник, которым можно воспользоваться, и номер Леонида Матвеевича. Так зачем откладывать? Конечно, звонок с мобильного стоит денег, но ведь она же и платит за Настин телефон. Любочка достала с заднего сиденья старый журнал, выданный ей в доме Важовой вместо чистого листочка, и решительно набрала номер.

Для Леонида Матвеевича у нее была готова другая легенда, тоже связанная с дочкой. Мол, девочка связалась со странной компанией, какая-то Третья стража, колдуны — не опасно ли это? Как поточнее узнать, чем они там занимаются?

Леонид Матвеевич ответил после семи или восьми гудков, когда она уже собиралась давать отбой.

— Алло? — глухо спросил он издалека.

— Здравствуйте, Леонид Матвеевич, — зачастила Любочка, — это Люба, парикмахер, мы с вами познакомились у мамы Тани Важовой, помните?

— Что-что? — переспросил ее собеседник.

— Когда Таня погибла, вы приходили к ее маме, а я провожала свою тетю, — попыталась объяснить Любочка. Она не ожидала, что Танин знакомый может ее просто не вспомнить.

— М-м-м… А что вы хотите?

«Не узнал!» — потерянно подумала Любочка.

— Мне нужно с вами посоветоваться, у меня дочь…

— Извините, — перебил ее Померанец, — но я сейчас в отпуске, на Кипре. Мне этот разговор стоит дорого, да и вам тоже. Позвоните недельки через две. Всего доброго!

— А!.. — начала было Любочка. Через две недели! Да за это время неизвестно что случится…

— Что вас конкретно интересует? — вдруг спросил Леонид Матвеевич. Вероятно, в нем проснулся профессиональный охотник за новостями.

— Третья стража! — выпалила Люба.

На том конце провода повисло подозрительное молчание, а потом Померанец сухо ответил:

— Ну, это вообще не по нашей части.

В трубке что-то засвиристело, и вкрадчивый женский голос сообщил, что их разговор будет прерван.

Любочка несколько минут сидела оглушенная. Не по нашей части — что это значит? Что он не сможет ответить на ее вопросы даже через две недели? Снова тупик. И как теперь быть? Самостоятельно копаться в газетах, как она планировала с самого начала? И взять это тоскливое занятие на себя, потому что девчонки категорически отказались?

Ее сумбурные размышления были прерваны звонком. Любочка забыла, что мобильник может жить самостоятельной жизнью, и аж подскочила, когда он задергался и запел в ее руке.

— Приезжай, — коротко сказала Настя.

Что-то между ними произошло. В общем, ясно — что. Сначала — по молодому делу. Любочка отметила расхристанную одежду Дениса, такого с утра аккуратного, и увядшие травинки в Настиных волосах.

Для Любы такой поворот был довольно неожиданными, и она опять обругала себя за слепоту. Гоняешься за посторонними убийцами и не догадываешься, что дочь уже взрослая. Веришь, что она с мальчиками ездит на природу зарисовки делать — как бы не так! Никаким рисованием тут и не пахло — похоже, этюдники даже не раскрывались. Выходит, все время, пока она ехала и сидела у Важовой, эти паршивцы занимались любовью на холодной земле.

Нет, не все. Под конец они поссорились. И это тоже было совершенно очевидно. Настя вначале даже собралась усесться впереди, но передумала, вероятно избегая маминых вопросов. Сели по разным углам, уткнулись каждый в свое окно, всю дорогу хмурились и молчали, даже музыку свою не слушали. У ангелочка на лице застыло выражение скуки и досады. Когда доехали до города, он попросил высадить его у ближайшего метро, сдержанно попрощался с Любой и вышел. Насте — ни слова.

— Настюш, что у вас случилось? — не выдержала Любочка, когда они остались вдвоем.

— Мам, не надо, — оборвала ее Настя. — Я в твои дела не лезу и ты в мои, пожалуйста, не лезь.

Вот так, мамаша. Получайте.

Любочка больше не задавала вопросов. С другой девочкой можно было бы рассчитывать, что она оттает и сама все расскажет. Но Настя не оттает и не расскажет.

— Мобильник верни, — только и сказала она за всю дорогу. Около дома выскочила первой, хлопнула крышкой багажника, вынимая этюдник, и бросилась в подъезд, словно боясь, что мать ее окликнет. Теперь забьется в свою конурку, заткнет уши безумной музыкой и будет молча страдать. Такой характер. Вот уж правда — от больших детей сам не уснешь…

Любочка перед выходом по привычке оглядела машину — не оставила ли чего. Наткнулась на журнал, выданный Клавдией. Надо его забрать, переписать телефон на всякий случай, может, еще пригодится.

Она взяла журнал в руки и впервые внимательно рассмотрела. Он оказался не таким уж старым, просто был выцветшим и помятым. Любочка перелистнула потрепанные страницы, чтобы успокоиться и дать Насте возможность побыть дома одной. Обычная бульварная галиматья: интервью с эстрадной красоткой, рецепты похудания, десять способов познакомиться со стюардессой, задай вопрос кумиру, на чем ездят уважающие себя мужчины, как подобрать носки к летнему деловому костюму, стоит ли спать с начальником…

Один заголовок задержал ее взгляд. Любочка остановилась и поморгала, но наваждение не исчезло. Тогда она еще и еще раз прочла заголовок, а потом всю страницу, вернее две страницы, содержащие несколько статеек и писем на одну общую тему. Тема была обозначена крупными узкими буквами, хорошо знакомыми москвичам по надписям на стенах, и называлась: «Стражники среди нас». В левом верхнем углу буквами помельче, но с такими же характерными остроконечными росчерками значилось: «Ведущий рубрики — журналист Влад Шипов».

Сон разума

Юля Черняховская в последний раз поцеловала сначала Витю, потом Ромку — щека старшего уже была по-мужски твердой и колючей, от младшего пахло юношеской свежестью. Бесконечно длинная очередь наконец подползла к будочкам паспортного контроля, люди оживились, взяв на изготовку паспорта и билеты. Подростки, которых в толпе было на удивление много для начала учебного года, разворачивали бумажные листы — разрешение от родителей на выезд за пределы Российской Федерации. Слава богу, у Ромки такое разрешение было, мама оформляла его ежегодно, чтобы сын мог беспрепятственно ездить через границу. К чехарде с двойным гражданством пограничники в Шереметьеве, видимо, давно привыкли; во всяком случае, ни у Ромы, ни у Вити проблем не возникало, хотя в израильском и русском паспортах у каждого значились разные имена: Виктор в Израиле был Авигдором, а Роман — Реувеном.

Юля все-таки подождала в изголовье нервной очереди, пока Роман, а за ним Витя не получили из рук суровой пограничницы свои проштампованные паспорта. Ну вот и все. Она помахала братьям, пролезла под веревкой, разделяющей очередь на более или менее стройные колонны, и быстро нашла выход через одну из пустых стоек.

Только что напористая Юля без особых усилий прошла с ребятами все этапы оформления на международный рейс: проверку багажа, собеседование с улыбчивой сотрудницей «Эль-Аля» — та не стала их долго мучить, узнав, что мальчики приезжали на похороны матери, — регистрацию и, наконец, медленную очередь на паспортный контроль. Пока они в ней топтались, поглядывая на часы, Юля шутила, что может сейчас запросто выйти даже в зону посадки и заглянуть в дьюти-фри[4] — у нее есть с собой загранпаспорт. Только вернувшись в общий зал, она обнаружила на барьерах строгие таблички: проход провожающим запрещен, штраф — десять минимальных зарплат.

«Хорошо, будем знать», — пробормотала про себя Юля и вздохнула. Вот уж действительно, долгие проводы — лишние слезы. Надо было ей распрощаться с мальчишками на первом же контроле и спокойно отправляться домой, а еще лучше — возвращаться сразу, на том же такси, которое привезло их сюда. Теперь возвращение в город превращается в непростую проблему. О том, чтобы ехать на машине, не могло быть и речи — такая поездка с бессовестными московскими извозчиками обошлась бы не меньше чем в сотню долларов. У Юли таких денег не было, а если бы были, она бы нашла для них более достойное применение.

Кажется, из аэропорта к аэровокзалу до сих пор ходит автобус, но это еще надо проверить. Она просила братьев по возможности прилететь российской компанией через Домодедово главным образом из-за обратного пути, вот этих самых проводов. В небольшом компактном Домодедове, которое сравнительно недавно обрело международный статус, меньше суеты и проще регистрационные процедуры. Да и ей потом легче будет добраться до Москвы на новенькой, еще не загаженной электричке, которая курсирует между аэропортом и Павелецким вокзалом. Но ребята предпочли израильский «Эль-Аль», а скорее всего, просто взяли первые попавшиеся билеты. Поэтому улетать пришлось из бестолкового Шереметьева-2. Там, подозревала Юля, помимо прочих неудобств, все насквозь прослушивается, а ей срочно нужно было позвонить по секретному делу.

Юля была прирожденным конспиратором. Поэтому она сперва доехала до города — автобус действительно существовал и отличался той же комфортабельностью, что и автобусы времен ее детства. Затем вышла на пустынную площадь перед аэровокзалом и, прежде чем говорить, прикрыла телефонную трубку капюшоном (тем более что начал накрапывать дождик).

— Папа, мне надо с тобой встретиться, — быстро произнесла она на иврите. И, выслушав столь же краткий ответ, немедленно отключилась.

Юле было девять лет, когда ее родители начали соблюдать еврейские традиции. Поэтому она еще помнила прежнюю, «нормальную» жизнь. У нее вообще была хорошая память.

В «пред-иудаистскую» эпоху в доме часто бывали гости, папины и мамины друзья. Сидели допоздна на кухне, ели и пили совсем немного, в основном разговаривали, шутили, иногда пели, иногда читали стихи. Юльку удивляли две вещи. Во-первых, эти симпатичные дяденьки и тетеньки все время спорили, хотя говорили одно и то же про те же самые вещи. Во-вторых, они часто и весело смеялись, обсуждая что-то очень плохое, например: вредного начальника на работе или неправильный порядок «во всей системе». Что это за система, Юля не знала, но было ясно, что если в ней все неправильно, то ничего хорошего в этом нет.

Потом компания немного изменилась, одни люди из нее исчезли, другие появились. Дети перестали ходить в школу по субботам и есть копченую колбасу, которую дедушка получал в ветеранском пайке. Зато появились ужасно вкусные швейцарские шоколадки и банки с «туной» — консервированным тунцом из Израиля. По воскресеньям Юлю, Витю и совсем еще крошечного Ромку возили на другой конец города в еврейскую школу. Там молодая улыбчивая учительница в светлом пушистом парике рассказывала про Авраама и скорый приход Машиаха. Они учили иврит, легкий и красивый язык, который складывался из правильных кусочков, как паззл, пели песни о Иерусалиме и Земле Израиля, репетировали спектакли к праздникам. Учителя в этой школе никогда не ставили двоек и не сердились, хулиганов и драчунов не наказывали, а долго и серьезно с ними разговаривали; впрочем, драк почти не было, даже среди малышей. Летом всей компанией выезжали на дачу, и там тоже все продолжалось — изучение иврита, захватывающие рассказы о еврейской истории, игры и спектакли.

Юле это все очень нравилось, как потом ей нравилось жить в Иерусалиме и даже в Иерухаме, городе на краю пустыни, где у нее появилось много подруг, девочек не особенно умных, но добрых. Они не читали никаких книжек, кроме религиозных, все как одна мечтали поскорее выйти замуж и нарожать побольше детишек, зато не вредничали, не ссорились, не ябедничали и всегда были готовы помочь.

В общем, им всем было хорошо — и Юле, и братьям, и папе, который с увлечением учил Тору и готовился стать раввином. Всем, кроме мамы. Но узнали они об этом неожиданно, когда мама объявила, что уходит от папы и собирается возвращаться в Москву. После этого всем стало плохо.

Юлькины подружки вдруг разом от нее отвернулись. Они не дразнили ее, не делали гадостей, как это могло бы быть в ее прежней московской школе, но держались на расстоянии и украдкой разглядывали ее с боязливым любопытством, как неведомое животное. Юля была уже достаточно взрослая, чтобы понимать: девочки не виноваты, им запретили с ней дружить родители, потому что в ее семье происходят совершенно недопустимые вещи — мама разводится с папой, уезжает из еврейской страны и даже, как говорят, отказывается от еврейского образа жизни. Все эти новости сразу стали достоянием гласности, потому что папа посоветовался с раввином, раввин поделился со своей женой, и пошло-поехало. У Ромы с Витей, как подозревала Юля, в школе было еще хуже, потому что мальчишки более жестоки, особенно маленькие. В течение буквально двух-трех дней все дети города были предупреждены: с Черняховскими дружить нельзя, даже близко подходить не разрешается, от них можно научиться неизвестно чему. Религиозная община строго охраняла чистоту нравов, особенно в том, что касалось воспитания подрастающего поколения.

Их бы, наверное, даже исключили из школы; во всяком случае, родители некоторых детей на этом настаивали, стращая администрацию опасностью дурного примера. Какой пример могли подать одноклассникам она и братья? — про себя недоумевала Юля. Каким-то образом внушить их мамам мысль уйти от пап?

Но за младших Черняховских вступились папины наставники, и все более или менее успокоилось, хотя отношение оставалось холодным и недоверчивым. Поэтому, когда мама объявила, что забирает их с собой, Юля и мальчики не спорили. Они не знали, что их ждет в Москве, но все казалось лучше, чем косые взгляды, опасливые шараханья одноклассников и перешептыванья соседей за спиной. Жизнь в провинциальном Иерухаме была однообразна, и любое событие долго оставалось предметом для сплетен.

Папе пришлось хуже всех. Не говоря уж о моральной стороне дела, о тех же сплетнях и перешептываниях, мамин уход больно ударил по его карьере. Муж за жену не отвечает, успокоили его учителя, но закавыка в том, что неженатый человек по еврейским законам не может стать раввином. Уже назначенный папин экзамен на получение смихи (раввинских полномочий) отодвинулся на неопределенный срок, до новой женитьбы.

Мало того — уже после маминого отъезда выяснилось, что их развод оформлен неправильно. В гете, разводном письме, проскользнула ошибка, даже не ошибка, а неправильное написание дедушкиного имени в строчке «такой-то, сын такого-то», но эта мелочь делала развод недействительным. Арье Черняховскому пришлось употребить все свои связи и материальные ресурсы, чтобы ему написали новый гет в отсутствие супруги, что, строго говоря, было незаконно.

Историю с разводным письмом отец рассказал Юле много лет спустя, когда сам приехал в Москву. Это произошло за два месяца до маминой смерти. С мамой он не общался, она и не подозревала о его приезде, но только с помощью рава Арье (папа все-таки стал раввином) им удалось так быстро организовать похороны и положить маму на еврейском кладбище в Салтыковке.

Хотя Витя и Рома в последние годы жили в Израиле, папа почти не виделся с ними. Мальчики располагали свободным временем только по субботам, им хотелось поразвлечься, оттянуться, сходить с девушками на дискотеку, а строгий религиозный шабат в скучном Иерухаме плохо отвечал этим целям. Отец же был слишком занят, чтобы ездить в гости, тем более на пограничные Голаны, где служил Виктор. Ромку он еще изредка встречал, бывая в Иерусалиме, потому что младший брат учился в знаменитом на всю страну столичном интернате.

В начале их московской жизни мама пыталась получить с отца какие-то деньги, посылала ему письма с подробным описанием московской дороговизны и перечислением расходов. Дети росли, им нужна была одежда, особенно зимняя, без которой они привыкли обходиться в пустыне, их хотелось вкусно кормить, водить в театры и музеи… На эти послания, уходящие в далекий Иерухам с оказиями, папа отвечал короткими записками одинакового содержания: пусть дети возвращаются, здесь у них все будет. Эти записки, наспех нацарапанные на листочках из блокнота, с неизменной аббревиатурой, означающей «С Божьей помощью», в правом верхнем углу, маме передавали в еврейском культурном центре на Малой Бронной. Потом она оставила эту затею, поняла ее бессмысленность, и переписка оборвалась. По закону алименты ей не полагались как «взбунтовавшейся жене», которая сама оставила мужа. Хороший адвокат мог бы это положение оспорить, но хорошие адвокаты стоили больше, чем все алименты, которые мама могла бы отсудить.

Как Юля узнала впоследствии, папа сам сидел без денег. И происки его новой, «правильной» жены, статной марокканки Захавы, были тут ни при чем. Просто раввинский сан в том двусмысленном положении, в которое поставила Арье Черняховского бывшая супруга, обошелся очень дорого. Да и став раввином, папа долго прозябал без гроша, перебиваясь ненавязчивой помощью многочисленной Захавиной родни. Так продолжалось бы вечно, если бы никому не известный рав Черняховский каким-то чудом не оказался рядом с миллиардером Борисом Бараевым.

— Юдит, у тебя муж еврей? — это был первый вопрос, который он ей задал еще по телефону. И, услышав недоуменный, но утвердительный ответ, предложил встретиться.

Юля помнила папу худым, ссутуленным, вечно погруженным в огромные тома священных книг и комментариев, одетым, согласно ортодоксальной традиции, в потрепанные черные костюмы с чужого плеча. Теперь он разительно переменился — правда, костюм остался черным, но был хорошо сшит и даже производил впечатление сдержанной роскоши. Добротная черная шляпа, золотая булавка в галстуке, золотые часы, зеркально начищенные ботинки — все говорило о том, что Арье Черняховский на жизнь не в обиде. Особенно же красноречиво кричали об этом его самодовольное, улыбающееся лицо и неожиданно появившиеся в его фигуре округлости: небольшой плотный животик и слегка припухлые щеки, обрамленные аккуратно подстриженной черной бородой, ничуть не похожей на прежнюю взъерошенную «мочалку». От сутулости не осталось и следа, держался он теперь прямо, даже несколько откинувшись назад и выпятив живот как символ своего благополучия.

Впрочем, Юлин живот, конечно, привлек больше внимания. Папа благосклонно скосил на него глаза, поинтересовался, когда ожидается младенец, подробно выспросил, чем занимаются Юлин муж и она сама, и на прощанье небрежным жестом вручил ей триста долларов. Беседовали они на скамеечке неподалеку от маленького, словно игрушечного памятника Шолом-Алейхему. Время от времени по Малой Бронной в сторону еврейского культурного центра проходили мужчины в таких же, как у рава Арье, черных костюмах, женщины и девушки в прямых юбках до пят. Они оживленно переговаривались на иврите, и Юле казалось, что она находится не в центре Москвы, а в одном из престижных религиозных кварталов Иерусалима.

Из скудных объяснений отца она поняла, что в Москве он находится по делу, связанному скорее с бизнесом, чем с религией (папа — бизнесмен?), и работает теперь с небезызвестным Бараевым. Ей эта личность действительно была небезызвестна — все-таки Юля закончила в Москве еврейскую школу, и какие-то слухи о выдающихся евреях нашей эпохи до нее доходили. Но большинству москвичей имя Бориса Бараева говорило так же мало, как коренным израильтянам — фамилия русского олигарха Владимира Лебяжьего, тихой сапой скупившего контрольные пакеты крупнейшей израильской газеты и второго по значению телевизионного канала. В то же время у себя на родине, в Израиле, Бараев был такой же притчей во языцех, как Лебяжий в России, хотя деятельность обоих давно распространилась за границы родной страны. Разница была в том, что Лебяжьему в свое время пришлось бежать за рубеж от преследований российских властей и правоохранительных органов, а Бараев до сих пор имел незапятнанную репутацию по всему миру.

В Москве дочерние фирмы Бориса Бараева без лишнего шума застраивали столицу монументальными жилыми небоскребами и вычурными офисными зданиями. В других странах он возводил верфи, плотины, перерабатывающие комбинаты. Каким-то хитроумным способом ему, израильтянину, удалось отхватить даже жирный кусок иракских послевоенных тендеров. В его руках находилась изрядная доля мирового брильянтового рынка. В то же время этот владелец заводов, газет, пароходов предпочитал не афишировать свой размах и лишний раз не мелькать перед широкой публикой.

По сравнению со своими российскими коллегами израильский олигарх обладал еще целым рядом симпатичных качеств. Он не был капризен и злопамятен, не страдал манией величия и мелочной подозрительностью. Люди, попадавшие в его окружение, пахали день и ночь, не зная отдыха, но их труд высоко оценивался, причем не только материально. Шеф никогда не упускал случая прилюдно похвалить и поблагодарить даже рядовых своих сотрудников, если они того заслуживали. Короче говоря, бедному шлимазлу Арье Черняховскому из занюханного Иерухама несусветно повезло, что его судьба пересеклась с блестящим Борисом Бараевым.

Отец пообещал Юле, что не оставит без помощи ее и малыша, но она не слишком обрадовалась внезапной щедрости будущего дедушки. Большие деньги — большие проблемы, знала она. Быть богатым в России опасно, быть богатым евреем опасно вдвойне. Каким бы идеально шоколадным ни был этот Бараев, за ним числится немало сомнительных художеств, и некоторые из них нет-нет да и просачиваются в прессу. Другое дело, что на фоне громких скандалов с другими богачами эти истории проходят незаметно. Пока проходят, потому что мистер Бараев еще не прокололся по-крупному.

Юля боялась не столько за отца, который в минуту опасности всегда может вспорхнуть и улететь в теплые края, сколько за себя и свою семью. И после первой встречи решила, что не будет поддерживать с ним тесных отношений, тем более что эти отношения надо скрывать от мамы — таково было условие рава Арье. Но долго хранить тайну ей не пришлось — в следующий раз они увиделись на маминых похоронах.

И все же сейчас у Юли не было другого выхода. Богатый израильтянин Арье Черняховский, приближенный могущественного Бараева и самый близкий, несмотря ни на что, человек для мамы, был единственным, кто мог помочь.

Она рассказала отцу все, не упомянув только о настырной парикмахерше, от которой, собственно, она и услышала неожиданные подробности маминой смерти. Не стоит вмешивать посторонних людей, тем более что эта Наталья Андреевна вряд ли снова появится на горизонте — Юля ее достаточно решительно отшила. Отец, впрочем, не спрашивал, откуда она знает о мамином увольнении и пожаре в «Подвале». Сидел молча, сцепив холеные пальцы на колене, и только поднял брови, услышав, что мама постилась в Йом-Кипур.

— Умереть в такой день — благословение Всевышнего, удел праведников, — пробормотал он на иврите и удивленно покачал головой. Юля остановилась было, но он кивнул ей: продолжай.

Закончив рассказ, она с грустью подумала, что, наверное, зря понадеялась на помощь отца. Он ведь так и не простил маму, это она поняла по некоторым его сдержанным репликам в ее адрес. Так зачем ему копаться в обстоятельствах ее странной гибели? Мало ли за что могут убить человека в этой стране, «где нет страха Божьего», как сказал праотец Авраам, придя в Египет.

— Юдит, ты боишься за себя и за маленького? — спросил отец неожиданно. Он называл ее только еврейским именем.

Юля пожала плечами. Да нет, она не боялась. Мамина жизнь была слишком далека от нее.

— Вижу, что боишься. Иди домой и успокойся. Мы выясним, кто убил твою мать.

Мы? Кто же это «мы»? Неужели миллиардер Бараев начнет расследовать убийство бедной московской еврейки?

Вслух она произнесла:

— Ты уверен, что ее убили?

Отец посмотрел на нее с недоумением:

— Ты же сама мне только что все рассказала. Разумеется, ее убили. Мы найдем убийцу.

Юля вздохнула и вдруг прижалась лбом к папиному плечу. Рав Арье осторожно погладил ее по голове и украдкой оглянулся. Здесь, конечно, не Израиль, но кто-то из правоверных евреев может оказаться рядом и увидеть, как он обнимает девушку в светской одежде. Не все же догадаются, что она его дочь.

По дороге домой Юля пыталась понять, откуда взялось ощущение недосказанности. Как будто она собиралась сообщить отцу какую-то важную деталь, но не успела. Только у подъезда, глядя на дверь, размалеванную псевдоготическими буквами, Юля сообразила, что было не так в их разговоре. Она изложила историю сожжения «Подвала» во всех подробностях, включая испарившуюся надпись об исполненном приговоре. И рав Арье, иностранец, предельно далекий от российской поп-культуры, не спросил ее, что такое Третья стража.

Может, слава этого блокбастера уже вышла на мировой уровень? Но не до такой же степени, чтобы его знали в кругу еврейских религиозных бизнесменов…

На Сретенке открылся новый профессиональный магазин для парикмахеров. В воскресенье, пока Любочка колесила по окрестностям Звенигорода, Наташа съездила туда и купила разрекламированную итальянскую краску, которая только что вышла на рынок.

По неписаному правилу «Шпильки», прежде чем предлагать новое средство клиентам, следовало испытать его на себе. Любочка покорно подставила для опыта свою многострадальную голову. Голова изрядно обросла, поэтому решено было заодно и постричься. Пока Наташа красила ее волосы и делала прическу, они обсуждали план действий.

— Ну вот, хоть одного колдуна мы нашли, — говорила Любочка с торжеством в голосе. Все же путешествие в деревню к Клавдии не прошло даром, несмотря на неудачу с Леонидом Матвеевичем.

— А если он шарлатан? — усомнилась Наташа.

— Бог с тобой, Наташка, конечно, шарлатан. Они все шарлатаны. Но главное — хоть кто-то живой из этой компании, а то попадаются все какие-то быстрорастворимые призраки. Не успеешь подойти поближе, они исчезают. Издательства сгорают, квартиры пустеют. Просто наваждение какое-то.

— Но этот твой колдун, он вряд ли наш, — задумчиво сказала Наташа, перемешивая краску.

— Что значит «наш»? Мажь скорее, у меня через час клиентка.

— Наш — это тот, кто убил Раду и парня в притоне и от кого сбежал Алеша. «Подвал», наверное, тоже он сжег.

— Ты и в самом деле думаешь, что все это сделал кто-то один? — Любочке до сих пор не приходило в голову, что надо искать не банду, а одного конкретного преступника. Все-таки Наташка молодец. Столько фактов собрала, да еще и рассуждает так толково.

— А по-твоему, они разные? Но тогда это вообще ужас. Целая куча злодеев и вампиров.

— Ага! И все они среди нас, если верить журналисту Владу Шипову. Нет, конечно, ты права. Сколько бы их ни было, во главе стоит один организатор и вдохновитель. И совершенно не обязательно, что именно он отвечает на письма в журнале. Это может быть кто-то из его подручных.

— Слушай, — недоуменно произнесла Наташа, — а как такое вообще возможно? Преступник и колдун дает интервью журналисту, отвечает на вопросы читателей… Как будто так и должно быть. У меня это просто в голове не укладывается. Ведь в журнале работают нормальные люди. Или вся редакция — это банда мошенников?

— Да нет, такого не может быть, — подумав, согласилась Любочка. — Редакция тут ни при чем. Просто… Ну, представь себе, что ты журналист. Сидишь за своим столом и думаешь: что бы мне такого-этакого сочинить, чтобы все прочитали и сказали — какой крутой журнал! Какой классный парень в нем пишет! А тут к тебе приходит настоящий колдун и предлагает запросто взять у него интервью. Что ты делаешь?

— Я пугаюсь до полусмерти. Или думаю, что он ненормальный либо обманщик.

— Это потому, что ты — необразованная, неразвитая парикмахерша. А журналист думает: вот оно! Вот на что наш читатель западет! И давай этого ненормального раскручивать. А уж если колдун докажет журналисту, что он не обманщик — тогда просто сенсация. Но пусть даже и не докажет, все равно сойдет, народ у нас доверчивый. Вот так и получаются интервью с вампирами и ведьмами. Что ты, в других журналах их не встречала? Полным-полно, с незапамятных времен, еще когда никакой Третьей стражей и не пахло.

— А почему же ты тогда решила, что в этом журнале — тот колдун, что нам нужен? Сама говоришь, их полным-полно, — скептически возразила Наташа.

Любочка вздохнула. Это было самое спорное место в ее рассуждениях.

— Ну, во-первых, потому что он называет себя Стражником и все время рассказывает о Третьей страже. Причем рассказывает, знаешь, как-то… по-деловому. Как мы бы с тобой рассказывали про работу парикмахера. Поэтому сразу веришь, что он действительно оттуда. А во-вторых, даже если в этом журнале окажутся не наши Стражники, то надо же нам с кого-то начинать. Все равно другого пути я пока не вижу.

— И как ты собираешься начинать? Уже придумала?

— Придумала. Я этому колдуну напишу письмо. Там есть письма читателей, которые рассказывают, какой у них дар предвидения, и все такое. Спрашивают, как записаться в Стражники.

— Ну, и чушь все это. Думаешь, ты напишешь — и тебя в Стражники позовут?

— Но Алешку-то позвали.

— Алешка чокнутый.

— Значит, надо сочинить что-то чокнутое, чтобы они клюнули. Пусть возьмут меня в ведьмы. Это единственный шанс попасть в их компанию и посмотреть изнутри, что там происходит.

— А не боишься?

— Естественно, боюсь, — призналась Любочка, — только я уже не могу остановиться. Вика права была. Помнишь, когда мы колосовского двойника искали, она говорила, что мне заняться нечем, вот я и рвусь бандитов ловить.

— Это тебе-то нечем заняться? — удивилась Наташа. — А семья? Взрослая девица с запросами, мужик — хоть и без запросов, но все равно. Накорми, одень, обстирай, прибери. На работе крутишься как белка в колесе, целый день на ногах. Еще тетки Пашины, которым ты каждую неделю фрукты таскаешь. Каких еще забот тебе не хватает?

— А тебе? — лукаво спросила Любочка, и Наташа растерялась. Не признаваться же подруге, что она позавидовала ее славе проницательного сыщика.

— Ну, у меня другая ситуация, — уклончиво сказала она, — все-таки мою знакомую убили. А потом я же не лезу в пасть к этим Стражникам, не строю из себя ведьму, чтобы меня в банду взяли. Ты у нас точно как Шарапов с «Черной кошкой».

— Ага, — подхватила Любочка, — надо только на пианино подучиться, чтобы «Мурку» сбацать. Я думаю, просто у меня раньше, до Паши, была слишком трудная жизнь. Я привыкла на себе целый воз тащить, все эти переживания, страсти-мордасти, и теперь мне их не хватает. Тем более Настя выросла, поступила — хлопот стало меньше. Знаешь, мы с ней в детстве книжку читали про Мэри Поппинс. Там была корова, которой на голову свалилась звезда и заставляла ее все время плясать, с утра до вечера, без остановки, не давала ни есть, ни спать. А когда корова от звезды избавилась, ей вдруг стало очень скучно. И она начала ходить по свету и искать свою звезду.

— Вот и найдешь на свою голову, — мрачно предрекла подруга. — Подожди немного, Настя пойдет в институте романы крутить, тогда напляшешься. Сразу расхочется чужие преступления разгадывать.

Любочка промолчала, пораженная тем, что Наташа попала в самую точку. Она действительно заигралась в сыщиков и может упустить дочь, у которой уже началась бурная и непростая личная жизнь. Не пора ли сворачивать детективное агентство, которое никому, кроме Любы Дубровской, особенно не нужно?

«Вот только выясню, что это за Третья стража, и все, завязываю», — пообещала себе Любочка, и ей сразу стало легче, и совесть мучить перестала. Она же умная, она быстро разберется с этими Стражниками и будет уделять все внимание Насте и Паше. Уж кто-кто, а ее добрый и покладистый муж заслужил, чтобы о нем заботились.

— Я что-то не пойму, Любаша, — вдруг сказала Наташа после того, как вымыла подруге голову и накрутила ей чалму из мягкого полотенца. — Ты так говоришь иногда про этих Стражников, как будто они настоящие колдуны, ведьмы и вампиры. Ты что — в самом деле веришь?

Любочка стряхнула полотенце с волос и взяла с полочки расческу.

— Не знаю, Наташка, — пробормотала она, разглядывая в зеркале свою растерянную физиономию, облепленную мокрыми прядями. — То я думаю, что они обыкновенные бандиты и запугивают людей. То мне кажется: не бывает же дыма без огня. Столько народу верит в этих Стражников. А вдруг там и правда что-то из потустороннего мира. Так ничего не поймешь, надо на них посмотреть.

— Ну вот, — сказала на это Наташа, — еще одна свихнулась. Недаром говорят, что сумасшествие заразно.

Она отобрала у подруги расческу и включила фен.

— Алешкиного колдуна звали по-другому. Вольдас. А этого — как, ты говоришь? — громко спросила она, пытаясь перекричать жужжание фена.

— Не помню, что-то мудреное, — крикнула в ответ Любочка. — Подвинь-ка мне сумку мою. Ага, спасибо. Вот — За-а-тар.

Марина Станиславовна Борисоглебская, дама приятная во всех отношениях, но с характером, как и подобает руководителю модного салона красоты, конечно, не роняла себя до того, чтобы играть в казаки-разбойники, как ее легкомысленные подчиненные Люба, Лена и Наташа. Но время от времени она снисходительно демонстрировала этим писклявым Шерлокам Холмсам, как надо добывать нужные сведения.

Именно Марина Станиславовна сразу выяснила имя и адрес Любочкиного клиента, который внезапно исчез, оставив вместо себя двойника. Если бы не она, эти соплюхи так бы и сидели, кудахтая и гадая, как же разыскать Вадима Григорьевича, если о нем, кроме имени, ничего не известно. И никакого бы расследования у них не получилось.

Узнать координаты подозрительного посетителя Марине помог Барабас, пожилой участковый милиционер, с которым она как бы кокетничала, а он в ответ как бы пытался за ней ухаживать. На самом деле эта кадриль сглаживала неловкость от их простых, как два рубля, деловых отношений: салон платил Барабасу за «крышу», а тот следил, чтобы на «Шпильку» никто другой не наезжал, и вообще «приглядывал». Обе стороны были друг другом премного довольны — Барабас вел себя умеренно, не борзел и лишнего не брал, к тому же по-человечески симпатизировал «красавицам» из салона. Дело двойников не обошлось без его участия, как ни пытались Люба с подругами сохранить свое расследование в тайне.

В свое время Барбаросс, как официально звучало его прозвище, служил на Петровке, и обмануть его было трудно. Когда в салоне разбили стекло, он сразу понял, что дело нечисто, но не стал дергать «красавиц», особенно в присутствии молодого заносчивого коллеги. Он лишь пометил себе в записной книжечке зайти и побеседовать по душам со своей подругой Мариной, но тут навалилось слишком много дел. Начался учебный год, и городские власти после событий в Беслане требовали охранять школы как ядерные объекты; одновременно повозвращались из отпусков и с гастролей районные бузотеры — в общем, начался обычный осенний бардак. И Барабас, он же капитан Казюпа Виктор Семенович, попал в салон только в срок очередного сбора дани.

Марина Станиславовна встретила его приветливо, собственноручно налила кофе, как он любил, без кофеина и без сахара. И, выдав конвертик, не состроила озабоченную мину — мол, хлопот невпроворот, ничего не успеваю, приятно было увидеться. Нет, она плотно уселась за свой стол и с умильной улыбкой стала наблюдать, как милиционер прихлебывает из пенопластового стаканчика слишком горячий напиток. В салоне принципиально пользовались только одноразовой посудой, чтобы не загромождать крошечную кухню грязными чашками. Здесь даже воду не кипятили в чайнике, а наливали из специального аппарата, что казалось Казюпе бессмысленным транжирством. Хотя, с другой стороны, это не его собачье дело: есть у хозяев деньги, так пускай тратят на здоровье. Лишь бы кофе для участкового всегда был горячим и крепким.

— Что, опять твои красавицы следствие затеяли? — спросил милиционер наобум.

Но заведующая не купилась на его мнимую осведомленность и сделала наивные глаза:

— Понятия не имею. Да и некогда мне следить за их глупостями. Своих забот хватает.

— И какие ж у тебя заботы? — поинтересовался Барабас. Не иначе красавица его на разговор заводит. Ну-ну, посмотрим.

— Страшно мне, Виктор Семеныч. Женщина уже немолодая, постоять за себя не могу, а защитить некому…

— Ой-ой! Бедная ты, несчастная! — лукаво прищурился капитан. — Это тебе-то, Марина, страшно? Да ты у нас любого террориста на скаку остановишь.

— Тьфу на вас! — отмахнулась Марина Станиславовна. — Не приведи господи, скажете тоже. Нет, людей я не боюсь, это вы правильно говорите. А вот другого…

— Чего ж другого? — добродушно поинтересовался Барабас, вытирая салфеткой рыжие усы.

Заведующая придвинулась поближе, навалившись на стол своей внушительной грудью.

— Говорят, сейчас нечистая сила в городе развелась. Грабят людей на улицах. И называются «Стражники». Все в черном, лиц не видно — жуть! И милиция их не то что поймать — увидеть не может. Чуть что, прям в воздухе растворяются.

Участковый посмотрел на нее скептически. Изображая из себя простую суеверную бабу, мадам заведующая явно переигрывала.

— Это где ж ты такое слышала? — спросил Барабас.

— Да где-где! Все кругом рассказывают. Страшно на улицу выйти.

— Ну-ка, Марина, не финти, — участковый резко сменил тон, что всегда очень действовало на собеседников. Этот прием он, должно быть, отработал еще в МУРе. — Зачем тебе дались эти Стражники? Неужели твои девки теперь с ними зарубились?

Марина Станиславовна поджала губы.

— Ничего от вас не скроешь, — пробормотала она. — Да нет, на сей раз не девки. Парень тот, помнишь, который у нас сторожил несколько дней? Вот он рассказывал, будто бы от Стражников прячется.

— Так это они вам витрину кокнули, вашего сторожа искали? Ну и сама виновата. Я уж тебе говорил и еще скажу. Додумалась: кого попало на охрану заведения сажать. Сэкономить решила? Сэкономила — теперь за стекло плати, небось дороже выйдет. Хоть бы документы у него спросила. Скажи спасибо, что тебе весь салон не вынесли!

— Документы мне незачем смотреть, я человеку в глаза смотрю, — гордо возразила Марина Станиславовна. — Парень был правильный, не пьянь, не жулик. А в ту околесицу, что он про Стражников тогда нес, я действительно не поверила, виновата. А вы бы на моем месте поверили?.. Вот скажите, Виктор Семеныч, в милиции хоть известно, что это за Стражники за такие? Чего от них ждать? Я ж боюсь вот чего — чтобы снова в салон не наведались. Узнают, что Алешка у нас работал, и устроят страшную месть.

Тут пришел черед тушеваться участковому, чего Марина Станиславовна никак не ожидала. Барабас насупился, опустил глаза, поскреб рыжую щетину на подбородке, за которую его и прозвали Барбароссом. Повертел в руках пустой стаканчик, словно хотел попросить еще кофе, но махнул рукой. И поглядел на госпожу Борисоглебскую глазами настоящего побитого барбоса.

— Милиции, уважаемая, по этому поводу ничего не известно, — произнес он наконец скучным голосом. — Абсолютно ничего. Считается, что все разговоры о Стражниках — бабьи сплетни или происки желтой прессы. Если какие сигналы поступают, приказано фиксировать и докладывать наверх, но мер не принимать. Если хочешь, добавь к своему старому заявлению про витрину то, что ты мне сейчас рассказала, или новое напиши. Я зафиксирую.

Марина Станиславовна растерялась. Она привыкла считать, что Барабас знает все, а чего не знает, до того докопается. Уж он-то не мог позволить, чтобы на участке что-то творилось за его спиной. И вдруг он смотрит на нее тусклыми казенными глазами и бубнит: приказано, фиксировать. Неужели стареет бывший опер, теряет интерес к жизни?

— Ага, — разочарованно сказала заведующая после паузы. — То есть никто ничего не знает и помочь не может.

— Хелп йорселф[5], — ответил участковый. — Знаешь, что это такое? В Америке в забегаловках написано. Типа самообслуживание. Помоги себе сам.

— Ну спасибо, — обиделась Марина Станиславовна. — А милиция у нас на что?

Она выразительно постучала ладонью по столу, с которого Барабас несколько минут назад забрал традиционный конверт.

— Ты, Марина, на меня не наезжай, — в свою очередь рассердился Казюпа. — Я тебе сказал, что мог. Так и передай.

— Кому передай? — не поняла Марина Станиславовна.

— Сама знаешь кому. Колобкам своим, которые у тебя следствие ведут. Любашке и компании. А мне пора. За кофе благодарю.

Он встал и вышел неожиданно быстро для его плотной комплекции, так что Марина Станиславовна даже не успела по заведенному обычаю проводить дорогого гостя до дверей салона.

Марина была женщина умная, и долго разгадывать загадку, предложенную участковым, ей не пришлось. Она сразу все поняла. Вышла в зал, дождалась, пока Любочка начнет укладывать клиентке волосы и включит фен, заглушающий голоса. Приблизилась вплотную и сказала маленькой парикмахерше прямо в ухо:

— Барабас просил тебе передать. Милиция со Стражниками справиться не может. Вся надежда на тебя.

Любочка не удивилась, только как-то напряглась и кивнула. Марина Станиславовна пыталась поймать в зеркале ее взгляд, но сотрудница сосредоточенно смотрела на круглую щетку, которой вытягивала светлые пряди. Вид у надежды местной милиции Любы Дубровской был совсем не веселый.

…Знаешь, Юдит, как ни странно, твою тихую маму действительно было за что убить. И сделать это могли разные люди по разным причинам. Поразительно, насколько Всевышний не оставляет человеку ни малейшей лазейки, чтобы уйти от ответственности за свои поступки. Ты учила это в школе и, надеюсь, не забыла.

Твоя мама была настоящим, как говорят по-русски, тихим омутом. Она никогда не жаловалась, не ныла, не требовала внимания. Если бы она хоть намекнула, что ей плохо в Иерухаме, все могло бы сложиться по-другому. Но я об этом не подозревал. Я мог бы поклясться (если бы Закон не запрещал клятвы): у меня не возникало сомнений, что все вы счастливы. Я считал семью самым дорогим подарком, доставшимся мне от Всевышнего.

Лучше бы Рада устраивала скандалы, как другие женщины, чем в один прекрасный день взять и разбить свою и мою жизнь.

Но это все лирика, давай перейдем к делу.

Версия первая, самая очевидная. До нашего отъезда в Израиль у моей бывшей жены был знакомый, русский парень, который хотел стать евреем и с этой целью старательно изучал иудаизм. Я встречался с ним на занятиях и на праздниках в синагоге, но Рада общалась с ним более тесно.

Верю, что ничего предосудительного в их отношениях не было. Многие тогда считали, что он еще не созрел для гиюра, но ему удалось убедить наших раввинов в своей готовности. Видимо, он хорошо владел даром убеждения.

Итак, мамин приятель перешел в иудаизм и стал евреем, но это его увлечение быстро кончилось. Вскоре он отошел от религии, увлекся бизнесом на грани криминала, потом занялся политикой. От еврейства не осталось и следа. Сейчас это один из лидеров националистического движения, провозглашающего «Россию для русских» или что-то подобное. Помнишь песню нашего московского друга Миши Болотовского про мальчика Моню, который выкрестился и пошел в черносотенцы? Вот тебе примерно тот же вариант, с той разницей, что этот господин по собственной воле стал мальчиком Моней. Не буду называть его имени, хотя уверен, что оно тебе знакомо, если ты следишь за новостями.

И вот в Москву приезжает твоя мама, которая знает, что когда-то наш партайгеноссе был евреем. И не просто был — отчаянно добивался этой высокой чести. Представляешь, какое впечатление это могло бы произвести на его товарищей по партии!

Папа, погоди. Ты действительно считаешь, что этого достаточно для убийства? Ведь мама не единственная знала о бывшем еврействе твоего националиста. Тогда он должен был убить всех, кто был в курсе дела — например, тех, кто учился вместе с ним в ешиве, а это десятки человек. Даже если большинство из них уже в Израиле, кто-то все равно остался. А кроме того, вряд ли мама пошла бы ябедничать национал-патриотам на их руководителя. Это совсем не в ее характере. Ты говоришь, он хорошо был знаком с мамой — значит, он это наверняка понимал.

Ты рассуждаешь вполне логично, но в поступках людей не всегда присутствует логика. Дело в том, что в последнее время у этого господина появились какие-то общие дела с хозяином издательства, где работала мама. Скорее всего, он просто увидел ее там, и… Он же бывший бандит, и для него убийство — самый простой и доступный способ решения проблем.

Но есть и другая версия. Мне не нравится поджог издательства и смерть хозяина. Все это выглядит очень подозрительно. Возможно, владельца «Подвала» и маму убили за одно и то же; возможно, там крутились какие-то темные дела, и мама знала больше, чем следовало. Нам удалось выяснить, что уже после ее смерти кто-то приходил в издательство и спрашивал о ней.

Да, это была ее подруга, парикмахерша. Но тебе об этом знать необязательно.

_____

…Но все это только предположения. Я согласен с тобой, что они звучат не очень убедительно. Больше всего меня настораживает «привет» от Третьей стражи на стене сгоревшего издательства. У нас есть основания считать, что собака зарыта именно здесь.

Папа, ты меня удивляешь. По-моему, как раз надпись на стене — полнейший бред. Я и рассказала тебе о ней просто для полноты картины. Скажи, а откуда ты знаешь про Третью стражу? Ты иностранец и не ходишь в кино…

Дорогая моя девочка, разумеется, я не хожу в кино, не смотрел этого фильма и в жизни, с Божьей помощью, ничего подобного смотреть не буду. Но кое-что про Третью стражу мне известно. Это совсем не то, что ты думаешь… Больше пока не могу тебе ничего сказать, потому что мы еще не закончили расследование.

Кто это — мы? Ты и Борис Бараев? Почему наша семейная трагедия вдруг стала так интересна израильскому миллионеру?

Господин Бараев просто не хочет, чтобы где-то безнаказанно убивали евреев. Что касается нашей, как ты выражаешься, семейной трагедии, то она не особенно интересна даже мне. Между мной и моей бывшей женой давно уже нет ничего общего, и я не стал бы тратить свое время, выясняя, кто и за что мог ее убить в вашей замечательной, культурной, благополучной Москве. Единственное, что меня волнует — чтобы ничто не угрожало тебе и маленькому. Только ради вас я занялся этим делом.

Папа, где же была твоя забота все эти годы? Почему ты ни разу не позвонил и не спросил, как мы здесь живем на одну мамину зарплату?

А известно ли тебе, девочка моя, как я жил «все эти годы»? Сколько грязи было вылито на нашу семью после маминого бегства? А поскольку от семьи остался один я, то мне достались все помои.

А сколько денег понадобилось отдать в пожертвования, чтобы меня все-таки согласились экзаменовать на раввина! Я обязан был срочно жениться, но разве девушка из хорошей семьи пойдет за мужчину, от которого ушла жена? Она же думает о своих будущих детях, о том, как им будет трудно жениться и выходить замуж самим, имея папу с запятнанной репутацией. Благодарение Всевышнему, нашлась Захава, которую врачи еще в детстве предупредили, что она никогда не сможет стать матерью. Так мы с ней оказались вместе — два инвалида, два изгоя. Понимаешь ли ты, что после вашего отъезда я стал паршивой овцой, которую из снисхождения терпели в стаде?..

Половина нашего диалога ведется молча, поэтому я могу не отвечать, правда? Не заставляй меня быть судьей между отцом и матерью. Думаю, скоро ты убедишься, что я и мой будущий ребенок в абсолютной безопасности, и перестанешь тратить свое драгоценное время на расследования.

Ты считаешь, маму могли убить разные люди, и у них были на то причины? Уж коли на то пошло, такие причины были и у тебя. Ведь ваше разводное письмо подделано, и если это выплывет наружу, твой брак признают недействительным. Окажется, что все эти годы ты жил в блуде и получил полномочия раввина незаконно…

Юдит, такие вещи нельзя произносить даже молча! Заповедь о почитании родителей ты должна была учить еще в младших классах.

Кроме того, мама не знала, что с нашим разводом были проблемы; это выяснилось, когда она уже была в Москве. Если, конечно, ты ей ничего не сказала. Ты ведь не сказала?..

Папа, пока. Спасибо, что ты так много делаешь для меня и моей семьи.

_____

До свиданья, дорогая. Я позвоню, когда узнаю что-то новое. Береги себя.

Юля уже не рада была, что втравила отца в это расследование. Собственно, она сама не могла бы себе объяснить, чего добивалась, посвящая его в историю маминой смерти. Ведь она и в самом деле не верила, что здесь можно установить правду, найти виновных, а уж тем более наказать их. Просто ради маминой памяти надо было сделать все возможное. И заниматься этим должны не посторонние люди, вроде парикмахера Натальи Андреевны, а свои, близкие.

Но был ли отец таким уж близким? Похоже, он нашел здесь какой-то собственный интерес. Неужели его, как подростка, увлекла романтика Третьей стражи? А богач Бараев просто не выносит, когда убивают евреев. Юля, честно говоря, просто рассчитывала, что папа оплатит частных детективов. Но он решил идти по следу сам, и видно, что это доставляет ему удовольствие.

Никому по-настоящему нет дела до мамы, никто не вспоминает о том, что ее каким-то образом выманили, вывезли из дома в день поста и молитв, залили в горло водку и сбросили с высоты под колеса проезжающих машин. Наверное, они убили или оглушили ее заранее, для надежности, и она летела с моста, как сломанная кукла, в своей неуклюжей куртке и мешковатых джинсах.

Юля старалась отогнать от себя эту картину, в ее положении такие переживания были совсем не нужны. Но после разговора с отцом ее вдруг пронзила острая, до слез, жалость к маме. Малыш тут же отреагировал на ее настроение, беспокойно заворочавшись.

«Тише, тише, дружок, — прошептала Юля, кладя ладонь на живот и поглаживая его. — У нас с тобой все будет хорошо. Когда ты вырастешь, на свете не будет ни подлых убийц, ни национал-патриотов с еврейским прошлым, ни дурацких фильмов, которые сводят с ума молодых и старых…»

Из Настиной комнаты, как всегда, доносилась дребезжащая музыка. Любочка прошла с пакетами на кухню, раздумывая, что приготовить из куска антрекота и под каким предлогом наведаться к ведущему рубрики Владу Шипову в редакцию журнала «Звездопад». Вопрос с антрекотом был более актуальным, и она решила, что сначала сообразит с готовкой, а о «Звездопаде» подумает, стоя за плитой. Пожалуй, мясо надо чуть-чуть замариновать и поджарить с луком, а Шипову написать письмо. Вот только писатель из нее фиговый, на три слова четыре ошибки, называется «дисграфия». Правила-то она знает, только не видит, что пишет. И у Насти то же самое, с ней Любочка и узнала, что безграмотность — это не позор, а диагноз. В прежние времена о таких тонкостях не подозревали — двойка, и дело с концом. Уж как Люба мучилась, особенно на сочинениях…

— Любовь Ивановна?

Любочка удивленно обернулась. На пороге кухни стоял ангелочек Денис собственной персоной. Она и не заметила, что у дочки гости. А еще жалуемся, что квартира маленькая.

— Здравствуйте. Можно с вами поговорить?

Любочка благосклонно кивнула. Отчего же нельзя?

— Проходи, Денис. Только я готовить буду, — предупредила она.

Денис, поколебавшись, вошел и пристроился в углу, где обычно помещалась Настя, любившая сидеть за столом боком, как амазонка. Сама дочь, кажется, маячила где-то в районе коридора.

— Я хочу сообщить вам одну вещь. Мы с Настей решили пожениться.

Вот и дожили. Любочка потверже сжала в руке нож — от таких сообщений того и гляди порежешься. Решили — это здорово. Только как же институт, планы на будущее? Где собирается жить молодая семья? И в конце концов, не знаю, как вам, молодой человек, а Насте еще нет восемнадцати. Понимаю, что вас такие мелочи не беспокоят, но все же…

Она могла бы еще добавить: а хорошо ли вы подумали, дети? Не стоит ли еще немного проверить свои чувства? Ведь только на днях вы смертельно рассорились.

Были еще какие-то вопросы, которые обязана задавать в таких случаях порядочная мать. Но Любочка молчала, меланхолически резала антрекот на слишком мелкие кусочки и думала о том, что это счастливое во все времена событие — сватовство дочери — ее совсем не радует.

Дениса ее молчание не смущало. Он гнул свою линию.

— Прежде всего я должен вам кое-что объяснить о себе. Я получил довольно своеобразное воспитание. Меня приучили, что во всем, что я делаю, мне нужно быть первым. Меня в школе знаете, как называли? Электроник. Был такой детский фильм про мальчика-робота.

— Да я знаю, — усмехнулась Любочка. Фильм про Электроника относился скорее к ее, а не к Денисову детству.

— Я лучше всех учился, лучше всех пел в хоре, играл в футбол и так далее, — продолжал выросший Электроник. — Потом я решил поступать в Университет дизайна и начал рисовать. И рисовал я тоже лучше всех моих знакомых. Кроме Насти.

Денис сделал паузу, как будто прислушался сам к себе: правильно ли звучит монолог. По-видимому, остался доволен. Еще бы, он ведь и говорить должен лучше всех.

— Настя — самый талантливый художник у нас на курсе, а может быть, во всем университете. И этого я не мог ей простить. Хотя она мне с самого начала нравилась, и я знал, что нравлюсь ей. Но я долго считал, что серьезных отношений у нас не получится, потому что не представлял, как это я могу в чем-то уступать своей девушке.

Любочка сбросила нарезанное мясо в миску, засыпала его перцем и солью, сбрызнула сверху уксусом и повернулась к мальчику — надо же хоть как-то показать, что она внимательно слушает его излияния. Встретившись с ней взглядом, он не отвел глаз, смотрел спокойно и уверенно. Боже мой, она выходила замуж в двадцать три года с сознанием глубокой вины за неоправдавшиеся надежды родителей — не так, не с тем, не за того. А эти и в семнадцать не сомневаются, что все делают как надо.

— И во время нашей экскурсии в Звенигород я ужасно разозлился, — журчал Денис своим неторопливым баском.

Любочка отметила, что парень чешет как по писаному, хоть на сцену, и никакие молодежные словечки в его речи не проскальзывают. Интересно, Настюха тоже умеет говорить по-человечески, если хочет?..

— Дело в том, что Настя настояла, чтобы вместо этюдов мы занялись сексом. С самого начала. И я… не сразу, конечно, но потом сообразил, что она задумала. Она нарочно не хотела рисовать вместе со мной и демонстрировать свое превосходство. Прикинулась влюбленной дурочкой, которая затеяла эту поездку, чтобы остаться со мной наедине. Согласитесь, это смешно: все, что нужно, мы прекрасно могли сделать и в городе.

Ужас, как смешно, молча согласилась Любочка. Обхохочешься.

— Никто не смеет оскорблять меня жалостью и снисхождением. Для такого человека нет места в моей жизни, решил я. Но через некоторое время понял, что мне не хватает Насти. И еще понял, что никогда не смогу быть первым абсолютно во всем, и глупо из-за этого расстраиваться. А потом подумал: если я не самый лучший художник, то пусть лучшая художница будет моей женой. Самой лучшей женой. И от этой мысли все у меня в душе стало на свои места. Оказалось, это и есть то, чего я хотел.

Денис вдруг улыбнулся ясной обезоруживающей улыбкой, как будто солнце взошло в пасмурный день. И Любочка невольно позавидовала Насте — только на одну секундочку.

Она оглянулась на новоиспеченную невесту, все еще торчащую в конце коридора. И каким-то шестым или седьмым материнским чувством поняла, что дочка вовсе не так уж счастлива, как кажется даже ей самой. Совсем не счастлива. Просто так же, как ее красавец-приятель, добилась своего, получила лучшего в мире. А что теперь с ним делать, не знает.

Догадалась Любочка еще, что никакими задушевными разговорами или прочими методами давления она ничего не изменит. Если Настя и поймет что-то, то лишь сама. И дай бог, чтобы это произошло не слишком поздно.

Вслух она громко сказала, адресуясь в первую очередь к Насте:

— Значит, не хочу учиться, хочу жениться. А с образованием что будем делать?

Тут уж на арену выступила лучшая художница курса.

— Как это — что? — защебетала Настя, влетая в кухню и заполняя длинными ногами все оставшееся скудное пространство. — Конечно, будем учиться. Это же не значит, что мы сию минуту побежим венчаться. Мы просто обсудили и решили…

Любочка с трудом скрыла вздох облегчения. Не сию минуту, ну и слава богу. Только зачем мать-то раньше времени пугать?

— Молодцы, — сказала она гораздо бодрее. — Хвалю за смелое решение. Главное, оригинальное. Обедать будете?

Настя скорчила гримаску, как она всегда реагировала на упоминания о еде. И повернулась к своему суженому:

— Ты распечатку отдал?

— Ой, — вскрикнул Денис, — совсем забыл! Любовь Ивановна! Я для вас распечатал подборку из Интернета. Настя сказала, что вы интересуетесь.

Он протянул ей несколько листочков с какой-то таблицей, состоящей из двух колонок. В левой, поменьше, были странные имена и маленькие картинки, по большей части ужастики. Правая, более широкая, заполнена фразами, тоже иногда с картинками.

— Это форум фанатов Третьей стражи, — пояснила Настя. — Ты тогда спрашивала в машине. Вот Денис и решил тебе помочь. Форум? Ну, это типа тусовки, только виртуальной, в сети.

Любочка поняла не все, но взглянула на Дениса по-новому, со смешанным чувством удивления и благодарности. Надо же, Насте бы в голову не пришло помочь маме в чем-то более серьезном, чем чистка картошки или доставка пакетов из супермаркета от машины к двери квартиры.

Она закусила губу, соображая, что теперь делать. Посмотреть Денисовы листочки хотелось страшно, но нарезанное и засыпанное специями мясо тоже требовало внимания. Скоро Паша с работы вернется…

— Хочешь, пожарю? — спросила Настя безо всякого энтузиазма.

Любочка покачала головой. Она приняла решение.

— Пожарю я сама. А вы, молодежь, если хотите сделать доброе дело, прочитайте-ка мне эти грамоты вслух. А то я и не разберусь.

Настя обрадованно закивала, поняв, что ее не припашут к приготовлению обеда, и сунула листочки обратно Денису. Самого текста оказалось немного, но им пришлось давать пространные комментарии чуть ли не к каждой фразе, потому что Любочка проявила редкостное незнание предмета. Больше всего ее поразило, что ни дочь, ни ее мальчик не задавали никаких вопросов, словно она попросила почитать ей программу телепередач на завтра. Может, увлечение Третьей стражей достигло такого размаха, что подобные семейные чтения стали повсеместной традицией?

Когда откровения виртуальных Стражников были исчерпаны, антрекоты уже перешли на самообслуживание, пропитываясь собственным соком под крышкой, а скрученные мотки лапши весело бурлили в кипящей воде. Любочка резала салат и пыталась осмыслить полученную информацию.

— Ребята, ну а сами-то вы что об этом думаете? — обратилась она к своим помощникам, без особой, впрочем, надежды на успех. Она уже задавала этот вопрос в машине, при их первой встрече с Денисом, и получила в ответ нечто презрительно-равнодушное. Эту парочку совершенно не волновали Третья стража и ее поклонники, а также тот факт, что тысячи мальчишек и девчонок сходят с ума по рыцарям и ведьмам. Им даже не хотелось узнать, почему взрослая и серьезная Любовь Ивановна тоже подсела на эту тему. Сейчас Настя или ее самоуверенный избранник выдавит из себя еще какое-нибудь жаргонное словечко. Как он тогда сказал? Метель? Нет — пурга. И с чего вдруг пурга?

Денис ответил первым и настолько неожиданно, что даже Настя уставилась на него во все глаза.

— Сон разума рождает чудовищ.

— Сон? — переспросила Любочка.

— Это название картины Гойи, — бросила Настя, уже привыкшая работать переводчиком между мамой и Денисом. Ей было невдомек, сколько картин и их названий узнала Любочка, пока жила с ее отцом. Вот уж тоже был лучший художник…

— Когда разум спит, — объяснил мальчик, — в сознании рождаются чудовищные образы, которые человек принимает за реальность. Отсюда все суеверия, мистика, вера в потусторонний мир и так далее. С древних времен мало что изменилось. Ведь у многих людей разум за всю жизнь так и не просыпается.

— Это ты сам придумал? — с восхищением и недоверием спросила Настя.

— Да нет, — Денис улыбнулся своей ангельской улыбкой. — Так мой папа говорит. Но я с ним согласен. Вот, собственно, то, что я думаю, Любовь Ивановна, о Третьей страже.

— Интересно, — пробормотала Любочка, сливая воду с лапши. Оценить столь мудрые мысли она была сейчас не готова.

— Мам, что-то еще? — спросила Настя без обычного нетерпения в голосе. И Люба, спохватившись, догадалась, что ей неловко после недавнего объявления о сватовстве оставаться наедине с Денисом. Вроде как Рубикон перейден, ну а дальше что? Кроме того, мама неожиданно стала участницей ее личной жизни, и эта новая ситуация требовала освоения и закрепления. Короче говоря, не хотелось сейчас Насте уходить из кухни.

— Ну, если что-то еще… А помогите-ка мне, ребята, написать письмо в один журнал.

В двух словах она растолковала, что ей нужно. И опять это не вызвало ни вопросов, ни удивления.

— Писать — это к Денису, — сказал Настя, исчезая и мгновенно появляясь с блокнотом и ручкой. — Он тебе все что угодно сочинит, хоть поэму, хоть речь в Ассамблее ООН. У него папа известный журналист.

— Илья Михлин из «Комиссара», — просветил ее лучший сочинитель всего что угодно, не выказывая ни смущения, ни гордости. — Он иногда по телевизору выступает с экономическими обзорами. Но вы, наверное, их не смотрите.

Любочка, увы, никогда не увлекалась экономическими обзорами. Про газету «КомиссарЪ» она, конечно, слышала и видела по телевизору ее рекламу, но не более того.

— Вы от себя будете писать? — уточнил сын известного журналиста. — То есть от имени женщины вашего возраста и так далее?

— Пожалуй, даже от своего имени, — решила Любочка. — С надеждой на встречу.

Она думала, что придется диктовать, но мальчик лишь попросил ее перечислить факты, которые должны упоминаться в письме. Вернее, как он выразился, тезисы.

— Вот, — сказал он минут через десять. — Вы извините, почерк у меня плохой. Я в основном на компьютере печатаю. Но вы потом все равно перепишете своей рукой.

Любочка пододвинула к нему тарелку с уже остывающим обедом, сделала страшные глаза Насте, которая, как обычно, вяло ковыряла кусок мяса и размазывала лапшу в лужице кетчупа. И принялась за письмо.

Прочитав его, она поняла, что слава лучшего сочинителя закрепилась за Денисом не зря. И если он рисует не хуже, чем пишет, то действительно неизвестно, кто из них гордость курса — он или Настя. Любочка бы никогда в жизни не смогла написать такое письмо. И в то же время, если б она его писала, оно бы выглядело именно так — искренне и неуклюже.

«Уважаемый ведущий рубрики Влад Шипов!

Меня зовут Любовь Ивановна Дубровская, можно просто Люба. Ваш журнал я всегда читаю с большим интересом, особенно про Третью стражу и всякие аномальные явления.

Я долго думала, прежде чем написать. Но чувствую, что должна кому-то рассказать, что со мной происходит.

Я всю жизнь чувствовала в себе необыкновенную Силу, о которой говорит господин Рыцарь Заатар, но никто мне не верил. Про мою бабушку рассказывали, что она была колдуньей, но я ее помню плохо. Мои родители были партийными, и, сами понимаете, в нашем доме о колдунах и потустороннем мире говорить было не принято. Даже про бабушку я слышала только от соседок. Но я и сама всегда знала, что кто-то болен или вот-вот заболеет, и предчувствовала беду, и иногда даже просыпалась утром и понимала, что мне сегодня из дома выходить нельзя, а то случится что-то плохое.

А люди, которые мне вредили, всегда бывали наказаны. Они или заболевали, или умирали, или с ними происходило какое-то несчастье.

Я никому об этом не рассказывала, но всегда знала, что у меня есть эти способности. Только удивлялась, что мне совсем не хочется лечить людей, помогать им, снимать порчу. И главная Сила приходит ко мне, когда я злюсь.

Теперь, почитав ваши статьи и интервью Рыцаря Заатара, я понимаю, что все потому, что я — злая ведьма. Раньше бы я огорчилась и напугалась, а теперь, наоборот, меня это радует.

Мне уже больше тридцати лет, жизнь скоро пройдет, а хочется увидеть что-то, кроме работы и домашнего хозяйства, попробовать свою настоящую Силу. Прошу Вас передать мое письмо Рыцарю Заатару, может быть, он скажет, смогу ли я стать Настоящей Ведьмой и вступить в Третью стражу.

Не смейтесь надо мной, пожалуйста, если что-то не так.

С уважением, Люба Дубровская».

Любочку огорчила только фраза о том, что жизнь после тридцати «скоро пройдет». Владу Шипову она тоже не понравилась, но не потому, что он принял ее на свой счет. Ему показалось странным, что женщина, по всем параметрам еще совсем молодая, может писать о себе в таком уничижительном ключе. Но, поразмыслив, он понял, что это своего рода эпистолярное клише, свойственное людям, которые не свободно владеют письменной речью. А может быть, и простонародное кокетство.

Он не стал публиковать письмо Любы Дубровской. Вместо этого в очередном выпуске «Стражников» было напечатано объявление:

«Уважаемые гг. Васильев, Марчик, Дубровская, Фокин, Норвашайте, написавшие нам письма! Просьба связаться с ведущим рубрики В.Шиповым по телефону редакции».

Все фамилии, кроме Любочкиной, были вымышленными, о чем ведущий рубрики В.Шипов очень жалел.

Петя Некрасов сидел у себя в офисе и, как писал классик, «было дело до жида, и я дожидался». Эта цитата вдруг всплыла в его голове не простым обрывком, а вместе с источником и даже с именем персонажа, честь по чести. Лев Николаевич прозорливо вложил сей каламбур в уста Стивы Облонского, субъекта не слишком симпатичного, избежав таким образом обвинений в великорусском шовинизме. Хотя на самом деле граф Толстой никем иным, как шовинистом и антисемитом, быть не мог со своими лицемерными идеями всеобщего братства, постными рисовыми котлетками и косоворотками, его же именем названными.

Петя мысленно похвалил себя и за хорошую память — нигде не учился, школу закончил кое-как, но все, что читал, в мозгах засело накрепко, — и за умение проникнуть в тайны души русского писателя. Впрочем, как Некрасову да не понять Толстого!

Петр гордился своим именем. Оно ему сильно помогало в жизни, особенно в политической деятельности последних лет. Те единомышленники и сочувствующие, кто попроще, почитали его потомком народного поэта, даром что Некрасовых в родном отечестве пруд пруди. А господа с претензией отмечали совпадение Петиного имени-отчества с именем и отчеством великого царя Всея Руси — не случайно, Петр Алексеевич, надо думать, не случайно!

Правда, в отличие от царя, да и от поэта, Петр Алексеевич Некрасов не был мужественным великаном. В юности круглые щеки и длинные золотистые локоны делали его похожим на девушку, что настоящих девушек вовсе не отталкивало, а наоборот. И сейчас, в свои тридцать с хвостиком, Петруша выглядел довольно-таки свежо и привлекательно, разве что знаменитые щеки чуть-чуть обвисли и покрылись по краям тонкой сеточкой морщин, как перезрелый помидор. Зато волосы, заботливо уложенные дорогим парикмахером, выглядели еще лучше и ничуть не редели с годами. Сияющая как солнце шевелюра Петра Некрасова до сих пор сводила с ума юных нимф, а еще более — зрелых граций. Они и поддерживали Петрушу в трудные минуты, но он был согласен, что рассчитывать только на эту поддержку несолидно. Пора становиться на ноги, и не так, как с полулегальной торговлей компьютерами в середине девяностых, а по-серьезному. Тем более что новое дело, не успев толком раскрутиться, сгорело и в прямом, и в переносном смысле.

Теперь Некрасов возлагал большие надежды на новые связи и, в частности, на того жида, которого он дожидался сегодня с утра, примчавшись в офис, как белочка больная, ни свет ни заря. Но на что не пойдешь ради гешефта!

Еврейского гостя, из самого Израиля, сосватал ему отец Геннадий. Обнаружив в новой своей тусовке батюшку, Некрасов подъехал было к нему с разговором о пожертвовании на святое дело — деятельность народно-патриотического движения «Русский дух». Но отец Геннадий отшил его, не дав слова сказать.

— Ты мне, Петруша, не мешай святое с грешным. Твой гитлер-югенд — поношение для православной веры. Кто услышит, что церковь на погромы жертвует, — сраму да шуму не оберешься. Воспитывать тебя не буду, не для того мы здесь собираемся. Но с протянутой рукой ко мне не лезь.

Петя попробовал объяснить, что патриоты земли русской — вовсе не фашисты, и занимается партия более серьезными вещами, чем молодежные драки у общежитий для иностранцев. Но батюшка махнул на него рукой и сморщил нос, будто Петр около него воздух испортил.

Некрасов затаил обиду, но на следующей ассамблее отец Геннадий подошел к нему сам и сказал, что есть человек, готовый по мере своих скромных возможностей поддержать Петиных единомышленников. Ждал удивления, но Петр понимающе кивнул. Уж про евреев он знал куда больше православного батюшки. Чтобы появился Израиль, нужен был Гитлер; чтобы еврей в свободной стране не забывал о своем еврействе, нужны Петруша Некрасов, мальчики с бритыми головами и лозунг «Россия для русских». Ничего странного нет в том, что богатый дос из Израиля заинтересовался национал-патриотами. Пете лишь показалось непонятным, зачем этот заморский фрукт пролез в Третью стражу. Не то чтобы кто-то против, все они, конечно, демократы и плюралисты, но ему что здесь ловить?..

Хотя по статусу он, конечно, подходит. Третья и другие стражи для того и придуманы, чтобы сводить самых разных людей, которые нигде в другом месте никогда не встретятся. Единственное требование — эти люди должны обладать весом и влиянием. И вот уже первые плоды, первые связи и взаимная поддержка. Нет, здорово придумано, ничего не скажешь!

Стрелку Петруша забил на утренний час, когда в офисе пусто — соратники еще глаза не продрали. Была у него на это особая причина. Сам пришел пораньше, чтобы видно было, что здесь работают сутками напролет, не выходя из-за стола, как завещал Отец народов.

Израильтос не опоздал, явился минута в минуту. Это был, конечно, не сам олигарх, о котором говорил отец Геннадий, а всего лишь его шестерка. Но и тот смотрелся на миллион долларов — «Ролекс», булавка в галстуке, костюм без единой морщиночки. Борода, не в пример рядовым ортодоксам, аккуратно подстрижена, умеренной длины пейсы заправлены за уши, на голове вместо черной шляпы кепка из мягкой кожи. Непосвященный человек, встретив такого господина на московской улице, и не заподозрит, что перед ним чужой, носитель посторонней, враждебной всему русскому идеологии. Но Петр был посвященным.

— С добрым утром, садитесь, рабби, — радушно приветствовал он посетителя, но руки не подал. То, что посланник миллионера был раввином, со всей очевидностью следовало из его важной осанки и дорогого прикида.

Гость молча кивнул, вежливо улыбнулся и сел, бросив взгляд на плакат за Петиной спиной. Тот специально не стал убирать его перед визитом, наплевав на политкорректность. На плакате значилось: «Бить жидов и коммунистов — легкая работа». Петя гордился удачной цитатой — это, конечно, он откопал, кто же еще, — а оттого, что строчка принадлежала еврейскому поэту, она звучала еще экспрессивней.

А говорит ли израильтянин по-русски, спохватился Некрасов. Его английский хромал на все четыре ноги, а демонстрировать владение ивритом было совсем некстати. Но он тут же успокоил себя тем, что человек, не знающий русского языка, вряд ли решится в одиночку блуждать по незнакомым офисным зданиям, тем более таким путанным, как Воронья слободка, где располагался штаб «Русского духа». Да нет, конечно же, он сечет, вон про легкую работу прочитал и видно, что понял, но ничего, не взбеленился, даже улыбнулся хитренько в бороду.

— Простите, чай-кофе не предлагаю, кошерной посуды у нас не водится, — продолжал Петруша, предвкушая, как огорошит раввина своим знанием еврейских религиозных правил. Про кошерную еду все слышали, а вот то, что кошерными должны быть еще посуда, раковина для ее мытья, плита и микроволновка — это уже высший пилотаж.

Раввин и ухом не повел.

— Я рад, что вы помните то, чему вас учили в ешиве, господин Некрасов, — произнес он мягким голосом с характерным певучим акцентом. — Не стоит беспокоиться, я не собираюсь в подобном месте распивать чаи.

Петрушу передернуло. Посетитель не зря с первого взгляда показался смутно знакомым. Петя тогда отогнал эту мысль, сказав себе, что все досы на одно лицо. Но с этим, по-видимому, он действительно встречался раньше, в еврейский период своей жизни.

— Забавное было времечко, — криво ухмыльнулся он, стараясь показать, что ничуть не смущен.

— Хорошее время, — согласился рабби. — Вы были прилежным учеником, настоящим талмидхахамом. Кстати, как вам удается скрывать этот этап вашей жизни от товарищей по партии? Вы ведь обрезаны.

Он берет меня на понт, догадался Петя. Ему что-то от меня надо за его жидовские сребреники. А отец Геннадий-то уши развесил! Но нет, он не может вредить мне даже косвенно, раз его патрон — из наших, это запрещено уставом Стражи. Или евреям устав не писан?..

Вслух он произнес как можно спокойнее и жизнерадостнее:

— Вот здесь вы ошибаетесь, рабби. Я не прошел гиюр. Рабейну и морейну в последний момент сочли меня недостойным приобщиться к избранному народу из-за тайной связи с одной замужней еврейкой. Вы, наверное, уже покинули Россию об эту пору. А от товарищей я этот период вовсе не скрываю. Врага надо знать изнутри. Мои глубокие знания вызывают только уважение единомышленников.

Эффект от этой речи был полным. Раввин потемнел, улыбка сползла с его пухлого рта, физиономия вытянулась.

«Что, взял? — злорадно подумал Петя. — Пупок у тебя развяжется наезжать на Петра Алексеича Некрасова, славу и гордость земли русской. Ладно, к делу. Бабки гони».

— Ладно, к делу, — сказал еврей, подавляя вздох. Он умел достойно проигрывать. — Мне поручено передать вам это.

Из потайного внутреннего кармана превосходного пиджака появился толстенький конверт, и Петя мгновенно забыл о своем позорном прошлом и гнусных намеках израильского гостя. Он привстал и благоговейно принял подарок из веснушчатых рук раввина.

— Желаете расписку? — пропел он, не сумев сдержать лакейских интонаций. И тут же прикусил язык. Распиской они смогут шантажировать его куда успешнее, чем несостоявшимся еврейством. Представляете заголовок: «Русский патриот на содержании у Израиля» или что-то в этом роде. Конкурирующее движение «Дым отечества» с упоением распишет эту тему вдоль и поперек. Их лидер, лысый козел Переяславчиков, уписается от восторга, что выпал шанс пнуть Некрасова.

— Не желаю, — отмахнулся рабби, и Петруша незаметно перевел дух — пронесло. — Мы верим вам на слово. Впрочем, даже и слов не требуется. Вы сами знаете, что делать.

Петя понимающе кивнул.

— С еврейскими погромами сегодня непросто, — осторожно заметил он. — Народ настроен на другое. Вот если бы черножопых…

Раввин негодующе всплеснул руками:

— Какие погромы, господин Некрасов, побойтесь Неба! Никаких погромов, никакого насилия! Пусть евреи мирно и благополучно живут в вашей процветающей стране. Но пусть помнят, что они евреи. Для этого достаточно, чтобы вы, Петр Алексеевич, и ваши штурмовики просто были и не исчезали. И иногда появлялись на улицах с вашими убедительными и доходчивыми лозунгами. Думаю, на это наших денег хватит.

— Ну да, ну да, — кивнул Петя, проявляя полную солидарность с собеседником. — На то и щука в реке…

— …чтобы еврей не дремал, — закончил гость, вставая. — Удачи, господин Некрасов.

— Благодарю, рабби, — ответил Петя вполне искренне. — Пардон, не разобрал ваше имя…

— Да я его и не называл, — пробормотал еврей с легким недоумением, с каким, вероятно, Алиса в Зазеркалье отреагировала на предложение представиться пудингу за обедом. — Вот, пожалуйста.

Он выудил из недр своего роскошного пиджака визитку и протянул Некрасову. Этот жест избавил их обоих от уловок, позволяющих избежать рукопожатия. Петр положил картонный квадратик на стол, а когда гость вышел, не глядя сунул его в карман.

Он не выдержал и беззвучно похлопал в ладоши, когда за раввином закрылась дверь. И сделал грубый мальчишеский жест, демонстрирующий, что теперь он имел в виду весь мир, независимо от национальной принадлежности. Йес! Или «йеш!», как сказали бы израильтяне, что одно и то же. Бабки у него! Распорядиться ими он собирался по справедливости — половину на святое дело, половину — на личные нужды славного патриота Петра Алексеевича Некрасова. В конце концов, эти деньги появились исключительно благодаря его усилиям, его членству в ассамблее Третьей стражи. А во сколько оценить моральный ущерб от общения с христопродавцами?

Он открыл конверт и любовно погладил приятно шершавые купюры сначала по шерстке, со стороны рубашки, потом на срезе объемистой пачки. Ему совсем не хотелось их пересчитывать. Такая у Петруши была особенность — он не любил считать деньги. От того, что он узнавал точную сумму, восторженные отношения между ним и наличными опошлялись, переходили в область мелочного и сухого расчета. Конечно, рано или поздно считать приходилось, но это было как вынужденная женитьба после пылкого безрассудного романа.

По уму, следовало прямо сейчас пересчитать подношение и отложить общественную часть в сейф. Но Пете не хотелось расставаться даже с частью денег, пока он в полной мере не насладился радостью обладания всей суммой. Потом поделю, решил он. И вообще лучше сделать это дома и принести пожертвование в штаб, когда здесь соберутся ребята. Не стоит никому знать, что он назначал здесь свиданки с евреями.

Некрасов сунул конверт за пазуху. У него был свой потайной карман — изнутри, на любимой косоворотке, сиречь толстовке, из прочной и мягкой ткани. Самое дорогое хранилось у сердца.

Он встал из-за стола, потянулся и зевнул. Нормальные люди еще дрыхнут без задних ног. Что ж, правильно сказано у русского народа: кто рано встает, тому бог подает.

Он запер хлипкую дверь офиса и, помедлив, решил все-таки зайти «на дорожку» в заведение общественного пользования в конце коридора. Обычно он брезговал вонючими кабинками и допотопными писсуарами, но с утра там еще не успели сильно загадить после уборки.

Споласкивая руки под вечно протекающим холодным краном и разглядывая в мутном зеркале свою серую оплывшую физиономию, Петя окончательно решил, что утренняя жизнь не для него и рано вставать, как рекомендует русский народ, он будет только за очень большие деньги. Поскольку большие деньги сейчас лежали у него под ключицей, это мысленное ворчание было чистым кокетством.

В коридоре ему показалось, что дверь штаба скрипнула и чуть качнулась, но проверять Петр не стал. Дверь давно держалась на соплях и даже в запертом состоянии билась в истерике от малейшего сквозняка. Если в офис и забрался по ошибке какой-нибудь вор-недоумок, поживиться ему будет нечем, кроме плаката про «бить жидов и коммунистов» да старого телефонного аппарата, еще с дисковым набором. Некрасов подошел к лифту, ткнул в раздавленную кнопку, дождался, пока с хрустящим звуком расползутся дряхлые дверцы, и вошел в кабину, сетуя про себя на нищету патриотического движения в России.

Он не успел нажать первый этаж, когда дверцы сами собой закрылись и лифт, дернувшись, потащился, но не вниз, как требовалось, а вверх. Петр начал давить кнопки — сначала со смыслом, потом все подряд — безответно. Кабина ползла наверх, минуя один за другим обитаемые этажи.

Петруша не запаниковал, поскольку не страдал клаустрофобией. Со старым лифтом, знал он, случаются всякие приколы. Ему просто было досадно, что сейчас этот гроб без музыки еле-еле дотянет до чердака и там застрянет, и ему придется вызванивать вахтера — видимо, по мобильнику, потому что кнопки не слушаются. А потом куковать до прихода слесаря вместо того, чтобы добраться до дома и завалиться спать.

Как и следовало ожидать, лифт затормозил на чердаке и даже любезно раздвинул свои скрипучие двери. Петя обрадованно шагнул наружу, вырываясь из объятий взбесившегося монстра. Он успел разглядеть пыльное полутемное помещение с низким потолком и тут же получил страшный удар по шее.

Грязные плитки пола больно толкнули его в локти и колени. Руки заломили назад, что-то придавило спину, и тусклый голос сквозь зубы процедил: «Третья стража. Нам нужны твои деньги…»

— Вы что, ребята, ох… — удивленно дернулся Петя, но последнее слово застряло в стиснутом горле. Железные пальцы надавили ему на кадык, и в глазах его поплыли черные круги. Потом горло отпустили. Он прерывисто втянул в себя воздух, получил несколько болезненных ударов в шею и почки и затих, постанывая. Жесткие руки умело обшмонали его и извлекли из кармана бумажник и мобилу, а из нагрудного тайника — заветный конверт.

В отчаянии Петя замычал и заерзал, пытаясь вывернуться, но результатом были лишь новые удары. Били зло и со знанием дела. Он закусил губу и оставил попытки сбросить с себя неведомого грабителя. Богатый опыт подростковых драк подсказывал, что в данном случае: а) отнятого не вернешь и б) хочешь остаться живым — затихни и не выпендривайся.

Он не выпендривался, а потому остался жив, хотя тело гудело, как один огромный синяк. Крови, к счастью, не было; нападавший умел не оставлять следов. Когда Некрасов смог подняться на ноги (сперва долго раскачиваясь на четвереньках и поскуливая), предательский лифт уже давно приземлился на первом этаже, доставив к выходу неизвестного гада с Петиными деньгами.

До своего коридора Петр Алексеевич добрался по лестнице, навалившись на перила и перебирая их обеими руками, как альпинист — веревку. В туалете приник к зеркалу и с облегчением убедился, что лицо не пострадало. Побрызгал на щеки холодной водой, продышался, отматерился. И поплелся к офису, нашаривая в кармане ключ, который полуденный вор не забрал, очевидно, по причине непрезентабельности.

Но ключ не понадобился. Дверь штаба была открыта, а громоздкий старый сейф в углу распахнут настежь. Петя знал, что сейф и до взлома был так же безнадежно пуст. Но сейчас это его слабо утешало.

В одном из ящиков расхлябанного стола он нашел упаковку цитрамона, снова доковылял до туалета, запил две таблетки кисловатой водой из-под крана. Вернулся и рухнул за стол, ожидая, когда утихнет дергающая боль в пояснице и нытье в затылке. Здание уже оживало; возвращаясь из сортира, Петр Алексеевич слышал голоса на соседних этажах и отвратительное лязганье лифта, которое теперь вызывало у него тошноту. Начинался вольготный московский рабочий день, шевелились спросонья фирмы и учреждения, заспанные компьютеры мигали мониторами, неуверенно звенели первые ранние телефоны — звонить раньше десяти в этом городе было просто неприлично, раньше двенадцати — дурной тон. «Кстати о звонках, — вяло подумал Петр. — Надо позвонить евреям. Вот сука, и мобильника теперь нет!..»

Блуждая между туалетом и офисом, он успел мысленно оценить ситуацию. Ситуация была — хреновее некуда. Бабки — йок, плюс накостыляли по шее, но это ладно, пережить можно. Главное, дар заморского мецената уплыл, а вместе с ним и грандиозные планы Петруши Некрасова. Под сомнением также партнерское доверие. В общем, положение — белый песец. И еще какая-то лажа была во всей этой истории, он сейчас не мог вспомнить и начал, морщась, тереть гудящий затылок. Ах вот оно! Хмырь, который его отделывал, что-то вякал о Третьей страже. При чем тут, к шутам, Третья стража? А вдруг это кто-то из своих, патриотов, решил преподать Петруше наглядный урок — мол, не ходи на сторону по всяким там ассамблеям? Потому и били с таким остервенением, как не бьют простые воры. Его ведь не хотели выключить, хотя нападавший, судя по его замашкам, владел этим умением профессионально, — ему намеренно делали больно. И лицо этот сукин сын не показывал, напрыгнул со спины, как последняя падла.

А может, не звонить, ну его к лешему? Ведь по второму разу все равно не заплатят, так зачем позориться? Впрочем, кто их знает, евреи жалостливые, возьмут да и компенсируют ущерб. Если только поверят, что его действительно ограбили. Обычно люди Петруше верили, глядя в его честные голубые глаза. Но то люди, а то «юде»…

Родив каламбур, Петя приободрился и решил, что позвонить все-таки стоит. Он парень прямой. А что будут думать о нем израильтяне — их собачье дело.

Хорошо хоть, утренний даритель оставил визитку. Петя начал шарить по карманам, нашел карточку в заднем джинсовом. Текста на ней было немного. Надпись английскими буквами гласила: «Компания Арктика-Иудея. Рав Арье Черняховски». Далее шли только мобильный номер и электронная почта на бесплатном российском хостинге.

Фамилия показалась такой же знакомой, как лицо рабби. Наверное, они и правда часто пересекались на еврейских тусовках. Петя с досадой потормошил свою хваленую память, которая сегодня почему-то буксовала: что за Черняховски такой? И чуть не выронил визитку вместе с телефонной трубкой, которую уже успел снять, чтобы звонить благодетелю, не теряя времени.

Черняховский! Да ведь это же фамилия Рады! Выходит, раввин с конвертом от миллионера — ее муж. То-то его перекосило, когда Некрасов упомянул про отношения с замужней еврейкой. Видно, он ничего не знал тогда об их романе, хоть и подозревал. Ну и ну! Теперь Раду ждут неприятности почище тех, что только что сегодня свалились (в самом прямом смысле) на бедную голову Петруши Некрасова. И кто тянул его за язык!

Стоп, сказал себе Петр. А может, раввин Черняховский и напал на него возле лифта? Отомстил за поруганную честь еврейской семьи. Заодно и бабки отобрал, чтоб неповадно было. Ведь никто, кроме него, не мог знать, что сегодня у Пети за пазухой отдыхают несколько тысяч баксов.

Ну нет, оборвал себя Петруша. Это невозможно. Не по-еврейски. Да и удары сзади не напоминали холеные руки израильтянина. То был жесткий кулак профессионала. В этом Некрасов разбирался не хуже, чем в еврейском национальном характере, били его не первый раз.

Рада Черняховская была единственным отрадным воспоминанием его еврейской эпопеи. Пожалуй, он действительно в нее влюбился, несмотря на разницу в возрасте и лошадиные зубы этой мамаши троих детей. Она была не похожа ни на визгливых телок, его ровесниц, ни на постных еврейских девиц, напоминавших собой мраморные селедки. Она была взрослая. Она была настоящая. Она была…

Их закрутило как смерчем, а потом так же стремительно бросило в разные стороны. Он первый от нее сбежал, испугавшись. С ней все было слишком серьезно, в том числе мимолетные тайные встречи, построенные даже не на симпатии, а на взаимном любопытстве двух животных разной породы. Вскоре она полностью исчезла из его жизни, уехала с семьей в Израиль. Он исчерпал свой интерес к иудаизму и с ожесточением бросился в бизнес, пеняя себе за потерянное время. Люди вокруг уже вон как поднялись, а он до сих пор никто! Ему было двадцать два, и он был уверен, что уже всюду опоздал. Да, ему двадцать два, а Раде то ли тридцать три, то ли тридцать пять. Сейчас ей, наверное, уже хорошо за сорок.

Интересно, приехала ли она в Москву со своим равом? Во время утреннего обмена любезностями вопрос о семье прозвучал бы вполне уместно, но сейчас, по телефону, в нагрузку к сообщению о краже, он будет немного некстати.

Как ни странно, Петя поймал кураж, сообразив, что о пропавших деньгах ему предстоит говорить с обманутым в позапрошлой жизни мужем. И провел разговор довольно гладко: в меру негодовал, в меру подпускал слезы и отчаяния. А в конце задал великий вопрос, который определил судьбу мировой революции и не раз заставлял людей подавать руку помощи Петруше Некрасову: что делать?

Черняховский не особенно возмутился; во всяком случае, он не злоупотреблял междометиями и лишними вопросами. Он сказал, что должен доложить о происшествии своему патрону, господину Бараеву (впервые имя всесильного человека было названо вслух). Собственно, раввин употребил слово «сообщить», но оно прозвучало как «доложить» или даже «отрапортовать». Господин Бараев, выслушав рапорт, решит, что делать дальше.

Петр Алексеевич подавил вздох и проглотил все реплики, которые так и просились наружу, но вряд ли принесли бы облегчение. Он выполз из-за стола — совсем не так бодро и жизнерадостно, как накануне, когда милый конверт прятался на груди. Но уйти ему не дали.

Пока Некрасов растирал засиженную спину, раздался деликатный стук в дверь.

Петя буркнул: «Кто там? Ну, кто еще!» — но его, видимо, не расслышали. Пришлось тащиться к двери и открывать ее незваным гостям.

Некрасов не помнил, как звали этого мужика — то ли Иван Иваныч, то ли Василь Васильич. Не вникая, он называл Иван Иванычами всех подобных типов. Бывший военный, бывший коммунист (хотя в «Русском духе» он данный факт не афиширует), ныне пенсионер и русский патриот, каких много околачивалось вокруг движения. Морочить голову эти полоумные активисты умели как никто и всегда являлись не вовремя.

В том, что Иваныч приперся с раннего утречка в штаб с очередной забубенной идеей, не было ничего удивительного — это случалось с завидной регулярностью не реже одного раза в неделю. Просто Петруше так феноменально повезло, что именно он в этот момент оказался в офисе и теперь вынужден был отбиваться от назойливого товарища по партии. С утра сегодня не отпускало его еврейское счастье.

Посетитель был не один, а с другим старпером, довольно потрепанным. Некрасову тот сразу был торжественно представлен как Всеволод Георгиевич из Красноярска, всецело сочувствующий и разделяющий… Петр вяло пожал горячую энергичную руку и предупредил Иванычей и Георгиевичей, что он торопится на важную встречу, а потому времени у визитеров мало.

— Нам много и не нужно! — с жаром заверил его отставной военный. — Дело абсолютно ясное. Но требуется ваша помощь.

Петя уныло указал старичкам на стулья, уселся сам и начал слушать глупую историю про проект возрождения Дальнего Востока, почему-то именуемый «Русская Калифорния». Почему Калифорния? Русского названия, что ли, не нашлось?

— Над названием надо поработать, — согласился Иван Иваныч, — я уже говорил Всеволоду Георгиевичу.

Оказалось, российские земли планировалось довести до уровня процветания американской Калифорнии, которую, в сущности, открывали и осваивали именно русские мореплаватели. Помните знаменитое путешествие командора Резанова?

— А! — пробормотал Некрасов. — Ну да, ну да. Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…

Он, тоскуя, выслушал историческую справку, из которой следовало, что кроме кораблей «Юнона» и «Авось» были еще «Надежда» и еще как-то. А также о том, что, будь российское правительство мудрее, все могло сложиться иначе, и Калифорния осталась бы в составе империи. Когда рассказ дошел до конкретных мер по поднятию экономики Дальневосточного края, Петя откровенно стал клевать носом. Потом он встрепенулся и начал выразительно поглядывать на часы, но тут сочувствующий из Красноярска добрался до самого главного — до денег.

Некрасов приготовился коротко и убедительно объяснить гостю, что движение не располагает лишними капиталами. Но оказалось, дело в другом. Деньги уже были собраны, с глубокой грустью поведал Всеволод Георгиевич, их пожертвовали потомки белоэмигрантов, живущие в настоящей Калифорнии. Они живо откликнулись на предложение бывших соотечественников, и сумма получилась немалая, вполне достаточная для возведения памятника командору и снаряжения в исторический рейс специально для этой цели построенного фрегата со славным названием…

Петя чуть не застонал. Ему хотелось спать и есть, к тому же действие таблеток проходило, и в поясницу и затылок снова вступала боль. Георгиевич понял, что рискует не завершить свой рассказ, и перешел к самому главному и, как он заверил Некрасова, самому интригующему моменту.

Собранные деньги пропади. Их похитил некий авантюрист, выдававший себя за потомка графа Резанова. Хотя, если говорить откровенно, командор не был графом… Но это не важно, все согласны. Короче, этот мошенник исчез со всей суммой, не оставив следов. Вернее, кое-какие, очень зыбкие следы остались, и вели они в Москву.

— В Москву? Американец? — усомнился Петруша.

— У него прекрасный русский язык, — заверил красноярский энтузиаст. — Его фамилия Розен. Розен-Резанов… Как видите, корни очевидны, но это ничего не значит. Мало ли кто примазывается к нашей великой истории. Конечно, в Москве он мог сменить фамилию. Но все же мы рассчитываем найти этого бессовестного грабителя с вашей помощью. Других путей вернуть деньги у общества «Русская Калифорния» просто нет. Разумеется, ваши усилия будут вознаграждены.

— Наши усилия? — недоуменно переспросил Некрасов. — Но «Русский дух» — не сыскное агентство.

— Петр Алексеевич, — вступил в разговор Иваныч, — мы на вас лично надеемся. Вы же имеете отношение к небезызвестной Третьей страже. Ну что там, все говорят, да вы и не скрываете. Так что вам и карты в руки.

— И при чем же тут, по-вашему, Третья стража? — спросил Петя, начиная злиться. Боль в пояснице стала отдавать в левую ногу.

— Да… Пишут же кругом в газетах, что Стражники могут кого угодно найти и достать из-под земли. Что ночью они в городе как у себя дома. Видят насквозь, проникают через стены. Вот мы и подумали, что вы с вашими ребятами сможете этого жулика разыскать, припугнуть как следует и отобрать деньги… — промямлил пенсионер.

Петя сморщился и схватился за поясницу.

Коротко разъяснив надоедливым идиотам политику партии, Петя Некрасов смог наконец отправиться домой, но поспать ему не удалось. Снова гудели поясница и затылок, и он каждую минуту дергался, потому что ждал звонка от евреев с судьбоносным решением.

Решение, о котором Петя был оповещен лишь к ночи, состояло в том, что о краже денег должны были узнать в ассамблее. Все это было крайне неприятно для Некрасова, не из-за того, что его обчистили — с кем не бывает, мы знаем, где живем, — а потому, что при всем взаимном доверии денежные шуры-муры между своими старались не предавать гласности. Но не в его положении было спорить, тем более что так говорил Бараев.

На очередной, а вернее внеочередной, ассамблее неожиданно председательствовал сам Главный Судья. Именно председательствовал, потому что, в отличие от обычных встреч, проходивших в режиме фуршетов, эта имела вид настоящего заседания. Главный Судья сидел в импровизированном президиуме и, по своему обыкновению, веско ронял слова, от которых аудитория трепетала, как Даная при виде золотого дождя. В других ситуациях то был бы трепет ритуального благоговения, но сейчас в нем ощущалось больше страха.

— Итак, потери у нас следующие, — говорил Судья. — Смерть Первого Стража Бориса Борисовича — это раз…

Отец Геннадий перекрестился, и Главный бросил на него неодобрительный взгляд — элементы религиозных культов на ассамблеях не приветствовались.

— Уничтожение его издательства «Подвал» — два. Деньги Петруши — три.

— И синяки, — угрюмо добавил Некрасов. Весь вечер он пытался подкатиться к Бараеву и наконец получил аудиенцию на два слова, суть которых состояла в том, что других денег «Русский дух» не получит. Что делать? Ясно что — постараться вернуть украденное.

Главный даже не посмотрел в Петину сторону.

— Есть еще факты, о которых я пока не буду вас ставить в известность. Все то же — ограбления, шантаж, запугивание. А главное — непоправимый ущерб нашей репутации. Создается впечатление, что кто-то специально хочет ее испортить. И у него (или у них) это получается. Вся желтая пресса вопит о том, что Стражники собирают дань с москвичей. Появляются шедевры массовой культуры. Прошу.

Он сделал внушительную паузу и кивнул кому-то за спинами присутствующих. Тип со смазанной внешностью, то ли шофер, то ли телохранитель, включил портативный музыкальный центр, установленный на стойке бара. Из хриплого динамика раздался ликующий визгливый крик:

— Роман Асадзе и группа «Черный рыцарь»! Встречайте!

Вслед за тем динамик извергнул гром и завывания, похожие на звуки шторма у скалистого побережья. Музыка, сменившая шторм, отличалась от гула толпы разве что мерным металлическим звяканьем ударника.

Черный рыцарь, подожди меня в ночи!

Черный рыцарь, забери мой кошелек!

Дай мне золото иных миров,

Черный рыцарь, забери меня с собой… —

затянул самозабвенный голос, принадлежащий не то мужчине, не то женщине.

Главный махнул рукой, и концерт прервался.

— Прошу прощения, что подверг вас этому испытанию, — брюзгливо сказал он. — Но хотелось бы, чтобы члены ассамблеи имели представление о том, что творится вокруг имени Третьей стражи. У нас уже были недоразумения с правоохранительными органами, уладить их стоило больших усилий.

— Думаю, к списку жертв может быть добавлена еще одна, — произнес вдруг рав Арье, и все посмотрели на него. Он выдержал паузу… — Моя бывшая жена. Она тоже убита, и у нас есть основания считать, что это связано с поджогом «Подвала».

Петя подскочил на месте и рывком повернулся к Черняховскому. Тот ответил ему холодным утвердительным взглядом.

Рада убита? Что за чушь! Кто мог убить Раду, ясное простое существо, которое шло по жизни, никого не задевая? Она была как дерево на обочине — никому не мешала и дарила всем вокруг тень, прохладу и мирный шелест листвы.

— Хорошо, — кивнул Судья. — Вернее, ничего хорошего. Не может быть и речи о том, чтобы подключать сюда милицию или службы безопасности. Вызов брошен нам, и мы должны…

В конце вечера, взлохмаченный и красный как рак, в расхристанной рубахе, Петр Алексеевич Некрасов, шатаясь, подошел к раву Арье. Непонятно, где он успел надраться — в ассамблее спиртное не подавали. «Наверное, принес с собой в заветном кармане за пазухой», — с тревогой подумал отец Геннадий и подошел поближе, чтобы в случае необходимости остановить драку.

— Черняховский, — сиплым фальцетом сказал Петруша, глядя исподлобья сквозь спутанный золотой чуб. — Как убили Раду?

Рав Арье коротко изложил все, что узнал от дочери. Петя слушал, скрежетал зубами и трезвел на глазах.

— Я найду их, — сказал он с мрачной ненавистью. — Я буду землю рыть, я найду этих отморозков и порву их за Раду. Слышь, Черняховский!

— Присоединяйся, — тихо ответил Арье. Он сказал это на иврите, но Петя понял. Он шагнул вперед и упал на грудь раввина, орошая слезами его черный пиджак.

Адрес редакции «Звездопада» показался Любочке смутно знакомым. Но когда она отыскала на Сущевском валу здание бывшей школы, почему-то выкрашенное в цвет клубники со сливками, то поняла, что не была здесь ни разу. И вообще все посторонние мысли выветрились из ее головы от волнения перед беседой с Владом Шиповым. Что же будет, когда ее пригласят на встречу с самим Заатаром?!

Впрочем, сейчас самое главное — добиться этого приглашения.

— Расскажите о себе, — попросил ее Шипов, хорошо одетый полноватый господин с усиками, из тех, кого называют солидными. Правда, глаза у него были не очень солидные — слишком дерзкие, пристальные, с хитрым прищуром. Хотя только такие глаза, наверное, и бывают у журналистов, подумала Любочка, вспомнив единственного знакомого ей журналиста — Леонида Матвеевича.

В целом Влад Шипов со своими хитренькими глазками и пухлыми белыми запястьями напоминал Карлсона — в меру упитанного мужчину в полном расцвете сил.

— Расскажите какой-нибудь случай из вашей жизни, — уточнил Шипов, не дожидаясь ее вопроса. — Например, как вы кому-то пожелали зла и с этим человеком случилось несчастье. У вас было такое?

— Конечно, было, — даже несколько обиженно подтвердила Любочка. Она ведь писала об этом в своем письме!

Она тщательно готовилась к этому разговору и даже консультировалась с самой большой стервой, какую знала, — Мариной Станиславовной. Жаль, Настя еще слишком молодая!

— Важно не что ты расскажешь, а как, — со знанием дела поучала ее Марина. — Если, скажем, ты говоришь о наведенной порче, а сама не радуешься — наоборот, чуть не плачешь от жалости, — то сразу видно, что никакая ты не ведьма, а добрая фея-крестная или вообще Дон Кихот с расческой. Ты такая и есть, Любка. Не знаю, как ты собираешься под Бабу Ягу косить.

Люба сама знала, какая она есть. Знала и то, что продемонстрировать должна не злобность натуры — она ведь не к настоящим колдунам подъезжает, — а глупость и безнравственность. Потому она долго репетировала свое выступление по системе Станиславовны, в свободную минуту запираясь в Ленином кабинете.

Девочки рвались посмотреть этот спектакль, но непрошеных зрителей пришлось гнать: даже спокойная Лена сгибалась в три погибели и давилась от хохота, когда Любочка шипела, подвывала и выставляла вперед пальцы с острыми ногтями. Она объяснила смешливой подруге, что нарочно «утрирует образ», чтобы потом шипение и злость подспудно звучали в ее обыденной речи. Но Лена все равно хихикала, потому что Любочка была точь-в-точь злая волшебница Гингема, с ужимками и прыжками насылающая на людей страшную бурю.

Леночкины хихиканья Люба терпела — пусть отвлечется. Девочка была сама не своя после того, как ее дружок исчез с горизонта. Вроде бы он благополучно пребывал в армянском автосервисе под надзором бдительного механика Саши, который не выпускал его за порог. После вылазки Лены с Алешей в покинутую Стражниками квартиру, где они обнаружили труп Марата, за Алешей было установлено круглосуточное наблюдение. Об этом время от времени скупо сообщала Карина, страшно недовольная таким режимом, поскольку он часто лишал ее свиданий с Сашей. Их роман уже не был ни для кого тайной, и Карина порой кокетливо жаловалась девочкам на то, как же трудно бывает с этими мужиками. А вот глупышка Лена считала, что о ее отношениях с бывшим Стражником никто не знает, и переживала разлуку молча.

Правда, у Любочки иногда возникало ощущение, что Рыцарь Луны где-то поблизости, но она не решалась говорить об этом Лене. Лишь, глядя на печальную подругу, преисполнялась уверенности, что надо поскорее найти Стражников — тогда кончится Алешино заточение, и Елена Прекрасная перестанет страдать.

_____

— Угу, угу, — кивнул Шипов, изучая ее своими цепкими глазами.

Она рассказала ему реальную историю из своего прошлого, но несколько переставила акценты. Завязка была банальной: вредная заведующая невзлюбила молодого мастера Любу Дубровскую и стала всячески отравлять ей жизнь придирками, распусканием подлых слухов и другими мелкими пакостями.

Любочка сперва не могла понять, чем не угодила противной начальнице, ведь она только что пришла на работу и не успела никак себя проявить. Много позже она случайно узнала, что начальницына дочка, заканчивая школу, тоже решила пойти по парикмахерской части, и мамаша заранее освобождала ей место у себя под крылышком, в приличном салоне на бойком месте. А новенькая Люба, как это бывает, оказалась крайней. Дело осложнялось тем, что начальственная гадина, несмотря на очень средний возраст и богомерзкую наружность, состояла в любовницах у одного из совладельцев салона.

Жаловаться Любочке было некому, уходить некуда — хорошие салоны с высокими расценками в те годы были наперечет. Она терпела, надеялась на лучшее, ждала своего часа и дождалась. Заведующая внезапно заболела. Острый приступ аппендицита, не диагностированный вовремя, перитонит, капельница, реанимация, бесконечные переливания крови и озабоченные лица врачей — весь этот кошмар в одну минуту стал реальностью для еще недавно цветущей и довольной жизнью женщины. Дико было представить, что на пороге двадцать первого века человек может умереть от аппендицита, а между тем к тому все и шло. Даже бывшие недоброжелатели, которых у стервозной начальницы хватало, переполнились сочувствием и регулярно навещали бедную страдалицу, захламляя ее палату цветами и трогательными пушистыми игрушками.

Любочка не пришла в больницу ни разу, не звонила семье, не передавала приветы и пожелания выздоровления. Все эти дни она переживала даже не злорадство, а всем знакомое в былые годы «чувство глубокого удовлетворения» от того, что все происходит как надо. Она знала, что ее обидчица не вернется, и не испытывала никакой жалости.

Лишь однажды она дала слабину. Вспомнила, как мучилась, умирая в больнице, ее мама — и пожалела эту дрянь. Подумала: нет, смерти я для нее не хочу. И с этого дня заведующая стремительно пошла на поправку, через месяц пришла в салон свежая, как огурчик, и злая, как весенний комар, прекрасно помня, кто воротил нос, когда она лежала на смертном одре. И Любочке в конце концов пришлось уйти, проклиная себя за неуместную мягкосердечность, перевернувшую ход событий.

На самом деле все было чуть-чуть иначе. Она действительно не жалела заболевшую начальницу. Вернее, не могла себя заставить пожалеть — уж больно изощренно та травила ее совсем недавно. Но для настоящей Любочки собственная черствость стала постоянным поводом для душевных терзаний, она продолжала в душе ненавидеть заведующую и ненавидела себя за это. Ей и в самом деле показалось, что умирающая вернулась к жизни после того, как Любочка один только раз подумала о ней с сочувствием.

Репетиции в косметическом кабинете не прошли даром. Войдя в роль, Любочка искренне раскаивалась в своей тогдашней слабости. Она вспомнила, как заведующая ополчилась на нее с новой энергией, в каком отчаянном положении оказалась уволенная парикмахерша — как раз тогда они переехали в новую квартиру, залезли в долги и не успевали вернуть их в срок. Пашу едва не поставили «на счетчик», Настя плакала от того, что носила в школе дырявые тапочки и не могла после уроков купить себе мороженое, как все остальные дети… Волна старой ненависти и обиды захлестнула ее, руки непроизвольно сжались, как будто разрывая на куски невидимую жертву. Любочка опомнилась, ужаснулась сама себе — и поймала одобрительный взгляд Шипова. Он кивал ей, как профессор, слушающий вполне толковый ответ прилежной, но неуверенной в себе студентки.

Она рассказала ему еще пару мелких случаев, свидетельствующих о ее интуиции и даре предвидения. Например, как они со Стасом, еще до женитьбы, отправились за город на этюды: Стас — рисовать, Любочка — преданно смотреть ему в глаза и развлекать, если понадобится, разговорами. По дороге им пришлось переходить реку по железнодорожному мосту, который в самом начале расходился на две колеи, каждая со своим перекрытием, своей полоской рельсов и узенькой пешеходной кромкой. Любочка почему-то ни секунды не сомневалась, что идти надо по правой стороне моста. По счастью, Стас в этот раз предоставил ей принимать решение. Они уже добрались до середины, когда им навстречу по противоположной колее с бешеной скоростью промчался поезд. Люба и Стас едва успели схватиться за перила, сопротивляясь горячему вихрю. Окажись они слева, их неминуемо затащило бы под колеса.

На самом деле выбор пути был чистой случайностью, и Люба только потом с ужасом поняла, что они чудом избежали верной смерти. Но для Шипова история спасения обрела дополнительные впечатляющие детали. Любочка в красках изобразила, как картина налетевшего поезда предстала перед ее глазами, едва они ступили на мост, как от стука воображаемых колес у нее на миг заложило уши, и она буквально за руку оттащила своего спутника на безопасную сторону, хотя в этот момент правая и левая колеи были пусты и ничем не отличались друг от друга.

На последнем эпизоде ведущий рубрики уже откровенно заскучал и начал посматривать на свои навороченные часы — фирмы «Омега», определила Любочка, которая достаточно навидалась дорогих вещей. Она неплохо в них разбиралась, за исключением самого главного вопроса: для чего люди тратят безумные деньги на мишуру? Чтобы подчеркнуть свое богатство и благополучие?

Одна клиентка, работающая в международной компании и полжизни проводящая на Британских островах, поведала ей, что в Европе слишком дорогой прикид, наоборот, работает против делового имиджа человека. Многие поостерегутся иметь дело с партнером, который способен легкомысленно выкинуть несколько тысяч долларов на такой пустяк, как галстук или зажигалка.

Тем не менее эти вещи производятся, и русский рынок стал просто золотым дном для фирм, продающих «стеклянные бусы». Так Любочкина клиентка с усмешкой называла дорогостоящие аксессуары. Потому что русские бросаются на драгоценные побрякушки, как туземцы на стеклянные бусы, привозимые европейскими завоевателями для обмена на настоящее золото и бриллианты. А настоящее золото в понятии «европейского завоевателя» — это культура и образование. Их можно купить — если они вообще продаются — только за очень-очень большие деньги. И потому в Англии, например, никто не смотрит, как ты одет (если, конечно, это не прием у Ее Величества или Их Высочеств), а обращают внимание на твою речь и манеру держаться.

Далее клиентка с нервным смехом стала жаловаться, как трудно ей приходится в напыщенной России в изысканных и скромных английских нарядах. Юные церберы на фейс-контроле престижных клубов и бизнес-центров просто пронизывают ее насквозь своими рентгеновскими глазами, считая, что такой «серой шейке» не место среди райских птиц. Поэтому бедная дама специально завела несколько безвкусных «стеклянных бус», чтобы надевать их только в Москве и не выделяться из толпы туземцев.

Шипов производил впечатление человека состоятельного, но одетого скорее в европейском, чем в отечественном стиле. Даже часы были не классическим новорусским «Ролексом», а солидной «Омегой», но при этом отличались прямо-таки кричащей дороговизной. Наверное, они тоже были рассчитаны на мальчиков из фейс-контроля. Во всяком случае, не на Любочку — ведущий рубрики взглянул на них украдкой, а вовсе не для того, чтобы блеснуть перед гостьей.

Любочка поняла, что пришло ее время задавать вопросы.

— Скажите, Влад, — произнесла она с вполне натуральным трепетом в голосе. — А Заатар на самом деле существует? Значит, он может принять меня в Третью стражу? А он… правда не человек?

Шипов снисходительно улыбнулся. Так улыбается фокусник, когда знакомые девушки пытаются добиться от него, откуда в пустой шляпе появляется кролик.

— Вам действительно хочется это узнать?

— Да! — выдохнула Любочка.

Да, да, да! Не просто узнать, а увидеть! Ей хотелось этого без всякой связи с расследованием, судьбой Алеши и убитой Наташиной подругой. Когда беседа подошла к концу и стало ясно, что сейчас экзаменатор будет выставлять ей оценку, Любочку охватило искреннее отчаяние от мысли, что она провалилась. Почему она не придумала что-то яркое и ужасное, напоминающее сцены из фильма «Третья стража»?! Все подготовленные истории казались ей теперь жалкими и неубедительными. Вряд ли они впечатлили журналиста Шипова — а ведь от его рекомендации зависит, станет ли с ней встречаться колдун Заатар. Если Шипов не поверил ей, то Заатар тоже не заинтересуется, и… ее не примут в Стражники!

— Люба, а у вас есть семья? — спросил вдруг журналист. — Вы понимаете, что я имею в виду. Одного желания и способностей для Стражника недостаточно.

«Способностей»! Он говорит, что у нее есть способности!

— Семья есть, — Любочка досадливо поморщилась. Эта реакция тоже была отработана. — А что толку? Дочь взрослая, живет своими интересами, скоро замуж выйдет. Муж… — она пожала плечами и не стала продолжать.

— Наша привязанность к близким бывает сильнее, чем нам кажется, — не отступал Шипов. — Я, например, не уверен, что мог бы посвятить свою жизнь службе в Третьей страже.

«Еще бы! — про себя огрызнулась Любочка, скашивая глаза на его „Омегу“. — Таким, как ты, важнее вкусно пожрать и упасть задницей на диван. Никто тебя в Стражники и не зовет, скажи спасибо, что тебе доверили отбирать людей, просиживать штаны в приемной комиссии у Третьей стражи. Интересно, за какие такие заслуга?»

Она понимала, что злится на Шипова зря. Если он сидит в «приемной комиссии», то, наверное, имеет какое-то отношение к Стражникам, несмотря на свой мажорный вид.

— Разве это жизнь? — сказала она вслух с такой искренней горечью, что сама поразилась. — Разве ЭТО — жизнь? Разве для этого я родилась на свет?!

Шипов еще раз просканировал ее внимательным взглядом и потянулся к деревянному стаканчику за карандашом.

— Оставьте мне свой телефон, Люба. Мобильный есть?.. Ну и не надо. Я доложу господину Заатару о нашем разговоре. Думаю, в ближайшее время мы вам позвоним.

Он ободряюще улыбнулся и закрыл свой блокнотик.

Выйдя за дверь, Любочка еще некоторое время дрожала от пережитого волнения, чувствуя, как горят щеки и колотится сердце. Потом этот мандраж стал спадать, как температура после сильной таблетки, оставляя после себя слабость и нехороший привкус во рту. Она пришла в себя — и испугалась.

Что со мной было? Я, как ненормальная, уговаривала этого толстяка взять меня в Третью стражу. Умолять была готова. А главное, свято верила в то, что и Стражники, и Заатар — самые настоящие. Вот что значит вжилась в роль. Так ведь и свихнуться недолго. Можно понять бедного Алешу, перед которым Рыцарь Ночи предстал во плоти…

И тут Любочку как молнией ударило. Она поняла, кто такой Заатар. Где же была ее голова! Нет, не прав юный умник Денис с его сном разума. Эти чудовища рождены вовсе не спящим разумом, а вполне трезвым и бодрствующим. Рождены с такой очевидной целью, что просто удивительно, как о ней не догадались следователи, ведущие дела Третьей стражи по Москве.

Стоп, а ведь никаких дел-то и не ведется. Так следует из странного сообщения, которое якобы попросил ей передать участковый Барабас. Любочка тогда не особенно отреагировала на трагический шепот Марины Станиславовны, мысли были заняты предстоящим визитом к Шипову. Надо было переспросить, что она конкретно имела в виду, когда называла Любочку единственной надеждой милиции.

Потому что ситуация совершенно непонятная. Допустим, органы не могут найти Стражников, это вполне реально. Но при чем тут Барабас? Вряд ли он задействован в таком серьезном расследовании, слишком мелкая сошка. С чего же он вдруг решил говорить с Любой от имени всей славной милиции? Наверное, Марина Станиславовна чего-то недопоняла.

Или Барабас просто проявил инициативу и превысил свои полномочия? На самом деле милиция активно копает под Третью стражу, но делает это в строгой тайне, что неудивительно, учитывая личность Главного Стражника. Поэтому и кажется, что вокруг этих историй царит некий заговор молчания. То есть Интернет и желтая пресса просто лопаются от ежедневных новостей, а официальной реакции — ноль. Барабас не в курсе этой секретной информации, но знает, что происходит в городе, и душа старого опера болит за безнаказанно нарушаемый правопорядок. Сам он ничего не может сделать без приказа сверху, потому и обратился к Любе. Она единственная надежда — вот, оказывается, как высоко он ее ценит после дела двойников. Ну что ж, она, хоть и с опозданием, но поняла, кто стоит за фокусами Стражников.

Додуматься бы раньше — ведь сколько времени они потеряли! Хотя все равно без помощи Шипова до этого оборотня вряд ли доберешься. Только бы они клюнули на ведьму Любу Дубровскую!

Поглощенная своим внезапным открытием, Любочка повернула в коридоре не в ту сторону и вместо лестницы попала в короткий аппендикс, который кончался одной-единственной дверью.

«Информационное агентство „Фокус“», — машинально прочитала она на табличке, прежде чем развернуться и отправиться на поиски выхода. К счастью, лестница нашлась быстро. А что же такое «Фокус»? Явно что-то знакомое…

Звонок раздался в субботу вечером, когда Любочка только-только вернулась с работы. Она услышала телефонные трели еще на лестнице, бросила на пол пакеты из супермаркета, стала лихорадочно искать в сумочке ключ. И, конечно, провозилась, пока телефон не замолк. Тогда ключ сразу же нашелся и с готовностью повернулся в замке. Любочка скинула пальто и сапоги и потащила покупки в кухню, уверенная, что дома никого нет.

— Привет, муттер, — проворковала Настя, вырастая за ее спиной.

— Ох! — удивилась Любочка. — Ты здесь. А кто звонил? Не мне?

— Тебе, — дочь состроила игривую гримаску. — Мужчина. С приятным голосом.

— Что сказал, не назвался? — спросила Любочка, стараясь скрыть волнение. Мало ли кто это мог быть — клиент из тех, кого она стрижет на дому, сослуживец мужа, которого Паша просил предупредить, что задержится на маршруте.

— Да, назвался, — с досадой ответила Настя. — Я даже записать хотела, а тут ты вошла. И как же его? Что-то с розами связано…

— Шипов? — воскликнула Любочка, неожиданно для себя хватаясь за сердце.

— Ага, Шипов, — спокойно согласилась разгильдяйка-дочь.

— Настя, в следующий раз, пожалуйста, записывай, — пробормотала Люба, вынимая продукты из пакетов.

— Хорошо, мамусик, — покладисто промурлыкала Настя и, послав ей воздушный поцелуй, стала тоже разбирать покупки.

После предложения, сделанного Денисом, а точнее, после его сообщения о будущей женитьбе отношения Любочки с дочерью вдруг стали просто идиллическими. Настя больше не хамила и не огрызалась и даже охотно помогала по дому, что было уж совсем неслыханно. А Любочка не успевала ни насладиться «новой реальностью», ни разобраться, что же ее породило. Голова была занята совсем другим. Как в тумане она считала часы, ожидая звонка от посланца Третьей стражи.

«Позвонят еще раз, — успокаивала она себя. — Неужели Стражники откажутся от меня только потому, что не застали дома?..»

Позвонили, когда она наконец расслабилась, перестала дергаться от каждого звука и даже собралась полежать в ванне с каким-нибудь пестрым женским журналом — не со «Звездопадом», конечно. Она уже пустила воду и начала раздеваться, как вдруг сквозь шум воды прорвался требовательный звонок. Любочка выскочила из ванной, на ходу завязывая халат, едва не оттолкнула удивленную Настю, схватила трубку и знаком показала дочери: иди воду выключи!

— Люба? — деловито спросил «приятный голос», не поздоровавшись. — Я говорю с Любой Дубровской? Это Влад Шипов из журнала «Звездопад»…

Стражники все-таки пожелали ее увидеть. Они назначили ей встречу на воскресенье, то есть на следующий день, но предварительно хотели услышать, не отказалась ли она от «своей идеи». Суть идеи по телефону не уточнялась, что показалось Любочке слишком мелочной предосторожностью для могущественной Третьей стражи.

Шипов терпеливо ждал ответа. Люба могла еще отказаться, могла просто сказать, что на завтра у нее намечены срочные дела, она не знала заранее, и вообще это так неожиданно… Короче, ей подготовили все пути к отступлению. И она поняла, что экзамен продолжается.

Нет-нет, заверила Любочка, разумеется, она придет в назначенное время и место. Она много думала о «своей идее» и только укрепилась в желании ее осуществить.

Прийти надо было туда же, где происходил первый разговор, в редакцию журнала, кабинет ведущего рубрики Шипова. Ну да, разочарованно подумала она, у них еще нет оснований доверять ей полностью. Наверное, из этого прозаического кабинетика и начнется ее путь в настоящее логово Стражников…

Но получается, что она пойдет туда одна, без подстраховки? И если с ней что-то случится, никто об этом не узнает. А случиться может все что угодно. Или не может? Что плохого могут сделать Стражники ей, новоизбранной ведьме с большими врожденными способностями?.. Если только они действительно те, за кого себя выдают.

В последние дни в Любином сознании параллельно существовало две Третьих стражи. Одна — это банда хитрых преступников, которую они с девочками намеревались обнаружить и разоблачить. Но был и второй образ — страшный, таинственный и необыкновенно влекущий мир, который вполне мог оказаться реальным. Да, мог! Любочка сама не могла бы объяснить, откуда взялся этот второй вариант и почему он кажется ей возможным. Просто, играя ведьму, она вдруг почувствовала, что эта ведьма в ней есть на самом деле, если хорошенько покопаться. И Шипову, посреднику Третьей стражи, ведьма Люба Дубровская понравилась, он в нее поверил! А это значит, что в других людях тоже живут колдуны, рыцари, вампиры, только не каждый может их в себе открыть. А если так — то почему бы не быть Третьей страже? Не может же целый космос со своими законами и взаимоотношениями родиться из ничего в воображении одного человека.

В пользу второй версии, как ни странно, говорила фигура Влада Шипова. Именно знакомство с журналистом сильно поколебало Любу в ее представлениях о Третьей страже. Этот вылизанный толстячок так мало походил на вестника потусторонних сил, что становилось ясно: только такого не внушающего подозрений помощника могут использовать рыцари и колдуны для контактов с земными людьми. Будь Третья стража, а следовательно и Шипов, заурядными мошенниками, они бы с самого начали постарались нагнать страху на кандидатку в ведьмы, навести мистического тумана, а не превращать их первую встречу в скучное собеседование. Любочка, отправляясь на испытание, была готова увидеть и Стражников в черных капюшонах, и оживших призраков — все что угодно, только не упитанного Карлсона в хорошем костюме и при дорогих часах.

Сходя с ума от таких мыслей, Любочка тем не менее все время помнила, что Стражники, кем бы они ни были, очень опасны. По здравом размышлении, следовало бы попросить кого-нибудь проводить ее хотя бы до здания редакции и покараулить неподалеку. Допустим, Карину с ее Сашей или Градовых. Сережка не склонен к авантюрам, но одну ее в притон к бандитам не пустит, а Наташа спит и видит найти наконец убийцу своей подруги. Все они могут быть заняты завтра, в выходной день, но позвонить и спросить все равно стоит.

Но что-то мешало Любочке сделать это. То ли гордость, то ли тщеславие. То ли ревность — ей хотелось самой разобраться в тайне Третьей стражи, а потом уже делиться с другими.

Может, позвать своих новых молодых друзей?

— Настя! — крикнула она в пустоту.

— Да, мам. — Настя появилась на пороге кухни с кисточкой в руках. Не рявкнула из своей комнаты: «А?» или «Ну?», как было раньше. Пришла и ждет указаний, склонив голову набок и сложив губки бантиком. Ну и ну, что же это творится на свете?

— Нась, ты завтра дома? — неуверенно спросила Любочка.

— Не знаю. А что надо?

— Ты это… Папу накорми, ладно? Мне, наверное, придется уйти.

— Покормлю, — сказал идеальный ребенок.

Насте было шесть с половиной, когда она узнала, что Паша — не родной ее отец. Собираясь в первый класс, девочка с интересом изучала свои документы, и пришлось объяснять ей, откуда взялось отчество Станиславовна. К Любочкиному удивлению, Настя не переживала, не задавала каверзных вопросов, не перестала звать Павла папой, а главное, не проявила никакого интереса к личности кровного родителя. Она лишь уточнила, что он — ее биологический отец, в отличие от Паши, отца приемного, или отчима. Биологический отец в детском сознании превратился в зоологического, но это дела не меняло, поскольку ни в их жизни, ни в воспоминаниях он не возникал. Любочка, правда, сочла своим долгом объяснить Насте, что ее художественные способности — от «зоологического» отца. На это девочка возразила: «Ну а ты, мама, разве не художник?» — чем привела мать в полное умиление.

Нет, собственного ребенка она, конечно, на дело не возьмет. И звонить никому не станет. Только на всякий случай наденет бабушкин крестик, для защиты.

А если Стражники его увидят? Они ведь могут видеть не только сквозь стены?..

Крест Любочка все-таки надела под водолазку. Из дома вышла рано, когда Паша еще спал, так как боялась, что по ее встрепанному виду муж догадается, что что-то не так. Обед был готов со вчерашнего дня, Насте оставалось только подогреть его и подать на стол.

Розовое школьное здание казалось абсолютно пустым, не было даже охранника в подъезде. Входная дверь открылась от легкого толчка. Любочка прошла по безлюдным лестницам и коридорам, на ходу расстегивая куртку. Ей было жарко, дышалось с трудом. Перед дверью в кабинет Шипова она на секунду закусила губу, чтобы прийти в себя от боли. Постаралась отдышаться. Заглянула в свою душу в поисках ведьмы — та была на месте, но тоже изрядно напуганная. Постучалась и вошла, не дождавшись ответа.

Человек, который сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки, был ей абсолютно не знаком. Так ей показалось, хотя лица его она не видела. Люба на цыпочках приблизилась на несколько шагов к столу и разглядела на полном запястье разбитые часы — дорогую «Омегу». И только потом она заметила темную струйку крови, выбегавшую из-под рукава и заливавшую лист бумаги, на котором жирными, стилизованными под готику буквами было напечатано: «Третья стража. Приговор приведен в исполнение». Люба обеими руками зажала рот, чтобы не закричать.

Надо было немедленно уходить, но она продолжала стоять посреди кабинета. Не то чтобы она была в шоке, она просто не понимала, что ей делать дальше. Нить опять оборвалась прямо у нее в руках, и что-то подсказывало ей, что больше она не встретится с Третьей стражей.

Скрипнула дверь.

— Ага! Все-таки они его нашли, — произнес спокойный голос за ее спиной.

Любочка подскочила от неожиданности. Рядом, качая птичьей головой, стоял старый мудрый Леонид Матвеевич Померанец. Откуда он взялся?

— Уф, вы меня напугали, — пролепетала Люба. — Что вы здесь делаете?

— А вы? — возразил Померанец. — Почему я второй раз встречаю вас там, где только что прошла смерть?

— Я вас тоже, — насторожилась Любочка. Он ее подозревает, что ли?

— Естественно. Я журналист, моя дорогая. Черный ворон. Моя работа — кружить над падалью. А мое рабочее место — в соседнем коридоре. Так что я здесь нахожусь вполне закономерно. В отличие от вас, парикмахер Люба, которая так здорово расследует запутанные преступления.

— Откуда вы знаете? — изумилась Любочка.

— Ой-ей-ей, — вздохнул черный ворон. — Должен же я хоть что-то знать. Пойдемте ко мне в офис. Хватит на это смотреть.

Любочка действительно с трудом отвела взгляд от тела Шипова. Ей было так страшно поворачиваться к нему спиной, что она пятилась, затаив дыхание, до самого выхода и только за дверью отдышалась.

— А милицию? — спросила она.

— Успеем, — буркнул Померанец. — Вам не кажется, что сперва лучше отсюда уйти? Мы с вами и так будем под подозрением.

И он повел ее в аппендикс в другом конце коридора, к большой дерматиновой двери, на которой красовалась табличка «Информационное агентство „Фокус“».

«Вот балда! — выругала себя Любочка. — Как это я забыла? „Фокус", Сущевский вал, генеральный директор Померанец Леонид Матвеевич. Сама же адрес переписывала».

Рабочее место Леонида Матвеевича представляло собой большую комнату, разделенную перегородками на маленькие ячейки. Такое Любочка видела только в американских фильмах. Померанец завел ее в самый дальний уголок, где стояли дряхлый стол и два разномастных стула. Он кивнул ей на один из них, предназначавшийся для посетителей, но Любочка садиться не хотела. Ее била мелкая дрожь.

— Если хотите чаю, придется пошуровать по полкам сотрудников и заваривать самим. Сегодня, как вы догадываетесь, у людей выходной. Я чай не пью. Для согрева могу предложить бренди. Хотите?

Любочка отрицательно помотала головой. Согреться было бы неплохо, но она не могла думать о таких пустяках. Невысказанные вопросы стояли в ее горле комом, мешая дышать. Она даже не знала, с какого начинать, все были важные. В том, что Померанец знает ответы на все ее вопросы, она почему-то не сомневалась.

— Леонид Матвеевич, что вы такое сказали? Кто его нашел?

— Ну, вы же сами видели надпись. Третья стража.

— Нашли и убили? Но почему? Ведь он был знаком с самим Заатаром…

— Пардон, с кем? А, с Заатаром!

— Я сегодня должна была с ним встретиться. Я имею в виду, с Заатаром, а не с Владом. Что же получается?..

— Ох, Люба! — вздохнул Померанец. — А я-то держал вас за умную женщину. Неужели вы не поняли, что получается? Лежит ваш Заатар с дыркой в голове.

Возвращение короля

— Как ты думаешь, они есть на самом деле?

— Кто, Стражники? Конечно. Есть и живут среди нас…

Этот обмен репликами пришелся на короткую паузу, и шепот из заднего ряда неожиданно прозвучал на весь зал. Кто-то громко хмыкнул, но сказанное тут же забылось, потому что герои на экране с новой энергией и новыми воплями ринулись убивать и спасать друг друга.

Когда зажегся свет и публика потянулась к выходу, Розин украдкой оглянулся на соседей, которые шептались за его спиной. Да нет, не подростки, которыми по преимуществу был забит кинотеатр. И даже не молодежь — женщине под тридцать, ее спутнику и того больше (или так кажется из-за высоких глянцевых залысин). Наверное, дома уже свои взрослые оглоеды имеются, а туда же, на крутое фэнтези притащились, да еще рассуждают, существуют ли его герои «на самом деле». Видно, жить в России стало совсем уже лучше и веселей, если взрослые люди верят в сказки.

Самому Розину фильм показался примитивным и каким-то куцым, словно он был лишь первой, заявочной частью длинного сериала. Скорее всего, так и есть, подумал эстет Розин, все признаки серийности налицо, а значит, кое-какую обрывочность и недосказанность можно простить. И все же — это и есть наш ответ «Властелину колец»? Малоубедительно. Впрочем, монументальные флэш-эффекты на тему слащавой эпопеи Толкиена его тоже раздражали. Но «Третья стража» была еще хуже — актеры каждую минуту выражали свои чувства громкими криками или звериным ревом, и от этих воплей у Розина уже через пятнадцать минут разболелась голова.

Но он все-таки досидел до конца. Наверное, потому, что само посещение кинотеатра произвело на него куда более сильное впечатление, чем приключения Черных рыцарей среди земных людей. Зрители вели себя так, будто виртуальные события происходили вживе у них на глазах: вскрикивали, ахали, подбадривали героев, как на футбольном матче. Если бы это был его первый визит в кино, Розин решил бы, что темперамент москвичей за годы перестройки поменялся с нордического на южноамериканский. Но нет — такое творилось только на «Третьей страже».

У людей, выходивших из зала после сеанса, глаза были шальные и восторженные, словно их только что прокатили на настоящем космическом корабле. Розин слышал, а вернее, читал в настенных «граффити» о безудержной любви публики к Третьей страже и к автору романа, по которому был снят фильм, писателю-фантасту Алексашину. До него доходили слухи о том, что после выхода картины сотни, а то и тысячи молодых людей начали считать себя Стражниками, регулярно собираются в каких-то парках и обсуждают свои рыцарские дела, создают форумы и сайты поклонников Третьей стражи в Интернете и без устали славят своих кумиров в лозунгах на стенах и заборах. Судя по тому, что он увидел в кино — но не на экране, а в зрительном зале, — это было очень похоже на правду. И Розин еще раз подивился детской непосредственности своих современников, которых ни развитой социализм, ни недоразвитый капитализм не научили быть серьезными.

По дороге домой он с насмешкой подумал, что, будь эти самые Стражники не вымыслом, а реальностью, как хотелось бы его соседям по кинозалу, — он бы уж точно был черным рыцарем, и даже одним из главных. А что, неплохо звучит: Рыцарь Ночи Вольдемар Розен. Впрочем, для рыцаря лучше по-другому: Вольдас Розанн. Каково?

Развеселившись, он прибавил шагу, тем более что на пути ждала не очень уютная подворотня и ее стоило миновать побыстрей.

Увы, быстро пройти неприятное место не удалось. Сумрачный туннель вместо обнадеживающего света в конце встретил его залпом фосфоресцирующих букв кровавого цвета, вопрошавших со стеньг: «Ты записался в Стражники?» Розин споткнулся на ровном месте, успокаивая себя мыслью о том, что в киношном буфете не пил даже пива. По трезвом размышлении, а также при ближайшем рассмотрении и ощупывании надпись оказалась центральным слоганом афиши рок-концерта, почему-то вывешенной в этом мрачном уединенном уголке. Только в субботу! Роман Асадзе и группа «Черный рыцарь»! Прикоснись к Ночи! «Ну и ну, — подумал он, морщась от нарастающей боли в висках, — маразм крепчает».

Но испытания, которые готовила ему подворотня, на этом не кончились. Прямо у ног раздалось утробное ворчание, и асфальт зашевелился, словно под ним разверзлась бездна. Непроницаемый мрак поднялся от земли и заслонил мерцающие буквы на плакате. Покрываясь холодной испариной, Розин в ужасе шагнул назад, но бежать было некуда — сзади оставалось пустое в поздний час Садовое кольцо, а путь во двор, к спасительному подъезду, был перекрыт. Он вскинул было руку, чтобы перекреститься — вдруг поможет! — хотя в Бога не верил, в церковь не ходил. «Откуда эта чертовщина? Этого не может быть!» — беспомощно крикнул внутренний голос. Черная тень двинулась к нему, колыхаясь и распространяя запах тлена.

— Мужик, — с натугой пробился из ее недр осипший рык. — Слышь, мужи-ык. Закурить не найдется?

Розин перевел дух, не зная, смеяться ему или плакать. Он был близок к истерике. Проклятая боль пульсировала в голове, как бегущая строка рекламы, и придавала всему творившемуся вокруг бреду куда большую значительность, чем он того заслуживал. Отстранившись от смрадной фигуры, Вольдемар прокашлялся и гаркнул загробным голосом рыцаря Вольдаса:

— Стражники Ночи не курят!

Развесистая тень удивленно качнулась назад. Дорога была свободна. Розин бросился к выходу из подворотни и, уже сворачивая во двор, услышал сзади восхищенный хрип:

— Во мужик нанюхался!..

Добравшись до дома, он рухнул на кровать, и на него навалился беспокойный сон, полный диких воплей и черных теней с копьями и шлемами, проезжающих на своих медлительных конях прямо сквозь его несчастную голову. В глазах мелькали вспыхивающие буквы, которые складывались в слова «Стражники», «ночь», еще в какую-то чушь — и тут же рассыпались фейерверком. Он проснулся под утро в липком поту, с головой тяжелой и горячей, как чугунный утюг, и понял, что подхватил грипп, эпидемией которого с наступлением первых холодов пугали москвичей. Но вместе с температурой в нем поселилась Мысль. Именно так: Мысль с большой буквы. К своим мыслям он привык относиться с уважением, а эта была не из пустяковых.

Владимир Розин в свои тридцать с небольшим многое повидал в жизни и кое-чего достиг, хотя и потерь было немало.

Начиналась жизнь стандартно и даже предопределенно, согласно семейной традиции практикующих врачей Розиных — хирургов, невропатологов, ортопедов. Но Володя оказался нарушителем традиций и возмутителем спокойствия. По примеру своего всемирно известного тезки он пошел другим путем. С той разницей, что его, Володю Розина, ни тот, ни другой путь не привели пока к мировой известности.

Родился-учился… Из песни слова не выкинешь. Он родился в Харькове и, повинуясь законам династии, пошел в медицинский, но учился кое-как. Справочники по фармакологии нагоняли на него сон, удалять печень собакам было просто противно. Отмотав три курса, тайком от папы-профессора и мамы-дефектолога он на каникулах отправился в Москву, где с разбегу поступил на факультет журналистики МГУ. Верная харьковская подружка-лаборантка, впоследствии несправедливо забытая, сумела выудить из деканата его документы. И пошло-поехало! По сравнению с медицинским институтом учеба на гуманитарном факультете была «не бей лежачего», жизнь привольно текла между пивом и дискотекой. А тут еще время шальное, левые заработки, дурные деньги, птица-тройка перестройка!..

Даже на видавшем виды журфаке Володька Розин скоро стал знаменитостью. Он мог продать и купить все что угодно, начиная с пары дуэльных пистолетов XVIII века и кончая цистерной соляной кислоты. Завелись деньги, что для отверженного профессорским кланом студента было очень кстати. Вместе с деньгами, как мыши от крошек, завелись и друзья. Володя был отличным парнем, щедрым на угощение, всегда готовым ссудить приятеля небольшой суммой, а потом великодушно простить долг. Однокурсники его любили, а однокурсницы просто вешались ему на шею. Факультет журналистики славился по Москве самой «отвязанной» золотой молодежью и самыми классными девчонками.

Розин проучился там всего год, но оттянуться успел, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Все казалось легким, эпоха сочилась соблазнами, перед которыми не могли устоять и более осторожные люди. И конечно, он влип в нехорошую историю, после которой пришлось срочно рвать когти, не закончив университета, никому не сказав последнее «прости», и рвать как можно дальше от Москвы. Ты неси меня, река, за чужие берега…

Нет худа без добра, Буратино, зато ты попал в Страну Дураков — ту самую страну, где на деревьях вместо листьев растут зеленые купюры. С приятно толстенькой пачкой чужих денег в кармане Володька Розин приземлился прямо у ног статуи Свободы, которая пинком отшвырнула его к другому, еще более дальнему берегу. Калифорния, самый дикий и самый западный Дикий Запад, край золотоискателей и русских первопроходцев, открыла ему свои потные объятия. Небольшой городок на обочине дороги в Силиконовую долину стал новой родиной Вольдемара Розена. Такое имя он взял себе ради понта, хотя это было лишнее, поскольку Розин-Розен так толком и не выбрался из того, что называлось русским гетто. Застрять там было безусловной ошибкой, но что поделать, если удача лезла в руки, как манная каша из сумасшедшего горшочка, так, что и задницу поднять было некогда.

Сами обитатели русского гетто с мрачным юмором называли свою страну «трудовым лагерем с усиленным режимом питания». Такие шутки ходили по всей Америке, но в том городе, где осел Розин, ни русского гетто, ни русского юмора не существовало. Розин сам создал и то и другое, объединив разрозненных бывших соотечественников, чье национальное самосознание отдыхало лишь в крошечной лавочке Гримберга, где можно было купить палку твердой, как железо, сырокопченой колбасы и мятые украинские конфеты «Белочка» и обсудить погоду с толстой продавщицей Эммой.

Да, русских в округе было мало — все ж таки не Бруклин и не Город Ангелов. Вольдемара умные люди предупреждали, но он не внял. На привезенные деньги он открыл маленькую газетку с гордым названием «Моя Калифорния». И начал с азартом учить жизни всех, кто читал по-русски — от квартирного маклера с потомственным одесским акцентом до вчерашнего инженера из Питера, на чей оклад ныне можно было купить дом над Невой. Газета, в полном соответствии с учением розиновского великого тезки, стала не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором, к великому удовольствию русскоговорящего населения.

Как ни редко студент Вовочка Розин осчастливливал стены МГУ своим в них пребыванием, наука пошла впрок. Недаром основам пропаганды его учили бывшие зубры партийной и советской печати. Вот только масштабного таланта в веселом прогульщике Володьке недальновидные зубры разглядеть не успели, а то быть бы юному Розину звездой отечественной журналистики, локомотивом демократии и рупором перестройки.

Он и сам не подозревал, что может быть так дьявольски убедителен, что способен так точно находить слова, западавшие в душу каждого читателя. Этот дар, вкупе с железобетонной уверенностью в своей правоте, вскоре сделал его властителем дум местной диаспоры. Немногочисленное «комьюнити» внимало ему как пророку, его статьи обсуждались на скамеечках в городском парке и в очереди за неизменной колбасой. Кое-кто из читателей не выходил на улицу, не выяснив предварительно в русской газете, советует ли мистер Розен брать с собой зонтик.

Но первыми его талант по достоинству оценили рекламодатели. Ибо Вольдемар Розен не опускался до того, чтобы публиковать унылое, черно-белое объявление с плохо прожеванным текстом вроде: «Покупайте бумажные полотенца в мини-маркете „Стар“, ведь там они дешевле на 30 %, и вы сможете вытираться ими, не экономя, с утра до вечера». Нет, подобно О’Генри, он сочинял душераздирающий рассказ, где очаровательную героиню эти самые салфетки (купленные, разумеется, в «Старе» с тридцатипроцентной скидкой!) выручали в самый ответственный момент на ее пути к головокружительной карьере и удачному браку.

Таким способом он, не жалея усилий, рекламировал закусочные, бензоколонки, рестораны, маникюрные салоны, гадалок, учителей музыки, переводчиков… Скромное комьюнити и не подозревало, что столько людей вокруг готовы оказывать услуги, говоря при этом на чистейшем — что, впрочем, было преувеличением — русском языке.

Потом пришло время более крупных клиентов — риелторов и юристов, или, как их называли в Америке, лойеров. С этого момента слава Розена выплеснулась за рамки русской общины. Его целлулоидные герои, после долгих мытарств обретающие счастье в новых квартирах, сделали бы честь любой мыльной опере. Для одной конторы он даже специально придумал многосерийную «сагу о Форсайтах» — большую семью, чьи постоянно возникающие проблемы так или иначе были связаны с недвижимостью и благополучно разрешались с помощью услужливых агентов. Адвокатские «телеги» были несколько иного рода — драматические судьбы хороших людей, попавших в переплет и, несомненно, потерявших бы и имущество, и честь, и свободу, если бы на их пути им не встретился опытный и добросовестный юрист.

За свои байки Вольдемар брал хорошие деньги, но отрабатывал их сполна. Он знал своего читателя как облупленного, и читатель ему верил. Каждый новый рекламодатель, на свой страх и риск связавшийся с русской газетой, тут же обнаруживал, что вокруг полно русских, их гораздо больше, чем утверждает статистика, и все они жаждут стать его клиентами. Об этом говорил и вид преуспевающего владельца «Моей Калифорнии», такого же бойкого и жизнерадостного, как его пестрая, набитая объявлениями газетка. Правда, английский у него был слабоват, но это даже придавало дополнительный шарм молодому бизнесмену. А когда, скажите, Вова должен был учить этот проклятый английский, если он пахал как папа Карло с утра до вечера? Зато его грамотная русская речь не осквернялась гнусавыми американизмами, которые горохом сыпались из уст более интегрированных соотечественников.

Порой его допускали в местное светское общество, где он заслужил статус «нашего русского». Один риелтор в благодарность за несколько залпом проданных квартир познакомил его со своим родственником, политтехнологом. Политика и ее технологии давно привлекали мистера Розена, и он бросил на обработку нового знакомого весь свой пыл и все обаяние. Но то ли случайный гость не понял, с каким крутым профессионалом имеет дело, то ли Вольдемара подвел чертов английский, только к идее ориентировать избирательные кампании на русскоязычное население политтехнолог отнесся довольно прохладно. Его куда больше занимали голоса китайской и испаноязычной общин. Впрочем, он откликнулся на просьбу кузена дать заработать «приятному русскому парню» и по случаю сосватал Вову аж в Иерусалим — руководить русским штабом на муниципальных выборах.

_____

Большой разницы между Израилем и Штатами Розин не почувствовал. Святой город напоминал Брайтон-бич времен его первых дней в Америке — по улицам носились взмыленные иммигранты в мешковатой «варёнке» и пытались по-русски что-то выяснить у недоумевающих прохожих. Убедить этих несчастных можно было в чем угодно, стоило лишь остановиться и поговорить с ними об их проблемах, проявив внимание и человечность.

Это открытие синхронно сделали все израильские партии еще на предыдущих парламентских выборах. Каждая из них обзавелась придворным русским, который за гроши рыл землю в пользу своих работодателей. Чтобы переплюнуть эти доморощенные политтехнологии, мэр столицы пригласил в свой русский штаб не вчерашнего собкора «Социалистической индустрии» по Мелитопольской области и не поэта-матерщинника из старожилов, а специалиста, рекомендованного солидной американской фирмой. Поскольку в фирме по-русски никто не говорил, а упускать заморский заказ не хотелось, то ехать в ближневосточную глушь предложили Розену, единственному русскому, которого лично знал генеральный директор, случайно познакомившийся с ним на пати у кузена.

Розеновский кандидат не прошел, но в том была лишь его собственная вина. Этот господин уже двадцать лет сидел в кресле мэра, зазнался, обленился; кроме того, он находился в сильно пенсионном возрасте и в выборы играл лишь для порядка. Вольготно пожив при его власти двадцать лет, темпераментные иерусалимцы возжелали перемен и отдали свои голоса более молодому сопернику. Но американский шеф русского штаба все равно получил неплохие деньги — и за слоган «Любим тебя, Тедди», созданный на рабочем месте, и за другой, без лишнего шума проданный конкурирующей фирме: «Любим тебя, Тедди, но голосуем за Уди». Последний лозунг, кстати, был переведен на иврит и признан хитом предвыборной кампании.

Однако Розен и сам повторил ошибку своего провалившегося клиента. Случилось это через несколько лет после иерусалимского вояжа. Мэром он, конечно, стать не успел, но все равно почил на лаврах. Обзавелся хорошей машиной и любовницей-китаянкой, отрастил животик, пристрастился к коктейль-пати и казино. Одним словом, расслабился, утратил чутье, забыл, что в королевстве по ту сторону зеркала и в мире свободного рынка для того, чтобы оставаться на месте, нужно очень быстро бежать.

К началу двадцать первого века в Силиконовой долине дела вдруг пошли не так уж силиконово. Сердце мирового хай-тека[6] вместе с мозгами перетекало в новые Палестины — Индию, Китай и… Россию. Да, представьте себе, все чаще доходили до чужих берегов слухи о щедрой и веселой жизни, которая пришла на родину после перестройки, разрухи, беспредела и дефолта. Новые русские из героев анекдотов превратились в солидную и уважаемую прослойку мирового сообщества. Все это казалось невероятным и соблазнительным. Поколебавшись, Розин решил, что его студенческие грехи давно прощены и забыты за давностью лет и ничто не мешает ему съездить в Москву и посмотреть на новую реальность своими глазами.

Москва его ошеломила, и это самое малое, что можно было сказать. С первых километров идеально прямой автострады, ведущей из Шереметьева, он как открыл рот, разглядывая цветастые рекламные щиты и новенькие бензоколонки, так и не мог его закрыть несколько дней кряду. Он будто не бывал здесь никогда и заново изучал сверкающие улицы, красиво подсвеченные вечером и чисто выметенные днем, нагромождение продуктовых лавок и прочей мелкой торговли, работающей круглые сутки. Центр оброс помпезными новостройками; изобилие супермаркетов и напыщенный снобизм ресторанов поражали воображение. Поток транспорта не иссякал ни днем ни ночью, и в нем, не сходя с места, можно было насчитать за полчаса не меньше дюжины автомобилей самых дорогих в мире моделей. Брэнды всех известных фирм украшали яркие витрины. И все это не затихало ни на секунду, город жил в режиме нон-стоп, как великий Нью-Йорк, ни в чем не уступая своему западному конкуренту. Володя ходил по улицам, вертя головой направо и налево, и чувствовал себя дремучим провинциалом, впервые попавшим в первопрестольную.

Он уезжал, когда Москва состояла из пустых прилавков и очередей, и самой длинной была очередь в ОВИР. Только она и осталась, но стояли в ней теперь за другим: толпы приезжих стремились зарегистрироваться в столице процветающей России.

В Москве не было безработицы, она кормила также ближнее и дальнее зарубежье. А главное — здесь выходили сотни газет, десятки глянцевых журналов, все под завязку забитые рекламой, и у каждого издания находился свой покупатель. Жители мегаполиса, казалось, начисто забыли о голоде и дефиците информации советских времен, но еще не пресытились чтением и жратвой.

В газетах, а также в титрах популярных передач Розин обнаружил фамилии своих бывших однокурсников. Кое-кто даже мелькал на экране. Многие из них на факультете считались шутами гороховыми, а поди ж ты, выбились в люди. Желтая пресса взахлеб писала о гонорарах молодых продюсеров и телеведущих. Владимир то и дело ловил себя на чувстве острой зависти. Выходит, ошибся, просчитался, не на то поставил. Ну ничего, время даром не потеряно, и его поезд еще не ушел.

Сидя в изысканных кофейнях или потягивая пиво в стилизованных пивнушках, Владимир испытывал упоительное чувство всемогущества. Такое было с ним в первые дни в Америке после хмурой голодной Москвы. Он знал, что вся роскошь и красота, все, что он видит вокруг, может принадлежать ему, лишь протяни руку. Самые дорогие машины, самые респектабельные дома, самые фирменные тряпки, не говоря уж о самых красивых женщинах… «Солнце, небо голубое — это все мое, родное». Надо только приложить минимум усилий. Ведь если эти придурки чего-то достигли, то ему, Вольдемару Розену, сам Зевс велел вознестись на Олимп!

Тот первый визит был коротким и анонимным, но Владимир уже понял, куда понесет его нелегкая, если опять придется делать ноги с насиженного места. Интуиция подсказывала, что ждать этого осталось недолго.

Да, западное Эльдорадо хирело, и русское население в нем сокращалось. Не трогались с места только самые крутые программеры и девелоперы, которые ничем, кроме своих «хардов» и «софтов», не интересовались, да и читать умели только с монитора. К тому же эта чокнутая публика была по большей части холостой и бессемейной. А ведь аудитория розинской газеты на три четверти состояла из скучающих жен и пожилых родителей высокооплачиваемых силиконовых тружеников.

Вдобавок Бетти устроила ему веселую жизнь.

Бетти Фарбер уже несколько лет являлась законной женой Вольдемара Розена. Она была дочерью его старейшего клиента и с самого начала положила глаз на «этого русского», как называли Володю в семье мебельщика Фарбера, который сам был уроженцем Ростова-на-Дону. Пухленькая Бетти, вывезенная в Калифорнию четырех с половиной лет, тоже умела лепетать по-русски на уровне, соответствующем возрасту ее эмиграции. Свой протяжный акцент она считала американским, но Розин, который сам вырос в украинском городе и потратил много сил, чтобы изжить провинциальное произношение, над ней не смеялся и ее не разубеждал.

В интересе Бетти к нему не было никакой романтики. Она просто-напросто жаждала вырваться на волю из-под надзора самодура-отца, не понимающего, что время домостроя и послушных девочек миновало. Папа Фарбер наивно хотел, чтобы дочь окончила колледж, освоила какую-нибудь профессию или хотя бы научилась помогать родителям в магазине и мастерских. Бетти прямо тошнило от этих мещанских заявок. Ее натура требовала солнца, музыки, скорости, алкоголя, бездумного флирта и ярких побрякушек. Она все равно ни в чем себе не отказывала, но ее выходки сопровождались бесконечными семейными скандалами, лишением карманных денег, собственным визгом и мамиными мигренями. Всей семье это изрядно надоело. В конце концов Фарбер вознамерился выдать Бетти замуж за приличного человека, чтобы скинуть с себя ярмо отцовского долга. Дочь и тут проявила строптивый характер и выбрала себе в мужья безродного эмигранта.

Расчет ее был элементарен. Они регистрируют брак, Розин на этом основании приобретает право на досрочное получение гражданства вместо своего вида на жительство, а она — вожделенную свободу. Папаша Фарбер на радостях, что девчонка отважилась хоть на какой-то положительный поступок, пообещал по-прежнему оплачивать ее карманные расходы. Тайком от родных они подписали брачный контракт, гласящий, что ни один из них не имеет к другому материальных претензий ни до, ни после развода. Брак был зарегистрирован в мэрии; на пороге Бетти чмокнула растроганных маму и папу и умчалась с молодым супругом на своем алом спортивном «альфа-ромео». Розина она высадила у его дома, а сама отправилась на побережье праздновать медовый месяц в компании друзей. С тех пор они не обременяли друг друга лишними встречами, хотя их отношениями оставались неизменно ровным и приятельскими.

На собеседовании в службе иммиграции и натурализации, куда Розина вызвали в связи с оформлением гражданства, произошел курьезный случай, который впоследствии оказался пророческим. Необъятных размеров негритянка, разглядывая его документы, сощурила свои и без того опухшие глаза в узкие щелочки и сквозь зубы произнесла:

— Мистер Розин, вам отказано в предоставлении гражданства Соединенных Штатов Америки. Ваша жена плохо себя ведет.

Вольдемар беспомощно оглянулся на Бетти, которая на этот раз в виде исключения сопровождала мужа, изображая группу поддержки. Что она еще отчебучила?

— Что это означает? — промямлил он.

— Это означает, что ваша жена, Оделия Розин, плохо ведет себя в федеральной тюрьме штата Небраска. Об этом говорится в рапорте из места заключения. Мы не можем предоставить вам гражданство, — злорадно объяснила черная баба.

— Но позвольте, — приободрился Розин, — мою жену зовут не Оделия, а Элизабет. И она вовсе не находится в месте заключения.

— А где же она находится? — удивленно проворчала чиновница и даже попыталась открыть свои сонные щелочки.

— Вот, — торжествующе показал Розин.

Бетти привстала и игриво помахала жюри пухлой голой ручкой, а Вольдемару послала воздушный поцелуй.

— Мда? — недоверчиво сказала негритянка, сверля взглядом Элизабет. — Ну, мы проверим.

Проверка затянулась еще на месяц, но гражданство Розин все же получил, за что был безмерно благодарен Бетти.

Однако спустя несколько лет этот необременительный брак принес ему неожиданные неприятности. Хотя ничего неожиданного тут не было: что-то подобное должно было случиться рано или поздно. И Розину, как умному человеку, давно надо было без лишнего шума оформить развод, тем более что папаша окончательно махнул рукой на дочь, которую даже замужество не наставило на путь истинный. Таким образом, Бетти в его прикрытии уже не нуждалась. Но он, как всегда, поленился, понадеялся на свою счастливую судьбу, оберегавшую его от возможных и невозможных напастей, — и поплатился.

А тем временем Бетти на новом оранжевом «БМВ», купленном очередным другом сердца взамен раскоканного «альфа-ромео», сбила на улице прохожего. Пожилой китаец сумел выжить после того, как оранжевая фурия смела его на «зебре», но попал в больницу с перспективой на инвалидность. Дела Бетти были еще печальнее. За руль она села, во-первых, в легком подпитии, что однозначно показал анализ, а во-вторых, без водительской лицензии, которой была на месяц лишена за предыдущую аварию. Таким образом, никакие страховки на нее не распространялись. Бетти грозили не менее года тюрьмы (то-то ей вспомнилась, должно быть, Потешная ошибка черной чиновницы) и пожизненная выплата пенсии пострадавшему.

Разозленный папа Фарбер заявил, что больше не даст этой шалаве ни цента. Пусть за нее расплачиваются ее толстозадые приятели или недотепа-муж. Идея расплачиваться за Бетти весь остаток жизни Розину совсем не понравилась. Он наведался к адвокату, который составлял их брачный контракт, но не получил от него внятного ответа, должен ли он возвращать долги жены. Этот случай контрактом не предусматривался, и хороший лойер мог истолковать его текст в любую сторону. У Володи оставался еще небольшой тайм-аут, пока шли суд да дело, но будущее вырисовывалось малорадостное. По своему опыту, приобретенному в рекламных кампаниях юридических контор, Розин догадывался, что платить-таки придется. А дела в газете между тем шли все хуже и хуже.

Вольдемар загрустил, где-то даже запаниковал и для поддержания утопающего бизнеса на плаву начал хвататься за что попало, чувствуя, что рано или поздно снова влипнет. Он и влип, но это оказалось скорее забавно, чем опасно. Под занавес своей американской карьеры Вова Розин стал сыном лейтенанта Шмидта.

Началось все с того, что некий взъерошенный и плохо одетый господин из вечных эмигрантов предложил Розину поучаствовать в реализации «ну очень перспективного» проекта. Такие предложения за время своей карьеры медиабосса он получал пачками; газета, как магнит, притягивала всех сумасшедших русского комьюнити с их завиральными идеями.

Но этот «перспективный проект» заинтересовал Вольдемара. Он назывался «Русская Калифорния» и касался освоения и будущего процветания восточных областей России — Сахалина, Камчатки и прочего Дальнего Востока, вплоть до спорных Курил. Одним из этапов возрождения столь отдаленных мест было восстановление памятника графу Резанову в Красноярске. Статуя сего великого мужа, сетовал дальневосточный патриот, была разрушена после революции то ли большевиками, то ли силами природы, и до сих пор власти города не удосужились ее восстановить, ссылаясь на бюджетные затруднения.

Розину восточные области России были глубоко безразличны, в насаждение цивилизации посреди дикой тайги он не верил, да и вся идея годилась разве что на страницу юмора, если бы не одно «но». Авторы проекта, жители многострадальных восточных областей, очень рассчитывали на финансовую поддержку другой русской Калифорнии — соотечественников из Америки. Эта наивная мысль показалась Вольдемару не такой уж глупой.

Имея клиентов среди турагентств, он знал, что одна из туристических приманок Калифорнии — история покорения ее русскими мореплавателями. «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь…» — и так далее. Как и большинству россиян, имя командора Резанова было известно Володе из популярной рок-оперы. Под славное имя Резанова можно было собрать кое-какие деньги, но Розин не собирался заниматься этим сам. Он начал размышлять, кому из знакомых пройдох-фандрайзеров загнать эту идею за хорошие комиссионные. Как вдруг неряшливый визитер, считавший его, видимо, старожилом диаспоры, привел неожиданный аргумент.

— Вам, — сказал он, торжественно подняв палец, — этот план должен быть особенно близок. Ведь вы не случайно носите такую фамилию, господин Розен. Понятно, что она американизирована…

«Елы-палы», — подумал Розин. Он не стал разубеждать увлеченного старичка, взял у него все жалкие бумажки, самодеятельные решения-постановления с кучей пышных названий и печатей. И предпринял атаку на самую неприступную касту Калифорнии — общество «старых русских».

Разумеется, среди них не было потомков моряков с фрегатов «Юнона» и «Авось», а также со шлюпов «Надежда» и «Нева», на которых, по утверждению инициативного старичка, также плавал командор. Зато были заносчивые внуки белоэмигрантов и допущенные в их среду беженцы советских времен, по большей части богемного пошиба. К силиконовым программистам и прочим вновьприбывшим с перестроенной родины они относились как к пыли под ногами. Не было для «старого русского» большего оскорбления, чем сравнение с новым иммигрантом. В некоторых наиболее аристократических кругах русской Калифорнии одно время всерьез обсуждали возможность перехода на французский в качестве языка внутреннего общения. Загвоздка состояла лишь в том, что в этом случае дети, несомненно, забыли бы язык Пушкина и Саши Черного.

Владимир использовал все свои связи среди американского истеблишмента для того, чтобы оказаться представленным графине К., чей дедушка, само собой, последним взошел на борт парохода во Владивостоке, прикрывая отступление своих кадетов. И на изысканном пати, сияя своей неотразимой улыбкой, молодой русский патриот поделился с графиней планами оказания помощи бедной родине. Естественно, за счет собственных скромных сбережений.

Заводить в этом обществе разговор о современной России без особых причин считалось дурным тоном. Графиня, в замужестве Манукян, испытующе посмотрела на него своими маленькими голубыми глазками, из которых один казался поставленным выше другого. И тогда Розин, скромно потупившись, поведал, что у него есть особые, личного характера, причины поддерживать бывших соотечественников. Масштабная программа развития Дальнего Востока носит имя Великого Командора. В Красноярске верные почитатели собираются восстанавливать его памятник. Энтузиасты мечтают построить корабль, который повторит маршрут первопроходцев. В этой ситуации он, Вольдемар Розен, просто не может остаться в стороне. Фамильная честь требует, чтобы он внес свой вклад. И хотя он не обладает большими средствами, на которые можно поднять столь серьезный проект, но возможно, русская община, в память о своем великом сыне…

— Розен — Резанов, да-да-да… — пролепетала пораженная графиня. — Но ведь у графа не было детей в Америке!

— Я не родился в Америке, — доверительно шепнул Розин, поддерживая хрупкую госпожу Манукян под локоток. В этом кругу царили правы прекрасной эпохи и можно было не опасаться обвинений в сексуальных домогательствах. — Мой род восходит к младшему брату командора, поручику лейб-гвардии Семеновского полка Аристарху Петровичу Резанову. Только, умоляю вас, пусть это останется в тайне. В нашей семье не принято всуе поминать имена знаменитых родственников.

Он и сам не знал, с какой полки соскочил этот поручик со своим Семеновским полком. Просто, разглядывая куриный профиль своей собеседницы, вдруг подумал, что она, скорее всего, такая же графиня, как он — потомок Резанова. И тогда трескучая мишура вроде лейб-гвардии и Аристарха Петровича должна произвести на нее впечатление.

Кто кого тогда надурил, так и осталось невыясненным. Но при активном участии графини подписка в поддержку проекта «Русская Калифорния» и строительства фрегата «Юнона» (или все-таки «Надежда»?) была открыта. Вначале она шла вяло, приходилось слишком много объяснять, подводить под проект исторический фундамент, в котором потомки русских аристократов были не так сильны, как наивно предполагал Розин. Но он не сдавался — экскурсы в славное прошлое заполнили страницы газеты «Моя Калифорния», потеснив рекламу недвижимости и частные объявления о продаже кладбищенских участков.

Но графиня К. не стала дожидаться, пока плоды просвещения созреют в парниках старорусского комьюнити. Она пригласила Вольдемара на приватную беседу, в ходе которой они договорились ограничить цели пожертвования только памятником Резанову и кораблем — это эффектно и доходчиво и не вызывает лишних вопросов.

Совещание кончилось достаточно ожидаемым для Розина пассажем. Он еще при первой встрече отметил учащенное дыхание графини в тот момент, когда интимно нашептывал ей соблазнительные перспективы проекта, почти касаясь пушистыми усами ее пергаментной шеи, покрытой бледными веснушками. Потомку командора пришлось отдаться графине прямо на веранде, которая великолепно просматривалась как с чисто выбритой лужайки перед домом, так и с пролегающего за забором шоссе.

Вова гнал от себя мысль о том, что в любую минуту его голую задницу может увидеть кто угодно — от садовника до проезжающего соседа. Кроме того, он пытался наспех представить себе, как это делают отпрыски старинных родов, в отличие от примитивных холопов. Сии абстрактные заботы мешали ему сосредоточиться на предмете страсти нежной, что было довольно кстати, поскольку высохшие мощи потомственной дворянки привлекали его ненамного сильнее, чем разлапистый жирный кактус у ворот ее виллы.

Средства, собранные цветом русской общины на памятник первопроходцу Резанову и на постройку чудесного фрегата, были вручены милому молодому человеку, дальнему родственнику командора, для передачи организаторам проекта. Натурально, графиня себя тоже не обидела, но Вова не был в претензии. Эти деньги жгли ему руки и требовали решительных действий, а тут как раз и закончилось судебное разбирательство дела его жены. Бедняжка Бетти получила полтора года тюремного заключения, и адвокаты истца намеревались требовать компенсацию с ее ближайших родственников по причине полной неплатежеспособности ответчицы. В общем, времени на раздумья не оставалось.

Летом 2003 года Владимир сошел с трапа самолета в Шереметьеве с небольшим модным саквояжем, предвкушением новой жизни и некоторой суммой, за которую кое-кто в штате Калифорния, да и в Красноярском крае еще захочет открутить ему яйца, когда прочухается. Справедливости ради надо заметить, что часть денег была выручена честным путем, от продажи угасающей газетки хитрому лавочнику Гримбергу.

В Америку Розин уезжал туристом, а потому сохранил российское гражданство и ему не нужно было стоять в овировской очереди с сонными азербайджанскими торговцами и горластыми молдавскими строителями. Он снял квартиру на Садовом кольце возле Красных ворот и зажил барином, не отказывая себе ни в хороших ресторанах, ни в прочих развлечениях. Денег должно было хватить до раскрутки великого деятеля нашей эпохи, отличного парня Володьки Розина. Да, это я, ребята. Не ждали?

Оказалось, что и правда не ждали. Он ногой открывал двери, ведущие в крупные редакции и телестудии, а потом те же ноги выносили его наружу несолоно хлебавшим. Прежние приятели и собутыльники ограничивались удивленными восклицаниями, вежливыми расспросами о жизни, уважительными кивками. Были и те, что не узнавали, старательно щурились, имитируя напряжение памяти. Да-да, студенческие годы, столько воды утекло… Так вы по какому вопросу?

Никто из этих разжиревших бугаев и холеных теток не проявлял восторга по поводу его чудесного возвращения из небытия. Ни одна зараза не сказала: как классно, старик, что ты здесь, теперь мы с тобой провернем такую штуку!.. Его собственные идеи, в свою очередь, не вызывали встречного энтузиазма. Те, кто занимал руководящие должности в журналах и иных печатных изданиях, порой вяло соглашались: ага, ну напиши нам что-нибудь. Рекламные агентства ломились от длинноногих девушек с макияжем от самых ушей и диетического вида юношей в зеркально начищенных ботинках. И те, и другие смотрели на него как на обломок империи. В их глазах он был старым, толстым «совком», абсолютно оторванным от жизни.

Самые добродушные из собеседников сочувственно кивали: тяжело начинать все сначала, уже достигнув какого-то статуса. Почему сначала? Какого черта! Безработица Москве не грозила, но уже, как в Штатах, тут сложилась жесткая иерархия, и попасть наверх, прыгая через ступеньки, было практически невозможно.

Это Розин понял не сразу, а когда понял, то некоторое время еще хорохорился, хоть и злился страшно. Злился на бывших закадычных друзей, не помнящих родства, на тупых боссов массмедиа, не понимающих собственной выгоды, на обманчиво покладистую Москву, которая по-прежнему слезам не верит — а как он, Вольдемар Розен, умел вышибать слезу! И немного на себя, за самонадеянность, совсем чуть-чуть. Чморить себя в его положении было уж последнее дело.

Нельзя сказать, что он остался совсем за бортом. Благодаря осколкам старой дружбы ему удалось перехватить несколько редакторских заказов и неплохо на них заработать, но это было, конечно, недостойно благородного дона, явившегося покорить столицу. В какой-то момент госпожа удача сменила гнев на милость. Розин пристроился к дальнему приятелю факультетских времен, возглавлявшему довольно своеобразное издательство под названием «Подвал».

Это и был подвал, бесконечный, уходящий лабиринтами в разные стороны. По отсыревшим стенам змеились трещины и оползала штукатурка, припудривая серой пылью книги, которые были разложены, выставлены, навалены на колченогих столах. Посетители, неведомыми путями забредающие в эти катакомбы, рассеянно листали пыльные томики в бледном свете таких же запыленных желтых ламп. Как ни странно, дела у Гнома — так все за глаза называли хозяина «Подвала» — шли довольно успешно.

Его сотрудники ютились в крошечных аппендиксах, то там, то сям отходящих от основных коридоров. Именно здесь Владимир Розин неожиданно встретил Раду.

С Радой Черняховской он познакомился в Иерусалиме, во время избирательной эпопеи. Ее пригласили на выборы работать его переводчиком, поскольку было неизвестно, знает ли заокеанский специалист русский язык. Когда выяснилось, что специалисту переводчик не нужен, Рада так и осталась при штабе, что-то писала, редактировала, координировала. Розину она нравилась. Несмотря на свою религиозность и нелепый вид — юбка до пят, уныло висящая кофта с длинными рукавами и парик в тридцатипятиградусную жару, мама родная! — она не казалась бестолковой, в отличие от многих его помощников. Работать с ней было приятно. Помимо сообразительности, она обладала своеобразным чувством юмора и какой-то покоряющей, полной внутреннего достоинства добротой.

Увидев Раду в «Подвале», он обрадовался ей как родной. Оказалось, она уже несколько лет в Москве, тихо сидит в издательстве и занимается переводами за смешную зарплату. Хозяин всем платил мало, жмотство было его второй натурой, но Розина это не пугало — он-то не собирался становиться скромным наемным редактором. Его отношения с Гномом строились на основе партнерства и взаимной выгоды.

Рада уже не носила парик и длинную юбку, из чего Розин заключил, что с «опиумом для народа» покончено, но по-прежнему выглядела серой мышкой в своих подростковых джинсах и бесформенных кофтах. Не изменились и мягкая улыбка, и тихий журчащий голос, и оброненные невзначай, немногим понятные Радины шутки. Ее глаза смотрели все так же ласково на этот совсем не ласковый мир.

Она с интересом выслушивала его наполеоновские планы, но единомышленником стать не могла. Он этого и не ждал; Рада по жизни была смирившаяся, плывущая по течению, позволяющая пахать на себе бесцеремонным жлобам вроде Гнома. Людей этой травоядной породы он никогда не понимал.

Что ж, «Подвал» так «Подвал», если уж приходится начинать снизу. Гном относился к его идеям благосклонно, и кое-что они даже начали реализовывать. Но работать с ним было сложно. Борис Борисович, как официально звали розинского шефа, отличался даже не диктаторскими, а какими-то инквизиторскими замашками и впадал в тихое бешенство, если кто-то из подчиненных смел поступать, говорить и дышать не так, как он велел. Потому работали у него либо такие безответные букашки, как Рада, либо сумасшедшие на всю голову аутсайдеры, либо полные пофигисты. Но и с ними начальник «Подвала» умудрялся то и дело входить в клинч.

Только на глазах у Розина прошло несколько скандальных увольнений по причинам, не стоившим выеденного яйца, а порой просто запредельным. Так, из очередной командировки Гном вернулся один, злой и ничего не успевший, поскольку его секретарша, а по совместительству — подруга жизни по дороге загремела в больницу с острым аппендицитом. Через неделю она приехала и была немедленно выставлена за дверь раз и навсегда, потому что Борис Борисович ясно сказал: сидеть на месте и ждать его. Имя непокорной подчиненной тут же стало табу в стенах «Подвала». Одновременно от дома (и от контракта) было отказано друзьям секретарши, симпатичной супружеской паре, владеющей канцелярским магазином, где много лет с успехом продавались книги издательства.

Недоумевающий Розин попытался выяснить, на каком таком месте должна была сидеть бедная женщина, выписанная из больницы в чужом городе, каком-то заштатном Малоярославце, тем более что ее начальник в ближайшее время туда вовсе и не собирался. Гном, не дослушав, отвернулся и молча побрел в таинственные дебри своего подземелья.

В сочувственных взглядах сотрудников Владимир прочитал, что теперь и ему выдана черная метка. Но не принял это всерьез. Как-никак он не секретарша, а гений пиара и генератор идей. Осталось всего несколько формальностей, после чего они с Борисом Борисовичем подпишут договор и станут равноправными партнерами в необычайно перспективном проекте. Правда, его злило и настораживало, что Гном все неимоверно затягивает и проект еще не начат, хотя в это время Розин уже планировал снимать первую жатву. Но ведь Борис опытный издатель и не враг своему бизнесу, чтобы отказываться от очевидной прибыли и популярности, которая выведет издательство на новый уровень, прямо-таки в заоблачные высоты.

Как оказалось вскоре, сотрудники были правы, а Розин ничего не понимал в загадочной новорусской душе. Гром грянул буквально через несколько дней. Розин, ничтоже сумняшеся, посадил одного стареющего юнца, местного компьютерного гения, за Интернет-поиск, который нужен был для доработки проекта. Явившийся в середине дня Гном моментально взбеленился оттого, что его работник выполняет задание, данное кем-то другим. Розин по наивности обеспокоился только судьбой безответного подчиненного, а уж никак не своей, и собрался идти к начальству объясняться и заступаться. Но Борис Борисович появился около него сам в сопровождении двух помятых типов, выполняющих в издательстве функции сторожей, курьеров и грузчиков.

— Вот это, — деловито указал он на стол Владимира.

Парни тут же повыдергивали провода и потащили куда-то компьютер вместе с принтером.

— В чем дело? — удивился Розин, еще не подозревая подвоха. По своей бесцеремонности Гном мог запросто экспроприировать чужой комп, если он ему был зачем-то нужен.

— Ты здесь не работаешь, — скучно сказал начальник, глядя в угол и потирая ладонью острый нос. — И не работал. И зарплату не получал. Ага?

Розин действительно не был официально оформлен в «Подвале». До заключения договора Гном обещал платить ему по-черному. Пол-Москвы жило на зарплату «в конверте», и Владимир особо не парился по этому поводу. Тем более что часть денег он даже получил в прошлом месяце.

То, что изрекал сейчас Борисыч, было настолько подло, что Розин собрался немедленно бить гаду морду, невзирая на свидетелей. Но за спиной шефа тут же выросли два красивых охранника, успевшие эвакуировать его компьютер и вернуться. Розин запоздало вспомнил, что на жестком диске хранилось подробное описание не только «подвального», но и других проектов, а также его творческие разработки рекламной кампании. Он опять лопухнулся, потому что слишком верил в людей и свою счастливую звезду.

За порогом «Подвала» воздух был свеж и влажен после теплого дождя, но ни дождь, ни снег, ни град не остудили бы сейчас его ярость. Розин пнул захлопнувшуюся за его спиной дверь и длинно выругался. Еще никогда с ним так не поступали. Никто не смел держать его за бессловесное быдло. Тот, кто на это решился, поплатится скоро и страшно. Скоро и страшно, повторил про себя Володя, сжимая кулаки в бессильной злобе. В Америке он бы бросился к адвокату и засудил, разорил бы сукиного сына, пустил по миру. Но в этом городе, где на его стороне нет закона и силы, он не может ничего. Лишь ждать, пока появятся закон и сила. Вот только откуда им взяться?..

Вскоре он встретил на улице Раду и не удивился, что она болтается по городу посреди рабочего дня. Рада, несомненно, должна была пасть следующей жертвой начальственного гнева только за то, что имела несчастье состоять в приятельских отношениях с духом изгнанья Розиным.

Впрочем, в тот момент ему было не до юмора. Он весь кипел и, досадуя на себя, заливам ненависть алкоголем. На этот раз непьющая Рада из солидарности составила ему компанию.

— Я это ему так не оставлю, — пообещал Розин, когда они пили пиво под тентом на бульваре. — Такие вещи прощать нельзя. Не знаю как, не знаю когда и где, но я выберу момент и сотру гадину в порошок.

— Прощать можно и нужно, — осторожно возразила Рада. Она не любила сильных эмоций и сильных выражений.

— Ой, Радочка, это же христианство! Не пристало тебе, — усмехнулся Владимир.

— Да нет, Володя, это разумный эгоизм по Чернышевскому. Злая память отравляет душу. Зачем носить внутри яд? Только себя травить.

Так она старалась отвлечь его, перевести разговор на абстрактные темы. Но повод, да и объект был неподходящий.

— А мою душу отравляет, что такая гнида ходит по земле безнаказанно. Я б его порвал своими руками, ей-богу, — заводился Розин. — Без таких, как он, на свете просто легче дышать станет. А ты тоже — нашла за кого заступаться, мать Тереза. Разве твоя религия не говорит: око за око, зуб за зуб?

Рада с улыбкой подняла палец, как учительница химии перед демонстрацией шумного и дымного опыта, который должен понравиться даже самым отъявленным шалопаям:

— В том-то и дело. Око за око и жизнь за жизнь. Но не жизнь за око. Чувствуешь разницу? Возмездие должно быть соразмерным.

— С вами, праведниками, каши не сваришь, — фыркнул Розин. Он по-прежнему был зол. Радина покорность только укрепила его в желании рассчитаться с Гномом по всем статьям. Ведь этот паразит потому позволяет себе так по-свински поступать с людьми, что никто его ни разу не остановил. Вышвырнули Раду на улицу — и что ж? Она себе ходит, улыбается, рассуждает о прощении и соразмерности. Но с Володькой Розиным такое не пройдет. Он решил не спешить и совершить акт отмщения как-нибудь особенно эффектно, а пока зарыть в душе оскорбление и не вспоминать о вонючем «Подвале».

После увольнения дела его пошли совсем кисло. Погрузившись в «подвальные» проекты, Владимир растерял все прочие и без того зыбкие контакты и остался на бобах. Деньги кончались, и, похоже, надо было съезжать из стильной холостяцкой хаты у Красных ворот куда-нибудь в трущобы Котловки или Строгина.

Об этом даже думать не хотелось. Розин с годами пристрастился к комфорту и квартиру себе выбирал не абы как, а с претензией, явно переплатив бездельнику-маклеру и проторчав неделю тоже в недешевой гостинице «Мариотт» на Тверской. Недавно отремонтированная студия близ Красных ворот купила его сердце компактной, идеально оборудованной кухней в стиле техно — то, что нужно мужчине с запросами, но без капризов; дорогой, но лаконичной обстановкой — все нужное, ничего лишнего, а главное — месторасположением. С последнего этажа сталинского дома открывался прекрасный вид на Садовое кольцо, Басманные переулки и ломаную линию московских крыш. Володя Розин, будучи по рождению провинциалом, испытывал слабость к старой столице.

Он знал, что есть и другая Москва, видел ее один раз и больше не тянуло. Однажды по делам издательства он заехал к тетке-графику, которая работала на дому. Ему хватило впечатлений от крошечной, как конура, квартиры в брежневской пятиэтажке, от нависающих над головой серых потолков и замызганного, пахнущего половыми тряпками подъезда. Даже будучи мужчиной, он побрезговал воспользоваться совмещенным санузлом, где едко пахло хозяйственным мылом, в черной от старости ванне стоял тазик с бельем, а унитаз сипел и без остановки изрыгал из себя ржавую воду. Вот она, бедность, подумал Вольдемар и ужаснулся, решив про себя: все что угодно, только не это.

Но теперь ничего другого не оставалось.

Пребывая в прострации и депрессии, а попросту говоря, глубоко в заднице, Розин с горя отправился в кинотеатр на разрекламированный блокбастер. Отвлечься от невеселых мыслей не получилось. Наоборот, в зале у него разболелась голова, а придя домой, он свалился с температурой и гриппом. Но сей культпоход на фоне зарождающейся болезни принес ему свежую идею. Эта идея могла спасти его или погубить, но он, как и прежде, надеялся на лучшее. В конце концов, все всегда оказывалось к лучшему. Нет худа без добра — зато ты попал в Страну Дураков…

Следующие два дня он хрипел, истекал соплями, глотал растворенные в воде порошки и до рези в глазах копался в Интернете. Нашел кучу сайтов поклонников Третьей стражи. Изучил их тщательным образом. Классифицировал и выделил нужную группу, на которой требовалось сосредоточить усилия. Закинул пробный крючок на форумы, которые показались наиболее перспективными, — бросал провокационные реплики, отслеживал ответы и комментарии. В перерывах думал, рисовал схемы. Работа была увлекательной, хотя приходилось продираться сквозь туман температуры.

На третий день, отхаркивая последние дохлые вирусы, он вышел из дома уже не Владимиром Розиным, а Главным Стражником, Рыцарем Ночи Вольдасом Розанном. Земной город Москва приветствовал его густо-лиловыми тучами, отчаянно ярким солнцем и ослепительными лужами. Вдалеке натужно рычал гром. «Привыкай встречать повелителя», — властно обратился к Москве Розин. Нет, конечно, не Розин, а Розанн. Теперь уже только Розанн.

Владимир Розин совершил в своей жизни не одну досадную ошибку. Вольдас Розанн никогда не ошибался. Более того — он должен был исправить ошибки Розина.

Это были обычные хорошие ребята. Пожалуй, даже слишком хорошие для среднестатистической молодежной компании. Что-то вроде литературной студии или кружка бальных танцев на воскресной прогулке. Ни тебе грубого гогота, ни мата, ни похабных интонаций, разве что неизменное пиво из горлышка по отвратительной московской привычке. Девчонок было больше. Они смеялись, галдели, возбужденные тусовкой и обществом «своих», и не замечали никого вокруг. Его они тоже не заметили.

Вольдас несколько раз прошел невидимым сквозь оживленную толпу, нашел лица, знакомые по форумам, и убедился, что не ошибся в своих оценках. Больше светиться ему было не за чем. Он встал за стеной давно закрытого киоска и узнал, что нервного мальчика с круглыми глазами, известного ему и прочим посетителям форума под именем Рыцаря Луны, в миру зовут Алешей.

Перед Алешей столпилась кучка приятелей, и он всем по очереди читал ауру. Закрывал свои тревожные глаза совенка, простирал узкие ладони над склоненной головой и взволнованно говорил какую-нибудь чушь: «Я чувствую в тебе пробуждающуюся Силу… Ты готов приобщиться к Ночи». Или: «Кто-то держит твою волю в подчинении… Это мешает тебе стать настоящим Стражником».

Владимир Розин не зря в мединституте увлекался психологией. Впоследствии это сильно помогало ему заниматься рекламой и пиаром и вообще работать с людьми. В отличие от многих скептиков своего времени он знал, что экстрасенсы и медиумы существуют. Он даже видел одного из них, а вернее, одну — знаменитую Джуну, врачевательницу Брежнева.

Джуна приезжала в их институт, чтобы провести с будущими медиками нечто вроде короткого семинара по парапсихологии. На теоретической части у студентов завяли уши от ее пещерных представлений об организме человека, болезнях и методах их лечения. Но потом перешли к практике. В самом начале Джуна предложила им встать в круг, взяться за руки, и… первокурсник Розин на всю жизнь запомнил энергетический импульс, который, как удар тока, пробежал от ладоней целительницы по их рукам.

Однако кроме основ гипноза, которыми владеют многие врачи, он ничего с этого семинара не вынес. Видимо, могущественная Джуна намеревалась только поразить неокрепшее воображение молодежи, а вовсе не поделиться своим мастерством.

Потом Владимир прочел много книжек и пришел к убеждению, что некоторые люди действительно обладают концентрированной энергией и повышенной чувствительностью, но управлять ими умеют лишь единицы. Они и становятся великими экстрасенсами, колдунами, ясновидящими.

Судя по тому, что наблюдал сейчас Розин, Алеша был потенциальным медиумом. Конечно, слабеньким и совершенно не развитым, к тому же замороченным всякой фигней из современного фэнтези. Но способности у него имелись, он чувствовал биотоки, исходящие от людей, и даже пытался их наивно и неграмотно толковать.

Незаметно изучая Алешу, Розин понял, что не ошибся и в другом. Рыцарь Луны никогда не сможет использовать свой дар для достижения власти и подчинения окружающих своей воле. Он слишком неуверен в себе, интеллигентен и робок. Если он и поднимется на высоту, достойную своего таланта, то лишь под руководством более сильной личности. Именно это и нужно Вольдасу.

Фанаты Третьей стражи колбасились в скверике почти до полуночи. Потом самые отвязанные девчонки с криками и визгом отправились на ВДНХ, где у них намечался ведьмовский шабаш. Алешу тоже звали, но он не пошел, как и предполагал Розин. Рыцарь Луны не любил шума и эпатажа, но стеснялся признаться в этой слабости, неуместной для Стражника Ночи. Он пробормотал, что ему завтра рано вставать на работу, и торопливо распрощался с приятелями, не по-рыцарски суетливо пожав протянутые руки. Остальной народ тоже стал расползаться по домам.

Владимир незаметно сопровождала Алешу в метро, потом в автобусе, потом шел, стараясь ступать беззвучно, по темным закоулкам Речного вокзала. Он никогда не бывал в этой части города с ее древними пятиэтажными «хрущобами», по крышу утонувшими в густой растительности. Район был старым и запущенным, но назвать его бедным язык не поворачивался. Скорее можно было сказать, что время здесь остановилось, а то и потекло вспять. Деревья, кустарники, вьющийся по стенам дикий виноград и плющ превращали улицу в лес, который ночью казался и вовсе непроходимым. В ветвях, несмотря на ночную пору, изредка посвистывали птицы. Сквозь зелень призрачно светились редкие окна, как будто вокруг стояли не дряхлые пятиэтажки, а таинственный замок или, на худой конец, дома средневекового города. Да, неплохую местность выбрал себе для проживания Рыцарь Луны. Кстати, луна тоже торчала в небе для завершения декорации — жирная, полная, истекающая жемчужным светом. Нет, это не случайное везение, вспомнил Розин, московские Стражники специально подгадывают свои встречи к полнолунию.

Неслышными шагами он нагнал Алешу на узкой аллее, где аромат невидимых цветов тут же растворился в едком запахе серы.

— Рыцарь Луны, — позвал он его глухим голосом.

Мальчик застыл на месте.

— Не оборачивайся. С тобой говорит Вольдас, Рыцарь Ночи, Главный Стражник. Ты хотел быть среди нас?

— Да, — прошептал Алеша, переводя дыхание.

— Ты избран. У тебя есть последняя возможность отказаться. Готов ли ты отдать свою душу, силы, помыслы и саму жизнь Великому делу Третьей стражи? Помни, обратной дороги не будет.

— Да…

— Громче!

— Да. Я согласен.

Рыцарь Луны держался молодцом и ни в чем не обманул ожиданий Главного Стражника. Он действительно ждал, что когда-нибудь за ним придут и изберут его, и, дождавшись, не колебался ни секунды. Но голос у мальчика дрожал от волнения, и видно было, что его бьет озноб. Вольдас решил сбавить обороты — у такого нервного ребенка того и гляди начнется истерика.

— Ты можешь повторить слова клятвы?

— Да. Могу.

Клятву Рыцарь Ночи сочинил накануне, и она даже ему самому показалась зловещей и убедительной. Вообще-то ее полагалось произносить страшным свистящим шепотом, но Вольдас решил, что с Алеши хватит, и пробормотал текст нараспев в стиле индийских мантр. Мальчик, проговаривая клятву вслед за ним, чуть-чуть успокоился.

— А теперь давай познакомимся, — сказал Розин обыкновенным голосом, обходя застывшую Алешину фигуру и властно заглядывая в испуганное лицо с напряженными круглыми глазами. — Ведь нам пока предстоит жить среди людей. В миру меня зовут Владимир. Ты Алеша, я знаю. Не бойся меня. Мы с тобой заодно.

Он протянул руку. Алеша осторожно вложил в нее свою вспотевшую ладонь и вздрогнул — рука Вольдаса обожгла его холодным огнем. Это было последней каплей, подточившей стену страха и недоверия. Мальчик глубоко вздохнул и расплакался, по-детски припав к груди Рыцаря Ночи.

— Я знал… — повторял он сквозь слезы счастья, сжимая ледяную ладонь Вольдаса, — я знал! Вы пришли!..

Через месяц их уже было пятеро. Черная ведьма, в миру Ксюха, заведовала вертепом, где Стражники собирались на свои тайные встречи и где тусовались другие поклонники Третьей стражи, из непосвященных. Здесь же Главный присматривал себе подходящих людей.

Квартира досталась Ксюше в наследство от бабушки. К ужасу соседей, двадцатилетняя вертихвостка использовала ее для бесконечных гулянок с друзьями и подружками, которых у нее было несчетное количество. С ночи до утра в вертепе орал магнитофон, оттуда доносились хохот и звон посуды. Непривередливая Ксюха даже не озаботилась тем, чтобы обставить квартиру нормальной мебелью. Ее гости спали, ели, пили и занимались любовью на одном и том же продавленном голом матрасе. Впрочем, расчетливая ведьма держала свою более комфортабельную и чистую комнату запертой на ключ и почти никого туда не пускала. Второй ключ был только у Главного.

Когда пришла мода на Третью стражу, в вертепе у Ксюши стали меньше пить и музыка уже не так орала. Зато на лестнице появились устрашающие личности в черных капюшонах, из-за двери порой доносились жуткие, загробные звуки, несло серой и запахом сырой земли, а стены подъезда покрылись изображениями шлемов, перьев и прочей рыцарской атрибутики. Все это пугало соседей куда больше, чем привычные скандальные выпивоны.

Брезгливого Розина мутило от грязи и галдежа Ксюшиной квартиры. Но он понимал, что лучшего чистилища для будущих Стражников не найдешь, и появлялся там исправно, стараясь не особенно мозолить глаза посторонним. Что касается Алеши, то он проявил редкую непритязательность и переселился к ведьме, правда, без всяких личных мотивов, притащив собственную раскладушку. Вольдасу он объяснил, что, став Стражником, он не в состоянии жить в своем доме со скучными родителями-пенсионерами.

Пока из посетителей вертепа, в основном писклявых сопляков и соплячек, был избран только один — чудаковатый провинциал неопределенного возраста, неизвестно зачем забравшийся в столицу. Митенька, он же Рыцарь Блуждающих Огней, до избрания проживал у родственников, нигде не работал и обладал иезуитским талантом придумывать всякие каверзы. Кроме того, он был электронным и техническим гением.

Его Вольдас тут же начал привлекать к разработке операций и не пожалел об этом. Он только ставил задачу, и Митенька почти сразу же излагал одно за другим несколько парадоксальных и простых решений, при этом подвизгивая от удовольствия. За визгливость и хихиканья, за пристрастие к мелким пакостям и жидкий крысиный хвостик никто в Третьей страже Рыцаря Блуждающих Огней не любил. Но Вольдасу он был необходим для дела, да и не ради взаимной любви собирал Главный Стражник свою команду.

Митенькино рыцарское звание не прижилось, и вскоре, по его собственной просьбе, Рыцарь Блуждающих Огней был переквалифицирован в вампиры. Это вполне соответствовало его роли и самоощущению. Что-что, а кровь пить он умел.

Четвертым стал Марат, сторож издательства «Подвал», в свое время депортировавший Владимира Розина по приказу начальства. Много позже Вольдас вдруг вспомнил, что на его столе всегда валялся затрепанный томик «Третьей стражи», бессмертного произведения модного писателя Алексашина, которого на полках «Подвала» не было и в помине. Найти Марата и с помощью Алеши посвятить его в Рыцари Подземелья было делом техники. Марат раскаялся в том, что посягнул на Главного Стражника, исполнил наложенную повинность и передал себя в полное подчинение Вольдасу.

По замыслу Розина, Черная ведьма должна была скрепить союз Стражников своим телом. Но тут Вольдас неожиданно встретил отпор. Алеша застеснялся и отверг предложенную честь, а сама Ксюха наотрез отказалась ложиться с неряшливым Митенькой. Делить же ее пополам с одним только Маратом, посчитал Рыцарь Ночи, было ниже его достоинства, и Ксения осталась его личной наложницей. Это и стало основной обязанностью Ведьмы в Третьей страже, поскольку, кроме квартиры и пухлых ляжек, она не отличалась никакими иными достоинствами. Чем-то она напоминала Розину его фиктивную жену, веселую Бетти — в ее заднице было больше смысла, чем в бездумной кудлатой голове. Но Вольдасу на первых порах важнее всего были вера и послушание, да и задница временами годилась в дело.

Он подозревал, что Марат да и кто-то из второстепенных гостей вертепа в его отсутствие получают доступ в альков Ксюши за запертой дверью. Но Ведьмина постельная принадлежность мало волновала Главного. У него были заботы поважней.

Памятуя уроки отцов — строителей коммунизма, он перво-наперво решил создать партийную кассу. Средство для этого было подсказано историей мирового революционного движения — старые добрые «эксы», сиречь акции по экспроприации материальных ценностей. Это было несложно, это было красиво, и это, уж извините, не имело ничего общего с пошлым и банальным грабежом.

Декорации: глухой переулок или проходной двор. Действующее лицо: светящийся силуэт, вдруг вырастающий из тьмы перед обалдевшим прохожим. Текст: «Третья стража. Ваши деньги нужны Делу Ночи. Положите наличные на землю и уходите». С кредитками, равно как с драгоценными побрякушками Стражники не связывались, к бедно одетым прохожим не подходили, последнего не отнимали. Если денег было мало, не брали их вообще и не проверяли, сколько еще осталось в бумажнике у клиента.

Успех пришел к ним сразу и без оговорок. Зрители, сиречь участники этого интерактивного действа, были в экстазе, и если не аплодировали, то лишь от избытка чувств. Московские стены пестрели надписями «Третья стража» и «Будь рыцарем!». Движение поклонников Третьей стражи росло, ширилось и крепло. А слухи о том, что Стражники появились на улицах города, только подогревали народную любовь. Многие юные и не очень юные москвичи готовы были отдать все содержимое своих кошельков, лишь бы повстречаться в ночи с рыцарем Третьей стражи.

В этих инсценировках с удовольствием играли Ночная ведьма и Митенька. Нежного Алешу и простодушного Марата Вольдас берег для других целей.

Третья стража провела несколько грамотных эксов, обеспечила себя на некоторое время и ушла в подполье. Жадничать не стоило. Однообразие ведет к провалу, Розин знал это по многочисленным полицейским детективам. Еще несколько похожих акций, и они будут классифицированы как серийные преступления, их методы подвергнутся изучению милицейских аналитиков, и тогда на улицы под видом доверчивых прохожих выйдут опера с Петровки, открывшие охоту на Стражников. Никогда не повторяться — вот залог успеха.

Он задействовал всю свою фантазию, придумывая новые пути к процветанию и благополучию Третьей стражи. Творить мифы ему было не впервой; в конце концов, в этом и состояла его профессия. К тому же у него были отличные учителя и предшественники: сын турецкоподанного Остап Бендер, Гудвин Великий и Ужасный, правитель Изумрудного города, два веселых вора из «Праздника святого Йоргена» и немало других, уже растворившихся в народной памяти гениальных врунов, чью науку он впитал вместе с мировым культурным наследием. История человечества — это история обманов. Не зря говорят, что, если хочешь стать миллионером, создай свою религию. Правда, до этого было еще далеко.

На первых порах о том, чтобы стать миллионером, он не думал. Третья стража родилась из бедности, отчаяния и злости. В какой-то степени это была месть Москве за его утраченные иллюзии. Он не верил, что все будет идти гладко, и начинал осторожно, обдумывая и перепроверяя планы, просчитывая каждый шаг, всегда готовый к бегству и отступлению.

Но дело двигалось почти без осечек. Уже через месяц у него были деньги, приличная машина, преданная свита, женщины (безответная Ксюха плюс любые, на его выбор, девочки из вертепа), а главное — интересная работа (ха-ха!). Сочинять новые подвиги Третьей стражи было и вправду безумно увлекательно: это напоминало труд писателя или кинорежиссера, снимающего многосерийный фильм. Хваленый российский блокбастер в подметки не годился интерактивному шедевру, который ежедневно творил Главный Стражник со своими артистами и статистами. Что ж, поделом! Раз этот заносчивый город не принял талантов Владимира Розина, ему придется иметь дело с разрушительным даром рыцаря Вольдаса.

А еще он получил власть, которая давала доселе незнакомое ему упоительное чувство всемогущества. Когда-то он простодушно мечтал о ценностях, которые можно ИМЕТЬ, не подозревая, какие бездны и просторы открывает честолюбивой душе благородное счастье ВЛАДЕТЬ! То, что ты имеешь, обычно переходит из рук в руки и становится твоим лишь временно. Владеют же полностью и навсегда. Он понял это, когда начал безраздельно владеть этим городом и душами его жителей.

Прогуливаясь по улицам как переодетый халиф Аль-Рашид, Рыцарь Ночи на каждом шагу отмечал стенные граффити, прославляющие Третью стражу, ловил в толпе словечки из обихода Стражников и чувствовал, что теперь Москва действительно принадлежит ему. Правда, славу властелина ему приходилось отчасти делить с писателем Алексашиным, этим шутом на троне, но Вольдас не мелочился.

Утвердившись в сознании своего могущества, Рыцарь Ночи вспомнил о долге чести, который предстояло вернуть. Кажется, момент для этого уже настал.

И опять все прошло как по маслу. Огонь, с которого все начинается и в котором все кончается, за пару часов сжег дотла внутренности ненавистного «Подвала». Марат, явившись к месту службы спозаранку, расписался на обломках самовластья испаряющейся краской, и ошеломленные сотрудники успели получить мерцающий привет от Третьей стражи. Справедливость восторжествовала.

Правда, Марат по возвращении испуганно сообщил, что Борис Борисович, оказывается, оставался в ту ночь в «Подвале», и… Одним словом, Стражники принесли первую человеческую жертву, о которой Вольдас ничуть не пожалел, хотя гуманиста Володю Розина это известие повергло бы в ужас.

Зато в ужас пришел Алеша, помогавший ему разливать ацетон по коридорам пустынного издательства. Он так дрожал, метался и кусал ногти, что Вольдасу пришлось прибегнуть к полузабытому им гипнозу, чтобы вывести его из шока. Уже появившийся тогда среди Стражников Мамай предложил какой-то успокаивающей дури, но Розин решил, что для трепетной натуры Рыцаря Луны от этого будет один вред. К сильнодействующим средствам он обращался лишь в крайних случаях и Мамаю разгуливаться не давал; еще не хватало стать покровителем заурядного наркопритона!

Стражникам и спиртное употреблять не разрешалось; во всяком случае, в самом вертепе теперь царил сухой закон. «Умейте получать кайф из Ночи», — загадочно говорил Вольдас своим подчиненным, но они его понимали. Ощущения, которые давали им ритуалы Третьей стражи и участие в эксах, были стократ сильнее и ярче, чем опьянение, наркотические улеты или оргазм. Розанн читал это в сияющих глазах своих подчиненных, когда они возвращались после акции. Их воодушевление наполняло его гордостью. Служить Третьей страже — ни с чем не сравнимое счастье, и он был тем всесильным магом, который дарит это счастье людям, одним на короткие мгновения, другим, избранным, — на века.

Однако избранные беспокоили его все больше. Алеша после сожжения «Подвала» оклемался, но стал угрюм и задумчив. Потерявший работу Марат целыми днями валялся на матрасе в вертепе, украдкой сосал запрещенное пиво и изводил Ксюшу однообразными предложениями интимного характера. Для новых крупномасштабных акций двое этих слабаков не годились вовсе, да и Митенька начал доставать своей болтовней и завиральными идеями. Зато с Мамаем можно было переходить к более серьезным делам, браться за которые Розин до поры до времени не решался, боясь потерять то, что имеет, и не получить ничего взамен.

Главное в профессии Стражника, как и святого, — вовремя смыться. Вольдас по своей медлительности непременно пропустил бы нужный момент, если б его не встряхнули обстоятельства. Но тут он опять встретил Раду. Рада была тем человеком, который на свою или чужую беду всегда оказывается на пути.

Все такая же унылая и худая, она окликнула Розина, когда он в цвете своего величия и славы прогуливался по подвластному ему городу. «Нет, не пошла Москва моя…» Не пошла добром, так приведем силой. То ли еще будет! Об этом он размышлял после сытного обеда в маленьком ресторанчике, носившем название культового фильма. И тут это ходячее недоразумение попалось ему под ноги.

Впрочем, он даже ей обрадовался. Они присели в сквере на лавочку — Рыцарю Ночи уже не хотелось ни есть, ни пить, да и тащить это стыдобище в приличное место было не к лицу.

— «Подвал» сгорел, — сообщила ему Рада.

Он кивнул: слышал.

— Борис погиб, — она зябко передернулась. — Знаешь, милиция вроде бы считает, что это какой-то наезд конкурентов. Ищет, кому он перебежал дорогу.

Розин пожал плечами. Ему хотелось сказать: «собаке — собачья смерть», но он пощадил ее религиозность.

— Не сомневаюсь, что нашлось бы много людей, которые сделали бы это с огромным удовольствием, — заметил он не от избытка эмоций, а просто чтобы поддержать разговор.

— Сделали? С удовольствием? — переспросила Рада, нахмурившись. — Ну, это, знаешь, слишком сильно сказано. Ты опять о кровной мести?

— А ты опять о всепрощении? Да, я считаю, что так или иначе Гном получил по заслугам. — Тема перестала ему нравиться. — Давай о чем-нибудь другом. Ты где сейчас работаешь?

— Я нигде не работаю, — ответила Рада. — Володя… Ты что же хочешь сказать — что ТЫ бы, например, мог это сделать? С УДОВОЛЬСТВИЕМ?

Она была, возможно, придурочной, но дурой — никогда. Или он не смог удержаться от высокомерной ухмылки. Или еще по какой-то причине. Но она поняла. Нет, не поняла — чтобы такое понять и осознать, надо быть куда более раскованным и свободным человеком, чем была несчастная Рада. Но она начала догадываться. Это он крупными буквами прочитал в напряженном взгляде ее голубых глаз.

— Я думала, ты тогда шутил, — пробормотала она. И спросила в упор: — А при чем тут Третья стража?

«Она глядит ему в лицо: а это с чьей руки кольцо?» Неизвестно откуда выползли эти строчки, но он сразу понял, что почувствовал незадачливый злодей из пушкинской сказки. Собрался свататься и угодил на судилище и собственную казнь. «Кольцо катится и звенит, жених дрожит, бледнея…»

Было от чего побледнеть. Весь мир, который он с таким трудом и вдохновением строил, пошатнулся и готов был рухнуть. Он разоблачен — и кем? Жалкой доверчивой Радой!

Он знал, что таких людей невозможно ни подкупить, ни запугать. Слабость непобедима. Он может только выиграть время — она ничего не сделает, не выслушав его объяснений.

— Радушка, — сказал он, вкладывая в слова весь свой вкрадчивый дар убеждения, — это большой сложный разговор. И я давно хотел с тобой встретиться. Не так, на лавочке, а в спокойной обстановке. Мне есть что тебе рассказать. Давай поговорим. Например, в ближайшее воскресенье. Ты как?

Рада кивнула, думая о чем-то своем. И так же, задумавшись, дала ему свой телефон и адрес, добавив, что в субботу целый день будет дома и они смогут договориться окончательно. Больше ему ничего не было нужно.

Рада Черняховская никогда не обманывала — в субботу она действительно оказалась дома.

Итак, в субботу она сидела дома. И Мамай все сделал как следует. Уж кого-кого, а Мамая не надо было учить.

Он и вправду был как две капли воды похож на монголо-татарского хана, не хватало только остроконечной шапки и лука за спиной. Буряты — те же монголы, и вера у них одна, не без гордости объяснил Мамай своим новым корешам Стражникам. Это было его блатное погоняло, а рыцарского звания он так и не получил — не до глупостей было, назревали серьезные дела.

Мамай вообще был серьезным парнем. Правда, диким и примитивным, как доска. Но от него и не требовалось интеллекта. Фантазировать Вольдас умел сам, а Мамай обладал крепким практичным умом, понимал, откуда можно взять деньги, и, что тоже немаловажно, знал город снаружи и изнутри. После пары отсидок у него завязались хорошие связи с блатными авторитетами. В уголовную жизнь нового помощника Вольдас не вникал, предоставляя ему в этом отношении полную свободу, но иногда пользовался его контактами и возможностями.

Власть над душами родственника монгольских завоевателей не интересовала, но у него имелась своя философия, суть которой он изложил Розину в самом начале знакомства. Она была проста и неуязвима: если общество опустило тебя в полную парашу — опусти общество еще ниже и очутишься наверху.

— Допустим, в натуре, ты пацан, уголовник, с судимостью и все такое, — объяснял косноязычный Мамай над стаканом какой-то бормотухи. Вольдас не допускал пьянства среди Стражников, но Мамай был исключением. Не только потому, что почти не пьянел, но и оттого, что в глубине души Главный Стражник опасался ему что-либо запретить.

— И ты, в натуре, хуже всех. А они, гля, вокруг все чистые, честные, не подходите близко. Что тебе остается, если ты весь в говне? А замарай этих чистых. Кого на божью траву подсади, кого к делу подключи. Бросят они в тебя камень, если сами с грехом? Вот то-то.

Мамай немного знал Новый завет и по этой причине имел большой зуб на православную веру. В колонии для несовершеннолетних бурятского паренька из древней буддистской общины заставили вместе со всеми ходить на уроки Закона Божьего и отстаивать молебны в часовне, построенной на пожертвования в дар юным уголовникам. Мамая и Будда-то не особенно интересовал, а уж Иисуса он в гробу видал в белых тапочках, даже в изоляторе сидел за отказ учить Священное писание. Но руководство колонии порешило: сказано все — значит, все, ударим Словом Божьим по криминальным наклонностям подрастающего поколения. Мамай покорился, но затаил обиду и на воле, уже связавшись с Третьей стражей, провернул наглое ограбление московского храма.

Дело прошло удачно, при полном при параде — с серой, фосфором и явлением из-под земли воющих призраков Ночи (звездный час Ксюхи и Митеньки). Мамай сбыл украденные иконы и утварь по своим каналам, деньги честно поделил со Стражниками, но Вольдас его за эту самодеятельность пропесочил и даже пригрозил отлучением от рыцарского сообщества. «Конкурентов не трогать ни под каким видом, — назидательно пояснил он. — У попов своя свадьба, у нас своя; вот когда Третья стража по популярности сравняется с православной церковью, тогда посмотрим».

Мамай по-зоновски отшутился: мол, быстро с…лямзил и ушел, называется — нашел, а все было сделано быстро, как концерт по нотам сыграли. Но правоту Главного он, поразмыслив, признал — зарубаться с верующим населением не стоит. А мысль привести в лоно Третьей стражи широкие народные массы Мамая просто восхитила. Она вполне совпадала с его теорией «замарай всех». Мамай вообще шибко уважал Вольдаса, считая, что тот уже претворил его любимую идею в жизнь.

— Потому как лох, которого ты на улице подобрал и в дело послал — он баклан, грабитель, сто шестьдесят первая статья у-ка эр-эф в чистом виде. А ты, Вольдас, — почитаемый человек, Главный Стражник, и вообще масть держишь по-крупному.

_____

Розин на лесть не западал, да и сам себя все время одергивал: не зарывайся. Стоит погнаться за роскошью, пересесть из скромного добротного «ауди» в вызывающий лимузин, начать скупать особняки на Рублевском шоссе — и не заметишь, как роли поменяются. Кто будет охотник, а кто — добыча? И чья вина?.. Твоя, чья же еще. Ибо сказано было: не возжелай лишнего.

Тайная власть над миром — вот что пьянило его куда сильнее, чем богатство. Он уже понял, что богатые в этой стране плачут больше, чем где бы то ни было. И деньги аккуратно переводил в анонимные трэвел-чеки, догадываясь, что не век ему ходить в Главных Стражниках, рано или поздно веревочка совьется.

И куда ж тогда податься бедному крестьянину? Пожалуй, не наследил он только по ту сторону экватора. Значит, придется осваивать темпераментную Латинскую Америку, мечту душки Остапа, или Зеленый континент. А может, податься в тихую Новую Зеландию, где, говорят, не только хищников, но даже комаров не водится?

Нет, не для него эти вегетарианские убежища, он там со скуки сдохнет. Недаром говорил один его калифорнийский приятель: если Австралия — деревня, то Новая Зеландия — избушка лесника. Если придется линять из Москвы, он отправится в глубь России, за Урал, в Сибирь, где своя, совершенно особая, раздольная жизнь. Да-да, за Урал, как беглый холоп. Там, кстати, тоже любят и чтут Третью стражу. Главное, ненароком не залететь в славный город Красноярск, где общественники до сих пор ждут денег на памятник командору Резанову.

Он обдумывал пути к отступлению, а веревочка между тем все вилась и не кончалась! Вольдас после каждой акции с замиранием сердца ждал, что вот теперь-то они точно прокололись, наследили. Или милиция пасет их уже давно, и наконец настал час расплаты, «уже на ордере печать оттиснул прокурор»… Ни в одном глазу! Вылазки Третьей стражи не просто проходили безнаказанно — их словно и не было. Вернее, желтая пресса уже не кричала, а визжала о том, что Стражники ходят по Москве, но в официальных милицейских сводках, которые Вольдас находил в Интернете, их подвиги тонули в общей статистике ограблений и мошенничеств. Никакой паники, никаких заявлений о преступной банде и приказов незамедлительно найти и обезвредить. Правоохранительные органы города, похоже, были заняты более важными делами, чем поимка самонадеянных Стражников.

Недоумевая и даже обижаясь на такое невнимание, Рыцарь Ночи в конце концов пришел к выводу, что расстояние от преступления до наказания куда длиннее, чем нам внушали авторы криминальных романов, начиная с великого Достоевского. Точнее говоря, нарушители закона и его блюстители вращаются на совершенно разных жизненных орбитах, и торжественная поимка преступника происходит, только когда эти орбиты по несчастливой случайности пересекаются. Мамай, имеющий совсем другой жизненный опыт, этой космогонической идеи не разделял, что лишь подтверждало ее правоту. Мамаю в свое время не повезло, и он попал в мизерный процент тех неудачников, которые отдуваются за весь бедовый народ, не желающий ходить прямыми дорожками.

Несмотря на такую невезуху, Мамай никогда на судьбу не жаловался и был абсолютно бесстрашен. Авантюрист Митенька нашел в нем родственную душу. Этому тоже — хлебом не корми, а дай пройти по лезвию ножа. Если б не осторожность Вольдаса, который всегда отмерял и семь, и семижды семь раз, прежде чем рубануть, они бы давно уже спалились или сложили свои буйны головы в темных переулках воровской Ночи.

Лишь однажды Мамай, что называется, стреманулся, причем по неожиданному для Розина поводу. Это случилось после эпизода с Радой.

Мамай решил проблему аккуратно и не без фантазии, чем немало гордился. Но позже, услышав от Главного, что Рада — еврейка из Израиля, он изменился в лице. Вольдаса, который, пожалуй, первый раз видел на плоской, как блин, физиономии помощника отражение каких-то эмоций, это несказанно удивило. И тогда отважный Мамай на полном серьезе поведал ему, что израильских трогать нельзя ни в коем случае. И в доказательство привел вот какую историю.

В колонии для несовершеннолетних проводили некое научное мероприятие — семинар не семинар, исследование не исследование. В честь этого праздника с воли набежало несколько человек народу, и они шарохались по зоне, с кем-то там беседуя и кого-то опрашивая. Дело обычное, в малолетке часто толчется всякий посторонний люд — и священники, и заезжие психологи, и попечительский совет, — и никто их не трогает. Но тут пацанов что-то переклинило (то ли каша несоленая в столовке досталась, то ли кому из крутых в свидании отказали), только подняли они бузу и взяли этих гостей в заложники. Самым натуральным образом: заперлись в школе, которая в то время пустовала по причине банного дня, и двух теток с одним дядькой держали под ножами. Мол, чуть что не так — мочим заложников.

Чего восставшие узники требовали от тюремных властей, избирательная память Мамая не удержала. Но суть была не в требованиях. Оказалось, что одна из этих баб была израильтянка. Точно как эта подруга, упокой Будда ее душу, — родилась здесь, по-русски чесала лучше нас с тобой, а сама с двумя гражданствами. Таких сейчас много развелось — у кого американский паспорт, у кого немецкий, у кого английский. А жить их тянет почему-то в Москве, как медом намазано. «Эх, — ни к селу ни к городу добавил Мамай, — мне бы американскую ксиву, только б вы меня здесь и видели».

На это заявление Розин, счастливый обладатель американской ксивы, лишь глубокомысленно кивнул, а про себя усмехнулся дремучей наивности молодого бурята. Неужели простые люди в России до сих пор считают, что в Штатах только ленивый не станет миллионером, а Калифорния, будь она неладна, вымощена золотом и бесплатными ноутбуками от Билла Гейтса?

Конечно, продолжал Мамай, пацаны понятия не имели, у кого какой паспорт, все вроде русские, трендят между собой на чистом русском языке. А тем временем муж этой тетки перебздел и ломанулся в ихнее посольство. Мол, моя жена, гражданка государства Израиль, захвачена в заложники вооруженными бандитами. Прошу принять меры.

Посол будто бы сделал пальцы веером — мол, Россия не признает двойного гражданства, да инцидент не политический, а чисто уголовный, вмешиваться не имеем права. (Интересно, подумал тут Розин, откуда Мамай знает, что происходило в посольстве, — со свечкой, что ли, стоял? Зоновские легенды!) Но мужика успокоил, сказал — иди домой, все будет правильно.

И что ты думаешь? И дня не прошло, как в деле нарисовались такие громкие воровские авторитеты, что даже их имена в повествовании из уважения пропускаются. И такие люди сами приехали на малолетку честь по чести, зашли к пацанам в школу, сказали пару слов. Через десять минут вычухались заложники целые и невредимые, как Красная Шапочка с бабкой из волчьего брюха.

Вот что они могут, эти жиды, с уважением закончил Мамай. Если бы я знал, что такое дело, сто раз бы подумал ту бабу заземлять. Так что ты, Вольдас, имей в виду. От твоей Рады шухер может случиться до небес.

Ну, а если б ее в живых оставили со всем, что она пронюхала, — лучше, что ли? Она б еще быстрее за нами хвост пустила. Так возразил Главный Рыцарь своему доверчивому помощнику. И Мамай, поразмыслив, с ним согласился.

Надо сказать, что историю с чудесным спасением заложников Вольдас уже знал. О ней когда-то восторженно писала одна русскоязычная американская газета с еврейским душком. Розин тогда не принял ее всерьез, сочтя банальной журналистской уткой. Он и сейчас не сильно поверил во всемогущество израильского посольства, которое никого из своих ни за что не даст в обиду, да еще тайно корешится с российской криминальной верхушкой. Правда, Мамай клялся Буддой во всех его воплощениях, что сам сидел в той малолетке и слышал эту быль чуть ли не от непосредственных участников. Вольдас снисходительно улыбнулся, чтобы успокоить парня, и вместе они решили, что лучше перебдеть, чем недобдеть, тем более что все равно пришло время поменять пристанище. А заодно и команду пора менять.

С появлением Мамая, только что оттрубившего по полной за ограбление винной лавки и ранение милиционера, кончилась сопливая романтика, и Третья стража вступила в новый, взрослый этап своей деятельности. Но для этого прежде пришлось избавиться от балласта, которым давно уже стали совестливый Алеша, ленивый Марат и глупенькая Ксюха.

Правда, с Алешей случился прокол, причин которого Главный Стражник так и не мог понять. По всему, впечатлительный Рыцарь Луны, получив приказ Черных Сил, должен был прямиком отправиться на смерть. Но что-то помешало, какая-то неучтенная мелочь, под влиянием которой разжалованный рыцарь сбился с пути и забаррикадировался в какой-то парикмахерской, где Мамай пытался его достать, но безуспешно. При первом налете оказалось, что цирюльню охраняет собака — вот еще новая мода! Мамай подготовился ко второму заходу более ответственно, припас для зверюги пахучую колбаску с усыпляющим эффектом, но в следующий раз не застал уже ни песика, ни Алеши.

Мальчишка исчез, как сквозь землю провалился. Хуже всего, что он не только не умер, но и не вернулся, а следовательно, вышел из-под власти Ночи, стал врагом. Это была еще одна причина срочно менять явку, потому что сопливый медиум слишком много знал.

Вольдасу и без того надоела вечно галдящая грязная тусовка Черной Ведьмы. Вдобавок вся округа, не говоря уже о соседях по подъезду, была в курсе, что у Ксении собираются колдуны и Стражники, и это становилось опасным.

Сам Главный продолжал одиноко проживать на Садовом в квартире с видом на старую Москву, но об этом логове никто не должен был знать. А для штаба Третьей стражи Мамай нашел вполне приличную трехкомнатную хату в хорошем районе, который изобретательный Митенька ехидно называл Свежими Черепушками.

Митенька был единственным из Стражников-ветеранов, оставшихся в новом составе. С Маратом Мамай попрощался более удачно, чем с Алешей, а Ксюша очень кстати исчезла сама вместе со свитой своих истеричных ведьм и худосочных вампиров. Караулить ее в вертепе, где она все равно рано или поздно появится, Вольдас посчитал излишним.

Мамай и Митенька занялись полезными, но скучными мероприятиями, в которые Вольдас даже не очень вникал, поскольку выдумки и таланта они не требовали. Деньги текли исправно, но Третьей страже требовались новые рыцари, пушечное мясо Ночи, и новые источники информации. Затевать новый притон не хотелось, да и Митя с Мамаем не обладали организаторскими талантами Ксюхи, то есть, проще говоря, тоже терпеть не могли, когда под носом день и ночь торчат горластые сопляки. Вылавливать золотых рыбок из бурного моря Интернета — дело долгое и неблагодарное. И Вольдас задумал новую комбинацию.

Ему давно уже пора было выходить на следующий уровень этой увлекательной стрелялки-бродилки и обретать авторитет не только на ночных улицах, но и в более респектабельной среде. Иными словами, пора было легализоваться. А тут еще в последнее время что-то стало происходить подозрительное, какие-то непонятки, которые даже Мамай с его связями не мог ни разрулить, ни прояснить.

Собственно, необъяснимостей было сразу несколько. Начались они внезапно, и Розин потратил немало времени и нервов, пытаясь уразуметь, исходят ли они из одного — и тогда явно опасного — источника или же это естественные побочные явления одного процесса. Но к однозначному выводу так и не пришел.

Создавалось впечатление, что кто-то идет по следу Третьей стражи, то приближаясь вплотную и почти наступая на пятки, то отставая и теряясь, как будто его и не было. Временами Вольдас физически ощущал затылком дыхание неведомого преследователя, и чуткий Мамай говорил ему о том же.

Несколько раз Мамаевы ребята замечали слежку, которая тут же растворялась в ночи, а однажды им нагло сорвали операцию.

Дело было так. В тихой нотариальной конторе, где ни одна собака не должна была находиться в глухой полночный час, в дальней комнате, где помещался сейф, сотрудники ни с того ни с сего решили отпраздновать день рождения. Причем праздновали как-то странно — без шумного застолья, без песен и пьяного галдежа. Даже звона посуды не было слышно, когда ни о чем не подозревающий Стражник в черном балахоне распахнул дверь и оказался нос к носу с большой компанией, которая молча сидела вкруг накрытого стола и смотрела на него дюжиной внимательных глаз. Причем, как вспоминал потом этот бедный парень из новеньких, в комнате находились одни мужчины.

Посланник Ночи так растерялся, что даже не подумал наводить ужас на сидящих. Он бросился бежать, и никто не двинулся с места, чтобы его преследовать. Тем временем пожилой охранник у выхода, запуганный до полусмерти светящимся привидением, на удивление быстро пришел в себя и запер двери. Хорошо, что стоявший на шухере Мамай печенкой почуял неладное и подошел к крыльцу снаружи. Услышав незапланированный шум, он вышиб дверь, сбил охранника с ног и выпустил на свободу посланника Ночи. Потери ограничились черным колпаком с фосфоресцирующими глазами, который свалился у Стражника на бегу, и, конечно, пятном на репутации.

Эта история могла быть случайностью, но больше напоминала ловушку, и Вольдасу она сильно не понравилась. Он не представлял себе, кто может готовить ему западню. Одно ясно — то была не милиция, ибо неведомый противник не показывал лица, не пускался в погоню и при малейшей опасности контакта сам бежал с поля боя.

Тем временем в Интернете, откуда Главный Стражник черпал информацию о событиях в мире, поползли слухи о вызывающе наглых преступлениях, которые к ним не имели никакого отношения, хотя совершались именем Третьей стражи. Конкуренты завелись, злобно прокомментировал Мамай. Как раз к этой новости Вольдас отнесся спокойно. Если становишься законодателем моды, то будь готов к появлению последователей и подражателей.

И все же надо было держать руку на пульсе. Вольдас посадил за компьютер дотошного Митеньку, и тот за день нарыл кое-какие подробности, но все звучало полным бредом. Якобы есть в сети тайные форумы, на которые простым смертным вход запрещен, а общаются там верховные Стражники и старшие рыцари всех направлений. Они, эти верховные, следят за рядовыми виртуальными тусовками и оттуда вылавливают подходящих людей для своих страж.

Обсудив это дело с Митенькой и Мамаем, Вольдас пришел к выводу, что Интернет — та еще помойка, но дыма без огня не бывает. Кто-то еще в этом городе мутит воду на тему Третьей или прочих страж, кто-то серьезный, а не шантрапа. Но Москва большая, места хватит всем, а потому появление параллельных структур означает лишь одно. Надо быть поосторожней и к подбору новых людей относиться более строго, чтобы не допустить проникновения чужого агента в свои ряды.

В глубине души Рыцарь Ночи был, конечно, уязвлен появлением самозванцев. Он уже привык чувствовать себя единственным повелителем ночного города и ни с кем не собирался его делить. Будучи хорошо знаком с законами рынка (а чем еще, как не рынком, является наш продажный мир?), он уже предвидел промышленный шпионаж, борьбу за сферы влияния, кровавые разборки и прочую мышиную возню, опошляющую высокую миссию Стражников. Но ничего поделать было нельзя, пока противник скрывался в тени и разил исподтишка.

Особенно волновали Главного возможные лазутчики, и он снова и снова заставлял своих приближенных рассказывать, откуда взялся среди них тот или иной Стражник и насколько ему можно доверять. Потом ловил себя на мании преследования, вспоминал Сталина и других диктаторов, отравлявших себя и всю страну страхом и подозрениями, и с досады глушил джин в одиночестве, в своей квартире у Красных ворот. Да, он боялся, но не покушений на свою драгоценную особу, а превращения Третьей стражи в заурядную мафию, сражающуюся за место под солнцем с другими корыстными бандитами, лишенными чести и воображения. Он боялся, что власть над городом и составление новых комбинаций перестанут приносить ему радость — и радость действительно уходила из души, оставляя после себя терпкие воспоминания, похожие на похмелье. Его детище, самый удачный из его проектов переживал уже второй кризис с момента ухода из Ксюшиного вертепа.

А может, то было взросление? Взрослая жизнь ведь не из радостей состоит, а из забот.

Митенька, также озабоченный вопросами внутренней безопасности, недавно с помощью Мамая открыл для себя универсальный способ решения всех проблем, которые может создать человек фактом своего существования. Недолго думая, он предложил заземлять каждого Стражника после серьезного дела. Отсюда и до партийных чисток было недалеко, но Вольдас с Мамаем одернули нового Берию. За любой ликвидацией тянется след, имя которому — расследование, чуешь общий корень? А следить без необходимости не стоит.

Но людей надо было подбирать тщательно, вне сомнений. И Вольдас нашел для этого гениальный способ, который на время отвлек его от печальных мыслей об увядании Третьей стражи. Он устроился работать в журнал, а точнее — в постель главного редактора. Подумать только — по приезде в Москву это было пределом его мечтаний! Журнал, конечно, а не постель, хотя одно без другого бывает редко.

Подходящий вариант возник не сразу. Требовалось совпадение тематики издания и личных качеств его руководителя. Журнал должен быть бестолковым изданием, рассчитанным на доверчивую и слегка чокнутую публику, а главред — женщиной, непременно одинокой и не слишком молодой. Как говорят в народе, сорок пять — баба ягодка опять. Только о том, что внутри ты ягодка, никто не догадывается, поскольку снаружи уже давно сухой компот, а это — на любителя. В роли такого любителя и выступил всеядный Розин.

Журнал, который он выбрал для своей цели, назывался «Звездопад», а редакторшу звали Софьей Максимилиановной. Вольдас первый раз увидел ее в какой-то нудной литературной передаче — совушка в толстых окулярах с романтической шалью на плечах, вся в антикварном серебре, одним словом — замшелый декаданс в чистом виде, но глаза живые и грустные. Он явился к ней в кабинет с распушенными усами и мефистофельской улыбкой, с фантастическими идеями, со взглядом, проникающим в женскую душу как кинжал.

— А вы кто? — спросила Софья, обороняясь от его напора.

— Я Стражник, — ответил Розин, лукаво прищурившись и предоставляя собеседнице самой решать, принимать ли его ответ всерьез. — Может, мы продолжим эту беседу в неформальной обстановке?

— Ты только не вмешивайся, — сказал он позже, крутясь на ее узком и слишком мягком диване. — Я такую конфетку из твоего журнала сделаю — пальчики оближешь.

— Как я могу не вмешиваться, Влад, я же главный редактор. Ты что, смеешься? — она из последних сил защищала свой статус независимой деловой женщины.

— Ага. Смеюсь.

Он взял ее за подбородок, провел пальцем по сухим губам, не торопясь целовать. С независимыми женщинами надо обращаться так же независимо и небрежно. Проще говоря, делать с ними что хочешь. В данном случае — то, что они считают, ты хочешь с ними делать.

— Я заколдую тебя, если будешь мне перечить. Превращу в лягушку. Будешь старой ворчливой лягушкой в очках. Поняла?

— А если нет?

— Что нет?

— Не буду перечить?

— Вау! Тогда я поцелую лягушку, и она превратится в прекрасную принцессу. Вот так. Главное, будь умницей. Всегда будь умницей, девочка.

— Ох, Влад! Да… Да… я буду. Всегда…

В журнале Софьи он открыл рубрику «Стражники среди нас». Ведущим рубрики был Влад Шипов, а главным героем — Рыцарь Теней Заатар. От него потрясенные читатели узнавали новости и законы Ночного мира, ему задавали вопросы из цикла «Что вы хотели знать о колдунах и вампирах, но боялись спросить», ему же, трепеща, признавались в своей тайной склонности к службе в Третьей страже. Большую часть посланий Заатару Влад сочинял сам, но настоящие письма тоже изредка приходили в редакцию. Из числа их авторов, после строгого отсева, и вербовались временные полки Третьей стражи. Вольдас хоть и отверг Митенькину идею одноразовых Стражников, но признал, что использовать новобранцев надо по большей части вслепую и недолго. Теперь ему требовались не единомышленники, а исполнители.

Назваться Заатаром с его стороны было чистым хулиганством, причем довольно рискованным. От Рады он слышал, что в Москве живет не менее десятка тысяч израильтян, плюс сотни людей посетили эту солнечную страну и без труда узнают в имени грозного Стражника название популярной приправы, на которую Володя Розин подсел в Иерусалиме. Но уж больно хорошо было слово, отзывалось на слух звоном копья и сухим треском молнии, напоминало и Заратустру, и Бальтасара, и прочую таинственную чушь. А уж если вспомнить, что именно на стене у царя Бальтасара сама собой появилась пророческая надпись, да усмотреть в этом привет «Подвалу»… Просто красота, а не имя!

Софья первое время пыталась его контролировать, но он ее гнал, а если надоедала, то брал ее по-хозяйски за подбородок, и она становилась ручной. В начале их романа он устроил оргию в ее строгом кабинете, прямо на заваленном бумагами столе, и с тех пор неприступная начальница лишилась последнего оплота своей профессиональной гордости. Стоило ей «полезть в бутылку», как Розин с многозначительной улыбкой усаживался на стол, смотрел ей в глаза, и госпожа редактор таяла, как шоколадка.

Иногда Володя с удивлением думал о том, что женщины ему нужны лишь для достижения его целей, будь то сексуальная разрядка или интересы дела. Он не мог представить себя женатым (Бетти, понятно, не в счет), хотя несколько раз испытывал чувство привязанности к своим подругам, например к китаянке Май, которую даже жаль было бросать, уезжая из Америки. И все же он никогда не думал о женщинах больше, чем о еде, когда ее требовалось купить или приготовить. Не было ли в нем какой-то мужской ущербности?

Он провел беседу с Мамаем, ставшим для него чем-то вроде индикатора здравого смысла и душевного здоровья, и успокоился. Воры в законе, сообщил ему сей хранитель восточной мудрости, никогда семей не имеют. И не потому, что семья привязывает и делает тебя уязвимым. Им это просто не нужно. Он, Мамай, не знает случая, чтобы вор, в смысле — настоящий блатной авторитет, был сильно влюблен. У этих парней, должно быть, душа устроена по-другому, и любовь им дана совсем другая. Вот ты, Вольдас, я знаю, дело свое любишь, и ничего иного тебе в жизни не надо. А еще — великие мудрецы всегда без женщин обходились.

Примерами воров и мудрецов Мамай его утешил. Наверное, он, Владимир Розин, Вольдемар Розен и Вольдас Розанн, и вправду не такой, как большинство людей. Потому ему и достался жребий главенствовать над Третьей стражей.

Действительно, какие там бабы, когда он крутился как белка в колесе, и даже на прогулки по подвластному ему городу не оставалось времени. Дело Стражников пора было ставить на научную основу. И теперь он с Митенькиной помощью проводил эксперименты по стиранию памяти.

В основу их методики легло учение академика Павлова об условных рефлексах в том виде, в каком Володя Розин помнил его со студенческой скамьи, а также сборник шаманских заклинаний. Эту книженцию Вольдас нашел в забавном магазинчике, полном всякой мистической дребедени, и всерьез задумался о том, чтобы написать несколько томиков подобной же белиберды и стать родоначальником нового учения. Но писать было некогда, он даже на статейки и письма в журнал еле выкраивал минуту.

Когда-нибудь, сказал себе Розин, когда Третья стража станет строго организованной армией со своими генералами, а я смогу повелевать одним мановением руки… Но пока ему скучно было заниматься писательством, он сочинял и выстраивал вокруг себя саму реальность, в которой жили уже сотни, а то и тысячи сограждан.

Шаманская книга была не новоделом, а историческим сборником, чем и подкупила Вольдаса. Опираясь на нее, он создал собственный аналог заклинания, а Митенька приспособил для нужд стирания памяти обычный электрошокер, но с уменьшенной силой тока. Изобретение оказалось довольно эффективным. В результате серии опытов, для которых сами Стражники мужественно подставляли свои шеи и запястья, подтвердилась теория о том, что ненужные воспоминания отчасти действительно блокируются памятью тела о болевых ощущениях. Правда, Розин не обольщался, зная, что существуют сильные личности, память которых не погасишь магическими формулами и легким разрядом тока. Но стопроцентного эффекта никогда не бывает. Надо просто выбирать для работы подходящие, внушаемые объекты, только и всего.

Упорный Мамай все-таки добился от него позволения подсадить рядовых Стражников на легкую траву, чтобы они нетвердо отличали явь от глюков. Использование зомбированных рыцарей требовало более тщательной разработки операций, что опять падало на Вольдаса. Если бы не Митенька, он бы просто ничего не успевал. И все-таки Митенька экономил столько же времени, сколько отнимал, постоянно мороча голову Главному все новыми и новыми безумными прожектами.

— Пора тебе обратиться к народу, — не раз говорил, например, Вампир Блуждающих Огней.

Вольдас отмахивался. Проповедовать не входило в его планы, он пока еще не чувствовал себя гуру, скорее уж кукольником, дергающим за нитки марионеток. Кроме того, у него было правило: он никогда не участвовал в операциях лично, даже близко не подходил к месту экса. Береженого бог бережет, думал он, отсиживаясь в своей берлоге, пока Стражники очищали сейфы и карманы своих поклонников. Это первое.

А второе — Третья стража до сих пор избегала людных мест, предпочитая укромные уголки и встречи один на один со своими жертвами. Методика работы с толпой была совершенно не отработана, и Вольдас считал, что на данном этапе она не нужна.

А тут тебе предлагают выйти к народу, да еще и говорить с ним! Подставлять себя под чужие взгляды, камеры, а возможно, оптические прицелы? Зачем? Ради дешевого эффекта? Он и без того властитель дум в своем поколении. Да и что можно сказать этому безмозглому стаду? О чем говорить, когда нечего говорить?

Однако в скором времени представился случай, который никак нельзя было упустить. Вольдас бы не простил себе, если бы его не использовал. Все-таки кураж иногда брал в нем верх над осторожностью.

Однажды великий писатель Алексашин, этот мыльный пузырь, милостиво согласился встретиться с поклонниками своего творчества в одном из молодежных театров. Вообще-то, то было не первое и не единственное выступление мэтра перед публикой. Но на этот раз его пригласили в театр, где, по удачному стечению обстоятельств, работал звукооператором и осветителем один из новых Стражников Вольдаса, уловленный им через журнал «Звездопад».

Хотя встречу готовил и организовывал режиссер театра, которого пресса называла «смелым», «оригинальным» и даже «шокирующим», вечер вышел на редкость скучным, в духе советского школьного мероприятия. Но аудитория была так счастлива лицезреть своего кумира, что дополнительных развлекалочек ей не требовалось.

Кумир сидел на сцене в лучах желтого прожектора и снисходительно отвечал на записки. Разумеется, вопросы крутились главным образом вокруг «Третьей стражи», что явно раздражало писателя. Фильм, который принес ему бешеную популярность, был довольно средним и рассчитан был на среднего же, массового зрителя, а Алексашин всегда претендовал на интеллектуальность. После выхода блокбастера ему, возможно впервые в жизни, пришлось иметь дело с такой разношерстной, глупой и бесцеремонной толпой.

Отвергнуть нечаянную славу он не мог — не рубить же сук, на котором сидишь всей попой и с которого кормишься в три горла. Но принимал он ее отстраненно и брезгливо, как тот римский чиновник, который, в пику своему начальнику, все же полагал, что деньги пахнут. Алексашин всегда пользовался случаем напомнить, что он выпустил в общей сложности десятка два хороших, достойных романов и сборников, о которых было бы интересно поговорить. Но на всех публичных мероприятиях его неизменно возвращали к обсуждению «Третьей стражи».

Этот вечер не был исключением. Писатель развернул очередную записку и нарочито монотонно прочел вслух:

— «Как Вы можете объяснить тот факт, что силы зла в Вашей книге привлекают гораздо больше последователей, чем силы добра? Почему вся страна играет именно в Третью стражу? Вообще, почему зло так привлекательно?»

— Уф, — громко сказал народный любимец, откидываясь ни спинку стула и готовясь к длинному и не очень приятному монологу.

Но говорить ему не пришлось.

Свет на сцене начал гаснуть постепенно, но неотвратимо, и в одну минуту Алексашин и весь президиум (главный режиссер театра, представитель съемочной группы «Третьей стражи», еще пара бессловесных, но важных хмырей) погрузились в темноту. За их спинами в голубом светящемся ореоле нарисовалась худая высокая фигура в черном балахоне с эмблемой Стражника на груди.

— Почему привлекательно зло? — задумчиво повторил глубокий голос, от низких модуляций которого завибрировали динамики.

Одновременно с этим по залу клубами пополз сизый туман, распространяющий отчетливый запах сырой земли. Публика оцепенела.

— Я мог бы рассказать вами многое о том мире, который вы называете Злом и в котором правлю я, Главный Стражник, Рыцарь Ночи, — задушевно продолжал удивительный голос. — Но вы, люди, сами знаете ответ на свой вопрос. В каждом из вас хоть раз рождались жажда власти и всесилия, желание взять верх и победить противника. Это и есть Зло. Оно лежит в основе мира и заключено в природе человека.

В неверном свете, исходящем от фигуры, было видно, как Алексашин выворачивает голову, пытаясь рассмотреть Рыцаря Ночи. Но тот находился слишком высоко над его головой. Писатель попытался что-то сказать, но его микрофон, только что исправно работавший, не издал даже шипения. За столом зашептались, и из зала тут же понеслось сердитое шиканье. Аудитория жаждала досмотреть захватывающий спектакль до конца.

— Что такое Добро? — вопросил Главный Стражник с легкой насмешкой. — Не правда ли, вы затруднитесь дать ему определение, не прибегая к понятию Зла. Это правильно. Добро существует в мире лишь постольку, поскольку оно противостоит Злу. Ибо Зло первично, а Добро — всего лишь тень его копья. Потому так велик ваш интерес к Злу, что он оправдан. Зло — это первоисточник всего сущего.

Загляните себе в душу, и вы увидите там Стражника Ночи. Он есть в каждом из вас. Выпустите его на свободу — и вы обретете гармонию. Значит ли это, что каждый из сидящих здесь может присоединиться к Третьей страже? Увы, нет. Нашим рыцарям, кроме желания служить делу Ночи, нужны еще и способности, которые даны не всем. Нужны талант и беззаветная преданность, готовность все отдать для дела Ночи.

На это способны не все. Но не стоит терять надежду. Я желаю вам удачи на долгом и трудном пути к себе. Благодарю за внимание. Наши сторонники могут поддержать земную миссию Третьей стражи денежными пожертвованиями.

Фигура взмахнула рукавом, и перед сценой прямо из воздуха материализовался гигантских размеров мешок. Он фосфоресцировал и издавал еще более острый запах, чем могильный дух ползучего тумана. Вначале робко, а затем все увереннее и поспешнее зрители начали вставать с мест и бросать кошельки и купюры в разинутую пасть мешка. Кто посмелее, выскакивал вперед и пытался дотянуться до мешка руками, стараясь поближе разглядеть фигуру Рыцаря. Казалось, людской поток вот-вот ринется на сцену и сметет тех, кто там сидит, стремясь прикоснуться к таинственному гостю из иного мира.

Возгласы ужаса и восторга вдруг потонули в невесть откуда доносящемся гуле, который все усиливался по мере того, как наполнялся мешок, так что в конце концов у всех присутствующих заложило уши. Люди обхватили головы руками, вжались в свои кресла, стараясь защититься от этого почти что инфразвука. Тут ореол вокруг фигуры Стражника померк, темнота взорвалась десятками холодных огней, запахло серой и фосфором — и стало тихо. Свет медленно вернулся на сцену, где уже снова не было никого, кроме Алексашина и его соседей по президиуму. Великий писатель был бледен, как беленая стена, и по-прежнему машинально сжимал в кулаке уже бесполезный, раздавленный микрофон. Мешок для пожертвований тоже исчез.

После минутной паузы зал разразился овациями и воплями. «А-лек-са-шин! Треть-я стра-жа!» — встав, скандировали восхищенные зрители. У них не было сомнений, что впечатляющее действо было запланированной частью вечера встречи с писателем.

— Ну что ж, — промямлил режиссер театра, он же ведущий мероприятия, пытаясь с помощью другого, неиспорченного микрофона перекрыть глас народа, — Юрий Владленович очень интересно и обстоятельно ответил на все наши вопросы. Особенно на последний. Поблагодарим его за этот прекрасный вечер. — Он повернулся к Алексашину и с кривой улыбкой присоединился к аплодисментам.

Кумир публики сидел молча, с ненавистью глядя в ликующий зал.

Разумеется, Вольдас не снизошел до того, чтобы являться в театр лично и излагать всю эту галиматью со сцены в реальном времени. Стражники заранее записали его речь на магнитофон и поколдовали со звуком. Оставалось только наворотить спецэффектов и дождаться подходящего вопроса, который рано или поздно должен был зародиться в массах.

Осветитель и звукооператор Стас, дрожа и шмыгая носом, потом докладывал администрации, как во время вечера он выскочил на минутку в туалет и вдруг оказался запертым снаружи в тесной кабинке. Страдающий клаустрофобией Стасик так отчаянно бился о стенки туалета, что не слышал почти ничего, кроме какого-то гудения и рычания. Когда дверь внезапно поддалась, он опрометью бросился в аппаратную, где все было на месте, да и свет на сцене уже горел.

Что касается охранников и билетерш, то они, как и зрители, были абсолютно уверены, что все происходит согласно сценарию. За время своей службы в смелом и шокирующем театре они еще и не такого насмотрелись. Алексашин — молодец, и Третья стража рулит, с энтузиазмом заявил один из отутюженных мальчиков, отвечавших за порядок во время спектаклей, и остальные поддержали его уважительным мычанием.

Когда после переезда и завоевания журнала работа вошла в более или менее привычную колею, Вольдас вспомнил о других незаконченных делах. Не за одним Гномом числился должок. Были еще господа, да и дамы, не оказавшие достойный прием Главному Стражнику, плюнувшие в душу наивному возвращенцу Володьке Розину. Всем им следовало воздать по заслугам.

Пепел Клааса уже не стучал в сердце Рыцаря Ночи, как это было после изгнания из «Подвала». Он не горел желанием мстить и давно уже плевать хотел на бледные призраки из прошлой жизни. Но справедливость требовала наказать зло, вернее, наоборот, ту силу, которая против него выступила, мелкое злишко, вставшее на пути Великого Зла…

При этих воздаяния учитывался принцип, на котором Вольдас стоял всегда: любая акция Третьей стражи должна сопровождаться эксом. Он не согласился сделать исключение даже для своей проповеди над головой Алексашина. И дело было вовсе не в жадности; просто его Стражники должны были привыкнуть к тому, что здесь не в игры играют. Играть — это в парк ВДНХ, где девочки и мальчики устраивают визгливые шабаши, считая, что делают это в честь Третьей стражи.

Итак, мне отмщение и аз воздам.

— Земной житель Михаил, вы провинились перед Третьей стражей и заслужили смерть. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Это происходило обычно прямо на рабочем месте задержавшегося на службе начальника — если, конечно, у него не было личной охраны. К счастью для Третьей стражи, бывшие однокурсники Розина хоть и жили на широкую ногу, но до такого уровня еще не доросли, машины водили сами и двери открывали своими руками. Что касается телохранителей, то и сам Рыцарь Ночи, как ни был осторожен, обходился без них. Он не представлял себе, как можно жить под чьим-то пристальным взором. Другие, очевидно, разделяли его мнение.

Место действия — кабинет, из которого не так давно был деликатно выставлен Вовочка Розин. Мизансцена: внезапно погасший свет, запах серы, ошеломленный, испуганный хозяин. Самые крутые обычно оказывались трусливей всех, кое-кто пытался залезть под стол — как будто можно спрятаться от Стражника! И, разумеется, никаких внятных оправданий:

— Я? Нет… Позвольте!.. Почему?.. Кто вы?

Читали «Отче наш», лихорадочно крестили черные фигуры с провалами вместо лиц, ха-ха! Уж если Митенька хотел кого-то напугать, то делал это со вкусом и размахом. Недаром Мамай называл его трясуном, что на зоновском жаргоне означало лицо, ввергающее свою жертву в нервный транс. Одну мадам, гендиректора крупной рекламной фирмы, он довел до натурального обморока, коснувшись ее щеки ледяной рукой в светящейся перчатке из змеиной кожи. Но это уж было слишком, грубого физического воздействия Главный Стражник не одобрял и своих паладинов за это строго вздрючивал. Надо убить — убей, но до рукоприкладства не унижайся. Черным силам нет нужды причинять человеку боль, чтобы продемонстрировать свое могущество.

Однако к делу.

— Вы можете выкупить свою жизнь земными ценностями.

— Да-да! Вот, возьмите!

На пол летели бумажники, чековые книжки, часы, украшения, мобильники, иногда паркеровские ручки и органайзеры. Все, кроме золота и наличных, посланник Ночи тут же уничтожал на глазах у хозяина ударом посоха, извергающего синее пламя. Далее следовал удар молнии по компьютеру, убивающий этого друга человека наповал. Иногда преступнику приказывали встать на колени. И зачитывался окончательный приговор:

— Земной житель, вы осуждены на ритуальную казнь. Снимите пиджак и галстук (вариант: расстегните воротничок и снимите украшения) и опустите голову на плаху.

Прикосновение холодного металла к склоненной шее. Вспышка фосфора и легкий электрошок. Довольно — Рыцарь Ночи может считать себя отомщенным.

Вольдас не объяснял своим воинам причин страшной мести, да они и не спрашивали о причинах, вполне удовлетворяясь выкупом. Интереснее было другое. Ни одна из жертв не предала происшедшее огласке, хотя стирание памяти к ним не применялось, чтобы не уничтожить воспитательный эффект акции.

Поразмыслив, Розин понял, что имеет дело с интересным психологическим феноменом, который он назвал эффектом голого короля. Как известно, в мудрой сказке Андерсена никто из придворных не решался признаться, что не видит волшебной ткани, чтобы не прослыть глупым или некомпетентным. Точно так же друзья Володькиной юности понимали, в каком свете выставит их история о нападении Третьей стражи и ритуальной казни на коленях, потому и молчали в тряпочку. А кто-то, возможно, воспринял приговор всерьез и боялся, что Стражники могут вернуться.

Розин следил за Интернетом и прессой, но там лишь пару раз промелькнуло сообщение, что такой-то был ограблен хулиганами в собственном офисе или около дома. Хулиганами, вы же понимаете.

Хитроумный Мамай, насмотревшись на слезы и стенания розиновских обидчиков, замыслил в том же убедительном стиле наказать своих врагов. Сделал он это в одиночку, в тайне от Стражников и от самого Главного, и чуть было не спалился, но вернулся с победой.

Когда-то, еще до первой отсидки, Мамая избили на улице мальчики в кожаных куртках, которым не понравились его раскосые глаза и плоская физиономия. В драке один на один и даже один к четырем у Мамая не было соперников, но скинхедов оказалось не четверо и не пятеро, а никак не меньше пятнадцати. Мамай продержался несколько минут, покалечил пару нападавших и сумел бы даже вывернуться и убежать, если б ему не брызнули в лицо едким аэрозолем. Называя строптивую жертву «чуркой» и «покемоном», бритоголовая компания долго и злобно топтала его ногами в тяжелых фирменных ботинках, и молодой бурят не отдал душу Будде лишь благодаря своей феноменальной живучести.

В колонии его просветили по поводу скинхедов и их роли санитаров российских городов. Воры в законе были интернационалистами и бритоголовых не любили, тем более что с этими отморозками и договориться-то было невозможно. На зоне их место всегда было у параши, но на зону бритоголовые попадали крайне редко — даже по мокрому делу они умудрялись отмазаться от срока.

Тихий пожилой торговец дурью Дамир, регулярно читающий газеты, объяснил Мамаю, что отряды штурмовиков подкармливаются какими-то патриотическими партиями. Он даже поминал их звучные названия, но Мамай, неискушенный в политике, ничего, конечно, не запомнил. Бабки там гуляют хорошие, сказал Дамир, мозги мальчикам прочищают профессионально, и вообще такие зондеркоманды (еще одно незнакомое слово) во все времена полезны для власти. А потому не стоит пацанам соваться туда без мазы — только отметелят лишний раз, а то и вовсе загасят.

Мамай смирился с неизбежным, о нанесенной обиде старался не вспоминать, но, закорешившись с Третьей стражей и научившись их фокусам, решил, что возмездие возможно и необходимо.

Для начала он попросил Митеньку выяснить, кто из политиков крышует скинхедов, и друг, покопавшись в сети и не задавая лишних вопросов, выдал ему наводку на патриотическое движение «Русский дух». Мамай нашел занюханный офис этой команды, изучил их расписание и систему охраны здания — все по науке, как учила Третья стража. И ранним утром, когда труженики города еще мирно спали в своих кроватках, вышел на дело.

В здание он проник через окно вестибюля, где треснутые рамы никогда не закрывались до конца. Не доверяя лифтам (западня для лохов), поднялся по лестнице на четвертый этаж. Там находилась присмотренная дверца, а за ней комнатка, а в ней сейф, а в сейфе через полчаса не должно было остаться ничегошеньки, ни копейки. Мамай, взвесив свои шансы и пожелания, решил, что устраивать аутодофе с дискотекой, как это делалось в Третьей страже, он не будет, а просто почистит кассу «духовцев» и тем самым восстановит справедливость. Он вообще был не любитель спектаклей и признавал их лишь постольку, поскольку у Стражников они работали и приносили результат. Пристрастие Вольдаса и Митеньки к лицедейству и спецэффектам казалось ему пережитком детства.

Мамай чуть не споткнулся, повернув по коридору к заветной дверце, когда увидел, что она плавно закрывается, пропуская кого-то внутрь. В проеме мелькнула рука в черном рукаве, явно принадлежащая человеку солидному и уважаемому. Не иначе, большой начальник посетил контору «Русского духа», причем в самое неподходящее время, когда все честные патриоты обычно еще смотрят сладкие сны о том, как в один прекрасный день повымелись из России все инородцы и дышать сразу стало легко-легко…

Мамай понял, что сегодня ему выпал облом, но решил на всякий случай подождать, поскольку отступать от задуманного не любил. Он устроился в темном уголке на широком подоконнике, поджал под себя ноги и замер. В такой позе он мог пребывать неподвижно несколько часов, как йог в нирване или индеец в засаде.

Но таких усилий от него не потребовалось. Менее чем через полчаса дверь снова скрипнула, и Мамай, выглянув, увидел, как солидный посетитель не спеша прошествовал к лифту. Мамая позабавило сочетание строгого черного костюма с щегольской кепкой, но веселиться по поводу странного прикида высокопоставленного патриота ему было некогда. Он отметил, что выходящий дверь не запер, а значит, внутри остался кто-то еще и сколько этих кого-то — неизвестно. Невезучий мститель отвел себе еще пятнадцать минут контрольного времени — потом начинался рабочий день, и оставаться в здании было просто опасно — и вернулся на подоконник.

Эти минуты вознаградили его за все. Вскочив на новый шорох, он проследил, как из комнаты выходит еще один лох, уже не в костюме, а в джинсах и широкой рубашке, как рисуют в русских сказках, — и запирает дверь! Мамай мысленно похвалил себя за терпение: путь был свободен, а вскрыть хлипкий замок ничего не стоило. Джинсовый «духовец» с лохматыми, как у телки, волосами между тем вместо лифта направился к туалету в другом конце коридора, но раззадоренный Мамай решил не ждать, пока он уедет с этажа. Тем более время уже поджимало.

Дверь послушно открылась от одного поворота отмычки, а дряхлый сейф в углу сопротивлялся немногим дольше. Только эта уступчивость была обманчивой и даже издевательской, потому что недра железного ящика оказались пусты. Там валялась лишь тоненькая стопка листовок, которые Мамай с досады стряхнул на пол и затоптал ногами, не читая.

Пропили патриоты свои денежки? Или все раздали бритоголовым в награду за избиение очередного чурки или черножопого? Или бабки прибрал кто-то из утренних гостей — тот черный или второй, волосатый? Для Мамая это уже имело мало значения. Операция сорвалась.

Он осторожно выглянул в коридор и увидел, что лохматый стоит около лифта. Была не была! Он выскользнул из комнаты быстро и неслышно, как ниндзя. Взлететь на чердак и поиграть с тросами было делом двух минут. Еще некоторое время пожилой лифт неспешно тащился на самый верх и кряхтя раздвигал дверцы, выпуская испуганного пассажира. Все! Птичка оказалась в клетке.

«С паршивой овцы», — припомнил Мамай русскую народную мудрость, заламывая патриоту руки и возвращая ему удары, полученные когда-то от его единомышленников. С паршивой овцы хоть чего-то там… Для порядка он произнес приветствие Третьей стражи, прижал «духовцу» глотку, чтоб не выступал, и неожиданно наткнулся на толстый конверт за пазухой. В бумажном проеме виднелась солидная пачка купюр, чей цвет и фактура даже на беглый взгляд не оставляли никаких сомнений в их заморском происхождении. Оба-на! Нашлось-таки золото партии!

На обратном пути он на радостях попер через проходную и чуть не попал в объятия к охраннику, который преградил ему выход обеими руками и недоуменно вопросил: «А вы, собственно, куда и откуда?..» Мамай, лишь на мгновение растерявшись, крикнул парню в ухо: «Беда, шеф мобилу потерял!» — и рванул на улицу.

Денег в конверте оказалось даже больше, чем Мамай рассчитывал найти в сейфе. Следуя непонятному движению души, он принес Стражникам всю сумму, и Вольдас, против обыкновения, тут же на месте отдал ему половину со словами: «Твоя добыча». За самоуправство тоже не ругал, лишь покачал головой. Щедр и великодушен мог быть Главный, когда подкатывало настроение, а в последнее время стал сентиментален, вероятно, из-за своей писанины в журнале.

Успех акций возмездия и богатый улов Мамая в «Русском духе» бальзамом пролились на душу Главного Стражника, тем более что в последнее время им пришлось пережить несколько крупных проколов. Они не имели серьезных последствий, но то, что «наметилась, однако, тенденция», Вольдаса сильно встревожило.

Хуже всего, что соратники его беспокойства не разделяли. В их рядах царила эйфория успеха, потому что дел крутилось много, деньги они приносили исправно, а отдельные неудачи есть исключения, подтверждающие правило. Эту идеологию провозглашал Митенька, который совсем расслабился и чуть было не попал, как последний лох.

То был нетрадиционный экс: он проводился в загородном домике одного богача, чей сын фанател от Третьей стражи и болтался на всех форумах одновременно. Рыцарь Ночи рассудил, что юноша будет просто счастлив поделиться со Стражниками папиными сбережениями, тем более что ущерб семейному бюджету будет нанесен небольшой. Сколько там может хранить уважающий себя бизнесмен дома в наличных! Мелочевку на булавки. Да и наследник не раз письменно и электронно выражал желание встретить Третью стражу и поддержать ее материально.

Но нет, нельзя верить людям, как учил нас великий Вольдас, и Стражники в этом еще раз убедились. Когда они пришли за деньгами, мальчишка был в доме не один, а с подружкой, и находились дети прямо в койке в голом виде, хотя время спать вроде еще не наступило (из-за отдаленности места операция проходила днем). Понятно, что никакого сопротивления они не оказали, только испуганно таращились из-под одеяла на черные балахоны Стражников.

И тут Митенька позволил себе недопустимую вольность — снял колпак. Видите ли, ему стало душно. Правда, его тощая физиономия была ненамного менее страшна, чем черная маска со сверкающими прорезями, но появление среди призраков человеческого лица, видимо, вдохновило юношу на подвиг.

А Митенька, как нарочно, снова подставился. Проводя стирание памяти, он наклонился над кроватью, загляделся на девкины голые сиськи, чуть повернул голову… И получил в морду пилочкой для ногтей, которую сопляк незаметно стащил с тумбочки и спрятал под одеялом. Вампир успел увернуться и отделался царапиной, так что даже простил шалуна и не стал выпиливать ему тем же инструментом герб Третьей стражи на причинном месте, как советовал разозлившийся Мамай.

Главный тоже вышел из себя и отлучил помощника от эксов на неопределенное время, тем более что его физического участия там не требовалось. Но Митенька не зря был Вампиром — он жить не мог без операций, без их пьянящего азарта, запаха серы и фосфора, без затравленных глаз жертвы. Он канючил целую неделю, не мог заниматься делом, ходил кругами по квартире в Черепушках, как облезлый волк по клетке, клялся всеми Силами Ночи, что будет вести себя тише воды ниже травы, и Вольдас сдался. Его сейчас больше всего волновала не Митенькина самодеятельность и не Мамаевы походы налево, а возможная подстава, вроде той, что случилась с подозрительным днем рождения около сейфа.

Он дал команду проверять все наводки по нескольку раз. Проверяли, а что толку? Интуиция не подвела Рыцаря Ночи. Его Стражники напоролись на самую настоящую засаду, со стволами и характерной атрибутикой. Так что сомнений уже не оставалось — конкурирующая фирма. Серые балахоны, серебряные звезды, факелы. Первая стража, пропади они пропадом! И первая потеря.

Митеньку принесли в Черепушки на руках с простреленной грудью. Дышал он натужно, с хрипом и присвистом, как будто взбирался на крутую гору, но был в сознании и «скорую» себе вызвать не давал. Все шептал: «Домой, к Главному».

Когда Главный Стражник присел на продавленный диван и взял раненого за руку, проверяя пульс, Митенька слабо улыбнулся.

— Вольдас, — выдохнул он. — Ну наконец-то, слава Ночи. Ты ведь спасешь меня.

На вопросительную интонацию ему не хватило сил, и последняя фраза прозвучала как утверждение.

Потрясенный Розин только кивнул. Машинально нажал на блокирующие точки у Митеньки на пальцах, как учили его сто лет назад на семинаре с Джуной. Тот благодарно прикрыл глаза:

— Легче…

Сзади подошел Мамай со шприцем, заголил Вампиру худой локоть, воткнул иглу. Гримаса боли на лице у Митеньки разгладилась, он задышал чуть ровнее — заснул.

— В больницу его надо, — беспомощно пробормотал Розин.

— Какая больница? — сквозь зубы ответил Мамай. — С огнестрельным-то! Менты тут же сядут на хвост. Да и без толку ему больница. Я пацанов за доктором послал, только не думаю, что нужно. Видал я раны…

— Когда он проснется? — спросил Розин.

— Часа через полтора. Потом можно еще вкатить. Иди отдохни, Главный. Я посижу.

Митенька проснулся через два часа. Приподнял редкие ресницы и прохрипел, еле двигая посиневшими губами:

— Ты лечил меня, Вольдас. Я слышал… во сне. Спасибо. Мне все еще больно… Но пройдет… Я знаю.

— Конечно, конечно. Ты лежи… спокойно, — ответил Рыцарь Ночи, стараясь уверенно смотреть в водянистые глаза с покрасневшими прожилками.

— Что ты ему колешь? — спросил он шепотом у Мамая.

Тот пожал плечами:

— Морфий. Не бойся, чистый. Что я, друга буду дерьмом травить? Еще уколоть?

Стражники, вернувшиеся с неудачного экса, торчали под дверью, не переодевшись, только сдвинув назад капюшоны и сняв колпаки. Любимый Митенькой запах серы и фосфора витал по квартире, но раненый его не чувствовал.

Мамай шуганул пацанов, велел им убирать рабочую одежду в чехлы, как положено, пожрать на кухне и валить по домам. Стражники поели, выпили сваренного Мамаем компота с неизменной дурманящей травкой и немного оттаяли, но уезжать не согласились, пока не придет доктор и не скажет про Митеньку.

Привезенный ребятами врач, молодой, самоуверенный, с давно не стриженными сальными волосами, осмотрев Вампира, только покачал головой и деловито спросил:

— Хоронить сами будете? Ваше дело. Все ж таки не собака, душа живая, поди еще крещеная.

— Ладно, разберемся, — буркнул Мамай, одной рукой всовывая врачу в ладонь несколько купюр, а другой подпихивая его в спину в сторону двери. — Пошел.

— Погодите, — неожиданно остановил его Вольдас. — Что с ним? Почему сразу хоронить? Какой диагноз?

— Проникающее ранение грудной клетки, — с вызовом ответил доктор. — Но это полбеды. Клапанный пневмоторакс. Вот вам диагноз, если желаете. В курсе, что это означает?

— В курсе, — сказал Розин. Перед глазами заплясали строчки учебника. Какой же он идиот! Затрудненное дыхание, синюшность кожи — классические симптомы пневмоторакса. Легкое сдувается, как проткнутый иголкой шарик, и, подобно шарику, превращается в мятую тряпочку. Надо было сразу в больницу, под капельницу, или на худой конец заклеить рану пластырем, не давать выйти воздуху. Если врач говорит, что поздно, значит, развился некроз, и это — все…

Он вдруг уловил надежду в устремленных на него глазах флегматичного Мамая. Ну и ну! Даже этот бандит ждет от него чуда. А прожженный циник Митенька, оказывается, все это время верил, что Вольдас — настоящий колдун, и с дыркой в легких рвался домой, где Рыцарь Ночи исцелит его рану.

Знаний, полученных на медицинском, Розину хватило, чтобы констатировать смерть. Вампир Митенька, которым все брезговали при жизни, умер под утро, уже не приходя в сознание после очередной дозы морфия. Выйдя из комнаты, Вольдас молча снял с вешалки пальто и навсегда покинул квартиру на Черепушках. Третья стража смотрела ему вслед с немым вопросом, на который он не мог ответить. Они все как один, все, черт возьми, до последней шавки, хотели верить в потусторонние силы и чувствовать себя могущественными Стражниками. Взаправду. Всерьез. Несмотря на ими же самими отрепетированные трюки. За что боролись, на то и напоролись, о непобедимый Рыцарь Ночи.

Мамай организовал подпольные похороны и через два дня тоже рванул когти с Черепушек. После Митенькиной смерти им пришлось снова полностью менять команду. Прежней страже веры не было — они видели бессилие Главного.

Увеличенная доза порошка в компоте (ибо никакая это была не травка, и не безобидная)? Пожар глухой ночью, когда все спали, напившись на Митенькиных поминках? Или Стражникам дали мирно разойтись по домам? Розин не вникал в подробности, да это было и не важно. Пройденный этап. Он с трудом помнил второй состав своих рыцарей в лицо. Никто из них не стал ему и вполовину так близок, как самая первая Третья стража, с которой все начиналось — трепетный Алеша, простодушный Марат, даже бестолковая Ведьма Ксюша. И Митенька — ох, Митенька…

Мамай нашел паспорт покойника и выяснил, что тому было сорок девять лет (ни фига себе!), прописан он был в Липецке, состоял в разводе и являлся отцом двух малолетних детей. Розин заикнулся о том, что ребятишкам нужно помочь, но Мамай его остановил: все уже сделано, Митенькину бывшую жену в Липецке найдут и передадут деньга. Да, далеко было Третьей страже до воровской общины!

Вольдас засел в своей берлоге и погрузился в печаль и размышления. Без Митеньки концепция Третьей стражи требовала пересмотра. Сполохи света, электрические разряды, завывающие и воняющие сырой землей призраки — все это осталось в прошлом, похоронено вместе с гениальным изобретателем Вампиром на старом кладбище под чужой могильной плитой. Никто больше ничего подобного не придумает. Надо переходить к другим методам, воздействовать на людей не страхом, а любовью, как делают основатели сотен сект по всему миру. Чтобы восхищенные последователи отдавали тебе деньги добровольно, с радостью в сердце. Надо, ох надо было книжки писать; не теряя времени, распространять свое учение по миру, а он все откладывал, и вот результат. Нет Митеньки — нет эксов — нет Третьей стражи. Одна надежда на журнал, но и тот не раскручен, а пока эта Софьина макулатура никому сто лет не интересна.

— Бабу нужно, — согласился с его рассуждениями Мамай, посасывая розиновский кальян. Вольдас, пребывая в душевном смятении, открыл единственному оставшемуся помощнику свое пристанище у Красных ворот.

Рыцарь Ночи поморщился, решив, что парня не ко времени покосило на секс, но Мамай говорил о другом.

— Для Третьей стражи нужна баба, — пояснил он удивленному Главному. — У баб интуиция. Людей они чувствуют, к каждому подход находят. Что там, Вольдас, при твоем журнале бабцов подходящих нет? Только в возрасте, чтоб жизнь понимали, писюх нам и так хватает.

Розин и сам об этом думал. Женщина по его замыслу должна исполнять роль не спутницы Главного Стражника (это банально!), а Хранительницы ценностей или чего-то в этом роде. И вообще пора отходить от идеологии всепобеждающего Зла, это ограничивает сферу деятельности. Мы — Стражники, мы стоим на страже мира и равновесия. Никаких других страж, кроме Третьей, больше нет, это все выдумки и профанация. Или организовать и Первую стражу тоже? Но про нее фильм не снят, и большой популярности это не принесет.

Хотя при чем тут фильм? Нечего идти на поводу у убогой фантазии Алексашина. Хватит, порезвились. Пора устанавливать свои законы, строить свой Храм, свою веру во главе с Главным Стражником и Хранительницей. Это куда интереснее и значительнее, чем наряжаться в балахоны, бегать от милиции и пугать охранников.

Интересно, откуда у Первой стражи оружие? Этот вопрос только сейчас пришел ему в голову. Прежде было не до него, слишком тяжело и болезненно он переживал смерть Митеньки и свою колдовскую несостоятельность. Тем более что в глубине души сверлило: учил бы лучше диагностику — спас бы парня без магических глупостей. И Вампир был бы жив, и авторитет Главного сохранен в полном объеме. Эх, да что после драки-то махать!..

Стволы у Первой стражи — это действительно странно. Они ведь положительные, Сила Добра и Солнца. Почему же сразу открыли пальбу по Черным рыцарям? О такой непримиримой вражде между стражами у Алексашина не говорилось.

А если то была подготовленная засада на Стражников Вольдаса — то зачем серые балахоны и прочий маскарад? Стреляли бы уж из укрытия, не показываясь на глаза.

Тут возможны два варианта. Первый: они наткнулись на обычную шпану, которая решила прикрыться именем и символикой Первой стражи для обделывания своих темных делишек. Это плохо. Это означает, что сбываются пророчества Вольдаса о жесткой конкурентной борьбе за место под московским солнцем. Теперь в Стражников переодевается кто попало, рыцари всех мастей собирают подати с прохожих, и прекрасная идея превращается в грубый бандитизм.

Второй вариант: кто-то вознамерился не просто истребить Третью стражу, но и показать, что ей на смену приходит другая Сила. Ему показать, Главному Стражнику. Свергнуть его власть или, на худой конец, ограничить ее. Это еще хуже. Вольдас не хочет ни воевать, ни делиться властью, ему это не пристало.

Он и не будет делать ни того, ни другого. Он оставит своих противников в дураках, а сам уйдет наверх, на следующий уровень. Станет Главным Стражником всех страж и будет править поклонниками с помощью своего учения. Никому из завистников такое не по плечу. Только он, Вольдас Розанн, и даже Владимир Розин, уж коли на то пошло, с его даром убеждения, способен подарить людям веру в безграничность чуда. Все прочие современные гуру тоже строят свое учение на любви, но только на любви к себе, а этого мало. Человек уже устал любить себе подобных, ему нужен Старший товарищ, Отец, Высшее существо. Тоску по этому Существу, которое всегда поможет, поддержит и спасет, он прочитал в глазах своих Стражников, когда они толпились под дверью умирающего Митеньки. В память о своем боевом товарище Рыцарь Ночи создаст новую веру.

В принципе, фигура Хранительницы не так уж обязательна, размышлял он, все больше увлекаясь. Но она вдруг возникла у Вольдаса в голове, и он не хотел от нее отказываться. Должно получиться красиво, — представлял себе Главный Стражник, — очень красиво, если все правильно подобрать и спланировать.

Он почувствовал, что жизнь опять обретает смысл и азарт. Задача, которая стояла сейчас перед ним, была покруче всех прежних вместе взятых. Трудная задача. Но он справится, только нельзя терять времени. Искать Хранительницу и писать книгу нужно начинать одновременно и прямо сейчас.

Вот только «подходящие бабцы» на горизонте пока не появлялись. Была только одна возможная кандидатура, и как раз более или менее средних лет, как советовал Мамай. Характеристики вроде бы правильные: предчувствия, предвидения, склонность к сглазу и еще что-то в этом роде. Правда, все как-то мелко и примитивно. Однако в тетеньке чувствовались и характер, и гибкость, и желание пойти вразнос, перевернуть свою однообразную жизнь вверх тормашками. Поэтому Вольдас решил рискнуть и пригласил читательницу Любу Дубровскую на встречу с колдуном Заатаром.

_____

— Но это же не Заатар! — воскликнула Любочка. — Тот, кто лежит в кабинете убитый, — Влад Шипов, журналист!

— Совершенно справедливо. Журналист Влад Шипов, он же Заатар, он же Главный Стражник, он же Вольдас Розанн, что еще? А, Рыцарь Ночи! Он же Владимир Розин — тоже, между прочим, журналист, так что круг замкнулся. Как в настоящем детективе — да, Люба? Нравится вам?

— Так это все — он? — поразилась Любочка и тут же спохватилась: — Да не может быть! Влад — обыкновенный, даже слишком обыкновенный. Я во все глаза на него смотрела и думала: что он тут делает? Почему он со Стражниками? Богатенький дяденька, в меру упитанный, симпатичный, на Карлсона похож. Ну, какой же он Заатар? Так не бывает.

— А как бывает, Люба? Молнии из глаз, череп с костями, костяная нога? Знаете, большинство злодеев и преступников, которых мне приходилось встречать, были самыми обыкновенными и часто довольно симпатичными людьми. Да и злыми-то они не были в том смысле, в каком мы с вами понимаем. То есть не ненавидели все и вся, не получали удовольствия от своего злодейства и чужих мучений.

— А как же?.. Почему? — не поняла Любочка.

— Почему они совершали преступления? По самым разным причинам. Из страха, из зависти, от обиды и прочих чувств, которые есть и у нас с вами. И которые, в принципе, каждого из нас могут увести за черту дозволенного. Достаточно только сказать себе: я имею право убить, отнять, отомстить. Помните, как там у Достоевского: «Кто я — тварь дрожащая или право имею?»

Любочка не помнила, как там у Достоевского. Ее больше волновала практическая сторона дела, потому что все ее блестящие выводы и догадки трещали по швам.

— Так кто же убивал людей? Раду Черняховскую, Марата? Кто пытался убить Алешу? Тоже Влад Шипов?

— Не знаю тех, о ком вы говорите, но, по-видимому, да. Хотя я сомневаюсь, что он делал это собственноручно. Но именно он был главой и организатором преступной группы под названием Третья стража. Так это сформулировали бы в обвинительном заключении.

— Но кто… Кто же тогда убил его самого? Убил и…

— …И закопал, и надпись написал? Другая Третья стража. Конкуренты. Люба, давайте я все-таки налью вам бренди. От одной рюмки вы не опьянеете, а дрожать перестанете. И сядьте, наконец. Мне воспитание не позволяет сидеть перед стоящей дамой, а стоя я не могу рассказывать — у меня ощущение, что мы на параде.

Он оказался прав. От глотка маслянистой жидкости Любочка сразу согрелась, ей даже стало уютно в большом холодном помещении, и колченогий стул показался вполне удобным. Теперь она жаждала одного — разобраться наконец в этой непонятной истории.

— А я считала, что Заатар — это Алексашин, писатель, — с вызовом заявила она, ставя на стол недопитую рюмку.

— Вот как? И почему же вы так считали? — усмехнулся Леонид Матвеевич.

— Ну, это же очень просто. Именно он придумал Третью стражу, по которой стали сходить с ума подростки и даже взрослые. Из этой армии фанатов он мог выбирать тех, кто ему подходил, и комплектовать из них банду. В кого еще люди стали бы верить, что это — настоящий Стражник?

— Господи, Люба, да в кого угодно! Ведь в основе этой веры — не глупость, не испорченность, не злобность характера, а детская надежда на чудо. Неужели вам самой в глубине души не хотелось, чтобы Заатар оказался настоящим колдуном, а не бандитом и мошенником?

— Хотелось, — призналась Люба и покраснела, вспомнив, как совсем недавно, в сущности всего несколько минут назад, она трепетала от предчувствия, что вот-вот приобщится к великой и зловещей тайне, обретет сверхъестественные способности и… Да что там — стыдно вспоминать!

— А вы ведь взрослый трезвый человек и знаете, что колдунов нет. Поэтому вы стеснялись своих мыслей и никому о них не говорили.

«В том-то и дело, что никому. Вы-то как догадались?» — подумала Любочка, но не спросила.

— Есть люди более раскованные или недалекие, они никого и ничего не стесняются. Да и вообще современный человек, замороченный всякой масс- и мультимедиа, не всегда отличает виртуальную жизнь от настоящей. Вампир на киноэкране для него так же реален, как милиционер на перекрестке, только более симпатичен. Почему? Наверное потому, что вампир старается своему зрителю понравиться, а милиционер прохожему — нет…

— Некоторое время назад, — продолжал Леонид Матвеевич, по привычке покачивая головой, — ко мне обратились некие люди. У них был тот же вопрос, что и у вас, когда вы позвонили мне на Кипр: что я знаю про Третью стражу. Это были серьезные клиенты, не в пример вам (не обижайтесь), и я провел расследование. Выяснилось, что Третьей стражей именуют себя по меньшей мере три группы лиц. Первая — школьники и студенты, которые то ли играют в героев этого фильма, то ли действительно воображают себя колдунами и ведьмами, что тоже — игра. Вторая компания оказалась куда любопытнее. Это были молодые и не очень молодые люди из бизнес-истеблишмента и политической элиты, использующие эту атрибутику для создания своего рода закрытой масонской ложи.

— Леонид Матвеевич! — взмолилась Любочка. — Вы иногда так говорите, что я ничего не понимаю. Какие ложи? При чем тут масоны?

— В сферах человеческой деятельности существуют зоны повышенного риска, к которым относятся в первую очередь бизнес и политика, — терпеливо принялся объяснять Померанец. — Доверять там никому нельзя: доверился — пропал. Но совсем никому не доверять тоже невозможно, это лишает свободы действий. Можно лишь уменьшить риск обмана, создать некую зону повышенного доверия. Для этого и придумываются тайные объединения, закрытые клубы, которые обычно не признают ни границ, ни сословных и национальных предубеждений. Считается, что члены одного клуба действуют заодно и друг друга не подставляют. Это не факт, но хоть какая-то минимальная гарантия. До сих пор понятно?

Любочка неуверенно кивнула.

— Самое известное из таких международных обществ — масоны. Не знаю, действительно ли они готовили всемирный заговор на паях с жидами, но они создали достаточно мощную организацию, которая при желании могла бы достичь самых честолюбивых целей в мировом масштабе. И вот в нашей стране неглупые и амбициозные молодые ребята обнаружили, что структура, придуманная автором книги «Третья стража», — кстати, вы ее читали?

— Нет, только фильм смотрела, — сказала Любочка. — Мне не понравилось. Очень много орут.

— Ну, фильм-то, судя по отзывам, полная пурга, — заметил Леонид Матвеевич, неожиданно повторив слова юного скептика Дениса. — Но факт, что эта модель показалась кому-то подходящей для создания закрытого общества молодой политической и бизнес-элиты. «Мажоров», как сказали бы наши с вами дети. Хотя среди них были и солидные люди. Впрочем, в сфере предпринимательства и власти молодость — зыбкое понятие. Лет до пятидесяти, как минимум, человек, имеющий вес в обществе, может считаться молодым и перспективным. Так вот, это тайное общество только вставало на нога и оперялось, когда им начали мешать, причем грубо и жестоко. Сначала погиб один из активистов, владелец московского издательства. В его фирме произошел внезапный и подозрительный пожар…

— «Подвал»! — вырвалось у Любочки.

— Верно, «Подвал». Вы и там побывали? Сам по себе пожар еще не вызвал подозрений — в Москве чуть ли не каждый день горят разные здания. А то, что хозяин в ту ночь остался в офисе, сочли бы трагической случайностью. Но на стене сгоревшего издательства появилась надпись: «Третья стража. Приговор приведен в исполнение». Появилась и исчезла, как по волшебству, приведя в ужас сотрудников. Испаряющиеся краски, ерунда. Но это уже было совсем не случайно. И в дальнейшем преступления с фирменным знаком Третьей стражи в той или иной форме стали совершаться достаточно регулярно.

— Как «Черная кошка» с Шараповым! — выпалила Любочка. Ей хотелось хоть каким-то боком принимать участие в этом умном монологе.

— Совершенно верно. Типичный уголовный прием, известный даже не со времен «Черной кошки», а с гораздо более ранних. Правда, убийств больше не было — или о них не знали, как, например, об убийствах тех людей, которых вы мне называли. Грабежи, рэкет, вымогательство… То есть появилась еще одна Третья стража, уже третья, простите за тавтологию, причем с откровенно криминальной направленностью. Для наших перспективных бизнесменов и политиков, которые, в общем, не скрывали свои игры от широкой публики и прессы, это был очень сильный компрометирующий фактор. У них даже начались неприятности с правоохранительными органами. От арестов их спасло лишь то, что поклонникам «Третьей стражи» несть числа, и милиция не могла разобраться, кого из них сажать. Ну и, конечно, связи. В «первой» Третьей страже есть достаточно высокопоставленные лица, и они добились того, чтобы все уголовные дела, связанные со Стражниками, были заморожены, и уж тем более не предавались огласке.

— Но почему? — удивилась Любочка.

— Ну как же! Представьте, что все вокруг узнают о преступной группе под названием «Третья стража». Имя опорочено раз и навсегда, как ни доказывай, что ты не верблюд, а твоя стража — совсем другая, белая и пушистая. Нет, они хотели сами найти и обезвредить бесцеремонных конкурентов, вывести их из игры, уничтожить, стереть с лица земли. А потом переждать, пока в обществе уляжется ажиотаж и преступления таинственных Стражников забудутся. Тогда наши герои снова могут выходить на сцену.

Итак, мои клиенты и их друзья полагались только на себя. Они догадывались, что где-то между наивными юнцами прячется преступник, который не только дискредитирует их прекрасную идею, но и успел больно наступить кому-то из мажоров на любимую мозоль. Всего этого они простить не могли. Они искали его долго и бестолково, потому что среди них не было профессионалов, а наемным работникам они не доверяли. Но в конце концов нашли. Благодаря вам.

— Мне?!

— Да, дорогая. С некоторыми из клиентов у меня сложились доверительные отношения, поэтому я был в курсе всех предпринимаемых шагов. Для начала они резонно предположили, что зловещая надпись в подвале была сделана кем-то из сотрудников — иначе она бы испарилась задолго до того, как ее обнаружили. Предателя довольно быстро вычислили и вышли по его следу на явочную квартиру, где собирались преступники. Увы, клетка уже опустела и птички разлетелись, а парень из издательства был мертв.

— Марат, — кивнула Любочка. — Это они его убили?

— Не знаю. Но не думаю, что они стали бы его убивать — это ведь не бандиты. Кроме того, им нужен был сам Али-баба, а не его разбойники. Понятно, что во главе всей системы стоял умный и расчетливый руководитель. Вот его-то и искали. Рядовых исполнителей вполне можно было поймать при желании, но что с ними потом делать? Пытать, допрашивать? Повторяю, первая Третья стража — люди совсем другого сорта. Можно сказать, аристократы духа.

Но в окрестностях той малины они наткнулись на других фигурантов, юношу и девушку странного вида, несомненно прежде принадлежавших к банде. Возможно, они и убили своего бывшего подельника по приказу свыше.

— О господи, Ленка! — прошептала Любочка, уразумев, какая опасность грозила подруге, которую она так легкомысленно послала на разведку в притон Третьей стражи.

Леонид Матвеевич замолчал и посмотрел на нее выжидательно, но Любочка помотала головой и сделала ему знак продолжать. Если она начнет сейчас рассказывать, как они с девочками пытались поймать Стражников, и объяснять, что Лена с Алешей Марата не убивали, то ее собеседник никогда не дойдет до конца своей истории.

Журналист не настаивал.

— Очевидно, Главный Стражник избавился не только от явки, но и от команды, чтобы набрать новую. Юноша и девушка выглядели очень испуганными. Дальше их следы на время исчезают. («Ленка смыла ведьмин грим, а Алешку спрятал Саша в армянском общежитии», — догадалась Любочка.) Но прежде они успели вывести своих преследователей на некую парикмахерскую. Я узнал об этом уже после того, как вы мне позвонили. И с этого момента знал, что главное действующее лицо — вы.

— Но почему же я?

— Не бойтесь, Люба, я не подозревал вас в этих грабежах и убийствах. Просто вы уже второй раз оказываетесь рядом с таинственными событиями. А я в совпадения не верю. Я проанализировал нашу первую встречу, ваши вопросы. И понял, что вы в некотором роде мой коллега. Вы тоже собираете информацию. Но непонятно зачем. Неужели из чистого интереса?

Любочка кивнула.

— Так я и думал. Люди в этом мире не умнеют. Вы пошли по правильному пути: позвонили мне, а получив отлуп, стали самостоятельно изучать прессу. И довольно скоро, что было для меня неожиданностью, появились здесь.

— Это была случайность, — пояснила Люба. — А вы уже знали про Шипова?

— Не знал, но догадывался. Чувствовал, что Влад играет с огнем. Доказательств у меня не было, ведь про общение с колдунами и призраками пишут сотни придурков. Поэтому Стражники, которые шли по его следу, не обращали внимания на желтую прессу. Они считали это потерей времени — и ошибались. Вы оказались умнее, или просто вам повезло. Однако Влад не был придурком, поэтому его увлечение мистикой казалось мне странным. Да и Заатар выглядел глупее, чем его создатель. Его образ был гораздо примитивнее, чем можно было ожидать от Влада с его бойким стилем, — зато очень достоверным. То есть автор придумывал своего колдуна с какой-то целью, а не просто чтобы кормить публику страшными сказками.

— А как вы поняли, что Влад и Заатар — один и тот же человек? Вернее, что Влад его придумал?

— Ну, вы меня обижаете, милочка. Во-первых, я не верю в эту чушь про Стражников, а следовательно, знаю, что их нет. Во-вторых, общеизвестно, что подобную галиматью ведущий рубрики всегда сочиняет сам. Как и большинство так называемых писем читателей. Самым трудным было узнать настоящее имя Влада Шипова. Я горжусь тем, что мне это удалось. Хотите, похвастаюсь? Я знаю на собственном опыте, как придумываются псевдонимы, а потому начал искать в Интернете журналистов с ассоциативными фамилиями. С чем у нас ассоциируются шипы? Правильно, с розами. Розанов, Розов, Розин. Сравнить стили было уже делом техники. Владимир Розин несколько лет прожил в Америке (кстати, там он именовался Розеном), поэтому здесь его никто не знал. Жаль, хорошее перо — не упусти он время, был бы сейчас большим российским журналистом.

— Но если он действительно был журналистом… и хорошим, как вы говорите… то зачем ему это все понадобилось? Преступления, Третья стража?

— Я ведь уже объяснял вам, Люба. Все что угодно — ревность, зависть, обида. В данном случае, думаю, это завышенные амбиции. Есть люди, одержимые жаждой власти. Из них получаются либо правители, либо преступники. Иногда это сочетается. Вероятно, вернувшись в Россию, Влад решил, что попал в страну слепых, где одноглазый сразу становится королем. Есть такая английская пословица. Что ж, у него были основания презирать своих соотечественников. Взять хотя бы фанатов Третьей стражи… И он захотел стать повелителем этих мальчиков и девочек, мороча им голову всякой мистикой. Но фантазии ему не хватило, поэтому Шипов скоро скатился до банального криминала. А потом понял, что манипулировать даже примитивными людьми довольно сложно. Они ведь только кажутся дураками, но они не роботы. Бог создал человека со свободой воли и выбора… И тогда Главный Стражник разогнал свою самодеятельную команду и окружил себя настоящими бандитами.

— Откуда вы знаете?

— Видел, Любаша. Видел, какие люди к нему приходят. Мне ведь все видно отсюда, моя комната прямо над подъездом, и я люблю смотреть в окно. Мне нравится этот двор, а кроме того, в нем можно увидеть много интересного. Например, я наблюдал за развитием романа Влада и Софьи.

— Софьи?

— Это главный редактор журнала. Вы думаете, кому попало дадут целый раздел и позволят писать там всякий бред? Софья неглупая женщина, но Влад ее быстро приручил.

Потом я видел, как вы пришли в первый раз, а за вами следил мальчик немного очумелого вида. Наверное, это был тот самый герой из нехорошей квартиры.

— Алеша за мной следил?

— А как вы думаете? Алеша или кто-то еще следил за вами, а мои знакомые — за ним. Я дал им только один совет — не упускать из виду парикмахерскую. И оказался прав. Мальчик появился именно там. Так они и вышли на Шипова.

«Наверное, Ленка рассказала Алеше, что я взялась за расследование, вот он и стал меня караулить, — про себя прокомментировала Любочка. — Или через Карину и Сашу до него дошло, какой крутой сыщик Люба Дубровская.

Но если он следил за мной, если знал, что я встречалась с Шиповым, он бы и его выследил. Хотя бы увидел в лицо и узнал в журналисте своего бывшего повелителя Вольдаса. А Ленка говорила, что он все собирался сразиться со Стражниками, повторял: или они, или я. Так что же получается — Алешка мог убить Шипова? Нет, ну это бред какой-то. А потом откуда у него пистолет, или из чего там стреляли в Рыцаря Заатара… Хотя пистолет при желании, наверное, можно где-то достать…»

Стоп! Любочка даже подскочила на стуле. А ведь до сих пор неизвестно, кто убил бывшего «подвального» сторожа Марата. Леонид Матвеевич говорит, что Стражники-мстители этого не делали. А Алешка почему-то оказался рядом с трупом. Рыцарь Луны… Лена считала, что он просто нервный мальчик, которого какие-то негодяи запутали и напугали. А какой он на самом деле, никто не знает. Ну и что, что молодой…

— Вам что-то пришло в голову, Люба? — спросил Померанец, глядя на нее испытующе.

— Да… Не знаю… Я потом об этом подумаю. — Она решила сначала вытянуть у своего собеседника все, что возможно, о Третьей страже. — Значит, Алексашин тут ни при чем?

— Алексашин… Вам так хочется, чтобы он оказался при чем? Впрочем, это же ваша версия, вам жаль с ней расставаться, понимаю… А что вы думаете о несовместимости гения и злодейства?

— Я думаю, что они прекрасно совместимы, — твердо сказала Любочка. — И Пушкин так думал. А разве Алексашин — гений?

— Бедный Александр Сергеевич, — вздохнул Померанец, — он, очевидно, сейчас переворачивается в гробу. Хотя ему еще и не то приписывали… Нет, Алексашин, конечно, не гений в том смысле, какой вкладывал в это понятие Пушкин… или вы, Люба. То есть не Моцарт, несомненно. Но он талант, и очень сильный талант. Его литературных достоинств я бы не принижал.

— А я не принижаю, — возразила Любочка, — но не понимаю, почему вы пытаетесь внушить мне, что он ни в чем не виноват, и в то же время не говорите об этом прямо. Вы это знаете или не знаете?

Леонид Матвеевич поджал губы.

— Люба, вы читали в детстве книжку «Тимур и его команда»? — ответил он вопросом на вопрос. — Или в ваши годы она уже устарела вместе со всей партийно-советской литературой?

— Читала, — сказала Любочка. — У меня родители до самой смерти состояли в КПСС.

— А вам известно, как это произведение было написано? Думаете, с натуры? Увы! Никакого Тимура, никаких команд в то время и в помине не было. Преобладали либо хулиганы Квакины, либо румяные, откормленные пионерчики с советских плакатов. Аркадий Петрович Гайдар, он же Голиков, был человек живой, заводной, и его эта картина огорчала. Кроме того, он понимал, что грядет война и тыл без хороших, энергичных мальчишек — это очень плохо. Так он придумал Тимура. Придумал — и сам влюбился в него, даже сына своего назвал этим именем.

— Но Тимур… — начала Любочка.

— Тимур — добрый, честный, помогает старушкам, вот что вы мне хотите сказать. Но каждое время рождает своих героев. Послушайте же, что было дальше. После выхода повести тимуровские команды стали расти как грибы по всей стране. Говорят, Гайдар даже у себя на чердаке обнаружил самозваного Тимура. И эти ребята действительно принесли большую пользу во время войны… Но это уже к делу не относится. Вы меня все пытаете за Алексашина. Собственно, я не имею права вам об этом рассказывать, но вы заслужили. Подождите-ка, примем меры безопасности. Береженого бог бережет.

Он прошел к двери и выглянул в коридор. Любочка нетерпеливо ерзала, пока Леонид Матвеевич неспешно возвращался и усаживался за стол, прикуривал, затягивался вонючей сигаретой. Ее опять стало познабливать, но уже не от страха, а от любопытства.

— Юра Алексашин придумал Третью стражу просто так, для собственного развлечения. У него богатая фантазия и редкий литературный дар. Видимо, уже написав книгу, он понял, что из Третьей стражи можно сделать игру. Но не компьютерные глупости и не то, что вытворяют сейчас восторженные мальчики и девочки. А взрослую и очень полезную игру. Именно он стоял у истоков создания тайного общества или масонской ложи, как вам больше нравится. Для него, помимо всего прочего, это был шанс попасть наверх, прикоснуться к власти. Он не тщеславен, но честолюбив и рассчитывал с помощью новых связей выйти на принципиально новый для себя уровень. Тем более что люди, обладающие большой властью и влиянием, безусловно признавали его авторитет в иерархии всех стражей. Он стал Главным Судьей, начальником Второй стражи, о которой никто не пишет на заборах и не обсуждает ее в Интернете, хотя такая книга тоже существует. Вторая стража — это своего рода третейский суд, который стоит над силами Добра и Зла, над Первой и Третьей стражами. Играть в нее не так увлекательно, поэтому все яркие личности распределились между Первой стражей и Третьей, обозначив таким образом свою принадлежность к Добру или Злу. А Вторая стража — это фактически один Алексашин (ну, может, еще кто-то из его личных поклонников или друзей). И таким образом получилось, что молодые олигархи, светские львы и политические лидеры оказались в подчинении у писателя, совсем недавно малоизвестного и уж никак не вхожего в высшие сферы.

Вся эта деятельность начиналась, когда книги о стражах были только книгами. И тут вышел фильм. Популярность Третьей стражи — причем именно Третьей, а не других — росла как снежный ком. Это была уже не та умная и трагичная Третья стража, которую описал Алексашин — Зло, сопровождающее Добро как его вечная тень, и так далее. В фильме все примитивнее, грубее, построено на эффектах, в том числе и психологических. Иначе он бы не стал хитом, таков закон массовой культуры. Сразу же возникли другие, простонародные игры, отголоски которых вы наверняка видели. Надписи на заборах, дети в черных капюшонах, буйство Интернета. Ну, а потом на гребне этой волны неизбежно вскипела пена — бандиты, для которых имя Третьей стражи стало прикрытием. Это и был наш друг Вольдас.

Алексашину и его могущественным друзьям в какой-то степени удавалось гасить нездоровый интерес к криминальной Третьей страже. Причем им нужно было не только сдерживать рвение милиции и ФСБ, но и держать в узде массмедиа, все эти тысячи газет, журналов и сайтов. Потому вы почти ничего не могли прочитать о преступлениях Стражников, а если и читали, то заведомый бред, в котором невозможно отличить правду от вымысла. Но было очевидно, что долго так продолжаться не может; информация как вода, она всегда найдет дырочку. Нашим неуловимым мстителям следовало очень торопиться. Юрий Владленович рыл землю старательнее всех, потому что Розин не просто украл у него брэнд и извратил прекрасную идею, но и перечеркивал его карьеру. Алексашин — очень и очень амбициозный юноша. Даже Владу до него далеко.

— Так все-таки это его люди убили Шипова, — догадалась Любочка.

— Милая моя, если уж я начал говорить, то дайте мне сказать до конца. Знаете старый еврейский анекдот? Еврея высаживают на необитаемом острове. Через полгода за ним приезжают и видят, что на острове построены две синагоги. «Зачем вам эта синагога?» — спрашивают еврея. «Как зачем? Я хожу в нее молиться». — «А та, вторая?» — «О! Туда я ни ногой». Не поняли?

— Не очень, — призналась Любочка. — То есть анекдот вроде бы поняла, но какое отношение…

— Самое прямое. Мы живем в эпоху демонополизации. Вы не можете ничего изобрести, открыть, построить, чтобы кто-то рядом не соорудил нечто, как две капли воды похожее, но свое. На каждую «Кока-колу» найдется «Пепси-кола» и еще десяток мелких подобий того и другого. Причем клиенту все равно что пить, потому что различия на вкус неуловимы. Потерпите, я еще недолго буду вас мучить посторонними байками. Закрытый клуб Трех стражей, организованный Алексашиным, был не единственным в своем роде. В скором времени нашлись деятели, которые по разным причинам решили, что в эту синагогу они не ногой, и выстроили свою. Таким образом, различных стражей оказалось не менее полудюжины. По понятным причинам поисками Розина занимались те, кто относил себя к Третьим стражам, силам Зла, поскольку им больше пристало вершить возмездие. Но и их, представьте себе, было несколько, из разных песочниц. Правда, в конце концов они договорились объединиться для уничтожения паршивой овцы, ведь Вольдас Розанн представлял для них общую угрозу. Не знаю, состоялась ли эта встреча на Эльбе, но бесспорен факт, что за Вольдасом охотилось достаточно много народу и убить его мог кто угодно или все вместе. Последнее наиболее вероятно. Помните «Убийство в Восточном экспрессе»? Все — это значит никто.

— Иными словами, кто убил Заатара, выяснить невозможно, — подвела итог Любочка.

— Ну почему же? При желании все возможно. Только это уже не наше с вами дело. Да нас это и не должно интересовать, потому что суть не меняется.

Люба незаметно допила бренди, и согревающий огонь внутри нее превратился в расслабляющее, убаюкивающее тепло. Чувствуя, что так можно и задремать под воркующий баритон собеседника и поток малопонятных слов, она встала и подошла к окну. Тихий дворик в его лучшие времена, наверное, мог кому-то нравиться, но сейчас он был пуст, черен и гол. Уже облетели последние листья, летних птиц не было видно, даже воробьи куда-то исчезли, и только вездесущие вороны по-хозяйски расхаживали по жухлой траве. Осень, подумала Люба. Кончилось лето, кончился мой очередной детектив. И я опять ничегошеньки не смогла изменить. Кто должен был умереть, умер. Кто должен был уйти от наказания — ушел. Выходит, я и правда играю в эти расследования для собственного удовольствия, как молодежь играет в Третью стражу.

Она представила себе, как старый хитрый Померанец наблюдает из окна, а она входит в ворота. Потом за ней воровато проскальзывает Алеша. За ним, в свою очередь, следят Стражники… Только где же вся эта компания пряталась? Двор абсолютно пустой и безлюдный, за решеткой забора тоже не укроешься, а на входе охрана спрашивает, куда идешь, и смотрит документы. Кроме того, в этом странном здании сидят десятки организаций. Откуда же Алешка и Стражники могли знать, с кем я встречаюсь? Алешка, положим, и не знал, если не подозревать, что он убил Шипова…

И вдруг ее словно молния ударила. На мгновение Люба Дубровская и вправду ощутила себя колдуньей, обладающей даром ясновидения. Она поняла, как все было на самом деле! Это озарение потрясло ее буквально физически — так, что она почувствовала внезапную слабость и захотела сесть. Но садиться нельзя было, даже повернуться было страшно…

— Леонид Матвеевич, — тихо сказала она, опершись на подоконник, чтобы не упасть, — зачем вы мне морочили голову? Никто ни за кем не следил. Алеша не смог бы попасть в здание и заметить, куда я пошла. А если бы он увидел Шипова, то сразу предупредил бы меня, что это и есть Вольдас.

— Ну, возможно, он не успел добраться до Вольдаса. Я не настаиваю, — спокойно ответил журналист.

— Зато это сделали вы, — Любочка говорила еле слышно, только сердце стучало, как барабан: бум!!! бум!!! — вы увидели меня из окна. Это была случайность, но вы знаете, что ничего случайного не бывает. Вы вышли в коридор и заметили, как я вошла в кабинет Влада. И тогда ваши подозрения по отношению к нему стали обретать четкость.

Я была здесь четыре дня назад. За это время вы собрали информацию по Шипову и поняли, что Третья стража все время находилась у вас под боком. Но вам нужны были доказательства, что Шипов — действительно Заатар. Вероятно, вы частично подслушали наш разговор или сами догадались, что в следующий раз я уже буду встречаться с самим Главным Стражником. Сегодня утром Влад пришел на работу, несмотря на воскресенье, а потом вы снова увидели в окно, как я иду в редакцию. Это было доказательство. И тогда вы убили его. Именно поэтому вы оказались в своем офисе сегодня, в выходной день. Это чистая случайность, но случайностей не бывает, вы сами меня учили.

Она замолчала и ждала смеха, угроз, бегства, даже приказа: «руки за голову». Но услышала только возмущенное фырканье.

— Я никого не убивал, — надменно сказал Померанец. — Это не мое амплуа. А вообще — браво, Люба!

Она наконец решилась на него посмотреть. Леонид Матвеевич был ничуть не смущен и смотрел на нее с искренней гордостью, как учитель на ученика, предлагающего новое, не известное науке доказательство теоремы.

— Но ведь вы и есть — Третья стража! Та самая тайная организация, о которой вы мне сейчас рассказывали.

— Ошибаетесь, — невозмутимо сказал Померанец. — Вот здесь вы ошибаетесь, хотя до сих пор все было верно. Я — Вторая стража. Великий Суд. Мы выносим приговор, а Третья стража приводит его в исполнение. Люба, да вы садитесь, а то вы опять начали дрожать. Не надо меня бояться. Я ведь вас не боюсь, несмотря на вашу проницательность.

Любочка действительно села, но не на стул, а на подоконник.

— Юра Алексашин — мой племянник, — сказал Леонид Матвеевич тем же убаюкивающим голосом старого сказочника. — Вернее, племянник моей жены. Сделать из книги «Третья стража» тайное общество — это моя идея. Я предупреждал его, что фильм принесет нам только неприятности. Но Юрочка хотел получить все сразу — власть, славу, деньги. Впрочем, помешать снять фильм он все равно не мог.

В результате мы получили детский писк на лужайке и бандитскую группировку, которая прикрывалась нашим именем. Причем пример Вольдаса оказался заразительным, в городе возникали новые банды. Все рушилось. Вы не представляете себе, какие люди к этому времени были среди Стражников — я имею в виду нас, настоящую стражу. Какие налаживались связи по всему миру! Какие планировались дела!

— Поэтому вы его убили, — упрямо повторила Любочка.

— Ну что вы заладили как попугай: убили, убили! Вы сами прекрасно понимаете, что я не убийца. И Алексашин не убийца, и все уважаемые люди, которые нас окружают, тоже. В отличие от вашего драгоценного Шипова. Не вы ли мне только что рассказывали о его жертвах? А ведь вы наверняка знаете не о всех.

— Леонид Матвеевич, а почему вы меня не боитесь? — с вызовом спросила Любочка. — Я ведь пока не верю, что вы не убийца.

— Ну и не верьте. Для милиции вы будете таким же подозреваемым, как и я. Даже больше. Ведь это я вас обнаружил рядом с трупом, а не вы меня. Я хотя бы работаю по соседству — а вас зачем сюда принесло? И, между прочим, ваша фамилия значится в журнале среди тех, кого просили связаться с редакцией. Так что давайте не будем ссориться, Люба Дубровская.

— При одном условии, — не растерялась Любочка, — вы мне говорите, кто на самом деле убил Шипова, то есть Розина.

Померанец развел руками. Потом повторил этот жест еще раз. Получилось эффектно, как в театре.

— Клянусь всеми святыми — понятия не имею! Я просто передал информацию о том, что нашел Вольдаса. Дальше она потекла по разным каналам, и каждый использовал ее, как считал нужным. Ведь Розин многим перебежал дорогу, и не только своим маскарадом с Третьей стражей. Правда, не все хотели уничтожить его физически. Например, Юра — он убежденный гуманист. Но Владу не повезло. Тот, кто успел первым, не был гуманистом.

Леонид Матвеевич посмотрел на часы.

— Думаю, пора звонить в милицию. Давайте договоримся, что в здание мы вошли вместе, случайно столкнувшись у ворот. Я шел в свой офис, вы — на встречу с Шиповым. Он записывал ваши рассказы о предвидениях и сглазах, ему это нужно было для статьи. Можем еще добавить, что это я вас познакомил. На этаже мы разошлись, и через две минуты я услышат ваш крик. Прибежал и увидел хладный труп.

— Нам не поверят, — с сомнением сказала Любочка.

— Пускай не верят. Пускай доказывают. Где оружие, где наши отпечатки пальцев, где мотив, в конце концов? Если начнутся проблемы, Юра с его нынешними связями нас вытащит, и меня, и вас. Не переживайте, Люба, все в порядке. Вы ведь сами искали Третью стражу вовсе не для того, чтобы в нее вступить, правда? Вы боролись со злом. И вот зло наказано, злодей казнен, а мы с вами живы. Это главное.

— Зло — это Шипов, то есть Заатар? — уточнила Любочка. — А те, кто его убил, разве не зло? Чем они лучше?

— Ничем, — легко согласился Померанец. — А потому постарайтесь держаться от них от всех подальше. Я, кстати, Люба, все-таки не могу понять, зачем вы лезете во все эти расследования. Из любопытства?

— Я сама не знаю, — призналась Любочка, вздыхая. Она устала спорить и готова была согласиться, что все в порядке. — Я раньше думала — и правда из любопытства, жизнь-то скучная. Ну, не то чтобы скучная, но все одно и то же каждый день. А потом поняла — мне это нужно. Я не могу спокойно смотреть, когда рядом происходит что-то не то, все время тянет вмешаться и…

— Вы собрались спасать мир? — нахмурился черный ворон. — Это очень опасно. С такими настроениями вы можете пойти по стопам Влада. Оставьте эти идеи, и вам сразу станет легче жить. Вы ведь все равно не сможете одна переловить всех злодеев на свете.

— А я не одна, — вдруг сказала Любочка и загадочно улыбнулась, как будто увидела что-то, недоступное собеседнику.

Померанец подошел к ней и тоже посмотрел в окно.

Во двор въезжала целая кавалькада. Шедший впереди темно-зеленый «опель» лихо развернулся и затормозил у подъезда. Из него выскочили сразу четыре человека, и Алеша стал показывать на окна, лихорадочно жестикулируя и встряхивая головой. Лена и Наташа то слушали его, то поворачивались к Сергею Градову и что-то ему сердито объясняли.

«Елки-палки! Это же они меня спасать приехали, — растроганно подумала Любочка. — Значит, Алешка все-таки шел за мной до здания редакции. Какая же я эгоистка! Думала только о своем расследовании, косила под ведьму, а девчонки за меня волновались. И мужики тоже».

Тем временем из второй машины, навороченного, но чудовищно грязного джипа, выпрыгнули Карина, Вика и механик Саша. Они присоединились к первой группе, и все вместе загалдели так, что стая ворон слетела с берез и с возмущенным карканьем ретировалась в соседний двор.

Последней в ворота вползла бежевая «девятка», такая старенькая и родная, что Любочке захотелось плакать. Вышли из нее только двое — муж Паша и дочь Настя. Но именно Настя первой увидела Любочку, а вслед за ней все остальные бросились под окно Померанца и начали махать руками, подпрыгивать и кричать что-то неразборчивое, но радостное.

— Очень мило, — сказал за ее спиной Леонид Матвеевич. — И как я с этой первомайской демонстрацией буду милицию вызывать?

— А не надо, уже вызвали, — успокоила его Любочка. Потому что во двор въехала еще одна машина. Правда, места уже не было, и серебристая «мазда» остановилась в воротах, всем своим видом показывая, что она имеет ко всему происходящему очень мало касательства и лишь из одолжения залетела в этот курятник, где не пристало бывать птицам высокого полета. Марина Станиславовна с достоинством выбралась из своей новенькой, недавно купленной машины и помогла выйти пассажиру, который, по-видимому, не мог сам справиться с хитрым открыванием дверей. Насупленный, серьезный Барабас, то есть, простите, участковый Казюпа, одернул китель, поправил кобуру и, держа наготове рацию, направился к подъезду. Он не глядел по сторонам, как и положено милиционеру при исполнении служебных обязанностей, но уже у самого входа поднял голову, посмотрел на Любочку — и подмигнул ей, не теряя сурового выражения лица.

* * *

Автор приносит извинения всем, кого данный текст мог случайно задеть или ввести в заблуждение, и заверяет, что сюжет является чистейшим вымыслом. В конце концов, это только книга. Не надо понимать все буквально.

Стражники среди нас

После выхода нашумевшего фильма Москва охвачена настоящей эпидемией — молодежь и взрослые с упоением играют в рыцарей и вампиров Третьей стражи. Многие всерьез верят, что Стражники существуют. Да и как не поверить, если от имени Третьей стражи на улицах города все чаще совершаются зловещие и загадочные преступления. К расследованию приступают «сыщики» «Золотой шпильки», у которых со Стражниками свои счеты. Они и не подозревают, сколько интересов сплелось в этом деле и сколько разных, порой ненавидящих друг друга людей вместе с ними идут по следу…

Во втором романе Ирины Меркиной из цикла «Агентство „Золотая шпилька“» вы вновь встретитесь с дружным коллективом детективов-любителей из салона красоты. Тайну неуловимых Стражников им помогают раскрыть друзья, поклонники и даже собственные дети.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

На приеме (от англ. reception).

2

Кличка (от англ. nickname).

3

В Интернете.

4

Магазин безналоговой торговли.

5

Помоги себе сам (от англ. help yourself).

6

Высоких технологий (от англ. high technology).

Content

Ирина Меркина
Агентство «Золотая шпилька»
Дело парикмахера Наташи
Стражники среди нас

Парень из преисподней

Это между нами любовь?

День Искупления

Третья стража рулит

Сон разума

Возвращение короля

Примечания