Илья Ильф, Евгений Петров

Двенадцать стульев

Посвящается Валентину Петровичу Катаеву

© Одесский М. П., Фельдман Д. М., послесловие, комментарий, 2017

© ООО "Издательство АСТ", 2017

* * *

В тексте романа полужирным шрифтом выделены небольшие, а знаком () – объемные разночтения и фрагменты, исключенные из редакций, входивших в ранее издававшиеся собрания сочинений Ильфа и Петрова.

Часть первая – Старгородский лев

Глава I

Безенчук и нимфы

В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть. А на самом деле в уездном городе N люди рождались, брились и умирали довольно редко. Жизнь города была тишайшей. Весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это просто мешало ей собирать членские взносы.

Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами, по роду своей службы, он ведал с 9 утра до 5 вечера ежедневно, с получасовым перерывом для завтрака.

По утрам, выпив из причудливого (морозного с жилкой) стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, он выходил из полутемного домика на просторную, полную диковинного весеннего света, улицу «Им. тов. Губернского». Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах. По левую руку, за волнистыми зеленоватыми стеклами, серебрились гроба похоронного бюро «Нимфа». Справа, за маленькими, с обвалившейся замазкой, окнами, угрюмо возлежали дубовые, пыльные и скучные гроба, гробовых дел мастера Безенчука. Далее «Цирульный мастер Пьер и Константин» обещал своим потребителям «холю ногтей» и «ондулясион на дому». Еще дальше расположилась гостиница с парикмахерской, а за нею, на большом пустыре, стоял палевый теленок и нежно лизал поржавевшую, прислоненную (как табличка у подножия пальмы в ботаническом саду) к одиноко торчащим воротам, вывеску:

«Погребальная контора «Милости просим».

Хотя похоронных депо было множество, но клиентура у них была небольшая. «Милости просим» лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил горькую и даже однажды пытался заложить в ломбарде свой лучший выставочный гроб.

Люди в городе N умирали редко, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого бы то ни было, потому что служил в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков.

Стол, за которым работал Ипполит Матвеевич, походил на старую надгробную плиту. Левый уголок его был уничтожен крысами. Хилые его ножки тряслись под тяжестью пухлых папок табачного цвета с записями, из которых можно было почерпнуть все сведения о родословных жителей города N и о генеалогических (или, как шутливо говаривал Ипполит Матвеевич, гинекологических) древах, произросших на скудной уездной почве.

В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как обычно, проснулся в половине восьмого и сразу же просунул нос в старомодное пенсне с золотой дужкой. Очков он не носил. Однажды, решив, что носить пенсне негигиенично, Ипполит Матвеевич направился к оптику и купил очки без оправы, с позолоченными оглоблями. Очки с первого раза ему понравились, но жена (это было незадолго до ее смерти) нашла, что в очках он вылитый Милюков, и он отдал очки дворнику. Дворник, хотя и не был близорук, к очкам привык и носил их с удовольствием.

– Бонжур! – пропел Ипполит Матвеевич самому себе, спуская ноги с постели.

«Бонжур» указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении. Сказанное при пробуждении «гут морген» обычно значило, что печень пошаливает, что 52 года – не шутка и что погода нынче сырая.

Ипполит Матвеевич сунул сухощавые ноги в довоенные штучные брюки, завязал их у щиколотки тесемками и погрузился в короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами и низкими подборами. Через пять минут на Ипполите Матвеевиче красовался лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой, и переливчатый люстриновый пиджачок. Смахнув с седых (волосок к волоску) усов оставшиеся после умывания росинки, Ипполит Матвеевич зверски пошевелил усами, в нерешительности попробовал шероховатый подбородок, провел щеткой по коротко остриженным алюминиевым волосам пять раз левой и восемь раз правой рукой ото лба к затылку и, учтиво улыбаясь, двинулся навстречу входившей в комнату теще – Клавдии Ивановне.

– Эпполе-эт, – прогремела она, – сегодня я видела дурной сон.

Слово «сон» было произнесено с французским прононсом.

Ипполит Матвеевич поглядел на тещу сверху вниз. Его рост доходил до 185 сантиметров. С такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще Клавдии Ивановне с некоторым пренебрежением.

Клавдия Ивановна продолжала:

– Я видела покойную Мари с распущенными волосами и в золотом кушаке.

От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная лампа с ядром, дробью и пыльными стеклянными цацками.

– Я очень встревожена! Боюсь, не случилось бы чего!

Последние слова были произнесены с такой силой, что каре волос на голове Ипполита Матвеевича колыхнулось в разные стороны. Он сморщил лицо и раздельно сказал:

– Ничего не будет, маман. За воду вы уже вносили?

Оказывается, что не вносили. Калоши тоже не были помыты. Ипполит Матвеевич не любил свою тещу. Клавдия Ивановна была глупа, и ее преклонный возраст не позволял надеяться на то, что она когда-нибудь поумнеет. Скупа она была до чрезвычайности, и только бедность Ипполита Матвеевича не давала развернуться этому захватывающему чувству. Голос у нее был такой силы и густоты, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце. И, кроме того, что было самым ужасным, Клавдия Ивановна видела сны. Она видела их всегда. Ей снились девушки в кушаках и без них, лошади, обшитые желтым драгунским кантом, дворники, играющие на арфах, архангелы в сторожевых тулупах, прогуливающиеся по ночам с колотушками в руках, и вязальные спицы, которые сами собой прыгали по комнате, производя огорчительный звон. Пустая старуха была Клавдия Ивановна. Вдобавок ко всему, под носом у нее росли усы, и каждый ус был похож на кисточку для бритья.

Ипполит Матвеевич, слегка раздраженный, вышел из дому. У входа в свое потасканное заведение стоял, прислонясь к дверному косяку и скрестив руки, гробовых дел мастер Безенчук. От систематических крахов своих коммерческих начинаний и от долговременного употребления внутрь горячительных напитков глаза мастера были ярко-желтыми, как у кота, и горели неугасимым огнем.

– Почет дорогому гостю! – прокричал он скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича. – С добрым утром.

Ипполит Матвеевич вежливо приподнял запятнанную касторовую шляпу.

– Как здоровье вашей тещеньки, разрешите, такое нахальство, узнать?

– Мр-р, мр-р, – неопределенно ответил Ипполит Матвеевич и, пожав прямыми плечами, проследовал дальше.

– Ну, дай ей бог здоровьичка, – с горечью сказал Безенчук, – одних убытков сколько несем, туды его в качель.

И снова, скрестив руки на груди, прислонился к двери.

У врат похоронного бюро «Нимфа» Ипполита Матвеевича снова попридержали.

Владельцев «Нимфы» было трое. Они враз поклонились Ипполиту Матвеевичу и хором осведомились о здоровье тещи.

– Здорова, здорова, – ответил Ипполит Матвеевич, – что ей делается. Сегодня золотую девушку видела, распущенную. Такое ей было обозрение во сне.

Три «нимфа» переглянулись и громко вздохнули.

Все эти разговоры задержали Ипполита Матвеевича в пути, и он, против обыкновения, пришел на службу тогда, когда часы, висевшие над лозунгом «Сделал свое дело – и уходи», – показывали пять минут десятого.

– Мацист опоздал!

Ипполита Матвеевича за большой рост, а особенно за усы, прозвали в учреждении Мацистом, хотя у настоящего Мациста никаких усов не было.

Вынув из ящика стола синюю войлочную подушечку, Ипполит Матвеевич положил ее на стул, придал усам правильное направление (параллельно линии стола) и сел на подушечку, несколько возвышаясь над всеми тремя своими сослуживцами. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть брюки и потому пользовался синим войлоком.

За всеми манипуляциями советского служащего застенчиво следили двое молодых людей – мужчина и девица. Мужчина в суконном, на вате, пиджаке, был совершенно подавлен служебной обстановкой, запахом ализариновых чернил, часами, которые часто и тяжело дышали, а, в особенности, строгим плакатом: «Сделал свое дело – и уходи». Хотя дела своего мужчина в пиджаке еще и не начинал, но уйти ему уже хотелось. Ему казалось, что дело, по которому он пришел, настолько незначительно, что из-за него совестно беспокоить такого видного седого гражданина, каким был Ипполит Матвеевич. Ипполит Матвеевич и сам понимал, что у пришедшего дело маленькое, что оно терпит, а потому, раскрыв скоросшиватель № 2 и дернув щечкой, углубился в бумаги. Девица в длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепталась с мужчиной и, потея от стыда, стала медленно подвигаться к Ипполиту Матвеевичу.

– Товарищ, – сказала она, – где тут…

Мужчина в пиджаке радостно вздохнул и, неожиданно для самого себя, гаркнул:

– Сочетаться!

Ипполит Матвеевич внимательно поглядел на перильца, за которыми стояла чета.

– Рождение? Смерть?

– Сочетаться, – повторил мужчина в пиджаке и растерянно оглянулся по сторонам.

Девица прыснула. Дело было на мази. Ипполит Матвеевич, с ловкостью фокусника, принялся за работу. Записал старушечьим почерком имена новобрачных в толстые книги, строго допросил свидетелей, за которыми невеста сбегала во двор, долго и нежно дышал на квадратные штампы и, привстав, оттискивал их на потрепанных паспортах. Приняв от молодоженов два рубля и выдавая квитанцию, Ипполит Матвеевич сказал, усмехнувшись: «За совершение таинства» – и поднялся во весь свой прекрасный рост, по привычке выкатив грудь (в свое время он нашивал корсет). Толстые желтые лучи солнца лежали на его плечах, как эполеты. Вид у него был несколько смешной, но необыкновенно торжественный. Двояковогнутые стекла пенсне пучились белым прожекторным светом. Молодые стояли, как барашки.

– Молодые люди, – заявил Ипполит Матвеевич выспренно, – позвольте вас поздравить, как говаривалось раньше, с законным браком. Очень, оч-чень приятно видеть таких молодых людей, как вы, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов. Очень, оч-чень приятно.

Произнесши эту тираду, Ипполит Матвеевич пожал новобрачным руки, сел и, весьма довольный собою, продолжал чтение бумаг из скоросшивателя № 2.

За соседним столом служащие хрюкали в чернильницы:

– Мацист опять проповедь читал.

Началось спокойное течение служебного дня. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков. В окно было видно, как граждане, поеживаясь от весеннего холодка, разбредались по своим делам. Ровно в полдень запел петух в кооперативе «Плуг и молот». Никто этому не удивился. Потом раздалось металлическое кряканье и клекот мотора. С улицы «Им. тов. Губернского» выкатился плотный клуб фиолетового дыма. Клекот усилился. Из-за дыма вскоре появились контуры уисполкомовского автомобиля Гос. № 1 с крохотным радиатором и громоздким кузовом. Автомобиль, барахтаясь в грязи, пересек Старопанскую площадь и, колыхаясь, исчез в ледовитом дыму, а служащие долго еще стояли у окна, комментируя происшествие и ставя его в связь с возможным сокращением штата. Через некоторое время по деревянным мосткам противоположной стороны площади осторожно прошел мастер Безенчук. Безенчук целыми днями шатался по городу, выпытывая, не умер ли кто.

Наступил узаконенный получасовой перерыв для завтрака. Раздалось полнозвучное чавканье. Старушку, пришедшую регистрировать внучонка, отогнали на середину площади.

Переписчик Сапежников начал, досконально уже всем известный, цикл охотничьих рассказов. Весь смысл этих рассказов сводился к тому, что на охоте приятно и даже необходимо пить водку. Ничего больше от него нельзя было добиться.

– Ну вот-с, – иронически сказал Ипполит Матвеевич, – вы только что изволили сказать, что раздавили эти самые две полбутылки… Ну, а дальше что?

– Дальше?.. А дальше я и говорю, что по зайцу нужно бить крупной дробью… Ну, вот… Проспорил мне на этом Григорий Васильевич диковинку… Ну и вот, раздавили мы диковинку и еще соточкой смочили. Так было дело.

Ипполит Матвеевич раздраженно пыхнул папироской.

– Ну, а зайцы как? Стреляли вы по ним крупной дробью?

– Вы подождите, не перебивайте. Тут подъезжает на телеге Донников, а у него, бродяги, под соломой целый гусь запрятан – четвертуха вина…

Сапежников радостно захохотал, обнажив светлые десны.

– Вчетвером целого гуся одолели и легли спать, тем более на охоту чуть свет выходить надо. Утром встаем. Темно еще, холодно. Одним словом, драже прохладительное… Ну, у меня полшишки нашлось. Выпили. Чувствуем, не хватает. Драманж! Баба двадцатку донесла. Была там в деревне колдовница такая – вином торгует…

– Когда же вы охотились-то, позвольте полюбопытствовать?

– А тогда ж и охотились… Что с Григорий Васильевичем делалось!.. Я, вы знаете, никогда не блюю… И даже еще мерзавчика раздавил для легкости. А Донников, бродяга, опять на телеге укатил. «Не расходитесь, говорит, ребята. Я сейчас еще кой-чего довезу». Ну, и довез, конечно. И все сороковками – других в «Молоте» не было. Даже собак напоили…

– А охота?! Охота?! – закричали все.

– С пьяными собаками какая же охота? – обижаясь, сказал Сапежников.

– М-мальчишка! – прошептал Ипполит Матвеевич и, негодуя, направился к своему столу.

Этим узаконенный получасовой перерыв для завтрака завершился.

Служебный день подходил к концу. На соседней желтенькой с белым колокольне что есть мочи забили в колокола. Дрожали стекла. С колокольни посыпались галки, помитинговали над площадью и унеслись. Вечернее небо леденело над опустевшей площадью.

В канцелярию вошел рыжий бородатый милиционер в форменной фуражке, тулупе с косматым воротником. Под мышкой милиционер осторожно держал маленькую разносную книгу в засаленном полотняном переплете. Застенчиво ступая своими слоновьими сапогами, милиционер подошел к Ипполиту Матвеевичу и налег грудью на тщедушные перильца.

– Здорово, товарищ, – густо сказал милиционер, доставая из разносной книги большой документ, – товарищ начальник до вас прислал, доложить на ваше распоряжение, чтоб зарегистрировать.

Ипполит Матвеевич принял бумагу, расписался в получении и принялся ее просматривать. Бумага была такого содержания:

«Служебная записка. В загс. Тов. Воробьянинов! Будь добрый. У меня как раз сын народился. В 3 часа 15 минут утра. Так ты его зарегистрируй вне очереди, без излишней волокиты. Имя сына – Иван, а фамилия моя. С коммунистическим пока Замначальника Умилиции Перервин».

Ипполит Матвеевич заспешил и без излишней волокиты, а также вне очереди (тем более, что ее никогда и не бывало) зарегистрировал дитя Умилиции.

От милиционера пахло табаком, как от Петра Великого, и деликатный Ипполит Матвеевич свободно вздохнул лишь тогда, когда милиционер ушел.

Пора было уходить и Ипполиту Матвеевичу. Все, что имело родиться в этот день, – родилось и было записано в толстые книги. Все, кто хотели обвенчаться, – были повенчаны и тоже записаны в толстые книги. И не было лишь, к явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая. Ипполит Матвеевич сложил дела, спрятал в ящик войлочную подушечку, распушил гребенкой усы и уже было, мечтая об огнедышащем супе, собрался пойти прочь, – как дверь канцелярии распахнулась и на пороге ее появился гробовых дел мастер Безенчук.

– Почет дорогому гостю, – улыбнулся Ипполит Матвеевич. – Что скажешь?

Хотя дикая рожа мастера Безенчука и сияла в наступивших сумерках, но сказать он ничего не смог.

– Ну? – сказал Ипполит Матвеевич более строго.

– «Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает? – смутно молвил гробовой мастер. – Разве ж она может покупателя удовлетворить? Гроб – он одного лесу сколько требует…

– Чего? – спросил Ипполит Матвеевич.

– Да вот «Нимфа»!.. Их три семейства с одной торговлишки живут. Уже у них и материал не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель. А я – фирма старая. Основан в 1907 году. У меня гроб, как огурчик, отборный, на любителя…

– Ты что же это, с ума сошел? – кротко спросил Ипполит Матвеевич и двинулся к выходу. – Обалдеешь ты среди своих гробов.

Безенчук предупредительно распахнул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а сам увязался за ним, дрожа как бы от нетерпения.

– Еще когда «Милости просим» были, тогда верно. Против ихнего глазету ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла, туды ее в качель. А теперь, прямо скажу, – лучше моего товару нет. И не ищите даже.

Ипполит Матвеевич с гневом обернулся, посмотрел секунду на Безенчука довольно сердито и зашагал несколько быстрее. Хотя никаких неприятностей по службе с ним сегодня не произошло, но почувствовал он себя довольно гадостно.

Трое владельцев «Нимфы» стояли у своего заведения в тех же позах, в каких Ипполит Матвеевич оставил их утром. Казалось, с тех пор они не сказали друг другу ни слова, но разительная перемена в их лицах, таинственная удовлетворенность, томно мерцавшая в их глазах, показывала, что им известно кое-что значительное.

При виде своих коммерческих врагов Безенчук отчаянно махнул рукой, остановился и зашептал вслед Воробьянинову:

– Уступлю за тридцать два рублика.

Ипполит Матвеевич поморщился и ускорил шаг.

– Можно в кредит, – добавил Безенчук.

Трое же владельцев «Нимфы» ничего не говорили. Они молча устремились вслед за Воробьяниновым, беспрерывно снимая на ходу картузы и вежливо кланяясь.

Рассерженный вконец глупыми приставаниями гробовщиков, Ипполит Матвеевич быстрее обыкновенного взбежал на крыльцо, раздраженно соскреб о ступеньку грязь с сапог и, испытывая сильнейшие приступы аппетита, вошел в сени. Навстречу ему из комнаты вышел священник церкви Фрола и Лавра, отец Федор, пышущий жаром. Подобрав правой рукой рясу и не замечая Ипполита Матвеевича, отец Федор пронесся к выходу.

Тут Ипполит Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый, режущий глаза беспорядок в расстановке немногочисленной мебели и ощутил щекотание в носу, происшедшее от сильного лекарственного запаха. В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, жена агронома мадам Кузнецова. Она зашипела и замахала руками.

– Ей хуже, она только что исповедовалась. Не стучите сапогами.

– Я не стучу, – покорно ответил Ипполит Матвеевич. – Что же случилось?

Мадам Кузнецова подобрала губы и показала рукой на дверь второй комнаты.

– Сильнейший сердечный припадок.

И, повторяя явно чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:

– Не исключена возможность смертельного исхода. Я сегодня весь день на ногах. Прихожу утром за мясорубкой, смотрю – дверь открыта, в кухне никого, в этой комнате тоже, ну, я думала, что Клавдия Ивановна пошла за мукой для куличей, она давеча собиралась. Мука теперь, сами знаете, если не купишь заранее…

Мадам Кузнецова долго бы еще рассказывала про муку, про дороговизну и про то, как она нашла Клавдию Ивановну лежащей у изразцовой печки в совершенно мертвенном состоянии, но стон, раздавшийся из соседней комнаты, больно поразил слух Ипполита Матвеевича. Он быстро перекрестился слегка онемевшей рукой и прошел в комнату тещи.

Глава II

Кончина мадам Петуховой

Клавдия Ивановна лежала на спине, подсунув одну руку под голову. Голова ее была в чепце интенсивно абрикосового цвета, который был в такой моде в 1911 году, когда дамы носили платья «шантеклер» и только начинали танцевать аргентинский танец танго. Лицо Клавдии Ивановны было торжественно, но ровно ничего не выражало. Глаза смотрели в потолок.

– Клавдия Ивановна, – позвал Воробьянинов.

Теща быстро зашевелила губами, но, вместо привычных уху Ипполита Матвеевича трубных звуков, он услышал стон, тихий, тонкий и такой жалостный, что сердце его дрогнуло и блестящая слеза неожиданно быстро выкатилась из глаза и, словно ртуть, скользнула по лицу.

– Клавдия Ивановна, – повторил Воробьянинов, – что с вами?

Но снова не получил ответа. Старуха закрыла глаза и слегка завалилась на бок.

В комнату тихо вошла агрономша и увела его за руку, как мальчика, которого ведут мыться.

– Она заснула. Врач не велел ее беспокоить. Вы, голубчик, вот что. Сходите в аптеку. Нате квитанцию и узнайте, почем пузыри для льда.

Ипполит Матвеевич во всем покорился мадам Кузнецовой, чувствуя ее неоспоримое превосходство в этих делах.

До аптеки бежать было далеко. По-гимназически зажав в кулаке рецепт, Ипполит Матвеевич, торопясь, вышел на улицу. Было уже почти темно. На фоне иссякающей зари виднелась тщедушная фигура гробовых дел мастера Безенчука, который, прислонясь к еловым воротам, закусывал хлебом и луком. Тут же рядом сидели на корточках трое хозяев «Нимфы» и, облизывая ложки, ели из чугунного горшочка гречневую кашу. При виде Ипполита Матвеевича гробовщики вытянулись, как солдаты. Безенчук обидчиво пожал плечами и, протянув руку в направлении конкурентов, проворчал:

– Путаются, туды их в качель, под ногами.

Посреди Старопанской площади, у бюстика поэта Жуковского с высеченной на цоколе надписью: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли», – велись оживленные разговоры, вызванные известием о тяжелой болезни Клавдии Ивановны. Общее мнение собравшихся горожан сводилось к тому, что «все там будем» и что «бог дал, бог и взял».

Парикмахер «Пьер и Константин», охотно отзывавшийся, впрочем, на имя – Андрей Иванович, и тут не упустил случая выказать свои познания в медицинской области, почерпнутые им из московского журнала «Огонек», лежавшего обычно на столике его предприятия для услаждения бреющихся граждан.

– Современная наука, – говорил Андрей Иванович, – дошла до невозможного. Возьмите, скажем, у клиента прыщик на подбородке выскочил. Раньше до заражения крови доходило, а теперь в Москве, говорят, не знаю, правда это или неправда, на каждого клиента отдельная стерилизованная кисточка полагается.

Граждане протяжно вздохнули.

– Это ты, Андрей, малость захватил!..

– Где же это видано, чтоб на каждого человека отдельная кисточка! Выдумает же человек!..

Бывший пролетарий умственного труда, а ныне палаточник Прусис даже разнервничался.

– Позвольте, Андрей Иванович, в Москве, по данным последней переписи, больше двух миллионов жителей. Так, значит, нужно больше двух миллионов кисточек? Довольно оригинально.

Разговор принимал горячие формы и черт знает до чего дошел бы, если б в конце Осыпной улицы не показался бегущий иноходью Ипполит Матвеевич.

– Опять в аптеку побежал. Плохи дела, значит.

– Помрет старуха. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.

– А доктор что говорит?

– Что доктор? В страхкассе разве доктора? И здорового залечат!

«Пьер и Константин», давно уже порывавшийся сделать сообщение на медицинскую тему, заговорил, опасливо оглянувшись по сторонам:

– Теперь вся сила в гемоглобине.

Сказав это, «Пьер и Константин» умолк.

Замолчали и горожане, каждый по-своему размышляя о таинственных силах гемоглобина.

Когда луна поднялась и ее мятный свет озарил миниатюрный бюстик Жуковского, на медной его спинке можно было ясно разобрать крупно написанное мелом краткое ругательство. Впервые подобная надпись появилась на бюстике 15 июня 1897 года, в ночь, наступившую непосредственно после его открытия, и как представители полиции, а впоследствии милиции, ни старались, хулительная надпись аккуратно появлялась каждый день.

В деревянных, с наружными ставнями, домиках уже пели самовары. Был час ужина. Граждане не стали понапрасну терять время и разошлись. Подул ветер…

Между тем, Клавдия Ивановна умирала. Она то просила пить, то говорила, что ей нужно встать и сходить за отданными в починку парадными штиблетами Ипполита Матвеевича, то жаловалась на пыль, от которой, по ее словам, можно было задохнуться, то просила зажечь все лампы.

Ипполит Матвеевич, который уже устал волноваться, ходил по комнате, и в голову ему лезли неприятные хозяйственные мысли. Он думал о том, как придется брать в кассе взаимопомощи аванс, бегать за попом и отвечать на соболезнующие письма родственников. Чтобы рассеяться немного, Ипполит Матвеевич вышел на крыльцо. В зеленом свете луны стоял гробовых дел мастер Безенчук.

– Так как же прикажете, господин Воробьянинов? – спросил мастер, прижимая к груди картуз.

– Что ж, пожалуй, – угрюмо ответил Ипполит Матвеевич.

– А «Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает, – заволновался Безенчук.

– Да пошел ты к черту! Надоел!

– Я ничего. Я насчет кистей и глазета, как сделать, туды их в качель? Первый сорт прима? Или как?

– Без всяких кистей и глазетов. Простой деревянный гроб. Сосновый. Понял?

Безенчук приложил палец к губам, показывая этим, что он все понимает, повернулся и, балансируя картузом, но все же шатаясь, отправился восвояси. Тут только Ипполит Матвеевич заметил, что гробовой мастер смертельно пьян.

На душе Ипполита Матвеевича снова стало необыкновенно гадостно. Он не представлял себе, как будет приходить в опустевшую, замусоренную квартиру. Ему казалось, что со смертью тещи исчезнут те маленькие удобства и привычки, которые он с усилиями создал себе после революции, похитившей у него большие удобства и широкие привычки. «Жениться? – подумал Ипполит Матвеевич. – На ком? На племяннице начальника умилиции, на Варваре Степановне, сестре Прусиса? Или, может быть, нанять домработницу? Куда там! Затаскает по судам. Да и накладно».

Жизнь сразу почернела в глазах Ипполита Матвеевича. И, полный негодования и отвращения к своей жизни, он снова вернулся в дом.

Клавдия Ивановна уже не бредила. Высоко лежа на подушках, она посмотрела на вошедшего Ипполита Матвеевича вполне осмысленно и, как ему показалось, даже строго.

– Ипполит, – прошептала она явственно, – сядьте около меня. Я должна рассказать вам…

Ипполит Матвеевич с неудовольствием сел, вглядываясь в похудевшее, усатое лицо тещи. Он попытался улыбнуться и сказать что-нибудь ободряющее. Но улыбка получилась дикая, а ободряющих слов совсем не нашлось. Из горла Ипполита Матвеевича вырвалось лишь неловкое пиканье.

– Ипполит, – повторила теща, – помните вы наш гостиный гарнитюр?

– Какой? – спросил Ипполит Матвеевич с предупредительностью, возможной лишь к очень больным людям.

– Тот… Обитый английским ситцем в цветочек…

– Ах, это в моем доме?

– Да, в Старгороде…

– Помню, я-то отлично помню… Диван, двое кресел, дюжина стульев и круглый столик о шести ножках. Мебель была превосходная, гамбсовская… А почему вы вспомнили?

Но Клавдия Ивановна не смогла ответить. Лицо ее медленно стало покрываться купоросным цветом. Захватило почему-то дух и у Ипполита Матвеевича. Он отчетливо вспомнил гостиную в своем особняке, симметрично расставленную ореховую мебель с гнутыми ножками, начищенный восковой пол, старинный коричневый рояль и овальные черные рамочки с дагерротипами сановных родственников на стенах.

Тут Клавдия Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:

– В сиденье стула я зашила свои бриллианты.

Ипполит Матвеевич покосился на старуху.

– Какие бриллианты? – спросил он машинально, но тут же спохватился. – Разве их не отобрали тогда, во время обыска?

– Я зашила бриллианты в стул, – упрямо повторила старуха.

Ипполит Матвеевич вскочил и, посмотрев на освещенное керосиновой лампой с жестяным рефлектором каменное лицо Клавдии Ивановны, понял, что она не бредит.

– Ваши бриллианты?! – закричал он, пугаясь силы своего голоса. – В стул? Кто вас надоумил? Почему вы не дали их мне?

– Как же было дать вам бриллианты, когда вы пустили по ветру имение моей дочери? – спокойно и зло молвила старуха.

Ипполит Матвеевич сел и сейчас же снова встал. Сердце его с шумом рассылало потоки крови по всему телу. В голове начало гудеть.

– Но вы их вынули оттуда? Они здесь?

Старуха отрицательно покачала головой.

– Я не успела. Вы помните, как быстро и неожиданно нам пришлось бежать. Они остались в стуле, который стоял между терракотовой лампой и камином.

– Но ведь это же безумие! Как вы похожи на свою дочь! – закричал Ипполит Матвеевич полным голосом и, уже не стесняясь тем, что находится у постели умирающей, с грохотом отодвинул столик и засеменил по комнате.

Старуха безучастно следила за действиями Ипполита Матвеевича.

– Но вы хотя бы представляете себе, куда эти стулья могли попасть? Или вы думаете, быть может, что они смирнехонько стоят в гостиной моего дома и ждут, покуда вы придете забрать ваши р-регалии?

Старуха ничего не ответила.

– Хоть отметку, черт возьми, вы сделали на этом стуле? Отвечайте!

У делопроизводителя загса от злобы свалилось с носа пенсне и, мелькнув у колен золотой своей дужкой, грянулось об пол и распалось на мелкие дребезги.

– Как? Засадить в стул бриллиантов на семьдесят тысяч?! В стул, на котором неизвестно кто сидит?!

Но тут Клавдия Ивановна всхлипнула и подалась всем корпусом к краю кровати. Рука ее, описав полукруг, пыталась ухватить Ипполита Матвеевича, но тут же упала на стеганое фиолетовое одеяло.

Ипполит Матвеевич, повизгивая от страха, бросился к агрономше.

– Умирает, кажется.

Агрономша деловито перекрестилась и, не скрывая своего любопытства, вместе с мужем, бородатым агрономом, побежала в дом Ипполита Матвеевича. Сам он ошеломленно забрел в городской сад.

И покуда чета агрономов с их прислугой прибирали в комнате покойной, Ипполит Матвеевич бродил по саду, натыкаясь без пенсне на скамьи, принимая окоченевшие от ранней весенней любви парочки за кусты, а сверкающие под луной кусты принимая за бриллиантовые кущи.

В голове Ипполита Матвеевича творилось черт знает что. Звучали цыганские хоры, грудастые дамские оркестры беспрерывно исполняли «танго-амапа»; представлялась ему московская зима и черный длинный рысак, презрительно хрюкающий на пешеходов; многое представлялось Ипполиту Матвеевичу: и оранжевые, упоительно дорогие кальсоны, и лакейская преданность, и возможная поездка в Тулузу…

Но сейчас же Ипполит Матвеевич облился холодом сомнений.

– Как же я их найду?

Цыганские хоры сразу умолкли.

– Где эти стулья теперь искать? Их, конечно, растащили из моего дома по всему Старгороду. По всем этим пыльным, вонючим учреждениям, вроде моего ЗАГСа.

Ипполит Матвеевич зашагал медленнее и вдруг споткнулся о тело гробовых дел мастера Безенчука. Мастер спал, лежа в тулупе поперек садовой дорожки. От толчка он проснулся, чихнул и живо встал.

– Не извольте беспокоиться, господин Воробьянинов, – сказал он горячо, как бы продолжая начатый давеча разговор, – гроб – он работу любит.

– Умерла Клавдия Ивановна! – сообщил заказчик.

– Ну, царствие небесное, – согласился Безенчук, – преставилась, значит, старушка… Старушки, они всегда преставляются… Или богу душу отдают – это смотря какая старушка. Ваша, например, маленькая и в теле, – значит, «преставилась»… А например, которая покрупнее, да похудее – та, считается, «богу душу отдает»…

– То есть как это считается? У кого это считается?

– У нас и считается. У мастеров… Вот вы, например, мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели не дай бог помрете, что «в ящик сыграли». А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, «приказал долго жить». А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят – «перекинулся» или «ноги протянул». Но самые могучие когда помирают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что – «дуба дают». Так про них и говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал»…

Потрясенный этой, несколько странной, классификацией человеческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:

– Ну, а когда ты помрешь, как про тебя мастера скажут?

– Я человек маленький. Скажут «гигнулся Безенчук». А больше ничего не скажут.

И строго добавил:

– Мне «дуба дать» или «сыграть в ящик» – невозможно. У меня комплекция мелкая… А с гробом как, господин Воробьянинов? Неужто так без кистей и глазету ставить будете?

Но Ипполит Матвеевич, снова потонув в ослепительных мечтах, ничего не ответил и двинулся вперед. Безенчук последовал за ним, подсчитывая что-то на пальцах и, по обыкновению, бормоча.

Луна давно сгинула. Было по-зимнему холодно. Лужи снова затянуло ломким, как вафля, льдом. На улице «Им. тов. Губернского», куда вышли спутники, ветер дрался с вывесками. Со стороны Старопанской площади, со звуками опускаемой железной шторы, выехал пожарный обоз на тощих лошадях. Пожарные в касках, свесив парусиновые ноги с площадки, мотали головами и пели нарочито противными голосами:

– Нашему брандмейстеру слава!

Нашему дорогому товарищу Насосову сла-ава!..

– На свадьбе у Кольки, брандмейстерова сына, гуляли, – равнодушно сказал Безенчук и почесал под тулупом грудь. – Так неужто так-таки без глазету и без всего делать?

Как раз к этому времени Ипполит Матвеевич уже решил все: «Поеду» – решил он, – найду. А там… посмотрим». И в бриллиантовых мечтах даже покойная теща показалась ему милее, чем была. Он повернулся к Безенчуку:

– Черт с тобой! Делай! Глазетовый. С кистями.

Глава III

«Зерцало грешного»

Исповедовав умирающую Клавдию Ивановну, священник церкви Фрола и Лавра, отец Федор Востриков, вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже и всю дорогу до своей квартиры прошел, рассеянно глядя по сторонам и смущенно улыбаясь. К концу дороги рассеянность его дошла до такой степени, что он чуть было не угодил под уисполкомовский автомобиль Гос. № 1. Выбравшись из фиолетового тумана, напущенного адской машиной уисполкома, отец Востриков пришел в совершенное расстройство и, несмотря на почтенный сан и средние годы, проделал остаток пути фривольным полугалопом.

Матушка Катерина Александровна накрывала к ужину. Отец Федор в свободные от всенощной дни любил ужинать рано. Но сейчас, сняв шляпу и теплую, на ватине, рясу, батюшка быстро проскочил в спальню, к удивлению матушки, заперся там и глухим голосом стал напевать «Достойно есть».

Матушка присела на стул и боязливо зашептала:

– Новое дело затеял! Опять как с Неркой кончится.

Неркой звали суку французского бульдога, которую отец Федор с преогромным трудом купил за 40 рублей на Миусском рынке, в Москве. Отец Федор замыслил свести бульдожку с крутобоким, мордатым, вечно чихающим кобельком секретаря уисполкома, а регулярно получаемый от избранной четы приплод отвозить в Москву и с выгодой продавать любителям. При виде собачки попадья ахнула и со всей твердостью заявила, что «конского завода» не допустит. Сладить, однако, с отцом Федором было невозможно. Катерина Александровна после трехдневной ссоры покорилась, и воспитание Нерки началось. Еду собаке подавали на трех блюдах. На одном лежали квадратные кусочки вареного мяса, на другом – манная кашица, а в третье блюдечко отец Федор накладывал какое-то мерзкое месиво, утверждая, что в нем содержится большой процент фосфору, так необходимого молодой собаке для укрепления костей. От добротной пищи и нежного воспитания Нерка расцвела и вошла в необходимый для произведения потомства возраст. Отец Федор надзирал за собакой, диспутировал с видными городскими собачеями, скорбя лишь о том, что не может побеседовать с секретарем уисполкома, великим, как говорили, знатоком по части собаководства.

Наконец, на Нерку надели новый щеголеватый ошейник с перьями, напоминающий запястье египетской царицы Клеопатры, и Катерина Александровна, взяв с собою 3 рубля, повела благоухающую невесту к медалисту-жениху, принадлежащему секретарю уисполкома.

Счастливый принц встретил прелестную Нерку нежным, далеко слышным лаем.

Отец Федор, сидя у окна, в нетерпении поджидал возвращения молодой. В конце улицы появилась упитанная фигура Катерины Александровны. Саженях в тридцати от дома она остановилась, чтобы поговорить с соседкой. Нерка, придерживаемая шнурком, рассеянно описывала вокруг хозяйки кольца, восьмерки и параболы, изредка принюхиваясь к основанию ближайшей тумбочки.

Но уже через минуту хозяйская гордость, обуявшая душу отца Федора, сменилась негодованием, а потом и ужасом. Из-за угла быстро выкатился большой одноглазый, известный всей улице своей порочностью пес Марсик. Помахав хвостом, лежавшим на спине кренделем, мерзавец подскочил к Нерке с явно матримониальными намерениями.

Отец Федор от негодования подпрыгнул на стуле. Катерина Александровна, увлеченная беседой, не замечала ничего, происходившего за ее спиной. Востриков ужаснулся и, захватив в сенях палку, выбежал на улицу. Сцена, представившаяся его взору, была полна драматизма. Катерина Александровна бегала вокруг собак, визжа: «Пошел! Пошел! Пошел!» – и била Марсика зонтиком по могучей спине. Пес не обращал на побои ни малейшего внимания. Мысли его были далеко. Закричав еще издали страшным голосом, отец Федор бросился спасать свое будущее богатство, но было уже поздно. Избитый Марсик ускакал на трех ногах.

Дома произошла большая семейная сцена, уснащенная многими тяжелыми подробностями. Попадья плакала. Отец Федор сердито молчал, с омерзением поглядывая на оскверненную собаку. Оставалась крохотная надежда на то, что потомство Нерки все-таки пойдет по уисполкомовской линии.

Через положенное время Нерка принесла шесть отличных мордатых крутобоких щенят чисто бульдожьей породы, которых портила одна маленькая подробность: у каждого щенка имелся большой черный пушистый, лежащий на спине кренделем хвост. Вместе с кренделеобразными хвостами рухнула возможность продать приплод с прибылью. Щенков раздарили. Нерку подвергли строгому заточению и снова стали ждать приплода. По ночам, а также утром, днем и вечером под окнами отца Вострикова медленно похаживал порочный Марсик, уставясь единственным нахальным глазом в окна и жалобно подвывая.

Несмотря на тюремный режим и новые три рубля, затраченные на секретарского кобеля, второе поколение еще больше напоминало бродягу Марсика. Один щенок родился даже одноглазым. Успех бродячего пса был совершенно необъясним. Тем не менее, третья серия щенков оказалась вылитыми марсиками и от визитов к уисполкомовскому медалисту заимствовала только кривые породистые лапы. Отец Востриков хотел сгоряча вчинить иск, но так как Марсик не имел хозяина, вчинить иск было некому. Так распался «конский завод» и мечты о верном, постоянном доходе.

Порывистая душа отца Федора не знала покою. Не знала она его никогда. Ни тогда, когда он был воспитанником духовного училища, Федей, ни когда он был усатым семинаристом Федор Иванычем. Перейдя из семинарии в университет и проучившись на юридическом факультете три года, Востриков в 1915 году убоялся возможной мобилизации и снова пошел по духовной линии. Сперва был рукоположен в диаконы, а потом посвящен в сан священника и назначен в уездный город N. И всегда, во всех этапах духовной и гражданской карьеры, отец Федор оставался стяжателем.

Мечтал отец Востриков о собственном свечном заводе. Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты, отец Федор изобретал различные проекты, осуществление которых должно было доставить ему основной и оборотный капиталы для покупки давно присмотренного в Самаре заводика.

Идеи осеняли отца Федора неожиданно, и он сейчас же принимался за работу. Отец Федор вдруг начинал варить мраморное стирочное мыло; наваривал его пуды, но хотя мыло, по его уверению, заключало в себе огромный процент жиров, – оно не мылилось и вдобавок стоило втрое дороже, чем «плугимолотовское». Мыло долго потом мокло и разлагалось в сенях, так что Катерина Александровна, проходя мимо него, даже всплакивала. А еще потом мыло выбрасывали в выгребную яму.

Прочитав в каком-то животноводческом журнале, что мясо кроликов нежно, как у цыпленка, что плодятся они во множестве и что разведение их может принести рачительному хозяину немалые барыши, отец Федор немедленно обзавелся полдюжиной производителей, и уже через пять месяцев собака Нерка, испуганная неимоверным количеством ушастых существ, заполнивших двор и дом, сбежала неизвестно куда. Проклятые обыватели города N оказались чрезвычайно консервативными и с редким для неорганизованной массы единодушием не покупали у Вострикова ни одного кролика. Тогда отец Федор, переговорив с попадьей, решил украсить свое меню кроликами, мясо которых превосходит по вкусу мясо цыплят. Из кроликов приготовляли: жаркое, битки, пожарские котлеты. Кроликов варили в супе, подавали к ужину в холодном виде и запекали в бабки. Это не привело ни к чему. Отец Федор подсчитал, что при переходе исключительно на кроличий паек семья сможет съесть за месяц не больше 40 животных, в то время как ежемесячный приплод составляет 90 штук, причем число это с каждым месяцем будет увеличиваться в геометрической прогрессии.

Тогда Востриковы решили давать вкусные домашние обеды. Отец Федор весь вечер при лампе писал химическим карандашом на аккуратно нарезанных листках арифметической бумаги объявления о даче вкусных домашних обедов, приготовляемых исключительно на свежем коровьем масле. Объявление начиналось словами: «Дешево и вкусно». Попадья наполнила эмалированную мисочку мучным клейстером, и отец Федор поздним вечером налепил объявления на всех телеграфных столбах и поблизости советских учреждений.

Новая затея имела большой успех. В первый же день явилось 7 человек, в том числе делопроизводитель военкомата Бендин и заведующий подотделом благоустройства Козлов, тщанием которого недавно был снесен единственный в городе памятник старины, триумфальная арка елисаветинских времен, мешавшая, по его словам, уличному движению. Всем им обед очень понравился. На другой день явилось 14 человек. С кроликов не успевали сдирать шкурки. Целую неделю дело шло великолепно, и отец Федор уже подумывал об открытии небольшого скорняжного производства, без мотора, когда произошел совершенно непредвиденный случай.

Кооператив «Плуг и молот», который был уже заперт три недели по случаю переучета товаров, открылся, и работники прилавка, пыхтя от усилий, выкатили на задний двор, общий с двором отца Федора, бочку гнилой капусты, которую и свалили в выгребную яму. Привлеченные пикантным запахом, кролики сбежались к яме, и уже на другое утро среди нежных грызунов начался мор. Свирепствовал он всего только три часа, но уложил всех 240 производителей и весь, не поддающийся учету, приплод.

Ошеломленный, отец Федор притих на целых два месяца и взыграл духом только теперь, возвратясь из дому Воробьянинова и запершись, к удивлению матушки, в спальне. Все показывало на то, что отец Федор озарен новой идеей, захватившей все его существо.

Катерина Александровна косточкой согнутого пальца постучала в дверь спальной. Ответа не было, только усилилось пение. Попадья отступила от двери и заняла позицию на диване. Через минуту дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо отца Федора, на котором играл девичий румянец.

– Дай мне, мать, ножницы поскорее, – быстро проговорил отец Федор.

– А ужин как же?

– Ладно. Потом.

Отец Федор схватил ножницы, снова заперся и подошел к небольшому стенному овальному зеркалу в поцарапанной черной раме.

Рядом с зеркалом висела старинная народная картинка «Зерцало грешного», печатанная с медной доски и приятно раскрашенная рукой. Отец Федор купил эту картинку в последний свой приезд в Москву на Смоленском рынке и очень любил ее. Особенно утешило его «Зерцало грешного» после неудачи с кроликами. Картинка ясно показывала бренность всего земного. По верхнему ее ряду шли четыре рисунка, подписанные славянской вязью, значительные и умиротворяющие душу: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет, смерть всем владеет». Смерть была с косою и песочными часами с крыльями. Смерть была сделана как бы из протезов и ортопедических частей и стояла, широко расставив ноги, на пустой холмистой земле. Вид ее ясно говорил, что неудача с кроликами – дело пустое.

Сейчас отцу Федору больше понравилась картинка: «Яфет власть имеет», где тучный богатый человек с бородою сидел в маленьком зальце на троне с полным сознанием своего богатства.

Отец Федор улыбнулся и, довольно торопливо, внимательно глядя на себя в зеркало, начал подстригать свою благообразную бороду. Волосы сыпались на пол, ножницы скрипели, и через пять минут отец Федор убедился, что подстригать бороду он совершенно не умеет. Борода его оказалась скошенной на один бок, неприличной и даже подозрительной.

Помаячив у зеркала еще немного, отец Федор обозлился, позвал жену и, протягивая ей ножницы, раздраженно сказал:

– Помоги мне хоть ты, матушка. Никак не могу вот с волосищами своими справиться.

Матушка от удивления даже руки назад отвела.

– Что же ты над собой сделал? – вымолвила она наконец.

– Ничего не сделал. Подстригаюсь. Помоги, пожалуйста. Вот здесь, как будто, скособочилось…

– Господи, – сказала матушка, посягая на локоны отца Федора, – неужели, Феденька, ты к обновленцам перейти собрался?

Такому направлению разговора отец Федор обрадовался.

– А почему, мать, не перейти мне к обновленцам? А обновленцы что, не люди?

– Люди, конечно, люди, – согласилась матушка ядовито, – как же, по иллюзионам ходят, алименты платят…

– Ну, и я по иллюзионам буду бегать.

– Бегай, пожалуйста.

– И буду бегать.

– Добегаешься! Ты в зеркало на себя посмотри.

И действительно. Из зеркала на отца Федора глянула бойкая черноглазая физиономия с небольшой дикой бородкой и нелепо длинными усами.

Стали подстригать усы, доводя их до пропорциональных размеров.

Дальнейшее еще больше поразило матушку. Отец Федор заявил, что этим же вечером должен выехать по делу, и потребовал, чтобы Катерина Александровна сбегала к брату-булочнику и взяла у него на неделю пальто с барашковым воротником и коричневый утиный картуз.

– Никуда не пойду! – заявила матушка и заплакала.

Полчаса шагал отец Федор по комнате и, пугая жену изменившимся своим лицом, молол чепуху. Матушка поняла только одно: отец Федор ни с того, ни с сего постригся, хочет в дурацком картузе ехать неизвестно куда, а ее бросает.

– Не бросаю, – твердил отец Федор, – не бросаю, через неделю буду назад. Ведь может же быть у человека дело. Может или не может?

– Не может, – говорила попадья.

Отцу Федору, человеку в обращении с ближними кроткому, пришлось даже постучать кулаком по столу. Хотя стучал он осторожно и неумело, так как никогда этого не делал, попадья все же очень испугалась и, накинув оренбургский платок, побежала к брату за статской одеждой.

Оставшись один, отец Федор с минуту подумал, сказал – «Женщинам тоже тяжело» – и вытянул из-под кровати сундучок, обитый жестью. Такие сундучки встречаются по большей части у красноармейцев. Оклеены они полосатыми обоями, поверх которых красуется портрет Буденного или картонка от папиросной коробки «Пляж», изображающей трех красавиц, лежащих на усыпанном галькой батумском берегу. Сундучок Востриковых, к неудовольствию отца Федора, также был оклеен картинками, но не было там ни Буденного, ни батумских красоток. Попадья залепила все нутро сундучка фотографиями, вырезанными из журнала «Летопись войны 1914 года». Тут было и «Взятие Перемышля», и «Раздача теплых вещей нижним чинам на позициях», и сам молодецкий казак Козьма Крючков, первый георгиевский кавалер.

Выложив на пол лежавшие сверху книги: комплект журнала «Русский паломник» за 1903 год, толстеннейшую «Историю раскола» и брошюрку «Русский в Италии», на обложке которой отпечатан был курящийся Везувий, – отец Федор запустил руку на самое дно сундучка и вытащил старый обтерханный женин капор. Зажмурившись от запаха нафталина, который внезапно ударил из сундучка, отец Федор, разрывая кружевца и прошвы, вынул из капора тяжелую полотняную колбаску. Колбаска содержала в себе двадцать золотых десяток – все, что осталось от коммерческих авантюр отца Федора.

Он привычным движением руки приподнял полу серенькой рясы и засунул колбаску в карман полосатых брюк. Потом подошел к комоду и вынул из конфетной коробки пятьдесят рублей трехрублевками и пятирублевками. В коробке оставалось еще двадцать рублей.

– На неделю хватит, – решил он.

Глава IV

Муза дальних странствий

За час до прихода вечернего почтового поезда отец Федор, в коротеньком, чуть ниже колен, пальто и с плетеной корзинкой, стоял в очереди у кассы и боязливо поглядывал на входные двери. Он боялся, что матушка, противно его настоянию, прибежит на вокзал провожать, и тогда палаточник Прусис, сидевший в буфете и угощавший пивом финагента, сразу его узнает. Отец Федор с удивлением и стыдом посматривал на свои обнаженные полосатые брюки.

Агент ОДТГПУ медленно прошел по залу, утихомирил возникшую в очереди брань из-за места и занялся уловлением беспризорных, которые осмелились войти в зал I и II класса, играя на деревянных ложках «Жила-была Россия, великая держава».

Кассир, суровый гражданин, долго возился с компостерами, пробивал на билете кружевные цифры и, к удивлению всей очереди, давал мелкую сдачу деньгами, а не благотворительными марками в пользу детей.

Посадка в бесплацкартный поезд носила обычный кровопролитный характер. Пассажиры, согнувшись под тяжестью преогромных мешков, бегали от головы поезда к хвосту и от хвоста к голове. Отец Федор ошеломленно бегал вместе со всеми. Он так же, как и все, говорил с проводниками искательным голосом, так же, как и все, боялся, что кассир дал ему «неправильный» билет, и только впущенный, наконец, в вагон вернулся к обычному спокойствию и даже повеселел.

Паровоз закричал полным голосом, и поезд тронулся, увозя с собой отца Федора в неизвестную даль по делу загадочному, но сулящему, как видно, большие выгоды.

Интересная штука – полоса отчуждения. Самый обыкновенный гражданин, попав в нее, чувствует в себе некоторую хлопотливость и быстро превращается либо в пассажира, либо в грузополучателя, либо просто в безбилетного забулдыгу, омрачающего жизнь и служебную деятельность кондукторских бригад и перронных контролеров.

С той минуты, когда гражданин вступает в полосу отчуждения, которую он по-дилетантски называет вокзалом или станцией, – жизнь его резко меняется. Сейчас же к нему подскакивают Ермаки Тимофеевичи в белых передниках с никелированными бляхами на сердце и услужливо подхватывают багаж. С этой минуты гражданин уже не принадлежит самому себе. Он – пассажир и начинает исполнять все обязанности пассажира. Обязанности эти многосложны, но приятны.

Пассажир очень много ест. Простые смертные по ночам не едят, но пассажир ест и ночью. Ест он жареного цыпленка, который для него дорог, крутые яйца, вредные для желудка, и маслины. Когда поезд прорезает стрелку, на полках бряцают многочисленные чайники и подпрыгивают завернутые в газетные кульки цыплята, лишенные ножек, с корнем вырванных пассажирами. Но пассажиры ничего этого не замечают. Они рассказывают анекдоты. Регулярно, через каждые три минуты, весь вагон надсаживается от смеха. Затем наступает тишина, и бархатный голос докладывает следующий анекдот:

«Умирает старый еврей. Тут жена стоит, дети.

– А Моня здесь? – еврей спрашивает еле-еле.

– Здесь.

– А тетя Брана пришла?

– Пришла.

– А где бабушка, я ее не вижу?

– Вот она стоит.

– А Исак?

– Исак тут.

– А дети?

– Вот все дети.

– Кто же в лавке остался?!»

Сию же секунду чайники начинают бряцать и цыплята летают на верхних полках, потревоженные громовым смехом. Но пассажиры этого не замечают. У каждого на сердце лежит заветный анекдот, который, трепыхаясь, дожидается своей очереди. Новый исполнитель, толкая локтями соседей и умоляюще крича: «А вот мне рассказывали», – с трудом завладевает вниманием и начинает:

«Один еврей приходит домой и ложится спать рядом со своей женой. Вдруг он слышит, под кроватью кто-то скребется. Еврей опустил под кровать руку и спрашивает:

– Это ты, Джек?

А Джек лизнул руку и отвечает:

– Это я!»

Пассажиры умирают от смеха, темная ночь закрывает поля, из паровозной трубы вылетают вертлявые искры, и тонкие семафоры в светящихся зеленых очках щепетильно проносятся мимо, глядя поверх поезда.

Интересная штука полоса отчуждения! Во все концы страны бегут длинные тяжелые поезда дальнего следования. Всюду открыта дорога. Везде горит зеленый огонь – путь свободен. Полярный экспресс подымается к Мурманску. Согнувшись и сгорбясь на стрелке, с Курского вокзала выскакивает «Первый-К», прокладывая путь на Тифлис. Дальневосточный курьер огибает Байкал, полным ходом приближаясь к Тихому океану.

Муза дальних странствий манит человека. Уже вырвала она отца Федора из тихой уездной обители и бросила нивесть в какую губернию. Уже и делопроизводитель загса, Ипполит Матвеевич Воробьянинов, потревожен в самом нутре своем и задумал черт знает что такое.

Носит людей по стране. Один за десять тысяч километров от места службы находит себе сияющую невесту. Другой, в погоне за сокровищами, бросает почтово-телеграфное отделение и, как школьник, бежит на Алдан. А третий так и сидит себе дома, любовно поглаживая созревшую грыжу и читая сочинения графа Салиаса, купленные, вместо рубля, за пять копеек.

На второй день после похорон, управление которыми любезно взял на себя гробовой мастер Безенчук, Ипполит Матвеевич отправился на службу и, исполняя возложенные на него обязанности, зарегистрировал собственноручно кончину Клавдии Ивановны Петуховой, 59 лет, домашней хозяйки, беспартийной, жительство имевшей в уездном городе N и родом происходившей из дворян Старгородской губернии. Затем Ипполит Матвеевич испросил себе двухнедельный узаконенный декретный отпуск, получил 41 рубль отпускных денег и, распрощавшись с сослуживцами, отправился домой. По дороге он завернул в аптеку.

Провизор Леопольд Григорьевич, которого домашние и друзья называли – Липа, стоял за красным лакированным прилавком, окруженный молочного цвета банками с ядом, и, со свойственной ему нервностью, продавал свояченице брандмейстера «крем Анго, против загара и веснушек, придает исключительную белизну коже». Свояченица брандмейстера, однако, требовала «пудру Рашель золотистого цвета, придает телу ровный, недостижимый в природе, загар». Но в аптеке был только «крем Анго против загара», и борьба столь противоположных продуктов парфюмерии длилась полчаса. Победил все-таки Липа, продавший свояченице брандмейстера губную помаду и «Клоповар» – прибор, построенный по принципу самовара, но имеющий внешний вид лейки.

– Как вам нравится Шанхай? – спросил Липа Ипполита Матвеевича, – не хотел бы я теперь быть в этом сеттльменте.

– Англичане ж сволочи, – ответил Ипполит Матвеевич. – Так им и надо. Они всегда Россию продавали.

Леопольд Григорьевич сочувственно пожал плечами, как бы говоря – «Кто Россию не продавал», и приступил к делу.

– Что вы хотели?

– Средство для волос.

– Для ращения, уничтожения, окраски?

– Какое там ращение, – сказал Ипполит Матвеевич, – для окраски.

– Для окраски есть замечательное средство «Титаник». Получено с таможни. Контрабандный товар. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином. Радикальный черный цвет. Флакон на полгода стоит 3 р. 12 копеек. Рекомендую как хорошему знакомому.

Ипполит Матвеевич повертел в руках квадратный флакон «Титаника», со вздохом посмотрел на этикетку и выложил деньги на прилавок.

– Они скоро всю Хэнань заберут, эти кантонцы. Сватоу, я знаю. А?

Ипполит Матвеевич возвратился домой и с омерзением стал поливать голову и усы «Титаником». По квартире распространилось зловоние.

После обеда вонь убавилась, усы обсохли, слиплись, и расчесать их можно было только с большим трудом. Радикальный черный цвет оказался с несколько зеленоватым отливом, но вторично красить уже было некогда. Ипполит Матвеевич вынул из тещиной шкатулки найденный им накануне список драгоценностей Клавдии Ивановны, пересчитал все наличные деньги, запер квартиру, спрятал ключи в задний карман брюк, сел в ускоренный № 7 и уехал в Старгород.

Глава V

Бойкий мальчик

На масленицу 1913 года в Старгороде произошло событие, возмутившее передовые слои местного общества.

В четверг вечером, в кафешантане «Сальве», в роскошно отделанных залах шла грандиозная программа. «Всемирно известная труппа жонглеров «10 арабов»! Величайший феномен XX века Стэнс – Загадочно! Непостижимо! Чудовищно! Стэнс – человек-загадка. Поразительные испанские акробаты Инас! Брезина – дива из парижского театра Фоли-Бержер! Сестры Драфир и другие номера».

Сестры Драфир, их было трое, метались по крохотной сцене, задник которой изображал Версальский вид, и с волжским акцентом пели:

Пред вами мы, как птички,

Ловко порхаем здесь,

Толпа нам рукоплещет,

Бомонд в восторге весь.

Исполнив этот куплет, сестры вздрогнули, взялись за руки и под усилившийся аккомпанемент рояля грянули что есть силы рефрен:

Мы пор-хаем,

Мы слез не знаем,

Нас знает каждый всяк —

И умный, и дурак.

Отчаянный пляс и обворожительные улыбки трио Драфир не произвели никакого действия на передовые круги старгородского общества. Круги эти, представленные в кафешантане гласным городской думы Чарушниковым с двоюродной сестрой, первогильдийным купцом Ангеловым, сидевшим навеселе с двумя двоюродными сестрами в палевых одеждах, архитектором Управы, городовым врачом, тремя помещиками и многими, менее именитыми, людьми с двоюродными сестрами и без них, – проводили трио Драфир похоронными хлопками и снова предались радостям «семейного парадного ужина с шампанским Мумм (зеленая лента) по 2 рубля с персоны».

На столиках в особенных стопочках из «белого металла бр. Фраже» торчали привлекательные голубые меню, содержание которых, наводившее на купца Ангелова тяжелую пьяную скуку, было обольстительно и необыкновенно для молодого человека, лет семнадцати, сидевшего у самой сцены с недорогой, очень зрелых лет двоюродной сестрой. Молодой человек еще раз перечел меню: «Судачки Попьет. Жаркое цыпленок. Малосольный огурец. Суфле-глясе Жанна Д’Арк. Шампанское Мумм (зеленая лента). Дамам – живые цветы», – сбалансировал в уме одному ему известные суммы и робко заказал ужин на две персоны. А уже через полчаса плакавшего молодого человека, в котором купец Ангелов громогласно опознал переодетого гимназиста, сына бакалейщика Дмитрия Маркеловича, выводил старый лакей Петр, с негодованием бормотавший: «А ежели денег нет, то зачем фрукты требовать. Они в карточке не обозначены. Им цена особая». Двоюродная сестра, кокетливо закутавшись в кошачий палантин с черными лапками, шла позади, выбрасывая зад то направо, то налево и иронически подергивая плечами. Купец Ангелов радостно кричал вслед опозоренному гимназисту: «Двоечник! Второгодник! Папе скажу! Будет тебе бенефис!»

Скука, навеянная выступлением сестер Драфир, исчезла бесследно. На сцену медленно вышла знаменитая мадемуазель Брезина с бритыми подмышками и небесным личиком. Дива была облачена в страусовый туалет. Она не пела, не рассказывала, ни даже не танцевала. Она расхаживала по сцене, умильно глядя на публику, пронзительно вскрикивая и одновременно с этим сбивая носком божественной ножки проволочные пенсне без стекол с носа партнера – бесцветного усатого господина. Ангелов и городской архитектор, бритый старичок, были вне себя.

– Отдай все и мало! – кричал Ангелов страшным голосом.

– Бис! Бис! Бис! – надсаживался архитектор.

Гласный городской думы Чарушников, пронзенный в самое сердце феей из Фоли-Бержер, поднялся из-за столика и, примерившись, тяжело дыша, бросил на сцену кружок серпантину. Развившись только до половины, кружок попал в подбородок прелестной дивы. Фея еще больше заулыбалась. Неподдельное веселье захватило зал. Требовали шампанского. Городской архитектор плакал. Помещики усиленно приглашали городового врача к себе на охоту. Оркестр заиграл туш…

В момент наивысшей радости раздались громкие голоса. Оркестр смолк, и архитектор – первый, обернувшийся ко входу, сначала закашлялся, а потом зааплодировал. В залу вошел известный мот и бонвиван, уездный предводитель дворянства Ипполит Матвеевич Воробьянинов, ведя под руки двух совершенно голых дам. Позади шел околоточный надзиратель в шинели и белых перчатках, держа под мышкой разноцветные бебехи, составлявшие, по-видимому, наряды разоблачившихся спутниц Ипполита Матвеевича.

– Не губите, ваше высокоблагородие! – дрожащим голосом говорил околоточный. – По долгу службы…

Голые дамы с любопытством смотрели на окружающих невинными глазами. В зале началось смятенье. Не пал духом один лишь Ангелов.

– Голубчик! Ипполит Матвеевич! – дико умилился он. – Орел! Дай я тебя поцелую. Оркестр – туш!!!

– По долгу службы, – неожиданно твердо вымолвил околоточный, – не дозволяют правила!

– Што-с? – спросил Ипполит Матвеевич тенором. – Кто вы такой?

– Околоточный надзиратель шестого околотка, Садовой части, Юкин.

– Господин Юкин, – язвительно сказал Ипполит Матвеевич, – сходите к полицмейстеру и доложите ему, что вы мне надоедали. А теперь по долгу службы составьте протокол.

И Ипполит Матвеевич горделиво проследовал со своими спутницами в отдельный кабинет, куда немедленно ринулись встревоженный метрдотель, сам хозяин «Сальве» и совершенно одичавший купец Ангелов.

Событие это, взволновавшее передовые круги старгородского общества, окончилось так же, как оканчивались все подобные события: 25 рублей штрафу и статейка в местной либеральной газете «Общественная мысль» под осторожным заглавием «Приключения предводителя». Статейка была написана возвышенным слогом и начиналась так:

«В нашем богоспасаемом городе что ни событие, то:

– Сенсация!

И, как нарочно, в каждой сенсации замешаны именно:

– Влиятельные лица…»

Статья, в которой упоминались инициалы Ипполита Матвеевича, заканчивалась неизбежным: «Бывали хуже времена, но не было подлей» – и была подписана популярным в городе фельетонистом «Принцем Датским». В тот же день чиновник для особых поручений при градоначальнике позвонил в редакцию и, с устрашающей любезностью, просил господина «Принца Датского» прибыть в канцелярию градоначальника к 4 часам дня для объяснений. «Принц Датский» сразу затосковал и уже не смог дописать очередного фельетона о подозрительной затяжке переговоров по сдаче городского театра под спектакли московского опереточного театра. В назначенное время венценосный журналист сидел в приемной градоначальника и, смущаясь, думал о том, как он, заикающийся настолько, что его не смогли излечить даже курсы профессора Файнштейна, будет объясняться с градоначальником, человеком вспыльчивым и ничего не понимающим в газетной технике. Градоначальник говорил, презрительно растягивая слова и с особенным удовольствием всматриваясь в синеватое лицо Принца Датского, который тщетно силился выговорить необыкновенно трудные для него слова: «Ваше высокопревосходительство». Беседа кончилась тем, что градоначальник поднялся из-за стола и сказал:

– Для вашего спокойствия рекомендую о таких вещах больше не заикаться.

Принц Датский, успевший одолеть к этому времени слова: «Ваше высокопревосходительство» – зашипел особенно сильно, позволил себе улыбнуться и, почти выворачиваясь наизнанку от усилия, вытряхнул из себя ответ:

– Т-т-то-те-т-так я же в-в-в-ообще з’-аикаюсь!

Остроумие Принца было оценено довольно дорого. Газета заплатила 100 р. штрафу и о следующих похождениях Ипполита Матвеевича уже ничего не писала.

Неожиданные поступки были свойственны Ипполиту Матвеевичу с детства.

Ипполит Матвеевич Воробьянинов родился в 1875 году в Старгородском уезде в поместье своего отца Матвея Александровича, страстного любителя голубей. Покуда сын рос, болел детскими болезнями и вырабатывал первые взгляды на жизнь, Матвей Александрович гонял длинным бамбуковым шестом голубей, а по вечерам, запахнувшись в халат, писал сочинение о разновидностях и привычках любимых птиц. Все крыши усадебных построек были устланы хрупким голубиным пометом. Любимый голубь Матвея Александровича Фредерик со своей супругой Манькой обитали в отдельной благоустроенной голубятне.

На девятом году жизни мальчика Ипполита определили в приготовительный класс Старгородской дворянской гимназии, где он узнал, что, кроме красивых и приятных вещей – пенала, скрипящего и пахучего кожаного ранца, переводных картинок и упоительного катания на лаковых перилах гимназической лестницы, есть еще единицы, двойки, двойки с плюсом и тройки с двумя минусами. О том, что он лучше других мальчиков, Ипполит узнал уже во время вступительного экзамена по арифметике. На вопрос о том, сколько получится яблок, если из левого кармана вынуть три яблока, а из правого – девять, сложить их вместе, а потом разделить на три, Ипполит ничего не ответил, потому что решить этой задачи не смог. Экзаменатор собрался было записать Воробьянинову Ипполиту двойку, но батюшка, сидевший за столом вместе с прочими экзаменаторами, завздыхал и сообщил: «Это Матвея Александровича сын, очень бойкий мальчик». Экзаменатор записал Воробьянинову Ипполиту три, и бойкий мальчик был принят.

В Старгороде были две гимназии: дворянская и городская. Воспитанники дворянской гимназии питали традиционную вражду к питомцам городской гимназии. Они называли их «карандашами» и гордились своими фуражками с красным околышем, за что, в свою очередь, получили позорное прозвище «баклажан». Не один «карандаш» принял мученический венец из «фонарей» и «бланшей» от руки кровожадных «баклажан». Озлобленные «карандаши» устраивали на «баклажан»-одиночек облавы и с гиканьем обстреливали дворянчиков из дальнобойных рогаток. «Баклажан»-одиночка, тряся ранцем, спасался в переулок и долго еще сидел в подъезде какого-нибудь дома, бледный и потерявший одну калошу. Взятая в плен калоша забрасывалась победителями на крышу по возможности высокого дома.

Были еще в Старгороде кадеты, которых гимназисты называли «сапогами», но жили они в двух верстах от города, в своем корпусе, и вели, по мнению «мартыханов», жизнь загадочную и даже легендарную.

Ипполит завидовал кадетам, их голубым погончикам с наляпанным по трафарету желтым александровским вензелем, их бляхам с накладными орлами; но, лишенный, по воле отца, возможности получить воспитание воина, сидел в гимназии, получал тройки с двумя минусами и пускался на самые неслыханные предприятия.

В третьем классе Ипполит остался на второй год. Как-то, перед самыми экзаменами, во время большой перемены три гимназиста забрались в актовый зал и долго лазили там, с восторгом осматривая стол, покрытый сверкающим зеленым сукном, тяжелые малиновые портреты с бамбошками и кадки с пальмами. Гимназист Савицкий, известный в гимназических кругах сорвиголова, радостно плюнул в вазон с фикусом. Ипполит и третий гимназист Пыхтеев-Какуев чуть не умерли от смеха.

– А фикус ты можешь поднять? – с почтением спросил Ипполит.

– Ого! – ответил «силач» Савицкий.

– А ну, подыми!

Савицкий сейчас же начал трудиться над фикусом.

– Не подымешь! – шептали Ипполит с Пыхтеевым-Какуевым. Савицкий с красной мордочкой и взмокшими нахохленными волосами продолжал копошиться у фикуса.

Вдруг произошло самое ужасное: Савицкий оторвался от фикуса и спиною налетел на колонну красного дерева с золотыми ложбинками, на которой стоял мраморной бюст Александра I, Благословенного. Бюст зашатался, слепые глаза царя укоризненно посмотрели на притихших мигом гимназистов, и Благословенный, постояв секунду под углом в сорок пять градусов, как самоубийца в реку, кинулся головой вниз. Падение императора, хотя и заглушенное лежавшим на полу кавказским ковром, имело роковые последствия. От лица царя отделился сверкающий как рафинад кусок, в котором гимназисты с ужасом узнали нос. Холодея от ужаса, товарищи подняли бюст и поставили его на прежнее место. Первым убежал Пыхтеев-Какуев.

– Что ж теперь будет, Воробьянинов? – спросил Савицкий.

– Это не я разбил, – быстро ответил Ипполит.

Он покинул актовый зал вторым. Оставшись один, Савицкий, не надеясь ни на что, пытался водворить нос на прежнее место. Нос не приставал. Тогда Савицкий пошел в уборную и утопил нос в дыре.

Во время греческого в третий класс вошел директор Сизик. Сизик сделал знак греку оставаться на месте и произнес ту же самую речь, которую он только что произносил по очереди в пяти старших классах. У директора не было зубов.

– Гошпода, – заявил он, – кто ражбил бюшт гошударя в актовом жале?

Класс молчал.

– Пожор! – рявкнул директор, обрызгивая слюною «зубрил», сидящих на передних партах.

«Зубрилы» преданно смотрели в глаза Сизика. Взгляд их выражал горькое сожаление о том, что они не знают имени преступника.

– Пожор! – повторил директор. – Имейте в виду, гошпода, што ешли в чечении чаша виновный не шожнаеча, вешь клаш будет оштавлен на второй год. Те же, которые шидят второй год, – будут ишключены.

Третий класс не знал, что Сизик говорил о том же самом во всех классах, и поэтому его слова вызвали ужас.

Конец урока прошел в полном смятении. Грека никто не слушал. Ипполит смотрел на Савицкого.

– Сизик врет, – говорил Савицкий грустно, – пугает. Нельзя всех оставить на второй год.

Пыхтеев-Какуев плакал, положив голову на парту.

– А мы-то за что? – кричали «зубрилы», преданно глядя на грека.

– Ну, дети, дети, дети! – взывал грек.

Но паника только увеличивалась. Плакал уже не один Пыхтеев-Какуев. Доведенные до отчаяния «зубрилы» рыдали. Звонок, возвестивший конец урока, прозвучал среди взрывов всеобщего отчаяния.

«Зубрила» Мурзик прочел молитву после учения «Благодарим тя создателю», икая от горя.

После урока Савицкий, не добившись никакого толку от заплаканного Пыхтеева-Какуева, пошел искать Ипполита, но Ипполита нигде не было.

На другой день Савицкий был исключен из гимназии. Пыхтеев-Какуев получил тройку «из поведения с предупреждением и вызовом родителей». Родитель, мелкопоместный владетель, приехал на бегунках, запряженных неподкованной лошадкой, и, после разговора с директором, утащил сына в шинельную, где и отодрал его самым зверским образом в присутствии массы любопытных из старших классов. Рев маленького Пыхтеева-Какуева был слышен даже за городской чертой.

Ипполит продолжал учиться. Гимназические его годы сопровождали обычные события и вещи. В гимназию он приезжал в фаэтоне с фонарями и толстым кучером, который величал его по имени и отчеству. Липки и резинки водились у него самые лучшие и дорогие. Играл он в перышки всегда счастливо, потому что перья покупали ему целыми коробками и с таким резервом он мог играть до бесконечности, беря противников «на выдержку». Завтракать он ездил домой. Это вызывало зависть, и он этим гордился. В пятом классе он уже говорил, слегка растягивая слова, что не помешало ему снова сесть на второй год. В шестом классе была выкурена первая папироса. Зима прошла в гимназических балах, где Ипполит, показывая белую шелковую подкладку мундира, вертелся в мазурке и пил в гардеробной ром. В седьмом классе его мучили квадратные уравнения, «чертова лестница» (объем пирамиды), параллелограмм скоростей и «Метаморфозы» Овидия. А в восьмом классе он узнал «Логику», «Христианские нравоучения» и легкую венерическую болезнь.

Отец его сильно одряхлел. Длинный бамбуковый шест уже дрожал в его руках, а сочинение о свойствах голубиной породы уже перевалило за середину. Матвей Александрович умер, так его и не закончив, и Ипполит Матвеевич, кроме шестнадцати голубиных стай, совершенно иссохшего и ставшего похожим на попугая Фредерика, получил двадцать тысяч годового дохода и огромное, плохо поставленное, хозяйство.

Начало самостоятельной жизни молодой Воробьянинов ознаменовал блестяще организованным кутежом с пьяной стрельбой по голубям и облавой на деревенских девок. Образование свое он считал законченным. Он не пошел ни в университет, ни на государственную службу. От военной его избавила общая слабость здоровья, поразительная в таком цветущем на вид человеке. Он так и остался неслужащим дворянином, золотой рыбкой себе на уме, неверным женихом и волокитой по натуре. Он переустроил родительский особняк в Старгороде на свой лад, завел камердинера с баками, трех лакеев, повара-француза, шедевром которого было филе из налима «Вам-Блям», и большой штат кухонной прислуги.

Глава VI

Продолжение предыдущей

Благотворительные базары в Старгороде отличались большой пышностью и изобретательностью, которую наперерыв проявляли дамы избранного старгородского общества. Базары эти устраивались то в виде московского трактира, то на манер кавказского аула, где черкешенки с двойными подбородками и корсетах торговали в пользу приютских детей шампанским «Аи» по цене, не слыханной даже на таких заоблачных высотах.

На одном из этих базаров Ипполит Матвеевич, стоя под вывеской: «Настоящи кавказски духан. Нормальни кавказски удовольсти», – познакомился с женой нового окружного прокурора – Еленой Станиславовной Боур. Прокурор был стар, но жена его, по уверению секретаря суда —

…сама юность волнующая,

Сама младость ликующая,

К поцелуям зовущая,

Вся такая воздушная.

Секретарь суда грешил стишками.

«Зовущая к поцелуям» Елена Станиславовна имела на голове черную бархатную тарелочку с шелковой розеткой цветов французского национального флага, что должно было изображать полный наряд молодой черкесской девицы. На плече воздушная прокурорша держала картонный кувшин, оклеенный золотой бумагой, из которого торчало горлышко шампанской бутылки.

– Разришиты стаканчик шампански! – сказал Ипполит Матвеевич галантно.

Прокурорша нежно улыбнулась и спустила с плеча кувшин. Ипполит Матвеевич, задержав дыхание, смотрел на ее голые парафиновые руки, неумело открывающие бутылку. Он выпил свой бокал, как воду, не почувствовав даже вкуса. Голые руки Елены Станиславовны смешали все его мысли. Он вынул из жилетного кармана сотенный билет, положил его на край скалы из бурого папье-маше и, громко сопя, отошел. Прокурорша улыбнулась еще нежней, потащила кредитку к себе и молвила музыкальным голосом:

– Бедные дети не забудут вашей щедрости.

Ипполит Матвеевич издали прижал руки к груди и поклонился на целый аршин глубже, чем кланялся обычно. Разогнувшись, Ипполит Матвеевич понял, что без прокурорши ему не жить, и попросил секретаря суда представить его новому прокурору. Прокурор был похож на умную обезьяну. Прохаживаясь с Ипполитом Матвеевичем между замком Тамары и сидевшим на кресле и державшим в клюве кружку для пожертвований чучелом орла, прокурор Боур проворно чесал у себя за ухом и рассказывал последние петербургские новости.

С Еленой Станиславовной Воробьянинову в этот вечер довелось разговаривать еще несколько раз по поводу бедственного положения приютских детей и живописности старгородского парка.

На следующий день Ипполит Матвеевич подкатил к подъезду Боуров на злейших в мире лошадях, провел полчаса в приятнейшей беседе о бедственном положении приютских детей, а уже через месяц секретарь суда конфиденциально шепнул в мохнатое ухо следователя по важнейшим делам, что прокурор «кажется, стал бодаться», на что следователь с усмешкой ответил: «Це дило треба розжуваты» – и рассказал очень интересное дело, слушавшееся в городе Орле и окончившееся оправданием мужа, убившего изменницу жену.

Во всем городе дамочки заливались по-соловьиному. Мужья завидовали удачливости Воробьянинова. Постники, трезвенники и идеалисты забрасывали прокурора анонимными письмами. Прокурор читал их на заседаниях суда, ловко и быстро чеша за ухом. С Воробьяниновым он был любезнее прежнего. Положение его было безвыходным – он ожидал вскоре перевода в столицу и не мог портить своей карьеры пошлым убийством любовника жены.

Но Ипполит Матвеевич позволил себе совершенную бестактность. Он велел выкрасить свой экипаж в белый цвет и прокатился в нем вместе с угоревшей от любви прокуроршей по Большой Пушкинской улице. Напрасно Елена Станиславовна прикрывала мраморное лицо вуалеткой, расшитой черными птичками, – ее все узнали. Город в страхе содрогнулся, но этот любовный эксцесс не оказал на прокурора никакого действия. Отчаявшиеся постники, трезвенники и идеалисты стали бомбардировать анонимками само министерство юстиции. Товарищ министра был поражен трусостью окружного прокурора. Все ждали дуэли. Но прокурор, по-прежнему минуя оружейный магазин, катил каждое утро к зданию судебных установлений, с грустью поглядывая на фигуру Фемиды, державшей весы, в одной чашке которых он явственно видел себя санкт-петербургским прокурором, а в другой – розового и наглого Воробьянинова.

Все кончилось совершенно неожиданно: Ипполит Матвеевич увез прокуроршу в Париж, а прокурора перевели в Сызрань. В Сызрани прокурор прожил долго, заслал человек восемьсот на каторгу и в конце концов умер.

Ипполит Матвеевич со своей подругой приехал в Париж осенью. Париж готовился к всемирной выставке. Еще не законченная башня Эйфеля, похожая на сумасшедшую табуретку, вызывала ужас идеалистов, постников и трезвенников богоспасаемого города Парижа. Вечером, в отеле, Ипполиту Матвеевичу показали самого Эйфеля – господина среднего роста с бородкой «буланже» цвета соли и перцу, в рогатом пенсне. Из-за него произошла ссора, уже не первая, впрочем, между Ипполитом Матвеевичем и его любовницей. Напичканная сведениями, полученными ею от соседа по купе, молодого французского инженера, Елена Станиславовна неожиданно заявила, что преклоняется перед смелыми дерзаниями господина Эйфеля.

– Обвалится эта каланча на твоего Эйфелева, – грубо ответил Ипполит Матвеевич. – Я б такому дураку даже конюшни не дал строить.

И среди двух русских возник тяжкий спор, кончившийся тем, что Ипполит Матвеевич в сердцах купил молодого рослого сенбернара, доводившего Елену Станиславовну до притворной истерики и прогрызшего ее новую ротонду, обшитую черным стеклярусом.

В пахнущем москательной лавкой Париже молодые люди веселились: шатались по кабачкам, ели пьяные вишни, бывали на спектаклях «Французской комедии», пили чай из самовара, специально выписанного Ипполитом Матвеевичем из России, за что и получили от отельной прислуги кличку «молодоженов с машиной»; неудачно съездили на рулетку, но не говорили уже больше ни о бедственном положении приютских детей, ни о живописности старгородского парка, потому что страсть незаметно пропала и осталась привычка к бездельной веселой жизни вдвоем. Елена Станиславовна сходила однажды к известной гадалке, мадам де Сюри, и вернулась оттуда необыкновенно взволнованной.

– Нет, ты обязательно должен к ней сходить. Она мне все рассказала. Это удивительно, – твердила Елена Станиславовна.

Но Ипполит Матвеевич, проигравший накануне в безик семьсот франков заезжему россиянину, только посмотрел на свои кофейные с черными лампасами панталоны и неожиданно сказал:

– Едем, милая, домой. Давно пора.

Старгород был завален снегом. Тяжелые обозы шагом проходили по Большой Пушкинской. Обледенелые деревья Александровского бульвара были абонированы галками. Галки картавили необыкновенно возбужденно, что напоминало годичные собрания «Общества приказчиков-евреев». Снежные звезды, крестики и другие морозные знаки отличий медленно садились на нос Ипполита Матвеевича. Ветра не было. С вокзала Ипполит Матвеевич ехал на низких санках, небрежно поглядывая на городские достопримечательности: на новое здание биржи, сооруженное усердием старгородских купцов в ассиро-вавилонском стиле, на каланчу пушкинской части с висевшими на ней двумя большими круглыми бомбами, которые указывали на пожар средней величины, возникший в районе.

– Кто горит, Михайла? – спросил Ипполит Матвеевич кучера.

– Балагуровы горят. Вторые сутки.

Не проехали и двух кварталов, как натолкнулись на небольшую толпу народа, уныло стоявшую напротив балагуровского дома. Из открытых окон второго этажа медленно выходил дым. Внезапно в окне появился пожарный и лениво прокричал вниз:

– Ваня! Дай-ка французскую лестницу.

Снег продолжал летать. Внизу никто не отзывался. Пожарный в раздумьи постоял у окна, зевнул и равнодушно скрылся в дыму.

– Так он и пять суток гореть будет, – гневно сказал Ипполит Матвеевич. – Тоже… Париж.

С Еленой Станиславовной Воробьянинов разошелся очень мирно. Продолжал бывать у нее, ежемесячно посылал ей в конверте 300 рублей и нисколько не обижался, когда заставал у нее молодых офицеров, по большей части бойких и прекрасно воспитанных.

Ипполит Матвеевич продолжал жить в своем особняке на Денисовской улице, ведя легкую холостую жизнь. Он очень заботился о своей наружности и, морщась от боли, выдирал стальным пинцетом высовывающиеся из ноздри волоски; посещал первые представления в городском театре и одно время так пристрастился к опере, что подружился с баритоном Аврамовым и прошел с ним арию Жермена из «Травиаты» – «Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной». Когда приступили к разучиванию арии Риголетто: «Куртизаны, исчадия порока, насмеялись надо мною вы жестоко», – баритон с негодованием заметил, что Ипполит Матвеевич живет с его женой, колоратурным сопрано. Последовавшая затем сцена была ужасна. Возмущенный до глубины души баритон сорвал с Воробьянинова 160 рублей и покатил в Казань.

Скабрезные похождения Ипполита Матвеевича, а в особенности избиение в клубе благородного собрания присяжного поверенного Мурузи закрепили за ним репутацию демонического человека.

Даже в 1905 году, принесшем беспокойство и тревогу, Ипполита Матвеевича не покинула природная жизнерадостность и вера в твердые устои российской государственности. К тому же в имении Ипполита Матвеевича все прошло тихо, если не считать сожжения нескольких стогов сена. Графа Витте, заключившего Портсмутский мир, Ипполит Матвеевич сгоряча назвал предателем, но подробно по этому поводу так и не высказался.

Новые годы не переменили жизни Ипполита Матвеевича. Он часто бывал в Петербурге и Москве, любил слушать цыган, делая при этом тонкие различия между петербургскими и московскими, посещал гимназических товарищей, служивших кто по министерству внутренних дел, а кто и по финансовой части.

Жизнь проходила весело и быстро. На Ипполита Матвеевича уже не охотились предприимчивые родоначальницы. Все считали его безнравственным холостяком. И вдруг, в 1911 году, Воробьянинов женился на дочери соседа – состоятельного помещика Петухова. Произошло это после того, как отъявленный холостяк, наехав как-то в имение, увидел, что дела его пошатнулись и что без выгодной женитьбы поправить их невозможно. Наибольшее приданое можно было получить за Мари Петуховой, долговязым и кротким скелетом. Два месяца Ипполит Матвеевич складывал к подножию кроткого скелета белые розы, а на третий сделал предложение, женился и был избран уездным предводителем дворянства.

– Ну, как твой скелетик? – нежно спрашивала Елена Станиславовна, у которой Ипполит Матвеевич после женитьбы стал бывать чаще прежнего.

Ипполит Матвеевич весело ощеривался, заливаясь смехом.

– Нет, честное слово, она очень милая, но до чего наивна… А Клавдия Ивановна!.. Ты знаешь, она называет меня Эполет. Ей кажется, что так произносят в Париже. Замечательно.

С годами жизнь Ипполита Матвеевича заметно менялась. Он рано и красиво поседел. У него появились маленькие привычки. Просыпаясь по утрам, он говорил себе: «Гутен морген» или «Бонжур». Его одолевали детские страсти. Он начал собирать земские марки, ухлопал на это большие деньги, скоро оказался владельцем лучшей коллекции в России и завел оживленную переписку с англичанином Энфильдом, обладавшим самой полной коллекцией русских земских марок. Превосходство англичанина в области коллекционирования марок подобного рода сильно волновало Ипполита Матвеевича. Положение предводителя и большие связи помогли ему в деле одоления коварного врага из Глазго. Ипполит Матвеевич подбил председателя земской управы на выпуск новых марок Старгородского губернского земства, чего уже не было лет десять. Председатель управы, смешливый старик, введенный Ипполитом Матвеевичем в суть дела, долго хохотал и согласился на предложение Воробьянинова. Новые марки были выпущены в количестве двух экземпляров и включены в каталог за 1912 год. Клише Воробьянинов собственноручно разбил молотком. Через три месяца Ипполит Матвеевич получил от Энфильда учтивое письмо, в котором англичанин просил продать ему одну из этих редчайших марок по цене, какую будет угодно назначить мистеру Воробьянинову.

От радости на глазах у мистера Воробьянинова даже выступили слезы. Он немедленно сел писать ответное письмо мистеру Энфильду. В письме он написал латинскими буквами: «Nacosia – vicousi!»

После этого деловая связь с мистером Энфильдом навсегда прекратилась и удовлетворенная страсть Ипполита Матвеевича к маркам значительно ослабела.

К этому времени Ипполита Матвеевича стали звать бонвиваном. Да он и в самом деле любил хорошо пожить. Жил он, к удивлению тещи, доходами от имения своей жены. Клавдия Ивановна однажды даже пыталась поделиться с ним своими взглядами на жизнь и обязанности примерного мужа, но зять внезапно затрясся, сбросил на пол сахарницу и крикнул:

– Замечательно! Меня учат жить! Это просто замечательно!

Сейчас же вслед за этим бушующий зять укатил в Москву на банкет, затеянный охотничьим клубом в честь умерщвления известным охотником г. Шарабариным двухтысячного, со времени основания клуба, волка.

Столы были расставлены в виде полумесяца. Посредине стола, на сахарной скатерти, среди поросят, заливных и вспотевших графинчиков с водками и коньяками лежала шкура юбиляра. Г. Шарабарин, клюнувший уже с утра и ослепленный магнием бесчисленных фотографов, стоял, дико поглядывая по сторонам, и слушал речи.

Ипполиту Матвеевичу слово было предоставлено поздно, когда он уже основательно развеселился. Он быстро накинул на себя шкуру волка и, позабыв о семейных делах, торжественно сказал:

– Милостивые государи, господа члены охотничьего клуба! Позвольте вас поздравить от имени старгородских любителей ружейной охоты с таким знаменательным событием. Очень, очень приятно видеть таких почтенных любителей ружейной охоты, как господин Шарабарин, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов! Очень, очень приятно!

Сказав этот спич, Ипполит Матвеевич сбросил на пол юбилейную шкуру, поставил на нее сопротивляющегося господина Шарабарина и троекратно с ним расцеловался.

В этот свой наезд Ипполит Матвеевич пробыл в Москве две недели и вернулся веселый и злой. Теща дулась. И Ипполит Матвеевич в пику ей совершил поступок, который дал такую обильную пищу злоязычию Принца Датского.

Был 1913 год. Двадцатый век расцветал.

Французский авиатор Бренденжон де Мулинэ совершил свой знаменитый перелет из Парижа в Варшаву на приз Помери. Дамы в корзинных шляпах с зонтиками и гимназисты старших классов встретили «победителя воздуха» восторженными истериками. «Победитель воздуха», несмотря на перенесенные испытания, чувствовал себя довольно бодро и охотно пил шампанское.

Жизнь била ключом. «Уродонал Шателена», как вещали гигантские объявления, мгновенно придавал почкам их первоначальную свежесть и непорочную чистоту. Во всех газетах ежедневно печатался бодрящий призыв анонимного варшавского благодетеля:

Измученные гонореей!

Выслушайте меня!

Измученные читатели жадно внимали словам благодетеля, спешно выписывали патентованное средство и получали хроническую форму болезни.

На Александровском вокзале в Москве толпа курсисток, носильщиков и членов общества «Свободной эстетики» встречала вернувшегося из Полинезии поэта К. Д. Бальмонта. Толстощекая барышня первая кинула в трубадура с козлиной бородкой мокрую розу. Поэта осыпали цветами весны – ландышами. Началась первая приветственная речь.

– Дорогой Константин, семь лет ты не был в Москве…

После речей к трубадуру прорвался освирепевший почитатель и, передавая букет поэту, сказал вытверженный наизусть экспромт:

Из-за туч

Солнца луч —

Гений твой.

Ты могуч,

Ты певуч,

Ты живой.

Вечером в обществе «Свободной эстетики» торжество чествования поэта было омрачено выступлением неофутуриста Маяковского, допытывавшегося у прославленного барда – «Не удивляет ли его то, что все приветствия исходят от лиц, ему близко знакомых». Шиканье и свистки покрыли речь неофутуриста.

Двадцатый век расцветал.

Два молодых человека – двадцатилетний барон Гейсмар и сын видного чиновника министерства иностранных дел Далматов – познакомились в иллюзионе с женой прапорщика запаса Марианной Тиме и убили ее, чтобы ограбить.

В синематографах, на морщинистых экранах, шла сильная драма в 3 частях из русской жизни: «Княгиня Бутырская», хроника мировых событий «Эклер-журнал» и комическая «Талантливый полицейский» с участием Поксона (гомерический хохот).

Из Спасских ворот Кремля выходил на Красную площадь крестный ход, и протодиакон Розов, десятипудовый верзила, читал устрашающим голосом высочайший манифест.

В старгородской газете «Ведомости градоначальства» появился ликующий стишок, принадлежащий перу местного цензора Плаксина:

Скажи, дорогая мамаша,

Какой нынче праздник у нас,

В блестящем мундире папаша,

Не ходит брат Митенька в класс?

Брат Митенька не ходил в класс по случаю трехсотлетия дома Романовых. И папаши – действительно в блестящих мундирах и просторных треуголках – катили на пролетках к стрельбищному полю, на котором назначен был парад частей гарнизона, кадетского корпуса и казенных гимназий.

На джутовой фабрике и в железнодорожных мастерских рабочим раздавали билеты на романовские гуляния в саду трезвости, а вечером несколько штатских выхватили из толпы гуляющих двух рабочих и отвезли на извозчиках в жандармское управление. Это не сделало никакого шума, гулянье продолжалось, и еще далеко за полночь в темном небе блистал, сокращался и, раздуваемый ветром, снова пылал фейерверочный императорский вензель.

В это самое время рабочий Мнухин, держа в руке картуз и чувствуя себя несвободно, стоял перед столом жандармского ротмистра Аугуста. Ротмистр был краток:

– Прокламации тебе кто дал?

– Никто не давал.

– А они откуда ж взялись?

– Не знаю.

И два стражника увели Мнухина через весь город, мимо канатного депо, водопроводной башни, кладбища, через пустыри – в тюрьму. Мнухин шел широким шагом, изредка любопытно поглядывая на кувыркавшийся фейерверк, который был виден всю дорогу. Когда стражники, сдав арестованного, возвращались назад, фейерверка уже не было и в полной темноте сквернословила загулявшая бабенка.

В эту же ночь Ипполит Матвеевич, от которого еще пахло духами, переваривал торжественный ужин, сидя на балконе своего особняка. Ему было только 38 лет. Тело он имел чистое, полное и доброкачественное. Зубы все были на месте. В голове, как ребенок во чреве матери, мягко шевелился свежий армянский анекдот. Жизнь казалась ему прекрасной. Теща была побеждена, денег было много, на будущий год он замышлял новое путешествие за границу.

Но не знал Ипполит Матвеевич, что через год, в мае, умрет его жена, а в июле возникнет война с Германией. Он считал, что к пятидесяти годам будет губернским предводителем, не зная того, что в 18-м году его выгонят из собственного дома и он, привыкший к удобному и сытому безделью, покинет потухший Старгород, чтобы в товаро-пассажирском поезде бежать куда глаза глядят.

Ипполит Матвеевич, сидя на балконе, видел в своем воображении мелкую рябь остендского взморья, графитные кровли Парижа, темный лак и сияние медных кнопок международных вагонов, но не воображал себе Ипполит Матвеевич (а если бы и воображал, то все равно не понял бы) хлебных очередей, замерзшей постели, масляного «каганца», сыпно-тифозного бреда и лозунга «Сделал свое дело – и уходи» в канцелярии ЗАГСа уездного города N.

Не знал Ипполит Матвеевич, сидя на балконе, и того, что через четырнадцать лет еще крепким мужчиной он вернется назад в Старгород и снова войдет в те самые ворота, над которыми он сейчас сидит, войдет чужим человеком, чтобы искать клад своей тещи, сдуру запрятанный ею в гамбсовский стул, на котором ему так удобно сейчас сидеть, и, глядя на полыхающий фейерверк с горящим в центре императорским гербом, мечтать о том, как прекрасна жизнь.

Глава VII

Великий комбинатор

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

– Дядя! – весело кричал он. – Дай десять копеек!

Молодой человек вынул из кармана налитое яблоко и подал его беспризорному, но тот не отставал. Тогда пешеход остановился, иронически посмотрел на мальчика и воскликнул:

– Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

Зарвавшийся беспризорный понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно отстал.

Молодой человек солгал: у него не было ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы эту квартиру отпереть. У него не было даже пальто. В город молодой человек вошел в зеленом, узком, в талию, костюме. Его могучая шея была несколько раз обернута старым шерстяным шарфом, ноги были в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинного цвета. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек держал астролябию.

«О, Баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра!» – запел он, подходя к привозному рынку.

Тут для него нашлось много дела. Он втиснулся в шеренгу продавцов, торговавших на развале, выставил вперед астролябию и серьезным голосом стал кричать:

– Кому астролябию?! Дешево продается астролябия!! Для делегаций и женотделов скидка!

Неожиданное предложение долгое время не рождало спроса. Делегации домашних хозяек больше интересовались дефицитными товарами и толпились у мануфактурных палаток. Мимо продавца астролябии уже два раза прошел агент Старгуброзыска. Но так как астролябия ни в какой мере не походила на украденную вчера из канцелярии Маслоцентра пишущую машинку, агент перестал магнетизировать молодого человека глазами и ушел.

К обеду астролябия была продана интеллигентному слесарю за три рубля.

– Сама мерит, – сказал молодой человек, передавая астролябию покупателю, – было бы что мерить.

Освободившись от хитрого инструмента, веселый молодой человек пообедал в столовой «Уголок вкуса» и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел, – в городе было две Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек очутился на улице Ленских событий (бывшей Денисовской). Подле красивого двухэтажного особняка № 28 с вывеской «СССР, РСФСР. 2-й дом социального обеспечения Старгубстраха» молодой человек остановился, чтобы прикурить у дворника, который сидел на каменной скамеечке при воротах.

– А что, отец, – спросил молодой человек, затянувшись, – невесты у вас в городе есть?

Старик дворник ничуть не удивился.

– Кому и кобыла невеста, – ответил он, охотно ввязываясь в разговор.

– Больше вопросов не имею, – быстро проговорил молодой человек.

И сейчас же задал новый вопрос:

– В таком доме, да без невест?

– Наших невест, – возразил дворник, – давно на том свете с фонарями ищут. У нас тут государственная богадельня, старухи живут на полном пенсионе.

– Понимаю. Это которые еще до исторического материализма родились?

– Уж это верно. Когда родились, тогда и родились.

– А в этом доме что было до исторического материализма?

– Когда было?

– Да тогда, при старом режиме?

– А при старом режиме барин мой жил.

– Буржуй?

– Сам ты буржуй! Он не буржуй был. Предводитель дворянства.

– Пролетарий, значит?

– Сам ты пролетарий! Сказано тебе – предводитель.

Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.

– Вот что, дедушка, – молвил он, – неплохо бы вина выпить.

– Ну, угости.

На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.

– Так я у тебя переночую, – говорил он.

– По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.

Добившись так быстро своей цели, гость проворно спустился в дворницкую, снял апельсиновые штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий на завтра.

Звали молодого человека – Остап Бендер. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: «Мой папа, – говорил он, – был турецко-подданный». Сын турецко-подданного за свою жизнь переменил много занятий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь одному делу, постоянно кидала его в разные концы страны и теперь привела в Старгород без носков, без ключа, без квартиры и без денег.

Лежа в теплой до вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.

Можно было сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами.

А можно было еще завтра же пойти в Стардеткомиссию и предложить им взять на себя распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины «Большевики пишут письмо Чемберлену», по популярной картине художника Репина – «Запорожцы пишут письмо султану». В случае удачи этот вариант мог бы принести рублей четыреста.

Оба варианта были задуманы Остапом во время его последнего пребывания в Москве. Вариант с многоженством родился под влиянием вычитанного в вечерней газете судебного отчета, где ясно указывалось, что некий многоженец получил всего два года без строгой изоляции. Вариант № 2 родился в голове Бендера, когда он по контрамарке обозревал выставку АХРР.

Однако оба варианта имели свои недостатки. Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма – было невозможно. К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения. Можно было, конечно, жениться и в походном зеленом костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданьи, но это было бы, как говорил Остап, – «Низкий сорт. Не чистая работа». С картиной тоже не все обстояло гладко. Могли встретиться чисто технические затруднения. Удобно ли будет рисовать т. Калинина в папахе и белой бурке, а т. Чичерина – голым по пояс. В случае чего можно, конечно, нарисовать всех персонажей картины в обычных костюмах, но это уже не то.

– Не будет того эффекта! – произнес Остап вслух.

Тут он заметил, что дворник уже давно о чем-то горячо говорит. Оказывается, дворник предался воспоминаниям о бывшем владельце дома.

– Полицмейстер ему честь отдавал… Приходишь к нему, положим буду говорить, на Новый год с поздравлением – трешку дает… На Пасху, положим буду говорить, – еще трешку. Да, положим, в день ангела ихнего поздравляешь… Ну, вот одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит… Медаль даже обещался мне представить. «Я, – говорит, – хочу, чтоб дворник у меня с медалью был». Так и говорил: «Ты, Тихон, считай себя уже с медалью»…

– Ну и что, дали?

– Ты погоди… «Мне, – говорит, – дворника без медали не нужно». В Санкт-Петербург поехал за медалью. Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло. Господа чиновники не захотели. «Царь, – говорят, – за границу уехал, сейчас невозможно». Приказал мне барин ждать. «Ты, – говорит, – Тихон, жди, без медали не будешь»…

– А твоего барина что, шлепнули? – неожиданно спросил Остап.

– Никто не шлепал. Сам уехал. Что ему тут было с солдатней сидеть… А теперь медали за дворницкую службу дают?

– Дают. Могу тебе выхлопотать.

Дворник с уважением посмотрел на Бендера.

– Мне без медали нельзя. У меня служба такая.

– Куда ж твой барин уехал?

– А кто его знает! Люди говорили, в Париж уехал.

– А!.. Белой акации, цветы эмиграции… Он, значит, эмигрант?

– Сам ты эмигрант… В Париж, люди говорят, уехал. А дом под старух забрали… Их хоть каждый день поздравляй – гривенника не получишь!.. Эх! Барин был!..

В этот момент над дверью задергался ржавый звонок. Дворник, кряхтя, поплелся к двери, открыл ее и в сильнейшем замешательстве отступил.

На верхней ступеньке стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов, черноусый и черноволосый. Глаза его сияли под пенсне довоенным блеском.

– Барин! – страстно замычал Тихон. – Из Парижа!

Ипполит Матвеевич, смущенный присутствием в дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого только сейчас увидел из-за края стола, смутился и хотел было бежать, но Остап Бендер живо вскочил и низко склонился перед Ипполитом Матвеевичем.

– У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу.

– Здравствуй, Тихон, – вынужден был сказать Ипполит Матвеевич, – я вовсе не из Парижа. Чего тебе это взбрело в голову?

Но Остап Бендер, длинный благородный нос которого явственно чуял запах жареного, не дал дворнику и пикнуть.

– Понимаю, – сказал он, кося глазом, – вы не из Парижа. Конечно. Вы приехали из Конотопа навестить свою покойную бабушку…

Говоря так, он нежно обнял очумевшего дворника и выставил его за дверь прежде, чем тот понял, что случилось, а когда опомнился, то мог сообразить лишь то, что из Парижа приехал барин, что его, Тихона, выставили из дворницкой и что в левой руке его зажат бумажный рубль. Глядя на бумажку, дворник так растрогался, что направился в пивную и заказал себе пару горшановского пива.

Тщательно заперев на крючок за дворником дверь, Бендер обернулся к все еще стоявшему среди комнаты Воробьянинову и сказал:

– Спокойно, все в порядке. Моя фамилия – Бендер! Может, слыхали?

– Не слышал, – нервно ответил Ипполит Матвеевич.

– Ну да, откуда же в Париже может быть известно имя Остапа Бендера? Тепло теперь в Париже? Хороший город. У меня там двоюродная сестра замужем. Недавно прислала мне шелковый платок в заказном письме…

– Что за чепуха! – воскликнул Ипполит Матвеевич. – Какие платки? Я приехал не из Парижа, а из…

– Понимаю. Из Моршанска.

Ипполит Матвеевич никогда еще не имел дела с таким темпераментным молодым человеком, как Бендер, и почувствовал себя просто плохо.

– Ну, знаете, я пойду, – сказал он.

– Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ к вам само придет.

Ипполит Матвеевич не нашелся что ответить, расстегнул пальто с осыпавшимся бархатным воротником и сел на лавку, недружелюбно глядя на Бендера.

– Я вас не понимаю, – сказал он упавшим голосом.

– Это не страшно. Сейчас поймете. Одну минуточку.

Остап надел на голые ноги апельсиновые штиблеты, прошелся по комнате и начал:

– Вы через какую границу? Польскую? Финляндскую? Румынскую? Должно быть, дорогое удовольствие. Один мой знакомый переходил недавно границу, он живет в Славуте, с нашей стороны, а родители его жены в Леденятах с той стороны. По семейному делу поссорился он с женой, а она из обидчивой фамилии. Плюнула ему в рожу и удрала через границу к родителям. Этот знакомый посидел дня три один и видит – дело плохо: обеда нет, в комнате грязно, и решил помириться. Вышел ночью и пошел через границу к тестю. Тут его пограничники и взяли, пришили дело, посадили на шесть месяцев, а потом исключили из профсоюза. Теперь, говорят, жена прибежала назад, дура, а муж в допре сидит. Она ему передачу носит… А вы тоже через польскую границу переходили?

– Честное слово, – вымолвил Ипполит Матвеевич, чувствуя неожиданную зависимость от разговорчивого молодого человека, ставшего на его дороге к бриллиантам, – честное слово, я подданный РСФСР. В конце концов я могу вам показать паспорт…

– При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт – это такой пустяк, что об этом смешно говорить… Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на московской черной бирже; потом оказалось, что его дедушка, известный валютчик, покупал их в Киеве и совершенно разорился, потому что доллары были все-таки фальшивые. Так что вы со своим паспортом тоже можете прогадать.

Ипполит Матвеевич, рассерженный тем, что вместо энергичных поисков бриллиантов он сидит в вонючей дворницкой и слушает трескотню молодого нахала о темных делах его знакомых, все же никак не решался уйти. Он чувствовал сильную робость при мысли о том, что неизвестный молодой человек разболтает по всему городу, что приехал бывший предводитель. Тогда – всему конец, а может быть, еще в ГПУ посадят.

– Вы все-таки никому не говорите, что меня видели, – просительно сказал Ипполит Матвеевич, – могут и впрямь подумать, что я эмигрант.

– Вот! Вот это конгениально. Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в родной город. Пассив: он боится, что его заберут в ГПУ.

– Да ведь я же вам тысячу раз говорил, что я не эмигрант!

– А кто вы такой? Зачем вы сюда приехали?

– Ну, приехал из города N по делу.

– По какому делу?

– Ну, по личному делу.

– И после этого вы говорите, что вы не эмигрант?.. Один мой знакомый тоже приехал…

Тут Ипполит Матвеевич, доведенный до отчаяния историями о знакомых Бендера и видя, что его не собьешь с позиции, покорился.

– Хорошо, – сказал он, – я вам все объясню.

«В конце концов без помощника трудно, – подумал Ипполит Матвеевич, – а жулик он, кажется, большой. Такой может быть полезен».

Глава VIII

Бриллиантовый дым

Ипполит Матвеевич снял с головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, из которых, при прикосновении гребешка, вылетела дружная стайка небольших электрических искр, и, решительно откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, что ему было известно о бриллиантах со слов умирающей тещи.

В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед – тронулся!

А уже через час оба сидели за шатким столиком и, упираясь друг в друга головами, читали длинный список драгоценностей, некогда украшавших тещины пальцы, шею, уши, грудь и волосы.

Ипполит Матвеевич, поминутно поправляя колебавшееся на носу пенсне, с ударением произносил:

– Три нитки жемчуга… Хорошо помню… Две по сорок бусин, а одна большая – в сто десять… Бриллиантовый кулон… Клавдия Ивановна говорила, что 4000 стоит, старинной работы…

Дальше шли кольца, не обручальные кольца, толстые, глупые и дешевые, а тонкие, легкие, с впаянными в них чистыми, умытыми бриллиантами; тяжелые ослепительные подвески, кидающие на маленькое женское ухо разноцветный огонь; браслеты в виде змей с изумрудной чешуей; фермуар, на который ушел урожай с 500 десятин пшеницы; жемчужное колье, которое было бы по плечу разве только знаменитой опереточной примадонне; венцом всего была сорокатысячная диадема.

Ипполит Матвеевич оглянулся. По темным углам зачумленной дворницкой вспыхивал и дрожал изумрудный весенний свет. Бриллиантовый дым держался под потолком. Жемчужные бусы катились по столу и прыгали по полу. Драгоценный мираж потрясал комнату.

Взволнованный Ипполит Матвеевич очнулся только от звуков голоса Остапа.

– Выбор неплохой. Камни, я вижу, подобраны со вкусом. Сколько вся эта музыка стоила?

– Тысяч семьдесят – семьдесят пять.

– Мгу… Теперь, значит, стоит полтораста тысяч.

– Неужели так много? – обрадованно спросил Воробьянинов.

– Не меньше. Только вы, дорогой товарищ из Парижа, плюньте на все это.

– Как плюнуть?!

– Слюной, – ответил Остап, – как плевали до эпохи исторического материализма. Ничего не выйдет.

– Как же так?

– А вот как. Сколько было стульев?

– Дюжина. Гостиный гарнитур.

– Давно, наверно, сгорел ваш гостиный гарнитур в печках.

Воробьянинов так испугался, что даже встал с места.

– Спокойно, спокойно. За дело берусь я. Заседание продолжается. Кстати, нам с вами нужно заключить небольшой договорчик.

Тяжело дышавший Ипполит Матвеевич кивком головы выразил свое согласие. Тогда Остап Бендер начал вырабатывать условия.

– В случае реализации клада я, как непосредственный участник концессии и технический руководитель дела, получаю шестьдесят процентов, а соцстрах можете за меня не платить. Это мне все равно.

Ипполит Матвеевич посерел.

– Это грабеж среди бела дня.

– А сколько же вы думали мне предложить?

– Н-н-ну, пять процентов, ну, десять, наконец. Вы поймите, ведь это же 15 000 рублей!

– Больше вы ничего не хотите?

– Н-нет.

– А может быть, вы хотите, чтобы я работал даром, да еще дать вам ключ от квартиры, где деньги лежат, и сказать вам, где нет милиционера?

– В таком случае – простите! – сказал Воробьянинов в нос. – У меня есть все основания думать, что я и один справлюсь со своим делом.

– Ага! В таком случае простите, – возразил великолепный Остап, – у меня есть не меньшие основания, как говорил Энди Таккер, предполагать, что и я один смогу справиться с вашим делом.

– Мошенник! – закричал Ипполит Матвеевич, задрожав.

Остап был холоден.

– Слушайте, господин из Парижа, а знаете ли вы, что наши бриллианты почти что у меня в кармане! И вы меня интересуете постольку, поскольку я хочу обеспечить вашу старость!

Тут только Ипполит Матвеевич понял, какие железные лапы схватили его за горло.

– Двадцать процентов, – сказал он угрюмо.

– И мои харчи? – насмешливо спросил Остап.

– Двадцать пять.

– И ключ от квартиры?

– Да ведь это тридцать семь с половиной тысяч!

– К чему такая точность? Ну так и быть – пятьдесят процентов. Половина – ваша, половина – моя.

Торг продолжался. Остап еще уступил. Он, из уважения к личности Воробьянинова, соглашался работать из сорока процентов.

– Шестьдесят тысяч! – кричал Воробьянинов.

– Вы довольно пошлый человек, – возражал Бендер, – вы любите деньги больше, чем надо.

– А вы не любите денег? – взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

– Я не люблю.

– Зачем же вам шестьдесят тысяч?

– Из принципа!

Ипполит Матвеевич только дух перевел.

– Ну что, тронулся лед? – добавил Остап.

Воробьянинов запыхтел и покорно сказал:

– Тронулся.

– Ну, по рукам, уездный предводитель команчей! Лед тронулся! Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

После того как Ипполит Матвеевич, обидевшись на прозвище «предводителя команчей», потребовал извинений и Остап, произнося извинительную речь, назвал его фельдмаршалом, – приступили к выработке диспозиции.

В это время дворник Тихон пропивал в пивной «Фазис» рубль, чудесным образом попавший в его руку. Пять слепых гармонистов, тесно прижавшись друг к другу, сидели на крохотном деревянном островке, морщась от долетавших до них брызг пивного прибоя.

Появлением барина и тремя бутылками пива дворник был растроган до глубины души. Все казалось ему превосходным: и барин, и пиво, и даже предостерегающий плакат: «Прозба непреличными словами не выражатся». Слово «не» давно уже было вырвано с мясом каким-то весельчаком. И эта особенность страшно смешила дворника Тихона. Дворник крутил головой и бормотал:

– Выдумали же, дьяволы!

Насмеявшись вдоволь, дворник Тихон взял последнюю свою бутылку и пошел к соседнему столику, за которым сидели совершенно ему незнакомые штатские молодые люди.

– А что, солдатики, – спросил Тихон, подсаживаясь, – верно говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?

Молодые люди загоготали. Один из них спросил:

– Ты-то сам из помещиков будешь?

– Мы из дворников, – ответил Тихон, – а, буду говорить, помещик, положим, вернулся. И ему земли не дадут?

– Ну ясно, дура ты, не дадут.

Тихон очень удивился, допил пиво, опьянел еще больше и заболботал что-то несуразное про вернувшегося барина. Молодые люди насилу высадили его из-за своего столика.

– Барин, – бормотал Тихон, – медаль даст. Приехал мой барин.

– Ну и дурак же! – подытожили молодые люди. – Это чей дворник?

– Вдовьего дома. Бывшего Воробьянинского.

– Вернется он сюда, как же! Ему и за границей неплохо.

– А может, вернулся – в спецы метит.

В полночь дворник Тихон, хватаясь руками за все попутные палисадники и надолго приникая к столбам, тащился в свою пещеру. На его несчастье было новолунье.

– А! Пролетарий умственного труда! Работник метлы! – воскликнул Остап, завидя согнутого в колесо дворника.

Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда, среди ночной тишины, вдруг горячо и хлопотливо начинает мычать унитаз.

– Это конгениально, – сообщил Остап Ипполиту Матвеевичу, – а ваш дворник довольно-таки большой пошляк. Разве можно так напиваться на рубль?

– М-можно, – сказал неожиданно прозревший дворник.

– Послушай, Тихон, – начал Ипполит Матвеевич, – не знаешь ли ты, дружок, что с моей мебелью?

Остап осторожно поддерживал Тихона, чтобы речь могла свободно литься из его широко открытого рта. Ипполит Матвеевич в напряжении ждал. Но из дворницкого рта, в котором зубы росли не подряд, а через один, вырвался оглушающий крик:

– Бывывывали дни вессселые…

Дворницкая наполнилась громом и звоном. Дворник трудолюбиво и старательно исполнял свой хорал, не пропуская ни единого слова. Он ревел, двигаясь по комнате, то бессознательно ныряя под стол, то ударяясь картузом о медную цилиндрическую гирю «ходиков», то становясь на одно колено. Ему было страшно весело.

Ипполит Матвеевич совсем потерялся.

– Придется отложить опрос свидетелей до утра, – сказал Остап. – Будем спать.

Дворника, тяжелого во сне, как комод, перенесли на скамью. Воробьянинов и Остап спали вдвоем на дворницкой кровати. У Остапа под пиджаком оказалась рубашка «ковбой» в черную и красную клетку. Под рубашкой «ковбой» не было уже больше ничего. Зато у Ипполита Матвеевича под известным уже читателю лунным жилетом оказался еще один – гарусный, ярко-голубой.

– Жилет прямо на продажу, – завистливо сказал Бендер, – он мне как раз подойдет. Продайте.

Ипполиту Матвеевичу неудобно было отказывать своему новому компаньону и непосредственному участнику концессии, и он, морщась, согласился продать его за свою цену – восемь рублей.

– Деньги после реализации нашего клада, – заявил Бендер, принимая от Воробьянинова еще теплый жилет.

– Нет, я так не могу, – сказал Ипполит Матвеевич, краснея. – Позвольте жилет обратно.

Деликатная натура Остапа возмутилась.

– Но ведь это же лавочничество! – закричал он. – Начинать полуторастатысячное дело и ссориться из-за восьми рублей! Учитесь жить широко!..

Ипполит Матвеевич покраснел еще больше, вынул маленький блокнотик и каллиграфически записал: «25/IV-27 г. выдано т. Бендеру Р. – 8». Остап заглянул в книжечку.

– Ого! Если вы уже открываете мне лицевой счет, то хоть ведите его правильно. Заведите дебет, заведите кредит. В дебет не забудьте занести 60 000 рублей, которые вы мне должны, а в кредит – жилет. Сальдо в мою пользу – 59 992 рубля. Еще можно жить.

После этого Остап заснул беззвучным детским сном. А Ипполит Матвеевич снял с себя шерстяные напульсники, баронские сапоги и, оставшись в заштопанном егерском белье, посапывая, полез под одеяло. Ему было очень неудобно. С внешней стороны, где не хватало одеяла, было холодно, а с другой стороны его жгло молодое, полное трепетных идей тело великого комбинатора.

Всем троим снились сны.

Воробьянинову снились сны черные: микробы, угрозыск, бархатные толстовки и гробовых дел мастер Безенчук в смокинге, но небритый.

Остап видел вулкан Фудзи-Яму, заведующего Маслотрестом и Тараса Бульбу, продающего открытки с видами Днепростроя.

А дворнику снилось, что из конюшни ушла лошадь. Во сне он искал ее до самого утра и, не найдя, проснулся разбитый и мрачный. Долго, с удивлением, смотрел он на спящих в его постели людей. Ничего не поняв, он взял метлу и направился на улицу исполнять свои прямые обязанности: подбирать конские яблоки и кричать на богоделок.

Глава IX

Следы «Титаника»

Ипполит Матвеевич проснулся по привычке в половине восьмого, пророкотал «гут морген» и направился к отливу, находившемуся тут же в дворницкой. Он умывался с наслаждением, отплевывался, причитал и тряс головой, чтобы избавиться от воды, набежавшей в уши. Вытираться было приятно, но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально-черным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы. Сердце Ипполита Матвеевича сразу потухло. Он бросился к своему карманному зеркальцу, которое лежало на стуле. В зеркальце отразился большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус. Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо. Правый ус был того же омерзительного цвета. Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный черный цвет еще господствовал в центре каре, но по краям был обсажен тою же травянистой каймой. Все существо Ипполита Матвеевича издало такой громкий стон, что Остап Бендер открыл свои чистые голубые глаза.

– Вы с ума сошли! – воскликнул Бендер и сейчас же сомкнул свои сонные вежды.

– Товарищ Бендер, – умоляюще зашептала жертва «Титаника».

Остап проснулся после многих толчков и уговоров. Он внимательно посмотрел на Ипполита Матвеевича и радостно засмеялся. Отвернувшись от директора-учредителя концессии, главный руководитель работ и технический директор содрогался, хватался за спинку кровати, кричал «не могу» и снова бушевал.

– С вашей стороны это нехорошо, товарищ Бендер! – сказал Ипполит Матвеевич, с дрожью шевеля зелеными усами.

Это придало новые силы уже изнемогшему было Остапу. Чистосердечный его смех продолжался еще минут десять. Отдышавшись, он сразу сделался очень серьезным.

– Что вы на меня смотрите такими злыми глазами, как солдат на вошь? Вы на себя посмотрите.

– Но ведь мне аптекарь говорил, что это будет радикально-черный цвет. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином… Контрабандный товар.

– Контрабандный? Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице. Покажите флакон… И потом посмотрите. Вы читали это?

– Читал.

– А вот это, маленькими буквами? Тут ясно сказано, что после мытья горячей и холодной водой или мыльной пеной и керосином волосы надо не вытирать, а сушить на солнце или у примуса… Почему вы не сушили? Куда вы теперь пойдете с этой зеленой липой?

Ипполит Матвеевич был подавлен. Вошел Тихон. Увидя барина в зеленых усах, он перекрестился и попросил опохмелиться.

– Выдайте рубль герою труда, – предложил Остап, – и, пожалуйста, не записывайте на мой счет! Это ваше интимное дело с бывшим сослуживцем… Подожди, отец, не уходи, дельце есть.

Остап завел с дворником беседу о мебели, и уже через пять минут концессионеры знали все. Всю мебель в 1919 году увезли в жилотдел, за исключением одного гостиничного стула, который сперва находился во владении Тихона, а потом был забран у него завхозом 2-го дома соцобеса.

– Так он что – здесь в доме?

– Здесь и стоит.

– А скажи, дружок, – замирая спросил Воробьянинов, – когда стул у тебя был, ты его… не чинил?

– Чинить его невозможно. В старое время работа была хорошая. Еще тридцать лет такой стул может выстоять.

– Ну иди, дружок, возьми еще рубль, да смотри не говори, что я приехал.

– Могила, гражданин Воробьянинов.

Услав дворника и прокричав «лед тронулся», Остап Бендер снова обратился к усам Ипполита Матвеевича.

– Придется снова красить. Давайте деньги – пойду в аптеку. Ваш «Титаник» ни к черту не годится, только собак красить… Вот в старое время была красочка!.. Мне один беговой профессор рассказал волнующую историю. Вы интересовались бегами? Нет? Жалко. Волнующая вещь. Так вот… Был такой знаменитый жулик, граф Друцкий. Он проиграл на бегах пятьсот тысяч. Король проигрыша. И вот, когда у него уже, кроме долгов, ничего не было и граф подумывал о самоубийстве, один жучок дал ему за 50 рублей замечательный совет. Граф уехал и через год вернулся с орловским рысаком-трехлеткой. После этого граф не только вернул свои деньги, но даже выиграл еще тысяч триста. Его орловец Маклер с отличным аттестатом всегда приходил первым. На дерби он на целый корпус обошел Мак-Магона. Гром!.. Но тут Курочкин (слышали?) замечает, что все орловцы начинают менять масть – один только Маклер, как дуся, не меняет цвета. Скандал был неслыханный! Графу дали три года. Оказалось, что Маклер не орловец, а перекрашенный метис, а метисы гораздо резвее орловцев и их к ним на версту не подпускают. Каково?.. Вот это красочка! Не то что ваши усы!..

– Но аттестат? У него ведь был отличный аттестат?

– Такой же, как этикетка на вашем «Титанике», – фальшивый! Давайте деньги на новую краску.

Остап вернулся с новой микстурой.

– «Наяда». Возможно, что лучше вашего «Титаника». Снимайте пиджак!

Начался обряд перекраски, но «изумительный каштановый цвет, придающий волосам нежность и пушистость», смешавшись с зеленью «Титаника», неожиданно окрасил голову и усы Ипполита Матвеевича в краски солнечного спектра.

Ничего еще не евший с утра, Воробьянинов злобно ругал все парфюмерные заводы, как государственные, так и подпольные, находящиеся в Одессе на Малой Арнаутской улице.

– Таких усов, должно быть, нет даже у Аристида Бриана, – бодро заметил Остап, – но жить с такими ультрафиолетовыми волосами в Советской России не рекомендуется. Придется сбрить.

– Я не могу, – скорбно ответил Ипполит Матвеевич, – это невозможно.

– Что, усы дороги вам как память?

– Не могу, – повторил Воробьянинов, понуря голову.

– Тогда вы всю жизнь сидите в дворницкой, а я пойду за стульями. Кстати, первый стул над нашей головой.

– Брейте!

Разыскав ножницы, Бендер мигом отхватил усы, и они, взращиваемые Ипполитом Матвеевичем десятилетиями, бесшумно свалились на пол. С головы падали волосы радикально-черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые. Покончив со стрижкой, технический директор достал из кармана старую бритву «Жилет», а из бумажника запасное лезвие, – стал брить почти плачущего Ипполита Матвеевича.

– Последний ножик на вас трачу. Не забудьте записать на мой дебет два рубля за бритье и стрижку.

Содрогаясь от горя, Ипполит Матвеевич все-таки спросил:

– Почему же так дорого. Везде стоит сорок копеек.

– За конспирацию, товарищ фельдмаршал, – быстро ответил Бендер.

Страдания человека, которому безопасной бритвой бреют голову, – невероятны. Это Ипполит Матвеевич понял с самого начала операции. Посередине Остап прервал свое ужасное дело и сладко спросил:

– Бритвочка не беспокоит?

– Конечно, беспокоит, – застрадал Воробьянинов.

– Почему же она вас беспокоит, господин предводитель? Она ведь не советская, а заграничная.

Но конец, который бывает всему, пришел.

– Готово. Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть! Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста.

Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало. То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.

– Ну, марш вперед, труба зовет! – закричал Остап. – Я по следам в жилотдел, или, вернее, в тот дом, в котором когда-то был жилотдел, а вы к старухам!

– Я не могу, – сказал Ипполит Матвеевич, – мне очень тяжело будет войти в собственный дом.

– Ах, да!.. Волнующая история! Барон-изгнанник! Ладно! Идите в жилотдел, а здесь поработаю я. Сборный пункт – в дворницкой. Парад-алле!

Глава X

Голубой воришка

Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга. Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его Александрой Яковлевной. Он называл ее Сашхен, она звала его – Альхен. Свет не видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.

Он был не только завхозом, но и вообще заведующим. Прежнего зава за грубое обращение с воспитанницами семь месяцев назад сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра. Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника. В порядке уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом и с пенсионерками обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.

Остап Бендер потянул тяжелую дубовую дверь воробьяниновского особняка и очутился в вестибюле. Здесь пахло подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая на отдаленное «ура» в цепи. Никого не было, и никто не появился. Вверх вела двумя маршами дубовая лестница с лаковыми некогда ступенями. Теперь в ней торчали только кольца, а самих медных прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было.

«Предводитель команчей жил, однако, в пошлой роскоши», – думал Остап, подымаясь наверх.

В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета. Напряженно вытянув сухие шеи и глядя на стоявшего в центре человека в цветущем возрасте, старухи пели:

Слышен звон бубенцов издалека.

Это тройки знакомый разбег.

А вдали простирался широко

Белым саваном искристый снег.

Предводитель хора, в серой толстовке из того же туальденора и туальденоровых брюках, отбивал такт обеими руками и, вертясь, покрикивал:

– Дисканты, тише! Кокушкина – слабее!

Он увидел Остапа, но, не в силах удержать движение своих рук, только недоброжелательно на него посмотрел и продолжал дирижировать. Хор с усилием загремел, как сквозь подушку:

Та-та-та, та-та-та, та-та-та-та,

То-ро-ром, ту-ру-рум, ту-ру-рам.

– Скажите, где здесь можно видеть товарища завхоза? – вымолвил Остап, прорвавшись в первую же паузу.

– А в чем дело, товарищ?

Остап подал дирижеру руку и дружелюбно спросил:

– Песни народностей? Очень интересно. Я инспектор пожарной охраны.

Завхоз застыдился.

– Да, да, – сказал он, конфузясь, – это как раз кстати. Я даже доклад собирался писать.

– Вам нечего беспокоиться, – великодушно заявил Остап, – я сам напишу доклад. Ну, давайте смотреть помещение.

Альхен мановением руки распустил хор, и старухи удалились мелкими радостными шажками.

– Пожалуйте за мной, – пригласил завхоз.

Прежде чем пройти дальше, Остап уставился на мебель первой комнаты. В комнате стояли стол, две садовые скамейки на железных ногах (в спинку одной из них было глубоко врезано имя – Коля) и рыжая фисгармония.

– В этой комнате примусов не зажигают? Временные печи и тому подобное?

– Нет, нет. Здесь у нас занимаются кружки: хоровой, драматический, изобразительные искусства, музыкальный кружок…

Дойдя до слова «музыкальный», Александр Яковлевич покраснел. Сначала запылал подбородок, потом лоб и щеки. Альхену было очень стыдно. Он давно уже продал все инструменты духовой капеллы. Слабые легкие старух все равно выдували из них только щенячий визг. Было смешно видеть эту громаду металла в таком беспомощном положении. Альхен не мог не украсть капеллу. И теперь ему было очень стыдно.

На стене, простершись от окна до окна, висел лозунг, написанный белыми буквами на куске туальденора мышиного цвета:

«Духовой оркестр – путь к коллективному творчеству».

– Очень хорошо, – сказал Остап, – комната для кружковых занятий никакой опасности в пожарном отношении не представляет. Перейдем дальше.

Пройдя фасадные комнаты воробьяниновского особняка быстрым аллюром, Остап нигде не заметил орехового стула с гнутыми ножками, обитого светлым английским ситцем в цветочках. По стенам утюженного мрамора были наклеены приказы по дому № 2 Старсобеса. Остап читал их, время от времени энергично спрашивая: «Дымоходы прочищаются регулярно? Печи в порядке?» И, получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.

Инспектор пожарной охраны усердно искал в доме хотя бы один уголок, представляющий опасность в пожарном отношении, но в пожарном отношении все было благополучно. Зато розыски клада были безуспешны. Остап входил в спальни старух, которые при его появлении вставали и низко кланялись. Здесь стояли койки, устланные ворсистыми, как собачья шерсть, одеялами, с одной стороны которых фабричным способом было выткано слово «Ноги». Под кроватями стояли сундучки, выдвинутые по инициативе Александра Яковлевича, любившего военную постановку дела, ровно на одну треть.

Все в доме № 2 поражало глаз своей чрезмерной скромностью: и меблировка, состоявшая исключительно из садовых скамеек, привезенных с Александровского, ныне имени Пролетарских Субботников, бульвара, и базарные керосиновые лампочки, и самые одеяла с пугающим словом «Ноги». Но одно лишь в доме было сделано крепко и пышно – это были дверные пружины.

Дверные приборы были страстью Александра Яковлевича. Положив великие труды, он снабдил все без исключения двери пружинами самых разнообразных систем и фасонов. Здесь были простейшие пружины, в виде железной штанги. Были духовые пружины с медными цилиндрическими насосами. Были приборы на блоках со спускающимися увесистыми дробовыми мешочками. Были еще пружины конструкций таких сложных, что собесовский слесарь только удивленно качал головой. Все эти цилиндры, пружины и противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались с такою же стремительностью, как дверцы мышеловок. От работы дверных механизмов дрожал весь дом. Старухи с печальным писком спасались от набрасывавшихся на них дверей, но убежать удавалось не всегда. Двери настигали беглянок и толкали их в спину, а сверху с глухим карканьем уже спускался противовес, пролетая мимо виска, как ядро.

Когда Бендер с завхозом проходили по дому, двери салютовали страшными ударами. Казалось, что возвращаются дни гражданской войны.

За всем этим крепостным великолепием ничего не скрывалось – стула не было. В поисках пожарной опасности инспектор попал на кухню. Там, в большом бельевом котле, варилась каша, запах которой великий комбинатор учуял еще в вестибюле. Остап покрутил носом и сказал:

– Это что, на машинном масле?

– Ей-богу, на чистом сливочном! – сказал Альхен, краснея до слез. – Мы на ферме покупаем.

Ему было очень стыдно.

– А! Впрочем, это пожарной опасности не представляет, – заметил Остап.

В кухне стула тоже не было. Была только жирная табуретка, на которой сидел повар в переднике и колпаке из туальденора.

– Почему это у вас все наряды серого цвета, да и кисейка такая, что ею только окна вытирать?

Застенчивый Альхен потупился еще больше.

– Кредитов отпускают в недостаточном количестве.

Он был противен самому себе.

Остап сомнительно посмотрел на него и сказал:

– К пожарной охране, которую я в настоящий момент представляю, это не относится.

Альхен испугался.

– Против пожара, – заявил он, – у нас все меры приняты. Есть даже огнетушитель «Эклер».

Инспектор, заглядывая по дороге в чуланчики, неохотно проследовал к огнетушителю. Красный жестяной конус, хотя и являлся единственным в доме предметом, имеющим отношение к пожарной охране, – вызвал в инспекторе особое раздражение.

– На толкучке покупали?

И, не дождавшись ответа как громом пораженного Александра Яковлевича, снял «Эклер» со ржавого гвоздя, повернул его острым концом к полу, без предупреждения разбил капсуль и быстро повернул конус кверху. Но, вместо ожидаемой пенной струи, конус выбросил из себя тонкое противное шипение, напоминавшее старинную мелодию «Коль славен наш господь в Сионе».

– Конечно, на толкучке, – подтвердил Остап свое первоначальное мнение и повесил продолжавший петь огнетушитель на прежнее место.

Провожаемые шипением, они пошли дальше.

«Где же он может быть? – думал Остап. – Это мне начинает не нравиться». И он решил не покидать туальденорового чертога до тех пор, пока не узнает все.

За то время, покуда инспектор и завхоз лазали по чердакам, входя во все детали противопожарной охраны и расположения дымоходов, 2-й дом Старсобеса жил обыденной своей жизнью.

Обед был готов. Запах подгоревшей каши заметно усилился и перебил все остальные кислые запахи, обитавшие в доме. В коридорах зашелестело. Старухи, неся впереди себя в обеих руках жестяные мисочки с кашей, осторожно выходили из кухни и садились обедать за общий стол, стараясь не глядеть на развешанные в столовой лозунги, сочиненные лично Александром Яковлевичем и художественно выполненные Александрой Яковлевной. Лозунги были такие: «Пища – источник здоровья», «Одно яйцо содержит столько же жиров, сколько 1/2 фунта мяса», «Тщательно следи за своими зубами», «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу» и «Мясо – вредно».

Все эти святые слова будили в старухах воспоминания об исчезнувших еще до революции зубах, о яйцах, пропавших приблизительно в ту же пору, о мясе, уступающем в смысле жиров яйцам, а может быть, и об обществе, которому они были лишены возможности помогать, тщательно пережевывая пищу.

Хуже всех приходилось старухе Кокушкиной, которая сидела против большого, хорошо иллюстрированного акварелью чертежа коровы. Чертеж этот был пожертвован ОННОБом – Обществом новой научной организации быта. Симпатичная корова, глядевшая с чертежа одним темным испанским глазом, была искусно разделена на части и походила на генеральный план нового кооперативного дома, с тою только разницей, что те места, которые на плане дома были обозначены уборными, кухнями, коридорами и черными лестницами, – на плане коровы фигурировали под названиями: филе, ссек, край, 1-й сорт, 2-й, 3-й и 4-й.

Кокушкина ела свою кашу, не поднимая головы. Поразительная корова вызывала у нее слюнотечение и перебои сердца. Во 2-м доме Собеса мясо к обеду подавали редко.

Кроме старух, за столом сидели Исидор Яковлевич, Афанасий Яковлевич, Кирилл Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич. Ни возрастом, ни полом эти молодые люди не гармонировали с задачами социального обеспечения, зато четыре Яковлевича были юными братьями Альхена, а Паша Эмильевич – двоюродным племянником Александры Яковлевны. Молодые люди, самым старшим из которых был 32-летний Паша Эмильевич, не считали свою жизнь в доме собеса чем-либо ненормальным. Они жили в доме на старушечьих правах, у них тоже были казенные постели с одеялами, на которых было написано «Ноги», облачены они были, как и старухи, в мышиный туальденор, но, благодаря молодости и силе, они питались лучше воспитанниц. Они крали в доме все, что не успевал украсть Альхен. Паша Эмильевич мог слопать в один присест 5 фунтов тюльки, что он однажды и сделал, оставив весь дом без обеда.

Не успели старухи основательно распробовать кашу, как Яковлевичи вместе с Эмильевичем, проглотив свои порции и отрыгиваясь, встали из-за стола и пошли в кухню на поиски чего-либо удобоваримого.

Обед продолжался. Старушки загомонили:

– Сейчас нажрутся, станут песни орать!

– А Паша Эмильевич сегодня утром стул из красного уголка продал. С черного хода вынес перекупщику.

– Посмотрите, пьяный сегодня придет…

В эту минуту разговор воспитанниц был прерван трубным сморканьем, заглушившим даже все продолжающееся пение огнетушителя в коридоре, и коровий голос начал:

– …бретение…

Старухи, пригнувшись и не оборачиваясь на стоявший в углу на мытом паркете громкоговоритель, продолжали есть, надеясь, что их минет чаша сия. Но громкоговоритель бодро продолжал:

– Евокрррахххх видусоб… ценное изобретение. Дорожный мастер Мурманской железной дороги товарищ Сокуцкий, Самара, Орел, Клеопатра, Устинья, Царицын, Клементий, Ифигения, Йорк, – Со-куц-кий…

Труба с хрипом втянула в себя воздух и насморочным голосом возобновила передачу:

– …изобрел световую сигнализацию на снегоочистителях. Изобретение одобрено Доризулом, Дарья, Онега, Раймонд…

Старушки серыми утицами поплыли в свои комнаты. Труба, подпрыгивая от собственной мощи, продолжала бушевать в пустой комнате.

– …А теперь прослушайте новгородские частушки…

Далеко, далеко, в самом центре земли кто-то тронул балалаечные струны, и черноземный Батистини запел:

На стене клопы сидели

И на солнце щурились,

Фининспектора узрели —

Сразу окачурились…

В центре земли эти частушки вызвали бурную деятельность. В трубе послышался страшный рокот. Не то это были громовые аплодисменты, не то начали работать подземные вулканы.

Между тем, помрачневший инспектор пожарной охраны спустился задом по чердачной лестнице и, снова очутившись в кухне, увидел пятерых граждан, которые прямо руками выкапывали из бочки кислую капусту и обжирались ею. Ели они в молчании. Один только Паша Эмильевич по-гурмански крутил головой и, снимая с усов капустные водоросли, с трудом говорил:

– Такую капусту грешно есть помимо водки.

– Новая партия старушек? – спросил Остап.

– Это сироты, – ответил Альхен, выжимая плечом инспектора из кухни и исподволь грозя сиротам кулаком.

– Дети Поволжья?

Альхен замялся.

– Тяжелое наследье царского режима?

Альхен развел руками, мол, ничего не поделаешь, раз такое наследие.

– Совместное воспитание обоих полов по комплексному методу?

Застенчивый Александр Яковлевич тут же, без промедления, пригласил пожарного инспектора отобедать чем бог послал.

В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом 1-го сорта, курицу с рисом и компот из сушеных яблок.

– Сашхен, – сказал Александр Яковлевич, – познакомься с товарищем из Губпожара.

Остап артистически раскланялся с хозяйкой дома и объявил ей такой длиннющий и двусмысленный комплимент, что даже не смог его довести до конца. Сашхен – рослая дама, миловидность которой была несколько обезображена николаевскими полубакенбардами, тихо засмеялась и выпила с мужчинами.

– Пью за ваше коммунальное хозяйство! – воскликнул Остап.

Обед прошел весело, и только за компотом Остап вспомнил о цели своего посещения.

– Отчего, – спросил он, – в вашем кефирном заведении такой скудный инвентарь?

– Как же, – заволновался Альхен, – а фисгармония?

– Знаю, знаю, – вокс гуманум. Но посидеть у вас со вкусом абсолютно не на чем. Одни садовые лоханки.

– В красном уголке есть стул, – обиделся Альхен, – английский стул. Говорят, еще от старой обстановки остался.

– А я, кстати, не видел вашего красного уголка. Как он в смысле пожарной охраны? Не подкачает? Придется посмотреть.

– Милости просим.

Остап поблагодарил хозяйку за обед и тронулся.

В красном уголке примусов не разводили, временных печей не было, дымоходы были в исправности и прочищались регулярно, но стула, к непомерному удивлению Альхена, не было. Остап даже заскрипел от недовольства. Бросились искать стул. Заглядывали под кровати и под скамейки, отодвинули для чего-то фисгармонию, допытывались у старушек, которые опасливо поглядывали на Пашу Эмильевича, но стула так и не нашли. Паша Эмильевич проявил в розысках стула большое упорство. Все уже успокоились, а Паша Эмильевич все еще бродил по комнатам, заглядывал под графины, передвигал чайные жестяные кружки и бормотал:

– Где же он может быть? Сегодня он был, я видел его собственными глазами. Смешно даже.

– Грустно, девицы, – ледяным голосом сказал Остап.

– Это просто смешно! – нагло повторял Паша Эмильевич.

Но тут певший все время огнетушитель «Эклер» взял самое верхнее фа, на что способна одна лишь народная артистка республики Нежданова, смолк на секунду и с криком выпустил первую пенную струю, залившую потолок и сбившую с головы повара туальденоровый колпак. За первой струей пеногон-огнетушитель выпустил вторую струю туальденорового цвета, повалившую несовершеннолетнего Исидора Яковлевича. После этого работа «Эклера» стала бесперебойной.

К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен и все уцелевшие Яковлевичи.

– Чистая работа! – сказал Остап. – Идиотская выдумка!

Старухи, оставшись с Остапом наедине без начальства, сейчас же стали заявлять претензии.

– Брательников в доме поселил. Обжираются.

– Поросят молоком кормит, а нам кашу сует.

– Все из дому повыносил.

– Спокойно, девицы, – сказал Остап, отступая, – это к вам из инспекции труда придут. Меня сенат не уполномочил.

Старухи не слушали.

– А Пашка-то Мелентьевич, этот стул он сегодня унес и продал. Сама видела.

– Кому? – закричал Остап.

– Продал, и все. Мое одеяло продать хотел.

В коридоре шла ожесточенная борьба с огнетушителем. Наконец человеческий гений победил, и пеногон, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича, последний раз выблевал вялую струю и затих навсегда.

Старух послали мыть пол. Инспектор пожарной охраны втянул в себя воздух, пригнул голову и, слегка покачивая бедрами, подошел к Паше Эмильевичу.

– Один мой знакомый, – сказал Остап веско, – тоже продавал государственную мебель. Теперь он пошел в монахи – сидит в допре.

– Мне ваши беспочвенные обвинения странны, – заметил Паша Эмильевич, от которого шел сильный запах пенных струй.

– Ты кому продал стул? – спросил Остап позванивающим шепотом.

Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.

– Перекупщику, – ответил он.

– Адрес?

– Я его в первый раз в жизни видел.

– Первый раз в жизни?

– Ей-богу.

– Набил бы я тебе рыло, – мечтательно сообщил Остап, – только Заратустра не позволяет. Ну, пошел к чертовой матери!..

Паша Эмильевич искательно улыбнулся и стал отходить.

– Ну, ты, жертва аборта, – высокомерно сказал Остап, – отдай концы, не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?

Паша Эмильевич стал подробно объяснять. Остап внимательно его выслушал и окончил интервью словами:

– Это безусловно к пожарной охране не относится.

В коридоре к уходящему уже Бендеру подошел застенчивый Альхен и дал ему червонец.

– Это 114 статья Уголовного кодекса, – сказал Остап, – дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей.

Но деньги взял и, не попрощавшись с Александром Яковлевичем, направился к выходу. Дверь, снабженная могучим прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок в 1 1/2 тонны весом.

– Удар состоялся, – сказал Остап, потирая ушибленное место, – заседание продолжается!

Глава XI

Где ваши локоны?

В то время, как Остап осматривал 2-й дом Старсобеса, Ипполит Матвеевич, выйдя из дворницкой и чувствуя холод в бритой голове, двинулся по улицам родного города.

По мостовой бежала светлая весенняя вода. Стоял непрерывный треск и цокот от падающих с крыш бриллиантовых капель. Воробьи охотились за навозом. Солнце сидело на всех крышах. Золотые битюги нарочито громко гремели копытами по обнаженной мостовой и, склонив уши долу, с удовольствием прислушивались к собственному стуку. На сырых телеграфных столбах ежились мокрые объявления с расплывшимися химическими буквами: «Обучаю игре на гитаре по цифровой системе» и «Даю уроки обществоведения для готовящихся в народную консерваторию». Взвод красноармейцев в зимних шлемах неустрашимо пересекал лужу, начинавшуюся у магазина Старгико и тянувшуюся вплоть до здания Губплана, фронтон которого был увенчан гипсовыми тиграми, победами и кобрами.

Ипполит Матвеевич шел, с интересом посматривая на встречных и поперечных прохожих. Он, который прожил в России всю жизнь и революцию, видел, как ломался, перелицовывался и менялся быт. Он привык к этому, но оказалось, что он привык к этому только в одной точке земного шара – в уездном городе N. Приехав в родной город, он увидел, что ничего не понимает. Ему было неловко и странно, как если бы он и впрямь был эмигрантом и сейчас только приехал из Парижа. В прежнее время, проезжая по городу в экипаже, он обязательно встречал знакомых или же известных ему с лица людей. Сейчас он прошел уже четыре квартала по улице Ленских событий, но знакомые не встречались. Они исчезли, а может быть, постарели так, что их нельзя было узнать, а может быть, сделались неузнаваемыми, потому что носили другую одежду, другие шляпы. Может быть, они переменили походку. Во всяком случае, их не было.

Ипполит Матвеевич шел бледный, холодный, потерянный. Он совсем забыл, что ему нужно разыскивать жилотдел или то, что от жилотдела осталось. Вместо того он без смысла переходил с тротуара на тротуар, сворачивал в переулки, где распустившиеся битюги совсем уже нарочно стучали копытами; в переулках было больше зимы и кое-где попадался лед цвета кариозного зуба. Весь город был другого цвета. Синие дома стали зелеными, желтые серыми, с каланчи исчезли бомбы, по ней не ходил больше пожарный, и на улицах было гораздо шумнее, чем это помнилось Ипполиту Матвеевичу.

На Большой Пушкинской Ипполита Матвеевича удивили никогда не виданные им в Старгороде рельсы и трамвайные столбы с проводами. Ипполит Матвеевич не читал газет и не знал, что к первому маю в Старгороде собираются открыть две трамвайные линии: Вокзальную и Привозную. То Ипполиту Матвеевичу казалось, что он никогда не покидал Старгород, то Старгород представлялся ему местом совершенно незнакомым.

В таких мыслях он дошел до улицы Маркса и Энгельса. В этом месте к нему вернулось детское ощущение, что вот сейчас из-за угла двухэтажного дома с длинным балконом обязательно должен выйти знакомый. Ипполит Матвеевич даже приостановился в ожидании. Но знакомый не вышел. Сначала из-за угла показался стекольщик с ящиком бемского стекла и буханкой замазки медного цвета. Выдвинулся из-за угла франт в замшевой кепке с кожаным желтым козырьком. За ним выбежали дети – школьники первой ступени с книжками в ремешках.

Вдруг Ипполит Матвеевич почувствовал жар в ладонях и прохладу в животе. Прямо на него шел незнакомый гражданин с добрым лицом, держа на весу, как виолончель, стул. Ипполит Матвеевич, которым неожиданно овладела икота, всмотрелся и сразу узнал свой стул.

Да! Это был гамбсовский стул, обитый потемневшим в революционных бурях английским ситцем в цветочках, это был ореховый стул с гнутыми ножками. Ипполит Матвеевич почувствовал себя так, как будто бы ему выпалили в ухо.

– Точить ножи-ножницы, бритвы править! – закричал вблизи баритональный бас.

И сейчас же донеслось тонкое эхо:

– Паять, пачинять!..

– Московская гайзета «Звестие», журнал «Смехач», «Красная Нива», «Старгородская правда»!..

Где-то наверху со звоном высадили стекло. Потрясая город, проехал грузовик Мельстроя. Засвистел милиционер. Жизнь кипела и переливалась через край. Времени терять было нечего.

Ипполит Матвеевич леопардовым скоком приблизился к возмутительному незнакомцу и молча дернул стул к себе. Незнакомец дернул стул обратно. Тогда Ипполит Матвеевич, держась левой рукой за ножку, стал с силой отрывать толстые пальцы незнакомца от стула.

– Грабят, – шепотом сказал незнакомец, еще крепче держась за стул.

– Позвольте, позвольте, – лепетал Ипполит Матвеевич, продолжая отклеивать пальцы незнакомца.

Стала собираться толпа. Человека три уже стояло поблизости, с живейшим интересом следя за развитием конфликта.

Тогда оба опасливо оглянулись и, не глядя друг на друга, но не выпуская стула из цепких рук, быстро пошли вперед, как будто бы ничего и не было.

«Что же это такое?» – отчаянно думал Ипполит Матвеевич.

Что думал незнакомец – нельзя было понять, но походка у него была самая решительная.

Они шли все быстрее и, завидя в глухом переулке пустырь, засыпанный щебнем и строительными материалами, как по команде повернули туда. Здесь силы Ипполита Матвеевича учетверились.

– Позвольте же! – закричал он, не стесняясь.

– Ка-ра-ул! – еле слышно воскликнул незнакомец.

И так как руки у обоих были заняты стулом, они стали пинать друг друга ногами. Сапоги незнакомца были с подковами, и Ипполиту Матвеевичу сначала пришлось довольно плохо. Но он быстро приспособился и, прыгая то направо, то налево, как будто танцевал краковяк, увертывался от ударов противника и старался поразить его ударом в живот. В живот ему попасть не удалось, потому что мешал стул, но зато он угодил в коленную чашечку врага, после чего тот смог лягаться только левой ногой.

– О, господи! – зашептал незнакомец.

И тут Ипполит Матвеевич увидел, что незнакомец, возмутительнейшим образом похитивший его стул, не кто иной, как священник церкви Фрола и Лавра – отец Федор Востриков.

Ипполит Матвеевич опешил.

– Батюшка! – воскликнул он, в удивлении снимая руки со стула.

Отец Востриков полиловел и разжал наконец пальцы. Стул, никем не поддерживаемый, свалился на битый кирпич.

– Где же ваши усы, уважаемый Ипполит Матвеевич? – с наивозможной язвительностью спросила духовная особа.

– А ваши локоны где? У вас ведь были локоны?

Невыносимое презрение слышалось в словах Ипполита Матвеевича. Он окатил отца Федора взглядом необыкновенного благородства и, взяв под мышку стул, повернулся, чтобы уйти. Но отец Федор, уже оправившийся от смущения, не дал Воробьянинову такой легкой победы. С криком: «Нет, прошу вас» – он снова ухватился за стул. Была восстановлена первая позиция. Оба противника стояли, вцепившись в ножки, как коты или боксеры, мерили друг друга взглядами и похаживали из стороны в сторону.

Хватающая за сердце пауза длилась целую минуту.

– Так это вы, святой отец, – проскрежетал Ипполит Матвеевич, – охотитесь за моим имуществом?

С этими словами Ипполит Матвеевич лягнул святого отца ногой в бедро.

Отец Федор изловчился, злобно пнул предводителя в пах, так, что тот согнулся, и зашипел.

– Это не ваше имущество!

– А чье же?

– Не ваше.

– А чье же?

– Не ваше, не ваше.

– А чье же, чье?

– Не ваше.

Шипя так, они неистово лягались.

– А чье же это имущество? – возопил предводитель, погружая ногу в живот святого отца.

Преодолевая боль, святой отец твердо сказал:

– Это национализированное имущество.

– Национализированное?

– Да-с, да-с, национализированное.

Говорили они с такой необыкновенной быстротой, что слова сливались.

– Кем национализировано?

– Советской властью! Советской властью.

– Какой властью? Какой властью?

– Властью трудящихся.

– А-а-а!.. – сказал Ипполит Матвеевич, леденея, как мята. – Властью рабочих и крестьян?

– Да-а-а-с!..

– М-м-м… Так, может быть, вы, святой отец, партийный?

– М-может быть!

Тут Ипполит Матвеевич не выдержал и с воплем «может быть?» смачно плюнул в доброе лицо отца Федора. Отец Федор немедленно плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал. Стереть слюну было нечем – руки были заняты стулом. Ипполит Матвеевич издал звук открываемой двери и изо всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал, увлекая за собой задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась в партере.

Вдруг раздался треск – отломились сразу обе передние ножки. Забыв друг о друге, противники принялись терзать ореховое кладохранилище. С печальным криком чайки разодрался английский ситец в цветочках. Спинка отлетела, отброшенная могучим порывом. Кладоискатели рванули рогожу вместе с медными пуговичками и, ранясь о пружины, погрузили пальцы в шерстяную набивку. Потревоженные пружины пели. Через пять минут стул был обглодан. От него остались рожки да ножки. Во все стороны катились пружины. Ветер носил гнилую шерсть по пустырю. Гнутые ножки лежали в яме. Бриллиантов не было.

– Ну что, нашли? – спросил Ипполит Матвеевич, задыхаясь.

Отец Федор, весь покрытый клочками шерсти, отдувался и молчал.

– Вы аферист, – крикнул Ипполит Матвеевич, – я вам морду побью, отец Федор.

– Руки коротки, – ответил батюшка.

– Куда же вы пойдете весь в пуху?

– А вам какое дело?

– Стыдно, батюшка! Вы просто вор!

– Я у вас ничего не украл!

– Как же вы узнали об этом? Использовали в своих интересах тайну исповеди? Очень хорошо! Очень красиво!

Ипполит Матвеевич с негодующим «Пфуй!» покинул пустырь и, чистя на ходу рукава пальто, направился домой.

На углу улицы Ленских событий и Ерофеевского переулка Воробьянинов увидел своего компаньона. Технический директор и главный руководитель концессии стоял вполоборота, приподняв левую ногу, – ему чистили верх ботинок канареечным кремом. Ипполит Матвеевич подбежал к нему. Директор беззаботно мурлыкал «Шимми».

Раньше это делали верблюды,

Раньше так плясали ба-та-ку-ды,

А теперь уже танцует шимми це-лый мир…

– Ну, как жилотдел? – спросил он деловито и сейчас же добавил: – Подождите, не рассказывайте, вы слишком взволнованы, прохладитесь.

Выдав чистильщику семь копеек, Остап взял Воробьянинова под руку и повлек его по улице.

– Ну, теперь вываливайте.

Все, что вывалил взволнованный Ипполит Матвеевич, Остап выслушал с большим вниманием.

– Ага! Небольшая черная бородка? Правильно! Пальто с барашковым воротником? Понимаю. Это стул из богадельни. Куплен сегодня утром за три рубля.

– Да вы погодите…

И Ипполит Матвеевич рассказал главному концессионеру обо всех подлостях отца Федора. Остап омрачился.

– Кислое дело, – сказал он, – пещера Лехтвейса. Таинственный соперник. Его нужно опередить, а морду ему мы всегда успеем пощупать. В жилотдел! Заседание продолжается.

Пока друзья закусывали в пивной «Стенька Разин» и Остап разузнавал, в каком доме находился раньше жилотдел и какое учреждение находится в нем теперь, – день кончался.

Золотые битюги снова превратились в коричневых. Бриллиантовые капли холодели на лету и плюхались оземь. В пивных и ресторане «Феникс» пиво поднялось в цене – наступил вечер. На Большой Пушкинской зажглись электрические лампы, и, возвращаясь домой с первой весенней прогулки, с барабанным топаньем прошел отряд пионеров.

Началось гулянье. По Большой Пушкинской проехал прокатный автомобиль. Из кино уже вышла первая партия публики, отсмотревшей третью серию американского боевика «Акулы Нью-Йорка».

Тигры, победы и кобры Губплана таинственно светились под входящей в город луной.

Идя домой с замолчавшим вдруг Остапом, Ипполит Матвеевич посмотрел на губплановских тигров и кобр. В его время здесь помещалась губернская земская управа, и горожане очень гордились кобрами, считая их старгородской достопримечательностью.

«Найду», – подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в гипсовую победу.

Тигры ласково размахивали хвостами, кобры радостно сокращались, и душа Ипполита Матвеевича наполнилась уверенностью.

Глава XII

Слесарь, попугай и гадалка

Дом № 7 по Перелешинскому переулку не принадлежал к лучшим зданиям Старгорода. Два его этажа, построенные в забубенном стиле Второй империи, все же были украшены побитыми львиными мордами, необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева. Арцыбашевских ликов было ровно восемь, по числу окон, выходящих в переулок, и помещались эти львиные хари в оконных ключах. Были на доме еще два украшения, но уже чисто коммерческого характера. С одной стороны – лазурная вывеска «Одесская бубличная артель – «Московские баранки». На вывеске был изображен молодой человек в галстуке и коротких французских брюках. Он держал в одной, вывернутой наизнанку руке сказочный рог изобилия, из которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся по нужде и за одесские бублики. При этом молодой человек сладострастно улыбался. С другой стороны – упаковочная контора «Быстроупак» извещала о себе уважаемых «гр. гр.» заказчиков черной вывеской с круглыми золотыми буквами.

Несмотря на ощутительную разницу в вывесках и величине оборотного капитала, оба эти разнородные предприятия занимались одним и тем же делом – спекулировали мануфактурой всех видов: грубошерстной, тонкошерстной, камвольной, хлопчатобумажной, а если попадался шелк хороших цветов и рисунков, то и шелком.

Пройдя ворота, залитые туннельным мраком и водой, и свернув направо, во двор с цементным колодцем, можно было увидеть две двери без крылец, выходящие прямо на острые камни двора. Дощечка тусклой меди с вырезанной на ней писанными буквами фамилией «В. М. Полесовъ» – помещалась на правой двери. Левая была снабжена беленькой жестянкой «Моды и шляпы». Это тоже была одна видимость. Внутри модной и шляпной квартиры не было ни спартри, ни отделки, ни безголовых манекенов с офицерской выправкой, ни головатых болванок для изящных дамских шляп «Жоржет». Вместо всей этой мишуры в трехкомнатной квартире жил непорочно белый попугай в красных подштанниках. Попугая одолевали блохи, но пожаловаться он никому не мог, потому что не говорил человеческим голосом. По целым дням попугай грыз семечки и сплевывал шелуху сквозь прутья башенной клетки на ковер. Ему не хватало только гармоники и новых свистящих калош, чтобы походить на подгулявшего кустаря-одиночку. На окнах висели темные коричневые занавеси с блямбами, и в квартире преобладали темно-коричневые тона. Над пианино висела репродукция картины Беклина «Остров мертвых» в раме фантази темно-зеленого полированного дуба под стеклом. Один угол стекла давно вылетел, и обнаженная часть картины была так отделана мухами, что совершенно сливалась с рамой. Что творилось в этой части острова мертвых – узнать было уже невозможно.

В спальне, на железной кровати, сидела сама хозяйка и, опираясь локтями на восьмиугольный столик, покрытый нечистой скатертью ришелье, раскладывала карты. Перед нею сидела вдова Грицацуева в пушистой шали.

– Должна вас предупредить, девушка, что я за сеанс меньше пятидесяти копеек не беру, – сказала хозяйка.

Вдова, не знавшая преград в стремлении отыскать нового мужа, согласилась платить установленную цену.

– Только вы, пожалуйста, будущее, – жалобно попросила она.

– Вас надо гадать на даму треф, – сообщила хозяйка.

– Я всегда была червонная дама, – возразила вдова.

Хозяйка равнодушно согласилась и начала комбинировать карты. Черновое определение вдовьей судьбы было дано уже через несколько минут. Вдову ждали большие и мелкие неприятности, на сердце у нее лежал трефовый король, с которым дружила бубновая дама.

Набело гадали по руке. Линии вдовы Грицацуевой были чисты, мощны и безукоризненны. Линия жизни простиралась так далеко, что конец ее заехал в пульс, и если линия говорила правду, – вдова должна была бы дожить до мировой революции. Линии ума и искусства давали право надеяться, что если вдова бросит торговлю бакалеей, то подарит человечеству непревзойденные шедевры в какой угодно области искусства, науки или обществоведения. Бугры Венеры у вдовы походили на манчжурские сопки и обнаруживали чудесные запасы любви и нежности.

Все это гадалка объяснила вдове, употребляя слова и термины, принятые в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников.

– Вот спасибо вам, мадамочка, – сказала вдова, – уж я теперь знаю, кто трефовый король. И бубновая дама мне тоже очень известна. А король-то марьяжный?

– Король? Марьяжный, девушка.

Окрыленная вдова зашагала домой. А гадалка, сбросив карты в ящик, зевнула, показала пасть пятидесятилетней женщины и пошла в кухню. Там она повозилась с обедом, готовившимся на керосинке «Грец», по-кухарочьи вытерла руки о передник, взяла поколовшееся эмалевое ведро и вышла во двор за водой. В доме не было водопровода.

Она шла по двору, тяжело передвигаясь на плоских ступнях. Ее полуразвалившийся бюст вяло прыгал в перекрашенной кофточке. На голове рос веничек седеющих волос. Она была почти старухой, была почти грязна, смотрела на всех подозрительно и любила сладкое. Она наваривала себе большие кастрюли компоту и съедала его с серым хлебом, в одиночку. Попугай следил за тем, как она ела, полузакрыв глаза серым замшевым веком. Она шла по двору, и если бы Ипполит Матвеевич увидел ее сейчас, то никогда не узнал бы Елену Боур, красавицу-прокуроршу, о которой секретарь суда когда-то сказал стихами, что она «к поцелуям зовущая, вся такая воздушная».

У колодца мадам Боур была приветствована соседом, Виктором Михайловичем Полесовым, гениальным слесарем-интеллигентом, который набирал воду в бидон из-под бензина. У Полесова было лицо оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей перед тем, как выпустить на сцену.

Обменявшись приветствиями, соседи заговорили о деле, занимавшем весь Старгород.

– До чего дожились, – иронически сказал Полесов, – вчера весь город обегал, плашек три восьмых дюйма достать не мог. Нету. Нет! А трамвай собираются пускать!..

Елена Станиславовна, имевшая о плашках в три восьмых дюйма такое же представление, какое имеет о сельском хозяйстве слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи, думающая, что творог добывается из вареников, – все же посочувствовала:

– Какие теперь магазины! Теперь только очереди, а магазинов нет. И названия у этих магазинов самые ужасные. Старгико!..

– Нет, знаете, Елена Станиславовна, это еще что! У них четыре мотора «Всеобщей Электрической Компании» остались. Ну, эти кое-как пойдут, хотя кузова та-акой хлам!.. Стекла не на резинах. Я сам видел. Дребезжать это все будет!.. Мрак! А остальные моторы – харьковская работа. Сплошной Госпромцветмет. Версты не протянут. Я на них смотрел…

Гениальный слесарь раздраженно замолк. Его черное лицо блестело на солнце. Белки глаз были желтоваты. Виктор Михайлович Полесов был не только гениальным слесарем, но и гениальным лентяем. Среди кустарей с мотором, которыми изобиловал Старгород, он был самым непроворным и наиболее часто попадавшим впросак. Причиной к этому служила его чрезмерно кипучая натура. Это был кипучий лентяй. Он постоянно пенился. В собственной его мастерской, помещавшейся во втором дворе дома № 7 по Перелешинскому переулку, застать его было невозможно. Потухший переносной горн сиротливо стоял посреди каменного сарая, по углам которого были навалены проколотые камеры, рваные протекторы «Треугольник», рыжие замки, такие огромные, что ими можно было запирать города, мятые баки для горючего с надписями «Indian» и «Wanderer», детская рессорная колясочка, навеки заглохшая динамка, гнилые сыромятные ремни, масляная пакля, стертая наждачная бумага, австрийский штык и множество рваной, гнутой и давленой дряни.

Заказчики не находили Виктора Михайловича. Виктор Михайлович уже где-то распоряжался. Ему было не до работы. Он не мог видеть спокойно въезжающего в свой или чужой двор ломовика с кладью. Полесов сейчас же выходил во двор и, сложив руки на спине, презрительно наблюдал за действиями возчика. Наконец сердце его не выдерживало.

– Кто же так заезжает? – кричал он, ужасаясь. – Заворачивай!

Испуганный возчик заворачивал.

– Куда ж ты заворачиваешь, морда?! – страдал Виктор Михайлович, налетая на лошадь. – Надавали бы тебе в старое время пощечин, тогда бы заворачивал!

Покомандовавши так с полчаса, Полесов собирался было уже возвратиться в мастерскую, где ждал его непочиненный велосипедный насос, но тут спокойная жизнь города обычно вновь нарушалась каким-нибудь недоразумением. То на улице сцеплялись осями телеги, и Виктор Михайлович указывал, как лучше всего и быстрее их расцепить; то меняли телеграфный столб, и Полесов проверял его перпендикулярность к земле собственным, специально вынесенным из мастерской отвесом; то, наконец, устраивалось общее собрание жильцов. Тогда Виктор Михайлович стоял посреди двора и созывал жильцов ударами в железную доску; но на самом собрании ему не удавалось побывать. Проезжал пожарный обоз, и Полесов, взволнованный звуками трубы и испепеляемый огнем беспокойства, бежал за колесницами.

Однако временами Виктора Михайловича настигала стихия реального действия. На несколько дней он скрывался в мастерскую и молча работал. Дети свободно бегали по двору и кричали что хотели, ломовики заворачивали и описывали во дворе какие угодно кривые, телеги на улице вообще переставали сцепляться, и пожарные колесницы и катафалки в одиночестве катили на пожар, – Виктор Михайлович работал. Однажды, после одного такого запоя, он вывел во двор, как барана за рога, мотоцикл, составленный из кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов и пишущих машинок. Мотор в 1 1/2 силы был вандереровский, колеса давидсоновские, а другие существенные части уже давно потеряли фирму. С седла свисал на шпагатике картонный плакат «Проба». Собралась толпа. Не глядя ни на кого, Виктор Михайлович закрутил рукой педаль. Искры не было минут десять. Затем раздалось железное чавканье, прибор задрожал и окутался грязным дымом. Виктор Михайлович кинулся в седло, и мотоцикл, забрав безумную скорость, вынес его через туннель на середину мостовой и сразу остановился, словно срезанный пулей. Виктор Михайлович собрался было уже слезть и обревизовать свою загадочную машинку, но она дала вдруг задний ход и, пронеся своего создателя через тот же туннель, остановилась на месте отправления – посреди двора, ворчливо ахнула и взорвалась. Виктор Михайлович уцелел чудом и из обломков мотоцикла в следующий запойный период устроил стационарный двигатель, который был очень похож на настоящий двигатель, но не работал.

Венцом академической деятельности слесаря-интеллигента была эпопея с воротами дома № 5. Жилтоварищество этого дома заключило с Виктором Михайловичем договор, по которому Полесов обязывался привести железные ворота дома в полный порядок и выкрасить их в какой-нибудь экономический цвет, по своему усмотрению. С другой стороны, жилтоварищество обязывалось уплатить В. М. Полесову, по приеме работы специальной комиссией, 21 р. 75 коп. Гербовые марки были отнесены за счет исполнителя работы.

Виктор Михайлович утащил ворота, как Самсон. В мастерской он с энтузиазмом взялся за работу. Два дня ушло на расклепку ворот. Они были разобраны на составные части. Чугунные завитушки лежали в детской колясочке, железные штанги и копья были сложены под верстак. Еще несколько дней прошло на осмотр повреждений. А потом в городе произошла большая неприятность – на Дровяной лопнула магистральная водопроводная труба, и Виктор Михайлович остаток недели провел на месте аварии, иронически улыбаясь, крича на рабочих и поминутно заглядывая в провал. Когда организаторский пыл Виктора Михайловича несколько утих, он снова подступил к воротам, но было поздно: дворовые дети уже играли чугунными завитушками и копьями ворот дома № 5. Увидав разгневанного слесаря, дети в испуге побросали завитушки и убежали. Половины завитушек не хватало, и найти их не удалось. После этого Виктор Михайлович совершенно охладел к воротам. А в доме № 5, раскрытом настежь, происходили ужасные вещи: с чердаков крали мокрое белье, и однажды вечером украли даже закипающий во дворе самовар. Виктор Михайлович лично принимал участие в погоне за вором, но вор, хотя и нес в вытянутых вперед руках кипящий самовар, из жестяной трубы которого било пламя, – бежал очень резво и, оборачиваясь назад, хулил держащегося впереди всех Виктора Михайловича нечистыми словами. Но больше всех пострадал дворник дома № 5. Он потерял еженощный заработок – ворот не было, нечего было открывать, и загулявшим жильцам не за что было отдавать свои гривенники. Сперва дворник приходил справляться, скоро ли будут собраны ворота, потом молил Христом-богом, а под конец стал произносить неопределенные угрозы. Жилтоварищество посылало Виктору Михайловичу письменные напоминания. Дело пахло судом. Положение напрягалось все больше и больше.

Стоя у колодца, гадалка и слесарь-энтузиаст продолжали беседу.

– При наличии отсутствия пропитанных шпал, – кричал Виктор Михайлович на весь двор, – это будет не трамвай, а одно горе!

– Когда уже это все кончится, – сказала Елена Станиславовна, – живем, как дикари.

– Конца этому нет… Да! Знаете, кого я сегодня видел? Воробьянинова!

Елена Станиславовна прислонилась к колодцу, в изумлении продолжая держать на весу полное ведро с водой.

– Прихожу я в Коммунхоз продлить договор на аренду мастерской, иду по коридору. Вдруг подходят ко мне двое. Я смотрю – что-то знакомое. Как будто воробьяниновское лицо. И спрашивает: «Скажите, что здесь за учреждение раньше было, в этом здании?» Я говорю, что раньше была здесь женская гимназия, а потом жилотдел. «А вам зачем?» – спрашиваю. А он говорит «спасибо» – и пошел дальше. Тут я ясно увидел, что это сам Воробьянинов. Откуда он здесь взялся? И тот с ним был – красавец мужчина. Явно бывший офицер. И тут я подумал…

В эту минуту Виктор Михайлович заметил нечто неприятное. Прервав речь, он схватил свой бидон и быстро спрятался за мусорный ящик. Во двор медленно вошел дворник дома № 5, остановился подле колодца и стал озирать дворовые постройки. Не заметив нигде Виктора Михайловича, он загрустил.

– Витьки слесаря опять нету? – спросил он у Елены Станиславовны.

– Ах, ничего я не знаю, – сказала гадалка, – ничего я не знаю.

И в необыкновенном волнении, вываливая воду из ведра, торопливо ушла к себе.

Дворник погладил цементный бок колодца и пошел к мастерской. Через два шага после вывески «Ход в слесарную мастерскую» красовалась вывеска «Слесарная мастерская и починка примусов», под которой висел тяжелый замок. Дворник ударил ногой в замок и с ненавистью сказал:

– У, гангрена!

Дворник стоял у мастерской еще минуты три, наливаясь самыми ядовитыми чувствами, потом с грохотом отодрал вывеску, понес ее на средину двора к колодцу и, став на нее обеими ногами, начал скандалить.

– Ворюги у вас в доме № 7 живут! – вопил дворник. – Сволота всякая! Гадюка семибатюшная! Среднее образование имеет!.. Я не посмотрю на среднее образование!.. Гангрена проклятая!!!

В это время семибатюшная гадюка со средним образованием сидела за мусорным ящиком на бидоне и тосковала.

С треском распахивались рамы, и из окон выглядывали веселые жильцы. С улицы во двор, не спеша, входили любопытные. При виде аудитории дворник разжегся еще больше.

– Слесарь-механик! – вскрикивал дворник. – Аристократ собачий!

Парламентарные выражения дворник богато перемежал нецензурными словами, которым отдавал предпочтение. Слабое женское сословие, густо облепившее подоконники, очень негодовало на дворника, но от окон не отходило.

– Харю разворочу! – неистовствовал дворник. – Образованный!

Когда скандал был в зените, явился милиционер и молча стал тащить дворника в район. Милиционеру помогали молодцы из «Быстроупака».

Дворник покорно обнял милиционера за шею и заплакал навзрыд.

Опасность миновала.

Тогда из-за мусорного ящика выскочил истомившийся Виктор Михайлович. Аудитория зашумела.

– Хам! – закричал Виктор Михайлович вслед шествию. – Хам! Я тебе покажу! Мерзавец!

Горько рыдавший дворник ничего этого не услышал. Его несли на руках в отделение, туда же, в качестве вещественного доказательства, потащили вывеску «Слесарная мастерская и починка примусов».

Виктор Михайлович еще долго хорохорился.

– Сукины сыны, – говорил он зрителям, – возомнили о себе. Хамы!

– Будет вам, Виктор Михайлович! – крикнула из окна Елена Станиславовна. – Зайдите ко мне на минуточку.

Она поставила перед Виктором Михайловичем блюдечко компота и, расхаживая по комнате, принялась расспрашивать.

– Да говорю же вам, что это он, без усов, но он, – по обыкновению, кричал Виктор Михайлович, – ну вот, знаю я его отлично! Воробьянинов, как вылитый!

– Тише вы, господи! Зачем он сюда приехал, как вы думаете?

На черном лице Виктора Михайловича определилась ироническая улыбка.

– Ну, а вы как думаете?

Он усмехнулся с еще большей иронией.

– Уж, во всяком случае, не договоры с большевиками подписывать.

– Вы думаете, что он подвергается опасности?

Запасы иронии, накопленные Виктором Михайловичем за десять лет революции, были неистощимы. На лице его заиграли серии улыбок различной силы и скепсиса.

– Кто в Советской России не подвергается опасности, тем более человек в таком положении, как Воробьянинов? Усы, Елена Станиславовна, даром не сбривают.

– Он послан из-за границы? – спросила Елена Станиславовна, чуть не задохнувшись.

– Безусловно, – ответил гениальный слесарь.

– С какой же целью он здесь?

– Не будьте ребенком.

– Все равно. Мне надо его видеть.

– А вы знаете, чем рискуете?

– Ах, все равно! После десяти лет разлуки я не могу не увидеться с Ипполитом Матвеевичем.

Ей и на самом деле показалось, что судьба разлучила их в ту пору, когда они любили друг друга.

– Умоляю вас, найдите его! Узнайте, где он! Вы всюду бываете! Вам будет нетрудно! Передайте, что я хочу его видеть. Слышите?

Попугай в красный подштанниках, дремавший на жердочке, испугался шумного разговора, перевернулся вниз головой и в таком виде замер.

– Елена Станиславовна, – сказал слесарь-механик, приподымаясь и прижимая руки к груди, – я найду его и свяжусь с ним.

– Может быть, вы хотите еще компоту? – растрогалась гадалка.

Виктор Михайлович съел компот, прочел злобную лекцию о неправильном устройстве попугайской клетки и попрощался с Еленой Станиславовной, порекомендовав ей держать все в строжайшем секрете.

Глава XIII

Алфавит – зеркало жизни

На второй день компаньоны убедились, что жить в дворницкой больше неудобно. Бурчал Тихон, совершенно обалдевший после того, как увидел барина сначала черноусым, потом зеленоусым, а под конец и совсем без усов. Спать было не на чем. В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали.

– Считаю вечер воспоминаний закрытым, – сказал Остап, – нужно переезжать в гостиницу.

Ипполит Матвеевич дрогнул.

– Этого нельзя.

– Почему-с?

– Там придется прописаться.

– Паспорт не в порядке?

– Да нет, паспорт в порядке, но в городе мою фамилию хорошо знают. Пойдут толки.

Концессионеры в раздумьи помолчали.

– А фамилия Михельсон вам нравится? – неожиданно спросил великолепный Остап.

– Какой Михельсон? Сенатор?

– Нет. Член союза совторгслужащих.

– Я вас не пойму.

– Это от отсутствия технических навыков. Не будьте божьей коровой.

Бендер вынул из зеленого пиджака профсоюзную книжку и передал Ипполиту Матвеевичу.

– Конрад Карлович Михельсон, сорока восьми лет, беспартийный, холост, член союза с 1921 года, в высшей степени нравственная личность, мой хороший знакомый, кажется, друг детей… Но вы можете не дружить с детьми – этого от вас милиция не потребует.

Ипполит Матвеевич зарделся.

– Но удобно ли…

– По сравнению с нашей концессией это деяние, хотя и предусмотренное уголовным кодексом, все же имеет невинный вид детской игры в крысу.

Воробьянинов все-таки запнулся.

– Вы идеалист, Конрад Карлович. Вам еще повезло, а то бы вам вдруг пришлось стать каким-нибудь Папа-Христозопуло или Зловуновым.

Последовало быстрое согласие, и концессионеры выбрались на улицу, не попрощавшись с Тихоном. Остановились они в меблированных комнатах «Сорбонна», принадлежавших Старкомхозу. Остап переполошил весь небольшой штат отельной прислуги. Сначала он обозревал семирублевые номера, но остался недоволен их меблировкой. Убранство пятирублевых номеров понравилось ему больше, но ковры были какие-то облезшие и возмущал запах. В трехрублевых номерах было все хорошо, за исключением картин.

– Я не могу жить в одной комнате с пейзажами, – сказал Остап.

Пришлось поселиться в номере за рубль восемьдесят. Там не было пейзажей, не было ковров, а меблировка была строго выдержана: две кровати и ночной столик.

– Стиль каменного века, – заметил Остап с одобрением, – а доисторические животные в матрацах у вас не водятся?

– Смотря по сезону, – ответил лукавый коридорный, – если, например, губернский съезд какой-нибудь, то, конечно, нету, потому что пассажиров бывает много и перед ними чистка происходит большая. А в прочее время действительно случается, что и набегают. Из соседних номеров «Ливадия».

В этот же день концессионеры побывали в Старкомхозе, где получили все необходимые сведения.

Оказалось, что жилотдел был расформирован в 1921 году и что обширный его архив был слит с архивом Старкомхоза. За дело взялся великий комбинатор. К вечеру компаньоны уже знали домашний адрес заведующего архивом Варфоломея Коробейникова, бывшего чиновника канцелярии градоначальства, ныне работника конторского труда.

Остап облачился в гарусный жилет, выбил о спинку кровати пиджак, вытребовал у Ипполита Матвеевича рубль двадцать копеек на представительство и отправился с визитом к архивариусу. Ипполит Матвеевич остался в «Сорбонне» и в волнении стал прохаживаться в ущелии между двумя кроватями.

В этот вечер, зеленый и холодный, решалась судьба всего предприятия. Если удастся достать копии ордеров, по которым распределялась изъятая из воробьяниновского особняка мебель, – дело можно считать наполовину удавшимся. Дальше предстояли трудности, конечно, невообразимые, но нить была бы уже в руках.

– Только бы ордера достать, – прошептал Ипполит Матвеевич, валясь на постель, – только бы ордера!..

Пружины разбитого матраца кусали его, как блохи. Он не чувствовал этого. Он еще неясно представлял себе, что последует вслед за получением ордеров, но был уверен, что тогда все пойдет как по маслу. «А маслом, – вертелось у него в голове, – каши не испортишь».

А каша заваривалась большая. Обуянный розовой мечтою, Ипполит Матвеевич переваливался на кровати. Пружины под ним блеяли.

Остапу пришлось пересечь весь город. Коробейников жил на Гусище, окраине Старгорода. На Гусище жили преимущественно железнодорожники. Иногда над домами, по насыпи, огороженной бетонным тонкостенным забором, проходил задним ходом сопящий паровоз, крыши домов на секунду освещались полыхающим огнем паровозной топки, иногда катились порожние вагоны, иногда взрывались петарды. Среди халуп и временных бараков тянулись длинные кирпичные корпуса сырых еще кооперативных домов.

Остап миновал светящийся остров – железнодорожный клуб, – по бумажке проверил адрес и остановился у домика архивариуса. Бендер крутнул звонок с выпуклыми буквами «прошу крутить».

После длительных расспросов «кому да зачем» ему открыли, и он очутился в темной, заставленной шкафами, передней. В темноте кто-то дышал на Остапа, но ничего не говорил.

– Где здесь гражданин Коробейников? – спросил Бендер.

Дышащий человек взял Остапа за руку и ввел в освещенную висячей керосиновой лампой столовую. Остап увидел перед собою маленького старичка-чистюлю с необыкновенно гибкой спиной. Не было сомнений в том, что старик этот – сам гражданин Коробейников. Остап без приглашения отодвинул стул и сел.

Старичок безбоязненно смотрел на самоуправца и молчал. Остап любезно начал разговор первым:

– Я к вам по делу. Вы служите в архиве Старкомхоза?

Спина старика пришла в движение и утвердительно выгнулась.

– А раньше служили в жилотделе?

– Я всюду служил, – сказал старик весело.

– Даже в канцелярии градоначальства?

При этом Остап грациозно улыбнулся. Спина старика долго извивалась и наконец остановилась в положении, свидетельствовавшем, что служба в градоначальстве – дело давнее и что все упомнить положительно невозможно.

– А позвольте все-таки узнать, чем обязан? – спросил хозяин, с интересом глядя на гостя.

– Позволю, – ответил гость. – Я Воробьянинова сын.

– Это какого же? Предводителя?

– Его.

– А он что, жив?

– Умер, гражданин Коробейников. Почил.

– Да, – без особой грусти сказал старик, – печальное событие. Но ведь, кажется, у него детей не было?

– Не было, – любезно подтвердил Остап.

– Как же?..

– Ничего. Я от морганатического брака.

– Не Елены ли Станиславовны будете сынок?

– Да. Именно.

– А она в каком здоровьи?

– Маман давно в могиле.

– Так, так, ах, как грустно.

И долго еще старик глядел со слезами сочувствия на Остапа, хотя не далее как сегодня видел Елену Станиславовну на базаре, в мясном ряду.

– Все умирают, – сказал он, – вот и бабушка моя тоже… зажилась. А… все-таки разрешите узнать, по какому делу, уважаемый, вот имени вашего не знаю…

– Вольдемар, – быстро сообщил Остап.

– …Владимир Ипполитович? Очень хорошо. Так. Я вас слушаю, Владимир Ипполитович.

Старичок присел к столу, покрытому клеенкой в узорах, и заглянул в самые глаза Остапа.

Остап в отборных словах выразил свою грусть по родителям. Он очень сожалеет, что вторгся так поздно в жилище глубокоуважаемого архивариуса и причинил ему беспокойство своим визитом, но надеется, что глубокоуважаемый архивариус простит его, когда узнает, какое чувство толкнуло его на это.

– Я хотел бы, – с невыразимой сыновней любовью закончил Остап, – найти что-нибудь из мебели папаши, чтобы сохранить о нем память. Не знаете ли вы, кому передана мебель из папашиного дома?

– Сложное дело, – ответил старик, подумав, – это только обеспеченному человеку под силу… А вы, простите, чем занимаетесь?

– Свободная профессия. Собственная мясохладобойня на артельных началах в Самаре.

Старик с сомнением посмотрел на зеленые доспехи молодого Воробьянинова, но возражать не стал.

«Прыткий молодой человек», – подумал он.

Остап, который к этому времени закончил свои наблюдения над Коробейниковым, решил, что «старик – типичная сволочь».

– Так вот, – сказал Остап.

– Так вот, – сказал архивариус, – трудно, но можно…

– Потребует расходов? – помог владелец мясохладобойни.

– Небольшая сумма…

– Ближе к телу, как говорил Мопассан. Сведения будут оплачены.

– Ну что ж, семьдесят рублей положите.

– Это почему ж так много? Овес нынче дорог?

Старик мелко задребезжал, виляя позвоночником.

– Изволите шутить.

– Согласен, папаша. Деньги против ордеров. Когда к вам зайти?

– Деньги при вас?

Остап с готовностью похлопал себя по карману.

– Тогда пожалуйте хоть сейчас, – торжественно сказал Коробейников.

Он зажег свечу и повел Остапа в соседнюю комнату. Там, кроме кровати, на которой, очевидно, спал хозяин дома, стоял письменный стол, заваленный бухгалтерскими книгами, и длинный канцелярский шкаф с открытыми полками. К ребрам полок были приклеены печатные литеры – А, Б, В и далее, до арьергардной буквы Я. На полках лежали пачки ордеров, перевязанные свежей бечевкой.

– Ого! – сказал восхищенный Остап. – Полный архив на дому!

– Совершенно полный, – скромно ответил архивариус, – я, знаете, на всякий случай… Коммунхозу он не нужен, а мне, на старости лет, может пригодиться… Живем мы, знаете, как на вулкане… Все может произойти… Кинутся тогда люди искать свои мебеля, а где они, мебеля? Вот они где! Здесь они! В шкафу. А кто сохранил, кто уберег? Коробейников. Вот господа спасибо и скажут старичку, помогут на старости лет… А мне много не нужно – по десяточке за ордерок подадут – и на том спасибо… А то иди, попробуй, ищи ветра в поле. Без меня не найдут!..

Остап восторженно смотрел на старика.

– Дивная канцелярия, – сказал он, – полная механизация. Вы прямо герой!

Польщенный архивариус стал вводить гостя в детали любимого дела. Он раскрыл толстые книги учета и распределения.

– Все здесь, – сказал он, – весь Старгород! Вся мебель! У кого когда взято, кому когда выдано. А вот это – алфавитная книга – зеркало жизни! Вам про чью мебель? Купца первой гильдии Ангелова? Пожа-алуйста. Смотрите на букву А. Буква А, Ак, Ам, Ан, Ангелов… Номер… Вот. 82742. Теперь книгу учета сюда. Страница 142. Где Ангелов? Вот Ангелов. Взято у Ангелова 18 декабря 1918 года – рояль «Беккер» № 97012, табурет к нему мягкий, бюро две штуки, гардеробов четыре – два красного дерева, шифоньер один и так далее… А кому дано?.. Смотрим книгу распределения. Тот же номер 82742… Дано… Шифоньер – в Горвоенком, гардеробов три штуки – в детский интернат «Жаворонок»… И еще один гардероб – в личное распоряжение секретаря Старпродкомгуба. А рояль куды пошел? Пошел рояль в Собес, во 2-й дом. И посейчас там рояль есть…

«Что-то не видел я там такого рояля», – подумал Остап, вспомнив застенчивое личико Альхена.

– Или, примерно, у правителя канцелярии городской управы Мурина… На букву М, значит, и нужно искать… Все тут. Весь город. Рояли тут, козетки всякие, трюмо, кресла, диванчики, пуфики, люстры… Сервизы даже, и то есть…

– Ну, – сказал Остап, – вам памятник нужно нерукотворный воздвигнуть. Однако ближе к телу. Например, буква В…

– Есть буква В, – охотно отозвался Коробейников. – Сейчас. Вм, Вн, Ворицкий № 48238, Воробьянинов, Ипполит Матвеевич, батюшка ваш, царство ему небесное, большой души был человек… Рояль «Беккер» № 5480009, вазы китайские маркированные четыре, французского завода «Сэвр», ковров-обюссонов восемь разных размеров, гобелен «Пастушка», гобелен «Пастух», текинских ковров два, хоросанских ковров один, чучело медвежье с блюдом одно, спальный гарнитур – двенадцать мест, столовый гарнитур шестнадцать мест, гостиный гарнитур – четырнадцать мест, ореховый, мастера Гамбса работы…

– А кому роздано? – в нетерпении спросил Остап.

– Это мы сейчас. Чучело медвежье с блюдом – во второй район милиции. Гобелен «Пастух» – в фонд художественных ценностей. Гобелен «Пастушка» – в клуб водников. Ковры обюссон, текинские и хоросан – в Наркомвнешторг. Гарнитур спальный – в союз охотников, гарнитур столовый – в Старгородское отделение Главчая. Гарнитур гостиный ореховый – по частям. Стол круглый и стул один – во 2-й дом Собеса, диван с гнутой спинкой – в распоряжение жилотдела, до сих пор в передней стоит, всю обивку промаслили, сволочи… И еще один стул товарищу Грицацуеву, как инвалиду империалистической войны, по его заявлению и грифу завжилотделом т. Буркина. Десять стульев – в Москву, в Государственный музей мебели, согласно циркулярного письма Наркомпроса… Вазы китайские маркированные…

– Хвалю! – сказал Остап, ликуя. – Это конгениально! Хорошо бы и на ордера посмотреть.

– Сейчас, сейчас и до ордеров доберемся. На № 48238, литера В…

Архивариус подошел к шкафу и, поднявшись на цыпочки, достал нужную пачку солидных размеров.

– Вот-с. Вся вашего батюшки мебель тут. Вам все ордера?

– Куда мне все… Так… Воспоминания детства – гостиный гарнитур… Помню, игрывал я в гостиной, на ковре Хорасан, глядя на гобелен «Пастушка»… Хорошее было время – золотое детство!.. Так вот, гостиным гарнитуром мы, папаша, и ограничимся.

Архивариус с любовью стал расправлять пачку зеленых корешков и принялся разыскивать там требуемые ордера. Коробейников отобрал пять ордеров. Один ордер на десять стульев, два – по одному стулу, один – на круглый стол и один – на гобелен «Пастушка».

– Изволите ли видеть. Все в порядке. Где что стоит – все известно. На корешках все адреса прописаны и собственноручная подпись получателя. Так что никто в случае чего не отопрется. Может быть, хотите генеральши Поповой гарнитур? Очень хороший. Тоже гамбсовская работа.

Но Остап, движимый любовью исключительно к родителям, схватил ордера, засунул их на самое дно бокового кармана, а от генеральшиного гарнитура отказался.

– Можно расписочку писать? – осведомился архивариус, ловко выгибаясь.

– Можно, – любезно сказал Бендер, – пишите, борец за идею.

– Так я уж напишу.

– Кройте!

Перешли в первую комнату. Коробейников каллиграфическим почерком написал расписку и, улыбаясь, передал ее гостю. Главный концессионер необыкновенно учтиво принял бумажку двумя пальцами правой руки и положил ее в тот же карман, где уже лежали драгоценные ордера.

– Ну, пока, – сказал он, сощурясь, – я вас, кажется, сильно обеспокоил. Не смею больше обременять своим присутствием. Вашу руку, правитель канцелярии.

Ошеломленный архивариус вяло пожал поданную ему руку.

– Пока, – повторил Остап.

Он двинулся к выходу.

Коробейников ничего не понял. Он даже посмотрел на стол – не оставил ли там гость денег, но на столе денег не было. Тогда архивариус очень тихо спросил:

– А деньги?

– Какие деньги? – сказал Остап, открывая входную дверь. – Вы, кажется, спросили про какие-то деньги?

– Да как же! За мебель! За ордера!

– Голуба, – пропел Остап, – ей-богу, клянусь честью покойного батюшки. Рад душой, но нету, забыл взять с текущего счета…

Старик задрожал и вытянул вперед хилую свою лапку, желая задержать ночного посетителя.

– Тише, дурак, – сказал Остап грозно, – говорят тебе русским языком – завтра, значит, завтра. Ну, пока! Пишите письма!..

Дверь с треском захлопнулась. Коробейников снова открыл ее и выбежал на улицу, но Остапа уже не было. Он быстро шел мимо моста. Проезжавший через виадук локомотив осветил его своими огнями и завалил дымом.

– Лед тронулся! – закричал Остап машинисту. – Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Машинист не расслышал, махнул рукой, колеса машины сильнее задергали стальные локти кривошипов, и паровоз умчался.

Коробейников постоял на ледяном ветерке минуты две и, мерзко сквернословя, вернулся в свой домишко. Невыносимая горечь охватила его. Он стал посреди комнаты и в ярости стал пинать стол ногой. Подпрыгивала пепельница, сделанная на манер калоши с красной надписью «Треугольник», и стакан чокнулся с графином.

Еще никогда Варфоломей Коробейников не был так подло обманут. Он мог обмануть кого угодно, но здесь его надули с такой гениальной простотой, что он долго еще стоял, колотя ногами по толстым ножкам обеденного стола.

Коробейникова на Гусище звали Варфоломеичем. Обращались к нему только в случае крайней нужды. Варфоломеич брал в залог вещи и назначал людоедские проценты. Он занимался этим уже несколько лет и еще ни разу не попался милиции. А теперь он, как цыпленок, попался на лучшем своем коммерческом предприятии, от которого ждал больших барышей и обеспеченной старости. С этой неудачей мог сравниться только один случай в жизни Варфоломеича.

Года три назад, когда впервые после революции вновь появились медовые субъекты, принимающие страхование жизни, Варфоломеич решил обогатиться за счет Госстраха. Он застраховал свою бабушку ста двух лет, почтенную женщину, возрастом которой гордилось все Гусище, на тысячу рублей. Древняя женщина была одержима многими старческими болезнями. Поэтому Варфоломеичу пришлось платить высокие страховые взносы. Расчет Варфоломеича был прост и верен. Старуха долго прожить не могла. Вычисления Варфоломеича говорили за то, что она не проживет и года, за год пришлось бы внести рублей шестьдесят страховых денег, и 940 рублей являлись бы прибылью почти гарантированной.

Но старуха не умирала. Сто третий год она прожила вполне благополучно. Негодуя, Варфоломеич возобновил страхование на второй год. На сто четвертом году жизни старуха значительно окрепла – у нее появился аппетит и разогнулся указательный палец правой руки, скрученный подагрой уже лет десять. Варфоломеич со страхом убедился, что, истратив сто двадцать рублей на бабушку, он не получил ни копейки процентов на капитал. Бабушка не хотела умирать: капризничала, требовала кофий и однажды летом выползла даже на площадь Парижской Коммуны послушать новомодную выдумку – музыкальное радио. Варфоломеич понадеялся, что музыкальный рейс доконает старуху, которая, действительно, слегла и пролежала в постели три дня, поминутно чихая. Но организм победил. Старуха встала и потребовала киселя. Пришлось в третий раз платить страховые деньги. Положение сделалось невыносимым. Старуха должна была умереть и все-таки не умерла. Тысячерублевый мираж таял, сроки истекали, надо было возобновлять страхование. Неверие овладело Варфоломеичем. Проклятая старуха могла прожить еще двадцать лет. Сколько ни обхаживал Варфоломеича страховой агент, как ни убеждал он его, рисуя обольстительные, не дай бог, похороны старушки, – Варфоломеич был тверд, как диабаз. Страхования он не возобновил.

Лучше потерять, решил он, сто восемьдесят рублей, чем двести сорок, триста, триста шестьдесят, четыреста двадцать или, может быть, даже четыреста восемьдесят, не говоря уж о процентах на капитал.

Даже теперь, пиная ногой стол, Варфоломеич не переставал по привычке прислушиваться к кряхтению бабушки, хотя никаких коммерческих выгод из этого кряхтения он уже извлечь не мог.

– Шутки!? – крикнул он, вспоминая о погибших ордерах. – Теперь деньги только вперед. И как же это я так оплошал? Своими руками отдал ореховый гостиный гарнитур!.. Одному гобелену «Пастушка» цены нет! Ручная работа!..

Звонок «прошу крутить» давно уже крутила чья-то неуверенная рука, и не успел Варфоломеич вспомнить, что входная дверь осталась открытой, как в передней раздался тяжкий грохот, и голос человека, запутавшегося в лабиринте шкафов, воззвал:

– Куда здесь войти?

Варфоломеич вышел в переднюю, потянул к себе чье-то пальто (на ощупь – драп) и ввел в столовую отца Федора Вострикова.

– Великодушно извините, – сказал отец Федор.

Через десять минут обоюдных недомолвок и хитростей выяснилось, что гражданин Коробейников действительно имеет кое-какие сведения о мебели Воробьянинова, а отец Федор не отказывается за эти сведения уплатить. Кроме того, к живейшему удовольствию архивариуса, посетитель оказался родным братом бывшего предводителя и страстно желал сохранить о нем память, приобретя ореховый гостиный гарнитур. С этим гарнитуром у брата Воробьянинова были связаны наиболее теплые воспоминания отрочества.

Варфоломеич запросил сто рублей. Память брата посетитель расценивал значительно ниже, рублей в тридцать. Согласились на пятидесяти.

– Деньги я бы попросил вперед, – заявил архивариус, – это мое правило.

– А это ничего, что я золотыми десятками? – заторопился отец Федор, разрывая подкладку пиджака.

– По курсу приму. По девять с полтиной. Сегодняшний курс.

Востриков вытряс из колбаски пять желтячков, досыпал к ним два с полтиной серебром и пододвинул всю горку архивариусу. Варфоломеич два раза пересчитал монеты, сгреб их в руку, попросил гостя минуточку повременить и пошел за ордерами. В тайной своей канцелярии Варфоломеич не стал долго размышлять, раскрыл алфавит – зеркало жизни – на букву П, быстро нашел требуемый номер и взял с полки пачку ордеров генеральши Поповой. Распотрошив пачку, Варфоломеич выбрал из нее один ордер, выданный тов. Брунсу, проживающему на Виноградной 34, на 12 ореховых стульев фабрики Гамбса. Дивясь своей сметке и умению изворачиваться, архивариус усмехнулся и отнес ордера покупателю.

– Все в одном месте? – воодушевленно воскликнул покупатель.

– Один к одному. Все там стоят. Гарнитур замечательный. Пальчики оближете. Впрочем, что вам объяснять! Вы сами знаете!

Отец Федор долго восторженно тряс руку архивариуса и, ударившись несчетное количество раз о шкафы в передней, убежал в ночную темноту.

Варфоломеич долго еще подсмеивался над околпаченным покупателем. Золотые монеты он положил в ряд на столе и долго сидел, сонно глядя на пять светлых кружочков.

«И чего это их на воробьяниновскую мебель потянуло? – подумал он. – С ума посходили».

Он разделся, невнимательно помолился богу, лег в узенькую девичью постельку и озабоченно заснул.

Глава XIV

Знойная женщина, мечта поэта

За ночь холод был съеден без остатка. Стало так тепло, что у ранних прохожих ныли ноги. Воробьи несли разный вздор. Даже курица, вышедшая из кухни в гостиничный двор, почувствовала прилив сил и попыталась взлететь. Небо было в мелких облачных клецках. Из мусорного ящика несло запахом фиалки и супа пейзан. Ветер млел под карнизом. Коты развалились на крыше, как в ложе, и, снисходительно сощурясь, глядели во двор, через который бежал коридорный Александр с тючком грязного белья.

В коридорах «Сорбонны» зашумели. На открытие трамвая из уездов съезжались делегаты. Из гостиничной линейки с вывеской «Сорбонна» высадилась их целая куча. Послышались шумные возгласы:

– На обед записывайтесь у товарища Рыженковой.

– Кто в музейную экскурсию? Подходите сюда!

Таща с собой плетенки, сундучки и мешочки, делегаты, осторожно ступая по коврикам, разошлись в свои номера.

Солнце грело в полную силу. Ночная сырость испарялась с быстротою разлитого по полу эфира. Взлетали кверху рифленые железные шторы магазинов. Совработники, вышедшие на службу в ватных пальто, задыхались, распахивались, чувствуя тяжесть весны.

На Кооперативной улице у перегруженного грузовика Мельстроя лопнула рессора, и прибывший на место происшествия Виктор Михайлович Полесов подавал советы.

В номере, обставленном с деловой роскошью (две кровати и ночной столик), послышались конский храп и ржание: Ипполит Матвеевич весело умывался и прочищал нос. Великий комбинатор лежал в постели, рассматривая повреждения в канареечных штиблетах.

– Кстати, – сказал он, – прошу погасить задолженность.

Ипполит Матвеевич вынырнул из полотенца и посмотрел на компаньона выпуклыми без пенсне глазами.

– Что вы на меня смотрите, как солдат на вошь? Что вас удивило? Задолженность? Да! Вы мне должны деньги. Я вчера позабыл вам сказать, что за ордера мною уплачено, согласно ваших полномочий, семьдесят рублей. К сему прилагаю расписку. Перебросьте сюда тридцать пять рублей. Концессионеры, надеюсь, участвуют в расходах на равных основаниях?

Ипполит Матвеевич надел пенсне, прочел расписку и, томясь, отдал деньги. Но даже это не могло омрачить его радости. Богатство было в руках. Тридцатирублевая пылинка исчезала в сиянии бриллиантовой горы. Ипполит Матвеевич, лучезарно улыбаясь, вышел в коридор и стал прогуливаться. Планы новой, построенной на драгоценном фундаменте жизни, тешили его. «А святой отец? – подумал он, ехидствуя. – Дурак дураком остался. Не видать ему стульев, как своей бороды».

Дойдя до конца коридора, Воробьянинов обернулся. Белая, в трещинках, дверь № 13 раскрылась, и прямо навстречу ему вышел отец Федор в синей косоворотке, подпоясанный потертым черным шнурком с пышной кисточкой. Доброе его лицо расплывалось от счастия. Он вышел в коридор тоже на прогулку. Соперники несколько раз встречались и, победоносно поглядывая друг на друга, следовали дальше. В концах коридора оба разом поворачивались и снова сближались. В груди Ипполита Матвеевича кипел восторг. То же чувство одолевало и отца Федора. Чувство сожаления к побежденному противнику одолевало обоих. Наконец, во время пятого рейса, Ипполит Матвеевич не выдержал:

– Здравствуйте, батюшка, – сказал он с невыразимой сладостью.

Отец Федор собрал весь сарказм, положенный ему богом, и ответствовал:

– Доброе утро, Ипполит Матвеевич.

Враги разошлись. Когда пути их сошлись снова, Воробьянинов уронил:

– Не ушиб ли я вас во время последней встречи?

– Нет, отчего же, очень приятно было встретиться, – ответил ликующий отец Федор.

Их снова разнесло. Ликующая физиономия отца Федора стала возмущать Ипполита Матвеевича.

– Обедню, небось, уже не служите? – спросил он при следующей встрече.

– Где там служить! Прихожане по городам разбежались – сокровища ищут.

– Заметьте, свои сокровища! Свои!

– Мне неизвестно чьи, а только ищут.

Ипполит Матвеевич хотел сказать какую-нибудь гадость и даже открыл для этой цели рот, но выдумать ничего не смог и рассерженно проследовал в свой номер. Через минуту оттуда вышел сын турецкого подданного – Остап Бендер в голубом жилете и, наступая на шнурки от своих ботинок, направился к Вострикову. Розы на щеках отца Федора увяли и обратились в пепел.

– Покупаете старые вещи? – спросил Остап грозно. – Стулья? Потроха? Коробочки от ваксы?

– Что вам угодно? – прошептал отец Федор.

– Мне угодно продать вам старые брюки.

Священник оледенел и отодвинулся.

– Что ж вы молчите, как архиерей на приеме?

Отец Федор медленно направился к своему номеру.

– Старые вещи покупаем, новые крадем! – крикнул Остап вслед.

Востриков вобрал голову и остановился у своей двери. Остап продолжал измываться.

– Как же насчет штанов, многоуважаемый служитель культа? Берете? Есть еще от жилетки рукава, круг от бублика и от мертвого осла уши. Оптом всю партию – дешевле будет. И в стульях они не лежат, искать не надо!? А?!

Дверь за служителем культа захлопнулась.

Удовлетворенный Остап, хлопая шнурками по ковру, медленно пошел назад. Когда его массивная фигура отдалилась достаточно далеко, отец Федор быстро высунул голову за дверь и с долго сдерживаемым негодованием пискнул:

– Сам ты дурак!

– Что? – крикнул Остап, бросаясь обратно, но дверь была уже заперта и только щелкнул замок.

Остап наклонился к замочной скважине, приставил ко рту ладонь трубой и внятно сказал:

– Почем опиум для народа?

За дверью молчали.

– Папаша, вы пошлый человек! – прокричал Остап.

В эту же секунду из замочной скважины выскочил и заерзал карандаш «Фабер», острием которого отец Федор пытался ужалить врага. Концессионер вовремя отпрянул и ухватился за карандаш. Враги, разделенные дверью, молча стали тянуть карандаш к себе. Победила молодость, и карандаш, упираясь, как заноза, медленно выполз из скважины. С этим трофеем Остап возвратился в свой номер. Компаньоны еще больше развеселились.

– И враг бежит, бежит, бежит! – пропел Остап.

На ребре карандаша он вырезал перочинным ножиком оскорбительное слово, выбежал в коридор и, опустив карандаш в замочную амбразуру, сейчас же вернулся.

Друзья вытащили на свет зеленые корешки ордеров и принялись их тщательно изучать.

– Ордер на гобелен «Пастушка», – сказал Ипполит Матвеевич мечтательно, – я купил этот гобелен у петербургского антиквара.

– К черту пастушку! – крикнул Остап, разрывая ордер в лапшу.

– Стол круглый… Как видно, от гарнитура…

– Дайте сюда столик! К чертовой матери столик.

Остались два ордера. Один на 10 стульев, выданный Государственному музею мебели в Москве. Нескучный сад, № 11. Другой – на один стул – «тов. Грицацуеву, в Старгороде, по улице Плеханова 15».

– Готовьте деньги, – сказал Остап, – возможно, в Москву придется ехать.

– Но тут же тоже есть стул.

– Один шанс против десяти. Чистая математика. Да и то, если гражданин Грицацуев не растапливал им буржуйку.

– Не шутите так, не нужно.

– Ничего, ничего, либер фаттер Конрад Карлович Михельсон, найдем! Святое дело! Батистовые портянки будем носить, крем Марго кушать.

– Мне почему-то кажется, – заметил Ипполит Матвеевич, – что ценности должны быть именно в этом стуле.

– Ах! Вам кажется? Что вам еще кажется? Ничего? Ну, ладно. Будем работать по-марксистски. Предоставим небо птицам, а сами обратимся к стульям. Я измучен желанием поскорее увидеться с инвалидом империалистической войны, гражданином Грицацуевым, улица Плеханова, дом 15. Не отставайте, Конрад Карлович. План составим по дороге.

Проходя мимо двери отца Федора, мстительный сын турецкого подданного пнул ее ногой. Из номера послышалось слабое рычание затравленного конкурента.

– Как бы он за нами не пошел! – испугался Ипполит Матвеевич.

– После сегодняшнего свидания министров на яхте – никакое сближение невозможно. Он меня боится.

Друзья вернулись только к вечеру. Ипполит Матвеевич был озабочен. Остап сиял. На нем были новые малиновые башмаки, к каблукам которых были привинчены круглые, изборожденные, как граммофонная пластинка, резиновые набойки, шахматные носки в зеленую и черную клетку, кремовая кепка и полушелковый шарф румынского оттенка.

– Есть-то он есть, – сказал Ипполит Матвеевич, вспоминая визит к вдове Грицацуевой, – но как этот стул достать? Купить?

– Как же, – ответил Остап, – не говоря уже о совершенно непроизводительном расходе, это вызовет толки. Почему один стул? Почему именно этот стул?..

– Что же делать?

Остап с любовью осмотрел задники новых штиблет.

– Шик модерн, – сказал он. – Что делать? Не волнуйтесь, председатель, беру операцию на себя. Перед этими ботиночками ни один стул не устоит.

– Нет, вы знаете, – оживился Ипполит Матвеевич, – когда вы разговаривали с госпожей Грицацуевой о наводнении, я сел на наш стул, и, честное слово, я чувствовал под собой что-то твердое. Они там, ей-богу, там… Ну вот, ей-богу ж, я чувствую.

– Не волнуйтесь, гражданин Михельсон.

– Его нужно ночью выкрасть! Ей-богу, выкрасть!

– Однако для предводителя дворянства у вас слишком мелкие масштабы. А технику этого дела вы знаете? Может быть, у вас в чемодане запрятан походный несессер с набором отмычек? Выбросьте из головы! Это типичное пижонство, грабить бедную вдову.

Ипполит Матвеевич опомнился.

– Хочется ведь скорее, – сказал он умоляюще.

– Скоро только кошки родятся, – наставительно заметил Остап. – Я женюсь на ней.

– На ком?!

– На мадам Грицацуевой.

– Зачем же?

– Чтобы спокойно, без шума, покопаться в стуле.

– Но ведь вы себя связываете на всю жизнь!

– Чего не сделаешь для блага концессии!

– На всю жизнь…

Ипполит Матвеевич в крайнем удивлении взмахнул руками. Пасторское бритое лицо его ощерилось. Показались не чищенные со дня отъезда из города N голубые зубы.

– На всю жизнь! – прошептал Ипполит Матвеевич. – Это большая жертва.

– Жизнь! – сказал Остап. – Жертва! Что вы знаете о жизни и о жертвах? Или вы думаете, что если вас выселили из вашего особняка, вы знаете жизнь?! И если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу, то это жертва? Жизнь, господа присяжные заседатели, это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не может открыть, тот пропадает. Вы слыхали о гусаре-схимнике?

Ипполит Матвеевич не слыхал.

– Буланов! Не слыхали? Герой аристократического Петербурга?.. Сейчас услышите…

И Остап Бендер рассказал Ипполиту Матвеевичу историю, удивительное начало которой взволновало весь светский Петербург, а еще более удивительный конец потерялся и прошел решительно никем не замеченным в последние годы.

Рассказ о гусаре-схимнике

Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно сообщил Бендер, был действительно героем аристократического Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со столбцов светской хроники. Очень часто на страницах иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет красавца-гусара – куртка, расшитая бранденбурами и отороченная зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий победительный нос.

За графом Булановым катилась слава участника многих тайных дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими, неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок против уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно кончавшихся избиением штафирок.

Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив в картах и в наследовании имущества. Родственники его умирали быстро, и наследства их увеличивали и без того огромное богатство.

Он был дерзок и смел. Он помогал абиссинскому негусу Менелику в его войне с итальянцами. Он сидел под большими абиссинскими звездами, закутавшись в белый бурнус, и глядел в трехверстную карту местности. Свет факелов бросал шатающиеся тени на прилизанные височки графа. У ног его сидел новый друг, абиссинский мальчик Васька. Разгромив войска итальянского короля, граф вернулся в Петербург вместе с абиссинцем Васькой. Петербург встретил героя цветами и шампанским. Граф Алексей снова погрузился в беспечную пучину наслаждений. О нем продолжали говорить с удвоенным восхищением, женщины травились из-за него, мужчины завидовали. На запятках графской кареты, пролетавшей по Миллионной, неизменно стоял абиссинец, вызывая своей чернотой и тонким станом изумление прохожих.

И внезапно все кончилось. Граф Алексей Буланов исчез. Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была безутешна. Таинственное исчезновение графа наделало много шуму. Газеты были полны догадками. Сыщики сбились с ног. Но все было тщетно. Следы графа не находились.

Когда шум уже затихал, из Аверкиевой пустыни пришло письмо, все объяснившее. Блестящий граф, герой аристократического Петербурга, Валтасар XIX века – принял схиму. Передавали ужасающие подробности. Говорили, что граф-монах носит вериги в несколько пудов, что он, привыкший к тонкой французской кухне, питается теперь только картофельной шелухой. Поднялся вихрь предположений. Говорили, что графу было видение умершей матери. Женщины плакали. У подъезда княгини Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. Княгиня с мужем принимали соболезнования. Рождались новые слухи. Ждали графа назад. Говорили, что это временное помешательство на религиозной почве. Утверждали, что граф бежал от долгов. Передавали, что виною всему несчастный роман.

А на самом деле гусар пошел в монахи, чтобы постичь жизнь. Назад он не вернулся. Мало-помалу о нем забыли. Княгиня Балтийская познакомилась с итальянским певцом, а абиссинец Васька уехал на родину.

В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла, изнурял себя великими подвигами. Он действительно носил вериги, но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни. Тогда он изобрел себе особую монашескую форму: клобук с отвесным козырьком, закрывающим все лицо, и рясу, связывающую движения. С благословения игумена он стал носить эту форму. Но и этого показалось ему мало. Обуянный гордыней смирения, он удалился в лесную землянку и стал жить в дубовом гробу.

Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. Он ел только сухари, запас которых ему возобновляли раз в три месяца.

Так прошло двадцать лет. Евпл считал свою жизнь мудрой, правильной и единственно верной. Жить ему стало необыкновенно легко, и мысли его были хрустальными. Он постиг жизнь и понял, что иначе жить нельзя.

Однажды он с удивлением заметил, что на том месте, где он в продолжение двадцати лет привык находить сухари, ничего не было. Он не ел четыре дня. На пятый день пришел неизвестный ему старик в лаптях и сказал, что мужики сожгли помещика, а монахов выселили большевики и устроили в обители совхоз. Оставив сухари, старик, плача, ушел. Схимник не понял старика. Светлый и тихий, он лежал в гробу и радовался познанию жизни. Старик-крестьянин продолжал носить сухари.

Так прошло еще несколько никем не потревоженных лет. Однажды только дверь землянки растворилась, и несколько человек, согнувшись, вошли в нее. Они подошли к гробу и принялись молча рассматривать старца. Это были рослые люди в сапогах со шпорами, в огромных галифе и с «маузерами» в деревянных полированных ящиках. Старец лежал в гробу, вытянув руки, и смотрел на пришельцев лучезарным взглядом. Длинная и легкая серая борода закрывала половину гроба. Незнакомцы зазвенели шпорами, пожали плечами и удалились, бережно прикрыв за собою дверь.

Время шло. Жизнь раскрылась перед схимником во всей своей полноте и сладости. В ночь, наступившую за тем днем, когда схимник окончательно понял, что все в его познании светло, он неожиданно проснулся. Это его удивило. Он никогда не просыпался ночью. Размышляя о том, что его разбудило, он снова заснул и сейчас же опять проснулся, чувствуя сильное жжение в спине. Постигая причину этого жжения, он старался заснуть, но не мог. Что-то мешало ему. Он не спал до утра. В следующую ночь его снова кто-то разбудил. Он проворочался до утра, тихо стеная и, незаметно для самого себя, почесывая руки. Днем, поднявшись, он случайно заглянул в гроб. Тогда он понял все. По углам его мрачной постели быстро перебегали вишневого цвета клопы. Схимнику сделалось противно.

В этот же день пришел старик с сухарями. И вот подвижник, молчавший двадцать лет, заговорил. Он попросил принести ему немножко керосину. Услышав речь великого молчальника, крестьянин опешил. Однако, стыдясь почему-то и пряча бутылочку, он принес керосин. Как только старик ушел, отшельник дрожащей рукой смазал все швы и пазы гроба. Впервые за три дня Евпл заснул спокойно. Его ничто не потревожило. Смазывал он керосином гроб и в следующие дни. Но через два месяца понял, что керосином вывести клопов нельзя. По ночам он быстро переворачивался и громко молился, но молитвы помогали еще меньше керосина. Прошло полгода в невыразимых мучениях, прежде чем отшельник обратился к старику снова. Вторая просьба еще больше поразила старика. Схимник просил привезти ему из города порошок «Арагац» против клопов. Но и «Арагац» не помог. Клопы размножались необыкновенно быстро и кусали немилосердно. Могучее здоровье схимника, которое не могло сломить двадцатипятилетнее постничество, – заметно ухудшалось. Началась темная отчаянная жизнь. Гроб стал казаться схимнику Евплу омерзительным и неудобным. Ночью, по совету крестьянина, он лучиною жег клопов. Клопы умирали, но не сдавались.

Было испробовано последнее средство – продукты бр. Глик – розовая жидкость с запахом отравленного персика под названием «Клопин». Но и это не помогло. Положение ухудшалось. Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому что круглые сутки занимался травлей клопов.

Тогда он понял, что ошибся. Жизнь так же, как и двадцать пять лет тому назад, была темна и загадочна. Уйти от мирской тревоги не удалось. Жить телом на земле, а душою на небесах оказалось невозможным.

Тогда старец встал и проворно вышел из землянки. Он стоял среди темного зеленого леса. Была ранняя сухая осень. У самой землянки выперлось из-под земли целое семейство белых грибов-толстобрюшек. Неведомая птаха сидела на ветке и пела solo. Послышался шум проходящего поезда. Земля задрожала. Жизнь была прекрасна. Старец, не оглядываясь, пошел вперед.

Сейчас он служит кучером конной базы Московского коммунального хозяйства.

Рассказав Ипполиту Матвеевичу эту в высшей степени поучительную историю, Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмачки, сыграл на губах туш и удалился.

Под утро он ввалился в номер, разулся, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:

– Мои маленькие друзья.

– Где вы были? – спросил Ипполит Матвеевич спросонья.

– У вдовы, – глухо ответил Остап.

– Ну?

Ипполит Матвеевич оперся на локоть.

– И вы женитесь на ней?

Глаза Остапа заискрились.

– Теперь я должен жениться, как честный человек.

Ипполит Матвеевич сконфуженно хрюкнул.

– Знойная женщина, – сказал Остап, – мечта поэта. Провинциальная непосредственность. В центре таких субтропиков давно уже нет, но на периферии, на местах – еще встречаются.

– Когда же свадьба?

– Послезавтра. Завтра нельзя, 1-e мая – все закрыто.

– Как же будет с нашим делом? Вы женитесь… Может быть, придется ехать в Москву…

– Ну, чего вы беспокоитесь? Заседание продолжается.

– А жена?

– Жена? Бриллиантовая вдовушка? Последний вопрос. Внезапный отъезд по вызову из центра. Небольшой доклад в Малом Совнаркоме. Прощальная слеза и цыпленок на дорогу. Поедем с комфортом. Спите. Завтра у нас свободный день.

Глава XV

Дышите глубже, вы взволнованы!

В утро первого мая Виктор Михайлович Полесов, снедаемый обычной жаждой деятельности, выскочил на улицу и помчался к центру. Сперва его разнообразные таланты не могли найти себе должного применения, потому что народу было еще мало и праздничные трибуны, оберегаемые конными милиционерами, были пусты. Но часам к девяти в разных концах города замурлыкали, засопели и засвистали оркестры. Из ворот выбегали домашние хозяйки. Послышался смех и улюлюканье – с трибуны гнали возбужденно лающего пса.

Колонна музработников в мягких отложных воротничках каким-то образом втиснулась в середину шествия железнодорожников, путаясь под ногами и всем мешая. Грузовик, одетый новеньким зеленым паровозом серии «Щ», все время наскакивал на музработников сзади. При этом на работников гобоя и флейты из самого паровозного брюха неслись крики:

– Где ваш распорядитель? Вам разве по Красноармейской?! Не видите, влезли и создали пробку!

Тут, на горе музработников, в дело вмешался Виктор Михайлович.

– Конечно же, вам сюда в переулок нужно сворачивать! Праздника даже не могут организовать! – надрывался Полесов. – Сюда! Сюда! Удивительное безобразие!

Грузовики Старкомхоза и Мельстроя развозили детей. Самые маленькие стояли у бортов грузовика, а ростом побольше – в середине. Несовершеннолетнее воинство потряхивало бумажными флажками и веселилось до упаду.

Стучали пионерские барабаны. Допризывники выгибали груди и старались идти в ногу. Было тесно, шумно и жарко. Ежеминутно образовывались заторы и ежеминутно же рассасывались. Чтобы скоротать время в заторе, – качали старичков и активистов. Старички причитали бабьими голосами. Активисты летали молча, с серьезными лицами. В одной веселой колонне приняли продиравшегося на другую сторону Виктора Михайловича за распорядителя и стали качать его. Полесов дергал ногами, как паяц.

Пронесли чучело английского министра Чемберлена, которого рабочий с анатомической мускулатурой бил картонным молотом по цилиндру. На цилиндре была надпись: «Лига Наций». Проехали на автомобиле три комсомольца во фраках и белых перчатках. Они сконфуженно поглядывали на толпу.

– Васька! – кричали с тротуара. – Буржуй! Отдай подтяжки!

Девушки пели. В толпе служащих Собеса шел Альхен с большим красным бантом и задумчиво пел:

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!..

Физкультурники по команде раздельно кричали нечто невнятное.

Все шло, ехало, валило и маршировало к новому трамвайному депо, из которого ровно в час дня должен был выйти первый в Старгороде электрический трамвай.

Никто в точности не знал, когда начали строить старгородский трамвай. Как-то, в двадцатом году, когда начались субботники, деповцы и канатчики пошли с музыкой на Гусище и весь день копали какие-то ямы. Нарыли очень много глубоких и больших ям. Среди работающих бегал товарищ в инженерной фуражке. За ним ходили с разноцветными шестами десятники. В следующий субботник работали в том же месте. Две ямы, вырытые не там, где надо, пришлось снова завалить. Товарищ в инженерной фуражке, как наседка, налетал на десятников и требовал объяснений. Новые ямы рыли еще глубже и шире.

Потом привезли кирпич и появились настоящие строительные рабочие. Они начали выкладывать фундамент. Затем все стихло. Товарищ в инженерной фуражке приходил еще иногда на опустевшую постройку и долго расхаживал в обложенной кирпичом яме, бормоча:

– Хозрасчет!

Он похлопывал по фундаменту палкой и бежал домой, в город, закрывая ладонями замерзшие уши.

Фамилия инженера была Треухов.

Трамвайная станция, постройка которой замерла на фундаменте, была задумана Треуховым уже давно, еще в 1912 году, но городская управа проект отвергла. Через два года Треухов возобновил штурм городской управы, но помешала война. После войны помешала революция. Теперь помешали нэп, хозрасчет, самоокупаемость. Фундамент на лето зарастал цветами, а зимою дети устраивали там ледяные горки.

Треухов мечтал о большом деле. Ему нудно было служить в отделе благоустройства Старкомхоза, чинить обочины тротуаров и составлять сметы на установку афишных тумб. Но большого дела не было. Проект трамвая, снова поданный на рассмотрение, барахтался в высших губернских инстанциях, одобрялся, не одобрялся, переходил на рассмотрение в центр, но, независимо от одобрения или неодобрения, покрывался пылью, потому что ни в том, ни в другом случае денег не давали.

– Это варварство! – кричал Треухов на жену. – Денег нет? А переплачивать на извозопромышленников, на гужевую доставку на станцию товаров есть деньги? Старгородские извозчики дерут с живого и мертвого! Конечно! Монополия мародеров! Попробуй пешком с вещами за пять верст на вокзал пройтись?! Трамвай окупится в шесть лет!..

Его блеклые усы гневно обвисали. Курносое лицо шевелилось. Он вынимал из стола напечатанные светописью на синей бумаге чертежи и сердито показывал их жене в тысячный раз. Тут были планы станции, депо и двенадцати трамвайных линий.

– Черт с ними, с двенадцатью. Потерпят. Но три, три линии! Без них Старгород задохнется. Без них ничего не выйдет. Ни строить на окраинах нельзя будет, ни до вокзала добраться… Азия!

– Ну, а тебе-то что? – возмущалась жена. – Жалованья тебе ни убавят, ни прибавят. Посмотри, на кого ты перевелся!..

Треухов фыркал и шел в кухню пилить дрова.

Все хозяйственные работы по дому он выполнял сам. Он сконструировал и построил люльку для ребенка и стиральную машину. Первое время сам стирал белье, объясняя жене, как нужно обращаться с машиной. По крайней мере, пятая часть жалованья уходила у Треухова на выписку иностранной технической литературы. Чтобы сводить концы с концами, он бросил курить. Весною в своем дворике он собственноручно вскапывал огород, удобрял землю химическим способом и выращивал крупные овощи.

Потащил он свой проект к новому заведующему Старкомхозом, Гаврилину, которого перевели в Старгород из Самарканда. Почерневший под туркестанским солнцем новый заведующий долго, но без особого внимания слушал Треухова, перебросил все чертежи и под конец сказал:

– А вот в Самарканде никакого трамвая не надо. Там все на ешаках ездют. Ешак три рубля стоит – дешевка. А подымает пудов десять!.. Маленький такой ешачок, даже удивительно!

– Вот это и есть Азия! – сердито сказал Треухов. – Ишак три рубля стоит, а скормить ему нужно тридцать рублей в год.

– А на трамвае вашем вы много на тридцать рублей наездите? Триста раз. Даже не каждый день в году.

– Ну и выписывайте себе ваших ишаков! – закричал Треухов и выбежал из кабинета, ударив дверью.

С тех пор у нового заведующего вошло в привычку при встрече с Треуховым задавать ему насмешливые вопросы:

– Ну как, будем выписывать ешаков или трамвай построим?

Лицо Гаврилина было похоже на гладко обструганную репу. Глаза хитрили.

Месяца через два Гаврилин вызвал к себе инженера и серьезно сказал ему:

– У меня тут планчик наметился. Мне одно ясно, что денег нет, а трамвай не ешак – его за трешку не купишь. Тут материальную базу подводить надо. Практическое разрешение какое? Акционерное общество. А еще какое? Заем. Под проценты. Трамвай через сколько лет должен окупиться?

– Со дня пуска в эксплуатацию трех линий первой очереди – через шесть лет.

– Ну, будем считать, через десять. Теперь акционерное общество. Кто войдет? Пищетрест, Маслоцентр… Канатчикам трамвай нужен? Мы до вокзала грузовые вагоны отправлять будем. Значит, канатчики. НКПС, может быть, даст немного. Ну, Губисполком даст. Это уже обязательно. А раз начнем – Госбанк и Комбанк дадут ссуду. Вот такой мой планчик… В пятницу на президиуме губисполкома разговор будет. Если решимся – за вами остановка.

Треухов до поздней ночи взволнованно стирал белье и объяснял жене преимущества трамвайного транспорта перед гужевым.

В пятницу вопрос решился благоприятно. И начались муки творчества. Акционерное общество сколачивали с великой натугой. НКПС то вступал, то не вступал в число акционеров. Пищетрест всячески старался вместо 15 % акций получить только десять. Наконец, весь пакет акций был распределен, хотя и не обошлось без столкновений. Гаврилина за «нажим» вызывали в ГубКК. Впрочем, все обошлось благополучно. Оставалось начать.

– Ну, товарищ Треухов, – сказал Гаврилин, – начинай. Чувствуешь, что можешь построить? То-то. Это тебе не ешака купить.

Треухов утонул в работе. Он уже не пилил дрова, не стирал на своей машине белье. Пришла пора великого дела, о котором он мечтал долгие годы. Писались сметы, составлялся штаб постройки, делались заказы. Трудности возникали там, где их меньше всего ожидали. В городе не оказалось специалистов-бетонщиков, и их пришлось выписать из Ленинграда. Гаврилин торопил, но заводы обещались дать машины только через полтора года. А нужны они были, самое позднее, через год. Подействовала только угроза заказать машины за границей. Потом пошли неприятности помельче. То нельзя было найти фасонного железа нужных размеров. То вместо пропитанных шпал предлагали непропитанные. Наконец, дали то, что нужно, но Треухов, поехавший сам на шпалопропиточный завод, забраковал 60 % шпал. В чугунных частях были раковины. Лес был сырой. Рельсы были хороши, но и они стали прибывать с опозданием на месяц.

Гаврилин часто приезжал в старом простуженном «фиате» на постройку станции. Здесь между ним и Треуховым вспыхивали перебранки.

Наступил и финансовый кризис. Госбанк урезал ссуду на 40 %. Строить было не на что. Положение было такое, что если через две недели не дадут денег, то по векселям платить будет нечем. В последнее время Треухов ночевал в конторе постройки. С домом он сносился по телефону и приезжал домой только в субботу на воскресенье. В вечер финансового поражения к конторе постройки притрясся на своем утлом «фиате» Гаврилин и закричал:

– Едем, инженер, в центр согласовывать, не то нас банк по миру пустит.

Треухов еле успел позвонить домой. Гаврилин торопил к скорому.

Строители пробыли в Москве пять дней. Центр был побежден. Ссуда была восстановлена в прежнем размере.

Покуда строились и монтировались трамвайная станция и депо, старгородцы только отпускали шуточки. Куплетист Федя Клетчатый осмелился даже в ресторане «Феникс» осмеять постройку в куплетах.

Приезжали меня сватать,

Просили приданого.

А папаша посулил

Трамвая буланого.

Но когда стали укладывать рельсы и навешивать провода на круглые трамвайные мачты, даже такой неисправимый пессимист, как Федя Клетчатый, переменил фронт и запел по-иному:

Елекстрический мой конь

Лучше, чем кобылка.

На трамвае я поеду,

А со мною милка.

В «Старгородской правде» трамвайным вопросом занялся известный всему городу фельетонист Принц Датский, писавший теперь под псевдонимом «Маховик». Не меньше трех раз в неделю Маховик разражался большим бытовым очерком о ходе постройки. Третья полоса газеты, изобиловавшая заметками под скептическими заголовками: «Мало пахнет клубом», «По слабым точкам», «Осмотры нужны, но при чем тут блеск и длинные хвосты», «Хорошо и… плохо», «Чему мы рады и чему нет», «Подкрутить вредителей просвещения» и «С бумажным морем пора прикончить», – стала дарить читателей солнечными и бодрыми заголовками очерков Маховика: «Как строим, как живем», «Гигант скоро заработает», «Скромный строитель» и далее, в том же духе.

Треухов с дрожью разворачивал газету и, чувствуя отвращение к братьям-писателям, читал о своей особе бодрые строки:

«…Подымаюсь по стропилам. Ветер шумит в уши.

Наверху – он, этот невзрачный строитель нашей мощной трамвайной станции, этот худенький с виду, курносый человечек в затрапезной фуражке с молоточками.

Вспоминаю: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн»…

Подхожу. Ни единого ветерка. Стропила не шелохнутся.

Спрашиваю:

– Как выполняются задания?

Некрасивое лицо строителя, инженера Треухова, оживляется.

Он пожимает мне руку. Он говорит:

– 70 % задания уже выполнено…»

Статья кончается так:

«Он жмет мне на прощанье руку… Позади меня гудят стропила.

Рабочие снуют там и сям.

Кто может забыть этих кипений рабочей стройки, этой неказистой фигуры нашего строителя?

Маховик».

Спасало Треухова только то, что на чтение времени не было и иногда удавалось пропустить сочинение тов. Маховика.

Один раз Треухов не выдержал и написал тщательно продуманное язвительное опровержение.

«Конечно, – писал он, – болты можно называть трансмиссией, но делают это люди, ничего не смыслящие в строительном деле. И потом я хотел бы заметить тов. Маховику, что стропила гудят только тогда, когда постройка собирается развалиться. Говорить так о стропилах все равно что утверждать, будто бы виолончель рожает детей. Примите и проч.»

После этого неугомонный Принц на постройке перестал появляться, но бытовые очерки по-прежнему стали украшать третью полосу, резко выделяясь на фоне обыденных: «15000 рублей ржавеют», «Жилищные комочки», «Материал плачет» и «Курьезы и слезы».

Строительство подходило к концу. Термитным способом сваривались рельсы, и они тянулись без зазоров от самого вокзала до боен и от привозного рынка до кладбища.

Сперва открытие трамвая хотели приурочить к девятой годовщине Октября, но вагоностроительный завод, ссылаясь на «Арматуру», не сдал к сроку вагонов. Открытие пришлось отложить к первому мая. К этому дню решительно все было готово.

Концессионеры гуляючи дошли вместе с демонстрантами до Гусищ. Там собрался весь Старгород. Новое здание депо обвивали хвойные дуги, хлопали флаги, ветер бегал по лозунгам. Конный милиционер галопировал за первым мороженщиком, бог весть как попавшим в пустой, оцепленный трамвайщиками круг. Между двумя воротами депо высилась жидкая, пустая еще трибуна с микрофоном-усилителем. К трибуне подходили делегаты. Сводный оркестр коммунальников и канатчиков пробовал силу своих легких. Барабан лежал на земле.

По светлому залу депо, в котором стояли десять салатных вагонов, занумерованных от 701 до 710 номера, шлялся московский корреспондент в волосатой кепке. На груди у него висела зеркалка, в которую он часто и озабоченно заглядывал. Корреспондент искал главного инженера, чтобы задать ему несколько вопросов на трамвайные темы. Хотя в голове корреспондента очерк об открытии трамвая, со включением конспекта еще не произнесенных речей, был уже готов, – корреспондент добросовестно продолжал изыскания, находя недостаток лишь в отсутствии буфета. Наконец, московский гость нашел главного инженера.

Треухов, который ночь провел на работе и с утра еще ничего не ел, стоял, задрав курносое лицо, у вагона № 703. Он следил за пробой бигеля. Ему казалось, что пружина бигеля слаба. На крыше вагона сидел старший монтер, переговариваясь с Треуховым.

– Вот этот? – спросил корреспондент, мотнув головой в сторону Треухова.

Узнав, что этот, корреспондент сейчас же попросил Треухова стать поближе к вагону и общелкал его со всех сторон. Последнее фото получилось, вероятно, неудачным, потому что Треухов внезапно нырнул под вагон и стал там громко кричать, требуя у кого-то объяснений. Корреспондент напал на техника. Техник сконфузился и стал давать такие исчерпывающие объяснения, что корреспондент, желая окончить чрезмерно уснащенную техническими терминами беседу, сфотографировал техника и убежал к трибуне.

В толпе пели, кричали и грызли семечки, дожидаясь пуска трамвая. На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский обменивался спотыкающимися фразами с собратом по перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.

– Товарищи! – сказал Гаврилин. – Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым!

Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли «Интернационал».

– Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину! – крикнул Гаврилин.

Принц Датский-Маховик и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки: «Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза тов. Гаврилина. Толпа обратилась в слух…»

Оба корреспондента были людьми совершенно различными. Московский гость был холост и юн. Принц Маховик, обремененный большой семьей, давно перевалил за четвертый десяток. Один всегда жил в Москве, другой никогда в Москве не был. Москвич любил пиво, Маховик Датский, кроме водки, ничего в рот не брал. Но эта разность в характерах, возрасте, привычках и воспитании ничему не мешала. Впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись: «В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире…»

Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:

– Трамвай построить, – сказал он, – это не ешака купить.

В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Все заржали. Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: «В образных выражениях оратор обрисовал международное положение нашего Союза…» Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую международную натуру и заговорил хорошими деловыми словами:

– И я так думаю, товарищи, что этот трамвай, который сейчас выйдет из депа, благодаря кого он выпущен? Конечно, товарищи, благодаря вот вас, благодаря всех рабочих, которые действительно поработали не за страх, а, товарищи, за совесть. А еще, товарищи, благодаря честного советского специалиста, главного инженера Треухова. Ему тоже спасибо!..

Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель Маслоцентра, которого давно уже жгло, протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: «Шумные аплодисменты, переходящие в овацию». Потом подумали над тем, что «переходящие в овацию» будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Маховик вздохнул и оставил.

Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.

Наконец, нашли Треухова. Он был испачкан и, прежде чем пойти на трибуну, долго мыл в конторе лицо и руки.

– Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! – радостно возвестил Гаврилин. – Ну, говори, а то я совсем не то говорил, – добавил он шепотом.

Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всем, что сделано и что можно сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост, вместо ежегодно сносящегося ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни.

Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:

– Товарищи! Международное положение нашего государства…

И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, похолодела.

Только окончив, Треухов понял, что и он ни слова не сказал о трамвае.

«Вот обидно, – подумал он, – абсолютно мы не умеем говорить, абсолютно».

И ему вспомнилась речь французского коммуниста, которую он слышал на собрании в Москве. Француз говорил о буржуазной прессе. «Эти акробаты пера – восклицал он, – эти виртуозы фарса, эти шакалы ротационных машин…» Первую часть речи француз произносил в тоне la, вторую часть – в тоне do и последнюю, патетическую, – в тоне mi. Жесты его были умеренны и красивы.

«А мы только муть разводим, – решил Треухов, – лучше б совсем не говорили».

Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам. Ударили тоненькие звоночки, и первый вагон трамвая, которым управлял сам Треухов, выкатился из депо под оглушительные крики толпы и стоны оркестра. Освещенные вагоны казались еще ослепительнее, чем днем. Все десять вагонов плыли цугом по Гусищу; пройдя под железнодорожным мостом, легко поднялись в город и свернули на Большую Пушкинскую. Во втором вагоне ехал оркестр и, выставив трубы из окон, играл марш Буденного.

Гаврилин, в кондукторской форменной тужурке, с сумкой через плечо, прыгая из вагона в вагон, нежно улыбался, давал некстати звонки и вручал пассажирам пригласительные билеты на «Торжественный вечер, имеющий быть 1-го мая в 9 ч. вечера в клубе коммунальников по следующей программе: 1) Доклад тов. Мосина, 2) Вручение грамоты союзом коммунальников и 3) Неофициальная часть: большой концерт и семейный ужин с буфетом».

На площадке последнего вагона стоял неизвестно как попавший в число почетных гостей Виктор Михайлович. Он принюхивался к мотору. К крайнему удивлению Полесова, мотор выглядел отлично и, как видно, работал исправно. Стекла не дребезжали. Осмотрев их подробно, Виктор Михайлович убедился, что они все-таки на резине. Он уже сделал несколько замечаний вагоновожатому и считался среди публики знатоком трамвайного дела на Западе.

– А воздушный тормоз работает неважно, – заявил Полесов, с торжеством поглядывая на пассажиров, – не всасывает.

– Тебя не спросили, – ответил вагоновожатый, – авось без тебя засосет.

Проделав праздничный тур по городу, вагоны вернулись в депо, где их поджидала толпа. Треухова качали уже при полном блеске электрических ламп. Качнули и Гаврилина, но так как он весил пудов шесть и высоко не летал, его скоро отпустили. Качали тов. Мосина, техников и рабочих. Второй раз в этот день качали Виктора Михайловича. Теперь он уже не дергал ногами, а, строго и серьезно глядя в звездное небо, взлетал и парил в ночной темноте. Спланировав в последний раз, Полесов заметил, что его держит за ногу и смеется гадким смехом не кто иной, как бывший предводитель Ипполит Матвеевич Воробьянинов. Полесов вежливо высвободился, отошел немного в сторону, но из виду предводителя уже не выпускал. Увидев, что Ипполит Матвеевич, вместе с неизменным молодым незнакомцем, явно бывшим офицером, уходят, – Виктор Михайлович осторожно последовал за ними.

Когда все уже кончилось и Гаврилин в своем лиловеньком «фиате» поджидал отдававшего последние распоряжения Треухова, чтобы ехать с ним в клуб, – к воротам депо подкатил фордовский полугрузовичок с кинохроникерами.

Первым из машины ловко выпрыгнул мужчина в двенадцатиугольных роговых очках и элегантном кожаном армяке без рукавов. Острая длинная борода росла у мужчины прямо из адамова яблока. Второй мужчина тащил киноаппарат, путаясь в длинном шарфе того стиля, который Остап Бендер обычно называл «шик-модерн». Затем из грузовичка поползли ассистенты, «юпитеры» и девушки.

Вся шайка с криками ринулась в депо.

– Внимание! – крикнул бородатый армяковладелец, – Коля! Ставь «юпитера»!..

Треухов заалелся и двинулся к ночным посетителям.

– Это вы кино? – спросил он. – Что ж вы днем не приехали?

– А… На когда назначено открытие трамвая?

– Он уже открыт.

– Да, да, мы несколько задержались. Хорошая натура подвернулась. Масса работы. Закат солнца… Впрочем, мы и так справимся. Коля! Давай свет! Вертящееся колесо! Крупно! Двигающиеся ноги толпы – крупно. Люда! Милочка! Пройдитесь! Коля, начали! Начали! Пошли! Идете, идете, идете… Довольно. Спасибо. Теперь будем снимать строителя. Товарищ Треухов? Будьте добры, товарищ Треухов. Нет, не так. В три четверти… Вот так, пооригинальней, на фоне трамвая… Коля! Начали! Говорите что-нибудь!..

– Ну, мне право, так неудобно!..

– Великолепно!.. Хорошо!.. Еще говорите!.. Теперь вы говорите с первой пассажиркой трамвая… Люда! Войдите в рамку. Так… Дышите глубже – вы взволнованы. Коля! Ноги крупно!.. Начали!.. Так, так… Большое спасибо… Стоп!

С давно дрожавшего «фиата» тяжело слез Гаврилин и пришел звать отставшего друга. Режиссер с волосатым адамовым яблоком оживился.

– Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий. Пассажир трамвая. Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в трамвае. Начали! Дышите!

Гаврилин с ненавистью засопел.

– Прекрасно!.. Милочка! Иди сюда! Привет от комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы… Так… Прекрасно. Коля, кончили.

– А трамвай снимать не будете? – спросил Треухов застенчиво.

– Видите ли, – промычал кожаный режиссер, – условия освещения не позволяют. Придется доснять в Москве. Пока.

Шайка молниеносно исчезла.

– Ну, поедем, дружок, отдыхать, – сказал Гаврилин, – ты что, закурил?

– Закурил, – сознался Треухов, – не выдержал.

На семейном вечере голодный, накурившийся Треухов выпил три рюмки водки и совершенно опьянел. Он целовался со всеми, и все его целовали. Он хотел сказать что-то доброе своей жене, но только рассмеялся. Потом долго тряс руку Гаврилина и говорил:

– Ты чудак! Тебе надо научиться проектировать железнодорожные мосты! Это замечательная наука. И главное – абсолютно простая. Мост через Гудзон…

Через полчаса его развезло окончательно, и он произнес филиппику, направленную против буржуазной прессы.

– Эти акробаты фарса, гиены пера! Эти виртуозы ротационных машин, – кричал он.

Домой его отвезла жена на извозчике.

– Хочу ехать на трамвае, – говорил он жене, – ну, как ты этого не понимаешь? Раз есть трамвай, значит, на нем нужно ездить!.. Почему?.. Во-первых, это выгодно…

Полесов шел следом за концессионерами, долго крепился и, выждав, когда вокруг никого не было, подошел к Воробьянинову.

– Добрый вечер, господин Ипполит Матвеевич! – сказал он почтительно.

Воробьянинову сделалось не по себе.

– Не имею чести, – пробормотал он.

Остап выдвинул правое плечо и подошел к слесарю-интеллигенту.

– Ну-ну, – сказал он, – что вы хотите сказать моему другу?

– Вам не надо беспокоиться, – зашептал Полесов, оглядываясь по сторонам. – Я от Елены Станиславовны…

– Как? Она еще здесь?

– Здесь. И очень хочет вас видеть.

– Зачем? – спросил Остап. – А вы кто такой?

– Я… Вы, Ипполит Матвеевич, не думайте ничего такого. Вы меня не знаете, но я вас очень хорошо помню.

– Я бы хотел зайти к Елене Станиславовне, – нерешительно сказал Воробьянинов.

– Она чрезвычайно просила вас прийти.

– Да, но откуда она узнала?..

– Я вас встретил в коридоре Комхоза и долго думал, знакомое лицо. Потом вспомнил. Вы, Ипполит Матвеевич, ни о чем не волнуйтесь! Все будет совершенно тайно.

– Знакомая женщина? – спросил Остап деловито.

– М-да, старая знакомая…

– Тогда, может быть, зайдем, поужинаем у старой знакомой? Я, например, безумно хочу жрать, а все закрыто.

– Пожалуй.

– Тогда идем. Ведите нас, таинственный незнакомец.

И Виктор Михайлович проходными дворами, поминутно оглядываясь, повел компаньонов к дому гадалки, в Перелешинский переулок.

Глава XVI

Союз меча и орала

Когда женщина стареет, с ней могут произойти многие неприятности – могут выпасть зубы, поседеть и поредеть волосы, развиться одышка, может нагрянуть тучность, может одолеть крайняя худоба, – но голос у нее не изменится. Он останется таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой или любовницей молодого повесы.

Поэтому, когда Полесов постучал в дверь и Елена Станиславовна спросила «Кто там?», Воробьянинов дрогнул. Голос его любовницы был тот же, что и в девяносто девятом году, перед открытием парижской выставки. Но, войдя в комнаты и сжимая веки от света, Ипполит Матвеевич увидел, что от прокурорши не осталось и следа.

– Как вы изменились! – сказал он невольно.

Старуха бросилась ему на шею.

– Спасибо, – сказала она, – я знаю, чем вы рисковали, придя ко мне. Вы тот же великодушный рыцарь. Я не спрашиваю вас, зачем вы приехали из Парижа. Видите, я не любопытна.

– Но я вовсе не приехал из Парижа, – растерянно сказал Воробьянинов.

– Мы с коллегой прибыли из Берлина, – поправил Остап, нажимая на локоть Ипполита Матвеевича, – но об этом не рекомендуется говорить.

– Ах, я так рада вас видеть! – возопила гадалка. – Войдите сюда, в эту комнату… А вы, Виктор Михайлович, простите, но не зайдете ли вы через полчаса?

– О! – заметил Остап. – Первое свидание! Трудные минуты!.. Разрешите и мне удалиться. Вы позволите с вами, любезнейший Виктор Михайлович?

Слесарь задрожал от радости. Оба ушли в квартиру Полесова, где Остап, сидя на обломке ворот дома № 5 по Перелешинскому переулку, стал развивать перед оторопевшим кустарем-одиночкой с мотором фантасмагорические идеи, клонящиеся к спасению родины.

Через час они вернулись и застали стариков совершенно разомлевшими.

– А вы помните, Ипполит Матвеевич? – говорила Елена Станиславовна.

– А вы помните, Елена Станиславовна? – говорил Ипполит Матвеевич.

«Кажется, наступил психологический момент для ужина», – подумал Остап. И, прервав Ипполита Матвеевича, вспоминавшего выборы в городскую управу, сказал:

– В Берлине есть очень странный обычай – там едят так поздно, что нельзя понять, что это: ранний ужин или поздний обед!

Елена Станиславовна встрепенулась, отвела кроличий взгляд от Воробьянинова и потащилась в кухню.

– А теперь действовать, действовать и действовать! – сказал Остап, понизив голос до степени полной нелегальности.

Он взял Полесова за руку.

– Старуха не подкачает? Надежная женщина?

Полесов молитвенно сложил руки.

– Ваше политическое кредо?

– Всегда! – восторженно ответил Полесов.

– Вы, надеюсь, кирилловец?

– Так точно. – Полесов вытянулся в струну.

– Россия вас не забудет! – рявкнул Остап.

Ипполит Матвеевич, держа в руке сладкий пирожок, с недоумением слушал Остапа; но Остапа удержать было нельзя. Его несло. Великий комбинатор чувствовал вдохновение – упоительное состояние перед выше-средним шантажом. Он прошелся по комнате, как барс.

В таком возбужденном состоянии его застала Елена Станиславовна, с трудом тащившая из кухни самовар. Остап галантно подскочил к ней, перенял на ходу самовар и поставил его на стол. Самовар свистнул. Остап решил действовать.

– Мадам, – сказал он, – мы счастливы видеть в вашем лице…

Он не знал, кого он счастлив видеть в лице Елены Станиславовны. Пришлось начать снова. Изо всех пышных оборотов царского режима вертелось в голове только какое-то «милостиво повелеть соизволил». Но это было не к месту. Поэтому он начал деловито:

– Строгий секрет. Государственная тайна.

Остап показал рукой на Воробьянинова.

– Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не можете этого знать. Это – гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к императору.

Ипполит Матвеевич встал во весь свой прекрасный рост и растерянно посмотрел по сторонам. Он ничего не понимал, но, зная по опыту, что Остап Бендер ничего не делает зря, – молчал. В Полесове все происходящее вызвало дрожь. Он стоял, задрав подбородок к потолку, в позе человека, готовящегося пройти церемониальным маршем. Елена Станиславовна села на стул, в страхе глядя на Остапа.

– Наших в городе много? – спросил Остап напрямик. – Каково настроение в городе?

– При наличии отсутствия… – сказал Виктор Михайлович.

И стал путано объяснять свои беды. Тут был и дворник дома № 5, возомнивший о себе хам, и плашки в три восьмых дюйма, и трамвай, и прочее.

– Хорошо! – грянул Остап. – Елена Станиславовна! С вашей помощью мы хотим связаться с лучшими людьми города, которых злая судьба загнала в подполье. Кого можно пригласить к вам?

– Кого ж можно пригласить? Максим Петровича разве с женой?

– Без жены, – поправил Остап, – без жен. Вы будете единственным приятным исключением. Еще кого?

В обсуждении, к которому деятельно примкнул и Виктор Михайлович, выяснилось, что пригласить можно того же Максима Петровича Чарушникова, бывшего гласного городской думы, а ныне чудесным образом сопричисленного к лику совработников; хозяина «Быстроупака» Дядьева, председателя «Одесской бубличной артели – “Московские баранки”» Кислярского и двух молодых людей без фамилии, но вполне надежных.

– В таком случае прошу их пригласить сейчас же на маленькое совещание под величайшим секретом.

Заговорил Полесов:

– Я побегу к Максиму Петровичу, за Никешой и Владей, а уж вы, Елена Станиславовна, потрудитесь и сходите в «Быстроупак» и за Кислярским.

Полесов умчался. Гадалка с благоговением посмотрела на Ипполита Матвеевича и тоже ушла.

– Что это значит? – спросил Ипполит Матвеевич, надувая щеки.

– Это значит, – ответил Остап, – что вы отсталый человек.

– Почему?

– Потому что. Простите за пошлый вопрос – сколько у вас есть денег?

– Каких денег?

– Всяких. Включая серебро и медь.

– Тридцать пять рублей.

– И с этими деньгами вы собирались окупить все расходы по нашему предприятию?

Ипполит Матвеевич молчал.

– Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору.

– Зачем?

– Затем, что нам нужен оборотный капитал. Завтра моя свадьба. Я не нищий. Я хочу пировать в этот знаменательный день.

– Что же я должен делать? – простонал Ипполит Матвеевич.

– Вы должны молчать. Иногда для важности надувайте щеки.

– Но ведь это же… обман.

– Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или Дарвин? Нет. Я слышу это из уст человека, который еще вчера только собирался забраться ночью в квартиру Грицацуевой и украсть у бедной вдовы мебель. Не задумывайтесь. Молчите. И не забывайте надувать щеки.

– К чему ввязываться в такое опасное дело? Ведь могут донести.

– Об этом не беспокойтесь. На плохие шансы я не ловлю. Дело будет поведено так, что никто ничего не поймет. Давайте пить чай.

Пока концессионеры пили и ели, а попугай трещал скорлупой подсолнухов, в квартиру входили гости.

Никеша и Владя пришли вместе с Полесовым. Виктор Михайлович не решился представить молодых людей гиганту мысли. Молодые люди засели в уголке и принялись наблюдать за тем, как отец русской демократии ест холодную телятину. Никеша и Владя были вполне созревшие недотепы. Каждому из них было лет под тридцать. Им, видно, очень нравилось, что их пригласили на заседание.

Бывший гласный городской думы Чарушников, тучный старик, долго тряс руку Ипполита Матвеевича и заглядывал ему в глаза. Под наблюдением Остапа старожилы города стали обмениваться воспоминаниями. Дав им разговориться, Остап обратился к Чарушникову:

– Вы в каком полку служили?

Чарушников запыхтел.

– Я… я, так сказать, вообще не служил, потому что, будучи облечен доверием общества, проходил по выборам.

– Вы дворянин?

– Да. Был.

– Вы, надеюсь, остались им и сейчас? Крепитесь. Потребуется ваша помощь. Полесов вам говорил?.. Заграница нам поможет. Остановка за общественным мнением. Полная тайна организации. Внимание!

Остап отогнал Полесова от Никеши и Влади и с неподдельной суровостью спросил:

– В каком полку служили? Придется послужить отечеству. Вы дворяне? Очень хорошо. Запад нам поможет. Крепитесь. Полная тайна вкладов, то есть организации. Внимание.

Остапа несло. Дело как будто налаживалось. Представленный Еленой Станиславовной владельцу «Быстроупака», Остап отвел его в сторону, предложил ему крепиться, осведомился, в каком полку он служил, и обещал содействие заграницы и полную тайну организации. Первым чувством владельца «Быстроупака» было желание как можно скорее убежать из заговорщицкой квартиры. Он считал свою фирму слишком солидной, чтобы вступать в рискованное дело. Но, оглядев ловкую фигуру Остапа, он поколебался и стал размышлять:

«А вдруг!.. Впрочем, все зависит от того, под каким соусом все это будет подано».

Дружеская беседа за чайным столом оживлялась. Посвященные свято хранили тайну и разговаривали о последних городских новостях.

Последним пришел гражданин Кислярский, который, не будучи дворянином и никогда не служа в гвардейских полках, из краткого разговора с Остапом сразу уяснил себе положение вещей.

– Крепитесь, – сказал Остап наставительно.

Кислярский пообещал.

– Вы, как представитель частного капитала, не можете остаться глухи к стонам родины.

Кислярский сочувственно загрустил.

– Вы знаете, кто это сидит? – спросил Остап, показывая на Ипполита Матвеевича.

– Как же, – ответил Кислярский, – это господин Воробьянинов.

– Это, – сказал Остап, – гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору.

«В лучшем случае два года со строгой изоляцией, – подумал Кислярский, начиная дрожать. – Зачем я сюда пришел?»

– Тайный «Союз меча и орала»! – зловеще прошептал Остап.

«Десять лет»! – мелькнула у Кислярского мысль.

– Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю, длинные руки!..

«Я тебе покажу, сукин сын, – подумал Остап, – меньше чем за 100 рублей я тебя не выпущу».

Кислярский сделался мраморным. Еще сегодня он так вкусно и спокойно обедал, ел куриные пупочки, бульон с орешками и ничего не знал о страшном «Союзе меча и орала». Он остался – «длинные руки» произвели на него невыгодное впечатление.

– Граждане! – сказал Остап, открывая заседание. – Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы. Я не стану говорить вам о цели нашего собрания – она вам известна. Цель святая. Отовсюду мы слышим стоны. Со всех концов нашей обширной страны взывают о помощи. Мы должны протянуть руку помощи, и мы ее протянем. Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой. И те, и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми одеялами. Одни лишь маленькие дети, беспризорные, находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как выражаются пролетарии умственного труда, цветы на асфальте, заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь. И мы, господа присяжные заседатели, им поможем.

Речь великого комбинатора вызвала среди слушателей различные чувства.

Полесов не понял своего нового друга – молодого гвардейца.

«Какие дети? – подумал он. – Почему дети?»

Ипполит Матвеевич даже и не старался ничего понять. Он уже давно махнул на все рукой и молча сидел, надувая щеки.

Елена Станиславовна пригорюнилась.

Никеша и Владя преданно глядели на голубую жилетку Остапа.

Владелец «Быстроупака» был чрезвычайно доволен.

«Красиво составлено, – решил он, – под таким соусом и деньги дать можно. В случае удачи – почет! Не вышло – мое дело шестнадцатое. Помогал детям, и дело с концом».

Чарушников обменялся значительным взглядом с Дядьевым и, отдавая должное конспиративной ловкости докладчика, продолжал катать по столу хлебные шарики.

Кислярский был на седьмом небе.

«Золотая голова», – думал он. Ему казалось, что он еще никогда так сильно не любил беспризорных детей, как в этот момент.

– Товарищи! – продолжал Остап. – Нужна немедленная помощь! Мы должны вырвать детей из цепких лап улицы, и мы вырвем их оттуда! Поможем детям! Будем помнить, что дети – цветы жизни. Я приглашаю вас сейчас же сделать свои взносы и помочь детям. Только детям и никому другому. Вы меня понимаете?

Остап вынул из бокового кармана удостоверение и квитанционную книжку.

– Попрошу делать взносы. Ипполит Матвеевич подтвердит мои полномочия.

Ипполит Матвеевич надулся и наклонил голову. Тут даже несмышленые Никеша с Владей и сам гениальный слесарь поняли тайную суть иносказаний Остапа.

– В порядке старшинства, господа, – сказал Остап, – начнем с уважаемого Максим Петровича.

Уважаемый Максим Петрович заерзал и дал от силы тридцать рублей.

– В лучшие времена дам больше! – заявил он.

– Лучшие времена скоро наступят, – сказал Остап, – впрочем, к беспризорным детям, которых я в настоящий момент представляю, это не относится.

Восемь рублей дали Никеша с Владей.

– Мало, молодые люди.

Молодые люди зарделись.

Полесов сбегал домой и принес пятьдесят.

– Браво, гусар, – сказал Остап, – для гусара-одиночки с мотором этого на первый раз достаточно. Что скажет купечество?

Дядьев и Кислярский долго торговались и жаловались на уравнительные. Остап был неумолим.

– В присутствии самого Ипполита Матвеевича считаю эти разговоры излишними.

Ипполит Матвеевич наклонил голову. Купцы пожертвовали в пользу детишек по двести рублей.

– Всего, – возгласил Остап, – четыреста восемьдесят восемь рублей. Эх! Двенадцати рублей не хватает для ровного счета.

Елена Станиславовна, долго крепившаяся, ушла в спальню и вынесла в старом ридикюле искомые двенадцать рублей.

Остальная часть заседания была смята и носила менее торжественный характер. Остап начал резвиться. Елена Станиславовна совсем размякла. Гости постепенно расходились, почтительно прощаясь с организаторами.

– О дне следующего заседания вы будете оповещены особо, – говорил Остап на прощание, – строжайший секрет. Дело помощи детям должно находиться в тайне. Это, кстати, в ваших личных интересах.

При этих словах Кислярскому захотелось дать еще пятьдесят рублей, но больше уже не приходить ни на какие заседания. Он еле удержал себя от этого порыва.

– Ну, – сказал Остап, – будем двигаться. Вы, Ипполит Матвеевич, я надеюсь, воспользуетесь гостеприимством Елены Станиславовны и переночуете у нее. Кстати, нам и для конспирации полезно разделиться на время. А я пошел.

Ипполит Матвеевич отчаянно подмаргивал Остапу глазом, но тот сделал вид, что не заметил, и вышел на улицу.

Пройдя квартал, он вспомнил, что в кармане у него лежат 500 честно заработанных рублей.

– Извозчик! – крикнул он. – Вези в «Феникс»!

– Это можно, – сказал извозчик.

Он неторопливо подвез Остапа к закрытому ресторану.

– Это что? Закрыто?

– По случаю Первого мая.

– Ах, чтоб их! И денег сколько угодно, и погулять негде! Ну, тогда валяй на улицу Плеханова. Знаешь?

Остап решил поехать к своей невесте.

– А раньше как эта улица называлась?

– Не знаю.

– Куда ж ехать? И я не знаю.

Тем не менее Остап велел ехать и искать.

Часа полтора проколесили они по пустому ночному городу, опрашивая ночных сторожей и милиционеров. Один милиционер долго пыжился и наконец сообщил, что Плеханова не иначе как бывшая Губернаторская.

– Ну, Губернаторская! Губернаторскую я хорошо знаю. Двадцать пять лет вожу на Губернаторскую.

– Ну и езжай на Губернаторскую!

Приехали на Губернаторскую, но она оказалась не Плеханова, а Карла Маркса.

Озлобленный Остап возобновил поиски затерянной улицы имени Плеханова. И вот всю ночь безумец бедный, куда б стопы ни обращал, – не мог найти улицы имени Плеханова.

Рассвет бледно осветил лицо богатого страдальца, так и не сумевшего развлечься в советском городе.

– Вези в «Сорбонну»! – крикнул он. – Тоже, извозчик! Плеханова не знаешь!..

Чертог вдовы Грицацуевой сиял. Во главе свадебного стола сидел марьяжный король – сын турецко-подданного. Он был элегантен и пьян.

Гости шумели.

Молодая была уже не молода. Ей было не меньше 35 лет. Природа одарила ее щедро. Тут было все: арбузные груди, краткий, но выразительный нос, расписные щеки, мощный затылок и необозримые зады. Нового мужа она обожала и очень боялась. Поэтому звала его не по имени и даже не по отчеству, которого она так и не узнала, а по фамилии – товарищ Бендер.

Ипполит Матвеевич снова сидел на заветном стуле. В продолжении всего свадебного ужина он подпрыгивал на стуле, чтобы почувствовать твердое. Иногда это ему удавалось. Тогда все присутствующие нравились ему, и он неистово начинал кричать «горько».

Остап все время произносил речи, спичи и тосты. Пили за народное просвещение и ирригацию Узбекистана. После этого гости стали расходиться. Ипполит Матвеевич задержался в передней и шепнул Бендеру.

– Так вы не тяните. Они там.

– Вы, стяжатель, – ответил пьяный Остап, – ждите меня в гостинице. Никуда не уходите. Я могу прийти каждую минуту. Уплатите в гостинице по счету. Чтоб все было готово. Адье, фельдмаршал. Пожелайте мне спокойной ночи.

Ипполит Матвеевич пожелал и отправился в «Сорбонну» волноваться.

В пять часов утра явился Остап со стулом. Ипполита Матвеевича проняло. Остап поставил стул посредине комнаты и сел на него.

– Как это вам удалось? – выговорил наконец Воробьянинов.

– Очень просто, по-семейному. Вдовица спит и видит сон. Жаль было будить. «На заре ты ее не буди». Увы! Пришлось оставить любимой записку: «Выезжаю с докладом в Новохоперск. К обеду не жди. Твой Суслик». А стул я захватил в столовой. Трамвая в эти утренние часы нет – отдыхал по пути.

Ипполит Матвеевич с урчанием кинулся к стулу.

– Тихо, – сказал Остап, – нужно действовать без шуму.

Он вынул из глубоких карманов плоскогубцы, и работа закипела.

– Вы дверь заперли? – спросил Остап.

Отталкивая нетерпеливого Воробьянинова, Остап аккуратно вскрыл стул, стараясь не повредить английского ситца в цветочках.

– Такого ситца теперь нет, надо его сохранить. Товарный голод, ничего не поделаешь.

Все это довело Ипполита Матвеевича до крайнего раздражения.

– Готово, – сказал Остап тихо.

Он приподнял покровы и обеими руками стал шарить между пружинами. На лбу у него обозначилась венозная ижица.

– Ну? – повторял Ипполит Матвеевич на разные лады. – Ну? Ну?

– Ну и ну, – отвечал Остап раздраженно, – один шанс против одиннадцати. И этот шанс…

Он хорошенько порылся в стуле и закончил:

– И этот шанс пока не наш.

Он поднялся во весь рост и принялся чистить коленки. Ипполит Матвеевич кинулся к стулу.

Во втором бриллиантов не было. У Ипполита Матвеевича обвисли руки. Но Остап был по-прежнему бодр.

– Теперь наши шансы увеличились.

Он походил по комнате:

– Ничего. Этот стул обошелся вдове больше, чем нам.

Остап вынул из бокового кармана золотую брошь со стекляшками, дутый золотой браслет, полдюжины золоченых ложечек и чайное ситечко.

Ипполит Матвеевич в горе даже не сообразил, что стал соучастником обыкновенной кражи.

– Пошлая вещь, – заметил Остап, – но согласитесь, что я не мог покинуть любимую женщину, не оставив о ней никакого воспоминания. Однако времени терять не следует. Это еще только начало. Конец в Москве. А государственный музей мебели – это вам не вдова – там потруднее будет!

Компаньоны запихнули обломки стула под кровать и, подсчитав деньги (их, вместе с пожертвованиями в пользу детей, оказалось 610 рублей), – выехали на вокзал к московскому поезду.

Ехать пришлось через весь город на извозчике. На Кооперативной они увидели Полесова, бежавшего по тротуару, как пугливая антилопа. За ним гнался дворник дома № 5 по Перелешинскому переулку. Заворачивая за угол, концессионеры успели заметить, что дворник настиг Виктора Михайловича и принялся его дубасить. Полесов кричал «Караул!» и «Хам!».

Возле самого вокзала, на Гусище, пришлось переждать похоронную процессию. На грузовой платформе, содрогаясь, ехал гроб, за которым следовал совершенно обессиленный Варфоломеич. Каверзная бабушка умерла как раз в тот год, когда он перестал делать страховые взносы.

До отхода поезда сидели в уборной, опасаясь встречи с любимой женщиной.

Поезд уносил друзей в шумный центр. Друзья приникли к окну. Вагоны проносились над Гусищем.

Внезапно Остап заревел и схватил Воробьянинова за бицепс.

– Смотрите, смотрите! – крикнул он. – Скорее! Альхен, с-сукин сын!..

Ипполит Матвеевич посмотрел вниз. Под насыпью дюжий усатый молодец тащил тачку, груженную рыжей фисгармонией и пятью оконными рамами. Тачку подталкивал стыдливого вида гражданин в мышиной толстовочке.

Солнце пробилось сквозь тучи. Сияли кресты церквей.

Остап, хохоча, высунулся из окна и гаркнул:

– Пашка! На толкучку едешь?

Паша Эмильевич поднял голову, но увидел только буфера последнего вагона и еще сильнее заработал ногами.

– Видели? – радостно спросил Остап. – Красота! Вот работают люди!

Остап похлопал загрустившего Воробьянинова по спине.

– Ничего, папаша! Не унывайте! Заседание продолжается! Завтра вечером мы в Москве!

Часть вторая – В Москве

Глава XVII

Среди океана стульев

Статистика знает все.

Точно учтено количество пахотной земли в СССР с подразделением на чернозем, суглинок и лес. Все граждане обоего пола записаны в аккуратные толстые книги, так хорошо известные Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову, – книги загсов. Известно, сколько какой пищи съедает в год средний гражданин республики. Известно, сколько этот средний гражданин выпивает в среднем водки с примерным указанием потребляемой закуски. Известно, сколько в стране охотников, балерин, револьверных станков, собак всех пород, велосипедов, памятников, девушек, маяков и швейных машинок.

Как много жизни, полной пыла, страстей и мысли, глядит на нас со статистических таблиц!

Кто он, розовощекий индивид, сидящий с салфеткой на груди за столиком и с аппетитом уничтожающий дымящуюся снедь? Вокруг него лежат стада миниатюрных быков. Жирные свиньи сбились в угол таблицы. В специальном статистическом бассейне плещутся бесчисленные осетры, налимы и рыба «чехонь». На плечах, руках и голове индивида сидят куры. В перистых облаках летают домашние гуси, утки и индейки. Под столом сидят два кролика. На горизонте возвышаются пирамиды и вавилоны из печеного хлеба. Небольшая крепость из варенья омывается молочной рекой. Огурец, величиною в пизанскую башню, стоит на горизонте. За крепостными валами из соли и перцу пополуротно маршируют вина, водки и наливки. В арьергарде жалкой кучкой плетутся безалкогольные напитки – нестроевые нарзаны, лимонады и сифоны в проволочных сетках.

Кто же этот розовощекий индивид – обжора, пьянчуга и сластун?

Гаргантюа, король дипсодов? Силач Фосс? Легендарный солдат Яшка Красная Рубашка? Лукулл?..

Это не Лукулл. Это – Иван Иванович Сидоров, или Сидор Сидорович Иванов, – средний гражданин, съедающий в среднем за свою жизнь всю изображенную на таблице снедь. Это – нормальный потребитель калорий и витаминов – тихий сорокалетний холостяк, служащий в госмагазине галантереи и трикотажа.

От статистики не скроешься никуда. Она имеет точные сведения не только о количестве зубных врачей, колбасных шприцев, дворников, кинорежиссеров, проституток, соломенных крыш, вдов, извозчиков и колоколов, – но знает даже, сколько в стране статистиков.

И одного она не знает. Не знает и не может узнать. Она не знает, сколько в СССР стульев.

Стульев очень много. Последняя статистическая перепись определила численность населения союзных республик в 143 миллиона человек. Если отбросить 90 миллионов крестьян, предпочитающих стульям лавки, полати, завалинки, а на востоке – истертые ковры и паласы, – то все же останется 53 миллиона человек, в домашнем обиходе которых стулья являются предметами первой необходимости. Если же принять во внимание возможные просчеты в исчислениях и привычку некоторых граждан Союза сидеть между двух стульев, то, сократив на всякий случай общее число вдвое, найдем, что стульев в стране должно быть не менее 26 1/2 миллионов. Для верности откажемся еще от 6 1/2 миллионов. Оставшиеся двадцать миллионов будут числом минимальным.

Среди этого океана стульев, сделанных из ореха, дуба, ясеня, палисандра, красного дерева и карельской березы, среди стульев еловых и сосновых – герои романа должны найти ореховый гамбсовский стул с гнутыми ножками, таящий в своем обитом английским ситцем брюхе сокровища мадам Петуховой.

Герои романа в одних носках лежали на верхних полках и еще спали, когда поезд осторожно перешел Оку и, усилив ход, стал приближаться к Москве.

Неяркое московское небо было обложено по краям лепными облаками.

Трамваи визжали на поворотах так естественно, что, казалось, будто визжит не вагон, а сам кондуктор, приплюснутый совработниками к табличке «Курить и плевать воспрещается». Курить и плевать воспрещалось, но толкать кондуктора в живот, дышать ему в ухо и придираться к нему без всякого повода, очевидно, не воспрещалось. И этим спешили воспользоваться все. Был критический час. Земные и неземные создания спешили на службу.

Мелкая птичья шушера, покрытая первой майской пылью, буянила на деревьях.

У Дома Народов трамваи высаживали граждан и облегченно уносились дальше.

С трех сторон к Дому Народов подходили служащие и исчезали в трех подъездах. Дом стоял большим белым пятиэтажным квадратом, прорезанным тысячью окон. По этажам и коридорам топали ноги секретарей, машинисток, управделов, экспедиторов с нагрузкой, репортеров, курьерш и поэтов. Весь служебный люд неторопливо принимался вершить обычные и нужные дела, за исключением поэтов, которые разносили стихи по редакциям ведомственных журналов.

Дом Народов был богат учреждениями и служащими. Учреждений было больше, чем в уездном городе домов. На втором этаже версту коридора занимала редакция и контора большой ежедневной газеты «Станок».

Окна редакции выходили на внутренний двор, где по кругу спортивной площадки носился стриженый физкультурник в голубых трусиках и мягких туфлях, тренируясь в беге. Еще не загоревшие белые ноги его мелькали между деревьями.

В редакционных комнатах происходили короткие стычки между сотрудниками. Выясняли очередность ухода в отпуск. С криками: «бархатный сезон» – все поголовно сотрудники выражали желание взять отпуск исключительно в августе.

Когда председатель месткома был доведен претензиями до изнурения, репортер Персицкий с сожалением оторвался от телефона, по которому узнавал о достижениях акционерного общества «Меринос», и заявил:

– А я не поеду в августе. Запишите меня на июнь. В августе малярия.

– Ну вот и хорошо, – сказал председатель.

Но тут все сотрудники тоже перенесли свои симпатии на июнь.

Председатель в раздражении бросил список и ушел.

К Дому Народов подъехал на извозчике модный писатель Агафон Шахов. Стенной спиртовой термометр показывал 18 градусов тепла, на Шахове было мохнатое демисезонное пальто, белое кашне, каракулевая шапка с проседью и большие полуглубокие калоши – Агафон Шахов заботливо оберегал свое здоровье.

Лучшим украшением лица Агафона Шахова была котлетообразная бородка. Полные щеки цвета лососиного мяса были прекрасны. Глаза смотрели почти мудро. Писателю было под сорок.

Писать и печататься он начал с 15 лет, но только в позапрошлом году к нему пришла большая слава. Это началось тогда, когда Агафон Шахов стал писать романы с психологией и выносить на суд читателя разнообразные проблемы. Перед читателями, а главным образом, читательницами замелькали проблемы в красивых переплетах, с посвящениями на особой странице: «Советской молодежи», «Вузовцам московским посвящаю», «Молодым девушкам».

Проблемы были такие: пол и брак, брак и любовь, любовь и пол, пол и ревность, ревность и любовь, брак и ревность. Спрыснутые небольшой дозой советской идеологии, романы получили обширный сбыт. С тех пор Шахов стал часто говорить, что его любят студенты. Однако вечно питаться браком и ревностью оказалось затруднительным. Критика зашипела и стала обращать внимание писателя на узость его тем. Шахов испугался. И погрузился в газеты. В страхе он сел было за роман, трактующий о снижении накладных расходов, и даже написал восемьдесят страниц в три дня. Но в развернувшуюся любовную передрягу ответственного работника с тремя дамочками не смог вставить ни одного слова о снижении накладных расходов. Пришлось бросить. Однако восьмидесяти страниц было жалко, и Шахов быстро перешел на проблему растрат. Ответственный работник был обращен в кассира, а дамочки оставлены. Над характером кассира Шахов потрудился и наградил его страстями римского императора Нерона.

Роман был написан в две недели и через полтора месяца увидел свет.

Слезши с извозчика у Дома Народов, Шахов любовно ощупал в кармане новенькую книжку и пошел в подъезд. По дороге писатель все время посматривал на задники своих калош – не стерлись ли. Он подошел к клетке лифта и стал ждать. Подняться ему нужно было только на второй этаж, но он берег здоровье, да и лифт в Доме Народов полагался бесплатно.

Шахов вошел в отдел быта редакции «Станка», в котором часто печатался, и, ни с кем не поздоровавшись, спросил:

– Платят у вас сегодня? Ну и хорошо. А что, «милостивый государь» еще не растратился?

«Милостивым государем» в редакции и конторе звали кассира Асокина. С него Шахов писал своего героя, и вся редакция, включая самого кассира, знала это.

Сотрудники отрицательно замотали головами. Шахов пошел в кассу получать деньги за рассказ.

– Здравствуй, «милостивый государь», – сказал писатель, – ты, я слышал, деньги даешь сегодня.

– Даю, Агафон Васильевич.

Кассир просунул в окошечко ведомость и химический карандаш.

– Вы, я слышал, произведение новое написали? Ребята рассказывали.

– Написал.

– Меня, говорят, описали?

– Ты там самый главный.

Кассир обрадовался.

– Так вы хоть дайте почитать, раз все равно описали.

Шахов достал свежую книжку и тем же карандашом, которым он расписывался в ведомости, надписал на титульном листе: «Тов. Асокину, дружески. Агафон Шахов».

– На, читай. Тираж десять тысяч. Вся Россия тебя знать будет.

Кассир благоговейно принял книгу и положил ее в несгораемый шкаф на пачки червонцев.

Глава XVIII

Общежитие имени монаха Бертольда Шварца

Ипполит Матвеевич и Остап, напирая друг на друга, стояли у открытого окна жесткого вагона и внимательно смотрели на коров, медленно сходивших с насыпи, на хвою, на дощатые дачные платформы.

Все дорожные анекдоты были уже рассказаны. «Старгородская правда» от вторника прочитана до объявлений и покрыта масляными пятнами. Все цыплята, яйца и маслины были съедены.

Оставался самый томительный участок пути – последний час перед Москвой.

– Быково! – сказал Остап, оглянувшись на рванувшуюся назад станцию. – Сейчас пойдут дачи.

Из реденьких лесочков и рощ подскакивали к насыпи веселенькие дачки. Были среди них целые деревянные дворцы, блещущие стеклом своих веранд и свежевыкрашенными железными крышами. Были и простые деревянные срубы с крохотными квадратными оконцами – настоящие капканы для дачников.

Налетела Удельная, потом Малаховка, сгинуло куда-то Красково.

– Смотрите, Воробьянинов! – закричал Остап. – Видите – двухэтажная дача. Это дача Медикосантруда.

– Вижу. Хорошая дача.

– Я жил в ней прошлый сезон.

– Вы разве медик? – рассеянно спросил Воробьянинов.

– Я буду медиком.

Ипполит Матвеевич удовлетворился этим странным объяснением. Он волновался. В то время как пассажиры с видом знатоков рассматривали горизонт и, перевирая сохранившиеся в памяти воспоминания о битве при Калке, рассказывали друг другу прошлое и настоящее Москвы, Ипполит Матвеевич упорно старался представить себе Государственный музей мебели. Музей представлялся ему в виде многоверстного коридора, по стенам которого шпалерами стояли стулья. Воробьянинов видел себя быстро идущим между стульями.

– Как еще будет с музеем мебели, неизвестно. Обойдется?

– Вам, предводитель, пора уже лечиться электричеством. Не устраивайте преждевременной истерики. Если вы уже не можете не переживать, то переживайте молча.

Не найдя поддержки, Ипполит Матвеевич принялся переживать молча.

Поезд прыгал на стрелках. Глядя на поезд, семафоры разевали рты. Пути учащались. Чувствовалось приближение огромного железнодорожного узла. Трава исчезла – ее заменил шлак. Свистали маневровые паровозы. Стрелочники трубили в рога. Внезапно грохот усилился. Поезд вкатился в коридор между порожними составами и, щелкая как турникет, стал пересчитывать вагоны.

– Белый изотермический, Ташкентская, срочный возврат, годен для рыбы и мяса, оборудован крючьями.

– Темный дуб, палубная обшивка, мягкие рессоры, спальный вагон прямого сообщения.

– Дюжина товарных Рязано-Уральской дороги. Измараны меловыми знаками.

– Срочный возврат в Баку, нефтяные цистерны.

– Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Вагон-клуб Дорпрофсожа М.-Казанской дороги.

– Раз, два, три… Восемь… Десять… Платформы, груженные лесом.

И вдруг, в стороне, забытый ветеран – обтрепанный вагон-микст с надписью: «Деникинский фронт».

Пути вздваивались.

Поезд выскочил из коридора. Ударило солнце. Низко, по самой земле, разбегались стрелочные фонари, похожие на топорики. Валил дым. Паровоз, отдуваясь, выпустил белоснежные бакенбарды. На поворотном кругу стоял крик. Деповцы загоняли паровоз в стойло.

От резкого торможения хрустнули поездные суставы. Все завизжало, и Ипполиту Матвеевичу показалось, что он попал в царство зубной боли. Поезд причалил к асфальтовому перрону.

Это была Москва. Это был Рязанский вокзал – самый свежий и новый из всех московских вокзалов.

Ни на одном из восьми остальных московских вокзалов нет таких обширных и высоких зал, как на Рязанском. Весь Ярославский вокзал, с его псевдорусскими гребешками и геральдическими курочками, легко может поместиться в его большом зале для ожидания.

Московские вокзалы – ворота города. Ежедневно эти ворота впускают и выпускают тридцать тысяч пассажиров. Через Александровский вокзал входит в Москву иностранец на каучуковых подошвах, в костюме для гольфа, шаровары и толстые шерстяные чулки наружу. С Курского попадает в Москву кавказец в коричневой бараньей шапке с вентиляционными дырочками и рослый волгарь в пеньковой бороде. С Октябрьского выскакивает полуответственный работник с портфелем из дивной свиной кожи. Он приехал из Ленинграда по делам увязки, согласования и конкретного охвата. Представители Киева и Одессы проникают в столицу через Брянский вокзал. Уже на станции Тихонова Пустынь киевляне начинают презрительно улыбаться. Им великолепно известно, что Крещатик – наилучшая улица на земле. Одесситы тащат с собой тяжелые корзины и плоские коробки с копченой скумбрией. Им тоже известна лучшая улица на земле. Но это не Крещатик – это улица Лассаля, бывшая Дерибасовская. Из Саратова, Аткарска, Тамбова, Ртищева и Козлова в Москву приезжают с Павелецкого вокзала. Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский вокзал. Это – башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимою и летом на станции Хлебниково. Ехать здесь в Москву недолго. Самое большое расстояние по этой линии – сто тридцать верст. Но с Ярославского вокзала попадают в столицу люди, приехавшие из Владивостока, Хабаровска и Читы – из городов дальних и больших.

Самые диковинные пассажиры – на Рязанском вокзале. Это узбеки в белых кисейных чалмах и цветочных халатах, краснобородые таджики, туркмены, хивинцы и бухарцы, над республиками которых сияет вечное солнце.

Концессионеры с трудом пробились к выходу и очутились на Каланчевской площади. Справа от них были геральдические курочки Ярославского вокзала. Прямо против них – тускло поблескивал Октябрьский вокзал, выкрашенный масляной краской в два цвета. Часы на нем показывали пять минут одиннадцатого. На часах Ярославского вокзала было ровно десять. А посмотрев на темно-синий, украшенный знаками зодиака, циферблат Рязанского вокзала, путешественники заметили, что часы показывали без пяти десять.

– Очень удобно для свиданий! – сказал Остап. – Всегда есть десять минут форы.

– Мы куда теперь? В гостиницу? – спросил Воробьянинов, сходя с вокзальной паперти и трусливо озираясь.

– Здесь в гостиницах, – сообщил Остап, – живут только граждане, приезжающие по командировкам, а мы, дорогой товарищ, частники. Мы не любим накладных расходов.

Остап подошел к извозчику, молча уселся и широким жестом пригласил Ипполита Матвеевича.

– На Сивцев Вражек! – сказал он. – Восемь гривен.

Извозчик обомлел. Завязался нудный спор, в котором часто упоминались цены на овес и ключ от квартиры, где деньги лежат.

Наконец извозчик издал губами звук поцелуя, проехали под мостом, и перед путниками развернулась величественная панорама столичного города.

Подле реставрированных тщанием Главнауки Красных ворот расположились заляпанные известкой маляры со своими саженными кистями, плотники с пилами, штукатуры и каменщики. Они плотно облепили угол Садово-Спасской.

– Запасный дворец, – заметил Ипполит Матвеевич, глядя на длинное белое с зеленым здание по Новой Басманной.

– Работал я и в этом дворце, – сказал Остап, – он, кстати, не дворец, а НКПС. Там служащие, вероятно, до сих пор носят эмалевые нагрудные знаки, которые я изобрел и распространял. А вот и Мясницкая. Замечательная улица. Здесь можно подохнуть с голоду. Не будете же вы есть на первое шарикоподшипники, а на второе мельничные жернова. Тут ничем другим не торгуют.

– Тут и раньше так было. Хорошо помню. Я заказывал на Мясницкой громоотвод для своего старгородского дома.

Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился:

– Куда мы, однако, едем? – спросил он.

– К хорошим людям, – ответил Остап, – в Москве их масса. И все мои знакомые.

– И мы у них остановимся?

– Это общежитие. Если не у одного, то у другого место всегда найдется.

В сквере, против Большого театра, уже торчала пальмочка, объявляя всем гражданам, что лето уже наступило и что желающие дышать свежим воздухом должны немедленно уехать не менее чем за две тысячи верст.

В академических театрах была еще зима. Зимний сезон был в разгаре. На афишных тумбах были налеплены афиши о первом представлении оперы «Любовь к трем апельсинам», о «Последнем концерте перед отъездом за границу знаменитого тенора Дмитрия Смирнова» и о всемирно-известном капитане с его шестьюдесятью крокодилами в первом Госцирке.

В Охотном ряду было смятение. Врассыпную, с лотками на головах, бежали, как гуси, беспатентные лоточники. За ними лениво трусил милиционер. Беспризорные сидели возле асфальтового чана и с наслаждением вдыхали запах кипящей смолы.

На углу Охотного и Тверской беготня экипажей, как механических, так и приводимых в движение конной тягой, была особенно бурной. Дворники поливали мостовые и тротуары из тонких, как краковская колбаса, шлангов. Со стороны Моховой выехал ломовик, груженный фанерными ящиками с папиросами «Наша марка».

– Уважаемый! – крикнул он дворнику. – Искупай лошадь!

Дворник любезно согласился и перевел струю на рыжего битюга. Битюг нехотя остановился и, плотно упершись передними ногами, позволил себя купать. Из рыжего он превратился в черного и сделался похожим на памятник некой лошади. Движение конных и механических экипажей остановилось. Купающийся битюг стоял на самом неудобном месте. По всей Тверской, Охотному ряду, Моховой и даже Театральной площади машины переменяли скорость и останавливались. Место происшествия со всех сторон окружали очереди автобусов. Шоферы дышали горячим бензином и гневом. Зеркальные дверцы их кабинок распахивались, и оттуда несся крик.

– Чего стал? – кричали с четырех сторон.

– Дай лошадь искупать! – огрызался возчик.

– Да проезжай ты, говорят тебе, ворона!

Собралась большущая толпа.

– Что случилось?

Образовалась такая большая пробка, что движение застопорилось даже на Лубянской площади. Дворник давно уже перестал поливать лошадь, и освежившийся битюг успел обсохнуть и покрыться пылью; но пробка все увеличивалась. Выбраться из всей этой каши возчик не мог, и битюг все еще стоял поперек улицы.

Посреди Содома находились концессионеры. Остап, стоя в пролетке, как брандмейстер, мчащийся на пожар, отпускал сардонические замечания и нетерпеливо ерзал ногами.

Через полчаса движение было урегулировано, и путники через Воздвиженку выехали на Арбатскую площадь, проехали по Пречистенскому бульвару и, свернув направо, очутились на Сивцевом Вражке.

– Направо, к подъезду, – сказал Остап. – Вылезайте, Конрад Карлович, приехали!

– Что это за дом? – спросил Ипполит Матвеевич.

Остап посмотрел на розовый домик с мезонином и ответил:

– Общежитие студентов-химиков, имени монаха Бертольда Шварца.

– Неужели монаха?

– Ну, пошутил, пошутил. Имени товарища Семашко.

Как и полагается рядовому студенческому общежитию в Москве, общежитие студентов-химиков давно уже было заселено людьми, имеющими к химии довольно отдаленное отношение. Студенты расползлись. Часть из них окончила курс и разъехалась по назначениям, часть была исключена за академическую неуспешность, и именно эта часть, год из году возрастая, образовала в розовом домике нечто среднее между жилтовариществом и феодальным поселком. Тщетно пытались ряды новых студентов ворваться в общежитие. Бывшие химики были необыкновенно изобретательны и отражали все атаки. На домик махнули рукой. Он стал считаться диким и исчез со всех планов МУНИ. Его как будто бы и не было. А между тем он был, и в нем жили люди.

– Где же мы здесь будем жить? – с беспокойством спросил Ипполит Матвеевич, когда концессионеры, поднявшись по лестнице во второй этаж, свернули в совершенно темный коридор.

– В мезонине. Свет и воздух, – ответил Остап.

Внезапно в темноте, у самого локтя Ипполита Матвеевича, кто-то шумно засопел. Ипполит Матвеевич отшатнулся.

– Не пугайтесь, – заметил Остап, – это не в коридоре. Это за стеной. Фанера, как известно из физики, лучший проводник звука… Осторожнее… Держитесь за меня… Тут где-то должен быть несгораемый шкаф.

Крик, который сейчас же издал Воробьянинов, ударившись грудью об острый железный угол, показал, что шкаф действительно где-то тут.

– Что, больно? – осведомился Остап. – Это еще ничего. Это физические мучения. Зато сколько здесь было моральных мучений – жутко вспомнить. Тут вот рядом стоял скелет студента Иванопуло. Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате боялся. Так что посетители сперва ударялись о кассу, а потом на них падал скелет. Беременные женщины были очень недовольны…

По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись в мезонин. Большая комната мезонина была разрезана фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на ученические пеналы, с тем только отличием, что, кроме карандашей и ручек, здесь были люди и примусы.

– Ты дома, Коля? – тихо спросил Остап, остановившись у центральной двери.

В ответ на это во всех пяти пеналах завозились и загалдели.

– Дома, – ответили за дверью.

– Опять к этому дураку гости спозаранку пришли! – зашептал женский голос из крайнего пенала слева.

– Да дайте же человеку поспать! – буркнул пенал № 2.

В третьем пенале радостно зашептали:

– К Кольке из милиции пришли. За вчерашнее стекло.

В пятом пенале молчали. Там ржал примус и целовались.

Остап толкнул ногою дверь. Все фанерное сооружение затряслось, и концессионеры проникли в Колькино ущелье. Картина, представившаяся взору Остапа, при внешней своей невинности, была ужасна. В комнате из мебели был только матрац в красную полоску, лежавший на двух кирпичах. Но не это обеспокоило Остапа. Колькина мебель была ему известна давно. Не удивил его и сам Колька, сидящий на матраце с ногами. Но рядом с Колькой сидело такое небесное создание, что Остап сразу омрачился. Такие создания никогда не бывают деловыми знакомыми – для этого у них слишком голубые глаза и чистая шея. Это любовницы или еще хуже – это жены, и жены любимые. И действительно, Коля называл создание Лизой, говорил ей «ты» и показывал ей рожки.

Ипполит Матвеевич снял свою касторовую шляпу.

Остап вызвал Колю в коридор. Там они долго шептались.

– Прекрасное утро, сударыня, – сказал Ипполит Матвеевич, чувствуя себя очень стесненно.

Голубоглазая сударыня засмеялась и без всякой видимой связи с замечанием Ипполита Матвеевича заговорила о том, какие дураки живут в соседнем пенале.

– Они нарочно заводят примус, чтобы не было слышно, как они целуются. Но вы поймите, это же глупо. Мы все слышим. Вот они действительно ничего уже не слышат из-за своего примуса. Хотите, я вам сейчас покажу? Слушайте.

И создание, постигшее все тайны примуса, громко сказало:

– Зверевы дураки!

За стеной слышалось адское пение примуса и звуки поцелуев.

– Видите?.. Они ничего не слышат… Зверевы дураки, болваны и психопаты. Видите?

– Да, – сказал Ипполит Матвеевич.

– А мы примуса не держим. Зачем? Мы ходим обедать в вегетарианскую столовую, хотя я против вегетарианской столовой. Но когда мы с Колей женились, он мечтал о том, как мы вместе будем ходить в вегетарианку. Ну, вот мы и ходим. А я очень люблю мясо. А там котлеты из лапши. Только вы, пожалуйста, ничего не говорите Коле…

В это время вернулся Коля с Остапом.

– Ну что ж, раз у тебя решительно нельзя остановиться, мы пойдем к Пантелею.

– Верно, ребята, – закричал Коля, – идите к Иванопуло. Это свой парень.

– Приходите к нам в гости, – сказала Колина жена, – мы с мужем будем очень рады.

– Опять в гости зовут! – возмутились в крайнем пенале слева. – Мало им гостей!

– А вы дураки, болваны и психопаты, не ваше дело! – сказала Колина жена нормальным голосом.

– Ты слышишь, Иван Андреич, – заволновались в крайнем пенале, – твою жену оскорбляют, а ты молчишь.

Подали свой голос невидимые комментаторы из других пеналов. Словесная перепалка разрасталась. Компаньоны ушли вниз к Иванопуло.

Студента не было дома. Ипполит Матвеевич зажег спичку. На дверях висела записка: «Буду не раньше 9 ч. Пантелей».

– Не беда, – сказал Остап, – я знаю, где ключ.

Он пошарил под несгораемой кассой, достал ключ и открыл дверь.

Комната студента Иванопуло была точно такого же размера, как и Колина, но зато угловая. Одна стена ее была каменная, чем студент очень гордился. Ипполит Матвеевич с огорчением заметил, что у студента не было даже матраца.

– Отлично устроимся, – сказал Остап, – приличная кубатура для Москвы. Если мы уляжемся все втроем на пол, то даже останется немного места. А Пантелей – сукин сын! Куда он девал матрац, интересно знать?

Окно выходило в переулок. Под окном ходил милиционер. Напротив, в домике, построенном на манер готической башни, помещалось посольство крохотной державы. За железной решеткой играли в теннис. Летал белый мячик. Слышались короткие возгласы.

– Аут, – сказал Остап, – класс игры невысокий. Однако давайте отдыхать.

Концессионеры разостлали по полу газеты. Ипполит Матвеевич вынул подушку-думку, которую возил с собой, и они улеглись.

Не успели они как следует улечься на телеграммах и хронике театральной жизни, как в соседней комнате послышался шум раскрываемого окна, и сосед Пантелея вызывающе крикнул теннисистам:

– Да здравствует Советская республика! Долой хи-щни-ков им-пе-риа-лиз-ма!

Крики эти повторялись минут десять. Остап удивился и поднялся с полу.

– Что это за коллекционер хищников?

Высунувшись за подоконник, он посмотрел вправо и увидел у соседнего окна двух молодых людей. Он сразу заметил, что молодые люди кричат о хищниках только тогда, когда мимо их окна проходит милиционер с поста у посольства. Он озабоченно поглядывал то на молодых людей, то за решетку, где играли в теннис. Положение его было тяжелым. Крики о хищниках все продолжались, и он не знал, что предпринять. С одной стороны, эти возгласы были вполне естественны и не заключали в себе ничего непристойного. А с другой стороны, хищники в белых штанах, игравшие за решеткой в теннис, могли принять это на свой счет и обидеться. Не будучи в состоянии разобраться в создавшейся конъюнктуре, милиционер умоляюще смотрел на молодых людей и кончил тем, что накинулся на обоз и велел ему заворачивать. Дипломатическое затруднение закончилось тем, что к молодым людям пришли гости, и они занялись громогласным решением шахматной задачи.

Остап снова повалился на телеграммы и заснул. Ипполит Матвеевич спал уже давно.

Глава XIX

Уважайте матрацы, граждане!

– Лиза, пойдем обедать?

– Мне не хочется. Я вчера уже обедала.

– Я тебя не понимаю.

– Не пойду я есть фальшивого зайца.

– Ну, и глупо.

– Я не могу питаться вегетарианскими сосисками.

– Ну, сегодня будешь есть шарлотку.

– Мне что-то не хочется.

– Идем. Аппетит приходит во время еды.

– Приходит или проходит?

– Приходит.

– Нет, проходит.

– Что это все значит?

– Говори тише. Все слышно.

И молодые супруги перешли на драматический шепот. Через две минуты Коля понял в первый раз за три месяца супружеской жизни, что любимая женщина любит морковные, картофельные и гороховые сосиски гораздо меньше, чем он.

– Значит, ты предпочитаешь собачину диетическому питанию? – закричал Коля, в горячности не учтя подслушивающих соседей.

– Да говори тише! – громко закричала Лиза. – И потом ты ко мне плохо относишься. Да, я люблю мясо. Иногда. Что ж тут дурного?

Коля изумленно замолчал. Этот поворот был для него неожиданным. Мясо пробило бы в Колином бюджете огромную, незаполнимую брешь. Прогуливаясь вдоль матраца, на котором, свернувшись в узелок, сидела раскрасневшаяся Лиза, молодой супруг производил отчаянные вычисления.

Копирование на кальку в чертежном бюро «Техносила» давало Коле Калачеву даже в самые удачные месяцы никак не больше сорока рублей. За квартиру Коля не платил. В диком поселке не было управдома, и квартирная плата была там понятием абстрактным. Десять рублей уходило на обучение Лизы кройке и шитью на курсах с правами строительного техникума. Обед на двоих (одно первое – борщ монастырский и одно второе – фальшивый заяц или настоящая лапша), съедаемый честно пополам в вегетарианской столовой «Не укради», – вырывал из бюджета пятнадцать рублей в месяц. Остальные деньги расплывались неизвестно куда. Это больше всего смущало Колю. «Куда идут деньги?» – задумывался он, вытягивая рейсфедером на небесного цвета кальке длинную и тонкую линию. При таких условиях перейти на мясоедение значило – гибель. Поэтому Коля пылко заговорил:

– Подумай только, пожирать трупы убитых животных! Людоедство под маской культуры! Все болезни происходят от мяса.

– Конечно, – с застенчивой иронией сказала Лиза, – например, ангина.

– Да, да, и ангина! А что ты думаешь? Организм, ослабленный вечным потреблением мяса, не в силах сопротивляться инфекции.

– Как это глупо.

– Не это глупо. Глуп тот, кто стремится набить свой желудок, не заботясь о количестве витаминов.

– Ты хочешь сказать, что я дура?

– Это глупо.

– Глупая дура?

– Оставь, пожалуйста. Что это такое, в самом деле?

Коля вдруг замолчал. Все больше и больше заслоняя фон из пресных и вялых лапшевников, каши и картофельной чепухи, перед Колиным внутренним оком предстала обширная свиная котлета. Она, как видно, только что соскочила со сковороды. Она еще шипела, булькала и выпускала пряный дым. Кость из котлеты торчала, как дуэльный пистолет.

– Ведь ты пойми! – закричал Коля. – Какая-нибудь свиная котлета отнимает у человека неделю жизни.

– Пусть отнимает, – сказала Лиза, – фальшивый заяц отнимает полгода. Вчера, когда мы съели морковное жаркое, я почувствовала, что умираю. Только я не хотела тебе говорить.

– Почему же ты не хотела говорить?

– У меня не было сил. Я боялась заплакать.

– А теперь ты не боишься?

– Теперь мне уже все равно.

Лиза всплакнула.

– Лев Толстой, – сказал Коля дрожащим голосом, – тоже не ел мяса.

– Да-а, – ответила Лиза, икая от слез, – граф ел спаржу.

– Спаржа – не мясо.

– А когда он писал «Войну и мир», он ел мясо! Ел, ел, ел! И когда «Анну Каренину» писал – лопал! лопал! лопал!

– Да замолчи!..

– Лопал! Лопал! Лопал!

– А когда «Крейцерову сонату» писал – тогда тоже лопал? – ядовито спросил Коля.

– «Крейцерова соната» маленькая. Попробовал бы он написать «Войну и мир», сидя на вегетарианских сосисках?

– Что ты, наконец, прицепилась ко мне со своим Толстым?

– Я к тебе прицепилась с Толстым? Я? Я к вам прицепилась с Толстым?

Коля тоже перешел «на вы». В пеналах громко ликовали. Лиза поспешно с затылка на лоб натягивала голубую вязаную шапочку.

– Куды ты идешь?

– Оставь меня в покое. Иду по делу.

И Лиза убежала.

«Куда она могла пойти?» – подумал Коля. Он прислушался.

– Много воли вашей сестре дано при советской власти, – сказали в крайнем слева пенале.

– Утопится! – решили в третьем пенале.

Пятый пенал развел примус и занялся обыденными поцелуями.

Лиза взволнованно бежала по улицам.

Был тот час воскресного дня, когда счастливцы везут по Арбату со Смоленского рынка матрацы и комодики.

Молодожены и советские середняки – главные покупатели пружинных матрацев. Они везут их стоймя и обнимают обеими руками. Да как им не обнимать голубую, в лоснящихся мордастых цветочках, основу своего счастья.

Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это – семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса! Как сладко спать под демократический звон его пружин! Какие сладкие сны видит человек, засыпающий на его голубой дерюге! Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец!

Человек, лишенный матраца, – жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены, знакомые не занимают ему денег до среды, шоферы такси посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются над ним – они не любят идеалистов. Человек, лишенный матраца, большей частью пишет стихи:

Под мягкий звон часов Буре приятно отдыхать в качалке.

Снежинки вьются на дворе, и, как мечты, летают галки.

Пишет он эти стихи за высокой конторкой телеграфа, задерживая деловых матрацевладельцев, пришедших отправлять телеграммы.

Матрац ломает жизнь человеческую. В его обивке и пружинах таится какая-то сила, притягательная и до сих пор не исследованная. На призывный звон его пружин стекаются люди и вещи. Приходит финагент и девушки. Они хотят дружить с матрацевладельцами. Финагент делает это в целях фискальных, преследующих государственную пользу, а девушки – бескорыстно, повинуясь законам природы. Начинается цветение молодости. Финагент, собравши налог, как пчела собирает весеннюю взятку, с радостным гудом улетает в свой участковый улей. А отхлынувших девушек заменяет жена и примус «Ювель № 1».

Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений. По ночам он издает звон падающего меча. Ему нужна этажерка. Ему нужен стол на глупых тумбах. Лязгая пружинами, он требует занавесей, портьер и кухонной посуды. Он толкает человека и говорит ему:

– Пойди и купи рубель и качалку!

– Мне стыдно за тебя, человек! У тебя до сих пор нет ковра!

– Работай! Я скоро принесу тебе детей! Тебе нужны деньги на пеленки и колясочку!

Матрац все помнит и все делает по-своему.

Даже поэт не может избежать общей участи. Вот он везет с Сухаревского рынка матрац, с ужасом прижимаясь к его мягкому брюху.

– Я сломлю твое упорство, поэт! – говорит матрац. – Тебе уже не надо будет бегать на телеграф писать стихи. Да и вообще, стоит ли их писать? Служи! И сальдо будет всегда в твою пользу. Подумай о жене и детях.

– У меня нет жены, – кричит поэт, отшатываясь от пружинного учителя.

– Она будет. И я не поручусь, что это будет самая красивая девушка на земле. Я не знаю даже, будет ли она добра. Приготовься ко всему. У тебя родятся дети.

– Я не люблю детей!

– Ты полюбишь их!

– Вы пугаете меня, гражданин матрац!

– Молчи, дурак! Ты не знаешь всего! Ты еще возьмешь в Мосдреве кредит на мебель.

– Я убью тебя, матрац!

– Щенок. Если ты осмелишься это сделать, соседи донесут на тебя в домоуправление.

Так каждое воскресенье, под радостный звон матрацев, циркулируют по Москве счастливцы.

Но не этим одним, конечно, замечательно московское воскресенье.

Воскресенье – музейный день.

Есть в Москве особая категория людей. Она ничего не понимает в живописи, не интересуется архитектурой и безразлична к памятникам старины. Эта категория посещает музеи исключительно потому, что они расположены в прекрасных зданиях. Эти люди бродят по ослепительным залам, завистливо рассматривают расписные потолки, трогают руками то, что трогать воспрещено, и беспрерывно бормочут:

– Эх! Люди жили!

Им не важно, что стены расписаны французом Пюви де Шаванном. Им важно узнать, сколько это стоило бывшему владельцу особняка. Они подымаются по лестнице с мраморными изваяниями на площадках и представляют себе, сколько лакеев стояло здесь, сколько жалованья и чаевых получал каждый лакей. На камине стоит фарфор, но они, не обращая на него внимания, решают, что камин штука не выгодная – слишком много уходит дров. В обшитой дубовой панелью столовой они не рассматривают замечательную резьбу. Их мучит одна мысль: что ел здесь бывший хозяин-купец и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне?

В любом музее можно найти таких людей. В то время как экскурсии бодро маршируют от одного шедевра к другому, такой человек стоит посреди зала и, не глядя ни на что, мычит, тоскуя:

– Эх! Люди жили!

Лиза бежала по улице, проглатывая слезы. Мысли подгоняли ее. Она думала о своей счастливой и бедной жизни:

«Вот если бы был еще стол и два стула, было бы совсем хорошо. И примус, в конце концов, нужно завести. Нужно как-то устроиться».

Она пошла медленнее, потому что внезапно вспомнила о ссоре с Колей. Кроме того, ей очень хотелось есть. Ненависть к мужу разгорелась в ней внезапно.

– Это просто безобразие! – сказала она вслух.

Есть захотелось еще сильней.

– Хорошо же, хорошо. Я сама знаю, что мне делать.

И Лиза, краснея, купила у торговки бутерброд с вареной колбасой. Как она ни была голодна – есть на улице показалось неудобным. Как-никак, а она все-таки была матрацевладелицей и тонко разбиралась в жизни. Она оглянулась и вошла в подъезд большого особняка. Там, испытывая большое наслаждение, принялась за бутерброд. Вареная собачина была обольстительна. Большая экскурсия вошла в подъезд. Проходя мимо стоявшей у стены Лизы, экскурсанты посматривали на нее.

«Пусть видят!» – решила озлобленная Лиза.

Глава XX

Музей мебели

Она вытерла платочком рот и смахнула с кофточки крошки. Ей стало веселее. Она стояла перед вывеской: «Музей мебельного мастерства». Возвращаться домой было неудобно. Идти было не к кому. В карманчике лежали двадцать копеек. И Лиза решила начать самостоятельную жизнь с посещения «Музея мебельного мастерства». Проверив наличность, Лиза пошла в вестибюль.

В вестибюле Лиза сразу наткнулась на человека в подержанной бороде, который, упершись тягостным взглядом в малахитовую колонну, цедил сквозь усы:

– Богато жили люди!

Лиза с уважением посмотрела на колонну и прошла наверх.

В маленьких квадратных комнатах, с такими низкими потолками, что каждый входящий туда человек казался гигантом, – Лиза бродила минут десять.

Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, императорским красным деревом и карельской березой – мебелью строгой, чудесной и воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крест-накрест пересечены копьями, стояли против письменного стола. Стол был безбрежен. Сесть за него было все равно, что сесть за Театральную площадь, причем Большой театр с колоннадой и четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру «Красного мака», – показался бы на столе чернильным прибором. Так, по крайней мере, чудилось Лизе, воспитываемой на морковке, как некий кролик. По углам стояли кресла с высокими спинками, верхушки которых были загнуты на манер бараньих рогов. Солнце лежало на персиковой обивке кресел. В такое кресло хотелось сейчас же сесть, но сидеть на нем воспрещалось.

Лиза мысленно сопоставила, как выглядело бы кресло бесценного павловского ампира рядом с ее матрацем в красную полоску. Выходило ничего себе. Лиза прочла на стене табличку с научным и идеологическим обоснованием павловского ампира и, огорчась тому, что у нее с Колей нет комнаты в этом дворце, вышла в неожиданный коридор.

По левую руку от самого пола шли низенькие полукруглые окна. Сквозь них, под ногами, Лиза увидела огромный белый двухсветный зал с колоннами. В зале тоже стояла мебель и блуждали посетители. Лиза остановилась. Никогда еще она не видела зала у себя под ногами. Дивясь и млея, она долго смотрела вниз. Вдруг она заметила, что там быстро, от кресел к бюро, переходят ее сегодняшние знакомые – товарищ Бендер и его спутник, бритоголовый представительный старик.

– Вот хорошо, – сказала Лиза, – будет не так скучно.

Она очень обрадовалась, побежала вниз и сразу же заблудилась. Она попала в красную гостиную, в которой стояло предметов сорок. Это была ореховая мебель на гнутых ножках. Из гостиной не было выхода. Пришлось бежать назад, через круглую комнату с верхним светом, меблированную, казалось, только цветочными подушками.

Она бежала мимо парчовых кресел итальянского Возрождения, мимо голландских шкафов, мимо большой готической кровати с балдахином на черных витых колоннах. Человек в этой постели казался бы не больше ореха. Зал был где-то под ногами, может быть, справа, но попасть в него было невозможно.

Наконец Лиза услышала гул экскурсантов, невнимательно слушавших руководителя, обличавшего империалистические замыслы Екатерины II в связи с любовью покойной императрицы к мебели стиля Луи-Сез.

Это и был большой двухсветный зал с колоннами. Лиза прошла в противоположный его конец, где знакомый ей товарищ Бендер жарко беседовал со своим бритоголовым спутником.

Подходя, Лиза услышала звучный голос:

– Мебель в стиле шик-модерн. Но это, кажется, не то, что нам нужно.

– Да, но здесь, очевидно, есть еще и другие залы. Нам нужно систематически все осмотреть.

– Здравствуйте, – сказала Лиза.

Оба повернулись и сразу сморщились.

– Здравствуйте, товарищ Бендер. Хорошо, что я вас нашла. А то одной очень скучно. Давайте смотреть все вместе.

Концессионеры переглянулись. Ипполит Матвеевич приосанился, хотя ему было неприятно, что Лиза может их задержать в важном деле поисков бриллиантовой мебели.

– Мы типичные провинциалы, – сказал Бендер нетерпеливо, – но как попали сюда вы, москвичка?

– Совершенно случайно. Я поссорилась с Колей.

– Вот как? – заметил Ипполит Матвеевич.

– Ну, покинем этот зал, – сказал Остап.

– А я его еще не смотрела. Он такой красивенький.

– Начинается! – шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. И, обращаясь к Лизе, добавил: – Смотреть здесь совершенно нечего. Упадочный стиль. Эпоха Керенского.

– Тут где-то, мне говорили, есть мебель мастера Гамбса, – сообщил Ипполит Матвеевич, – туда, пожалуй, отправимся.

Лиза согласилась и, взяв Воробьянинова об руку (он казался ей удивительно милым представителем науки), направилась к выходу. Несмотря на всю серьезность положения и наступивший решительный момент в поисках сокровищ, Бендер, идя позади парочки, игриво смеялся. Его смешил предводитель команчей в роли кавалера.

Лиза сильно стесняла концессионеров. В то время как они одним взглядом определяли, что в комнате нужной мебели нет, и невольно влеклись в следующую, – Лиза подолгу застревала в каждом отделе. Она прочитывала вслух все печатные научно-идеологические критики на мебель, отпускала острые замечания насчет посетителей и подолгу застревала у каждого экспоната. Невольно и совершенно незаметно для себя она приспосабливала виденную мебель к своей комнате и потребностям. Готическая кровать ей совсем не понравилась. Кровать была слишком велика. Если бы даже Коле удалось чудом получить комнату в три квадратных сажени, то и тогда средневековое ложе не поместилось бы в комнате. Однако Лиза долго обхаживала кровать, обмеривая шажками ее подлинную площадь. Лизе было очень весело. Она не замечала кислых физиономий своих спутников, рыцарские характеры которых не позволяли им, сломя голову, броситься в комнату мастера Гамбса.

– Потерпим, – шепнул Остап, – мебель не уйдет, а вы, предводитель, не жмите девочку. Я ревную.

Ипполит самодовольно улыбнулся.

Залы тянулись медленно. Им не было конца. Мебель александровской эпохи была представлена многочисленными комплектами. Сравнительно небольшие ее размеры привели Лизу в восторг.

– Смотрите, смотрите! – доверчиво кричала Лиза, хватая Воробьянинова за рукав. – Видите это бюро? Оно чудно подошло бы для нашей комнаты. Правда?

– Прелестная мебель! – гневно сказал Остап. – Упадочная только.

Мебель не произвела на Ипполита Матвеевича должного впечатления. Между тем она была прекрасна. Совершенство ее форм поражало глаз.

Лиза мечтательно сказала:

– На этом кресле, может быть, сидел Пушкин.

– Кто вы говорите, Пушкин? – спросил Остап. – Сейчас я узнаю.

Остап стал на колени и заглянул под сидение.

– На нем сидел О’Генри, в бытность его в американской тюрьме Синг-Синг. Вы удовлетворены? А теперь мы смело можем перейти в другую комнату.

Стада диванов, секретеров, горок, шкафов, все стили, все времена, все эпохи были осмотрены концессионерами, а залы, большие и маленькие, все еще тянулись.

– А здесь я уже была, – сказала Лиза, входя в красную гостиную, – здесь, я думаю, останавливаться не стоит.

К ее удивлению, равнодушные к мебели спутники не только не рвались вперед, а замерли у дверей, как часовые.

– Что ж вы стали? Пойдем. Я уже устала!

– Подождите, – сказал Ипполит Матвеевич, освобождаясь от ее руки, – одну минуточку.

Большая комната была перегружена мебелью. Гамбсовские стулья расположились вдоль стены и вокруг стола. Диван в углу тоже окружали стулья. Их гнутые ножки и удобные спинки были захватывающе знакомы Ипполиту Матвеевичу. Остап испытующе смотрел на него. Ипполит Матвеевич стал красным.

– Вы устали, барышня, – сказал он Лизе, – присядьте-ка сюда и отдохните, а мы с ним походим немного. Это, кажется, интересный зал.

Лизу усадили. Концессионеры отошли к окну.

– Она? – спросил Остап.

– Как будто она. Только не та обивка.

– Великолепно, обивку могли переменить.

– Нужно более тщательно осмотреть.

– Все стулья тут?

– Сейчас я посчитаю. Подождите, подождите…

Воробьянинов стал переводить глаза со стула на стул.

– Позвольте, – сказал он наконец, – двадцать стульев. Этого не может быть. Их ведь должно быть всего десять.

– А вы присмотритесь хорошо. Может быть, это не те.

Они стали ходить между стульями.

– Ну? – торопил Остап.

– Спинка как будто не такая, как у моих.

– Значит, не те?

– Не те.

– Мура. Напрасно я с вами связался, кажется.

Ипполит Матвеевич был совершенно подавлен.

– Ладно, – сказал Остап, – заседание продолжается. Стул – не иголка. Найдется. Дайте ордера сюда. Придется вступить в неприятный контакт с администрацией музея. Садитесь рядом с девочкой и сидите. Я сейчас приду.

– Что вы такой грустный? – говорила Лиза. – Вы устали?

Ипполит Матвеевич отделывался молчанием.

– У вас голова болит?

– Да, немножко. Заботы, знаете ли. Отсутствие женской ласки сказывается на жизненном укладе.

Лиза сперва удивилась, а потом, посмотрев на своего бритоголового собеседника, и на самом деле его пожалела. Глаза у Воробьянинова были страдальческие. Пенсне не скрывало резко обозначавшихся мешочков. Быстрый переход от спокойной жизни делопроизводителя уездного загса к неудобному и хлопотливому быту охотника за бриллиантами и авантюриста даром не дался. Ипполит Матвеевич сильно похудел, и у него стала побаливать печень. Под суровым надзором Бендера Ипполит Матвеевич терял свою физиономию и быстро растворялся в могучем интеллекте сына турецко-подданного. Теперь, когда он на минуту остался вдвоем с очаровательной гражданкой Калачовой, ему захотелось рассказать ей обо всех горестях и волнениях, но он не посмел этого сделать.

– Да, – сказал он, нежно глядя на собеседницу. – Такие дела. Как же вы поживаете, Елизавета…

– Петровна. А вас как зовут?

Обменялись именами-отчествами.

«Сказка любви дорогой», – подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в простенькое лицо Лизы. Так страстно, так неотвратимо захотелось старому предводителю женской ласки, отсутствие которой тяжело сказывается на жизненном укладе, что он немедленно взял Лизину лапку в свои морщинистые руки и горячо заговорил об Эйфелевой башне. Ему захотелось быть богатым, расточительным и неотразимым. Ему хотелось увлекать и под шум оркестров пить некие редереры с красоткой из дамского оркестра в отдельном кабинете. О чем было говорить с этой девочкой, которая, безусловно, ничего не знает ни о редерерах, ни о дамских оркестрах и которая по своей природе даже не может постичь всей прелести этого жанра. А быть увлекательным так хотелось! И Ипполит Матвеевич обольщал Лизу повестью о постройке Эйфелевой башни.

– Вы научный работник? – спросила Лиза.

– Да. Некоторым образом, – ответил Ипполит Матвеевич, чувствуя, что со времени знакомства с Бендером он приобрел несвойственное ему раньше нахальство.

– А сколько вам лет, простите за нескромность?

– К науке, которую я в настоящий момент представляю, это не имеет отношения.

Этим быстрым и метким ответом Лиза была покорена.

– Но все-таки? Тридцать? Сорок?

– Почти. Тридцать восемь.

– Ого! Вы выглядите значительно моложе.

Ипполит Матвеевич почувствовал себя счастливым.

– Когда вы доставите мне счастье увидеться с вами снова? – спросил Ипполит Матвеевич в нос.

– А вам разве интересно со мной разговаривать? Я же глупенькая.

– Вы? – страстно сказал Ипполит Матвеевич. – Если б у меня было две жизни, я обе отдал бы вам.

Лизе стало очень стыдно. Она заерзала в кресле и затосковала.

– Куда это товарищ Бендер запропастился? – сказала она тоненьким голосом.

– Так когда же? – спросил Воробьянинов нетерпеливо. – Когда и где мы увидимся?

– Ну, я не знаю. Когда хотите.

– Сегодня можно?

– Сегодня?

– Умоляю вас.

– Ну, хорошо. Пусть сегодня. Заходите к нам.

– Нет, давайте встретимся на воздухе. Теперь такие погоды замечательные. Знаете стихи: «Это май-баловник, это май-чародей веет свежим своим опахалом».

– Это Жарова стихи?

– М-м… Кажется. Так сегодня? Где же?

– Какой вы странный. Где хотите. Хотите у несгораемого шкафа? Знаете?

– Знаю. В коридоре. В котором часу?

– У нас нет часов. Когда стемнеет.

Едва Ипполит Матвеевич успел поцеловать Лизе руку, что он сделал весьма торжественно, как вернулся Остап. Остап был очень деловит.

– Простите, мадмуазель, – сказал он быстро, – но мы с приятелем не сможем вас проводить. Открылось небольшое, но очень важное дельце. Нам надо срочно отправиться в одно место.

У Ипполита Матвеевича захватило дыханье.

– До свиданья, Елизавета Петровна, – сказал он поспешно, – простите, простите, простите, но мы страшно спешим.

И компаньоны убежали, оставив удивленную Лизу в комнате, обильно обставленной гамбсовской мебелью.

– Если бы не я, – сказал Остап, когда они спускались по лестнице, – ни черта бы не вышло. Молитесь за меня. Молитесь, молитесь, не бойтесь, голова не отвалится. Слушайте. Ваша мебель музейного значения не имеет. Ей место не в музее, а в казарме штрафного батальона. Вы удовлетворены этой ситуацией?

– Что за издевательство! – воскликнул Воробьянинов, начавший было освобождаться из-под ига могучего интеллекта сына турецко-подданного.

– Молчание, – холодно сказал Остап, – вы не знаете, что происходит. Если мы сейчас не захватим нашу мебель – кончено. Никогда нам ее не видать. Только что я имел в конторе тяжелый разговорчик с заведующим этой исторической свалкой.

– Ну и что же? – закричал Ипполит Матвеевич. – Что же сказал вам заведующий?

– Сказал все, что надо. Не волнуйтесь. «Скажите, – спросил я его, – чем объяснить, что направленная вам по ордеру мебель из Старгорода не имеется в наличности?» Спросил я это, конечно, любезно, в товарищеском порядке. «Какая это мебель? – спрашивает он, – У меня в музее таких фактов не наблюдается». Я ему сразу ордера под нос подсунул. Он полез в книги. Искал полчаса и наконец возвращается. Ну, как вы себе представляете? Где эта мебель?

– Пропала? – пискнул Воробьянинов.

– Представьте себе, нет. Представьте себе, что в таком кавардаке она уцелела. Как я вам уже говорил, музейной ценности она не имеет. Ее свалили в склад и только вчера, заметьте себе, вчера, через семь лет (она лежала на складе семь лет!), она была отправлена в аукцион на продажу. Аукцион Главнауки. И если ее не купили вчера или сегодня утром – она наша! Вы удовлетворены?

– Скорее! – закричал Ипполит Матвеевич.

– Извозчик! – завопил Остап.

Они сели, не торгуясь.

– Молитесь на меня, молитесь! Не бойтесь, гофмаршал! Вино, женщины и карты нам обеспечены. Тогда рассчитаемся и за голубой жилет.

В Пассаж на Петровке, где помещался аукционный зал, концессионеры вбежали бодрые, как жеребцы.

В первой же комнате аукциона они увидел то, что так долго искали. Все десять стульев Ипполита Матвеевича стояли вдоль стенки на своих гнутых ножках. Даже обивка на них не потемнела, не выгорела, не попортилась. Стулья были свежие и чистые, как будто бы только что вышли из-под надзора рачительной Клавдии Ивановны.

– Они? – спросил Остап.

– Боже, Боже, – твердил Ипполит Матвеевич, – они, они. Они самые. На этот раз сомнений никаких.

– На всякий случай проверим, – сказал Остап, стараясь быть спокойным.

Он подошел к продавцу.

– Скажите, эти стулья, кажется, из мебельного музея?

– Эти? Эти да.

– А они продаются?

– Продаются.

– Какая цена?

– Цены еще нет. Они у нас идут с аукциона.

– Ага. Сегодня?

– Нет. Сегодня торг уже кончился. Завтра с пяти часов.

– А сейчас они не продаются?

– Нет. Завтра с пяти часов.

Так, сразу же, уйти от стульев было невозможно.

– Разрешите, – пролепетал Ипполит Матвеевич, – осмотреть. Можно?

Концессионеры долго рассматривали стулья, садились на них, смотрели для приличия и другие вещи. Воробьянинов сопел и все время подталкивал Остапа локтем.

– Молитесь на меня! – шептал Остап. – Молитесь, предводитель!

Ипполит Матвеевич был готов не только молиться на Остапа, но даже целовать подметки его малиновых штиблет.

– Завтра, – говорил он, – завтра, завтра, завтра.

Ему хотелось петь.

Глава XXI

Баллотировка по-европейски

В то время как друзья вели культурно-просветительный образ жизни – посещали музеи и делали авансы дамочкам, затосковавшим по мясу, – в Старгороде, на улице Плеханова, двойная вдова Грицацуева, женщина толстая и слабая, совещалась и конспирировала со своими соседками. Все скопом рассматривали оставленную Бендером записку и даже разглядывали ее на свет. Но водяных знаков на ней не было, а если бы они и были, то и тогда таинственные каракули великолепного Остапа не стали бы более ясными.

Прошло три дня. Горизонт оставался чистым. Ни Бендер, ни чайное ситечко, ни дутый браслетик, ни стул – не возвращались. Все эти одушевленные и неодушевленные предметы пропали самым загадочным образом.

Тогда вдова приняла радикальные меры. Она пошла в контору «Старгородской Правды», и там ей живо состряпали объявление:

Умоляю

лиц, знающих местопребывание.

Ушел из дому тов. Бендер, лет 25–30. Одет в зеленый костюм, желтые ботинки и голубой жилет. Брюнет.

Указавш. прош. сообщить за приличн. вознагражд. Ул. Плеханова, 15, Грицацуевой.

– Это ваш сын? – участливо осведомлялись в конторе.

– Муж он мне! – ответила страдалица, закрывая лицо платком.

– Ах, муж!

– Законный. А что?

– Да ничего, ничего. Вы бы в милицию все-таки обратились.

Вдова испугалась. Милиции она страшилась. Провожаемая странными взглядами конторщиков, вдова удалилась.

Троекратно прозвучал призыв со страниц «Старгородской Правды». Но великая страна молчала. Не нашлось лиц, знающих местопребывание брюнета в желтых ботинках. Никто не являлся за приличным вознаграждением. Соседки судачили.

Чело вдовы омрачалось с каждым днем все больше. И странное дело. Муж мелькнул, как ракета, утащив с собой в черное небо хороший стул и семейное ситечко, а вдова все любила его. Кто может понять сердце женщины, особенно вдовой?

К трамваю в Старгороде уже привыкли и садились в него безбоязненно. Кондуктора кричали свежими голосами «Местов нет», и все шло так, будто трамвай заведен в городе еще при Владимире Красное Солнышко. Инвалиды всех групп, женщины с детьми и Виктор Михайлович Полесов садились в вагоны с передней площадки. На крик «получите билеты» Полесов важно говорил – «годовой» – и оставался рядом с вагоновожатым. Годового билета у него не было и не могло быть.

Инженер Треухов руководил постройкой новых трамвайных линий и деятельно переписывался с заводоуправлением, поторапливая с высылкой вагонов.

Пребывание Воробьянинова и великого комбинатора оставило в городе глубокий след.

Заговорщики тщательно хранили доверенную им тайну. Молчал даже Виктор Михайлович, которого так и подмывало выложить волнующие его секреты первому встречному. Однако, вспоминая оловянный взгляд и могучие плечи Остапа, Полесов крепился. Душу он отводил только в разговорах с гадалкой.

– А как вы думаете, Елена Станиславовна, – говорил он, – чем объяснить отсутствие наших руководителей?

Елену Станиславовну это тоже весьма интересовало, но она не имела никаких сведений.

– А не думаете ли вы, Елена Станиславовна, – продолжал неугомонный слесарь, – что они выполняют сейчас особое задание?

Гадалка была убеждена, что это именно так. Того же мнения придерживался, видно, и попугай в красных подштанниках. Он смотрел на Полесова своим круглым разумным глазом, как бы говоря: «Дай семечек, и я тебе сейчас все расскажу. Виктор, ты будешь губернатором. Тебе будут подчинены все слесари. А дворник дома № 5 так и останется дворником, возомнившим о себе хамом».

– А не думаете ли вы, Елена Станиславовна, что нам нужно продолжать работу? Как-никак, нельзя сидеть сложа руки.

Гадалка согласилась и заметила:

– А ведь Ипполит Матвеевич герой.

– Герой, Елена Станиславовна. Ясно. А этот боевой офицер с ним? Деловой человек! Как хотите, Елена Станиславовна, а дело так стоять не может. Решительно не может.

И Полесов начал действовать. Он делал регулярные визиты всем членам тайного общества «Меча и орала», особенно допекая осторожного владельца «одесской бубличной артели» «Московские баранки» гражданина Кислярского. При виде Полесова гражданин Кислярский чернел. А слова о необходимости действовать доводили боязливого бараночника до умоисступления.

К концу недели все собрались у Елены Станиславовны в комнате с попугаем. Полесов кипел.

– Ты, Виктор, не болбочи, – говорил ему рассудительный Дядьев, – чего ты целыми днями по городу носишься?

– Надо действовать! – кричал Полесов.

– Действовать надо, а вот кричать совершенно не надо. Я, господа, вот как себе это все представляю. Раз Ипполит Матвеевич сказал – дело святое. И, надо полагать, ждать нам осталось недолго. Как все это будет происходить, нам и знать не надо. На то военные люди есть. А мы часть гражданская – представители городской интеллигенции и купечества. Нам что важно? Быть готовыми. Есть у нас что-нибудь? Центр у нас есть? Нету. Кто станет во главе города? Никого нет. А это, господа, самое главное. Англичане, господа, с большевиками, кажется, больше церемониться не будут. Это нам первый признак. Все переменится, господа, и очень быстро. Уверяю вас.

– Ну, в этом мы и не сомневаемся, – сказал Чарушников, надуваясь.

– И прекрасно, что не сомневаетесь. Как ваше мнение, господин Кислярский? И ваше, молодые люди?

Молодые люди всем своим видом выразили уверенность в быстрой перемене. А Кислярский, понявший со слов главы торговой фирмы «Быстроупак», что ему не придется принимать непосредственного участия в вооруженных столкновениях, обрадованно поддакнул.

– Что же нам сейчас делать? – нетерпеливо спросил Виктор Михайлович.

– Погодите, – сказал Дядьев, – берите пример со спутника господина Воробьянинова. Какая ловкость! Какая осторожность! Вы заметили, как он быстро перевел дело на помощь беспризорным? Так нужно действовать и нам. Мы только помогаем детям. Итак, господа, наметим кандидатуры.

– Ипполита Матвеевича Воробьянинова мы предлагаем в предводители дворянства! – воскликнули молодые люди.

Чарушников снисходительно закашлялся.

– Куда там! Он не меньше, чем министром будет. А то и выше подымай – в диктаторы!

– Да что вы, господа, – сказал Дядьев, – предводитель – дело десятое! О губернаторе нам надо думать, а не о предводителе. Давайте начнем с губернатора. Я думаю…

– Господина Дядьева! – восторженно закричал Полесов. – Кому же еще взять власть над всей губернией?

– Я очень польщен доверием, – начал Дядьев.

Но тут выступил внезапно покрасневший Чарушников.

– Этот вопрос, господа, – сказал он с надсадой в голосе, – следовало бы провентилировать.

На Дядьева он старался не смотреть.

Владелец «Быстроупака» гордо рассматривал свои сапоги, на которые налипли деревянные стружки.

– Я не возражаю, – вымолвил он, – давайте пробаллотируем. Закрытым голосованием или открытым?

– Нам по-советскому не надо, – обиженно сказал Чарушников, – давайте голосовать по-честному, по-европейски – закрыто.

Голосовали бумажками. За Дядьева было подано четыре записки. За Чарушникова – две. Кто-то воздержался. По лицу Кислярского было видно, что это он. Ему не хотелось портить отношений с будущим губернатором, кто бы он ни был.

Когда трепещущий Полесов огласил результаты честной европейской баллотировки, в комнате воцарилось тягостное молчание. На Чарушникова старались не смотреть. Неудачливый кандидат в губернаторы сидел, как оплеванный.

Елене Станиславовне было очень его жалко. Это она голосовала за него. Другой голос Чарушников, искушенный в избирательных делах, подал за себя сам. Добрая Елена Станиславовна тут же сказала:

– А городским головой я предлагаю выбрать все-таки мосье Чарушникова.

– Почему же все-таки? – проговорил великодушный губернатор. – Не все-таки, а именно его и никого другого. Общественная деятельность господина Чарушникова нам хорошо известна.

– Просим, просим! – закричали все.

– Так считать избрание утвержденным?

Оплеванный Чарушников ожил и даже запротестовал.

– Нет, нет, господа, я прошу пробаллотировать. Городского голову даже скорее нужно баллотировать, чем губернатора. Если уж, господа, вы хотите оказать мне доверие, то, пожалуйста, очень прошу вас – пробаллотируйте!

В пустую сахарницу посыпались бумажки.

– Шесть голосов – за, – сказал Полесов, – и один воздержался.

– Поздравляю вас, господин голова! – сказал Кислярский, по лицу которого было видно, что воздержался он и на этот раз. – Поздравляю вас!

Чарушников расцвел.

– Остается выпить, ваше высокопревосходительство, – сказал он Дядьеву. – Слетайте-ка, Полесов, в «Октябрь». Деньги есть?

Полесов сделал рукой таинственный жест и убежал. Выборы на время прервали и продолжали их уже за ужином.

Попечителем учебного округа наметился бывший директор дворянской гимназии, ныне букинист, Распопов. Его очень хвалили. Только Владя, выпивший три рюмки водки, вдруг запротестовал:

– Его нельзя выбирать. Он мне на выпускном экзамене двойку по логике поставил.

На Владю набросились.

– В такой решительный час, – кричали ему, – нельзя помышлять о собственном благе. Подумайте об отечестве.

Владю так быстро сагитировали, что даже он сам голосовал за своего мучителя. Распопов был избран всеми голосами при одном воздержавшемся.

Кислярскому предложили пост председателя биржевого комитета. Он против этого не возражал, но при голосовании на всякий случай воздержался.

Перебирая знакомых и родственников, выбрали полицмейстера, заведующего пробирной палатой, акцизного, податного и фабричного инспекторов, заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря и членов суда, наметили председателей земской и купеческой управы, попечительства о детях и, наконец, мещанской управы. Елену Станиславовну выбрали попечительницей обществ «Капля молока» и «Белый цветок». Владю и Никешу назначили, за их молодостью, чиновниками для особых поручений при губернаторе.

– Паз-звольте! – воскликнул вдруг Чарушников. – Губернатору целых два чиновника! А мне?

– Городскому голове, – мягко сказал губернатор, – чиновников для особых поручений по штату не полагается.

– Ну, тогда секретаря.

Дядьев согласился. Оживилась и Елена Станиславовна.

– Нельзя ли, – сказала она робея, – тут у меня есть один молодой человек, очень милый и воспитанный мальчик. Сын мадам Черкесовой… Очень, очень милый, очень способный. Он безработный сейчас. На бирже труда состоит. У него есть даже билет. Его обещали на днях устроить в союз… Не сможете ли вы взять его к себе? Мать будет очень благодарна.

– Пожалуй, можно будет, – милостиво сказал Чарушников, – как вы смотрите на это, господа? Ладно… В общем, я думаю, удастся.

– Что ж, – заметил Дядьев, – кажется, в общих чертах… все? Все как будто?

– А я? – раздался вдруг тонкий волнующийся голос.

Все обернулись. В углу, возле попугая, стоял вконец расстроенный Полесов. У Виктора Михайловича на черных веках закипали слезы. Всем стало очень совестно. Гости вспомнили вдруг, что пьют водку Полесова и что он вообще один из главных организаторов Старгородского отделения «Меча и орала». Елена Станиславовна схватилась за виски и испуганно вскрикнула.

– Виктор Михайлович! – застонали все. – Голубчик! Милый! Ну как вам не стыдно? Ну чего вы стали в углу? Идите сюда сейчас же!

Полесов приблизился. Он страдал. Он не ждал от товарищей по мечу и оралу такой черствости.

Елена Станиславовна не вытерпела.

– Господа! – сказала она. – Это ужасно! Как вы могли забыть дорогого всем нам Виктора Михайловича?

Она поднялась и поцеловала слесаря-аристократа в закопченный лоб.

– Неужели же, господа, Виктор Михайлович не сможет быть достойным попечителем учебного округа или полицмейстером?

– А, Виктор Михайлович? – спросил губернатор. – Хотите быть попечителем?

– Ну конечно же, он будет прекрасным, гуманным попечителем! – поддержал городской голова, глотая грибок и морщась.

– А Распо-опов? – обидчиво протянул Виктор Михайлович. – Вы же уже назначили Распопова?

– Да, в самом деле, куда девать Распопова?

– В брандмейстеры, что ли?..

– В брандмейстеры? – заволновался вдруг Виктор Михайлович.

Перед ним мгновенно возникли бесчисленные пожарные колесницы, блеск огней, звуки труб и барабанная дрожь. Засверкали топоры, закачались факелы, земля разверзлась, и вороные драконы понесли его на пожар городского театра.

– Брандмейстером? Я хочу быть брандмейстером!

– Ну вот и отлично! Поздравляю вас, вы – брандмейстер. Выпей, брандмейстер!

– За процветание пожарной дружины! – иронически сказал председатель биржевого комитета.

На Кислярского набросились все.

– Вы всегда были левым! Знаем вас!

– Господа! Какой же я левый?

– Знаем, знаем!..

– Левый!

– Все евреи левые.

– Но, ей-богу, господа, этих шуток я не понимаю.

– Левый, левый, не скрывайте!

– Ночью спит и видит во сне Милюкова!

– Кадет! Кадет!

– Кадеты Финляндию продали, – замычал вдруг Чарушников, – у японцев деньги брали! Армяшек разводили!

Кислярский не вынес потока неосновательных обвинений. Бледный, поблескивая глазками, председатель биржевого комитета ухватился за спинку стула и звенящим голосом сказал:

– Я всегда был октябристом и останусь им.

Стали разбираться в том, кто какой партии сочувствует.

– Прежде всего, господа, – демократия, – сказал Чарушников, – наше городское самоуправление должно быть демократичным. Но без кадетишек. Они нам довольно нагадили в семнадцатом году!

– Надеюсь, – ядовито заинтересовался губернатор, – среди нас нет так называемых социал-демократов?

Левее октябристов, которых на заседании представлял Кислярский, – не было никого. Чарушников объявил себя «центром». На крайнем правом фланге стоял брандмейстер. Он был настолько правым, что даже не знал, к какой партии принадлежит.

Заговорили о войне.

– Не сегодня завтра, – сказал Дядьев.

– Будет война, будет.

– Советую запастись кое-чем, пока не поздно.

– Вы думаете? – встревожился Кислярский.

– А вы как полагаете? Вы думаете, что во время войны можно будет что-нибудь достать? Сейчас же мука с рынка долой! Серебряные монетки, как сквозь землю, – бумажечки пойдут всякие, почтовые марки, имеющие хождение наравне, и всякая такая штука.

– Война дело решенное.

– Мне один видный коммунист уже об этом говорил. Говорил, что будто бы СТО уже решительно повернуло в сторону войны.

– Вы как знаете, – сказал Дядьев, – а я все свободные средства бросаю на закупку предметов первой необходимости.

– А ваши дела с мануфактурой?

– Мануфактура само собой, а мука и сахар своим порядком. Так что советую и вам. Советую настоятельно.

Полесов усмехался.

– Как же большевики будут воевать? Чем? Сормовские заводы делают не танки, а барахло! Чем они будут воевать? Старыми винтовками? А воздушный флот? Мне один видный коммунист говорил, что у них, ну как вы думаете, сколько аэропланов?

– Штук двести?

– Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов.

– Да-а… Довели большевички до ручки…

Разошлись за полночь.

Губернатор пошел провожать городского голову. Оба шли преувеличенно ровно.

– Губернатор! – говорил Чарушников. – Какой же ты губернатор, когда ты не генерал?

– Я штатским генералом буду, а тебе завидно? Когда захочу, посажу тебя в тюремный замок. Насидишься у меня.

– Меня нельзя посадить. Я баллотированный, облеченный доверием.

– За баллотированного двух небаллотированных дают.

– Па-апрашу со мной не острить! – закричал вдруг Чарушников на всю улицу.

– Что же ты, дурак, кричишь? – спросил губернатор. – Хочешь в милиции ночевать?

– Мне нельзя в милиции ночевать, – ответил городской голова, – я советский служащий…

Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался спор губернатора с городским головой.

Глава XXII

От Севильи до Гренады

Позвольте, а где же отец Федор? Где стриженый священник церкви Фрола и Лавра? Он, кажется, собирался пойти на Виноградную улицу, в дом № 34, к гражданину Брунсу? Где же этот кладоискатель в образе ангела и заклятый враг Ипполита Матвеевича Воробьянинова, дежурящего ныне в темном коридоре у несгораемого шкафа?

Исчез отец Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, что видели его на станции Попасная, Донецких дорог. Бежал он по перрону с чайником кипятку. Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России, за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться, ни черта нет.

Едет отец по России. Только письма жене пишет.

Письмо отца Федора, писанное им в Харькове, на вокзале, своей жене, в уездный город N

Голубушка моя, Катерина Александровна!

Весьма пред тобою виноват. Бросил тебя, бедную, одну в такое время.

Должен тебе все рассказать. Ты меня поймешь и, можно надеяться, согласишься.

Ни в какие живоцерковцы я, конечно, не пошел и идти не думал, и Боже меня от этого упаси.

Теперь читай внимательно. Мы скоро заживем иначе. Помнишь, я тебе говорил про свечной заводик. Будет он у нас, и еще кое-что, может быть, будет. И не придется уже тебе самой обеды варить, да еще столовников держать. В Самару поедем и наймем прислугу.

Тут дело такое, но ты его держи в большом секрете, никому, даже Марье Ивановне, не говори. Я ищу клад. Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьянинскую тещу? Перед смертью Клавдия Ивановна открылась мне, что в ее доме, в Старгороде, в одном из гостиных стульев (их всего двенадцать) запрятаны ее бриллианты. Ты, Катенька, не подумай, что я вор какой-нибудь. Эти бриллианты она завещала мне и велела их стеречь от Ипполита Матвеевича, ее давнишнего мучителя.

Вот почему я тебя, бедную, бросил так неожиданно.

Ты уж меня не виновать.

Приехал я в Старгород, и, представь себе, этот старый женолюб тоже там очутился. Узнал как-то. Видно, старуху перед смертью пытал. Ужасный человек! И с ним ездит какой-то уголовный преступник, нанял себе бандита. Они на меня прямо набросились, сжить со свету хотели. Да я не такой, мне пальца в рот не клади, не дался.

Сперва я попал на ложный путь. Один стул только нашел в воробьянинском доме (там ныне богоугодное заведение), несу я мою мебель к себе в номера «Сорбонна» и вдруг из-за угла с рыканьем человек на меня лезет, как лев, набросился и схватился за стул. Чуть до драки не дошло. Осрамить меня хотели. Потом я пригляделся – смотрю – Воробьянинов. Побрился, представь себе, и голову оголил, аферист, позорится на старости лет.

Разломали мы стул – ничего там нету. Это потом я понял, что на ложный путь попал. А в то время очень огорчался.

Стало мне обидно, и я этому развратнику всю правду в лицо выложил.

– Какой, – говорю, – срам на старости лет. Какая, – говорю, – дикость в России теперь настала. Чтобы предводитель дворянства на священнослужителя, аки лев, бросался и за беспартийность упрекал. Вы, – говорю, – низкий человек, мучитель Клавдии Ивановны и охотник за чужим добром, которое теперь государственное, а не его.

Стыдно ему стало, и он ушел от меня прочь – в публичный дом, должно быть.

А я пошел к себе в номера «Сорбонна» и стал обдумывать дальнейший план. И сообразил я то, что дураку этому бритому никогда бы в голову и не пришло. Я решил найти человека, который распределял реквизированную мебель. Представь себе, Катенька, недаром я на юридическом факультете обучался – пошло на пользу. Нашел я этого человека. На другой же день нашел. Варфоломеич – очень порядочный старичок. Живет себе со старухой бабушкой – тяжелым трудом хлеб добывает. Он мне все документы дал. Пришлось, правда, вознаградить за такую услугу. Остался без денег (но об этом после). Оказалось, что все двенадцать гостиных стульев из воробьянинского дома попали к инженеру Брунсу на Виноградную улицу. Заметь, что все стулья попали к одному человеку, чего я никак не ожидал (боялся, что стулья попадут в разные места). Я очень этому обрадовался. Тут, как раз, в «Сорбонне» я снова встретился с мерзавцем Воробьяниновым. Я хорошенько отчитал его и его друга, бандита, не пожалел. Я очень боялся, что они проведают мой секрет, и затаился в гостинице до тех пор, покуда они не съехали.

Брунс, оказывается, из Старгорода выехал в 1923 году в Харьков, куда его назначили служить. От дворника я выведал, что он увез с собою всю мебель и очень ее сохраняет. Человек он, говорят, степенный.

Сижу теперь в Харькове на вокзале и пишу вот по какому случаю. Во-первых, очень тебя люблю и вспоминаю, а во-вторых, Брунса здесь уже нет. Но ты не огорчайся. Брунс служит теперь в Ростове, в «Новоросцементе», как я узнал. Денег у меня на дорогу в обрез. Выезжаю через час товаро-пассажирским. А ты, моя добрая, зайди, пожалуйста, к зятю, возьми у него пятьдесят рублей (он мне должен и обещался отдать) и вышли в Ростов – главный почтамт до востребования Федору Иоанновичу Вострикову. Перевод, в видах экономии, пошли почтой. Будет стоить тридцать копеек.

Что у нас слышно в городе? Что нового?

Приходила ли к тебе Кондратьевна? Отцу Кириллу скажи, что скоро вернусь, мол, к умирающей тетке в Воронеж поехал. Экономь средства. Обедает ли еще Евстигнеев? Кланяйся ему от меня. Скажи, что к тетке уехал.

Как погода? Здесь, в Харькове, совсем лето. Город шумный – центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал.

Сделай:

1) Мою летнюю рясу в чистку отдай (лучше 3 р. за чистку отдать, чем на новую тратиться), 2) Здоровье береги, 3) Когда Гуленьке будешь писать, упомяни невзначай, что я к тетке уехал в Воронеж.

Кланяйся всем от меня. Скажи, что скоро приеду.

Нежно целую, обнимаю и благословляю. Твой муж Федя.

Нотабене: Где-то теперь рыщет Воробьянинов?

Любовь сушит человека. Бык мычит от страсти. Петух не находит себе места. Предводитель дворянства теряет аппетит.

Бросив Остапа и студента Иванопуло в трактире, Ипполит Матвеевич пробрался в розовый домик и занял позицию у несгораемой кассы. Он слышал шум отходящих в Кастилью поездов и плеск отплывающих пароходов. Гаснут дальней Альпухары золотистые края. Сердце шаталось, как маятник. В ушах тикало. На призывный звон гитары выйди, милая моя. Тревога носилась по коридору. Ничто не могло растопить холод несгораемого шкафа. От Севильи до Гренады в тихом сумраке ночей. В пеналах стонали граммофоны. Раздавался пчелиный гул примусов. Раздаются серенады, раздается звон мечей. Словом, Ипполит Матвеевич был влюблен до крайности в Лизу Калачову.

Многие люди проходили по коридору мимо Ипполита Матвеевича, но от них пахло табаком, или водкой, или аптекой, или суточными щами. Во мраке коридора людей можно было различать только по запаху или тяжести шагов. Лиза не проходила. В этом Ипполит Матвеевич был уверен. Она не курила, не пила водки и не носила сапог, подбитых железными дольками. Йодом или головизной пахнуть от нее не могло. От нее мог произойти только нежнейший запах рисовой кашицы или вкусно изготовленного сена, которым госпожа Нордман-Северова так долго кормила знаменитого художника Илью Репина.

Но вот послышались легкие неуверенные шаги. Кто-то шел по коридору, натыкаясь на его эластичные стены и сладко бормоча.

– Это вы, Елизавета Петровна? – спросил Ипполит Матвеевич зефирным голоском.

В ответ пробасили:

– Скажите, пожалуйста, где здесь живут Пфеферкорны? Тут в темноте ни черта не разберешь.

Ипполит Матвеевич испуганно замолчал. Искатель Пфеферкорнов недоуменно подождал ответа и, не дождавшись его, пополз дальше.

Только к девяти часам пришла Лиза! Они вышли на улицу под карамельно-зеленое вечернее небо.

– Где же мы будем гулять? – спросила Лиза.

Ипполит Матвеевич поглядел на ее белое и милое светящееся лицо и, вместо того, чтобы прямо сказать – «Я здесь, Инезилья, стою под окном», – начал длинно и нудно говорить о том, что давно не был в Москве и что Париж не в пример лучше белокаменной, которая, как ни крути, остается бессистемно распланированной большой деревней.

– Помню я Москву, Елизавета Петровна, не такой. Сейчас во всем скаредность чувствуется. А мы в свое время денег не жалели. «В жизни живем мы только раз» – есть такая песенка.

Прошли весь Пречистенский бульвар и вышли на набережную, к храму Христа Спасителя.

За Москворецким мостом тянулись черно-бурые лисьи хвосты. Электрические станции Могэса дымили, как эскадра. Трамваи перекатывались через мосты. По реке шли лодки. Грустно повествовала гармоника.

Ухвативши за руку Ипполита Матвеевича, Лиза рассказала ему обо всех своих огорчениях. Про ссору с мужем, про трудную жизнь среди подслушивающих соседей – бывших химиков – и об однообразии вегетарианского стола.

Ипполит Матвеевич слушал и соображал. Демоны просыпались в нем. Мнился ему замечательный ужин. Он пришел к заключению, что такую девушку нужно чем-нибудь оглушить.

– Пойдемте в театр, – предложил Ипполит Матвеевич.

– Лучше в кино, – сказала Лиза, – в кино дешевле.

– О! При чем тут деньги! Такая ночь и вдруг какие-то деньги.

Совершенно разошедшиеся демоны, не торгуясь, посадили парочку на извозчика и повезли в кино «Арс». Ипполит Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до конца сеанса не досидели. Лиза привыкла сидеть на дешевых местах, вблизи, и плохо видела из дорогого двадцать четвертого ряда.

В кармане Ипполита Матвеевича лежала половина суммы, вырученной концессионерами на старгородском заговоре. Это были большие деньги для отвыкшего от роскоши Воробьянинова. Теперь, взволнованный возможностью легкой любви, он собирался ослепить Лизу широтою размаха. Для этого он считал себя великолепно подготовленным. Он с гордостью вспомнил, как легко покорил когда-то сердце прекрасной Елены Боур. Уменье тратить деньги легко и помпезно было ему присуще. Воспитанностью и умением вести разговор с любой дамой он славился в Старгороде. Ему показалось смешным затратить весь свой старорежимный лоск на покорение маленькой советской девочки, которая ничего еще толком не видела и не знала.

После недолгих уговоров Ипполит Матвеевич повез Лизу в образцовую столовую МСПО «Прагу» – лучшее место в Москве, как говорил ему Бендер.

Лучшее место в Москве поразило Лизу обилием зеркал, света и цветочных горшков. Лизе это было простительно – она никогда еще не посещала больших образцово-показательных ресторанов. Но зеркальный зал совсем неожиданно поразил и Ипполита Матвеевича. От отстал, забыл ресторанный уклад. Теперь ему было положительно стыдно за свои баронские сапоги с квадратными носами, штучные довоенные брюки и лунный жилет, осыпанный серебряной звездой.

Оба смутились и замерли на виду у всей, довольно разношерстной, публики.

– Пройдемте туда, в угол, – предложил Воробьянинов, хотя у самой эстрады, где оркестр выпиливал дежурное попурри из «Баядерки», были свободные столики.

Чувствуя, что на нее все смотрят, Лиза быстро согласилась. За нею смущенно последовал светский лев и покоритель женщин Воробьянинов. Потертые брюки светского льва свисали с худого зада мешочком. Покоритель женщин сгорбился и, чтобы преодолеть смущение, стал протирать пенсне.

Никто не подошел к столу, как этого ожидал Ипполит Матвеевич, и он, вместо того чтобы галантно беседовать со своей дамой, молчал, томился, несмело стучал пепельницей по столу и бесконечно откашливался. Лиза любопытно смотрела по сторонам, молчание становилось неестественным, но Ипполит Матвеевич не мог вымолвить ни слова. Он забыл, что именно он всегда говорил в таких случаях. Его сковывало то, что никто не подходил к столику.

– Будьте добры! – взывал он к пролетавшим мимо работникам нарпита.

– Сию минуточку-с, – кричали работники нарпита на ходу.

Наконец, карточка была принесена. Ипполит Матвеевич с чувством облегчения углубился в нее.

– Однако, – пробормотал он, – телячьи котлеты два двадцать пять, филе – два двадцать пять, водка – пять рублей.

– За пять рублей большой графин-с, – сообщил официант, нетерпеливо оглядываясь.

«Что со мной?» – ужасался Ипполит Матвеевич. – «Я становлюсь смешон».

– Вот, пожалуйста, – сказал он Лизе с запоздалой вежливостью, – не угодно ли выбрать? Что вы будете есть?

Лизе было совестно. Она видела, как гордо смотрел официант на ее спутника, и понимала, что он делает что-то не то.

– Я совсем не хочу есть, – сказала она дрогнувшим голосом, – или вот что… Скажите, товарищ, нет ли у вас чего-нибудь вегетарианского?

Официант стал топтаться, как конь.

– Вегетарианского не держим-с. Разве омлет с ветчиной?

– Тогда вот что, – сказал Ипполит Матвеевич, решившись. – Дайте нам сосисок. Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?

– Буду.

– Так вот. Сосиски. Вот эти, по рублю двадцать пять. И бутылку водки.

– В графинчике будет.

– Тогда большой графин.

Работник нарпита посмотрел на беззащитную Лизу прозрачными глазами.

– Водку чем будете закусывать? Икры свежей? Семги? Расстегайчиков?

В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать делопроизводитель загса.

– Не надо, – с неприятной грубостью сказал он. – Почем у вас огурцы соленые? Ну, хорошо, дайте два.

Официант убежал, и за столиком снова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза.

– Я здесь никогда не была. Здесь очень мило.

– Да-а, – протянул Ипполит Матвеевич, высчитывая стоимость заказанного.

«Ничего, – думал он, – выпью водки – разойдусь. А то, в самом деле, неловко как-то».

Но когда выпил водки и закусил огурцом, то не разошелся, а помрачнел еще больше. Лиза не пила. Натянутость не исчезала. А тут еще к столику подошел усатый человек и, ласкательно глядя на Лизу, предложил купить цветы.

Ипполит Матвеевич притворился, что не замечает усатого цветочника, но тот не уходил. Говорить при нем любезности было совершенно невозможно.

На время выручила концертная программа. На эстраду вышел сдобный мужчина в визитке и лаковых туфлях.

– Ну, вот мы снова увиделись с вами, – развязно сказал он в публику. – Следующим номером нашей консертной программы выступит мировая исполнительница русских народных песен, хорошо известная в Марьиной Роще Варвара Ивановна Годлевская. Варвара Ивановна! Пожалуйте!

Ипполит Матвеевич пил водку и молчал. Так как Лиза не пила и все время порывалась уйти домой, надо было спешить, чтобы успеть выпить весь графин.

Когда на сцену вышел куплетист в рубчатой бархатной толстовке, сменивший певицу, известную в Марьиной Роще, и запел:

Ходите,

Вы всюду бродите,

Как будто ваш аппендицит

От хожденья будет сыт,

Ходите,

Та-ра-ра-ра, —

Ипполит Матвеевич уже порядочно захмелел и, вместе со всеми посетителями образцовой столовой, которых он еще полчаса тому назад считал грубиянами и скаредными советскими бандитами, захлопал в такт ладошами и стал подпевать:

– Ходите,

Та-ра-ра-ра.

Он часто вскакивал и, не извинившись, уходил в уборную. Соседние столики его уже называли дядей и приваживали к себе на бокал пива. Но он не шел. Он стал вдруг гордым и подозрительным. Лиза решительно встала из-за стола.

– Я пойду. А вы оставайтесь. Я сама дойду.

– Нет, зачем же? Как дворянин, не могу допустить! Сеньор! Счет! Ха-мы!..

На счет Ипполит Матвеевич смотрел долго, раскачиваясь на стуле.

– Девять рублей двадцать коппек? – бормотал он. – Может быть, вам еще дать ключ от квартиры, где деньги лежат?

Кончилось тем, что Ипполита Матвеевича свели вниз, бережно держа под руки. Лиза не могла убежать, потому что номерок от гардероба был у великосветского льва.

В первом же переулке Ипполит Матвеевич навалился на Лизу плечом и стал хватать ее руками. Лиза молча отдиралась.

– Слушайте! – говорила она. – Слушайте! Слушайте!

– Поедем в номера! – убеждал Воробьянинов.

Лиза с силой высвободилась и, не примериваясь, ударила покорителя женщин кулачком в нос. Сейчас же свалилось пенсне с золотой дужкой и, попав под квадратный носок баронских сапог, с хрустом раскрошилось. Ночной зефир струил эфир. Лиза, захлебываясь слезами, побежала по Серебряному переулку к себе домой. Шумел, бежал Гвадалквивир. Ослепленный Ипполит Матвеевич мелко затрусил в противоположную сторону, крича:

– Держи вора!

Потом он долго плакал и, еще плача, купил у старушки все ее баранки, вместе с корзиной. Он вышел на Смоленский рынок, пустой и темный, и долго расхаживал там взад и вперед, разбрасывая баранки, как сеятель бросает семена. При этом он немузыкально кричал:

Ходите,

Вы всюду бродите,

Та-ра-ра-ра.

Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом, раскрыл ему всю душу и сбивчиво рассказал про бриллианты.

– Веселый барин! – воскликнул извозчик.

Ипполит Матвеевич действительно развеселился. Как видно, его веселье носило несколько предосудительный характер, потому что часам к одиннадцати утра он проснулся в отделении милиции. Из двухсот рублей, которыми он так позорно начал ночь наслаждений и утех, при нем оставалось только двенадцать.

Ему казалось, что он умирает. Болел позвоночник, ныла печень, а на голову, он чувствовал, ему надели свинцовый котелок. Но ужаснее всего было то, что он решительно не помнил, где и как он мог истратить такие большие деньги.

Остап долго и с удивлением рассматривал измочаленную фигуру Ипполита Матвеевича, но ничего не сказал. Он был холоден и готов к борьбе.

Глава XXIII

Экзекуция

Аукционный торг открывался в пять часов. Доступ граждан для обозрения вещей начинался с четырех. Друзья явились в три и целый час рассматривали машиностроительную выставку, помещавшуюся тут же рядом.

– Похоже на то, – сказал Остап, – что завтра мы сможем уже при наличии доброй воли купить этот паровозик. Жалко, что цена не проставлена. Приятно все-таки иметь собственный паровоз.

Ипполит Матвеевич маялся. Только стулья могли его утешить. От них он отошел лишь в ту минуту, когда на кафедру взобрался аукционист в клетчатых брюках «столетье» и бороде, ниспадавшей на толстовку русского коверкота.

Концессионеры заняли места в четвертом ряду справа. Ипполит Матвеевич начал сильно волноваться. Ему казалось, что стулья будут продаваться сейчас же. Но они стояли сорок третьим номером, и в продажу поступала сначала обычная аукционная гиль и дичь: разрозненные гербовые сервизы, соусник, серебряный подстаканник, пейзаж художника Петунина, бисерный ридикюль, совершенно новая горелка от примуса, бюстик Наполеона, полотняные бюстгальтеры, гобелен «Охотник, стреляющий диких уток» и прочая галиматья.

Приходилось терпеть и ждать. Ждать было очень трудно. Все стулья были налицо. Цель была близка. Ее можно было достать рукой.

«А большой бы здесь начался шухер, – подумал Остап, оглядывая аукционную публику, – если бы они узнали, какой огурчик будет сегодня продаваться под видом этих стульев».

– Фигура, изображающая правосудие! – провозгласил аукционист. – Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Шесть с полтиной справа, в конце – семь. Восемь рублей в первом ряду прямо. Второй раз восемь рублей прямо. Третий раз. В первом ряду прямо.

К гражданину из первого ряда сейчас же понеслась девица с квитанцией для получения денег.

Стучал молоточек аукциониста. Продавались пепельницы из дворца, стекло баккара, пудреница фарфоровая. Время тянулось мучительно.

– Бронзовый бюстик Александра Третьего. Может служить пресс-папье. Больше, кажется, ни на что не годен. Идет с предложенной цены бюстик Александра Третьего.

Публика заржала.

– Купите, предводитель, – съязвил Остап, – вы, кажется, любите!

Ипполит Матвеевич не отводил глаз от стульев и молчал.

– Нет желающих? Снимается с торга бронзовый бюстик Александра Третьего. Фигура, изображающая правосудие. Кажется, парная к только что купленной. Василий, покажите публике «Правосудие». Пять рублей. Кто больше?

В первом ряду прямо послышалось сопенье. Как видно, гражданину хотелось иметь правосудие в полном составе.

– Пять рублей – бронзовое «Правосудие»!

– Шесть! – четко сказал гражданин.

– Шесть рублей прямо. Семь. Девять рублей в конце справа.

– Девять с полтиной, – тихо сказал любитель правосудия, подымая руку.

– С полтиной прямо. Второй раз, с полтиной прямо. Третий раз с полтиной.

Молоточек опустился. На гражданина из первого ряда налетела барышня.

Он уплатил и поплелся в другую комнату получить свои правосудия.

– Десять стульев из дворца! – сказал вдруг аукционист.

– Почему из дворца? – тихо ахнул Ипполит Матвеевич.

Остап рассердился.

– Да идите вы к черту! Слушайте и не рыпайтесь!

– Десять стульев из дворца. Ореховые. Эпохи Александра Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса. Василий, подайте один стул под рефлектор.

Василий так грубо потащил стул, что Ипполит Матвеевич привскочил.

– Да сядьте вы, идиот проклятый, навязался на мою голову! – зашипел Остап. – Сядьте, я вам говорю!

У Ипполита Матвеевича заходила нижняя челюсть. Остап сделал стойку. Глаза его посветлели.

– Десять стульев ореховых. Восемьдесят рублей.

Зал оживился. Продавалась вещь, нужная в хозяйстве. Одна за другой выскакивали руки. Остап был спокоен.

– Чего же вы не торгуетесь? – набросился на него Воробьянинов.

– Пошел вон, – ответил Остап, стиснув зубы.

– Сто двадцать рублей позади. Сто тридцать пять там же. Сто сорок.

Остап спокойно повернулся спиной к кафедре и с усмешкой стал рассматривать своих конкурентов.

Был разгар аукциона. Свободных мест уже не было. Как раз позади Остапа дама, переговорив с мужем, польстилась на стулья (Чудные полукресла! Дивная работа! Саня! Из дворца же!) и подняла руку.

– Сто сорок пять в пятом ряду справа, раз.

Зал потух. Слишком дорого.

– Сто сорок пять, два.

Остап равнодушно рассматривал лепной карниз. Ипполит Матвеевич сидел, опустив голову, и вздрагивал.

– Сто сорок пять, три…

Но, прежде чем черный лакированный молоточек ударился о фанерную кафедру, Остап повернулся, выбросил вверх руку и негромко сказал:

– Двести!

Все головы повернулись в сторону концессионеров. Фуражки, кепки, картузы и шляпы пришли в движение. Аукционист поднял скучающее лицо и посмотрел на Остапа.

– Двести, раз, – сказал он, – двести – в четвертом ряду справа, два. Нет больше желающих торговаться? Двести рублей гарнитур ореховый дворцовый из десяти предметов. Двести рублей, три – в четвертом ряду справа.

Рука с молоточком повисла над кафедрой.

– Мама! – сказал Ипполит Матвеевич громко.

Остап, розовый и спокойный, улыбался. Молоточек упал, издавая небесный звук.

– Продано, – сказал аукционист. – Барышня! В четвертом ряду справа.

– Ну, председатель, эффектно? – спросил Остап. – Что бы, интересно знать, вы делали без технического руководителя?

Ипполит Матвеевич счастливо ухнул. К ним рысью приближалась барышня.

– Вы купили стулья?

– Мы! – воскликнул долго сдерживавшийся Ипполит Матвеевич. – Мы, мы. Когда их можно будет взять?

– А когда хотите. Хоть сейчас!

Мотив «Ходите, вы всюду бродите» бешено запрыгал в голове Ипполита Матвеевича. Наши стулья, наши, наши, наши! Об этом кричал весь его организм. Наши! – кричала печень. Наши! – подтверждала слепая кишка.

Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы. Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья. Стал виден поезд, приближающийся к Сен-Готарду. На открытой площадке последнего вагона стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов в белых брюках и курил сигару. Эдельвейсы тихо падали на его голову, снова украшенную блестящей алюминиевой сединой. Ипполит Матвеевич катил в Эдем.

– А почему же двести тридцать, а не двести? – услышал Ипполит Матвеевич.

Это говорил Остап, вертя в руках квитанцию.

– Это включается пятнадцать процентов комиссионного сбора, – ответила барышня.

– Ну, что же делать. Берите.

Остап вытащил бумажник, отсчитал двести рублей и повернулся к главному директору предприятия.

– Гоните тридцать рублей, дражайший, да поживее, не видите – дамочка ждет. Ну?

Ипполит Матвеевич не сделал ни малейшей попытки достать деньги.

– Ну? Что же вы на меня смотрите, как солдат на вошь? Обалдели от счастья?

– У меня нет денег, – пробормотал наконец Ипполит Матвеевич.

– У кого нет? – спросил Остап очень тихо.

– У меня.

– А двести рублей?!

– Я… м-м-м… п-потерял.

Остап посмотрел на Воробьянинова, быстро оценил помятость его лица, зелень щек и раздувшиеся мешки под глазами.

– Дайте деньги! – прошептал он с ненавистью. – Старая сволочь.

– Так вы будете платить? – спросила барышня.

– Одну минуточку, – сказал Остап, чарующе улыбаясь, – маленькая заминка.

Тут очнувшийся Ипполит Матвеевич, разбрызгивая слюну, ворвался в разговор.

– Позвольте! – завопил он. – Почему комиссионный сбор? Мы ничего не знаем о таком сборе! Надо предупреждать. Я отказываюсь платить эти тридцать рублей!

– Хорошо, – сказала барышня кротко, – я сейчас все устрою.

Взяв квитанцию, она унеслась к аукционисту и сказала ему несколько слов. Аукционист сейчас же поднялся. Борода его сверкала под светом сильных электрических ламп.

– По правилам аукционного торга, – звонко заявил он, – лицо, отказывающееся уплатить полную сумму за купленный им предмет, должно покинуть зал! Торг на стулья отменяется.

Изумленные друзья сидели недвижимо.

– Папрашу вас! – сказал аукционист.

Эффект был велик. В публике злобно смеялись. Остап все-таки не вставал. Таких ударов он не испытывал давно.

– Па-апра-ашу вас!

Аукционист пел голосом, не допускающим возражения.

Смех в зале усилился.

И они ушли. Мало кто уходил из аукционного зала с таким горьким чувством. Первым шел Воробьянинов. Согнув прямые костистые плечи, в укоротившемся пиджачке и глупых баронских сапогах, он шел, как журавль, чувствуя за собой теплый дружественный взгляд великого комбинатора.

Концессионеры остановились в комнате, соседней с аукционным залом. Теперь они могли смотреть на торжище только через стеклянную дверь. Путь тут был уже прегражден. Остап дружественно молчал.

– Возмутительные порядки, – трусливо забормотал Ипполит Матвеевич, – форменное безобразие! В милицию на них нужно жаловаться.

Остап молчал.

– Нет, действительно, это ч-черт знает что такое! – продолжал горячиться Воробьянинов. – Дерут с трудящихся втридорога. Ей-Богу!.. За какие-то подержанные десять стульев двести тридцать рублей. С ума сойти…

– Да, – деревянно сказал Остап.

– Правда? – переспросил Воробьянинов. – С ума сойти можно!..

– Можно.

Остап подошел к Воробьянинову вплотную и, оглянувшись по сторонам, дал предводителю короткий, сильный и незаметный для постороннего глаза удар в бок.

– Вот тебе милиция! Вот тебе дороговизна стульев для трудящихся всех стран! Вот тебе ночные прогулки по девочкам! Вот тебе седина в бороду! Вот тебе бес в ребро!

Ипполит Матвеевич за все время экзекуции не издал ни звука.

Со стороны могло показаться, что почтительный сын разговаривает с отцом, только отец слишком оживленно трясет головой.

– Ну, теперь пошел вон!

Остап повернулся спиной к директору предприятия и стал смотреть в аукционный зал. Через минуту он повернулся. Ипполит Матвеевич все еще стоял позади, сложив руки по швам.

– Ах, вы еще здесь, душа общества? Пошел! Ну?

– Това-арищ Бендер, – взмолился Воробьянинов. – Това-арищ Бендер!

– Иди! Иди! И к Иванопуло не приходи! Выгоню!

– Това-арищ Бендер!

Остап больше не оборачивался. В зале произошло нечто, так сильно заинтересовавшее Бендера, что он приотворил дверь и стал прислушиваться.

– Все пропало! – пробормотал он.

– Что пропало? – угодливо спросил Воробьянинов.

– Стулья отдельно продают, вот что. Может быть, желаете приобрести? Пожалуйста. Я вас не держу. Только сомневаюсь, чтобы вас пустили. Да и денег у вас, кажется, не густо.

В это время в аукционном зале происходило следующее: аукционист, почувствовавший, что выколотить из публики двести рублей сразу не удастся (слишком крупная сумма для мелюзги, оставшейся в зале), решил выколотить эти двести рублей по кускам. Стулья снова поступили в торг, но уже по частям.

– Четыре стула из дворца. Ореховые. Мягкие. Работы Гамбса. Тридцать рублей. Кто больше?

К Остапу быстро вернулись вся его решительность и хладнокровие.

– Ну, вы, дамский любимец, стойте здесь и никуда не выходите. Я через пять минут приду. А вы тут смотрите, кто и что. Чтоб ни один стул не ушел.

В голове Бендера созрел план, единственно возможный при таких тяжелых условиях, в которых они очутились.

Он выбежал на Петровку и направился к ближайшему асфальтовому чану. Еще саженей за десять он увидел молодого человека, расставлявшего треногу фотографического аппарата. В котле сидели беспризорные. Как только они увидели, что их тесную группу собираются сфотографировать, они стали защищаться. В фотохроникера полетели куски смолы. Он отскочил, таща за собой похожую на жертвенник треногу с клап-камерой. Переправившись на другой тротуар, фотограф сделал попытку снять беспризорных издалека. Тогда юные оборвыши покинули котел и набросились на врага. Испуганный за целость своего аппарата, фотограф спасся Петровскими линиями.

Из гущи собравшейся толпы лениво вышел фотокорреспондент конкурирующего журнала. Беспризорные смотрели на него безо всякой приязни, но толпа волновала фотографа, как тореадора волнуют взгляды красавиц. К тому же он был тонкий психолог. Он подошел к детям, дал на всю компанию полтинник, и уже через минуту беспризорные чинно сидели в котле, а фотограф общелкивал их со всех сторон.

– Мерси, – сказал он по привычке, – готово.

Его проводил одобрительный смех расходившейся публики.

Тогда в деловой разговор с беспризорными вступил Остап.

Он, как и обещал, вернулся к Ипполиту Матвеевичу через пять минут. Беспризорные стояли наготове у входа в аукцион.

– Продают, продают, – зашептал Ипполит Матвеевич, – четыре и два уже продали.

– Это вы удружили, – сказал Остап, – радуйтесь. В руках все было, понимаете, в руках. Можете вы это понять?

В зале раздавался скрипучий голос, дарованный природой одним только аукционистам, крупье и стекольщикам.

– С полтиной, налево. Три. Еще один стул из дворца. Ореховый. В полной исправности… С полтиной – прямо. Раз – с полтиной прямо.

Три стула были проданы поодиночке. Аукционист объявил к продаже последний стул. Злость душила Остапа. Он снова набросился на Воробьянинова. Оскорбительные замечания его были полны горечи. Кто знает, до чего дошел бы Остап в своих сатирических упражнениях, если б его не прервал быстро подошедший мужчина в костюме лодзинских коричневатых цветов. Он размахивал пухлыми руками, наклонялся, прыгал и отскакивал, словно играл в теннис.

– А скажите, – поспешно спросил он Остапа, – здесь в самом деле аукцион? Да? Аукцион? И здесь в самом деле продаются вещи? Замечательно!

Незнакомец отпрыгнул, и лицо его озарилось множеством улыбок.

– Вот здесь действительно продают вещи? И в самом деле можно дешево купить? Высокий класс! Очень, очень! Ах!..

Незнакомец, виляя толстенькими бедрами, пронесся в зал мимо ошеломленных концессионеров и так быстро купил последний стул, что Воробьянинов только крякнул. Незнакомец с квитанцией в руках подбежал к прилавку выдачи.

– А скажите, стул можно сейчас взять? Замечательно!.. Ах!.. Ах!..

Беспрерывно блея и все время находясь в движении, незнакомец погрузил стул на извозчика и укатил. По его следам бежал беспризорный.

Мало-помалу разошлись и разъехались все новые собственники стульев. За ними мчались несовершеннолетние агенты Остапа. Ушел и он сам. Ипполит Матвеевич боязливо следовал позади. Сегодняшний день казался ему сном. Все произошло быстро и совсем не так, как ожидалось.

На Сивцевом Вражке рояли, мандолины и гармоники праздновали весну. Окна были распахнуты. Цветники в глиняных горшочках заполняли подоконники. Толстый человек с раскрытой волосатой грудью в подтяжках стоял у окна и страстно пел. Вдоль стены медленно пробирался кот. В продуктовых палатках пылали керосиновые лампы.

У розового домика прогуливался Коля. Увидев Остапа, шедшего впереди, он вежливо с ним раскланялся и подошел к Воробьянинову. Ипполит Матвеевич сердечно его приветствовал. Коля, однако, не стал терять времени.

– Добрый вечер, – решительно сказал он и, не в силах сдержаться, ударил Ипполита Матвеевича в ухо.

Одновременно с этим Коля произнес довольно пошлую, по мнению наблюдавшего за этой сценой Остапа, фразу:

– Так будет со всеми, – сказал Коля детским голоском, – кто покусится…

На что именно покусится, Коля не договорил. Он поднялся на носках и, закрыв глаза, хлопнул Воробьянинова по щеке.

Ипполит Матвеевич приподнял локоть, но не посмел даже пикнуть.

– Правильно, – приговаривал Остап, – а теперь по шее и два раза. Так. Ничего не поделаешь. Иногда яйцам приходится учить зарвавшуюся курицу… Еще разок… Так. Не стесняйтесь. По голове больше не бейте. Это его самое слабое место.

Если бы старгородские заговорщики видели гиганта мысли и отца русской демократии в эту критическую для него минуту, то, надо думать, тайный союз «Меча и орала» прекратил бы свое существование.

– Ну, кажется, хватит, – сказал Коля, пряча руку в карман.

– Еще один разик, – умолял Остап.

– Ну его к черту. Будет знать другой раз!

Коля ушел. Остап поднялся к Иванопуло и посмотрел вниз. Ипполит Матвеевич стоял наискось от дома, прислонясь к чугунной посольской ограде.

– Гражданин Михельсон! – крикнул Остап. – Конрад Карлович! Войдите в помещение! Я разрешаю!

В комнату Ипполит Матвеевич вошел уже слегка оживший.

– Неслыханная наглость! – сказал он гневно. – Я еле сдержал себя!

– Ая-яй-яй, – посочувствовал Остап, – какая теперь молодежь пошла! Ужасная молодежь! Преследует чужих жен! Растрачивает чужие деньги… Полная упадочность!

И, вспомнив блеющего незнакомца, спросил:

– А скажите, когда бьют по голове, в самом деле больно?

– Я его вызову на дуэль.

– Чудно! Могу вам отрекомендовать моего хорошего знакомого. Знает дуэльный кодекс наизусть и обладает двумя вениками, вполне пригодными для борьбы не на жизнь, а на смерть. В секунданты можно взять Иванопуло и соседа справа. Он бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. А то можно устроить дуэль на мясорубках – это элегантнее. Каждое ранение безусловно смертельно. Пораженный противник механически превращается в котлету. Вас это устраивает, предводитель?

В это время с улицы донесся свист, и Остап отправился получать агентурные сведения от беспризорных.

Беспризорные отлично справились с возложенным на них поручением. Четыре стула попали в театр Колумба. Беспризорный подробно рассказал, как эти стулья везли на тачке, как их выгрузили и втащили в здание через артистический ход. Местоположение театра Остапу было хорошо известно.

Два стула увезла на извозчике, как сказал другой юный следопыт, «шикарная чмара». Мальчишка, как видно, большими способностями не отличался. Переулок, в который привезли стулья – Варсонофьевский, – он знал, помнил даже, что номер квартиры семнадцатый, но номер дома никак не мог вспомнить.

– Очень шибко бежал, – сказал беспризорный, – из головы выскочило.

– Не получишь денег, – заявил наниматель.

– Дя-адя!.. Да я тебе покажу.

– Хорошо. Оставайся. Пойдем вместе.

Блеющий гражданин жил, оказывается, на Садовой-Спасской. Точный адрес его Остап записал в блокнот.

Восьмой стул поехал в Дом Народов. Мальчишка, преследовавший этот стул, оказался пронырой.

Преодолев заграждения в виде комендатуры и многочисленных курьеров, он проник в Дом и убедился, что стул был куплен завхозом редакции «Станка».

Двух мальчишек еще не было. Они прибежали почти одновременно, запыхавшиеся и утомленные.

– Казарменный переулок, у Чистых прудов.

– Номер?

– Девять. И квартира девять. Там татары рядом живут. Во дворе. Я ему и стул донес. Пешком шли.

Последний гонец принес печальные вести. Сперва все было хорошо, но потом все стало плохо. Покупатель вошел со стулом в товарный двор Октябрьского вокзала, и пролезть за ним было никак невозможно – у ворот стояли стрелки ОВО НКПС.

– Наверно, уехал, – закончил беспризорный свой доклад.

Это очень встревожило Остапа. Наградив беспризорных по-царски – рубль на гонца, не считая вестника с Варсонофьевского переулка, забывшего номер дома (ему было велено явиться на другой день пораньше), – технический директор вернулся домой и, не отвечая на расспросы осрамившегося председателя правления, принялся комбинировать.

Ничего еще не потеряно. Адреса есть, а для того, чтобы добыть стулья, существует много старых испытанных приемов: 1) простое знакомство, 2) любовная интрига, 3) знакомство со взломом, 4) обмен, 5) деньги и 6) деньги. Последнее – самое верное. Но денег мало. Остап иронически посмотрел на Ипполита Матвеевича. К великому комбинатору вернулись обычная свежесть мысли и душевное равновесие. Деньги, конечно, можно будет достать. В запасе еще имелись картина «Большевики пишут письмо Чемберлену», чайное ситечко и полная возможность продолжать карьеру многоженца.

Беспокоил только десятый стул. След, конечно, был, но какой след! – расплывчатый и туманный.

– Ну что ж! – сказал Остап громко. – На такие шансы ловить можно. Играю девять против одного. Заседание продолжается! Слышите? Вы! Присяжный заседатель!

Глава XXIV

Людоедка Эллочка

Словарь Вильяма Шекспира, по подсчету исследователей, составляет 12.000 слов. Словарь негра из людоедского племени «Мумбо-Юмбо» составляет 300 слов.

Эллочка Щукина легко и свободно обходилась тридцатью.

Вот слова, фразы и междометия, придирчиво выбранные ею из всего великого, многословного и могучего русского языка:

1. Хамите.

2. Хо-хо! (Выражает, в зависимости от обстоятельств, – иронию, удивление, восторг, ненависть, радость, презрение и удовлетворенность.)

3. Знаменито.

4. Мрачный. (По отношению ко всему. Например: «мрачный Петя пришел», «мрачная погода», «мрачный случай», «мрачный кот» и т. д.)

5. Мрак.

6. Жуть. (Жуткий. Например, при встрече с доброй знакомой: «жуткая встреча».)

7. Парниша. (По отношению ко всем знакомым мужчинам, независимо от возраста и общественного положения.)

8. Не учите меня жить.

9. Как ребенка. («Я его бью, как ребенка» – при игре в карты. «Я его срезала, как ребенка» – как видно, в разговоре с ответственным съемщиком).

10. Кр-р-расота!

11. Толстый и красивый. (Употребляется как характеристика неодушевленных и одушевленных предметов.)

12. Поедем на извозчике. (Говорится мужу.)

13. Поедем в таксо. (Знакомым мужеского пола.)

14. У вас вся спина белая (шутка).

15. Подумаешь!

16. Уля. (Ласкательное окончание имен. Например: Мишуля, Зинуля.)

17. Ого! (Ирония, удивление, восторг, ненависть, радость, презрение и удовлетворенность.)

Оставшиеся в крайне незначительном количестве слова служили передаточным звеном между Эллочкой и приказчиками универсальных магазинов.

Если рассмотреть фотографии Эллочки Щукиной, висящие над постелью ее мужа – инженера Эрнеста Павловича Щукина (одна – анфас, другая в профиль), – то нетрудно заметить лоб приятной высоты и выпуклости, большие влажные глаза, милейший в Московской губернии носик с легкой курносостью и подбородок с маленьким, нарисованным тушью, пятнышком.

Рост Эллочки льстил мужчинам. Она была маленькая, и даже самые плюгавые мужчины рядом с нею выглядели большими и могучими мужами.

Что же касается особых примет, то их не было. Эллочка и не нуждалась в них. Она была красива.

Двести рублей, которые ежемесячно получал ее муж на заводе «Электролюстра», для Эллочки были оскорблением. Они никак не могли помочь той грандиозной борьбе, которую Эллочка вела уже четыре года, с тех пор как заняла общественное положение домашней хозяйки – Щукинши, жены Щукина. Борьба велась с полным напряжением сил. Она поглощала все ресурсы. Эрнест Павлович брал на дом вечернюю работу, отказался от прислуги, разводил примус, выносил мусор и даже жарил котлеты.

Но все было бесплодно. Опасный враг разрушал хозяйство с каждым годом все больше. Как уже говорилось, Эллочка четыре года тому назад заметила, что у нее есть соперница за океаном. Несчастье посетило Эллочку в тот радостный вечер, когда Эллочка примеряла очень миленькую крепдешиновую кофточку. В этом наряде она казалась почти богиней.

– Хо-хо, – воскликнула она, сведя к этому людоедскому крику поразительно сложные чувства, захватившие ее существо. Упрощенно, чувства эти можно было бы выразить в такой фразе: «Увидев меня такой, мужчины взволнуются. Они задрожат. Они пойдут за мной на край света, заикаясь от любви. Но я буду холодна. Разве они стоят меня? Я – самая красивая. Такой элегантной кофточки нет ни у кого на земном шаре».

Но слов было всего тридцать, и Эллочка выбрала из них наиболее выразительное – «хо-хо».

В такой великий час к ней пришла Фима Собак. Она принесла с собой морозное дыхание января и французский журнал мод. На первой его странице Эллочка остановилась. Сверкающая фотография изображала дочь американского миллиардера Вандербильда в вечернем платье. Там были меха и перья, шелк и жемчуг, легкость покроя необыкновенная и умопомрачительная прическа.

Это решило все.

– Ого! – сказала Эллочка самой себе.

Это значило: или я, или она.

Утро другого дня застало Эллочку в парикмахерской. Здесь Эллочка потеряла прекрасную черную косу и перекрасила волосы в рыжий цвет. Затем удалось подняться еще на одну ступеньку той лестницы, которая приближала Эллочку к сияющему раю, где прогуливаются дочки миллиардеров, не годящиеся домашней хозяйке Щукиной даже в подметки: по рабкредиту была куплена собачья шкура, изображавшая выхухоль. Она была употреблена на отделку вечернего туалета. Мистер Щукин, давно лелеявший мечту о покупке новой чертежной доски, несколько приуныл. Платье, отороченное собакой, нанесло заносчивой Вандербильдихе первый меткий удар. Потом гордой американке были нанесены три удара подряд. Эллочка приобрела у домашнего скорняка Фимочки Собак шиншилловый палантин (русский заяц, умерщвленный в Тульской губернии), завела себе голубиную шляпу из аргентинского фетра и перешила новый пиджак мужа в модный дамский жилет. Миллиардерша покачнулась, но ее, как видно, спас любвеобильный papa-Вандербильд. Очередной номер журнала мод заключал в себе портреты проклятой соперницы в четырех видах: 1) в черно-бурых лисах, 2) с бриллиантовой звездой на лбу, 3) в авиационном костюме – высокие лаковые сапожки, тончайшая зеленая куртка испанской кожи и перчатки, раструбы которых были инкрустированы изумрудами средней величины, и 4) в бальном туалете – каскады драгоценностей и немножко шелку.

Эллочка произвела мобилизацию. Papa-Щукин взял ссуду в кассе взаимопомощи. Больше тридцати рублей ему не дали. Новое мощное усилие в корне подрезало хозяйство. Приходилось бороться во всех областях жизни. Недавно были получены фотографии мисс в ее новом замке во Флориде. Пришлось и Эллочке обзавестись новой мебелью. Эллочка купила на аукционе два мягких стула (Удачная покупка! Никак нельзя было пропустить!) Не спросясь мужа, Эллочка взяла деньги из обеденных сумм. До пятнадцатого оставалось десять дней и четыре рубля.

Эллочка с шиком провезла стулья по Варсонофьевскому переулку. Мужа дома не было. Впрочем, он скоро явился, таща с собой портфель-сундук.

– Мрачный муж пришел, – отчетливо сказала Эллочка.

Все слова произносились ею отчетливо и выскакивали бойко, как горошины.

– Здравствуй, Еленочка, а это что такое? Откуда стулья?

– Хо-хо!

– Нет, в самом деле?

– Кр-расота!

– Да. Стулья хорошие.

– Зна-ме-ни-тые!

– Подарил кто-нибудь?

– Ого!

– Как?! Неужели ты купила? На какие же средства? Неужели на хозяйственные? Ведь я тебе тысячу раз говорил…

– Эрнестуля! Хамишь!

– Ну, как же так можно делать?! Ведь нам же есть нечего будет!

– Подумаешь!..

– Но ведь это возмутительно! Ты живешь не по средствам!

– Шутите!

– Да, да. Вы живете не по средствам…

– Не учите меня жить!

– Нет, давай поговорим серьезно. Я получаю двести рублей…

– Мрак!

– Взяток не беру… Денег не краду и подделывать их не умею…

– Жуть!..

Эрнест Павлович замолчал.

– Вот что, – сказал он наконец, – так жить нельзя.

– Хо-хо, – возразила Эллочка, садясь на новый стул.

– Нам надо разойтись.

– Подумаешь!

– Мы не сходимся характерами. Я…

– Ты толстый и красивый парниша.

– Сколько раз я просил не называть меня парнишей!

– Шутите!

– И откуда у тебя этот идиотский жаргон?!

– Не учите меня жить!

– О черт! – крикнул инженер.

– Хамите, Эрнестуля.

– Давай разойдемся мирно.

– Ого!

– Ты мне ничего не докажешь! Этот спор…

– Я побью тебя, как ребенка…

– Нет, это совершенно невыносимо. Твои доводы не могут меня удержать от того шага, который я вынужден сделать. Я сейчас же иду за ломовиком.

– Шутите.

– Мебель мы делим поровну.

– Жуть!

– Ты будешь получать сто рублей в месяц. Даже сто двадцать. Комната останется у тебя. Живи, как тебе хочется, а я так не могу…

– Знаменито, – сказала Эллочка презрительно.

– А я перееду к Ивану Алексеевичу.

– Ого!

– Он уехал на дачу и оставил мне на лето всю свою квартиру. Ключ у меня… Только мебели нет.

– Кр-расота!

Эрнест Павлович через пять минут вернулся с дворником.

– Ну, гардероб я не возьму, он тебе нужнее, а вот письменный стол, уж будь так добра… И один этот стул возьмите, дворник. Я возьму один из этих двух стульев. Я думаю, что имею на это право?..

Эрнест Павлович связал свои вещи в большой узел, завернул сапоги в газету и повернулся к дверям.

– У тебя вся спина белая, – сказала Эллочка граммофонным голосом.

– До свиданья, Елена.

Он ждал, что жена хоть в этом случае воздержится от обычных металлических словечек. Эллочка также почувствовала всю важность минуты. Она напряглась и стала искать подходящие для разлуки слова. Они быстро нашлись.

– Поедешь в таксо? Кр-расота.

Инженер лавиной скатился по лестнице.

Вечер Эллочка провела с Фимой Собак. Они обсуждали необычайно важное событие, грозившее опрокинуть мировую экономику.

– Кажется, будут носить длинное и широкое, – говорила Фима, по-куриному окуная голову в плечи.

– Мрак!

И Эллочка с уважением посмотрела на Фиму Собак. Мадмуазель Собак слыла культурной девушкой – в ее словаре было около ста восьмидесяти слов. При этом ей было известно одно такое слово, которое Эллочке даже не могло присниться. Это было богатое слово – гомосексуализм. Фима Собак несомненно была культурной девушкой.

Оживленная беседа затянулась далеко за полночь.

В десять часов утра великий комбинатор вошел в Варсонофьевский переулок. Впереди бежал давешний беспризорный мальчик. Мальчик указал дом.

– Не врешь?

– Что вы, дядя… Вот сюда, в парадное.

Бендер выдал мальчику честно заработанный рубль.

– Прибавить надо, – сказал мальчик по-извозчичьи.

– От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свиданья, дефективный.

Остап постучал в дверь, совершенно не думая о том, под каким предлогом он войдет. Для разговоров с дамочками он предпочитал вдохновение.

– Ого? – спросили из-за двери.

– По делу, – ответил Остап.

Дверь открылась. Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла. На стенах висели кино-открыточки, куколки и тамбовские гобелены. На этом пестром фоне, от которого рябило в глазах, трудно было заметить маленькую хозяйку комнаты. На ней был халатик, переделанный из толстовки Эрнеста Павловича и отороченный загадочным мехом.

Остап сразу понял, как вести себя в светском обществе. Он закрыл глаза и сделал шаг назад.

– Прекрасный мех! – воскликнул он.

– Шутите! – сказала Эллочка нежно. – Это мексиканский тушкан.

– Быть этого не может. Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это шанхайские барсы. Ну да! Барсы! Я узнаю их по оттенку. Видите, как мех играет на солнце!.. Изумруд! Изумруд!

Эллочка сама красила мексиканского тушкана зеленой акварелью и потому похвала утреннего посетителя была ей особенно приятна.

Не давая хозяйке опомниться, великий комбинатор вывалил все, что слышал когда-либо о мехах. После этого заговорили о шелке, и Остап обещал подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана.

– Вы парниша что надо, – заметила Эллочка в результате первых минут знакомства.

– Вас, конечно, удивит ранний визит незнакомого мужчины.

– Хо-хо.

– Но я к вам по одному деликатному делу.

– Шутите.

– Вы вчера были на аукционе и произвели на меня необыкновенное впечатление.

– Хамите!

– Помилуйте! Хамить такой очаровательной женщине бесчеловечно.

– Жуть!

Беседа продолжалась дальше в таком же, дающем в некоторых случаях чудесные плоды, направлении. Но комплименты Остапа раз от разу становились все водянистее и короче. Он заметил, что второго стула в комнате не было. Пришлось нащупывать след исчезнувшего стула. Перемежая свои расспросы цветистой восточной лестью, Остап узнал о событиях прошедшего вечера в Эллочкиной жизни.

«Новое дело, – подумал он, – стулья расползаются, как тараканы».

– Милая девушка, – неожиданно сказал Остап, – продайте мне этот стул. Он мне очень нравится. Только вы с вашим женским чутьем могли выбрать такую художественную вещь. Продайте, девочка, я вам дам семь рублей.

– Хамите, парниша, – лукаво сказала Эллочка.

– Хо-хо, – втолковывал Остап.

«С ней нужно действовать на обмен», – решил он.

– Вы знаете, сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду – разливать чай через ситечко. Необычайно эффектно и очень элегантно.

Эллочка насторожилась.

– У меня как раз знакомый дипломат приехал из Вены и привез в подарок. Забавная вещь.

– Должно быть, знаменито, – заинтересовалась Эллочка.

– Ого! Хо-хо! Давайте обменяемся. Вы мне стул, а я вам ситечко. Хотите?

И Остап вынул из кармана маленькое позолоченное ситечко.

Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из-под консервов на людоеда Мумбо-Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала.

– Хо-хо!

Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко на стол, взял стул и, узнав у очаровательной женщины адрес мужа, галантно раскланялся.

Глава XXV

Авессалом Владимирович Изнуренков

Для концессионеров началась страдная пора. Остап утверждал, что стулья нужно ковать, пока они горячи. Ипполит Матвеевич был амнистирован, хотя время от времени Остап допрашивал его:

– И какого черта я с вами связался? Зачем вы мне, собственно говоря? Поехали бы себе домой, в загс. Там вас покойники ждут, новорожденные. Не мучьте младенцев. Поезжайте.

Но в душе великий комбинатор привязался к одичавшему предводителю. «Без него не так смешно жить», – думал Остап. И он смешливо поглядывал на Воробьянинова, у которого на голове уже пророс серебряный газончик.

В плане работ инициативе Ипполита Матвеевича было отведено порядочное место. Как только тихий бывший студент Иванопуло уходил, Бендер вдалбливал компаньону кратчайшие пути к отысканию сокровищ.

– Действовать смело. Никого не расспрашивать. Побольше цинизма. Людям это нравится. Через третьих лиц ничего не предпринимать. Дураков больше нет. Никто для вас не станет таскать бриллианты из чужого кармана. Но и без уголовщины. Кодекс мы должны чтить.

И тем не менее розыски шли без особенного блеска. Мешал уголовный кодекс и огромное количество буржуазных предрассудков, сохранившихся у обитателей столицы. Они, например, терпеть не могли ночных визитов через форточку. Приходилось работать только легально.

В комнате студента Иванопуло в день посещения Остапом Эллочки Щукиной появилась мебель. Это был стул, обмененный на чайное ситечко, – третий по счету трофей экспедиции. Давно уже прошло то время, когда охота за бриллиантами вызывала в компаньонах мощные эмоции, когда они рвали стулья когтями и грызли их пружины.

– Даже если в стульях ничего нет, – говорил Остап, – считайте, что мы заработали десять тысяч по крайней мере. Каждый вскрытый стул прибавляет нам шансы. Что из того, что в дамочкином стуле ничего нет? Из-за этого не надо его ломать. Пусть Иванопуло помеблируется. Нам же приятнее.

В тот же день концессионеры выпорхнули из розового домика и разошлись в разные стороны. Ипполиту Матвеевичу был поручен блеющий незнакомец с Садово-Спасской, дано 25 рублей на расходы, велено в пивные не заходить и без стула не возвращаться. На себя великий комбинатор взял Эллочкиного мужа.

Ипполит Матвеевич пересек город на автобусе № 6. Трясясь на кожаной скамеечке и взлетая под самый лаковый потолок кареты, он думал о том, как узнать фамилию блеющего гражданина, под каким предлогом к нему войти, что сказать первой фразой и как приступить к самой сути.

Высадившись у Красных Ворот, он нашел по записанному Остапом адресу нужный дом и принялся ходить вокруг да около. Войти он не решался. Это была старая, грязная московская гостиница, превращенная в жилтоварищество, укомплектованное, судя по обшарпанному фасаду, злостными неплательщиками. Ипполит Матвеевич долго стоял против подъезда, подходил к нему, затвердил наизусть рукописное объявление с угрозами по адресу злостных неплательщиков и, ничего не надумав, поднялся на второй этаж. В коридор выходили отдельные комнаты. Медленно, словно бы он подходил к классной доске, чтобы доказать не выученную им теорему, Ипполит Матвеевич приблизился к комнате № 41. На дверях висела на одной кнопке, головой вниз, визитная карточка цвета заношенного крахмального воротничка:

«Авессалом Владимирович Изнуренков».

В полном затмении Ипполит Матвеевич забыл постучать и открыл дверь, которая оказалась незапертой, сделал три шага лунатика и очутился посреди комнаты.

– Простите, – сказал он придушенным голосом, – могу я видеть товарища Изнуренкова?

Авессалом Владимирович не отвечал. Воробьянинов поднял голову и только теперь увидел, что в комнате никого нет.

По внешнему виду комнаты никак нельзя было определить наклонности ее хозяина. Ясно было лишь то, что он холост и прислуги у него нет. На подоконнике лежала бумажка с колбасными шкурками. Тахта у стены была завалена газетами. На маленькой полочке стояло несколько пыльных книг. Со стен глядели цветные фотографии котов, котиков и кошечек. Посредине комнаты, рядом с грязными, повалившимися на бок ботинками, стоял ореховый стул. На всех предметах меблировки, в том числе и стуле из старгородского особняка, болтались малиновые сургучные печати. Но Ипполит Матвеевич не обратил на это внимания. Он сразу же забыл об Уголовном кодексе, о наставлениях Остапа и подскочил к стулу.

В это время газеты на тахте зашевелились. Ипполит Матвеевич испугался. Газеты поползли и свалились с тахты. Из под них вышел спокойный котик. Он равнодушно посмотрел на Ипполита Матвеевича и стал умываться, захватывая лапкой ухо, щечку и ус.

– Фу, – сказал Ипполит Матвеевич.

И потащил стул к двери. Дверь раскрылась сама. На пороге появился хозяин комнаты – блеющий незнакомец. Он был в пальто, из-под которого виднелись лиловые кальсоны. В руке он держал брюки.

Об Авессаломе Владимировиче Изнуренкове можно было сказать, что другого такого человека нет во всей республике. Республика ценила его по заслугам. Он приносил ей большую пользу. И за всем тем он оставался неизвестным, хотя в своем искусстве он был таким же мастером, как Шаляпин в пении, Горький – в литературе, Капабланка – в шахматах, Мельников – в беге на коньках и самый носатый, самый коричневый ассириец, занимающий лучшее место на углу Тверской и Камергерского, – в чистке сапог желтым кремом.

Шаляпин пел. Горький писал большой роман. Капабланка готовился к матчу с Алехиным. Мельников рвал рекорды. Ассириец доводил штиблеты граждан до солнечного блеска. Авессалом Изнуренков – острил.

Он никогда не острил бесцельно, ради красного словца. Он острил по заданиям юмористических журналов. На своих плечах он выносил ответственнейшие кампании. Он снабжал темами для рисунков и фельетонов большинство московских сатирических журналов.

Великие люди острят два раза в жизни. Эти остроты увеличивают их славу и попадают в историю. Изнуренков выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц, которые с улыбкой повторялись всеми, и все же оставался в неизвестности. Если остротой Изнуренкова подписывался рисунок, то слава доставалась художнику. Имя художника помещали над рисунком. Имени Изнуренкова не было.

– Это ужасно! – кричал он. – Невозможно подписаться. Под чем я подпишусь? Под двумя строчками?

И он продолжал с жаром бороться с врагами общества: плохими кооператорами, растратчиками, Чемберленом и бюрократами. Он уязвлял своими остротами подхалимов, управдомов, частников, завов, хулиганов, граждан, не желавших снижать цены, и хозяйственников, отлынивавших от режима экономии.

После выхода журналов в свет остроты произносились с цирковой арены, перепечатывались вечерними газетами без указания источника и преподносились публике с эстрады «авторами-куплетистами».

Изнуренков умудрялся острить в тех областях, где, казалось, уже ничего смешного нельзя было сказать. Из такой чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора. Гейне опустил бы руки, если бы ему предложили сказать что-нибудь смешное и вместе с тем общественно полезное по поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Марк Твен убежал бы от такой темы. Но Изнуренков оставался на своем посту.

Он бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков и блея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок и приделан заголовок.

Увидев в своей комнате человека, уносящего опечатанный стул, Авессалом Владимирович взмахнул только что выглаженными у портного брюками, подпрыгнул и заклекотал:

– Вы с ума сошли! Я протестую! Вы не имеете права! Есть же наконец закон! Хотя дуракам он и не писан, но вам, может быть, понаслышке известно, что мебель может стоять еще две недели!.. Я пожалуюсь прокурору!.. Я за-плачу, наконец!

Ипполит Матвеевич стоял на месте, а Изнуренков сбросил пальто и, не отходя от двери, натянул брюки на свои полные, как у Чичикова, ноги. Изнуренков был толстоват, но лицо имел худое.

Воробьянинов не сомневался, что его сейчас схватят и потащат в милицию. Поэтому он был крайне удивлен, когда хозяин комнаты, справившись со своим туалетом, неожиданно успокоился.

– Поймите же, – заговорил хозяин примирительным тоном, – ведь я не могу на это согласиться.

Ипполит Матвеевич на месте хозяина комнаты тоже в конце концов не мог бы согласиться, чтобы у него среди бела дня крали стулья. Но он не знал, что сказать, и поэтому молчал.

– Это не я виноват. Виноват сам Музпред. Да, я сознаюсь. Я не платил за прокатное пианино восемь месяцев, но ведь я его не продал, хотя сделать это имел полную возможность. Я поступил честно, а они по-жульнически. Забрали инструмент, да еще подали в суд и описали мебель. У меня ничего нельзя описать. Эта мебель – орудие производства. И стул тоже орудие производства.

Ипполит Матвеевич начал кое-что соображать.

– Отпустите стул! – завизжал вдруг Авессалом Владимирович. – Слышите? Вы! Бюрократ!

Ипполит Матвеевич покорно отпустил стул и пролепетал:

– Простите, недоразумение, служба такая.

Тут Изнуренков страшно развеселился. Он забегал по комнате и запел: «А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда». Он не знал, что делать со своими руками. Они у него летали. Он начал завязывать галстук и, не довязав, бросил, потом схватил газету и, ничего в ней не прочитав, кинул на пол.

– Так вы не возьмете сегодня мебель?.. Хорошо!.. Ах! Ах!

Ипполит Матвеевич, пользуясь благоприятно сложившимися обстоятельствами, двинулся к двери.

– Подождите! – крикнул вдруг Изнуренков. – Вы когда-нибудь видели такого кота? Скажите, он в самом деле пушист до чрезвычайности?

Котик очутился в дрожащих руках Ипполита Матвеевича.

– Высокий класс!.. – бормотал Авессалом Владимирович, не зная, что делать с излишком своей энергии. – Ах!.. Ах!..

Он кинулся к окну, всплеснул руками и стал часто и мелко кланяться двум девушкам, глядевшим на него из окна противоположного дома. Он топтался на месте и расточал томные ахи.

– Девушки из предместий! Лучший плод!.. Высокий класс!.. Ах!.. А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда.

– Так я пойду, гражданин, – глупо сказал главный директор концессии.

– Подождите, подождите! – заволновался вдруг Изнуренков. – Одну минуточку!.. Ах!.. А котик? Правда он пушист до чрезвычайности?.. Подождите!.. Я сейчас!..

Он смущенно порылся во всех карманах, убежал, вернулся, ахнул, выглянул из окна, снова убежал и снова вернулся.

– Простите, душечка, – сказал он Воробьянинову, который в продолжение всех этих манипуляций стоял, сложив руки по-солдатски.

С этими словами он дал предводителю полтинник.

– Нет, нет, не отказывайтесь, пожалуйста. Всякий труд должен быть оплачен.

– Премного благодарен, – сказал Ипполит Матвеевич, удивляясь своей изворотливости.

– Спасибо, дорогой, спасибо, душечка!..

Идя по коридору, Ипполит Матвеевич слышал доносившиеся из комнаты Изнуренкова блеяние, визг, пение и страстные крики.

На улице Воробьянинов вспомнил про Остапа и задрожал от страха.

Эрнест Павлович Щукин бродил по пустой квартире, любезно уступленной ему на лето приятелем, и решал вопрос: принять ванну или не принимать.

Трехкомнатная квартира помещалась под самой крышей девятиэтажного дома. В квартире, кроме письменного стола и воробьяниновского стула, было только трюмо. Солнце отражалось в зеркале и резало глаза. Инженер прилег на письменный стол, но сейчас же вскочил. Все было раскалено.

– Пойду умоюсь, – решил он.

Он разделся, остыл, посмотрел на себя в зеркало и пошел в ванную комнату. Прохлада схватила его. Он влез в ванну, облил себя водой из голубой эмалированной кружки и щедро намылился. Он весь покрылся хлопьями пены и стал похож на елочного деда.

– Хорошо! – сказал Эрнест Павлович.

Все было хорошо. Стало прохладно. Жены не было. Впереди была полная свобода. Инженер присел и отвернул кран, чтобы смыть мыло. Кран захлебнулся и стал медленно говорить что-то неразборчивое. Воды не было. Эрнест Павлович засунул скользкий мизинец в отверстие крана. Пролилась тонкая струйка, но больше не было ничего.

Эрнест Павлович поморщился, вышел из ванны, поочередно вынимая ноги, и пошел к кухонному крану, но там тоже ничего не удалось выдоить.

Эрнест Павлович зашлепал в комнаты и остановился перед зеркалом. Пена щипала глаза, спина чесалась, мыльные хлопья падали на паркет. Прислушавшись, не идет ли в ванной вода, Эрнест Павлович решил позвать дворника.

«Пусть хоть он воды принесет, – решил инженер, протирая глаза и медленно закипая, – а то черт знает что такое».

Он выглянул в окно. На самом дне дворовой шахты играли дети.

– Дворник! – закричал Эрнест Павлович. – Дворник!

Никто не отозвался.

Тогда Эрнест Павлович вспомнил, что дворник живет в парадном, под лестницей. Он вступил на холодные плитки и, придерживая дверь рукой, свесился вниз. На площадке была только одна квартира, и Эрнест Павлович не боялся, что его могут увидеть в странном наряде из мыльных хлопьев.

– Дворник! – крикнул он вниз.

Слово грянуло и с шумом покатилось по ступенькам.

– Гу-гу! – ответила лестница.

– Дворник! Дворник!

– Гум-гум! Гум-гум!

Тут нетерпеливо перебиравший босыми ногами инженер поскользнулся и, чтобы сохранить равновесие, выпустил из руки дверь. Стена задрожала. Дверь прищелкнула медным язычком американского замка и затворилась. Эрнест Павлович, еще не поняв непоправимости случившегося, потянул дверную ручку. Дверь не поддалась. Инженер ошеломленно подергал ее еще несколько раз и прислушался с бьющимся сердцем. Была сумеречная церковная тишина. Сквозь разноцветные стекла высоченного окна еле пробивался свет.

«Положение», – подумал Эрнест Павлович.

– Вот сволочь! – сказал он двери.

Внизу, как петарды, стали ухать и взрываться человеческие голоса. Потом, как громкоговоритель, залаяла комнатная собачка. По лестнице толкали вверх детскую колясочку.

Эрнест Павлович трусливо заходил по площадке.

– С ума можно сойти!

Ему показалось, что все это слишком дико, чтобы могло случиться на самом деле. Он снова подошел к двери и прислушался. Он услышал какие-то новые звуки. Сначала ему показалось, что в квартире кто-то ходит.

«Может быть, кто-нибудь пришел с черного хода?» – подумал он, хотя знал, что дверь черного хода закрыта и в квартиру никто не может войти.

Однообразный шум продолжался. Инженер задержал дыхание. Тогда он разобрал, что шум этот производит плещущая вода. Она, очевидно, бежала изо всех кранов квартиры. Эрнест Павлович чуть не заревел. Положение было ужасное.

В Москве, в центре города, на площадке девятого этажа стоял взрослый усатый человек с высшим образованием, абсолютно голый и покрытый шевелящейся еще мыльной пеной. Идти ему было некуда. Он скорее согласился бы сесть в тюрьму, чем показаться в таком виде. Оставалось одно – пропадать. Пена лопалась и жгла спину. На руках и на лице она уже застыла, стала похожа на паршу и стягивала кожу, как бритвенный камень.

Так прошло полчаса. Инженер терся об известковые стены, стонал и несколько раз безуспешно пытался выломать дверь. Он стал грязным и страшным.

Щукин решил спуститься вниз к дворнику, чего бы это ему ни стоило.

– Нету другого выхода, нету. Только спрятаться у дворника.

Задыхаясь и прикрывшись рукой так, как это делают мужчины, входя в воду, Эрнест Павлович медленно стал красться вдоль перил. Он очутился на площадке между восьмым и девятым этажами.

Его фигура осветилась разноцветными ромбами и квадратами окна. Он стал похож на Арлекина, подслушивающего разговор Коломбины с Паяцем. Он уже повернул в новый пролет лестницы, как вдруг дверной замок нижней квартиры выпалил и из квартиры вышла барышня с балетным чемоданчиком. Не успела барышня сделать шагу, как Эрнест Павлович уже очутился на своей площадке. Он почти оглох от страшных ударов своего сердца.

Только через полчаса инженер оправился и смог предпринять новую вылазку. На этот раз он твердо решил стремительно кинуться вниз и, не обращая внимания ни на что, добежать до заветной дворницкой.

Так он и сделал. Неслышно прыгая через четыре ступеньки и подвывая, член бюро секции инженеров и техников поскакал вниз. На площадке шестого этажа он на секунду остановился. Это его погубило. Снизу кто-то подымался.

– Несносный мальчишка! – послышался женский голос, многократно усиленный лестничным репродуктором. – Сколько раз я ему говорила…

Эрнест Павлович, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, как преследуемый собаками кот, взлетел на девятый этаж.

Очутившись на своей загаженной мокрыми следами площадке, он беззвучно заплакал, дергая себя за волосы и конвульсивно раскачиваясь. Кипящие слезы врезались в мыльную корку и прожгли в ней две волнистых параллельных борозды.

– Господи! – сказал инженер. – Боже мой! Боже мой!

Жизни не было. А между тем он явственно услышал шум пробежавшего по улице грузовика. Значит, где-то жили!

Он еще несколько раз побуждал себя спуститься вниз, но не смог – нервы сдали. Он попал в склеп.

– Наследили за собой, как свиньи! – услышал он старушечий голос с нижней площадки.

Инженер подбежал к стене и несколько раз боднул ее головой. Самым разумным было бы, конечно, кричать до тех пор, пока кто-нибудь не придет, и потом сдаться пришедшему в плен. Но Эрнест Павлович совершенно потерял способность соображать и, тяжело дыша, вертелся по площадке.

Выхода не было.

Глава XXVI

Клуб автомобилистов

«Милостивый государь» Асокин читал новую книгу Агафона Шахова три вечера подряд. С каждой новой страницей сердце кассира наполнялось воодушевлением. Герой книги он – кассир. Сомнений не было никаких. Асокин узнавал себя во всем. Герой романа имел его привычки, рабски копировал прибаутки, носил один с ним костюм – военную гимнастерку горчичного цвета и брюки, ниспадающие на высокие каблуки ботинок. Кассовая клетка «милостивого государя» была описана фотографически. Агафон Шахов был лишен воображения. Даже фамилия была почти та же: Ажогин. Сперва «милостивый государь» восторгался. Он был описан правильно.

– Любой знакомый узнает, – говорил кассир с гордостью.

Но уже шестая глава, где автор спокойно приписал кассиру кражу из кассы пяти тысяч рублей, вызвала в «милостивом государе» тревожный смешок.

Главы седьмая, восьмая и девятая были посвящены описанию титанических кутежей «милостивого государя» со жрицами Венеры в обольстительнейших притонах города Калуги, куда, по воле автора, скрылся кассир. В этот вечер Асокин не ужинал. Он сидел в сквере на скамейке под самым электрическим фонарем и под его розовым светом читал о своей фантастической жизни. Сначала он испугался, что о его подвигах узнает начальство, но потом, вспомнив, что никаких подвигов не совершал, успокоился и даже почувствовал себя польщенным. Все-таки не кого другого, а именно его выбрал Агафон Шахов в герои нового сенсационного романа.

Асокин почувствовал себя намного выше и умнее того неудачливого растратчика, которого изобразил писатель. В конце концов он даже стал презирать беглого кассира. Во-первых, герой романа предпочел миленькой Наташке («высокая грудь, зеленые глаза и крепкая линия бедер») преступную кокаинистку Эсмеральду («плоская грудь, хищные зубы и горловой тембр голоса»). На месте героя романа Асокин в крайнем случае предпочел бы даже простоватую Феничку («пышная грудь, здоровый румянец и крепкая линия бедер»), но никак не сволочь Эсмеральду, занимавшуюся хипесом. Дальше «милостивый государь» еще больше возмутился. Его двойник глупо и бездарно проиграл на бегах две тысячи казенных рублей. Асокин, конечно, никогда бы этого не сделал. При мысли о такой ребяческой глупости Асокин досадливо сплюнул. Одним только писатель ублаготворил Асокина – описанием кабаков, ужинов и различного рода закусок. Хорошо были описаны кабаки – с тонким знанием дела, с пылом молодости, не знающей катара, с любовью, с энтузиазмом и приятными литературными подробностями. Семга, например, сравнивалась с лоном молодой девушки, родом с Киоса. Зернистая икорка, эта очаровательная спутница французских бульварных и русских полусерьезных романов, не была забыта. Ее было описано по меньшей мере полпуда. Ее ели все главные и второстепенные персонажи романа. Асокину стало больно. Он никому не дал бы икры – сам бы съел. Шампанские бутылки, мартеллевский коньяк (лучшие фирмы автору романа не были известны), фрукты, «шелковая выпуклость дамских ножек», метрдотели, крахмальные скатерти, автомобили и сигары, – все это смешалось в роскошную груду, из-под которой растратчик выполз лишь в последней главе с тем, чтобы тотчас отправиться в уголовный розыск с повинной.

Дочитав роман, называвшийся «Бег волны», Асокин поежился от вечернего холодка и пошел домой спать.

Заснуть он не смог. Двойник давил на его воображение. На другой день, уходя из конторы, «милостивый государь» унес с собой пять тысяч рублей – ровно столько, сколько растратил его преступный двойник. «Милостивый государь» решил использовать деньги рационально: заимствовать все достижения Ажогина и, учтя его ошибки, избежать недочетов.

Вечером Асокин учитывал достижения и избегал недочетов в компании девиц с Петровских линий. Обмен опытом обошелся в сто рублей. На рассвете отрезвевший «милостивый государь» вышел на Тверской бульвар и побрел от памятника Пушкина к памятнику Тимирязева.

В редакцию в этот день он не пришел. У кассы образовалась очередь. Репортер Персицкий, выпросивший небольшой аванс и ждавший открытия кассовых операций уже полчаса, поднял страшный шум. Тогда за Асокиным послали курьера. Кассира не было и дома. Все остальное произошло очень быстро: распечатали и проверили кассу. Затем представитель администрации конторы поехал в МУУР, чтобы заявить о пропаже кассира и денег. К своему крайнему удивлению, он встретился там с Асокиным, который уже сидел за барьерчиком в комендатуре и неумело, по-взрослому, плакал. Растрата ста рублей так его испугала, что он сейчас же побежал каяться. 4900 рублей были возвращены конторе в тот же день, репортер Персицкий получил следуемое, а Асокина, ввиду незначительности растраты, выпустили, сняв с него допрос и обязав подпиской о невыезде. Асокин пришел в редакцию и, уже не смея ни с кем говорить, мыкался по длиннейшему коридору Дома Народов. Мимо проштрафившегося кассира прошел завхоз, таща с собой купленный на аукционе для редактора мягкий стул. Мимо него бегали сотрудники с пачками заметок. Кто-то искал секцию конфетчиков и, видно, долго искал, потому что спрашивал о ней совсем уже слабым голосом. У Асокина узнавали, как ближе пройти к выходу и куда можно сдать публикацию об утере документов. Молодой человек с громоздким портфелем несколько раз выпытывал, не имеет ли «милостивый государь» желания подписаться на Большую Советскую энциклопедию в дерматиновых переплетах. Словом, ему задавали все те вопросы, которые задают граждане, бегущие по коридорам советского учреждения, встречному и поперечному.

Асокин не отвечал. Сотрудники почуяли недоброе. По отделам пошли толки, нашедшие вскоре подтверждение. Асокин был отстранен от должности за непорядки в кассе. Позвонили Шахову. Шахов обрадовался.

– А?! – кричал он в телефон. – Не в бровь, а в глаз! Ну, кланяйтесь «милостивому государю»!.. Что? Незначительная сумма? Это неважно. Важен принцип!

Но приехать лично на место происшествия Шахов не смог. Под его пером трепетала очередная проблема – проблема самоубийства.

Между тем редакция спешно пекла материал к сдаче в набор.

Выбирались из загона (материал набранный, но не вошедший в прошлый номер) заметки и статьи, подсчитывалось число занимаемых ими строк, и начиналась ежедневная торговля из-за места.

Всего газета на своих четырех страницах (полосах) могла вместить 4400 строк. Сюда должно было войти все: телеграммы, статьи, хроника, письма рабкоров, объявления, один стихотворный фельетон и два в прозе, карикатуры, фотографии, специальные отделы: театр, спорт, шахматы, передовая и подпередовая, извещения советских, партийных и профессиональных организаций, печатающийся с продолжением роман, художественные оценки столичной жизни, мелочи под названием «крупинки», научно-популярные статьи, радио и различный случайный материал. Всего по отделам набиралось материалу тысяч на десять строк. Поэтому распределение места на полосах обычно сопровождалось драматическими сценами.

Первым к секретарю редакции прибежал заведующий шахматным отделом маэстро Судейкин. Он задал вежливый, но полный горечи вопрос:

– Как? Сегодня не будет шахмат?

– Не вмещаются, – ответил секретарь, – подвал большой. Триста строк.

– Но ведь сегодня же суббота. Читатель ждет воскресного отдела. У меня ответы на задачи, у меня прелестный этюд Неунывако, у меня, наконец…

– Хорошо. Сколько вы хотите?

– Не меньше ста пятидесяти.

– Хорошо. Раз есть ответы на задачи, дадим шестьдесят строк.

Маэстро пытался было вымолить еще строк тридцать хотя бы на этюд Неунывако (замечательная индийская партия Тартаковер-Боголюбов лежала у него уже больше месяца), но его оттеснили.

Вошел Персицкий.

– Нужно давать впечатления с пленума? – спросил он очень тихо.

– Конечно! – закричал секретарь. – Ведь позавчера говорили.

– Пленум есть, – сказал Персицкий еще тише, – и две зарисовки, но они не дают мне места.

– Как не дают? С кем вы говорили? Что они, посходили с ума?!

Секретарь побежал ругаться. За ним, интригуя на ходу, следовал Персицкий, а еще позади бежали аяксы из отдела объявлений.

– У нас секаровская жидкость! – кричали они грустными голосами.

– Жидкость завтра. Сегодня публикуем наши приложения!

– Много вы будете иметь с ваших бесплатных объявлений, а за жидкость уже получены деньги.

– Хорошо, в ночной выясним. Сдайте объявление Паше. Она сейчас как раз едет в ночную.

Секретарь сел читать передовую. Его сейчас же оторвали от этого увлекательного занятия. Пришел художник.

– Ага, – сказал секретарь, – очень хорошо. Есть тема для карикатуры, в связи с последними телеграммами из Германии.

– Я думаю так, – проговорил художник, – «Стальной шлем» и общее положение Германии…

– Хорошо. Так вы как-нибудь скомбинируйте, а потом мне покажите.

Художник пошел комбинировать в свой отдел. Он взял квадратик ватманской бумаги и набросал карандашом худого пса. На псиную голову он надел германскую каску с пикой. А затем взялся делать надписи. На туловище животного он написал печатными буквами слово «Германия», на витом хвосте – «Данцигский коридор», на челюсти – «Мечты о реванше», на ошейнике – «План Дауэса» и на высунутом языке – «Штреземан». Перед собакой художник поставил Пуанкаре, держащего в руке кусок мяса. На мясе художник замыслил тоже сделать надпись, но кусок был мал и надпись на нем не помещалась. Человек, менее сообразительный, чем газетный карикатурист, растерялся бы, но художник, не задумываясь, пририсовал к мясу подобие привязанного к шейке бутылки рецепта и уже на нем написал крохотными буковками: «Французские предложения о гарантиях безопасности». Чтобы Пуанкаре не смешали с каким-либо другим государственным деятелем, художник на животе премьера написал – «Пуанкаре». Набросок был готов.

На столах художественного отдела лежали иностранные журналы, большие ножницы, баночки с тушью и белилами. На полу валялись обрезки фотографий – чье-то плечо, чьи-то ноги и кусочки пейзажа. Человек пять художников скребли фотографии бритвенными ножичками «жиллет», подсветляя их, придавали снимкам резкость, подкрашивая их тушью и белилами, и ставили на обороте подпись и размер – 3 3/4 квадрата, 2 колонки, указания, потребные для цинкографии.

В комнате редактора сидела иностранная делегация. Редакционный переводчик смотрел в лицо говорящего иностранца и, обращаясь к редактору, говорил:

– Товарищ Арно желает узнать…

Шел разговор о структуре советской газеты. Пока переводчик объяснял редактору, что желал бы узнать товарищ Арно, сам товарищ Арно, в бархатных велосипедных брюках, и все остальные иностранцы с любопытством смотрели на красную ручку с пером № 86, которая была прислонена к углу комнаты. Перо почти касалось потолка, а ручка в своей широкой части была толщиною в туловище среднего человека. Этой ручкой можно было бы писать – перо было самое настоящее, хотя превосходило по величине большую щуку.

– Ого-го! – смеялись иностранцы. – Колоссалль!

Это перо было поднесено редакции съездом рабкоров.

Редактор, сидя на воробьяниновском стуле, улыбался и, быстро кивая головой то на ручку, то на гостей, весело объяснял.

Крик в секретариате продолжался. Проворный Персицкий принес статью Семашко, и секретарь срочно вычеркивал из макета третьей полосы шахматный отдел. Маэстро Судейкин уже не боролся за прелестный этюд Неунывако. Он тщился сохранить хотя бы решения задач. После борьбы, более напряженной, чем борьба его с Капабланкой на Сан-Себастианском турнире, маэстро отвоевал себе местечко за счет «Суда и быта».

Семашко послали в набор. Секретарь снова углубился в передовую. Прочесть ее секретарь решил во что бы то ни стало, из чисто спортивного интереса – он не мог взяться за нее в течение двух часов.

Когда он дошел до места: «…Однако содержание последнего пакта таково, что если Лига Наций зарегистрирует его, то придется признать, что…», – к нему подошел «Суд и быт», волосатый мужчина. Секретарь продолжал читать, нарочно не глядя в сторону «Суда и быта» и делая в передовой ненужные пометки. «Суд и быт» зашел с другой стороны стола и сказал обидчиво:

– Я не понимаю.

– Ну-ну, – пробормотал секретарь, стараясь оттянуть время, – в чем дело?

– Дело в том, что в среду «Суда и быта» не было, в пятницу «Суда и быта» не было, в четверг поместили из загона только алиментное дело, а в субботу снимают процесс, о котором давно пишут во всех газетах, и только мы…

– Где пишут? – закричал секретарь. – Я не читал.

– Завтра всюду появится, а мы опять опоздаем.

– А когда вам поручили чубаровское дело, вы что писали? Строки от вас нельзя было получить. Я знаю. Вы писали о чубаровцах в вечерку.

– Откуда это вы знаете?

– Знаю. Говорили.

– В таком случае я знаю, кто вам говорил. Вам говорил Персицкий, тот Персицкий, который на глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, чтобы давать материал в Ленинград.

– Паша! – сказал секретарь тихо. – Позовите Персицкого.

«Суд и быт» индифферентно сидел на подоконнике. Позади него виднелся сад, в котором возились птицы и городошники.

Тяжбу «Суда и быта» с Персицким, Персицкого с редакцией и редакции с «Судом и бытом» разбирали долго. Пришли сотрудники из разных отделов и образовали кружок. Теперь велась дуэль непосредственно между «Судом и бытом» и Персицким. Когда конфликт стал чрезмерно острым, секретарь прекратил его ловким приемом: выкинул шахматы и вместо них поставил реабилитировавшийся «Суд и быт». Персицкому было сделано предупреждение.

Наступило самое горячее редакционное время – пять часов. Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок. Сотрудники диктовали противными от спешки голосами. Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди. По коридору ходил редакционный поэт в стиле:

Слушай, земля,

Просыпаются реки,

Из шахт,

От пашен,

Станков,

От каждой

Маленькой

Библиотеки

Стоустый слышится рев…

Он ухаживал за машинисткой, скромные бедра которой развязывали его поэтические чувства. Он уводил ее в конец коридора и у окна, между месткомом и женской уборной, говорил слова любви, на которые девушка отвечала:

– У меня сегодня сверхурочная работа, и я очень занята.

Это значило, что она любит другого.

Тогда поэт уходил домой и писал стихи для души.

Меня манит твой взгляд туманный,

Кавказ сияет предо мной.

Твой рот, твой стан благоуханный…

О я, погубленный тобой…

Поэт путался под ногами и ко всем знакомым обращался с поразительно однообразной просьбой:

– Дайте восемь копеек на трамвай.

За этой суммой он забрел в отдел рабкоров. Потолкавшись среди столов, за которыми работали читчики, и потрогав руками кипы корреспонденций, поэт возобновил свои попытки. Читчики, самые суровые в редакции люди (их сделала такими необходимость прочитывать по сто писем в день, вычерченных руками, знакомыми больше с топором, малярной кистью или тачкой, нежели с пером), – молчали.

Поэт побывал в экспедиции и в конце концов перекочевал в контору. Но там он не только не получил восьми копеек, а даже подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева. Поэту было предложено вступить в кружок автомобилистов. Предполагалось собрать деньги, купить старый автомобиль с «кладбища», отремонтировать его под руководством редакционного шофера и затем основательно, на практике изучить автомобильное дело. Влюбленную душу поэта заволокло парами бензина. Он сделал два шага в сторону и, взяв третью скорость, скрылся с глаз.

Авдотьев нисколько не был обескуражен. Он верил в торжество автомобильной идеи. В секретариате он повел борьбу тихой сапой. Это и помешало секретарю докончить чтение передовой статьи.

– Слушай, Александр Иосифович. Ты подожди, дело серьезное, – сказал Авдотьев, садясь на секретарский стол, – у нас образовался автомобильный клуб. Автомобиля еще нет, но мы хотим его купить. Редакция не даст нам взаймы рублей пятьсот на восемь месяцев?

– Можешь не сомневаться.

– Что? Ты думаешь, мертвое дело?

– Не думаю, а знаю. Сколько уже у вас в кружке членов?

– Уже очень много.

Кружок пока что состоял из одного организатора, но Авдотьев не распространялся об этом.

– За пятьсот рублей мы покупаем на «кладбище» машину. Егоров уже высмотрел. Ремонт, он говорит, будет стоить не больше пятисот. Всего тысяча. Вот я и думаю набрать двадцать человек, по полсотни на каждого. Зато будет замечательно. Научимся управлять машиной. Егоров будет шефом. И через три месяца, к августу, мы все умеем ездить, есть машина, и каждый по очереди едет куда ему угодно. Можно даже будет целое путешествие совершить!.. Да ты не кривись. Дело совершенно реальное.

– А пятьсот рублей на покупку?

– Даст касса взаимопомощи под проценты. Выплатим. Так что ж, записывать тебя?

Но секретарь был уже лысоват, много работал, находился во власти семьи и квартиры, любил полежать после обеда на диване и почитать перед сном «Правду». Он подумал и отказался.

– Ты! – сказал Авдотьев. – Старик! Я тебе покажу марку… Посмотришь, как мы с ребятами будем разъезжать в машине у тебя под окнами. Нарочно гудеть будем, чтобы не дать тебе заснуть!

Авдотьев подходил к каждому столу и повторял свои зажигательные речи. В стариках, которыми он считал всех сотрудников старше двадцати лет, его слова вызывали сомнительный эффект. Они кисло отбрехивались, напирая на то, что они уже друзья детей и регулярно платят двадцать копеек в год на благое дело помощи бедным крошкам. Они, собственно, согласились бы вступить в новый клуб, но…

– Что «но»? – кричал Авдотьев. – Если бы автомобиль был сегодня? Да? Если бы вам положить на стол синий шестицилиндровый «Паккард» за пятнадцать копеек в год, а бензин и смазочные материалы за счет правительства?!

– Иди, иди! – говорили «старички». – Сейчас последний посыл, мешаешь работать.

Казалось, предприятие Авдотьева терпело полное фиаско. Автомобильная идея гасла и начинала чадить. Наконец нашелся пионер нового предприятия. Персицкий с грохотом отскочил от телефона, выслушал Авдотьева и сказал:

– Верное дело. Записываюсь. У тебя уже сколько народу?

Персицкому Авдотьев не стал врать.

– Ты не так подходишь, – сказал Персицкий, – дай лист. Начнем сначала.

И Персицкий вместе с Авдотьевым начали новый обход.

– Ты, старый матрац, – говорил Персицкий голубоглазому юноше, – на это даже денег не нужно давать. У тебя есть заем двадцать седьмого года? На сколько? На пятьдесят? Тем лучше. Ты даешь эти облигации в наш клуб. Из облигаций составляется капитал. К августу мы сможем реализовать все облигации и купить автомобиль?

– А если моя облигация выиграет? – защищался юноша.

– А сколько ты хочешь выиграть?

– Пятьдесят тысяч.

– На эти пятьдесят тысяч будут куплены автомобили. И если я выиграю – тоже. И если Авдотьев – тоже. Словом, чья бы облигация ни выиграла, – деньги идут на машины. Теперь ты понял? Чудак! На собственной машине поедешь по Военно-Грузинской дороге! Горы! Дурак!.. А позади тебя на собственных машинах «Суд и быт» катит, хроника, отдел происшествий и эта дамочка, знаешь, которая дает кино!.. Ну? Ну? Ухаживать будешь!..

Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба. Смущало только опасение, что ни одна облигация не выиграет. Но это почему-то казалось маловероятным, и, кроме того, автомобильный клуб ничего не терял: одна машина с «кладбища» была гарантирована на составленный из облигаций капитал.

Двадцать человек набралось за пять минут. Когда дело было увенчано, пришел секретарь, прослышавший о заманчивых перспективах автомобильного клуба.

– А что, ребятки, – сказал он, – не записаться ли также и мне?

– Запишись, старик, отчего же, – ответил Авдотьев, – только не к нам. У нас уже, к сожалению, полный комплект, и прием новых членов прекращен до 1929 года. А запишись ты лучше в друзья детей. Дешево и спокойно. Двадцать копеек в год, и ехать никуда не нужно.

Секретарь помялся, вспомнил, что он и впрямь уже староват, вздохнул и пошел дочитывать увлекательную передовую.

– Скажите, товарищ, – остановил его в коридоре красавец с черкесским лицом, – где здесь редакция газеты «Станок»?

Это был великий комбинатор.

Глава XXVII

Разговор с голым инженером

Появлению Остапа Бендера в редакции предшествовал ряд немаловажных событий.

Не застав Эрнеста Павловича днем (квартира была заперта, и хозяин, вероятно, был на службе), великий комбинатор решил зайти к нему попозже, а пока что расхаживал по городу. Томясь жаждой деятельности, он переходил улицы, останавливался на площадях, делал глазки милиционеру, подсаживал дам в автобусы и вообще имел такой вид, будто бы вся Москва, с ее памятниками, трамваями, моссельпромщиками, церковками, вокзалами и афишными тумбами, – собралась к нему на раут. Он ходил между гостей, мило беседовал с ними и для каждого находил теплое словечко. Прием такого огромного количества гостей несколько утомил великого комбинатора. К тому же был уже шестой час, и надо было отправляться к инженеру Щукину.

Но судьба судила так, что, прежде чем свидеться с Эрнестом Павловичем, Остапу пришлось задержаться часа на два для подписания небольшого протокола.

На Театральной площади великий комбинатор попал под лошадь. Совершенно неожиданно на него налетело робкое животное белого цвета и толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было очень жарко. Белая лошадь громко просила извинения. Остап живо поднялся. Его могучее тело не получило никакого повреждения. Тем больше было причин и возможностей для скандала.

Гостеприимного и любезного хозяина Москвы нельзя было узнать. Он вразвалку подошел к смущенному старичку-извозчику и треснул его кулаком по ватной спине. Старичок терпеливо перенес наказание. Прибежал милиционер.

– Требую протокола! – с пафосом закричал Остап.

В его голосе послышались металлические нотки человека, оскорбленного в самых святых своих чувствах. И, стоя у стены Малого театра, на том самом месте, где впоследствии будет сооружен памятник великому русскому драматургу Островскому, Остап подписал протокол, стараясь не смотреть на своего врага-извозчика, и дал небольшое интервью набежавшему Персицкому. Персицкий не брезговал черной работой. Он аккуратно записал в блокнот фамилию и имя потерпевшего и помчался далее.

Остап горделиво двинулся в дальнейший путь. Все еще переживая нападение белой лошади и чувствуя запоздалое сожаление, что не успел дать извозчику и по шее, Остап, шагая через две ступеньки, поднялся до седьмого этажа щукинского дома. Здесь на голову ему упала тяжелая капля. Он поднял голову. Прямо в глаза ему хлынул с верхней площадки небольшой водопадик грязной воды.

«За такие штуки надо морду бить!» – решил Остап.

Он бросился наверх. У двери щукинской квартиры, спиной к нему, сидел голый человек, покрытый белыми лишаями. Он сидел прямо на кафельных плитках, держась за голову и раскачиваясь. Вокруг голого была вода, выливавшаяся в щель квартирной двери.

– О-о-о, – стонал голый, – о-о-о…

– Скажите, это вы здесь льете воду? – спросил Остап раздраженно. – Что это за место для купания? Вы с ума сошли?

Инженер тускло посмотрел на Остапа и всхлипнул.

– Слушайте, гражданин, вместо того, чтобы плакать, вы, может быть, пошли бы в баню. Посмотрите, на что вы похожи. Прямо какой-то пикадор!

– Ключ! – замычал инженер, клацая зубами.

– Что ключ? – спросил Остап.

– От кв-в-варти-ыры.

– Где деньги лежат?

Голый человек икал с поразительной быстрой.

Ничто не могло смутить Остапа. Он начинал соображать. И когда наконец сообразил, чуть не свалился за перила от хохота, бороться с которым было бы все равно бесполезно.

– Так вы не можете войти в квартиру? Но это же так просто!

Стараясь не запачкаться о голого, Остап подошел к двери, сунул в щель американского замка длинный желтый ноготь большого пальца и осторожно стал поворачивать его справа налево и сверху вниз.

Дверь бесшумно отворилась, и голый с радостным воем вбежал в затопленную квартиру. Шумели краны. Вода в столовой образовала водоворот. В спальне она стояла спокойным прудом, по которому тихо, лебединым ходом плыли ночные туфли. Сонной рыбьей стайкой сбились в угол окурки.

Воробьяниновский стул стоял в столовой, где было наиболее сильное течение воды. Белые бурунчики образовались у всех его четырех ножек. Стул слегка подрагивал и, казалось, собирался немедленно уплыть от своего преследователя. Остап сел на него и поджал под себя ноги.

Пришедший в себя Эрнест Павлович, с криками «пардон! пардон!», закрыл краны, умылся и предстал перед Бендером голый до пояса и в закатанных до колен мокрых брюках.

– Вы меня просто спасли! – возбужденно кричал он. – Извиняюсь, не могу подать вам руки, я весь мокрый. Вы знаете, я чуть с ума не сошел.

– К тому, видно, и шло.

– Я очутился в ужасном положении.

И Эрнест Павлович, переживая вновь страшное происшествие, то омрачаясь, то нервно смеясь, рассказал великому комбинатору подробности постигшего его несчастья.

– Если бы не вы, я бы погиб, – закончил инженер.

– Да, – сказал Остап, – со мной тоже был такой случай. Даже похуже немного.

Инженера настолько сейчас интересовало все, что касалось подобных историй, что он даже бросил ведро, которым собирал воду, и стал напряженно слушать.

– Совсем так, как с вами, – начал Бендер, – только было это зимою, и не в Москве, а в Миргороде, в один из веселеньких промежутков между Махно и Тютюнником в девятнадцатом году. Жил я в семействе одном. Хохлы отчаянные. Типичные собственники: одноэтажный домик и много разного барахла. Надо вам заметить, что насчет канализации и прочих удобств в Миргороде есть только выгребные ямы. Ну, и выскочил я однажды ночью в одном белье прямо на снег – простуды я не боялся – дело минутное. Выскочил и машинально захлопнул за собой дверь. Мороз градусов двадцать. Я стучу – не открывают. На месте нельзя стоять – замерзнешь! Стучу и бегаю, стучу и бегаю – не открывают. И, главное, в доме ни одна сатана не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А я бегаю по сугробам в летних кальсонах. Целый час стучал. Чуть не подох. И почему, вы думаете, они не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки в подушку. Думали, что с обыском. Я их чуть не поубивал потом.

Инженеру все это было очень близко.

– Да, – сказал Остап, – так это вы инженер Щукин?

– Я. Только уж вы, пожалуйста, никому не говорите. Неудобно, право…

– О, пожалуйста! Антр-ну, тет-а-тет. В четыре глаза, как говорят французы. А я к вам по делу, товарищ Щукин.

– Чрезвычайно буду рад вам услужить.

– Гранд мерси. Дело пустяковое. Ваша супруга просила меня к вам зайти и взять у вас этот стул. Она говорила, что он ей нужен для пары. А вам она собирается прислать кресло.

– Да пожалуйста! – воскликнул Эрнест Павлович. – Я очень рад! И зачем вам утруждать себя? Я могу сам принести. Сегодня же.

– Нет, зачем же! Для меня это – сущие пустяки. Живу я недалеко, для меня это нетрудно.

Инженер засуетился и проводил великого комбинатора до самой двери, переступить которую он страшился, хотя ключ был уже предусмотрительно положен в карман мокрых штанов.

Бывшему студенту Иванопуло был подарен еще один стул. Обшивка его была, правда, немного повреждена, но все же это был прекрасный стул и к тому же точь-в-точь, как первый.

Остапа не тревожила неудача с этим стулом, четвертым по счету. Он знал все штучки судьбы.

«Счастье, – рассуждал он, – всегда приходит в последнюю минуту. Если вам у Смоленского рынка нужно сесть в трамвай номер 4, а там, кроме четвертого, проходят еще пятый, семнадцатый, пятнадцатый, тридцатый, тридцать первый, Б, Г и две автобусных линии, то уж будьте уверены, что сначала пройдет Г, потом два пятнадцатых подряд, что вообще противоестественно, затем семнадцатый, тридцатый, много Б, снова Г, тридцать первый, пятый, снова семнадцатый и снова Б. И вот, когда вам начнет казаться, что четвертого номера уже не существует в природе, он медленно придет со стороны Брянского вокзала, увешанный людьми. Но пробраться в вагон для умелого трамвайного пассажира совсем не трудно. Нужно только, чтоб трамвай пришел. Если же вам нужно сесть в пятнадцатый номер, то не сомневайтесь: сначала пройдет множество вагонов всех прочих номеров, проклятый четвертый пройдет восемь раз подряд, а пятнадцатый, который еще так недавно ходил через каждые пять минут, станет появляться не чаще одного раза в сутки. Нужно лишь терпение, и вы дождетесь».

В эту стройную систему умозаключений, в основу которых был положен случай, темной громадой врезывался стул, уплывший в глубину товарного двора Октябрьского вокзала. Мысли об этом стуле были неприятны и навевали тягостное сомнение.

Великий комбинатор находился в положении рулеточного игрока, ставящего исключительно на номера, одного из той породы людей, которые желают выиграть сразу в тридцать шесть раз больше своей ставки. Положение было даже хуже: концессионеры играли в такую рулетку, где зеро приходилось на одиннадцать номеров из двенадцати. Да и сам двенадцатый номер вышел из поля зрения, находился черт знает где и, возможно, хранил в себе чудесный выигрыш.

Цепь этих горестных размышлений была прервана приходом главного директора. Уже один его вид возбудил в Остапе нехорошие чувства.

– Ого! – сказал технический руководитель. – Я вижу, что вы делаете успехи. Только не шутите со мной. Зачем вы оставили стул за дверью? Чтобы позабавиться надо мной?

– Товарищ Бендер, – пробормотал предводитель.

– Ах, зачем вы играете на моих нервах! Несите его сюда скорее, несите. Вы видите, что новый стул, на котором я сижу, увеличил ценность вашего приобретения во много раз.

Остап склонил голову набок и сощурил глаза.

– Не мучьте дитю, – забасил он наконец, – где стул? Почему вы его не принесли?

Сбивчивый доклад Ипполита Матвеевича прерывался криками с места, ироническими аплодисментами и каверзными вопросами. Воробьянинов закончил свой доклад под единодушный смех аудитории.

– А мои инструкции? – спросил Остап грозно. – Сколько раз я вам говорил, что красть грешно! Еще тогда, когда вы в Старгороде хотели обокрасть мою жену – мадам Грицацуеву, – еще тогда я понял, что у вас мелкоуголовный характер. Вас никогда не шлепнут, будьте уверены. Самое большое, к чему смогут привести вас способности, – это шесть месяцев без строгой изоляции. Для гиганта мысли и отца русской демократии масштаб как будто не большой. И вот результаты. Стул, который был у вас в руках, выскользнул. Мало того – вы испортили легкое место! Попробуйте нанести туда второй визит. Вам этот Авессалом Мочеизнуренков голову оторвет. Счастье ваше, что вам помог идиотский случай, не то сидели бы вы за решеткой и напрасно ждали бы от меня передачи. Я вам передачи носить не буду. Имейте это в виду. Что мне Гекуба? Вы мне в конце концов не мать, не сестра и не любовница.

Ипполит Матвеевич, сознававший все свое ничтожество, стоял понурясь.

– Вот что, дорогуша, я вижу полную бесцельность нашей совместной работы. Во всяком случае, работать с таким малокультурным компаньоном, как вы, из пя-ти-де-ся-ти процентов – представляется мне абсурдным. Воленс-неволенс, но я должен поставить новые условия.

Ипполит Матвеевич задышал. До этих пор он старался не дышать.

– Да, мой старый друг, вы больны организационным бессилием и бледной немочью. Соответственно этому уменьшаются ваши паи. Честно, хотите двадцать процентов?

Ипполит Матвеевич решительно замотал головой.

– Почему же вы не хотите? Вам мало?

– М-мало.

– Но ведь это же тридцать тысяч рублей! Сколько же вы хотите?

– Согласен на сорок.

– Грабеж среди бела дня! – сказал Остап, подражая интонациям предводителя во время исторического торга в дворницкой. – Вам мало тридцати тысяч? Вам нужен еще ключ от квартиры?!

– Это вам нужен ключ от квартиры, – пролепетал Ипполит Матвеевич.

– Берите двадцать, пока не поздно, а то я могу раздумать. Пользуйтесь тем, что у меня хорошее настроение.

Воробьянинов давно уже потерял тот самодовольный вид, с которым некогда начинал поиски бриллиантов. Он согласился.

Лед, который тронулся еще в дворницкой, лед, гремевший, трескавшийся и ударявшийся о гранит набережной, давно уже измельчал и стаял. Льда уже не было. Была широко разлившаяся вода, которая небрежно несла на себе Ипполита Матвеевича, швыряя его из стороны в сторону, то ударяя его о бревно, то сталкивая его со стульями, то унося от этих стульев. Невыразимую боязнь чувствовал Ипполит Матвеевич. Все пугало его. По реке плыли мусор, нефтяные остатки, пробитые курятники, дохлая рыба, чья-то ужасная шляпа. Может быть, это была шляпа отца Федора – утиный картузик, сорванный с него ветром в Ростове? Кто знает? Конца пути не было видно. К берегу не прибивало, а плыть против течения бывший предводитель дворянства не имел ни сил, ни желания.

Его несло в открытое море приключений.

Глава XXVIII

Два визита

Подобно распеленутому малютке, который, не останавливаясь ни на секунду, разжимает и сжимает восковые кулачки, двигает ножонками, вертит головой величиной в крупное антоновское яблоко, одетое в чепчик, и выдувает изо рта пузыри, – Авессалом Изнуренков находился в состоянии вечного беспокойства. Он двигал полными ножками, вертел выбритым подбородочком, издавал ахи и производил волосатыми руками такие жесты, будто делал гимнастику на резиновых кольцах.

Он вел очень хлопотливую жизнь мелкого агента по страхованию от огня, хотя агентом не был, – всюду появлялся и что-то предлагал, несясь по улице, как испуганная курица, быстро говорил вслух, словно высчитывал страховку каменного, крытого железом строения. Сущность его жизни и деятельности заключалась в том, что он органически не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше, чем на минуту.

Если острота не нравилась и не вызывала мгновенного смеха, Изнуренков не убеждал редактора, как другие, что острота хороша и требует для полной оценки лишь небольшого размышления. Он сейчас же предлагал новую остроту.

– Что плохо – то плохо, – говорил он, – кончено.

В магазинах Авессалом Владимирович производил такой сумбур, так быстро появлялся и исчезал на глазах пораженных приказчиков, так экспансивно покупал коробку шоколаду, что кассирша ожидала получить с него, по крайней мере, рублей тридцать. Но Изнуренков, пританцовывая у кассы и хватаясь за галстук, как будто его душили, бросал на стеклянную досочку измятую трехрублевку и, благодарно блея, убегал.

Если бы этот человек мог остановить себя хотя бы на два часа, – произошли бы самые неожиданные вещи: может быть, Изнуренков присел к столу и написал бы прекрасную повесть, а может быть, и заявление в кассу взаимопомощи о выдаче безвозвратной ссуды, или новый пункт к закону о пользовании жилплощадью, или книгу «Уменье хорошо одеваться и вести себя в обществе». Но сделать этого он не мог. Бешено работающие ноги уносили его, из двигающихся рук карандаш вылетал, как стрела, мысли прыгали.

Изнуренков бегал по комнате, и печати на мебели тряслись, как серьги у танцующей цыганки. На стуле сидела смешливая девушка из предместья.

– Ах, ах, – вскрикивал Авессалом Владимирович, – божественно, божественно!.. «Царица голосом и взором свой пышный оживляет пир»… Ах, ах!.. Высокий класс!.. Вы – королева Марго.

Ничего этого не разобравшая королева из предместий с уважением смеялась.

– Ну, ешьте шоколад, ну, я вас прошу!.. Ах, ах!.. Очаровательно!..

Он поминутно целовал королеве руки, восторгался ее скромным туалетом, совал ей кота и заискивающе спрашивал:

– Правда, он похож на попугая?.. Лев! Лев! Настоящий лев! Скажите, он действительно пушист до чрезвычайности?.. А хвост! Хвост! Скажите, это действительно большой хвост?.. Ах!

Потом кот полетел в угол, и Авессалом Владимирович, прижав руки к пухлой молочной груди, стал с кем-то раскланиваться в окошко. Вдруг в его бедовой голове щелкнул какой-то клапан, и он начал вызывающе острить по поводу физических и душевных качеств своей гостьи.

– Скажите, а эта брошка действительно из стекла? Ах! Ах! Какой блеск!.. Вы меня ослепили, честное слово!.. А скажите, Париж действительно большой город? Там действительно Эйфелева башня?.. Ах! Ах!.. Какие руки!.. Какой нос!.. Ах!..

Он не обнимал девушку. Ему было достаточно говорить комплименты. И он говорил их без умолку. Поток их был прерван посещением Остапа.

Великий комбинатор вертел в руках клочок бумаги и сурово допрашивал:

– Изнуренков здесь живет? Это вы и есть?

Авессалом Владимирович тревожно вглядывался в каменное лицо посетителя. В его глазах он старался прочесть, какие именно претензии будут сейчас предъявлены. Штраф ли это за разбитое при разговоре в трамвае стекло, повестка ли в нарсуд за неплатеж квартирных денег или прием подписки на журнал для слепых.

– Что же это, товарищ, – жестко сказал Бендер, – это совсем не дело, прогонять казенного курьера.

– Какого курьера? – ужаснулся Изнуренков.

– Сами знаете, какого. Сейчас мебель буду вывозить. Попрошу вас, гражданка, очистить стул.

Гражданка, над которой только что читали стихи самых лирических поэтов, поднялась с места.

– Нет! Сидите! – закричал Изнуренков, закрывая стул своим телом. – Они не имеют права!

– Насчет прав молчали бы, гражданин. Сознательным надо быть. Освободите мебель! Закон надо соблюдать!

С этими словами Остап схватил стул и потряс им в воздухе.

– Вывожу мебель! – решительно заявил Бендер.

– Нет, не вывозите!

– Как же не вывожу, – усмехнулся Остап, выходя со стулом в коридор.

Авессалом поцеловал у королевы руку и, наклонив голову, побежал за строгим судьей. Тот уже спускался по лестнице.

– А я вам говорю, что не имеете права. По закону мебель может стоять две недели, а она стояла только три дня! Может быть, я уплачу!

Изнуренков вился вокруг Остапа, как пчела. Таким манером оба очутились на улице. Авессалом Владимирович бежал за стулом до самого угла. Здесь он увидел воробьев, прыгавших вокруг навозной кучки. Он посмотрел на них просветленными глазами, забормотал, всплеснул руками и, заливаясь смехом, произнес:

– Высокий класс! Ах!.. Ах!..

Увлеченный разработкой темы, Изнуренков весело повернул назад и, подскакивая, побежал домой. О стуле он вспомнил только дома, застав девушку из предместий стоящей посреди комнаты.

Остап отвез стул на извозчике.

– Учитесь, – сказал он Ипполиту Матвеевичу. – Стул взят голыми руками. Даром. Вы понимаете?

Меблировка комнаты Иванопуло увеличилась еще на один стул. После вскрытия стула Ипполит Матвеевич загрустил.

– Шансы все увеличиваются, – сказал Остап, – а денег ни копейки. Скажите, а покойная ваша теща не любила шутить?

– А что такое?

– Может быть, никаких бриллиантов нет?

Ипполит Матвеевич так замахал руками, что на нем поднялся пиджачок.

– В таком случае все прекрасно. Будем надеяться, что достояние Иванопуло увеличится еще только на один стул.

– О вас, товарищ Бендер, сегодня в газетах писали, – заискивающе сказал Ипполит Матвеевич.

Остап нахмурился. Он не любил, когда пресса поднимала вой вокруг его имени.

– Что вы мелете? В какой газете?

Ипполит Матвеевич с торжеством развернул «Станок».

– Вот здесь. В отделе «Что случилось за день».

Остап несколько успокоился, потому что боялся заметок только в разоблачительных отделах «Наши шпильки» и «Злоупотребителей – под суд».

Действительно, в отделе «Что случилось за день» нонпарелью было напечатано:

Попал под лошадь

Вчера, на площади Свердлова, попал под лошадь извозчика № 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом.

– Это извозчик отделался легким испугом, а не я, – ворчливо заметил О. Бендер. – Идиоты. Пишут, пишут и сами не знают, что пишут. Ах! Это «Станок». Очень, очень приятно, вы знаете, Воробьянинов, что эту заметку, может быть, писали, сидя на нашем стуле. Забавная история.

Великий комбинатор задумался.

Повод для визита в редакцию был найден.

Осведомившись у секретаря о том, что все комнаты справа и слева во всю длину коридора заняты редакцией, Остап напустил на себя простецкий вид и предпринял обход редакционных помещений: ему нужно было узнать, в какой комнате находится стул. Он влез в местком, где уже шло заседание молодых автомобилистов, и так как сразу увидел, что стула там нет, перекочевал в соседнее помещение. В конторе он делал вид, что ожидает резолюции, в отделе рабкоров узнавал, где здесь, согласно объявлению, продается макулатура. В секретариате узнавал условия подписки, а в комнате фельетонистов спросил, где принимают объявления об утере документов. Таким манером он добрался до комнаты редактора, который, сидя на концессионном стуле, трубил в телефонную трубку.

Остапу нужно было время, чтобы внимательно изучить местность.

– Тут, товарищ редактор, на меня помещена форменная клевета, – сказал Бендер.

При этом он заметил, что окно комнаты выходит во внутренний двор.

– Какая клевета? – спросил редактор.

Остап долго разворачивал экземпляр «Станка». Оглядываясь на дверь, он увидел на ней американский замок. Если вырезать кусочек стекла в двери, то легко можно было бы просунуть руку и открыть замок изнутри.

Редактор прочел указанную Остапом заметку.

– В чем же вы, товарищ, видите клевету?

– Как же! А вот это: «Пострадавший отделался легким испугом».

– Не понимаю.

Остап ласково смотрел на редактора и на стул.

– Стану я пугаться какого-то там извозчика. Опозорили перед всем миром. Опровержение нужно.

– Вот что, гражданин, – сказал редактор, – никто вас не позорил, и по таким пустяковым вопросам мы опровержений не даем.

– Ну, все равно, я так этого дела не оставлю, – говорил Остап, покидая кабинет.

Он уже увидел все, что ему было нужно.

Глава XXIX

Замечательная допровская корзинка

Старгородское отделение эфемерного «Меча и орала» вместе с молодцами из «Быстроупака» выстроилось в длиннейшую очередь у мучного лабаза «Хлебопродукта». Прохожие останавливались.

– Куда очередь стоит? – спрашивали граждане.

В нудной очереди, стоящей у магазина, всегда есть один человек, словоохотливость которого тем больше, чем дальше он стоит от магазинных дверей. А дальше всех стоял Полесов.

– Дожились, – говорил брандмейстер, – скоро все на жмых перейдем. В двадцатом году и то лучше было. Муки в городе на четыре дня.

Граждане недоверчиво подкручивали усы, вступали с Полесовым в спор и ссылались на «Старгородскую Правду». Доказав Полесову, как дважды два – четыре, что муки в городе сколько угодно и что нечего устраивать панику, граждане бежали домой, брали все наличные деньги и присоединялись к мучной очереди.

Молодцы из «Быстроупака», закупив всю муку в лабазе, перешли на бакалею и образовали чайно-сахарную очередь.

В два дня Старгород был охвачен продовольственным и товарным кризисом.

Госмагазины и кооперативы, распродав дневной запас товаров в два часа, требовали подкреплений. Очереди стояли уже повсюду. Не хватало круп, подсолнечного масла, керосину, дрожжей, печеного хлеба и молока.

На экстренном заседании в губисполкоме выяснилось, что распроданы уже двухнедельные запасы. Представители кооперации и госторговли предложили, до прибытия находящегося в пути продовольствия, ограничить отпуск товаров в одни руки – по фунту сахара и по пять фунтов муки.

На другой день было изобретено противоядие.

Первым в очереди за сахаром стоял Альхен. За ним – его жена Сашхен, Паша Эмильевич, четыре Яковлевича и все пятнадцать призреваемых старушек в туальденоровых нарядах. Выкачав из магазина Старгико полпуда сахару, Альхен увел свою очередь в другой кооператив, кляня по дороге Пашу Эмильевича, который успел слопать отпущенный на его долю фунт сахарного песку. Паша сыпал сахар горкой на ладонь и отправлял в свою широкую пасть. Альхен хлопотал целый день. Во избежание усушки и раструски он изъял Пашу Эмильевича из очереди и приспособил его для перетаскивания скупленного на привозный рынок. Там Альхен застенчиво перепродавал в частные лавочки добытые сахар, муку, чай и маркизет.

Полесов стоял в очередях, главным образом, из принципа. Денег у него не было, и купить он все равно ничего не мог. Он кочевал из очереди в очередь, прислушивался к разговорам, делал едкие замечания, многозначительно задирал брови и пророчествовал. Следствием его недомолвок было то, что город наполнили слухи о приезде с Мечи и Урала подпольной организации.

Губернатор Дядьев заработал в один день десять тысяч. Сколько заработал председатель биржевого комитета Кислярский, не знала даже его жена. Мысль о том, что он принадлежит к тайному обществу, не давала ему покоя. Шедшие по городу слухи испугали его вконец. Проведя бессонную ночь, председатель биржевого комитета решил, что только чистосердечное признание может сократить ему срок пребывания в тюрьме.

– Слушай, Генриетта, – сказал он жене, – пора уже переносить мануфактуру к шурину.

– А что, разве придут? – спросила Генриетта Кислярская.

– Могут прийти. Раз в стране нет свободы торговли, то должен же я когда-нибудь сесть?

– Так что, уже приготовить белье? Несчастная моя жизнь. Вечно носить передачу. И почему ты не пойдешь в советские служащие? Ведь шурин состоит членом профсоюза, и ничего! А этому обязательно нужно быть красным купцом!

Генриетта не знала, что судьба возвела ее мужа в председатели биржевого комитета. Поэтому она была спокойна.

– Может быть, я не приду ночевать, – сказал Кислярский, – тогда ты завтра приходи с передачей. Только, пожалуйста, не приноси вареников. Что мне за удовольствие есть холодные вареники?!

– Может быть, возьмешь с собой примус?

– Так тебе и разрешат держать в камере примус! Дай мне мою корзинку.

У Кислярского была специальная допровская корзина. Сделанная по специальному заказу, она была вполне универсальна. В развернутом виде она представляла кровать, в полуразвернутом – столик, кроме того, она заменяла шкаф – в ней были полочки, крючки и ящики. Жена положила в универсальную корзину холодный ужин и свежее белье.

– Можешь меня не провожать, – сказал опытный муж, – если придет Рубенс за деньгами, скажи, что денег нет. До свидания. Рубенс может подождать.

И Кислярский степенно вышел на улицу, держа за ручку допровскую корзинку.

– Куда вы, гражданин Кислярский? – окликнул Полесов.

Он стоял у телеграфного столба и криками подбадривал рабочего связи, который, цепляясь железными когтями за дерево, подбирался к изоляторам.

– Иду сознаваться, – ответил Кислярский.

– В чем?

– В мече и орале.

Виктор Михайлович лишился языка. А Кислярский, выставив вперед свой яйцевидный животик, опоясанный широким дачным поясом с накладным карманчиком для часов, неторопливо пошел в губпрокуратуру.

Виктор Михайлович захлопал крыльями и улетел к Дядьеву.

– Кислярский – провокатор! – закричал брандмейстер. – Только что пошел доносить. Его еще видно.

– Как? И корзинка при нем? – ужаснулся старгородский губернатор.

– При нем.

Дядьев поцеловал жену, крикнул, что если придет Рубенс, денег ему не давать, и стремглав выбежал на улицу.

Виктор Михайлович завертелся, застонал, словно курица, снесшая яйцо, и побежал к Владе с Никешей.

Между тем гражданин Кислярский, медленно прогуливаясь, приближался к губпрокуратуре. По дороге он встретил Рубенса и долго с ним говорил.

– А как же деньги? – спросил Рубенс.

– За деньгами придете к жене.

– А почему вы с корзинкой? – подозрительно осведомился Рубенс.

– Иду в баню.

– Ну, желаю вам легкого пара.

Потом Кислярский зашел в кондитерскую ССПО, бывшую «Бонбон де Варсови», выкушал стакан кофе и съел слоеный пирожок. Пора было идти каяться. Председатель биржевого комитета вступил в приемную губпрокуратуры. Там было пусто. Кислярский подошел к двери, на которой было написано: «Губернский прокурор», и вежливо постучал.

– Можно! – ответил хорошо знакомый Кислярскому голос прокурора.

Кислярский вошел и в изумлении остановился. Его яйцевидный животик сразу же опал и сморщился, как финик. То, что он увидел, было полной для него неожиданностью.

Письменный стол, за которым сидел прокурор, окружали члены могучей организации «Меча и орала». Судя по их жестам и плаксивым голосам, они сознавались во всем.

– Вот он, – воскликнул Дядьев, – самый главный, октябрист.

– Во-первых, – сказал Кислярский, ставя на пол допровскую корзинку и приближаясь к столу, – во-первых, я не октябрист. Затем я всегда сочувствовал советской власти, а в-третьих – главный это не я, а товарищ Чарушников, адрес которого…

– Красноармейская! – закричал Дядьев.

– Номер три! – хором сообщили Владя и Никеша.

– Во двор и налево, – добавил Виктор Михайлович, – я могу показать.

Через двадцать минут привезли Чарушникова, который прежде всего заявил, что никого из присутствующих в кабинете никогда в жизни не видел. Вслед за этим, не сделав никакого перерыва, Чарушников донес на Елену Станиславовну, Ипполита Матвеевича и его загадочного спутника.

Только в камере, переменив белье и растянувшись на допровской корзинке, председатель биржевого комитета почувствовал себя легко и спокойно.

По делу пустой, как видно, организации «Меча и орала» шло следствие. Единственно важным лицом прокурор считал скрывшегося Воробьянинова, который несомненно имел связи с парижской эмиграцией.

Мадам Грицацуева-Бендер за время кризиса успела запастись пищевыми продуктами и товаром для своей лавчонки, по меньшей мере, на четыре месяца. Успокоившись, она снова загрустила о молодом супруге, томящемся на заседаниях Малого Совнаркома. Визит к гадалке не внес успокоения. Елена Станиславовна, встревоженная исчезновением всего старгородского ареопага, метала карты с возмутительной небрежностью. Карты возвещали то конец мира, то прибавку к жалованью, то свидание с мужем в казенном доме и в присутствии недоброжелателя – пикового короля. Да и само гадание кончилось как-то странно. Пришли агенты – пиковые короли – и увели прорицательницу в казенный дом – к прокурору.

Оставшись наедине с попугаем, вдовица в смятении собралась было уходить, как вдруг попугай ударил клювом о клетку и первый раз в жизни заговорил человечьим голосом.

– Дожились! – сказал он сардонически и выдернул из подмышки перышко.

Мадам Грицацуева-Бендер в страхе кинулась к дверям. Вдогонку ей полилась горячая сбивчивая речь. Древняя птица была так поражена визитом агентов и уводом хозяйки в казенный дом, что начала выкрикивать все знакомые ей слова. Наибольшее место в ее репертуаре занимал Виктор Михайлович Полесов.

– При наличии отсутствия, – раздраженно сказала птица.

И, перевернувшись на жердочке вниз головой, подмигнула глазом застывшей у двери вдове, как бы говоря: «Ну, как вам это понравится, вдовица?»

– Мать моя! – простонала вдовица.

– В каком полку служили? – спросил попугай голосом Бендера. – Кр-р-р-р-рах!.. Европа нам поможет.

После бегства вдовы попугай оправил на себе манишку и сказал те слова, которые у него безуспешно пытались вырвать люди в течение тридцати лет:

– Попка дурак.

Вдова бежала по улице и голосила. А дома ее ждал вертлявый старичок. Это был Варфоломеич, похудевший после смерти бабушки.

– По объявлению, – сказал Варфоломеич, – два часа жду, барышня.

Тяжелое копыто предчувствия ударило Грицацуеву в сердце.

– Ох! – запела вдова. – Истомилась душенька.

– От вас, кажется, ушел гражданин Бендер? Вы объявление давали?

Вдова упала на мешки с мукой.

– Какие у вас организмы слабые, – сладко сказал Варфоломеич, – я бы хотел спервоначалу насчет вознаграждения уяснить себе…

– Ох!.. Все берите! Ничего мне теперь не жалко! – причитала чувствительная вдова.

– Так вот-с. Мне известно пребывание сыночка вашего О. Бендера. Какое же вознаграждение будет?

– Все берите! – повторила вдова.

– Двадцать рублей, – сухо сказал Варфоломеич.

Вдова поднялась с мешков. Она была замарана мукой. Запорошенные ресницы усиленно моргали.

– Сколько? – переспросила она.

– Пятнадцать рублей, – спустил цену Варфоломеич.

Он чуял, что и три рубля вырвать у несчастной женщины будет трудно.

Попирая ногами кули, вдова наступала на старичка, призывала в свидетели небесную силу и с ее помощью добилась твердой цены.

– Ну что ж, бог с вами, пусть пять рублей будет. Только деньги попрошу вперед. У меня такое правило.

Варфоломеич достал из записной книжечки две газетных вырезки и, не выпуская их из рук, стал читать:

– Вот, извольте посмотреть, по порядку. Вы писали, значит, – «Умоляю… ушел из дому товарищ Бендер… зеленый костюм, желтые ботинки, голубой жилет»… Правильно ведь? Это «Старгородская Правда», значит. А вот что пишут про сыночка вашего в столичных газетах. Вот… «Попал под лошадь»… Да вы не убивайтесь, мадамочка, дальше слушайте… «Попал под лошадь»… Да жив, жив! Говорю вам, жив. Нешто б я за покойника деньги брал бы?.. Так вот, «Попал под лошадь. Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика № 8974 гражданин О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом»… Так вот, эти документики я вам предоставлю, а вы мне денежки вперед. У меня уж такое правило.

Вдова с плачем отдала деньги. Муж, ее милый муж в желтых ботинках лежал на далекой московской земле, и огнедышащая извозчичья лошадь била копытом в его голубую гарусную грудь.

Чуткая душа Варфоломеича удовлетворилась приличным вознаграждением. Он ушел, объяснив вдове, что дополнительные следы ее мужа безусловно найдутся в редакции газеты «Станок», где уж, конечно, все на свете известно.

После ошеломительного удара, который нанес ему бесславный конец его бабушки, Варфоломеич стал промышлять собачками. Он комбинировал объявления в «Старгородской Правде». Прочтя объявление:

Проп. пойнтер нем. коричнев.

масти, грудь, лапы, ошейн. серые.

Утайку преслед. Дост. ул.

Кооперативную 17,2.

а рядом с ним замаскированное:

Прист. сука неизв. породы

темно-желт. Через три дня счит. своей.

Перелеш. пер. 6.

Варфоломеич обходил объявителей и, убедившись, что сука одна и та же, еще до истечения трехдневного срока доносил владельцу о местопребывании пропавшей собаки. Это приносило нерегулярный и неверный доход, но после крушения грандиозных планов могла пригодиться и веревочка.

Письмо отца Федора, писанное им в Ростове, в водогрейне «Млечный путь», жене своей в уездный город N.

Милая моя Катя!

Новое огорчение постигло меня, но об этом после. Деньги получил вполне своевременно, за что тебя сердечно благодарю. По приезде в Ростов сейчас же побежал по адресу. «Новоросцемент» – весьма большое учреждение, никто там инженера Брунса и не знал. Я уже было совсем отчаялся, но меня надоумили. Идите, говорят, в личный стол, пусть в списках посмотрят. Пошел я в личный стол. Попросил. Да, сказали мне, служил у нас такой, ответственную работу исполнял, только, говорят, в прошлом году он от нас ушел. Переманили его в Баку, на службу в Азнефть, по делу техники безопасности.

Ну, голубушка моя, не так кратко мое путешествие, как мы думали. Ты пишешь, что деньги на исходе. Ничего не поделаешь, Катерина Александровна. Конца ждать недолго. Вооружись терпением и, помолясь Богу, продай мой диагоналевый студенческий мундир. И не такие еще придется нести расходы. Будь готова ко всему.

Дороговизна в Ростове ужасная. За нумер в гостинице уплатил 2р. 25 коп. До Баку денег хватит. Оттуда, в случае удачи, телеграфирую.

Погоды здесь жаркие. Пальто ношу на руке. В номере боюсь оставить – того и гляди украдут. Народ здесь бедовый.

Не нравится мне город Ростов. По количеству народонаселения и по своему географическому положению он значительно уступает Харькову. Но ничего, матушка, Бог даст, и в Москву вместе съездим. Посмотришь тогда – совсем западно-европейский город. А потом заживем в Самаре – возле своего заводика.

Не приехал ли назад Воробьянинов? Где-то он теперь рыщет? Столуется ли еще Евстигнеев? Как моя ряса после чистки? Во всех знакомых поддерживай уверенность, будто я нахожусь в Воронеже у одра тетеньки. Гуленьке напиши то же.

Да! Совсем было позабыл рассказать тебе про страшный случай, происшедший со мной сегодня.

Любуясь тихим Доном, стоял я у моста и возмечтал о нашем будущем достатке. Тут поднялся ветер и унес в реку картузик брата твоего, булочника. Только я его и видел. Пришлось пойти на новый расход – купить английский кепи за 2 руб. 30 коп. Брату твоему, булочнику, ничего о случившемся не рассказывай. Убеди его, что я в Воронеже.

Плохо вот с бельем приходится. Вечером стираю, а если не высыхает, утром надеваю влажное. При теперешней жаре это даже приятно.

Целую тебя и обнимаю.

Твой вечно муж Федя.

Глава XXX

Курочка и тихоокеанский петушок

Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона.

– Ньютона я беру на себя. Дайте только место, – заявил он.

– Так вы, Персицкий, смотрите, – предостерегал секретарь, – обслужите Ньютона по-человечески.

– Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

– Чтоб не случилось, как с Ломоносовым. В «Красном лекаре» была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас…

– Я тут ни при чем. Надо было вам поручать такое ответственное дело рыжему Иванову! Пеняйте сами на себя.

– Что же вы принесете?

– Как что? Статья из Главнауки, у меня там связи не такие, как у Иванова. Биографию возьмем из Брокгауза. Но портрет будет замечательный. Все кинутся за портретом в тот же Брокгауз, а у меня будет нечто пооригинальнее. В «Международной книге» я высмотрел такую гравюрку!.. Только нужен аванс!.. Ну, иду за Ньютоном!

– А снимать Ньютона не будем? – спросил фотограф, появившийся к концу разговора.

Персицкий сделал знак предостережения, означавший: спокойствие, смотрите все, что я сейчас сделаю. Весь секретариат насторожился.

– Как? Вы до сих пор еще не сняли Ньютона?! – накинулся Персицкий на фотографа.

Фотограф на всякий случай стал отбрехиваться.

– Попробуйте вы его поймать, – гордо сказал он.

– Хороший фотограф поймал бы! – закричал Персицкий.

– Так что же, надо снимать или не надо?

– Конечно, надо! Поспешите! Там, наверное, сидят уже из всех редакций!

Фотограф взвалил на плечи аппарат и гремящий штатив.

– Он сейчас в «Госшвеймашине». Не забудьте – Ньютон, Исаак, отчества не помню. Снимите к юбилею. И пожалуйста – не за работой. Все у вас сидят за столом и читают бумажки. На ходу снимайте. Или в кругу семьи.

– Когда мне дадут заграничные пластинки, тогда и на ходу буду снимать. Ну, я пошел.

– Спешите! Уже шестой час!

Фотограф ушел снимать великого математика к его двухсотлетнему юбилею, а сотрудники стали заливаться на разные голоса.

В разгар веселья вошел Степа из «Науки и жизни». За ним плелась тучная гражданка.

– Слушайте, Персицкий! – сказал Степа. – К вам вот гражданка по делу пришла. Идите сюда, гражданка, этот товарищ вам все объяснит.

Степа, посмеиваясь, убежал.

– Ну? – спросил Персицкий. – Что скажете?

Мадам Грицацуева возвела на репортера томные глаза и молча сунула ему бумажку.

– Так, – сказал Персицкий, – …попал под лошадь… отделался легким испугом… В чем же дело?

– Адрес, – просительно молвила вдова, – нельзя ли адрес узнать?

– Чей адрес?

– О. Бендера.

– Откуда же я знаю?

– А вот товарищ говорил, что вы знаете.

– Ничего я не знаю. Обратитесь в адресный стол.

– А может, вы вспомните, товарищ? В желтых ботинках.

– Я сам в желтых ботинках. В Москве еще двести тысяч человек в желтых ботинках ходят. Может быть, вам нужно узнать их адреса? Тогда пожалуйста. Я брошу всякую работу и займусь этим делом. Через полгода вы будете знать все адреса. Я занят, гражданка.

Но вдова, которая почувствовала к Персицкому большое уважение, шла за ним по коридору и, стуча накрахмаленной нижней юбкой, повторяла свои просьбы.

«Сволочь Степа, – подумал Персицкий, – ну ничего, я на него напущу изобретателя вечного движения, он у меня попрыгает».

– Ну, что я могу сделать? – раздраженно спросил Персицкий, останавливаясь перед вдовой. – Откуда я могу знать адрес гражданина О. Бендера? Что я, лошадь, которая на него наехала? Или извозчик, которого он на моих глазах ударил по спине?..

Вдова отвечала смутным рокотом, в котором можно было разобрать только «товарищ» и «очень вас».

Занятия в Доме Народов уже кончились. Канцелярии и коридоры опустели. Где-то только дошлепывала страницу пишущая машинка.

– Пардон, мадам, вы видите, что я занят!

С этими словами Персицкий скрылся в уборной. Погуляв там десять минут, он весело вышел. Грицацуева терпеливо трясла юбками на углу двух коридоров. При приближении Персицкого она снова заговорила.

Репортер осатанел.

– Вот что, тетка, – сказал он, – так и быть, я вам скажу, где ваш О. Бендер. Идите прямо по коридору, потом поверните направо и идите опять прямо. Там будет дверь. Спросите Черепенникова. Он должен знать.

И Персицкий так быстро исчез, что дополнительных сведений крахмальная вдовушка получить не успела.

Расправив юбки, мадам Грицацуева пошла по коридору.

Коридоры Дома Народов были так длинны и узки, что идущие по ним невольно ускоряли ход. По любому прохожему можно было узнать, сколько он прошел. Если он шел чуть убыстренным шагом, – это значило, что поход его только начат. Прошедшие два или три коридора развивали среднюю рысь. А иногда можно было увидеть человека, бегущего во весь дух, – он находился в стадии пятого коридора. Гражданин же, отмахавший восемь коридоров, легко мог соперничать в быстроте с птицей, беговой лошадью и чемпионом мира, бегуном Нурми.

Повернув направо, мадам Грицацуева побежала. Трещал паркет.

Навстречу ей быстро шел брюнет в голубом жилете и малиновых башмачках. По лицу Остапа было видно, что посещение Дома Народов в столь поздний час вызвано чрезвычайными делами концессии. Очевидно, в планы технического руководителя не входила встреча с любимой. При виде вдовушки Бендер повернулся и, не оглядываясь, пошел вдоль стены назад.

– Товарищ Бендер! – закричала вдова в восторге. – Куда же вы?!

Великий комбинатор усилил ход. Наддала и вдова.

– Подождите, что я скажу, – просила она.

Но слова ее не долетали до слуха Остапа. В его ушах уже пел и свистел ветер. Он мчался четвертым коридором, проскакивал пролеты внутренних железных лестниц. Своей любимой он оставил только эхо, которое долго повторяло ей лестничные шумы.

«Ну, спасибо, – бурчал Остап, сидя на пятом этаже, – нашла время для рандеву. Кто прислал сюда эту знойную дамочку? Пора уже ликвидировать московское отделение концессии, а то еще чего доброго ко мне приедет гусар-одиночка с мотором».

В это время мадам Грицацуева, отделенная от Остапа тремя этажами, тысячью дверей и дюжиной коридоров, вытерла подолом нижней юбки разгоряченное лицо и начала поиски. Сперва она хотела поскорее найти мужа и объясниться с ним. В коридорах зажглись несветлые лампы. Все лампы, все коридоры и все двери были одинаковы. Вдове стало страшно. Ей захотелось уйти. Подчиняясь коридорной прогрессии, она неслась со все усиливающейся быстротой. Через полчаса ей невозможно было остановиться. Двери президиумов, секретариатов, месткомов, орготделов и редакций пролетали по обе стороны ее громоздкого тела. На ходу железными своими юбками она опрокидывала урны для окурков. С кастрюльным шумом урны катились по ее следам. В углах коридоров образовывались вихри и водовороты. Хлопали растворившиеся форточки. Указующие персты, намалеванные трафаретом на стенах, втыкались в бедную путницу.

Наконец, Грицацуева попала на площадку внутренней лестницы. Там было темно, но вдова преодолела страх, сбежала вниз и дернула стеклянную дверь. Дверь была заперта. Вдова бросилась назад. Но дверь, через которую она только что прошла, была тоже закрыта чьей-то заботливой рукой.

* * *

В Москве любят запирать двери.

Тысячи парадных подъездов заколочены изнутри досками, и сотни тысяч граждан пробираются в свои квартиры с черного хода. Давно прошел восемнадцатый год, давно уже стало смутным понятие – «налет на квартиру», сгинула подомовая охрана, организованная жильцами в целях безопасности, разрешается проблема уличного движения, строятся огромные электростанции, делаются величайшие научные открытия, но нет человека, который посвятил бы свою жизнь разрешению проблемы закрытых дверей.

Кто тот человек, который разрешит загадку кинематографов, театров и цирков?

Три тысячи человек должны за десять минут войти в цирк через одни-единственные, открытые только в одной своей половине двери. Остальные десять дверей, специально приспособленных для пропуска больших толп народа, – закрыты. Кто знает, почему они закрыты! Возможно, что лет двадцать тому назад из цирковой конюшни украли ученого ослика и с тех пор дирекция в страхе замуровывает удобные входы и выходы. А может быть, когда-то сквозняком прихватило знаменитого короля воздуха, и закрытые двери есть только отголосок учиненного королем скандала…

В театрах и кино публику выпускают небольшими партиями, якобы во избежание затора. Избежать заторов очень легко – стоит только открыть имеющиеся в изобилии выходы. Но вместо того администрация действует, применяя силу. Капельдинеры, сцепившись руками, образуют живой барьер и таким образом держат публику в осаде не меньше получаса. А двери, заветные двери, закрытые еще при Павле Первом, закрыты и поныне.

Пятнадцать тысяч любителей футбола, возбужденные молодецкой игрой сборной Москвы, принуждены продираться к трамваю сквозь щель такую узкую, что один легко вооруженный воин мог бы задержать здесь сорок тысяч варваров, подкрепленных двумя осадными башнями.

Спортивный стадион не имеет крыши, но ворот есть несколько. Все они закрыты. Открыта только калиточка. Выйти можно, только проломив ворота. После каждого большого состязания их ломают. Но в заботах об исполнении святой традиции их каждый раз аккуратно восстанавливают и плотно запирают.

Если уже нет никакой возможности привесить дверь (это бывает тогда, когда ее не к чему привесить), пускаются в ход скрытые двери всех видов:

1. Барьеры.

2. Рогатки.

3. Перевернутые скамейки.

4. Заградительные надписи.

5. Веревки.

Барьеры в большом ходу в учреждениях.

Ими преграждается доступ к нужному сотруднику. Посетитель, как тигр, ходит вдоль барьера, стараясь знаками обратить на себя внимание. Это удается не всегда. А может быть, посетитель принес полезное изобретение. А может быть, и просто хочет уплатить подоходный налог. Но барьер помешал – осталось неизвестным изобретение, и налог остался неуплаченным.

Рогатка применяется на улице.

Ставят ее весною на шумной улице, якобы для ограждения производящегося ремонта тротуара. И мгновенно шумная улица делается пустынной. Прохожие просачиваются в нужные им места по другим улицам. Им ежедневно приходится делать лишний километр, но легкокрылая надежда их не покидает. Лето проходит. Вянет лист. А рогатка все стоит. Ремонт не сделан. И улица пустынна.

Перевернутыми садовыми скамейками преграждают входы в московские скверы, которые по возмутительной небрежности строителей не снабжены крепкими воротами.

О заградительных надписях можно было бы написать целую книгу, но это в планы авторов сейчас не входит.

Надписи эти бывают двух родов: прямые и косвенные.

К прямым можно отнести: «Вход воспрещается», «Посторонним лицам вход воспрещается» и «Хода нет». Такие надписи иной раз вывешиваются на дверях учреждений, особенно усиленно посещаемых публикой.

Косвенные надписи наиболее губительны. Они не запрещают вход, но редкий смельчак рискнет все-таки воспользоваться правом входа. Вот они, эти позорные надписи: «Без доклада не входить», «Приема нет», «Своим посещением ты мешаешь занятому человеку» и «Береги чужое время».

Там, где нельзя поставить барьера или рогатки, перевернуть скамейку или вывесить заградительную надпись, – там протягиваются веревки. Протягиваются они по вдохновению, в самых неожиданных местах. Если они протянуты на высоте человеческой груди, дело ограничивается легким испугом и несколько нервным смехом. Протянутая же на высоте лодыжки, веревка может искалечить человека.

К черту двери! К черту очереди у театральных подъездов! Разрешите войти без доклада! Разрешите выйти с футбольного поля с целым позвоночником! Умоляю снять рогатку, поставленную нерадивым управдомом у своей развороченной панели! Вон перевернутые скамейки! Поставьте их на место! В сквере приятно сидеть именно ночью. Воздух чист, и в голову лезут умные мысли!

Не об этом думала мадам Грицацуева, сидя на лестнице у запертой стеклянной двери в самой середине Дома Народов. Она думала о своей вдовьей судьбе, изредка вздремывала и ждала утра. Из освещенного коридора, через стеклянную дверь, на вдову лился желтый свет электрических плафонов. Пепельный утренний свет проникал сквозь окна лестничной клетки.

Был тихий час, когда утро еще молодо и чисто. В этот час Грицацуева услышала шаги в коридоре. Вдова живо поднялась и прилипла к стеклу. В конце коридора сверкнул голубой жилет. Малиновые башмаки были запорошены штукатуркой. Ветреный сын турецко-подданного, стряхивая с пиджака пылинку, приближался к стеклянной двери.

– Суслик! – позвала вдова. – Су-у-услик!

Она дышала на стекло с невыразимой нежностью. Стекло затуманилось, пошло радужными пятнами. В тумане и радугах сияли голубые и малиновые призраки.

Остап не услышал кукования вдовы. Он почесывал спину и озабоченно крутил головой. Еще секунда, и он пропал бы за поворотом.

Со стоном «товарищ Бендер» бедная супруга забарабанила по стеклу. Великий комбинатор обернулся.

– А, – сказал он, видя, что отделен от вдовы закрытой дверью, – вы тоже здесь?

– Здесь, здесь, – твердила вдова радостно.

– Обними же меня, моя радость, мы так долго не виделись, – пригласил технический директор.

Вдова засуетилась. Она подскакивала за дверью, как чижик в клетке. Притихшие за ночь юбки снова загремели. Остап раскрыл объятия.

– Что же ты не идешь, моя гвинейская курочка. Твой тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого Совнаркома.

Вдова была лишена фантазии.

– Суслик, – сказала она в пятый раз. – Откройте мне дверь, товарищ Бендер.

– Тише, девушка! Женщину украшает скромность. К чему эти прыжки?

Вдова мучилась.

– Ну, чего вы терзаетесь? – спрашивал Остап. – Что вам мешает жить?

– Сам уехал, а сам спрашивает!

И вдова заплакала.

– Утрите ваши глазки, гражданка. Каждая ваша слезинка – это молекула в космосе.

– А я ждала, ждала, торговлю закрыла. За вами поехала, товарищ Бендер…

– Ну, и как вам теперь живется на лестнице? Не дует?

Вдова стала медленно закипать, как большой монастырский самовар.

– Изменщик! – выговорила она, вздрогнув.

У Остапа было еще немного свободного времени. Он защелкал пальцами и, ритмично покачиваясь, тихо пропел:

– Частица черта в нас заключена подчас! И сила женских чар родит в груди пожар!..

– Чтоб тебе лопнуть! – пожелала вдова по окончании танца. – Браслет украл, мужнин подарок. А стуло зачем забрал?!

– Вы, кажется, переходите на личности? – заметил Остап холодно.

– Украл, украл! – твердила вдова.

– Вот что, девушка, зарубите на своем носике, что Остап Бендер никогда ничего не крал.

– А ситечко кто взял?

– Ах, ситечко! Из вашего неликвидного фонда? И это вы считаете кражей? В таком случае наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны.

– Унес, – куковала вдова.

– Значит, если молодой, здоровый человек позаимствовал у провинциальной бабушки ненужную ей, по слабости здоровья, кухонную принадлежность, то, значит, он вор? Так вас прикажете понимать?

– Вор, вор.

– В таком случае нам придется расстаться. Я согласен на развод.

Вдова кинулась на дверь. Стекла задрожали. Остап понял, что пора уходить.

– Обниматься некогда, – сказал он, – прощай, любимая! Мы разошлись, как в море корабли.

– Каррраул! – завопила вдова.

Но Остап уже был в конце коридора. Он встал на подоконник, тяжело спрыгнул на влажную после ночного дождя землю и скрылся в блистающих физкультурных садах.

На крики вдовы набрел проснувшийся сторож. Он выпустил узницу, пригрозив штрафом.

Глава XXXI

Автор Гаврилиады

Когда мадам Грицацуева покидала негостеприимный стан канцелярий, к Дому Народов уже стекались служащие самых скромных рангов: курьеры, входящие и исходящие барышни, сменные телефонистки, юные помощники счетоводов и бронеподростки.

Среди них двигался Никифор Ляпис, молодой человек с бараньей прической и неустрашимым взглядом. Невежды, упрямцы и первичные посетители входили в Дом Народов с главного подъезда. Никифор Ляпис проник в здание через амбулаторию. В Доме Народов он был своим человеком и знал кратчайшие пути к оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью ведомственных журналов.

Прежде всего Никифор Ляпис пошел в буфет. Никелированная касса сыграла матчиш и выбросила три чека. Никифор съел варенец, вскрыв запечатанный бумагой стакан, кремовое пирожное, похожее на клумбочку. Все это он запил чаем. Потом Ляпис неторопливо стал обходить свои владения.

Первый визит он сделал в редакцию ежемесячного охотничьего журнала «Герасим и Муму». Товарища Наперникова еще не было, и Никифор Ляпис двинулся в «Гигроскопический вестник», еженедельный рупор, посредством которого работники фармации общались с внешним миром.

– Доброе утро, – сказал Никифор. – Написал замечательные стихи.

– О чем? – спросил начальник литстранички. – На какую тему? Ведь вы же знаете, Трубецкой, что у нас журнал…

Начальник для более тонкого определения сущности «Гигроскопического вестника» пошевелил пальцами.

Трубецкой-Ляпис посмотрел на свои брюки из белой рогожки, отклонил корпус назад и певуче сказал:

– «Баллада о гангрене».

– Это интересно, – заметила гигроскопическая персона, – давно пора в популярной форме проводить идеи профилактики.

Ляпис немедленно задекламировал:

Страдал Гаврила от гангрены,

Гаврила от гангрены слег…

Дальше тем же молодецким четырехстопным ямбом рассказывалось о Гавриле, который по темноте своей не пошел вовремя в аптеку и погиб из-за того, что не смазал ранку йодом.

– Вы делаете успехи, Трубецкой, – одобрил редактор, – но хотелось бы еще больше… Вы понимаете?

Он задвигал пальцами, но страшную балладу взял, обещав уплатить во вторник.

В журнале «Будни морзиста» Ляписа встретили гостеприимно.

– Хорошо, что вы пришли, Трубецкой. Нам как раз нужны стихи. Только быт, быт, быт. Никакой лирики. Слышите, Трубецкой? Что-нибудь из жизни потельработников и, вместе с тем, вы понимаете?..

– Вчера я именно задумался над бытом потельработников. И у меня вылилась такая поэма. Называется «Последнее письмо». Вот…

Служил Гаврила почтальоном,

Гаврила письма разносил…

История о Гавриле была заключена в семьдесят две строки. В конце стихотворения письмоносец Гаврила, сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу.

– Где же происходило дело? – спросили Ляписа.

Вопрос был законный. В СССР нет фашистов, а за границей нет Гаврил, членов союза работников связи.

– В чем дело? – сказал Ляпис. – Дело происходит, конечно, у нас, а фашист переодетый.

– Знаете, Трубецкой, напишите лучше нам о радиостанции.

– А почему вы не хотите почтальона?

– Пусть полежит. Мы его берем условно.

Погрустневший Никифор Ляпис-Трубецкой пошел снова в «Герасим и Муму». Наперников уже сидел за своей конторкой. На стене висел сильно увеличенный портрет Тургенева в пенсне, болотных сапогах и двустволкой наперевес. Рядом с Наперниковым стоял конкурент Ляписа – стихотворец из пригорода.

Началась старая песня о Гавриле, но уже с охотничьим уклоном. Творение шло под названием – «Молитва браконьера».

Гаврила ждал в засаде зайца,

Гаврила зайца подстрелил.

– Очень хорошо! – сказал добрый Наперников. – Вы, Трубецкой, в этом стихотворении превзошли самого Энтиха. Только нужно кое-что исправить. Первое – выкиньте с корнем «молитву».

– И зайца, – сказал конкурент.

– Почему же зайца? – удивился Наперников.

– Потому что не сезон.

– Слышите, Трубецкой, измените и зайца.

Поэма в преображенном виде носила название «Урок браконьеру», а зайцы были заменены бекасами. Потом оказалось, что бекасов тоже не стреляют летом. В окончательной форме стихи читались: «Гаврила ждал в засаде птицу, Гаврила птицу подстрелил»… и так далее.

После завтрака в столовой Ляпис снова принялся за работу. Белые его брюки мелькали в темноте коридоров. Он входил в редакции и продавал многоликого Гаврилу.

В «Кооперативную флейту» Гаврила был сдан под названием «Эолова флейта».

Служил Гаврила за прилавком,

Гаврила флейтой торговал…

Простаки из толстого журнала «Лес, как он есть» купили у Ляписа небольшую поэму «На опушке». Начиналась она так:

Гаврила шел кудрявым лесом,

Бамбук Гаврила порубал.

Последний за этот день Гаврила занимался хлебопечением. Ему нашлось место в редакции «Работника булки». Поэма носила длинное и грустное название: «О хлебе, качестве продукции и о любимой». Поэма посвящалась загадочной Хине Члек. Начало было по-прежнему эпическим:

Служил Гаврила хлебопеком,

Гаврила булку испекал…

Посвящение, после деликатной борьбы, выкинули.

Самое печальное было то, что Ляпису денег нигде не дали. Одни обещали дать во вторник, другие в четверг или пятницу, третьи через две недели. Пришлось идти занимать деньги в стан врагов – туда, где Ляписа никогда не печатали.

Ляпис спустился с пятого этажа на второй и вошел в секретариат «Станка». На его несчастье, он сразу же столкнулся с работягой Персицким.

– А! – воскликнул Персицкий. – Ляпсус!

– Слушайте, – сказал Никифор Ляпис, понижая голос, – дайте три рубля. Мне «Герасим и Муму» должен кучу денег.

– Полтинник я вам дам. Подождите. Я сейчас приду.

И Персицкий вернулся, приведя с собой десяток сотрудников «Станка».

Завязался общий разговор.

– Ну, как торговля? – спрашивал Персицкий.

– Написал замечательные стихи!

– Про Гаврилу? Что-нибудь крестьянское? Пахал Гаврила спозаранку, Гаврила плуг свой обожал?

– Что Гаврила? Ведь это же халтура! – защищался Ляпис. – Я написал о Кавказе.

– А вы были на Кавказе?

– Через две недели поеду.

– А вы не боитесь, Ляпсус? Там же шакалы!

– Очень меня это пугает! Они же на Кавказе не ядовитые!

После этого ответа все насторожились.

– Скажите, Ляпсус, – спросил Персицкий, – какие, по-вашему, шакалы?

– Да знаю я, отстаньте!

– Ну, скажите, если знаете!

– Ну, такие… В форме змеи.

– Да, да, вы правы, как всегда. По-вашему, ведь седло дикой козы подается к столу вместе со стременами.

– Никогда я этого не говорил! – закричал Трубецкой.

– Вы не говорили. Вы писали. Мне Наперников говорил, что вы пытались ему всучить такие стишата в «Герасим и Муму», якобы из быта охотников. Скажите по совести, Ляпсус, почему вы пишете о том, чего вы в жизни не видели и о чем не имеете ни малейшего представления? Почему у вас в стихотворении «Кантон» пеньюар – это бальное платье? Почему?!

– Вы – мещанин, – сказал Ляпис хвастливо.

– Почему в стихотворении «Скачки на приз Буденного» жокей у вас затягивает на лошади супонь и после этого садится на облучок? Вы видели когда-нибудь супонь?

– Видел.

– Ну, скажите, какая она?

– Оставьте меня в покое. Вы псих.

– А облучок видели? На скачках были?

– Не обязательно всюду быть, – кричал Ляпис, – Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции.

– О, да, Эрзерум ведь находится в Тульской губернии.

Ляпис не понял сарказма. Он горячо продолжал:

– Пушкин писал по материалам. Он прочел историю пугачевского бунта, а потом написал. А мне про скачки все рассказал Энтих.

После этой виртуозной защиты Персицкий потащил упирающегося Ляписа в соседнюю комнату. Зрители последовали за ними. Там на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой.

– Вы писали этот очерк в «Капитанском мостике»?

– Я писал.

– Это, кажется, ваш первый опыт в прозе? Поздравляю вас! «Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом»… Ну, и удружили же вы «Капитанскому мостику». Мостик теперь долго вас не забудет, Ляпис!

– В чем дело?

– Дело в том, что… Вы знаете, что такое домкрат?

– Ну, конечно, знаю, оставьте меня в покое…

– Как вы себе представляете домкрат? Опишите своими словами.

– Такой… Падает, одним словом.

– Домкрат падает. Заметьте все. Домкрат стремительно падает. Подождите, Ляпсус, я вам сейчас принесу полтинник. Не пускайте его.

Но и на этот раз полтинник выдан не был. Персицкий притащил из справочного бюро двадцать первый том Брокгауза от Домиции до Евреинова. Между Домицием – крепостью в великом герцогстве Мекленбург-Шверинском – и Доммелем, рекой в Бельгии и Нидерландах, было найдено искомое слово.

– Слушайте! «Домкрат (нем. Daumkraft) – одна из машин для поднятия значительных тяжестей. Обыкновенный простой Д., употребляемый для поднятия экипажей и т. п., состоит из подвижной зубчатой полосы, которую захватывает шестерня, вращаемая с помощью рукоятки». И так далее и далее. «Джон Диксон в 1879 г. установил на место обелиск, известный под названием «Иглы Клеопатры», при помощи четырех рабочих, действовавших четырьмя гидравлическими Д.».

– И этот прибор, по-вашему, обладает способностью стремительно падать? Значит, усидчивые Брокгауз с Ефроном обманывали человечество в течение пятидесяти лет? Почему вы халтурите, вместо того чтобы учиться? Ответьте!

– Мне нужны деньги.

– Но у вас же их никогда нет. Вы ведь вечно рыщете за полтинником.

– Я купил много мебели и вышел из бюджета.

– И много вы купили мебели? Вам за вашу халтуру платят столько, сколько она стоит, – грош.

– Хороший грош! Я такой стул купил на аукционе…

– В форме змеи?

– Нет. Из дворца. Но меня постигло несчастье. Вчера я вернулся ночью домой…

– От Хины Члек? – закричали присутствующие в один голос.

– Хина!.. С Хиной я сколько времени уже не живу. Возвращался я с диспута Маяковского. Прихожу. Окно открыто. Ни Хунтова, ни Ибрагима дома нет. И я сразу почувствовал, что что-то случилось.

– Уй-юй-юй! – сказал Персицкий, закрывая лицо руками. – Я чувствую, товарищи, что у Ляпсуса украли его лучший «шедевр» – Гаврила дворником служил, Гаврила в дворники нанялся.

– Дайте мне договорить. Удивительное хулиганство! Ко мне в комнату залезли какие-то негодяи и распороли всю обшивку стула. Может быть, кто-нибудь займет пятерку на ремонт?

– Для ремонта сочините нового Гаврилу. Я вам даже начало могу сказать. Подождите, подождите… Сейчас… Вот! Гаврила стул купил на рынке, был у Гаврилы стул плохой. Скорее запишите. Это можно с прибылью продать в «Голос комода»… Эх, Трубецкой, Трубецкой!.. Да, кстати, Ляпсус, почему вы Трубецкой? Никифор Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним еще получше? Например, Долгорукий! Никифор Долгорукий! Или Никифор Валуа? Или еще лучше – гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в «Гермуму», то выход из положения у вас блестящий. Один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура – Эльстоном, а третья – Юсуповым… Эх вы, халтурщик!.. Держите его, товарищи! Я расскажу ему замечательную историю. Вы, Ляпсус, слушайте! При вашей профессии это полезно.

По коридору разгуливали сотрудники, поедая большие, как лапти, бутерброды. Был перерыв для завтрака. Бронеподростки гуляли парочками. Из комнаты в комнату бегал Авдотьев, собирая друзей автомобиля на экстренное совещание. Но почти все друзья автомобиля сидели в секретариате и слушали Персицкого, который рассказывал историю, услышанную им в обществе художников.

Вот эта история.

Рассказ о несчастной любви

В Ленинграде, на Васильевском острове, на Второй линии жила бедная девушка с большими голубыми глазами. Звали ее Клотильдой.

Девушка любила читать Шиллера в подлиннике, мечтать, сидя на парапете невской набережной, и есть за обедом непрожаренный бифштекс.

Но девушка была бедна. Шиллера было очень много, а мяса совсем не было. Поэтому, а еще и потому, что ночи были белые, Клотильда влюбилась. Человек, поразивший ее своей красотой, был скульптором. Мастерская его помещалась у Новой Голландии.

Сидя на подоконнике, молодые люди смотрели в черный канал и целовались. В канале плавали звезды, а может быть, и гондолы. Так, по крайней мере, казалось Клотильде.

– Посмотри, Вася, – говорила девушка, – это Венеция! Зеленая заря светит позади черно-мраморного замка.

Вася не снимал своей руки с плеча девушки. Зеленое небо розовело, потом желтело, а влюбленные все не покидали подоконника.

– Скажи, Вася, – говорила Клотильда, – искусство вечно?

– Вечно, – отвечал Вася, – человек умирает, меняется климат, появляются новые планеты, гибнут династии, но искусство неколебимо. Оно вечно.

– Да, – говорила девушка, – Микель-Анджело…

– Да, – повторял Вася, вдыхая запах ее волос, – Пракситель!..

– Канова!..

– Бенвенуто Челлини!..

И опять кочевали по небу звезды, тонули в воде канала и туберкулезно светили к утру.

Влюбленные не покидали подоконника. Мяса было совсем мало. Но сердца их были согреты именами гениев.

Днем скульптор работал. Он ваял бюсты. Но великой тайной были покрыты его труды. В часы работы Клотильда не входила в мастерскую. Напрасно она умоляла:

– Вася, дай посмотреть мне, как ты творишь!

Но он был непреклонен. Показывая на бюст, покрытый мокрым холстом, он говорил ей:

– Еще не время, Клотильда, еще не время. Счастье, слава и деньги ожидают нас в передней. Пусть подождут.

Плыли звезды…

Однажды счастливой девушке подарили контрамарку в кино. Шла картина под названием «Когда сердце должно замолчать». В первом ряду, перед самым экраном, сидела Клотильда. Воспитанная на Шиллере и любительской колбасе, девушка была необычайно взволнована всем виденным.

«Скульптор Ганс ваял бюсты. Слава шла к нему большими шагами. Жена его была прекрасна. Но они поссорились. В гневе прекрасная женщина разбила молотком бюст – великое творение скульптора Ганса, над которым он трудился три года. Слава и богатство погибли под ударом молотка. Горе Ганса было безысходным. Он повесился, но раскаявшаяся жена вовремя вынула его из петли. Затем она быстро сбросила свои одежды.

– Лепи меня! – воскликнула она. – Нет на свете тела, прекраснее моего.

– О! – возразил Ганс. – Как я был слеп!

И он, охваченный вдохновением, изваял статую жены. И это была такая статуя, что мир задрожал от радости. Ганс и его прекрасная жена прославились и были счастливы до гроба».

Клотильда шла в Васину мастерскую. Все смешалось в ее душе. Шиллер и Ганс, звезды и мрамор, бархат и лохмотья…

– Вася! – окликнула она.

Он был в мастерской. Он лепил свой дивный бюст – человека с длинными усами и в толстовке. Лепил он его с фотографической карточки.

– И вся-то наша жизнь есть борьба! – напевая, скульптор придавал скульптуре последний лоск.

И в эту же секунду бюст с грохотом разлетелся на куски от страшного удара молотком. Клотильда сделала свое дело. Протягивая Васе руку, запачканную в гипсе, она гордо сказала:

– Почистите мне ногти!

И она удалилась. До слуха ее донеслись странные звуки. Она поняла, в чем дело: великий скульптор плакал над разбитым творением.

Наутро Клотильда пришла, чтобы продолжить свое дело: вынуть потрясенного Васю из петли, сбросить перед ним свои одежды и сказать:

– Лепи меня! Нет на свете тела, прекраснее моего!

Она вошла и увидела.

Вася в петле не висел. Он сидел на высокой табуреточке спиною к вошедшей Клотильде и что-то делал.

Но девушка не смутилась. Она сбросила все одежды, покрылась от холода гусиной кожей и вскричала, лязгая зубами:

– Лепи меня, Вася, нет на свете тела, прекраснее моего!

Вася обернулся. Слова песенки застыли на его устах.

И тут Клотильда увидела, что он делал.

Он лепил дивный бюст – человека с длинными усами и в толстовке. Фотографическая карточка стояла на столике. Вася придавал скульптуре последний лоск.

– Что ты делаешь? – спросила Клотильда.

– Я леплю бюст заведующего кооплавкой № 28.

– Но ведь я же вчера его разбила! – пролепетала Клотильда. – Почему ты не повесился? Ведь ты же говорил, что искусство вечно. Я уничтожила твое вечное искусство. Почему же ты жив, человек?

– Вечное-то оно – вечное, – ответил Вася, – но заказ-то нужно сдать. Ты как думаешь?

Вася был нормальным халтурщиком-середнячком.

А Клотильда слишком много читала Шиллера.

– Так вот, Ляпсус, не пугайте Хиночку Члек своим мастерством. Она нежная женщина. Она верит в ваш талант. Больше, кажется, в это никто не верит. Но если вы еще месяц будете бегать по «Гигроскопическим вестникам», то и Хина Члек отвернется от вас. Кстати, полтинника я вам не дам. Уходите, Ляпсус!..

Глава XXXII

Могучая кучка или золотоискатели

Как и следовало ожидать, рассказ о Клотильде не вызвал в бараньей душе Ляписа никаких эмоций.

С криками «Жертва громил», «Налетчики скрылись» и «Тайна редакторского кабинета» – в комнату вбежал Степа.

– Персицкий, – сказал он, – иди скорее на место происшествия и пиши в «Что случилось за день». Сенсационный случай на пять строчек петита!..

Оказалось, что пришедший в свою комнату редактор нашел огромную ручку с пером № 86 лежащей на полу. Перо воткнулось в ножку дивана. А новый, купленный на аукционе, редакторский стул имел такой вид, будто бы его клевали вороны. Вся обшивка была прорвана, набивка выброшена на пол, и пружины высовывались, как готовящиеся к укусу змеи.

– Мелкая кража, – сказал Персицкий, – если подберутся еще три кражи – дадим заметку в три строки.

– В том-то и дело, что не кража. Ничего не украли. Даже на столе три рубля лежали, и тех не тронули. Только стул исковеркали.

– Совсем как у Ляпсуса, – заметил Персицкий, – похоже на то, что Ляпсус не врал.

– Вот видите, – гордо сказал Ляпсус, – дайте полтинник.

Принесли вечернюю газету. Персицкий стал ее проглядывать.

Обычный читатель газету читает. Журналист сначала рассматривает ее, как картину. Его интересует композиция.

– Я бы все-таки так не верстал, – сказал Персицкий, – наш читатель не подготовлен к американской верстке… Карикатура, конечно, на Чемберлена… Очерк о Сухаревой башне… Ляпсус, писанули бы и вы что-нибудь о Сухаревском рынке – свежая тема – всего только сорок очерков за год печатается… Дальше…

Персицкий с легким презрением начал читать отдел происшествий, делавшийся, по его пристрастному мнению, бездарно.

– Столетний материал!.. Этот растратчик у нас уже был… Неудавшаяся кража в театре Колумба! Э-э-э, товарищи, это что-то новое… Слушайте!

И Персицкий прочел вслух:

Неудавшаяся кража в театре Колумба

Двумя неизвестными злоумышленниками, проникшими в реквизитную театра Колумба, были унесены четыре старинных стула. Во дворе злоумышленники были замечены ночным сторожем и, преследуемые им, скрылись, бросив стулья. Любопытно отметить, что стулья были специально приобретены для новой постановки гоголевской «Женитьбы».

– Нет, тут что-то есть. Это какая-то секта похитителей стульев.

– Маньяки!

– Ну, не так просто. Действуют они довольно здраво. Побывали у Ляпсуса, у нас, в театре.

– Да!.. Охотники за табуретками!..

– Что-то они ищут, товарищи.

Тут Никифор Ляпис внезапно переменился в лице. Он неслышно вышел из комнаты и побежал по коридору. Через пять минут раскачивающийся трамвай уносил его к Покровским воротам.

Ляпис обитал в доме № 9 по Казарменному переулку совместно с двумя молодыми людьми, носившими мягкие шляпы. Ляпис носил капитанскую фуражку с гербом Нептуна – властителя вод. Комната Ляписа была проходной. Рядом жила большая семья татар.

Когда Ляпис вошел в свою ободранную комнату, Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник.

Это был человек, созвучный эпохе. Он делал все то, что требовала эпоха.

Эпоха требовала стихи, и Хунтов писал их во множестве.

Менялись вкусы. Менялись требования. Эпоха и современники нуждались в героическом романе на темы гражданской войны. И Хунтов писал героические романы.

Потом требовались бытовые повести. Созвучный эпохе Хунтов принимался за повести.

Эпоха требовала многого, но у Хунтова почему-то не брала ничего.

Теперь эпоха требовала пьесу. Поэтому Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник. От человека, собирающегося писать пьесу, можно ждать, что он начнет изучать нравы того социального слоя людей, которых он собирается вывести на сцену. Можно ждать, что автор предполагаемой к написанию пьесы примется обдумывать сюжет, мысленно очерчивать характеры действующих лиц, придумывать сценические квипрокво. Но Хунтов начал с другого конца – с арифметических выкладок. Он, руководствуясь планом зрительного зала, высчитывал средний валовой сбор со спектакля в каждом театре. Его полное приятное лицо морщилось от напряжения, брови подымались и опадали.

Хунтов быстро прочеркивал в записной книжке колонки цифр – он умножал число мест на среднюю стоимость билета, причем производил вычисления по два раза: один раз, учитывая повышенные цены, а другой раз – обыкновенные.

В голове московских зрелищных предприятий по количеству мест и расценкам на них шел Большой Академический театр. Хунтов расстался с ним с великим сожалением. Для того, чтобы попасть в Большой театр, нужно было бы написать оперу или балет. Но эпоха в данный отрезок времени требовала драму. И Хунтов выбрал самый выгодный театр – Московский Художественный Академический. Качалов, думалось ему, Москвин, под руководством Станиславского сбор сделают. Хунтов подсчитал авторские проценты. По его расчетам, пьеса должна была пройти в сезоне не меньше ста раз. Шли же «Дни Турбиных», думалось ему. Гонорару набегало много. Еще никогда судьба не сулила Хунтову таких барышей.

Оставалось написать пьесу. Но это беспокоило Хунтова меньше всего. Зритель дурак, думалось ему.

– Мировой сюжет! – возгласил Ляпис, подходя к человеку, непрерывно звучащему в унисон с эпохой.

Хунтову сюжет был нужен, и он живо спросил:

– Какой сюжет?

– Классный, – ответил Ляпис.

Эпохальный мужчина приготовился уже записать слова Ляписа, но подозрительный по природе своей автор многоликого Гаврилы замолчал.

– Ну! Говори же!

– Ты украдешь!

– Я у тебя часто крал сюжеты?

– А повесть о комсомольце, который выиграл сто тысяч рублей?

– Да, но ее же не взяли.

– Что у тебя вообще брали! Я могу написать замечательную поэму.

– Ну, не валяй дурака! Расскажи!

– А ты не украдешь?

– Честное слово.

– Сюжет классный. Понимаешь, такая история. Советский изобретатель изобрел луч смерти и запрятал чертежи в стул. И умер. Жена ничего не знала и распродала стулья. А фашисты узнали и стали разыскивать стулья. А комсомолец узнал про стулья, и началась борьба. Тут можно такое накрутить…

Хунтов забегал по комнате, описывая дуги вокруг опустошенного воробьяниновского стула.

– Ты дашь этот сюжет мне.

– Положим.

– Ляпис! Ты не чувствуешь сюжета! Это не сюжет для поэмы. Это сюжет для пьесы.

– Все равно. Это не твое дело. Сюжет мой.

– В таком случае, я напишу пьесу раньше, чем ты успеешь написать заглавие своей поэмы.

Спор, разгоревшийся между молодыми людьми, был прерван приходом Ибрагима.

Это был человек легкий в обхождении, подвижный и веселый. Он был тучен. Воротнички душили его. На лице, шее и руках сверкали веснушки. Волосы были цвета сбитой яичницы. Изо рта шел густой дым. Ибрагим курил сигары «Фигаро» – 2 штуки 25 копеек. На нем было парусиновое подобие визитки, из карманов которого высовывались нотные свертки. Матерчатая панама сидела на его темени корзиночкой. Ибрагим обливался грязным потом.

– Об чем спор? – спросил он пронзительным голосом.

Композитор Ибрагим существовал милостями своей сестры. Из Варшавы она присылала ему новые фокстроты. Ибрагим переписывал их на нотную бумагу, менял название «Любовь в океане» на «Амброзию», или «Флирт в метро» на «Сингапурские ночи», и, снабдив ноты стихами Хунтова, сплавлял их в музыкальный сектор.

– Об чем спор? – повторил он.

Соперники воззвали к беспристрастию Ибрагима. История о фашистах была рассказана во второй раз.

– Поэму нужно писать, – твердил Ляпис-Трубецкой.

– Пьесу! – кричал Хунтов.

Но Ибрагим поступил, как библейский присяжный заседатель. Он мигом разрешил тяжбу.

– Опера, – сказал Ибрагим, отдуваясь. – Из этого выйдет настоящая опера с балетом, хорами и великолепными партиями.

Его поддержал Хунтов. Он сейчас же вспомнил величину сборов Большого театра. Упиравшегося Ляписа соблазнили рассказами о грядущих выгодах. Хунтов ударял ладонью по справочнику и выкрикивал цифры, сбивавшие все представления Ляписа о богатстве.

Началось распределение творческих обязанностей. Сценарий и прозаическую обработку взял на себя Хунтов. Стихи достались Ляпису. Музыку должен был написать Ибрагим. Писать решили здесь и сейчас же.

Хунтов сел на искалеченный стул и разборчиво написал сверху листа: «Акт первый».

– Вот что, други, – сказал Ибрагим, – вы пока там нацарапаете, опишите мне главных действующих лиц. Я подготовлю кой-какие лейтмотивы. Это совершенно необходимо.

Золотоискатели принялись вырабатывать характеры действующих лиц. Наметились, приблизительно, такие лица:

Уголино – гроссмейстер ордена фашистов (бас).

Альфонсина – его дочь (колоратурное сопрано).

т. Митин – советский изобретатель (баритон).

Сфорца – фашистский принц (тенор).

Гаврила – советский комсомолец (переодетое меццо-сопрано).

Нина – комсомолка, дочь попа (лирич. сопрано).

(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и др.)

– Я, – сказал Ибрагим, которому открылись благодарные перспективы, – пока что напишу хор капелланов и сицилийские пляски. А вы пишите первый акт. Побольше арий и дуэтов.

– А как мы назовем оперу? – спросил Ляпис.

Но тут в передней послышались стук копыт о гнилой паркет, тихое ржание и квартирная перебранка. Дверь в комнату золотоискателей отворилась, и гражданин Шаринов, сосед, ввел в комнату худую, тощую лошадь с длинным хвостом и седеющей мордой.

– Гоу! – закричал Шаринов на лошадь. – Ну-о, штоб тебя…

Лошадь испугалась, повернулась и толкнула Ляписа крупом.

Золотоискатели были настолько поражены, что в страхе прижались к стене. Шаринов потянул лошадь в свою комнату, из которой повыскакивало множество зеленоватых татарчат. Лошадь заупрямилась и ударила копытом. Квадратик паркета выскочил из гнезда и, крутясь, полетел в раскрытое окно.

– Фатыма! – закричал Шаринов страшным голосом. – Толкай сзади!

Со всего дома в комнату золотоискателей мчались жильцы. Ляпис вопил не своим голосом. Ибрагим иронически насвистывал «Амброзию». Хунтов размахивал списком действующих лиц. Лошадь тревожно косила глазами и не шла.

– Гоу! – сказал Шаринов вяло. – О-о-о, ч-черт!..

Но тут золотоискатели опомнились и потребовали объяснений. Пришел управдом с дворником.

– Что вы делаете? – спросил управдом. – Где это видано? Как можно вводить лошадь в жилую квартиру?

Шаринов вдруг рассердился.

– Какое тебе дело? Купил лошадь. Где поставить? Во дворе украдут!

– Сейчас же уведите лошадь! – истерически кричал управдом. – Если вам нужна конина – покупайте в мусульманской мясной.

– В мясной дорого, – сказал Шаринов. – Гоу! Ты!.. Проклятая!.. Фатыма!..

Лошадь двинулась задом и согласилась наконец идти туда, куда ее вели.

– Я вам этого не разрешаю, – говорил управдом, – вы ответите по суду.

Тем не менее злополучный Шаринов увел лошадь в свою комнату и, непрерывно тпрукая, привязал животное к оконной ручке. Через минуту пробежала Фатыма с большой и легкой охапкой сена.

– Как же мы будем жить, когда рядом лошадь? Мы пишем оперу, нам это неудобно! – завопил Ляпис.

– Не беспокойтесь, – сказал управдом, уходя, – работайте.

Золотоискатели, прислушиваясь к стуку копыт, снова засели за работу.

– Так как же мы назовем оперу? – спросил Ляпис.

– Предлагаю назвать «Железная роза».

– А роза тут при чем?

– Тогда можно иначе. Например, «Меч Уголино».

– Тоже несовременно.

– Как же назвать?

И они остановились на отличном интригующем названии – «Лучи смерти». Под словами «акт первый» Хунтов недрогнувшей рукой написал: «Раннее утро. Сцена изображает московскую улицу, непрерывный поток автомобилей, автобусов и трамваев. На перекрестке – Уголино в поддевке. С ним – Сфорца…»

– Сфорца в пижаме, – вставил Ляпис.

– Не мешай, дурак! Пиши лучше стишки для ариозо Митина. На улице в пижаме не ходят!

И Хунтов продолжал писать: «С ним – Сфорца в костюме комсомольца…»

Дальше писать не удалось. Управдом с двумя милиционерами стали выводить лошадь из шариновской комнаты.

– Фатыма! – кричал Шаринов. – Держи, Фатыма!

Ляпис схватил со стола батон и трусливо шлепнул им по костлявому крупу лошади.

– Тащи! – вопил управдом.

Лошадь крестила хвостом направо и налево. Милиционеры пыхтели. Фатима с братьями-татарчатами обнимала худые колени лошади. Гражданин Шаринов безнадежно кричал «Гоу!».

Золотоискатели пришли на помощь представителям закона, и живописная группа с шумом вывалилась в переднюю.

В опустевшей комнате пахло цирковой конюшней. Внезапный ветер сорвал со стола оперные листочки и вместе с соломой закружил по комнате. Ариозо товарища Митина взлетело под самый потолок. Хор капелланов и зачатки сицилийской пляски пританцовывали на подоконнике.

С лестницы доносились крик и брезгливое ржание. Золотоискатели, милиционеры и представители домовой администрации напрягали последние силы. Осилив упорное животное, соавторы собрали развеянные листочки и продолжали писать без помарок.

Глава XXXIII

В театре Колумба

Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок.

В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские стулья потрескивали, как дрова в камине. Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.

Ипполит Матвеевич смотрел в окно. Там, за окном – по кривым переулкам, мимо крошечных московских садов, проносилась гербовая карета. В черном ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие, кавалергард с медной головой, городские дамы и пухлые белые облачка. Громя мостовую подковами, лошади пронесли карету мимо Ипполита Матвеевича. Он отвернулся с разочарованием.

Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для перевозки мусора, и ее дощатые стенки ничего не отражали. На козлах сидел бравый старик с пушистой седой бородой. Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто иной, как граф Алексей Буланов, знаменитый гусар-схимник, он, вероятно, окликнул бы старика, чтобы поговорить о прелестных прошедших временах. Но он не знал, кто проезжает перед ним в образе кучера, да и кучер вряд ли захотел бы говорить с ним о прелестных временах. Граф Алексей Буланов был сильно озабочен. Нахлестывая лошадей, он грустно размышлял о бюрократизме, разъедающем ассенизационный подотдел, из-за которого графу вот уже полгода как не выдавали положенный по гендоговору спецфартук.

– Послушайте, – сказал вдруг великий комбинатор, – как вас звали в детстве?

– А зачем вам?

– Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?

– Киса, – ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.

– Конгениально! Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что у меня на спине. Болит между лопатками.

Остап стянул через голову рубашку «ковбой». Перед Кисой Воробьяниновым открылась обширная спина захолустного Антиноя – спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.

– Ого, – сказал Ипполит Матвеевич, – краснота какая-то.

Между лопатками великого комбинатора лиловели и переливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.

– Честное слово, цифра восемь! – воскликнул Воробьянинов. – Первый раз вижу такой синяк.

– А другой цифры нет? – спокойно спросил Остап.

– Как будто бы буква Р.

– Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая ручка! Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям я подвергаюсь из-за ваших стульев. Эти арифметические знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой с пером № 86. Нужно вам заметить, что проклятая ручка упала на мою спину в ту самую минуту, когда я погрузил руки во внутренность редакторского стула.

– А я тоже… Я тоже пострадал! – поспешно вставил Киса.

– Это когда же? Когда вы кобелировали за чужой женой? Насколько мне помнится, этот запоздалый кобеляж закончился для вас не совсем удачно! Или, может быть, во время дуэли с оскорбленным Колей?

– Нет-с, простите, повреждения я получил на работе-с!

– Ах! Это когда мы по стратегическим соображениям отступали из театра Колумба?

– Да, да… Когда за нами гнался сторож…

– Значит, вы считаете героизмом свое падение с забора?

– Я ударился коленной чашечкой о мостовую.

– Не беспокойтесь! При теперешнем строительном размахе ее скоро отремонтируют.

Ипполит Матвеевич проворно завернул левую штанину и в недоумении остановился. На желтом колене не было никаких повреждений.

– Как нехорошо лгать в таком юном возрасте, – с грустью сказал Остап, – придется, Киса, поставить вам четверку за поведение и вызвать родителей!.. И ничего-то вы толком не умеете. Почему нам пришлось бежать из театра? Из-за вас! Черт вас дернул стоять на цинке, как часовой, не двигаясь с места. Это, конечно, вы делали для того, чтобы привлечь всеобщее внимание. А изнуренковский стул кто изгадил так, что мне пришлось потом за вас отдуваться? Об аукционе я уж и не говорю. Нашли время для кобеляжа! В вашем возрасте кобелировать просто вредно! Берегите свое здоровье!.. То ли дело я! За мною – стул вдовицы! За мною – два щукинских! Изнуренковский стул в конечном итоге сделал я! В редакцию и к Ляпису я ходил! И только один-единственный стул вы довели до победного конца, да и то при помощи нашего священного врага – архиепископа!..

Ипполит Матвеевич виновато спустил штанину на место. Великий комбинатор принялся развивать дальнейшие планы.

Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вразумлял покорного Кису.

Стул, исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ. Четыре стула в театре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал в поездку по Волге с тиражным пароходом «Скрябин» и сегодня показывал премьеру «Женитьбы» последним спектаклем сезона. Нужно было решить – оставаться ли в Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской площади стула или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап склонялся к последнему.

– А то, может быть, разделимся? – спросил Остап. – Я поеду с театром, а вы оставайтесь и проследите за стулом в товарном дворе.

Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не стал продолжать.

– Из двух зайцев, – сказал он, – выбирают того, который пожирнее. Поедем вместе. Но расходы будут велики. Нужны будут деньги. У меня осталось шестьдесят рублей. У вас сколько? Ах, я и забыл! В ваши годы девичья любовь так дорого стоит!.. Постановляю: сегодня мы идем в театр на премьеру «Женитьбы». Не забудьте надеть фрак. Если стулья еще на месте и их не продали за долги соцстраху, завтра же мы выезжаем. Помните, Воробьянинов, наступает последний акт комедии «Сокровище моей тещи». Приближается финита-ла-комедия, Воробьянинов! Не дышите, мой старый друг! Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах кулис! Сколько воспоминаний! Сколько интриг! Сколько таланту я показал в свое время в роли Гамлета!.. Одним словом – заседание продолжается.

Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттеснял ее в переулки. Там старушки приголубливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но жизнь весны кончилась – в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже шел вечерний кобеляж, где уже котовали молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках «собачья радость» и ботиночках «Джимми».

Девушки, осыпанные лиловой пудрой, циркулировали между храмом МСПО и кооперативом «Коммунар» (между б. Филипповым и б. Елисеевым). Девушки внятно ругались. В этот час прохожие замедляли шаги, потому что Тверская становилась тесна. Московские лошади были не лучше старгородских – они также нарочно постукивали копытами по торцам мостовой. Велосипедисты бесшумно летели со стадиона Томского, с первого большого междугороднего матча. Мороженщик катил свой зеленый сундук, боязливо косясь на милиционера, но милиционер, скованный светящимся семафором, которым регулировал уличное движение, был неопасен.

Во всей этой сутолоке двигались два друга. Соблазны возникали на каждом шагу. В крохотных обжорочках дикие горцы на виду у всей улицы жарили шашлыки карские, кавказские и филейные. Горячий и пронзительный дым восходил к светленькому небу. Из пивных, ресторанчиков и кино «Великий Немой» неслась струнная музыка. У трамвайной остановки горячился громкоговоритель:

– …Молодой помещик и поэт Ленский влюблен в дочь помещика Ольгу Ларину. Евгений Онегин, чтобы досадить другу, притворно ухаживает за молодой Ольгой. Прослушайте увертюру. Даю зрительный зал…

Громкоговоритель быстро закончил настройку инструментов, звонко постучал палочкой дирижера о пюпитр и высыпал в толпу, ожидающую трамвая, первые такты увертюры. С мучительным стоном подошел трамвай номер 6. Уже взвился занавес, и старуха Ларина, покорно глядя на палочку дирижера и напевая «Привычка свыше нам дана», колдовала над вареньем, а трамвай еще никак не мог оторваться от штурмующей толпы. Ушел он с ревом и плачем только под звуки дуэта «Слыхали ль вы».

Было уже поздно. Нужно было торопиться. Друзья вступили в гулкий вестибюль театра Колумба. Воробьянинов бросился к кассе и прочел расценку на места.

– Все-таки, – сказал он, – очень дорого. Шестнадцатый ряд три рубля.

– Как я не люблю, – заметил Остап, – этих мещан, провинциальных простофиль! Куда вы полезли? Разве вы не видите, что это касса?

– Ну, а куда же, ведь без билета не пустят!

– Киса, вы пошляк. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и богатые наследники. Остальные граждане (их, как можете заметить, подавляющее большинство) обращаются непосредственно в окошечко администратора.

И действительно, перед окошечком кассы стояло человек пять скромно одетых людей. Возможно, это были богатые наследники или влюбленные. Зато у окошечка администратора господствовало оживление. Там стояла цветная очередь. Молодые люди в фасонных пиджаках и брюках того покроя, который провинциалу может только присниться, уверенно размахивали записочками от знакомых им режиссеров, артистов, редакций, театрального костюмера, начальника района милиции и прочих, тесно связанных с театром лиц, как-то: членов ассоциации теа- и кино-критиков, общества «Слезы бедных матерей», школьного совета «Мастерской циркового эксперимента» и какого-то «ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ». Человек восемь стояли с записками от Эспера Эклеровича.

Остап врезался в очередь, растолкал фортинбрасовцев и, крича – «мне только справку, вы же видите, что я даже калош не снял», – пробился к окошечку и заглянул внутрь.

Администратор трудился, как грузчик. Светлый бриллиантовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок.

– Да! – кричал он. – Да! Да! В восемь тридцать!

Он с лязгом вешал трубку, чтобы снова ее схватить.

– Да! Театр Колумба! Ах, это вы, Сегидилья Марковна? Есть, есть, конечно, есть. Бенуар!.. А Бука не придет? Почему? Грипп? Что вы говорите? Ну, хорошо!.. Да, да, до свиданья, Сегидилья Марковна…

– Театр Колумба!!! Нет! Сегодня никакие пропуска не действительны! Да, но что я могу сделать? Моссовет запретил!..

– Театр Колумба!!! Ка-ак? Михаил Григорьевич? Скажите Михаилу Григорьевичу, что днем и ночью в театре Колумба его ждет третий ряд, место у прохода…

Рядом с Остапом бурлил и содрогался мужчина с полным лицом, брови которого беспрерывно поднимались и опадали.

– Какое мне дело! – говорил ему администратор.

Хунтов (это был человек, созвучный эпохе) негордой скороговоркой просил контрамарку.

– Никак! – сказал администратор. – Сами понимаете – Моссовет!

– Да, – мямлил Хунтов, – но Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов согласовало с Павлом Федоровичем…

– Не могу и не могу… Следующий!

– Позвольте, Яков Менелаевич, мне же в Московском отделении Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов…

– Ну, что я с вами сделаю?.. Нет, не дам! Вам что, товарищ?

Хунтов, почувствовав, что администратор дрогнул, снова залопотал:

– Поймите же, Яков Менелаевич, Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных компози…

Этого администратор не перенес. Всему есть предел. Ломая карандаши и хватаясь за телефонную трубку, Менелаевич нашел для Хунтова место у самой люстры.

– Скорее, – крикнул он Остапу, – вашу бумажку.

– Два места, – сказал Остап очень тихо, – в партере.

– Кому?

– Мне.

– А кто вы такой, чтоб я вам давал места?

– А я все-таки думаю, что вы меня знаете.

– Не узнаю.

Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.

– Ходят всякие, – сказал администратор, пожимая плечами, очередному умслопогасу, – кто их знает, кто они такие… Может быть, он из Наркомпроса?.. Кажется, я его видел в Наркомпросе… Где я его видел?

И, машинально выдавал пропуска счастливым теа- и кино-критикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.

Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу.

Театр Колумба помещался в особняке. Поэтому зрительный зал его был невелик, фойе непропорционально огромны, курительная ютилась под лестницей. На потолке была изображена мифологическая охота. Театр был молод и занимался дерзаниями в такой мере, что был лишен субсидии. Существовал он второй год и жил, главным образом, летними гастролями.

Из одиннадцатого ряда, где сидели концессионеры, послышался смех. Остапу понравилось музыкальное вступление, исполненное оркестрантами на бутылках, кружках Эсмарха, саксофонах и больших полковых барабанах. Свистнула флейта, и занавес, навевая прохладу, расступился.

К удивлению Воробьянинова, привыкшего к классической интерпретации «Женитьбы», Подколесина на сцене не было. Порыскав глазами, Ипполит Матвеевич увидел свисающие с потолка фанерные прямоугольники, выкрашенные в основные цвета солнечного спектра. Ни дверей, ни синих кисейных окон не было. Под разноцветными прямоугольниками танцевали дамочки в больших, вырезанных из черного картона шляпах. Бутылочные стоны вызвали на сцену Подколесина, который врезался в толпу дамочек верхом на Степане. Подколесин был наряжен в камергерский мундир. Разогнав дамочек словами, которые в пьесе не значились, Подколесин возопил:

– Степа-ан!

Одновременно с этим он прыгнул в сторону и замер в трудной позе. Кружки Эсмарха загремели.

– Степа-а-ан! – повторил Подколесин, делая новый прыжок.

Но так как Степан, стоящий тут же и одетый в барсовую шкуру, не откликался, Подколесин трагически спросил:

– Что же ты молчишь, как Лига Наций?

– Оченно я Чемберлена испужался, – ответил Степан, почесывая барсовую шкуру.

Чувствовалось, что Степан оттеснит Подколесина и станет главным персонажем осовремененной пьесы.

– Ну что, шьет портной сюртук?

Прыжок. Удар по кружкам Эсмарха. Степан с усильем сделал стойку на руках и в таком положении ответил:

– Шьет.

Оркестр сыграл попурри из «Чио-чио-сан». Все это время Степан стоял на руках. Лицо его залилось краской.

– А что, – спросил Подколесин, – не спрашивал ли портной, на что, мол, барину такое хорошее сукно?

Степан, который к тому времени сидел уже в оркестре и обнимал дирижера, ответил:

– Нет, не спрашивал. Разве он депутат английского парламента?

– А не спрашивал ли портной, не хочет ли, мол, барин жениться.

– Портной спрашивал, не хочет ли, мол, барин платить алименты!

После этого свет погас, и публика затопала ногами. Топала она до тех пор, покуда со сцены не послышался голос Подколесина:

– Граждане! Не волнуйтесь! Свет потушили нарочно, по ходу действа. Этого требует вещественное оформление.

Публика покорилась. Свет так и не зажигался до конца акта. В полной темноте гремели барабаны. С фонарями прошел отряд военных в форме гостиничных швейцаров. Потом, как видно, на верблюде, приехал Кочкарев. Судить обо всем этом можно было из следующего диалога:

– Фу, как ты меня испугал! А еще на верблюде приехал!

– Ах, ты заметил, несмотря на темноту?! А я хотел преподнести тебе сладкое вер-блюдо!

В антракте концессионеры прочли афишу.

ЖЕНИТЬБА

текст Н. В. Гоголя

стихи – М. Шершеляфамова

литмонтаж – И. Антиохийского

музыкальное сопровождение – Х. Иванова

Автор спектакля – Ник. Сестрин

Вещественное оформление – Симбиевич-Синдиевич Свет – Платон Плащук. Звуковое оформление – Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда. Грим – мастерской КРУЛТ. Парики – Фома Кочура. Мебель – древесных мастерских ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ им. Валтасара. Инструктор акробатики – Жоржетта Тираспольских. Гидравлический пресс под управлением монтера Мечникова.

Афиша набрана, сверстана и отпечатана в школе ФЗУ КРУЛТ.

– Вам нравится? – робко спросил Ипполит Матвеевич.

– А вам?

Ипполит Матвеевич побоялся и сказал:

– Очень интересно, только Степан какой-то странный.

– А мне не понравилось, – сказал Остап, – в особенности то, что мебель у них каких-то мастерских ВОГОПАСА. Не приспособили ли они наши стулья на новый лад?

Эти опасения оказались напрасными. В начале же второго акта все четыре стула были вынесены на сцену неграми в цилиндрах.

Сцена сватовства вызвала наибольший интерес зрительного зала. В ту минуту, когда на протянутой через весь зал проволоке начала спускаться Агафья Тихоновна, страшный оркестр Х. Иванова произвел такой шум, что от него одного Агафья Тихоновна должна была бы упасть на публику. Но Агафья держалась на сцене прекрасно. Она была в трико телесного цвета и в мужском котелке. Балансируя зеленым зонтиком с надписью: «Я хочу Подколесина», она переступала по проволоке, и снизу всем были видны ее грязные пятки. С проволоки она спрыгнула прямо на стул. Одновременно с этим все негры, Подколесин, Кочкарев в балетных пачках и сваха в костюме вагоновожатого сделали обратное сальто. Затем все отдыхали пять минут, для сокрытия чего был снова погашен свет.

Женихи были очень смешны – в особенности Яичница. Вместо него выносили большую яичницу на сковороде. На моряке была мачта с парусом.

Напрасно купец Стариков кричал, что его душат патент и уравнительные. Он не понравился Агафье Тихоновне. Она вышла замуж за Степана. Оба принялись уписывать яичницу, которую подал им обратившийся в лакея Подколесин. Кочкарев с Феклой спели куплеты про Чемберлена и про алименты, которые британский министр взимает у Германии. На кружках Эсмарха сыграли отходную. И занавес, навевая прохладу, захлопнулся.

– Я доволен спектаклем, – сказал Остап, – стулья в целости. Но нам медлить нечего. Если Агафья Тихоновна будет ежедневно на него гукаться, то он недолго проживет.

Молодые люди в фасонных пиджаках, толкаясь и смеясь, вникали в тонкости вещественного и звукового оформления.

На лестнице раздавался снисходительный голос Хунтова.

– Да. Я пишу оперу. В Московском отделении Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов мне говорили…

И долго еще расходившаяся публика слышала барабанную дробь человека, созвучного эпохе:

– Согласитесь с тем, что Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов…

– Ну, – сказал Остап, – вам, Кисочка, надо бай-бай. Завтра с утра нужно за билетами становиться. Театр в семь вечера выезжает ускоренным в Нижний. Так что вы берите два жестких места для сидения до Нижнего, Курской дороги. Не беда – посидим. Всего одна ночь.

На другой день весь театр Колумба сидел в буфете Курского вокзала. Симбиевич-Синдиевич, приняв меры к тому, чтобы вещественное оформление пошло этим же поездом, закусывал за столиком. Вымочив в пиве усы, он тревожно спрашивал монтера:

– Что, гидравлический пресс не сломают в дороге?

– Беда с этим прессом, – отвечал Мечников, – работает он у нас пять минут, а возить его целое лето придется.

– А с «прожектором времен» тебе легче было, из пьесы «Порошок идеологии»?

– Конечно, легче. Прожектор хоть и больше был, но зато не такой ломкий.

За соседним столиком сидела Агафья Тихоновна – молоденькая девушка с ногами твердыми и блестящими, как кегли. Вокруг нее хлопотало звуковое оформление – Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.

– Вы вчера мне не в ногу подавали, – жаловалась Агафья Тихоновна, – я так свалиться могу.

Звуковое оформление загалдело.

– Что ж делать! Две кружки лопнули!

– Разве теперь достанешь заграничную кружку Эсмарха? – кричал Галкин.

– Зайдите в Госмедторг. Не то что кружки Эсмарха – термометра купить нельзя! – поддержал Палкин.

– А вы разве и на термометрах играете? – ужаснулась девушка.

– На термометрах мы не играем, – заметил Залкинд, – но из-за этих проклятых кружек прямо-таки заболеваешь – приходится мерить температуру.

Автор спектакля и главный режиссер Ник. Сестрин прогуливался с женою по перрону. Подколесин с Кочкаревым хлопнули по три рюмки и наперебой ухаживали за Жоржеттой Тираспольских.

Концессионеры, пришедшие за два часа до отхода поезда, совершали уже пятый рейс вокруг сквера, разбитого перед вокзалом.

Голова у Ипполита Матвеевича кружилась. Погоня за стульями входила в решающую стадию. Удлиненные тени лежали на раскаленной мостовой. Пыль садилась на мокрые потные лица. Подкатывали пролетки, пахло бензином, наемные машины высаживали пассажиров. Навстречу им выбегали Ермаки Тимофеевичи, уносили чемоданы, и овальные их бляхи сияли на солнце. Муза дальних странствий хватала за горло.

– Ну, пойдем и мы, – сказал Остап.

Ипполит Матвеевич покорно повернулся. Тут он столкнулся лицом к лицу с гробовых дел мастером Безенчуком.

– Безенчук! – сказал он в крайнем удивлении. – Ты как сюда попал?

Безенчук снял шапку и радостно остолбенел.

– Господин Воробьянинов! – закричал он. – Почет дорогому гостю!

– Ну, как дела?

– Плохи дела, – ответил гробовых дел мастер.

– Что же так?

– Клиента ищу. Не идет клиент.

– «Нимфа» перебивает?

– Куды ей! Она меня разве перебьет? Случаев нет. После вашей тещеньки один только Пьер и Константин перекинулся.

– Да что ты говоришь? Неужели умер?

– Умер, Ипполит Матвеевич. На посту своем умер. Брил аптекаря нашего Леопольда и умер. Люди говорили, разрыв внутренности произошел, а я так думаю, что покойник от этого аптекаря лекарством надышался и не выдержал.

– Ай-яй-яй, – бормотал Ипполит Матвеевич, – ай-яй-яй. Ну что ж, значит, ты его и похоронил?

– Я и похоронил. Кому ж другому? Разве «Нимфа», туды ее в качель, кисть дает?

– Одолел, значит?

– Одолел. Только били меня потом. Чуть сердце у меня не выбили. Милиция отняла. Два дня лежал. Спиртом лечился.

– Растирался?

– Нам растираться не к чему.

– А сюда тебя зачем принесло?

– Товар привез.

– Какой же товар?

– Свой товар. Проводник знакомый помог провезти задаром в почтовом вагоне. По знакомству.

Ипполит Матвеевич только сейчас заметил, что поодаль от Безенчука на земле стоял штабель гробов. Один из них Ипполит Матвеевич быстро опознал. Это был большой дубовый и пыльный гроб с безенчуковской витрины.

– Восемь штук, – сказал Безенчук самодовольно, – один к одному. Как огурчики.

– А кому тут твой товар нужен? Тут своих мастеров довольно.

– А гриб?

– Какой гриб?

– Эпидемия. Мне Прусис сказал, что в Москве гриб свирепствует, что хоронить людей не в чем. Весь материал перевели. Вот я и решил дела поправить.

Остап, прослушавший весь этот разговор с любопытством, вмешался.

– Слушай, ты, папаша. Это в Париже грипп свирепствует.

– В Париже?

– Ну да. Поезжай в Париж. Там подмолотишь! Правда, будут некоторые затруднения с визой, но ты, папаша, не грусти. Если Бриан тебя полюбит, ты заживешь недурно – устроишься лейб-гробовщиком при парижском муниципалитете. А здесь и своих гробовщиков хватит.

Безенчук дико огляделся. Действительно. На площади, несмотря на уверения Прусиса, трупы не валялись, люди бодро держались на ногах, и некоторые из них даже смеялись.

Поезд давно уже унес и концессионеров, и театр Колумба, и прочую публику, а Безенчук все еще стоял ошалело над своими гробами.

В наступившей темноте его глаза горели желтым неугасимым огнем.

Часть третья – Сокровище мадам Петуховой

Глава XXXIV

Волшебная ночь на Волге

Влево от пассажирских дебаркадеров Волжского Государственного речного пароходства, под надписью «Чаль за кольцы, решетку береги, стены не касайся», стоял великий комбинатор со своим другом и ближайшим помощником Кисой Воробьяниновым.

Страдальческие крики пароходов пугали предводителя. В последнее время он стал пуглив, как кролик. Ночь, проведенная без сна в жестком вагоне почтового поезда Москва – Нижний Новгород, оставила на лице Ипполита Матвеевича тени, пятна и пыльные морщины.

Над пристанями хлопали флаги. Дым, курчавый, как цветная капуста, валил из пароходных труб. Шла погрузка парохода «Антон Рубинштейн», стоявшего у дебаркадера № 2. Грузчики вонзали железные когти в тюки хлопка. На пристани выстроились в каре чугунные горшки, лежали мокросоленые кожи, бунты проволоки, ящики с листовым стеклом, клубки сноповязального шпагата, жернова, двухцветные костистые сельскохозяйственные машины, деревянные вилы, обшитые дерюгой корзинки с молодой черешней и сельдяные бочки.

У дебаркадера № 4 стоял теплоход «Парижская коммуна». Вниз по реке он должен был уйти по расписанию только в шесть часов вечера, но уже и теперь, в одиннадцатом часу, по его белым опрятным палубам прогуливались пассажиры, приехавшие утром из Москвы.

«Скрябина» не было. Это очень беспокоило Ипполита Матвеевича.

– Что вы переживаете? – спросил Остап. – Вообразите себе, что «Скрябин» здесь. Ну, как вы на него попадете? Если бы у нас даже были деньги на покупку билета, то и тогда бы ничего не вышло. Пароход этот пассажиров не берет.

Остап еще в поезде успел побеседовать с завгидропрессом, монтером Мечниковым, и узнал от него все. Пароход «Скрябин», заарендованный Наркомфином, должен был совершить рейс от Нижнего до Царицына, останавливаясь у каждой пристани и производя тираж выигрышного займа. Для этого из Москвы выехало целое учреждение – тиражная комиссия, канцелярия, духовой оркестр, виртуоз-балалаечник, радиоинженер, кинооператор, корреспонденты центральных газет и театр Колумба. Театру предстояло в пути показывать пьесы, в которых популяризовалась идея госзаймов. До Царицына театр поступал на полное довольствие тиражной комиссии, а затем собирался на свой страх и риск совершить большую гастрольную поездку по Кавказу со своей «Женитьбой».

«Скрябин» опоздал. Обещали, что он придет из затона, где делались последние приготовления, только к вечеру. Поэтому весь аппарат, прибывший из Москвы, в ожидании погрузки устроил бивак на пристани.

Нежные девушки с чемоданчиками и портпледами сидели на бунтах проволоки, сторожа свои ундервуды и с опасением поглядывая на крючников. На жернове примостился гражданин с фиолетовой эспаньолкой. На коленях у него лежала стопка эмалированных дощечек. На верхней из них любопытный мог бы прочесть – «Отдел взаимных расчетов». Письменные столы на тумбах и другие столы, более скромные, – стояли друг на друге. У запечатанного несгораемого шкафа прогуливался часовой. Корреспондент ТАСС уже устроился на краю пристани и, свесив ноги за борт, удил рыбу. Рыба не шла, и корреспондент досадливо крякал, меняя наживку. Представитель «Станка» Персицкий смотрел в цейсовский бинокль с восьмикратным увеличением на территорию ярмарки, потом потоптался, выяснил, что до прихода «Скрябина» остается еще часов пять, и на Кремлевском «элеваторе» поднялся в город. За пять часов можно было набрать уйму материалов – дать очерк о городе, о радиолаборатории Бонч-Бруевича и о последствиях наводнения…

Под сенью гидравлического пресса на воробьяниновском стуле сидела Агафья Тихоновна и флиртовала с виртуозом-балалаечником, корректным молодым человеком с европейской выправкой. Виртуоз чувствовал себя в родственной среде прекрасно. Он грациозно уселся на один из воробьяниновских стульев, совершенно не обращая внимания на то, что Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд вынуждены были все впятером довольствоваться только двумя стульями.

Вокруг стульев, как шакалы, расхаживали концессионеры. Остапа особенно возмущал виртуоз-балалаечник.

– Что это за чижик? – шептал он Ипполиту Матвеевичу. – Всякий дурак сидит на ваших стульях. Все это плоды вашего пошлого кобелирования.

– Что вы ко мне пристали? – захныкал Воробьянинов. – Я даже такого слова не знаю – кобелировать.

– Напрасно. Кобелировать – это значит ухаживать за молодыми девушками с нечистыми намерениями. Отпирательства ваши безнадежны. Лиза мне все рассказала. Вся Москва покатывается со смеху. Все знают о вашем кобеляже.

Компаньоны, тихо переругиваясь, кружили вокруг стульев.

Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд делали прогнозы в будущее. Малкин не верил в доброкачественность тиражных обедов.

– В контракте, – говорил он, – надо было указать число блюд и количество калорий. По правилу, мы должны приравниваться к металлистам – не меньше 4000 калорий в обед.

Галкин и Палкин держались более оптимистических взглядов.

– Зато здесь икра дешева, – сообщили они, – и рыба.

– А воздух какой! – закричал Чалкин. – Морской воздух!

– Тем более, – сказал тонкий, как кнут, Залкинд. – При таком воздухе беспрерывно хочется есть. Мне уже сейчас хочется.

– До Царицына мы не пропадем. Кормить будут.

– А на Кавказе что будет? Если Сестрин сейчас уже заграбастал себе двадцать марок.

– А нам по полторы марки на каждого. Если еще пьеса провалится…

– Да. Копеек по пятнадцать в день будем зарабатывать.

Виртуоз-балалаечник пригласил Агафью Тихоновну обедать на «Парижскую коммуну».

– А нас пустят?

– Конечно, пустят. На стоянках кухня этим живет. Тут очень хорошие и дешевые обеды.

Звуковое оформление завздыхало и поплелось в трактир «Плот». Концессионеры оживились.

– Может быть, рискнем? – сказал вдруг Остап, невольно приближаясь к стульям. – Вы – два, и я – два, и – ходу! А? Хорошо бы было, черт возьми!

Он осмотрелся. Бежать надо было бы по насыпи до Рождественской улицы, забитой обозами. Да и сквозь толпу крючников продраться было бы нелегко. Кроме того, Кочкарев с Подколесиным маячили поблизости. Они, конечно, подняли бы страшный рев, заметив покушение на мебель, якобы изготовленную в древесных мастерских ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ имени Валтасара. Остап скис.

– Придется ехать! Но как? В крайнем случае, можно было бы сесть на «Парижскую коммуну», доехать до Царицына и там ждать труппу, но деньги, деньги! Ах, Киса, Киса, что б вас черт забрал! Осознали ли вы уже свою пошлость?

Компаньоны решили хотя бы посидеть на стульях. Они подпрыгивали на пружинах и пересаживались со стула на стул. Ипполит Матвеевич ерзал.

– Ирония судьбы! – говорил Остап. – Нищие миллионеры! Вы еще ничего не нащупали?

Подколесин с Кочкаревым подошли к учрежденскому курьеру и, мотая головами в сторону концессионеров, справились, кто такие осмелились сесть на их вещественное оформление.

– Ну, сейчас погонят! – заключил Остап.

Подошел сторож.

– Вы, товарищи, из какого отдела будете?

– Из отдела взаимных расчетов, – сказал наблюдательный Остап.

Но и это не помогло. Курьер ушел и сейчас же вернулся с товарищем Людвигом. Товарищ Людвиг отогнал концессионеров от стульев и побежал на дебаркадер, к которому уже приближался, разворачиваясь против течения, пароход «Скрябин». На бортах своих он нес фанерные щиты, на которых радужными красками были изображены гигантские облигации. Пароход заревел, подражая крику мамонта, а может быть, и другого животного, заменявшего в доисторические времена пароходную сирену. Финансово-театральный бивак оживился. По городским спускам бежали тиражные служащие. В облаке пыли катился к пароходу толстенький Платон Плащук. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд выбежали из трактира «Плот». Над несгораемой кассой уже трудились крючники. Инструктор акробатики Жоржетта Тираспольских гимнастическим шагом взбежала по сходням. Симбиевич-Синдиевич, в заботах о вещественном оформлении, простирал руки то к кремлевским высотам, то к капитану, стоявшему на мостике. Кинооператор пронес свой аппарат высоко над головами толпы и еще на ходу требовал отвода четырехместной каюты для устройства в ней лаборатории.

В общей свалке Ипполит Матвеевич пробрался к стульям и, будучи вне себя, поволок было один стул в сторонку.

– Бросьте стул! – завопил Бендер. – Вы что, с ума спятили? Один стул возьмем, а остальные пропадут для нас навсегда! Подумали бы лучше о том, как попасть на пароход!

По дебаркадеру прошли музыканты, опоясанные медными трубами. Они с отвращением смотрели на саксофоны, флексатоны, пивные бутылки и кружки Эсмарха, которыми было вооружено звуковое оформление.

– Клистирная шайка! – сказал кларнет, поравнявшись с могучей пятеркой.

Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ничего не ответили, но затаили в груди месть.

Тиражные колеса были привезены на фордовском фургончике. Это была сложная конструкция, составленная из шести вращающихся цилиндров, сверкающая медью и стеклом. Установка ее на нижней палубе заняла много времени.

Топот и перебранка продолжались до позднего вечера. Колумбовцы, обиженные тем, что их поместили во втором классе, экспансивно набросились на автора спектакля и режиссера Ник. Сестрина.

– Ну стоит ли волноваться, – мычал Ник. Сестрин, – прекрасные каюты, товарищи. Я считаю, что все хорошо.

– Это вы потому считаете, – запальчиво выкрикнул Галкин, – что сами устроились в первом классе.

– Галкин! – зловеще сказал режиссер.

– Что Галкин?

– Вы уже начинаете разлагать!

– Я? А Палкин? А Малкин? А Чалкин и Залкинд разве вам не скажут то же самое? Наконец, где мы будем репетировать?

И вся могучая кучка в один голос потребовала отдельную каюту для репетиций, а, кстати, хотя бы немного денег вперед.

– Идите к черту! – завопил Ник. Сестрин. – В такой момент они пристают со своими претензиями!

Не объяснив, какой такой момент, автор спектакля перегнулся через борт и воззвал:

– Симбие-эвич!

– Синдие-эвич!

– Симбие-эвич!

– Мура! Вы не видели Симбиевича-Синдиевича?

В тиражном зале устраивали эстраду, приколачивали к стенам плакаты и лозунги, расставляли деревянные скамьи для посетителей и сращивали электропровода с тиражными колесами. Письменные столы разместили на корме, а из каюты машинисток, вперемежку со смехом, слышалось цоканье пишущих машинок. Бледный человек с фиолетовой эспаньолкой ходил по всему пароходу и навешивал на соответствующие двери свои эмалированные таблицы: «Отдел взаимных расчетов», «Личный стол», «Общая канцелярия», «Отдел печати», «Инструкторский подотдел», «Председатель комиссии», «Машинное отделение». К большим табличкам человек с эспаньолкой присобачивал таблички поменьше: «Без дела не входить», «Приема нет», «Посторонним лицам вход воспрещается», «Все справки в регистратуре».

Салон первого класса был оборудован под выставку денежных знаков и бон. Это вызвало новый взрыв негодования у Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда.

– Где же мы будем обедать? – волновались они. – А если дождь?

– Ой, – сказал Ник. Сестрин своему помощнику, – не могу!.. Как ты думаешь, Сережа, мы не сможем обойтись без звукового оформления?

– Что вы, Николай Константинович! Артисты к ритму привыкли!

Тут поднялся новый галдеж. Могучая кучка пронюхала, что все четыре стула автор спектакля утащил в свою каюту.

– Так, так, – говорила кучка с иронией, – а мы должны будем репетировать, сидя на койках, а на четырех стульях будет сидеть Николай Константинович со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет. Может, мы тоже хотим иметь в поездке своих жен.

С берега на тиражный пароход зло смотрел великий комбинатор. Представительная фигура Ипполита Матвеевича могла бы сойти за скульптуру «Отчаяние идола».

Новый взрыв кликов достиг ушей концессионеров.

– Почему же вы мне раньше не сказали?! – кричал член комиссии.

– Откуда же я мог знать, что он заболеет.

– Это черт знает что! Тогда поезжайте в Рабис и требуйте, чтобы нам экстренно командировали художника.

– Куда же я поеду? Сейчас шесть часов. Рабис давно закрыт. Да и пароход через полчаса уходит.

– Тогда сами будете рисовать. Раз вы взяли на себя ответственность за украшение парохода, – извольте отдуваться, как хотите.

Остап уже бежал по сходням, расталкивая локтями крючников, барышень и просто любопытных. При входе его задержали.

– Пропуск!

– Да мне к этому гражданину.

– Все равно. Пропуск надо.

– Товарищ! – заорал Бендер. – Вы! Вы! Толстенький! Которому художник нужен!

Через пять минут великий комбинатор сидел в белой каюте толстенького заведующего хозяйством плавучего тиража и договаривался об условиях работы.

– Значит, товарищ, – говорил толстячок, – нам от вас потребуется следующее: исполнение художественных плакатов, надписей и окончание транспаранта. Наш художник начал его делать и заболел. Мы его оставили здесь в больнице. Ну и, конечно, общее наблюдение за художественной частью. Можете вы это взять на себя? Причем предупреждаю – работы много.

– Да, я могу это взять на себя. Мне приходилось выполнять такую работу.

– И вы можете сейчас же с нами ехать?

– Это будет трудновато, но я постараюсь.

Большая и тяжелая гора свалилась с плеч заведующего хозяйством. Испытывая детскую легкость, толстячок смотрел на нового художника лучезарным взглядом.

– Ваши условия? – спросил Остап дерзко. – Имейте в виду, я не похоронная контора.

– Условия сдельные. По расценкам Рабиса.

Остап поморщился, что стоило ему большого труда.

– Но, кроме того, еще бесплатный стол, – поспешно добавил толстунчик, – и отдельная каюта.

– В каком же классе?

– Во втором. Впрочем, можно и в первом. Я вам это устрою.

– А обратный проезд?

– На ваши средства. Не имеем кредитов.

– Ну, ладно, – сказал Остап со вздохом, – соглашаюсь. Но со мною еще мальчик-ассистент.

– Насчет мальчика вот я не знаю. На мальчика кредита не отпущено. На свой счет – пожалуйста. Пусть живет в вашей каюте.

– Ну, пускай по-вашему. Мальчишка у меня шустрый. Привык к спартанской обстановке. Кормить вы его будете?

– Пусть приходит на кухню. Там посмотрим.

Остап получил пропуск на себя и на шустрого мальчика, положил в карман ключ от каюты и вышел на горячую палубу. Остап чувствовал немалое удовлетворение при прикосновении к ключу. Это было первый раз в его бурной жизни. Ключ и квартира были. Не было только денег. Но они находились тут же, рядом, в стульях. Великий комбинатор, заложив руки в карманы, гулял вдоль борта, якобы не замечая оставшегося на берегу Воробьянинова.

Ипполит Матвеевич сперва делал знаки молча, а потом даже осмелился попискивать. Но Бендер был глух. Повернувшись спиною к председателю концессии, он внимательно следил за процедурой опускания гидравлического пресса в трюм.

Делались последние приготовления к отвалу. Агафья Тихоновна, она же Мура, постукивая кегельными ножками, бегала из своей каюты на корму, смотрела в воду, громко делилась своими восторгами с виртуозом-балалаечником и всем этим вносила смущение в ряды почтенных деятелей тиражного предприятия.

Пароход дал второй гудок. От страшных звуков сдвинулись облака. Солнце побагровело и свалилось за горизонт. В верхнем городе зажглись лампы и фонари. С рынка в Почаевском овраге донеслись хрипы граммофонов, состязавшихся перед последними покупателями. Оглушенный и одинокий Ипполит Матвеевич что-то кричал, но его не было слышно. Лязг лебедки губил все остальные звуки.

Остап Бендер любил эффекты. Только перед третьим гудком, когда Ипполит Матвеевич уже не сомневался в том, что брошен на произвол судьбы, Остап заметил его.

– Что же вы стоите, как засватанный. Я думал, что вы уже давно на пароходе! Сейчас сходни снимают! Бегите скорей! Пропустите этого гражданина! Вот пропуск!

Ипполит Матвеевич, почти плача, взбежал на пароход.

– Вот это ваш мальчик? – спросил завхоз подозрительно.

– Мальчик, – сказал Остап, – разве плох? Типичный мальчик. Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень!

Толстяк угрюмо отошел.

– Ну, Киса, – заметил Остап, – придется с утра сесть за работу. Надеюсь, что вы сможете разводить краски. А потом вот что: я художник, окончил ВХУТЕМАС, а вы мой помощник. Если вы думаете, что это не так, то скорее бегите назад, на берег.

Черно-зеленая пена вырвалась из-под кормы. Пароход дрогнул, всплеснули медные тарелки, флейты, корнеты, тромбоны и басы затрубили чудный марш, и город, поворачиваясь и балансируя, перекочевал на левый борт. Продолжая дрожать, пароход стал по течению и быстро побежал в темноту. Позади качались звезды, лампы и портовые разноцветные знаки. Через минуту пароход отошел настолько, что городские огни стали казаться застывшим на месте ракетным порошком.

Еще слышался ропот работающих «ундервудов», а природа и Волга брали свое. Нега охватила всех плавающих на пароходе «Скрябин». Члены тиражной комиссии томно прихлебывали чай. На первом заседании месткома, происходившем на носу, царила нежность. Так шумно дышал теплый ветер, так мягко полоскалась у бортов водичка, так быстро пролетали по бокам парохода черные очертания берегов, что председатель месткома, человек вполне положительный, открывший рот для произнесения речи об условиях труда в необычной обстановке, неожиданно для всех и для самого себя запел:

Пароход по Волге плавал,

Волга русская река…

А остальные суровые участники заседания пророкотали припев:

Сире-энь цвяте-от…

Резолюция по докладу председателя месткома так и не была вынесена. Раздавались звуки пианино. Заведующий музыкальным сопровождением Х. Иванов, чувствуя нежность ко всем, извлекал из инструмента самые лирические ноты. Виртуоз плелся за Мурочкой и, не находя собственных слов для выражения любви, бормотал слова романса:

– Не уходи. Твои лобзанья жгучи, я лаской страстною еще не утомлен. В ущельях гор не просыпались тучи, звездой жемчужною не гаснул небосклон…

Симбиевич-Синдиевич, уцепившись за поручни, созерцал небесную бездну. По сравнению с ней вещественное оформление «Женитьбы» казалось ему возмутительным свинством. Он с гадливостью посмотрел на свои руки, принимавшие ярое участие в вещественном оформлении классической комедии.

В момент наивысшего томления расположившиеся на корме Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ударили в свои аптекарские и пивные принадлежности. Они репетировали. Мираж рассеялся сразу. Агафья Тихоновна зевнула и, не обращая внимания на виртуоза-вздыхателя, пошла спать. В душах месткомовцев снова зазвучал гендоговор, и они взялись за резолюцию. Симбиевич-Синдиевич после зрелого размышления пришел к тому, что оформление «Женитьбы» не так уж плохо. Раздраженный голос из темноты звал Жоржетту Тираспольских на совещание к режиссеру. В деревнях лаяли собаки. Стало свежо.

В каюте первого класса Остап, лежа с башмаками на кожаном диване и задумчиво глядя на пробочный пояс, обтянутый зеленой парусиной, допрашивал Ипполита Матвеевича:

– Вы умеете рисовать? Очень жалко. Я, к сожалению, тоже не умею.

Он подумал и продолжал:

– А буквы вы умеете рисовать? Тоже не умеете? Совсем не хорошо! Ведь мы-то попали сюда как художники. Ну, дня два можно будет мотать, а потом выкинут. За эти два дня мы должны успеть сделать все, что нам нужно. Положение несколько затруднилось. Я узнал, что стулья находятся в каюте режиссера. Но и это, в конце концов, не страшно. Важно то, что мы на пароходе. Пока нас не выкинули, все стулья должны быть осмотрены. Сегодня уже поздно. Режиссер спит в своей каюте.

Глава XXXV

Нечистая пара

Наутро первым на палубе оказался репортер Персицкий. Он успел уже принять душ и посвятить десять минут гимнастическим экзерсисам. Люди еще спали, но река жила, как днем. Шли плоты – огромные поля бревен с избами на них. Маленький злой буксир, на колесном кожухе которого дугой было выписано его имя – «Повелитель бурь», тащил за собой три нефтяные баржи, связанные в ряд. Пробежал снизу быстрый почтовик «Красная Латвия». «Скрябин» обогнал землечерпательный караван и, промеряя глубину полосатеньким шестом, стал описывать дугу, заворачивая против течения.

Персицкий приложился к биноклю и стал обозревать пристань.

– Бармино, – прочел он пристанскую вывеску.

На пароходе стали просыпаться. На пристань полетела гирька со шпагатом. На этой леске пристанские ребята потащили к себе толстый конец причального каната. Винты завертелись в обратную сторону. Полреки рябилось шевелящейся пеной. «Скрябин» задрожал от резких ударов винта и всем боком пристал к дебаркадеру. Было еще рано. Поэтому тираж решили начать в десять часов.

Служба на «Скрябине» начиналась, словно бы и на суше, аккуратно в девять. Никто не изменил своих привычек. Тот, кто на суше опаздывал на службу, опаздывал и здесь, хотя спал в самом же учреждении. К новому укладу походные штаты Наркомфина привыкли довольно быстро. Курьеры подметали каюты с тем же равнодушием, с каким подметали канцелярии в Москве. Уборщицы разносили чай, бегали с бумажками из регистратуры в личный стол, ничуть не удивляясь тому, что личный стол помещается на корме, а регистратура на носу. Из каюты взаимных расчетов несся кастаньетный звук счетов и скрежетанье арифмометра. Под капитанской рубкой кого-то распекали.

Великий комбинатор, обжигая босые ступни о верхнюю палубу, ходил вокруг длинной узкой полосы кумача, малюя на ней лозунг, с текстом которого он поминутно сверялся по бумажке:

«Все на тираж. Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию госзайма».

Великий комбинатор старался, но отсутствие способностей все-таки сказывалось. Надпись поползла вниз, и кусок кумача, казалось, был испорчен безнадежно. Тогда Остап, с помощью мальчика Кисы, перевернул дорожку наизнанку и снова принялся малевать. Теперь он стал осторожнее. Прежде чем наляпывать буквы, он отбил вымеленной веревочкой две параллельных линии и, тихо ругая неповинного Воробьянинова, приступил к изображению слов.

Ипполит Матвеевич добросовестно выполнял обязанности мальчика. Он сбегал вниз за горячей водой, растапливал клей, чихая, сыпал в ведерко краски и угодливо заглядывал в глаза взыскательного художника. Готовый и высушенный лозунг концессионеры снесли вниз и прикрепили к борту. Проходивший мимо капитан, человек спокойный, с обвислыми запорожскими усами, остановился и покрутил головой.

– А это уже не дело, – сказал он, – зачем гвоздями к перилам прибивать? На какие средства после вас пароход ремонтировать?

Капитан был удручен. Еще никогда на его пароходе не висели таблички «Без дела не входить» и «Приема нет», никогда на палубе не стояли пишущие машинки, никогда не играли на кружках Эсмарха, один вид которых приводил застенчивого капитана в состояние холодного негодования.

Из кают вышел заспанный кинооператор Полкан. Он долго пристраивал свой аппарат, оглядывал горизонты и, отвернувшись от толпы, уже собравшейся у пристани, накрутил метров десять с заведующего личным столом. Заведующий, для пущей натуральности, пытался непринужденно прогуливаться перед аппаратом, – но Полкан этому воспротивился.

– Вы, товарищ, не выходите за рамку. Стойте на месте. И руками не шевелите, пожалуйста.

Заведующий сложил руки на груди и в таком монументальном виде был заснят. После этого Полкан удалился в свою лабораторию.

Толстячок, нанявший Остапа, сбежал на берег и оттуда осмотрел работу нового художника. Буквы лозунга были разной толщины и несколько скошены в разные стороны. Толстяк подумал, что новый художник, при его самоуверенности, мог бы приложить больше стараний, но выхода не было – приходилось довольствоваться и этим.

В половине десятого на берег сошел духовой оркестр и принялся выдувать горячительные марши. На звуки музыки со всего Бармина сбежались дети, а за ними из яблоневых садов двинули мужики и бабы. Оркестр гремел до тех пор, покуда на берег не сошли члены тиражной комиссии. На берегу начался митинг. С крыльца чайной Коробкова полились первые звуки доклада о международном положении.

Колумбовцы глазели на собрание с парохода. Оттуда видны были белые платочки баб, опасливо стоявших поодаль от крыльца, недвижимая толпа мужиков, слушавших оратора, и сам оратор, время от времени взмахивавший руками. Потом заиграла музыка. Оркестр повернулся и, не переставая играть, двинулся к сходням. За ним повалила толпа.

– Одну минуту! – закричал с борта толстячок. – Сейчас, товарищи, мы будем производить тираж выигрышного займа. Присутствовать могут все. Поэтому просим всех на пароход. По окончании тиража состоится концерт. А потому просьба по окончании тиража не расходиться, а собраться на берегу и оттуда смотреть. Артисты будут играть на палубе!

Оркестр заиграл снова и, толкая друг друга, все побежали на пароход и спустились в прохладный тиражный зал. Тиражная комиссия и включенные в нее представители села Бармина разместились на эстраде. Члены комиссии сделали это с достоинством, выработанным привычкой к подобного рода церемониям. Представители же села (их было двое), в лаптях и полосатых синих рубашках, серьезно, с таким видом, как будто бы они шли молотить, направились к столу и сели с краю.

– Прошу представителя РКИ, – сказал председатель комиссии, – осмотреть печати, наложенные на тиражную машину.

Представитель РКИ нагнулся, осторожно потрогал печати рукой и заявил:

– Печати в полном порядке!

– Желающие могут удостовериться в целости печатей.

После осмотра из публики был затребован ребенок.

– И вот, товарищи, ребенок на глазах у всех будет вынимать из этих шести цилиндров по одному билету. На каждом из них есть одна цифра. Все шесть цифр вместе составят цифру той облигации, которая выиграла. Сейчас, товарищи, будет производиться розыгрыш двадцатирублевых выигрышей. Имеющие облигации – пускай следят. Не имеющие – могут приобрести их тут же на пароходе.

Касса завертелась, моргая стеклянными своими окошечками. Потом остановилась. Босой мальчик с каменным лицом опускал руку поочередно в каждый цилиндр, вынимал оттуда похожие на папиросы билетные трубочки и отдавал их членам комиссии.

– Выиграла облигация номер 0703418 во всех пяти сериях.

И тиражный аппарат методически выбрасывал комбинации цифр. Касса оборачивалась, медленно останавливалась. Мальчик запускал руку, оглашались номера выигравших облигаций, барминцы внимательно смотрели и слушали, а звуковое оформление, возбужденное процессом розыгрыша, обзавелось вскладчину одной облигацией и после каждого возглашения облегченно вздыхало.

– Слава богу, не наш номер!

– Чему же вы радуетесь? – удивился Ник. Сестрин. – Ведь вы же не выиграли!

– Охота получать двадцать рублей! – кричала могучая пятерка. – На эту же облигацию можно выиграть пятьдесят тысяч. Прямой расчет.

– Вы вот что, друзья мои, – сказал режиссер, – до крупных выигрышей еще далеко, и делать вам здесь нечего. Идите готовиться к выступлению.

Прибежал на минуту Остап, убедился в том, что все обитатели парохода сидят в тиражном зале и, сказав: «Электричество плюс детская невинность – полная гарантия добропорядочности фирмы», – снова убежал на палубу.

– Воробьянинов! – шепнул он. – Для вас срочное дело по художественной части. Станьте у выхода из коридора первого класса и стойте. Если кто будет подходить – пойте погромче.

Старик опешил.

– Что же мне петь?

– Уж во всяком случае не «Боже, царя храни». Что-нибудь страстное – «Яблочко» или «Сердце красавицы». Но предупреждаю, если вы вовремя не вступите со своей арией!.. Это вам не Экспериментальный театр! Голову оторву.

Великий комбинатор, пришлепывая босыми пятками, вбежал в коридор, обшитый вишневыми панелями. На секунду большое зеркало в конце коридора отразило фигуру Бендера. Он читал табличку на двери: «Ник. Сестрин. Режиссер театра Колумба». Вслед за тем зеркало очистилось. Затем в зеркале снова появился великий комбинатор. В руке он держал стул с гнутыми ножками. Он промчался по коридору, замедлив шаги, вышел на палубу и, переглянувшись с Ипполитом Матвеевичем, понес стул наверх к рубке рулевого. В стеклянной будочке рулевого не было никого. Остап отнес стул на корму и наставительно сказал:

– Стул будет стоять здесь до ночи. Я все обдумал. Здесь почти никто не бывает, кроме нас. Давайте прикроем стул плакатами, а когда стемнеет – спокойно ознакомимся с его содержимым.

Через минуту стул, заваленный фанерными листами и лоскутьями кумача, перестал быть виден.

Ипполита Матвеевича снова охватила золотая лихорадка.

– А почему бы не отнести его в нашу каюту? – спросил он нетерпеливо. – Мы б его вскрыли сейчас же. И если бы нашли бриллианты, то сейчас же на берег…

– А если бы не нашли? Тогда что? Куда его девать? Или, может быть, отнести его назад к гражданину Сестрину и вежливо сказать: извините, мол, мы у вас стульчик украли, но, к сожалению, ничего в нем не нашли, так что, мол, получите назад в несколько испорченном виде! Так бы вы поступили?

Великий комбинатор был прав, как всегда. Ипполит Матвеевич оправился от смущения только в ту минуту, когда с палубы понеслись звуки увертюры, исполняемой на кружках Эсмарха и пивных батареях.

Тиражные операции на этот день были закончены. Зрители разместились на береговых склонах и, сверх всякого ожидания, шумно выражали свое одобрение аптечно-негритянскому ансамблю. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд гордо поглядывали, как бы говоря: «Вот видите! А вы утверждали, что широкие массы не поймут. Искусство всегда доходит!»

Затем на импровизированной сцене колумбовцами был разыгран легкий водевиль с пеньем и танцами, содержание которого сводилось к тому, как Вавила выиграл пятьдесят тысяч рублей и что из этого вышло. Артисты, сбросившие с себя путы никсестринского конструктивизма, играли весело, танцевали энергично и пели милыми голосами. Берег был вполне удовлетворен.

Вторым номером выступил виртуоз-балалаечник. Его визитка и пробор, рассекающий волосы на две жирные половины, вызвали в зрителях недоумение и иронические возгласы. Аудитории не верилось, что франтик сумеет справиться с таким уважаемым инструментом, как балалайка.

Виртуоз сел на скамейку, расправил фалды и медленно начал венгерскую рапсодию Листа. Постепенно ускоряя ритм, виртуоз-балалаечник достиг вершин балалаечной техники. Скептики были сражены, но энтузиазма не чувствовалось. Тогда виртуоз заиграл «Барыню». Берег покрылся улыбками.

«Барыня, барыня, – вырабатывал виртуоз, – сударыня-барыня».

Балалайка пришла в движение. Она перелетела за спину артиста, и из-за спины слышалось: «Если барин при цепочке, значит, барин без часов». Она взлетала на воздух и за короткий свой полет выпускала немало труднейших вариаций.

Балалаечник бисировал до тех пор, пока у него не полопались струны.

Наступил черед Жоржетты Тираспольских. Она вывела с собой табунчик девушек в сарафанах. Концерт закончился русскими плясками.

Пока «Скрябин» готовился к дальнейшему плаванью, пока капитан переговаривался в трубу с машинным отделением и пароходные топки пылали, грея воду, – духовой оркестр снова сошел на берег и к общему удовольствию стал играть танцы. Образовались живописные группы, полные движения. Закатывающееся солнце посылало мягкий абрикосовый свет. Наступил идеальный час для киносъемки. И действительно, оператор Полкан, позевывая, вышел из каюты. Воробьянинов, который уже свыкся с амплуа всеобщего мальчика, осторожно нес за Полканом съемочный аппарат. Полкан подошел к борту и воззрился на берег. Там на траве танцевали солдатскую польку. Парни топали босыми ногами так, будто хотели расколоть нашу планету. Девушки плыли. На террасах и съездах берега расположились зрители. Французский кинооператор из группы «Авангард» нашел бы здесь работы на трое суток. Но Полкан, скользнув по берегу крысиными глазками, сейчас же отвернулся, рысью подбежал к председателю комиссии, поставил его к белой стенке, сунул в его руку книгу и, попросив не шевелиться, долго вертел ручку аппарата. Потом он увел стесненного председателя на корму и снял его на фоне заката.

Закончив киносъемку, Полкан важно удалился в свою каюту и заперся.

Снова заревел гудок, и снова солнце в испуге убежало. Наступала вторая ночь. Пароход был готов к отходу.

По коридорам и лесенкам бегал Персицкий, разыскивая исчезнувшего корреспондента ТАСС. Корреспондента нигде не было. Только тогда, когда уже убирали сходни, корреспондент объявился. Он бежал вдоль берега, спотыкаясь, гремя баночками и размахивая удочкой.

– Человека забыли! – кричал он протяжно. – Человека забыли!

Пришлось подождать.

– Чтоб вас черт побрал! – сказал Персицкий, когда истомленный корреспондент прибыл. – Рыбу ловили?

– Ловил.

– Где же ваши осетры, налимы и раки?

– Нет, это черт знает что! – заволновался корреспондент. – Распугали всю рыбу своими оркестрами! И даже наконец, когда одна рыба уже клюнула, заревел этот ужасный гудок, и рыба тоже убежала. Нет, товарищи, в таких условиях работать совершенно невозможно!.. Совершенно!..

Разгневанный корреспондент пошел к капитану справляться о ближайшей остановке.

– Сначала Юрино, – сказал капитан, – потом Козьмодемьянск, потом Васюки, Мариинский посад, Козловка. Потом Казань. Идем по расписанию тиражной комиссии.

Узнав то, что узнают все: сколько, приблизительно, такой пароход может стоить и как он назывался до революции, – корреспондент перешел на не менее тривиальные расспросы о волжских перекатах и мелях.

– Ну, это дело темное, – вздохнул капитан, – когда как. Каждый день дно может перемениться. На это обстановка есть.

– Какая обстановка? – удивился корреспондент.

– Маяки, буи, семафоры на берегах. Это и называется обстановкой. А главное – практика. Вот сынишка мой…

Капитан показал на двенадцатилетнего мальчугана, сидевшего у поручней и глядевшего на проплывающие берега.

– Настоящий волгарь будет. Лучше меня фарватер знает. С шести лет его с собой вожу.

Разговор с корреспондентом прервал заведующий хозяйством. За ним шел несколько растерянный директор бриллиантовой концессии.

– Это наш художник, – сказал завхоз, – мы тут делаем транспарант. Так вот, нельзя будет прикрепить его к капитанскому мостику? Оттуда его будет видно со всех сторон.

Капитан категорически отказался от украшения мостика.

– Ну, тогда рядом!

– Рядом – пожалуйста!

Завхоз обратился к Остапу.

– А вам, товарищ художник, удобно будет сбоку от капитанского мостика?

– Удобно, – со вздохом сказал Бендер.

– Так смотрите же! С утра приступайте к работе.

Остап со страхом помышлял о завтрашнем утре. Ему предстояло вырезать в картоне фигуру сеятеля, разбрасывающего облигации. Этот художественный искус был не по плечу великому комбинатору. Если с буквами Остап кое-как справлялся, то для художественного изображения сеятеля уже не оставалось никаких ресурсов.

– Так имейте в виду, – предостерегал толстяк, – с Васюков мы начинаем вечерние тиражи, и нам без транспаранта никак нельзя.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – заявил Остап, надеясь больше не на завтрашнее утро, а на сегодняшний вечер, – транспарант будет.

После ужина, на качество которого не могли пожаловаться даже такие гурманы, как Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд, после таких разговоров на корме:

– А как будет со сверхурочными?

– Вам хорошо известно, что без разрешения инспекции труда мы не можем допустить сверхурочных.

– Простите, дорогой товарищ, наша работа протекает в условиях ударной кампании…

– А почему же вы не запаслись разрешением в Москве?

– Москва разрешит постфактум.

– Пусть тогда постфактум и работают.

– В таком случае я не отвечаю за работу комиссии.

После всех этих и иных разговоров наступила звездная ветреная ночь. Население тиражного ковчега уснуло. Львы из тиражной комиссии спали. Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного бюро.

Не спала только одна нечистая пара. Великий комбинатор вышел из своей каюты в первом часу ночи. За ним следовала бесшумная тень верного Кисы.

– Одно из двух, – сказал Остап, – или-или.

Они поднялись на верхнюю палубу и неслышно приблизились к стулу, укрытому листами фанеры. Осторожно разобрав прикрытие, Остап поставил стул на ножки, сжав челюсти, вспорол плоскогубцами обшивку и залез рукой под сиденье.

Ветер бегал по верхней палубе. В небе легонько пошевеливались звезды. Под ногами глубоко внизу плескалась черная вода. Берегов не было видно. Ипполита Матвеевича трясло.

– Есть! – сказал Остап придушенным голосом.

Письмо отца Федора, писанное им в Баку из меблированных комнат «Стоимость» жене своей в уездный город N.

Дорогая и бесценная моя Катя!

С каждым часом приближаемся мы к нашему счастью. Пишу я тебе из меблированных комнат «Стоимость», после того как побывал по всем делам. Город Баку очень большой. Здесь, говорят, добывается керосин, но туда нужно ехать на электрическом поезде, а у меня нет денег. Живописный город омывается Каспийским морем. Оно действительно очень велико по размерам. Жара здесь страшная. На одной руке ношу пальто, на другой пиджак – и то жарко. Руки преют. То и дело балуюсь чайком. А денег почти что нет. Но не беда, голубушка Катерина Александровна, скоро денег у нас будет во множестве. Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре подле своего заводика и наливочку будем распивать. Впрочем, ближе к делу.

По своему географическому положению и по количеству народонаселения город Баку значительно превышает город Ростов. Однако уступает городу Харькову по своему движению. Инородцев здесь множество. А особенно много здесь армяшек и персиян. Здесь, матушка моя, до Тюрции недалеко. Был я и на базаре. Очень живительное зрелище, хотя базар грязнее, чем в городе Ростове, где я также был на базаре. И видел я много тюрецких вещей и шалей. Захотел тебе в подарок купить мусульманское покрывало, только денег не было. И подумал я, что когда мы разбогатеем (а до этого днями нужно считать), – тогда и мусульманское покрывало купить можно будет.

Ох, матушка, забыл тебе написать про два страшных случая, происшедших со мною в городе Баку: 1) Уронил пиджак брата твоего булочника в Каспийское море и 2) В меня на базаре плюнул одногорбый верблюд. Эти оба происшествия меня крайне удивили. Почему власти допускают такое бесчинство над проезжими пассажирами, тем более что верблюда я не тронул, а даже сделал ему приятное – пощекотал хворостинкой в ноздре. А пиджак ловили всем обществом, еле выловили, а он возьми и окажись весь в керосине. Уж я и не знаю, что скажу брату твоему булочнику. Ты, голубка, пока что держи язык за зубами. Обедает ли еще Евстигнеев, а если нет, то почему?

Перечел письмо и увидел, что о деле ничего не успел тебе рассказать. Инженер Брунс действительно работает в Азнефти. Только в городе Баку его сейчас нету. Он уехал в двухнедельный декретный отпуск в город Батум. Семья его имеет в Батуме постоянное местожительство. Я говорил тут с людьми, и они говорят, что действительно в Батуме у Брунса вся меблировка. Живет он там на даче, на Зеленом мысу, такое там есть дачное место (дорогое, говорят). Пути отсюда до Батума – на 15 рублей с копейками. Вышли двадцать сюда телеграфом, а из Батума все тебе протелеграфирую. Распространяй по городу слухи, что я все еще нахожусь у одра тетеньки в Воронеже. Твой вечно муж Федя.

Постскриптум: Относя письмо в почтовый ящик, у меня украли в номерах «Стоимость» пальто брата твоего булочника. Я в таком горе! Хорошо, что теперь лето. Ты брату ничего не говори.

Глава XXXVI

Изгнание из рая

Между тем как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждет, – время шло обычным своим порядком. За пыльным московским маем пришел пыльный июнь, в уездном городе N автомобиль Г-1, повредившись на ухабе, стоял уже две недели на углу Старопанской площади и улицы имени тов. Губернского, время от времени заволакивая окрестность отчаянным дымом. Из Старгородского допра выходили поодиночке сконфуженные участники заговора «Меча и орала» – у них была взята подписка о невыезде. Вдова Грицацуева (знойная женщина, мечта поэта) возвратилась к своему бакалейному делу и была оштрафована на пятнадцать рублей за то, что не вывесила на видном месте прейскурант цен на мыло, перец, синьку и прочие мелочные товары. Забывчивость, простительная женщине с большим сердцем!

За день до суда, назначенного на двадцать первое июня, кассир Асокин пришел к Агафону Шахову, сел на диван и заплакал. Писатель в купальном халате полулежал в кресле и курил самокрутку.

– Пропал я, Агафон Васильевич, – сказал кассир, – засудят меня теперь.

– Как же это тебя угораздило? – наставительно спросил Шахов.

– Из-за вас пропал, Агафон Васильевич.

– А я тут при чем, интересно знать?

– Смутили меня, товарищ Шахов. Клеветы про меня написали. Никогда я таким не был.

– Чего же тебе, дура, надо от меня?

– Ничего не надо. Только через вашу книгу я пропал. Завтра судить будут. А главное – место потерял. Куда теперь приткнешься?

– Неужели же моя книга так подействовала?

– Подействовала, Агафон Васильевич. Прямо так подействовала, что и сам не знаю, как случилось все.

– Замечательно! – воскликнул писатель.

Он был польщен. Никогда еще не видел он так ясно воздействия художественного слова на интеллект читателя. Жалко было лишь, что этот показательный случай останется неизвестным критике и читательской массе. Агафон запустил пальцы в свою котлетообразную бородку и задумался. Асокин выбирал слезу из глаза темным носовым платком.

– Вот что, братец, – вымолвил писатель задушевным голосом, – в чем, собственно, твое дело? Чего ты боишься? Украл? Да, украл. Украл сто рублей, поддавшись неотразимому влиянию романа Агафона Шахова «Бег волны», издательство «Васильевские четверги», тираж 10.000 экземпляров, Москва 1927 год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек.

– Очень понимаю-с. Так оно и было. Полагаете, Агафон Васильевич, что условно дадут?

– Ну, это уж обязательно. Только ты все как есть выкладывай. Так и так, скажи, писатель Агафон Шахов, мол, моральный мой убийца…

– Да разве ж я посмею, Агафон Васильевич, осрамить автора!..

– Срами!

– Да разве ж я вас выдам?!

– Выдавай, голубчик. Моя вина.

– Ни в жизнь на вас тень я не брошу!

– Бросай, милый, большую широколиственную тень брось! Да не забудь про порнографию рассказать, про голых девочек, про Феничку не забудь. Помнишь, как там сказано?

– Как же, Агафон Васильевич! «Пышная грудь, здоровый румянец и крепкая линия бедер»…

– Вот, вот, вот. И Эсмеральдочка. Хищные зубы, какая-то там линия бедер…

– Наташка у вас красивенькая получилась… Раз меня уволили, я вашу книжку каждый день читаю.

– И тем лучше. Почитай ее еще сегодня вечером, а завтра все выкладывай. Про меня скажи, что я деморализатор общества, скажи, что взрослому мужчине после моей книжки прямо удержу нет. Захватывающая, скажи, книжка и описаны, мол, в ней сцены невыразимой половой распущенности.

– Так и говорить?

– Так и говори. Роман Агафона Шахова «Бег волны», не забудешь? Издательство «Васильевские четверги», тираж 10.000 экземпляров, Москва 1927 год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек. Скажи, что, мол, во всех магазинах, киосках и на станциях железных дорог продается.

– Вы мне, Агафон Васильевич, лучше запишите, а то забуду.

Писатель опустился в кресло и набросал полную исповедь растратчика. Тут были, главным образом, бедра, несколько раз указывалась цена книги, несомненно, невысокая для такого большого количества страниц, размер тиража и адрес склада изд-ва «Васильевские четверги» – Кошков пер., дом № 21, кв. 17/а.

Обнадеженный кассир выпросил на прощание новую книгу Шахова под названием «Повесть о потерянной невинности или в борьбе с халатностью».

– Так ты иди, братец, – сказал Шахов, – и не греши больше. Нечистоплотно это.

– Так я пойду, Агафон Васильевич. Значит, вы думаете, дадут условно?

– Это от тебя зависит. Ты больше на книгу вали. Тогда и выкрутишься.

Выпроводив кассира, Шахов сделал по комнате несколько танцевальных движений и промурлыкал:

– Бейте в бубны, пусть звенят гитары…

Потом он позвонил в издательство «Васильевские четверги».

– Печатайте четвертое издание «Бега волны», печатайте, печатайте, не бойтесь!.. Это говорит вам Агафон Шахов!

– Есть! – повторил Остап сорвавшимся голосом. – Держите!

Ипполит Матвеевич принял в свои трепещущие руки плоский деревянный ящичек. Остап в темноте продолжал рыться в стуле. Блеснул береговой маячок. На воду лег золотой столбик и поплыл за пароходом.

– Что за черт, – сказал Остап. – Больше ничего нет!

– Н-н-не может быть! – пролепетал Ипполит Матвеевич.

– Ну, вы тоже посмотрите!

Воробьянинов, не дыша, пал на колени и по локоть всунул руку под сиденье. Между пальцами он ощутил основание пружины. Больше ничего твердого не было. От стула шел сухой мерзкий запах потревоженной пыли.

– Нету? – спросил Остап.

– Нет.

Тогда Остап приподнял стул и выбросил его далеко за борт. Послышался тяжелый всплеск. Вздрагивая от ночной сырости, концессионеры в сомнении вернулись к себе в каюту.

– Так, – сказал Бендер. – Что-то мы во всяком случае нашли.

Ипполит Матвеевич достал из кармана ящичек. Воробьянинов осовело посмотрел на него.

– Давайте, давайте! Чего глаза пялите?

Ящичек открыли. На дне его лежала медная позеленевшая пластинка с надписью:

Мастеръ Гамбсъ этимъ полукресломъ начинаетъ новую партiю мебели.

1865 г.

Санктъ-Петербургъ.

Надпись эту Остап прочел вслух.

– А где же бриллианты? – спросил Ипполит Матвеевич.

– Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками, бриллиантов, как видите, нет.

– Я не могу больше! – воскликнул Воробьянинов в отчаянии. – Это выше моих сил!

На него было жалко смотреть. Отросшие слегка усы двигались, стекла пенсне были туманны. Казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам.

– Чего вы не можете? – спросил Остап.

Холодный рассудительный голос великого комбинатора оказал свое обычное магическое действие. Воробьянинов вытянул руки по вытертым швам и замолчал.

– Молчи, грусть, молчи, Киса! Когда-нибудь мы посмеемся над дурацким восьмым стулом, в котором нашлась глупая дощечка. Держитесь. Тут есть еще три стула – девяносто девять шансов из ста!..

За ночь на щеке огорченного до крайности Ипполита Матвеевича выскочил вулканический прыщ. Все страдания, все неудачи, вся мука погони за бриллиантами – все это, казалось, ушло в прыщ и отливало теперь перламутром, закатной вишней и синькой.

– Это вы нарочно? – спросил Остап.

Ипполит Матвеевич конвульсивно вздохнул и, высокий, чуть согнутый, как удочка, пошел за красками. Началось изготовление транспаранта. Концессионеры трудились на верхней палубе.

И начался третий день плаванья. Начался он короткой стычкой духового оркестра со звуковым оформлением из-за места для репетиций.

После завтрака к корме, одновременно с двух сторон, направились здоровяки с медными трубами и худые рыцари эсмарховских кружек. Первым на кормовую скамью успел усесться Галкин. Вторым прибежал кларнет из духового оркестра.

– Место занято, – хмуро сказал Галкин.

– Кем занято? – зловеще спросил кларнет.

– Мною, Галкиным.

– А еще кем?

– Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом.

– А Елкина у вас нет? Это наше место.

С обоих сторон приблизились подкрепления. Справа сверкала медь и высились рослые духовики. Трижды опоясанный медным змеем-горынычем, стоял геликон – самая мощная машина в оркестре. Покачивалась, похожая на ухо, валторна. Тромбоны стояли в полной боевой готовности. Солнце тысячу раз отразилось в боевых доспехах.

Темно и мелко выглядело звуковое оформление. Там мигало бутылочное стекло, бледно светились клистирные кружки, и саксофон – возмутительная пародия на духовой инструмент, семенная вытяжка из настоящей духовой трубы – был жалок и походил на носогрейку.

– Клистирный батальон, – сказал задира-кларнет, – претендует на место.

– Сифончатые молодые люди, – презрительно заметил первый бас.

– Вы, – сказал Залкинд, стараясь подыскать наиболее обидное выражение, – вы, консерваторы от музыки!..

– Не мешайте нам репетировать!

– Это вы нам мешаете.

– Вам помешаешь! На ваших ночных посудинах чем меньше репетируешь, тем красивше выходит.

– А на ваших самоварах репетируй – не репетируй, ни черта не получится.

Не придя ни к какому соглашению, обе стороны остались на месте и упрямо заиграли – каждая свое. Вниз по реке понеслись звуки, какие мог бы издать только трамвай, медленно проползающий по стеклу. Духовики исполняли военный марш Кексгольмского лейб-гвардии полка, а звуковое оформление – негрскую пляску «Антилопа у истоков Замбези». Скандал был прекращен личным вмешательством председателя тиражной комиссии.

В этот день пароход останавливался два раза. У Козьмодемьянска простояли до сумерек. Обычные операции были произведены: вступительный митинг, тираж выигрышей, выступление театра Колумба, балалаечник и танцы на берегу. Все это время концессионеры работали в поте лица. Несколько раз прибегал завхоз и, получая заверения в том, что к вечеру все будет готово, успокоенно возвращался к исполнению прямых своих обязанностей.

В одиннадцатом часу великий труд был закончен. Пятясь задом, Остап и Воробьянинов потащили транспарант к капитанскому мостику. Перед ними, воздев руки к звездам, бежал толстячок – заведующий хозяйством. Общими усилиями транспарант был привязан к поручням. Он высился над пассажирской палубой, как экран. В полчаса электротехник подвел к спине транспаранта провода и приладил внутри его три лампочки. Оставалось повернуть выключатель.

Впереди, вправо по носу, уже сквозили огоньки города Васюки.

На торжество освещения транспаранта заведующий хозяйством созвал все население парохода. Ипполит Матвеевич и великий комбинатор смотрели на собравшихся сверху, стоя по бокам темной еще скрижали.

Всякое событие на пароходе принималось плавучим учреждением близко к сердцу. Машинистки, курьеры, ответственные работники, колумбовцы и пароходная команда столпились, задрав головы, на пассажирской палубе.

– Свет! – скомандовал толстячок.

Транспарант осветился.

Остап посмотрел вниз на толпу. Розоватый свет лег на лица. Зрители смеялись. Потом наступило молчание. И суровый голос снизу сказал:

– Где завхоз?

Голос был настолько ответственный, что завхоз, не считая ступенек, кинулся вниз.

– Посмотрите, – сказал голос, – полюбуйтесь на вашу работу!

– Сейчас вытурят! – шепнул Остап Ипполиту Матвеевичу.

Остап, как и всегда, был прав. На верхнюю палубу, как ястреб, вылетел толстячок.

– Ну, как транспарантик? – нахально спросил Остап. – Доходит?

– Собирайте вещи! – закричал завхоз.

– К чему такая спешка?

– Со-би-рай-те вещи! Чтоб духу вашего здесь не было!

– И как это у вас, толстячок, хорошо выходит.

– Вон!

– Что? А выходное пособие?

– Вы под суд пойдете! Наш начальник не любит шутить!

– Гоните его! – донесся снизу ответственный голос.

– Нет, серьезно, вам не нравится транспарант? Это в самом деле неважный транспарант?

Продолжать игру не имело смысла. «Скрябин» уже пристал к Васюкам, и с парохода можно было видеть ошеломленные лица васюкинцев, столпившихся на пристани. В деньгах категорически было отказано. На сборы было дано пять минут. Две из них отравил только теперь спохватившийся Ник. Сестрин. Он искал пропавший стул.

– Сучья лапа! – сказал Симбиевич-Синдиевич, когда компаньоны сходили на пристань. – Поручили бы оформление транспаранта мне. Я б его так сделал, что никакой Мейерхольд за мной бы не угнался.

На пристани концессионеры остановились и посмотрели вверх. В черных небесах сиял транспарант.

– М-да, – сказал Остап, – транспарантик довольно дикий. Мизерное исполнение!

Искусство сумасшедших, пещерная живопись или рисунок, сделанный хвостом непокорного мула, по сравнению с транспарантом Остапа казались музейными ценностями. Вместо сеятеля, разбрасывающего облигации, шкодливая рука Остапа изобразила некий обрубок с сахарной головой и тонкими плетьми вместо рук.

Позади концессионеров пылал светом и гремел музыкой пароход, а впереди, на высоком берегу, был мрак уездной полночи, собачий лай и далекая гармошка.

– Резюмирую положение, – сказал Остап жизнерадостно, – пассив: ни гроша денег, три стула уезжают вниз по реке, ночевать негде и ни одного значка деткомиссии. Актив: путеводитель по Волге, издания 1926 года, пришлось позаимствовать у мосье Симбиевича в каюте. Бездефицитный баланс подвести очень трудно. Ночевать придется на пристани.

Концессионеры устроились на пристанских лавках. При свете дрянного керосинового фонаря Остап прочел из путеводителя:

«На правом высоком берегу город Васюки. Отсюда отправляются лесные материалы, смола, лыко, рогожи, а сюда привозятся предметы широкого потребления для края, отстоящего на 50 километров от железной дороги. В городе 8000 жителей, государственная картонная фабрика с 320 рабочими, маленький чугунолитейный, пивоваренный и кожевенный заводы. Из учебных заведений, кроме общеобразовательных, лесной техникум».

– Положение гораздо серьезнее, чем я предполагал, – сказал Остап. – Выколотить из васюковцев деньги представляется мне пока что неразрешимой задачей. А денег нам нужно не менее тридцати рублей. Во-первых, нам нужно питаться, и, во-вторых – нам нужно обогнать тиражную лоханку и встретиться с колумбовцами на суше – в Сталинграде.

Ипполит Матвеевич свернулся, как старый худой кот после стычки с молодым соперником – кипучим владетелем крыш, чердаков и слуховых окон.

Остап разгуливал вдоль лавок, соображая и комбинируя. К часу ночи великолепный план был готов. Бендер улегся рядом с компаньоном и заснул.

Глава XXXVII

Междупланетный шахматный конгресс

С утра по Васюкам ходил высокий худой старик в золотом пенсне и в коротких, очень грязных, испачканных клеевыми красками сапогах. Он наклеивал на стены рукописные афиши:

22 июня 1927 г.

В помещении клуба «Картонажник»

состоится

лекция на тему:

«Плодотворная дебютная идея»

и

Сеанс одновременной игры в шахматы

на 160 досках

гроссмейстера (старший мастер) О. Бендера.

Все приходят со своими досками.

Плата за игру – 50 коп. Плата за вход – 20 коп.

Начало ровно в 6 час. веч.

Администратор К. Михельсон.

Сам гроссмейстер тоже не терял времени. Заарендовав клуб за три рубля, он перебросился в шахсекцию, которая почему-то помещалась в коридоре управления коннозаводством.

В шахсекции сидел одноглазый человек и читал роман Шпильгагена в пантелеевском издании.

– Гроссмейстер О. Бендер! – заявил Остап, присаживаясь на стол. – Устраиваю у вас сеанс одновременной игры.

Единственный глаз васюкинского шахматиста раскрылся до пределов, дозволенных природой.

– Сию минуточку, товарищ гроссмейстер! – крикнул одноглазый. – Присядьте, пожалуйста. Я сейчас.

И одноглазый убежал. Остап осмотрел помещение шахматной секции. На стенах висели фотографии беговых лошадей, а на столе лежала запыленная конторская книга с заголовком: «Достижения Васюкинской шахсекции за 1925 год».

Одноглазый вернулся с дюжиной граждан разного возраста. Все они по очереди подходили знакомиться, называли фамилии и почтительно жали руку гроссмейстера.

– Проездом в Казань, – говорил Остап отрывисто, – да, да, сеанс сегодня вечером, приходите. А сейчас, простите, не в форме, устал после Карлсбадского турнира.

Васюкинские шахматисты внимали Остапу с сыновьей любовью. Остапа несло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей.

– Вы не поверите, – говорил он, – как далеко двинулась шахматная мысль. Вы знаете, Ласкер дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно играть. Он обкуривает своих противников сигарами. И нарочно курит дешевые, чтобы дым противней был. Шахматный мир в беспокойстве.

Гроссмейстер перешел на местные темы.

– Почему в провинции нет никакой игры мысли! Например, вот ваша шахсекция. Так она и называется – шахсекция. Скучно, девушки! Почему бы вам, в самом деле, не назвать ее как-нибудь красиво, истинно по-шахматному. Это вовлекло бы в секцию союзную массу. Назвали бы, например, вашу секцию – «Шахматный клуб четырех коней», или «Красный эндшпиль», или «Потеря качества при выигрыше темпа». Хорошо было бы! Звучно!

Идея имела успех.

– И в самом деле, – сказали васюкинцы, – почему бы не переименовать нашу секцию в клуб четырех коней?

Так как бюро шахсекции было тут же, Остап организовал под своим почетным председательством минутное заседание, на котором секцию единогласно переименовали в шахклуб четырех коней. Гроссмейстер собственноручно, пользуясь уроками «Скрябина», художественно выполнил на листе картона вывеску с четырьмя конями и соответствующей надписью.

Это важное мероприятие сулило расцвет шахматной мысли в Васюках.

– Шахматы! – говорил Остап. – Знаете ли вы, что такое шахматы? Они двигают вперед не только культуру, но и экономику! Знаете ли вы, что шахматный клуб четырех коней, при правильной постановке дела, сможет совершенно преобразить город Васюки?

Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно.

– Да! – кричал он. – Шахматы обогащают страну! Если вы согласитесь на мой проект, то спускаться из города на пристань вы будете по мраморным лестницам! Васюки станут центром десяти губерний! Что вы раньше слышали о городе Земмеринге? Ничего! А теперь этот городишко богат и знаменит только потому, что там был организован международный турнир. Поэтому я говорю: в Васюках надо устроить международный шахматный турнир!

– Как? – закричали все.

– Вполне реальная вещь, – ответил гроссмейстер, – мои личные связи и ваша самодеятельность – вот все необходимое и достаточное для организации международного Васюкинского турнира. Подумайте над тем, как красиво будет звучать – «Международный Васюкинский турнир 1927 года». Приезд Хозе-Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна, Мароци, Тарраша, Видмара и доктора Григорьева – обеспечен. Кроме того, обеспечено и мое участие!

– Но деньги! – застонали васюкинцы. – Им же всем деньги нужно платить! Много тысяч денег! Где же их взять?

– Все учтено могучим ураганом! – сказал О. Бендер. – Деньги дадут сборы!

– Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы…

– Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их по-лу-чать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких величайших вельтмейстеров съедутся любители шахмат всего мира. Сотни тысяч людей, богато обеспеченных людей, будут стремиться в Васюки. Во-первых, речной транспорт такого количества людей поднять не сможет. Следовательно, НКПС построит железнодорожную магистраль Москва – Васюки. Это – раз. Два – это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три – это поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров, – гостей нужно снабжать – овощи, фрукты, икра, шоколадные конфекты. Дворец, в котором будет происходить турнир, – четыре. Пять – постройка гаражей для гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это – в-шестых. Теперь относительно железнодорожной магистрали Москва – Васюки. Несомненно, таковая не будет обладать такой пропускной способностью, чтобы перевезти в Васюки всех желающих. Отсюда вытекает аэропорт «Большие Васюки» – регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все концы света, включая Лос-Анжелос и Мельбурн.

Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных малахитом досках. Мраморные лестницы действительно ниспадали в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы. По фуникулерам подымались в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники индийской защиты, индусы в белых тюрбанах – приверженцы испанской партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки и, завидующие васюкинцам, – москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и одесситы. Автомобили конвейером двигались среди мраморных отелей. Но вот – все остановилось. Из фешенебельной гостиницы «Проходная пешка» вышел чемпион мира Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера. Его окружали дамы. Милиционер, одетый в специальную шахматную форму (галифе в клетку и слоны на петлицах), – вежливо откозырял. К чемпиону с достоинством подошел одноглазый председатель васюкинского клуба четырех коней. Беседа двух светил, ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора Григорьева и будущего чемпиона мира Алехина. Приветственные клики потрясли город. Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера поморщился. По мановению руки одноглазого к аэроплану была подана мраморная лестница. Доктор Григорьев сбежал по ней, приветственно размахивая новой шляпой и комментируя на ходу возможную ошибку Капабланки в предстоящем матче с Алехиным.

Вдруг на горизонте была усмотрена черная точка. Она быстро приближалась и росла, превратившись в большой изумрудный парашют. Как большая редька, висел на парашютном кольце человек с чемоданчиком.

– Это он! – закричал одноглазый. – Ура! Ура! Ура! Я узнаю великого философа-шахматиста, старичину Ласкера. Только он один во всем мире носит такие зеленые носочки.

Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера снова поморщился.

Ласкеру проворно подставили мраморную лестницу, и бодрый экс-чемпион, сдувая с левого рукава пылинку, севшую на него во время полета над Силезией, – упал в объятия одноглазого. Одноглазый взял Ласкера за талию, подвел его к чемпиону и сказал:

– Помиритесь! Прошу вас об этом от имени широких васюкинских масс! Помиритесь!

Хозе-Рауль шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

– Я всегда преклонялся перед вашей идеей перевода слона в испанской партии с b5 на c4!

– Ура! – воскликнул одноглазый. – Просто и убедительно, в стиле чемпиона!

И вся необозримая толпа подхватила:

– Ура! Виват! Банзай! Просто и убедительно, в стиле чемпиона!!!

Энтузиазм дошел до апогея. Завидя маэстро Дуза-Хотимирского и маэстро Перекатова, плывших над городом в яйцевидном оранжевом дирижабле, одноглазый взмахнул рукой. Два с половиной миллиона человек в одном воодушевленном порыве запели:

«Чудесен шахматный закон и непреложен:

Кто перевес хотя б ничтожный получил

В пространстве, массе, времени, напоре сил, —

Лишь для того прямой к победе путь возможен.

Экспрессы подкатывали к двенадцати васюкинским вокзалам, высаживая все новые и новые толпы шахматных любителей.

К одноглазому подбежал скороход.

– Смятение на сверхмощной радиостанции. Требуется ваша помощь.

На радиостанции инженеры встретили одноглазого криками:

– Сигналы о бедствии! Сигналы о бедствии!

Одноглазый нахлобучил радионаушники и прислушался:

– Уау! Уау, уау! – неслись отчаянные крики в эфире. – SOS! SOS! SOS! Спасите наши души!

– Кто ты, умоляющий о спасении? – сурово крикнул в эфир одноглазый.

– Я молодой мексиканец! – сообщили воздушные волны. – Спасите мою душу!

– Что вы имеете к шахматному клубу четырех коней?

– Нижайшая просьба!..

– А в чем дело?

– Я молодой мексиканец Торре! Я только что выписался из сумасшедшего дома. Пустите меня на турнир! Пустите меня!

– Ах! Мне так некогда! – ответил одноглазый.

– SOS! SOS! SOS! – заверещал эфир.

– Ну хорошо! Прилетайте уже!

– У меня нет де-е-нег! – донеслось с берегов Мексиканского залива.

– Ох! Уж эти мне молодые шахматисты! – вздохнул одноглазый. – Пошлите за ним уже мотовоздушную дрезину. Пусть едет!

Уже небо запылало от светящихся реклам, когда по улицам города провели белую лошадь. Это была единственная лошадь, уцелевшая после механизации васюкинского транспорта. Особым постановлением она была переименована в коня, хотя и считалась всю жизнь кобылой. Почитатели шахмат приветствовали ее, размахивая пальмовыми ветвями и шахматными досками…

– Не беспокойтесь, – сказал Остап, – мой проект гарантирует вашему городу неслыханный расцвет производительных сил. Подумайте, что будет, когда турнир окончится и когда уедут все гости. Жители Москвы, стесненные жилищным кризисом, бросятся в ваш великолепный город. Столица автоматически переходит в Васюки. Сюда переезжает правительство. Васюки переименовываются в Нью-Москву, а Москва – в Старые Васюки. Ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать. Нью-Москва становится элегантнейшим центром Европы, а скоро и всего мира.

– Всего мира!! – застонали оглушенные васюкинцы.

– Да! А впоследствии и вселенной. Шахматная мысль, превратившая уездный город в столицу земного шара, превратится в прикладную науку и изобретет способы междупланетного сообщения. Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль. А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный турнир!

Остап вытер свой благородный лоб. Ему хотелось есть до такой степени, что он охотно съел бы зажаренного шахматного коня.

– Да-а, – выдавил из себя одноглазый, обводя пыльное помещение сумасшедшим взором, – но как же практически провести мероприятие в жизнь, подвести, так сказать, базу!..

Присутствующие напряженно смотрели на гроссмейстера.

– Повторяю, что практически дело зависит только от вашей самодеятельности. Всю организацию, повторяю, я беру на себя. Материальных затрат никаких, если не считать расходов на телеграммы.

Одноглазый подталкивал своих соратников.

– Ну? – спрашивал он. – Что вы скажете?

– Устроим! Устроим! – галдели васюкинцы

– Сколько же нужно денег на… это… телеграммы?

– Смешная цифра, – сказал Остап, – сто рублей.

– У нас в кассе только двадцать один рубль шестнадцать копеек. Этого, конечно, мы понимаем, далеко не достаточно…

Но гроссмейстер оказался покладистым организатором.

– Ладно, – сказал он, – давайте ваши двадцать рублей.

– А хватит? – спросил одноглазый.

– На первичные телеграммы хватит. А потом начнется приток пожертвований, и денег некуда будет девать!..

Упрятав деньги в зеленый походный пиджак, гроссмейстер напомнил собравшимся о своей лекции и сеансе одновременной игры на 160 досках, любезно распрощался до вечера и отправился в клуб «Картонажник» на свидание с Ипполитом Матвеевичем.

– Я голодаю! – сказал Воробьянинов трескучим голосом.

Он уже сидел за кассовым окошечком, но не собрал еще ни одной копейки и не мог купить даже фунта хлеба. Перед ним лежала проволочная зеленая корзиночка, предназначенная для сбора. В такие корзиночки в домах средней руки кладут ножи и вилки.

– Слушайте, Воробьянинов, – закричал Остап, – прекратите часа на полтора кассовые операции. Идем обедать в Нарпит. По дороге обрисую ситуацию. Кстати, вам нужно побриться и почиститься. У вас просто босяцкий вид. У гроссмейстера не может быть таких подозрительных знакомых.

– Ни одного билета не продал, – сообщил Ипполит Матвеевич.

– Не беда. К вечеру набегут. Город мне уже пожертвовал двадцать рублей на организацию международного шахматного турнира.

– Так зачем же нам сеанс одновременной игры? – зашептал администратор. – Ведь побить могут. А с двадцатью рублями мы сейчас же можем сесть на пароход, как раз «Карл Либкнехт» сверху пришел, спокойно ехать в Сталинград и ждать там приезда театра. Авось в Сталинграде удастся вскрыть стулья. Тогда мы – богачи, и все принадлежит нам.

– На голодный желудок нельзя говорить такие глупые вещи. Это отрицательно влияет на мозг. За двадцать рублей мы, может быть, до Сталинграда и доедем. А питаться на какие деньги? Витамины, дорогой товарищ предводитель, даром никому не даются. Зато с экспансивных васюкинцев можно будет сорвать за лекцию и сеанс рублей тридцать.

– Побьют! – горько сказал Воробьянинов.

– Конечно, риск есть. Могут баки набить. Впрочем, у меня есть одна мыслишка, которая вас-то обезопасит, во всяком случае. Но об этом после. Пока что идем вкусить от местных блюд.

К шести часам вечера сытый, выбритый и пахнущий одеколоном гроссмейстер вошел в кассу клуба «Картонажник». Сытый и выбритый Воробьянинов бойко торговал билетами.

– Ну, как? – тихо спросил гроссмейстер.

– Входных тридцать и для игры – двадцать, – ответил администратор.

– Шестнадцать рублей. Слабо, слабо!

– Что вы, Бендер, смотрите, какая очередь стоит! Неминуемо побьют!

– Об этом не думайте. Когда будут бить – будете плакать, а пока что не задерживайтесь! Учитесь торговать!

Через час в кассе было тридцать пять рублей. Публика волновалась в зале.

– Закрывайте окошечко! Давайте деньги! – сказал Остап. – Теперь вот что. Нате вам пять рублей, идите на пристань, наймите лодку часа на два и ждите меня на берегу пониже амбара. Мы с вами совершим вечернюю прогулку. Обо мне не беспокойтесь. Я сегодня в форме.

Гроссмейстер вошел в зал. Он чувствовал себя бодрым и твердо знал, что первый ход e2 – e4 не грозит ему никакими осложнениями. Остальные ходы, правда, рисовались в совершенном уже тумане, но это нисколько не смущало великого комбинатора. У него был приготовлен совершенно неожиданный выход для спасения даже самой безнадежной партии.

Гроссмейстер был встречен рукоплесканиями. Небольшой клубный зал был увешан разноцветными бумажными флажками. Неделю тому назад был вечер «Общества спасания на водах», о чем свидетельствовал также лозунг на стене: «Дело помощи утопающим – дело рук самих утопающих».

Остап поклонился, протянул вперед руки, как бы отвергая не заслуженные им аплодисменты, и взошел на эстраду.

– Товарищи! – сказал он прекрасным голосом. – Товарищи и братья по шахматам, предметом моей сегодняшней лекции служит то, о чем я читал и, должен признаться, не без успеха в Нижнем Новгороде неделю тому назад. Предмет моей лекции – плодотворная дебютная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи, это quasi una fantasia. А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи, – это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

Блондин в третьем ряду зарделся.

– А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

– Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блодин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно тренироваться в шашк… то есть я хотел сказать – в шахматы… А теперь, товарищи, я расскажу вам несколько поучительных историй из практики наших уважаемых гипермодернистов Капабланки, Ласкера и доктора Григорьева.

Остап рассказал аудитории несколько ветхозаветных анекдотов, почерпнутых еще в детстве из «Синего журнала», и этим закончил интермедию.

Краткостью лекции все были слегка удивлены. И одноглазый не сводил своего единственного ока с гроссмейстеровой обуви.

Однако начавшийся сеанс одновременной игры задержал растущее подозрение одноглазого шахматиста. Вместе со всеми он расставлял столы покоем. Всего против гроссмейстера сели играть тридцать любителей. Многие из них были совершенно растеряны и поминутно глядели в шахматные учебники, освежая в памяти сложные варианты, при помощи которых надеялись сдаться гроссмейстеру хотя бы после двадцать второго хода.

Остап скользнул взглядом по шеренгам «черных», которые окружали его со всех сторон, по закрытой двери и неустрашимо принялся за работу. Он подошел к одноглазому, сидевшему за первой доской, и передвинул королевскую пешку с клетки е2 на клетку е4.

Одноглазый сейчас же схватил свои уши руками и стал напряженно думать. По рядам любителей прошелестело:

– Гроссмейстер сыграл е2 – е4.

Остап не баловал своих противников разнообразием дебютов. На остальных двадцати девяти досках он проделал ту же операцию: перетащил королевскую пешку с е2 на е4. Один за другим любители хватались за волосы и погружались в лихорадочные рассуждения. Неиграющие переводили взоры за гроссмейстером. Единственный в городе фотограф-любитель уже взгромоздился было на стул и собирался поджечь магний, но Остап сердито замахал руками и, прервав свое течение вдоль досок, громко закричал:

– Уберите фотографа! Он мешает моей шахматной мысли!

«С какой стати оставлять свою фотографию в этом жалком городишке. Я не люблю иметь дело с милицией», – решил он про себя.

Негодующее шиканье любителей заставило фотографа отказаться от своей попытки. Возмущение было так велико, что фотографа даже выперли из помещения.

На третьем ходу выяснилось, что гроссмейстер играет восемнадцать испанских партий. В остальных двенадцати черные применили хотя и устаревшую, но довольно верную защиту Филидора. Если б Остап узнал, что он играет такие мудреные партии и сталкивается с такой испытанной защитой, он крайне бы удивился. Дело в том, что великий комбинатор играл в шахматы второй раз в жизни.

Сперва любители, и первый среди них – одноглазый, пришли в ужас. Коварство гроссмейстера было несомненно. С необычайной легкостью и, безусловно, ехидничая в душе над отсталыми любителями города Васюки, – гроссмейстер жертвовал пешки, тяжелые и легкие фигуры направо и налево. Обхаянному на лекции брюнету он пожертвовал даже ферзя. Брюнет пришел в ужас и хотел было немедленно сдаться, но только страшным усилием воли заставил себя продолжать игру.

Гром среди ясного неба раздался через пять минут.

– Мат! – пролепетал насмерть перепуганный брюнет. – Вам мат, товарищ гроссмейстер!

Остап проанализировал положение, позорно назвал «ферзя» «королевой» и высокопарно поздравил брюнета с выигрышем. Гул пробежал по рядам любителей.

«Пора рвать когти!» – подумал Остап, спокойно расхаживая среди столов и небрежно переставляя фигуры.

– Вы неправильно коня поставили, товарищ гроссмейстер, – залебезил одноглазый. – Конь так не ходит.

– Пардон, пардон, извиняюсь, – ответил гроссмейстер, – после лекции я несколько устал!

В течение ближайших десяти минут гроссмейстер проиграл еще десять партий.

Удивленные крики раздавались в помещении клуба «Картонажник». Назревал конфликт. Остап проиграл подряд пятнадцать партий, а вскоре еще три. Оставался один одноглазый. В начале партии он от страха наделал множество ошибок и теперь с трудом вел игру к победному концу. Остап, незаметно для окружающих, украл с доски черную ладью и спрятал ее в карман.

Толпа тесно сомкнулась вокруг играющих.

– Только что на этом месте стояла моя ладья! – закричал одноглазый, осмотревшись. – А теперь ее уже нет.

– Нет, значит и не было! – грубовато сказал Остап.

– Как же не было? Я ясно помню!

– Конечно, не было.

– Куда же она девалась? Вы ее выиграли?

– Выиграл.

– Когда? На каком ходу?

– Что вы мне морочите голову с вашей ладьей? Если сдаетесь, то так и говорите!

– Позвольте, товарищ, у меня все ходы записаны.

– Контора пишет! – сказал Остап.

– Это возмутительно! – заорал одноглазый. – Отдайте мою ладью!

– Сдавайтесь, сдавайтесь, что это за кошки-мышки такие!

– Отдайте ладью!

– Дать вам ладью? Может быть, вам дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

С этими словами гроссмейстер, поняв, что промедление смерти подобно, зачерпнул в горсть несколько фигур и швырнул их в голову одноглазого противника.

– Товарищи! – заверещал одноглазый. – Смотрите все! Любителя бьют.

Шахматисты города Васюки опешили.

Не теряя драгоценного времени, Остап швырнул шахматную доску в керосиновую лампу и, ударяя в наступившей темноте по чьим-то челюстям и лбам, выбежал на улицу. Васюкинские любители, падая друг на друга, ринулись за ним.

Был лунный вечер. Остап несся по серебряной улице легко, как ангел, отталкиваясь от грешной земли. Ввиду несостоявшегося превращения Васюков в центр мироздания, бежать пришлось не среди дворцов, а среди бревенчатых домиков с наружными ставнями. Сзади неслись шахматные любители.

– Держите гроссмейстера! – ревел одноглазый.

– Жулье! – поддерживали остальные.

– Пижоны! – огрызался гроссмейстер, увеличивая скорость.

– Караул! – кричали изобиженные шахматисты.

Остап запрыгал по лестнице, ведущей на пристань. Ему предстояло пробежать четыреста ступенек. На шестой площадке его уже поджидали два любителя, пробравшиеся сюда окольной тропинкой прямо по склону. Остап оглянулся. Сверху катилась собачьей стаей тесная группа разъяренных поклонников защиты Филидора. Отступления не было. Поэтому Остап побежал вперед.

– Вот я вас сейчас, сволочей! – гаркнул он храбрецам-разведчикам, бросаясь с пятой площадки.

Испуганные пластуны ухнули, переваливаясь за перила, и покатились куда-то в темноту бугров и склонов. Путь был свободен.

– Держите гроссмейстера! – катилось сверху.

Преследователи бежали, стуча по деревянной лестнице, как падающие кегельные шары.

Выбежав на берег, Остап уклонился вправо, ища глазами лодку с верным ему администратором.

Ипполит Матвеевич идиллически сидел в лодочке. Остап бухнулся на скамейку и яростно стал выгребать от берега. Через минуту в лодку полетели камни. Одним из них был подбит Ипполит Матвеевич. Немного повыше вулканического прыща у него вырос темный желвак. Ипполит Матвеевич упрятал голову в плечи и захныкал.

– Вот еще, шляпа! Мне чуть голову не оторвали. И я – ничего. Бодр и весел. А если принять во внимание еще пятьдесят рублей чистой прибыли, то за одну гулю на вашей голове – гонорар довольно приличный.

Между тем преследователи, которые только сейчас поняли, что план превращения Васюков в Нью-Москву рухнул и что гроссмейстер увозит из города пятьдесят кровных васюкинских рублей, – погрузились в большую лодку и с криками выгребли на середину реки. В лодку набилось человек тридцать. Всем хотелось принять личное участие в расправе с гроссмейстером. Экспедицией командовал одноглазый. Единственное его око сверкало в ночи, как маяк.

– Держи гроссмейстера! – вопили в перегруженной барке.

– Ходу, Киса! – сказал Остап. – Если они нас догонят, я не смогу поручиться за целость вашего пенсне.

Обе лодки шли вниз по течению. Расстояние между ними все уменьшалось. Остап выбивался из сил.

– Не уйдете, сволочи! – кричали из барки.

Остап не отвечал. Было некогда. Весла вырывались из воды. Вода потоками вылетала из-под беснующихся весел и попадала в лодку.

– Валяй! – шептал Остап самому себе.

Ипполит Матвеевич маялся. Барка торжествовала. Высокий ее корпус уже обходил лодочку концессионеров с левой руки, чтобы прижать гроссмейстера к берегу. Концессионеров ждала плачевная участь. Радость на барке была так велика, что все шахматисты перешли на правый борт, чтобы, поравнявшись с лодочкой, превосходными силами обрушиться на злодея-гроссмейстера.

– Берегите пенсне, Киса, – в отчаянии крикнул Остап, бросая весла, – сейчас начнется!

– Господа! – воскликнул вдруг Ипполит Матвеевич петушиным голосом. – Неужели вы будете нас бить?!

– Еще как! – загремели васюкинские любители, собираясь прыгать в лодку.

Но в это время произошло крайне обидное для честных шахматистов всего мира происшествие. Барка накренилась и правым бортом зачерпнула воду.

– Осторожней, – пискнул одноглазый капитан.

Но было уже поздно. Слишком много любителей скопилось на правом борту васюкинского дредноута. Переменив центр тяжести, барка не стала колебаться и, в полном соответствии с законами физики, перевернулась.

Общий вопль нарушил спокойствие реки.

– Уау! – протяжно стонали шахматисты.

Целых тридцать любителей очутились в воде. Они быстро выплывали на поверхность и один за другим цеплялись за перевернутую барку. Последним причалил одноглазый.

– Пижоны! – в восторге кричал Остап. – Что же вы не бьете вашего гроссмейстера? Вы, если не ошибаюсь, хотели меня бить?

Остап описал вокруг потерпевших крушение круг.

– Вы же понимаете, васюкинские индивидуумы, что я мог бы вас поодиночке утопить, но я дарую вам жизнь. Живите, граждане! Только, ради создателя, не играйте в шахматы! Вы же просто не умеете играть! Эх вы, пижоны, пижоны!.. Едем, Ипполит Матвеевич, дальше! Прощайте, одноглазые любители! Боюсь, что Васюки центром мироздания не станут! Я не думаю, чтобы мастера шахмат приехали бы к таким дуракам, как вы, даже если бы я их об этом просил! Прощайте, любители сильных шахматных ощущений! Да здравствует клуб четырех лошадей!

Глава XXXVIII

И др.

Утро застало концессионеров на виду Чебоксар. Остап дремал у руля. Ипполит Матвеевич сонно водил веслами по воде. От холодной ночи обоих подирала цыганская дрожь. На востоке распускались розовые бутоны. Пенсне Ипполита Матвеевича все светлело. Овальные стекла их заиграли. В них попеременно отразились оба берега. Семафор с левого берега изогнулся в двояковогнутом стекле так, будто бы у него болел живот. Синие купола Чебоксар плыли в стеклах Воробьянинова, словно корабли. Сад на востоке разрастался. Бутоны превратились в вулканы и принялись извергать лаву наилучших кондитерских окрасок. Птички на левом берегу учинили большой и громкий скандал. Золотая дужка пенсне вспыхнула и ослепила гроссмейстера. Взошло солнце.

Остап раскрыл глаза и вытянулся, накреняя лодку и треща костями.

– С добрым утром, Киса, – сказал он, давясь зевотой, – я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по чем-то там затрепетало…

– Пристань, – доложил Ипполит Матвеевич.

Остап вытащил путеводитель и справился.

– Судя по всему – Чебоксары. Так, так… «Обращаем внимание на очень красиво расположенный г. Чебоксары»… Киса, он в самом деле красиво расположен?.. «В настоящее время в Чебоксарах 7702 жителя»… Киса! Давайте бросим погоню за бриллиантами и увеличим население Чебоксар до 7704 человек. А? Это будет очень эффектно… Откроем «Пти шво» и с этого «Пти шво» будем иметь верный гран-кусок хлеба… Ну-с, дальше… «Основанный в 1555 году, город сохранил несколько весьма интересных церквей. Помимо административных учреждений Чувашской республики, здесь имеются: рабочий факультет, партийная школа, педагогический техникум, две школы второй ступени, музей, научное общество и библиотека… На Чебоксарской пристани и на базаре можно видеть чувашей и черемис, выделяющихся своим внешним видом»…

Но еще прежде, чем друзья приблизились к пристани, где можно было видеть чувашей и черемис, их внимание было привлечено к предмету, плывшему по течению впереди лодки.

– Стул! – закричал Остап. – Администратор! Наш стул плывет.

Компаньоны подплыли к стулу. Он покачивался, вращался, погружался в воду, снова выплывал, удаляясь от лодки концессионеров. Вода свободно вливалась в его распоротое брюхо.

Это был стул, вскрытый на «Скрябине» и теперь медленно направлявшийся в Каспийское море.

– Здорово, приятель! – крикнул Остап. – Давненько не виделись! Знаете, Воробьянинов, этот стул напоминает мне нашу жизнь. Мы тоже плывем по течению. Нас топят, мы выплываем, хотя, кажется, никого этим не радуем. Нас никто не любит, если не считать уголовного розыска, который тоже нас не любит. Никому до нас нет дела. Если бы вчера шахматным любителям удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов: «Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами к северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием…» Любители били бы нас, очевидно, шахматными досками. Орудие, что и говорить, туповатое… «Труп первый принадлежит мужчине лет пятидесяти пяти, одет в рваный люстриновый пиджак, старые брюки и старые сапоги. В кармане пиджака удостоверение на имя Конрада Карловича гр. Михельсона»… Вот, Киса, все, что о вас написали бы.

– А о вас бы что написали? – сердито спросил Воробьянинов.

– О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: «Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. Голова его с высоким лбом, обрамленным иссиня-черными кудрями, обращена к солнцу. Его изящные ноги, сорок второй номер ботинок, направлены к северному сиянию. Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа с инкрустацией из перламутра и ноты романса «Прощай, ты, Новая Деревня». Покойный юноша занимался выжиганием по дереву, что видно из обнаруженного в кармане фрака удостоверения, выданного 23/VIII-24 г. кустарной артелью «Пегас и Парнас» за № 86/1562». И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено: «Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей, отец которого был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами».

Разговаривая подобным образом, концессионеры приткнулись к чебоксарскому берегу.

Вечером, увеличив капитал на пять рублей продажей васюкинской лодки, друзья погрузились на теплоход «Урицкий» и поплыли в Сталинград, рассчитывая обогнать по дороге медлительный тиражный пароход и встретиться с труппой колумбовцев в Сталинграде.

Светящийся гигант понес компаньонов вниз по реке. Миновали Мариинский посад, Казань, Тетюши, Ульяновск, Сенгилей, село Новодевичье – и перед вечером второго дня пути подошли к Жигулям.

Сто раз в этом романе наступал вечер, падало солнце и сияла звезда, но ни разу еще в этом романе вечер не был наполнен такой кротостью и предчувствием великих событий, как этот.

Палубы «Урицкого» наполнились оранжевой, под заходящим солнцем, толпой пассажиров. Невысокие Жигулевские горы мощно зеленели с правой стороны. Волнение охватило души пассажиров.

Остап, чудом пробившийся из своего третьего класса к носу парохода, извлек путеводитель и узнал из него, что путь вдоль Жигулей представляет исключительное удовольствие.

– «Пароход, – прочел Остап вслух, – проходит близ самого берега, разрезая падающие в реку тени береговых вершин. Густой ковер зеленой в различных оттенках растительности манит путника углубиться в девственную толщу лесов, чтобы насладиться прекрасным воздухом, полюбоваться открывающимися далями и мощной здесь красавицей Волгой и вспомнить далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы…»

Пассажиры сгрудились вокруг Остапа.

– «Неорганизованные бунтарские элементы, бессильные переустроить сложившийся общественный уклад, «гуляли» тут, наводя страх на купцов и чиновников, неизбежно стремившихся к Волге, как важному торговому пути. Недаром народная память до сих пор сохранила немало легенд, песен и сказок, связанных с бывавшими в Жигулях Ермаком Тимофеевичем, Иваном Кольцом, Степаном Разиным и др».

– И др! – повторил Остап, очарованный вечером.

– И др! – застонала толпа, вглядываясь в сумеречные очертания «Молодецкого кургана».

– И др-р! – загудела пароходная сирена, взывая к пространству, к легендам, песням и сказкам, покоящимся на вершинах Жигулей.

Луна поднялась, как детский воздушный шар. «Девья гора» осветилась.

Это было свыше сил человеческих.

Из недр парохода послышалось желудочное урчание гитары, и страстный женский голос запел:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны, —

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны…

Сочувствующие голоса подхватили песню. Энтузиазм овладевал пароходом. Все вспоминали «далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы гуляли тут, наводя страх»…

Луна и Жигули производили обычное и неотразимое душой человеческой впечатление.

Когда «Урицкий» проходил мимо Двух братьев, пели уже все. Гитары давно не было слышно. Все покрывалось громовыми раскатами:

Свадьбу но-о-о-овую справля-а-а-а…

На глазах чувствительных пассажиров первого класса стояли слезы лунного цвета. Из машинного отделения, заглушая стук машин, неслось:

Он весе-о-о-олый и хмельно-о-о-ой.

Второй класс, мечтательно разместившийся на корме, подпускал душевности:

Позади их слышен ропот,

Нас на бабу променял.

Только ночь с ней провозжа-а-ался…

– Провозжался, провозжался, провозжался! – с недоумением загудела «Лысая гора».

– «Провозжался! – пели и в третьем классе. – Сам наутро бабой стал».

К этому времени «Урицкий» нагнал тиражный пароход. Издали можно было подумать, что на пароходе происходит матросский бунт – раздавались стоны, проклятия и предсмертные хрипы. Казалось, что на «Скрябине» уже разбиты бочки с ромом, повешены на реях гр. пассажиры первого и второго классов, а капитан с пробитым черепом валяется у двери с табличкой «Отдел взаимных расчетов».

На самом же деле и матросы и пассажиры первого, второго и третьего классов с необыкновенным грохотом и выразительностью выводили последний куплет:

Что ж вы, черти, приуныли?

Эй ты, Филька, черт, пляши!

Грянем, бра-а-а-атцы, удалу-у-ую…

И даже капитан, стоя на мостике и не отводя взора с «Царева кургана», вопил в лунные просторы:

Грянем, бра-а-атцы, удалу-у-ую

На помин ее души!

– Ее души! – пел кинооператор Полкан, тряся гривой и вцепившись в поручни.

– Ее души! – ворковали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.

– Ее души! – взывал Симбиевич-Синдиевич.

– Ее души! – заливались служащие, резвость которых в этот благоуханный вечер не была заключена в рамки служебных отношений.

И капитан, старый речной волк, зарыдал, как дитя. Тридцать лет он водил пароходы мимо Жигулей и каждый раз рыдал, как дитя. Так как в навигацию он совершал не менее двадцати рейсов, то за тридцать лет, таким образом, ему удалось всплакнуть шестьсот раз.

Нужно ли еще какое-нибудь доказательство неотразимости грустной красоты Жигулей?

Поравнявшийся со «Скрябиным» «Урицкий» находился в центре песенного циклона. Пассажиры скопом бросали персидскую княжну за борт.

Набежали пароходы местного сообщения, наполненные здешними жителями, выросшими на виду Жигулей. Тем не менее, местные жители тоже пели «Стеньку Разина».

Не вида-а-али вы пода-арка

От донско-ого ка-а-зака-а-а…

Светились буи, отражались в воде четырехугольные окна пароходных салонов, мигали фонарики пароходов местного сообщения. Гремели песни, и казалось, что на реке дают бал.

«Урицкий» легко обошел тиражный пароход. Концессионеры смотрели на свое первое плавучее пристанище с надеждой. Там, в огнях, среди запретительных надписей и служебной суеты, в каюте режиссера стояли три стула. «Скрябин» медленно отдалялся и до самой Самары были видны его огни.

В Сталинграде концессионеры ждали театр Колумба две недели. За это время они несколько раз доходили до самого бедственного положения. Если бы не бюро любовных писем, учрежденное великим комбинатором на базаре, концессионерам пришлось бы умереть с голоду.

Бюро ко времени приезда театра завело уже обширную клиентуру среди домработниц, и Остап начинал опасаться визита милиции. Жить, однако, пришлось скромно, прикапливая деньги на возможные расходы по изъятию стульев.

«Скрябин» пришел под звуки оркестра в начале июля. Друзья встретили его, прячась за ящики на пристани. Перед разгрузкой на пароходе состоялся последний тираж. Разыграли крупные выигрыши.

Стульев пришлось ждать часа четыре. Сначала с парохода повалили колумбовцы и тиражные служащие. Среди них выделялось сияющее лицо Персицкого.

Сидя в засаде, концессионеры слышали его крики:

– Да! Моментально еду в Москву! Телеграмму уже послал! И знаете какую? «Ликую с вами». Пусть догадываются!

Потом Персицкий сел в прокатный автомобиль, предварительно осмотрев его со всех сторон и пощупав радиатор, и уехал, провожаемый почему-то криками «Ура!».

После того, как с парохода был выгружен гидравлический пресс, стали выносить колумбовское вещественное оформление. Стулья вынесли, когда уже стемнело. Колумбовцы погрузились в пять пароконных фургонов и, весело крича, покатили прямо на вокзал.

– Кажется, в Сталинграде они играть не будут, – сказал Ипполит Матвеевич.

Это озадачило Остапа.

– Придется ехать, – решил он, – а на какие деньги ехать? Впрочем, идем на вокзал, а там будет видно.

На вокзале выяснилось, что театр едет в Пятигорск через Ростов – Минеральные Воды. Денег у концессионеров хватало только на один билет.

– Вы умеете ездить зайцем? – спросил Остап Воробьянинова.

– Я попробую, – робко сказал Ипполит Матвеевич.

– Черт с вами! Лучше уж не пробуйте! Прощаю вам еще раз. Так и быть – зайцем поеду я.

Для Ипполита Матвеевича был куплен билет в бесплацкартном жестком вагоне, в котором бывший предводитель и прибыл на уставленную олеандрами в зеленых кадках станцию «Минеральные Воды» Северо-Кавказских железных дорог. Воробьянинов ступил на каменистую платформу станции и, стараясь не попадаться на глаза выгружавшимся из поезда колумбовцам, стал искать Остапа.

Давно уже театр уехал в Пятигорск, разместясь в новеньких дачных вагончиках, а Остапа все не было. Он приехал только вечером и нашел Воробьянинова в полном расстройстве.

– Где вы были? – простонал предводитель. – Я так измучился.

– Это вы-то измучились, разъезжая с билетом в кармане? А я, значит, не измучился? Это не меня, следовательно, согнали с буферов вашего поезда в Тихорецкой? Это, значит, не я сидел там три часа, как дурак, ожидая товарного поезда с пустыми нарзанными бутылками? Вы – свинья, гражданин предводитель! Где театр?

– В Пятигорске.

– Едем! Я кое-что накропал по дороге. Чистый доход выражается в трех рублях. Это, конечно, немного, но на первое обзаведение нарзаном и железнодорожными билетами хватит.

Дачный поезд, бренча, как телега, в пятьдесят минут дотащил путешественников до Пятигорска. Мимо Змейки и Бештау концессионеры прибыли к подножию Машука.

Глава XXXIX

Вид на малахитовую лужу

Был воскресный вечер. Все было чисто и умыто. Даже Машук, поросший кустами и рощицами, казалось, был тщательно расчесан и струил запах горного вежеталя.

Белые штаны самого разнообразного свойства мелькали по игрушечному перрону: штаны из рогожки, чертовой кожи, коломянки, парусины и нежной фланели. Здесь ходили в сандалиях и рубашечках «апаш». Концессионеры в тяжелых грязных сапожищах, тяжелых пыльных брюках, горячих жилетах и раскаленных пиджаках чувствовали себя чужими. Среди всего многообразия веселеньких ситчиков, которыми щеголяли курортные девицы, самым светлейшим и самым элегантным был костюм начальницы станции. На удивление всем приезжим, начальником станции была женщина. Рыжие кудри вырывались из-под красной фуражки с двумя серебряными галунами на околыше. Она носила белый форменный китель и белую юбку.

Налюбовавшись начальницей, прочитав свеженаклеенную афишу о гастролях в Пятигорске театра Колумба и выпив два пятикопеечных стакана нарзану, путешественники проникли в город на трамвае линии «Вокзал – Цветник». За вход в «Цветник» с них взяли десять копеек.

В «Цветнике» было много музыки, много веселых людей и очень мало цветов. В белой раковине симфонический оркестр исполнял «Пляску комаров». В Лермонтовской галерее продавали нарзан. Нарзаном торговали в киосках и в разнос.

Никому не было дела до двух грязных искателей бриллиантов.

– Эх, Киса, – сказал Остап, – мы чужие на этом празднике жизни.

Первую ночь на курорте концессионеры провели у нарзанного источника.

Только здесь, в Пятигорске, когда театр Колумба ставил третий раз перед изумленными горожанами свою «Женитьбу», компаньоны поняли всю трудность погони за сокровищами. Проникнуть в театр, как они предполагали, было невозможно. За кулисами ночевали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд, марочная диета которых не позволяла им жить в гостинице. Так проходили дни, и друзья выбивались из сил, ночуя у места дуэли Лермонтова и прокармливаясь переноской багажа туристов-середнячков.

На шестой день Остапу удалось свести знакомство с монтером Мечниковым, заведующим гидропрессом. К этому времени Мечников, из-за отсутствия денег каждодневно похмелявшийся нарзаном из источника, пришел в ужасное состояние и, по наблюдению Остапа, продавал на рынке кое-какие предметы из театрального реквизита. Окончательная договоренность была достигнута на утреннем возлиянии у источника. Монтер Мечников называл Остапа дусей и соглашался.

– Можно, – говорил он, – это всегда можно, дуся. С нашим удовольствием, дуся.

Остап сразу же понял, что монтер великий дока.

Договорные стороны заглядывали друг другу в глаза, обнимались, хлопали друг друга по спине и вежливо смеялись.

– Ну! – сказал Остап. – За все дело десятку!

– Дуся! – удивился монтер. – Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

– Сколько же вы хотели?

– Положите полста. Ведь имущество-то казенное. Я человек измученный.

– Хорошо! Берите двадцать! Согласны? Ну, по глазам вижу, что согласны.

– Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон.

– Хорошо излагает, собака, – шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. – Учитесь.

– Когда же вы стулья принесете?

– Стулья против денег.

– Это можно, – сказал Остап, не думая.

– Деньги вперед, – заявил монтер, – утром деньги – вечером стулья, или вечером деньги, а на другой день утром – стулья.

– А может быть, сегодня стулья, а завтра деньги? – пытал Остап.

– Я же, дуся, человек измученный. Такие условия душа не принимает!

– Но ведь я, – сказал Остап, – только завтра получу деньги по телеграфу.

– Тогда и разговаривать будем, – заключил упрямый монтер, – а пока, дуся, счастливо оставаться у источника. А я пошел. У меня с прессом работы много. Симбиевич за глотку берет. Сил не хватает. А одним нарзаном разве проживешь?

И Мечников, великолепно освещенный солнцем, удалился.

Остап строго посмотрел на Ипполита Матвеевича.

– Время, – сказал он, – которое мы имеем, – это деньги, которых мы не имеем. Киса, мы должны делать карьеру. Сто пятьдесят тысяч рублей и ноль ноль копеек лежат перед нами. Нужно только двадцать рублей, чтобы сокровище стало нашим. Тут не надо брезговать никакими средствами. Пан или пропал. Я выбираю пана, хотя он и явный поляк.

Остап задумчиво обошел кругом Ипполита Матвеевича.

– Снимите пиджак, предводитель, поживее, – сказал он неожиданно.

Остап принял из рук удивленного Ипполита Матвеевича пиджак, бросил его наземь и принялся топтать пыльными штиблетами.

– Что вы делаете? – завопил Воробьянинов. – Этот пиджак я ношу уже пятнадцать лет, и он все как новый!

– Не волнуйтесь! Он скоро не будет как новый! Дайте шляпу! Теперь посыпьте брюки пылью и оросите их нарзаном. Живо!

Ипполит Матвеевич через несколько минут стал грязным до отвращения.

– Теперь вы дозрели и приобрели полную возможность зарабатывать деньги честным трудом.

– Что же я должен делать? – слезливо спросил Воробьянинов.

– Французский язык знаете, надеюсь?

– Очень плохо. В пределах гимназического курса.

– Гм… Придется орудовать в этих пределах. Сможете ли вы сказать по-французски следующую фразу: «Господа, я не ел шесть дней»?

– Мосье, – начал Ипполит Матвеевич, запинаясь, – мосье, гм, гм… же не, что ли, же не манж па… шесть, как оно, ен, де, труа, катр, сенк, сис… сис… жур. Значит – же не манж па сис жур!

– Ну и произношение у вас, Киса! Впрочем, что от нищего требовать. Конечно, нищий в европейской России говорит по-французски хуже, чем Мильеран. Ну, Кисуля, а в каких пределах вы знаете немецкий язык?

– Зачем мне это все? – воскликнул Ипполит Матвеевич.

– Затем, – сказал Остап веско, – что вы сейчас пойдете к «Цветнику», станете в тени и будете на французском, немецком и русском языках просить подаяние, упирая на то, что вы бывший член Государственной думы от кадетской фракции. Весь чистый сбор поступит монтеру Мечникову. Поняли?

Ипполит Матвеевич мигом преобразился. Грудь его выгнулась, как дворцовый мост в Ленинграде, глаза метнули огонь, и из ноздрей, как показалось Остапу, повалил густой дым. Усы медленно стали приподниматься.

– Ай-яй-яй, – сказал великий комбинатор, ничуть не испугавшись. – Посмотрите на него. Не человек, а какой-то конек-горбунок.

– Никогда, – принялся вдруг чревовещать Ипполит Матвеевич, – никогда Воробьянинов не протягивал руку…

– Так протянете ноги, старый дуралей! – закричал Остап. – Вы не протягивали руки?

– Не протягивал.

– Как вам понравится этот альфонсизм? Три месяца живет на мой счет! Три месяца я кормлю его, пою и воспитываю, и этот альфонс становится теперь в третью позицию и заявляет, что он… Ну! Довольно, товарищ! Одно из двух: или вы сейчас же отправитесь к «Цветнику» и приносите к вечеру десять рублей, или я вас автоматически исключаю из числа пайщиков-концессионеров. Считаю до пяти. Да или нет? Раз…

– Да, – пробормотал предводитель.

– В таком случае повторите заклинание.

– Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи битте этвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы.

– Еще раз. Жалостнее.

Ипполит Матвеевич повторил.

– Ну, хорошо. У вас талант к нищенству заложен с детства. Идите. Свидание у источника в полночь. Это, имейте в виду, не для романтики, а просто вечером больше подают.

– А вы, – спросил Ипполит Матвеевич, – куда пойдете?

– Обо мне не беспокойтесь. Я действую, как всегда, в самом трудном месте.

Друзья разошлись.

Остап сбегал в писчебумажную лавчонку, купил там на последний гривенник квитанционную книжку и около часу сидел на каменной тумбе, перенумеровывая квитанции и расписываясь на каждой из них.

– Прежде всего – система, – бормотал он, – каждая общественная копейка должна быть учтена.

Великий комбинатор двинулся стрелковым шагом по горной дороге, ведущей вокруг Машука к месту дуэли Лермонтова с Мартыновым. Мимо санаториев и домов отдыха, обгоняемый автобусами и пароконными экипажами, Остап вышел к Провалу.

Небольшая, высеченная в скале галерея вела в конусообразный (конусом кверху) провал. Галерея кончалась балкончиком, стоя на котором можно было увидеть на дне провала небольшую лужицу малахитовой зловонной жидкости. Этот Провал считается достопримечательностью Пятигорска, и поэтому за день его посещает немалое число экскурсий и туристов-одиночек.

Остап сразу же выяснил, что Провал для человека, лишенного предрассудков, может явиться доходной статьей.

– Удивительное дело, – размышлял Остап, – как город не догадался до сих пор брать гривенники за вход в Провал. Это, кажется, единственное, куда пятигорцы пускают туристов без денег. Я уничтожу это позорное пятно на репутации города, я исправлю досадное упущение.

И Остап поступил так, как подсказывали ему разум, здоровый инстинкт и создавшаяся ситуация.

Он остановился у входа в Провал и, трепля в руках квитанционную книжку, время от времени вскрикивал:

– Приобретайте билеты, граждане. Десять копеек! Дети и красноармейцы бесплатно! Студентам – пять копеек! Не членам профсоюза – тридцать копеек.

Остап бил наверняка. Пятигорцы в Провал не ходили, а с советского туриста содрать десять копеек за вход «куда-то» не представляло ни малейшего труда. Часам к пяти набралось уже рублей шесть. Помогли не члены союза, которых в Пятигорске было множество. Все доверчиво отдавали свои гривенники, и один румяный турист, завидя Остапа, сказал жене торжествующе:

– Видишь, Танюша, что я тебе вчера говорил? А ты говорила, что за вход в Провал платить не нужно. Не может этого быть! Правда, товарищ?

– Совершеннейшая правда, – подтвердил Остап, – этого быть не может, чтоб не брать за вход. Членам союза – десять копеек. Дети и красноармейцы бесплатно. Студентам – пять копеек и не членам профсоюза – тридцать копеек.

Перед вечером к Провалу подъехала на двух линейках экскурсия харьковских милиционеров. Остап испугался и хотел было притвориться невинным туристом, но милиционеры так робко столпились вокруг великого комбинатора, что пути к отступлению не было. Поэтому Остап закричал довольно твердым голосом:

– Членам союза – десять копеек, но так как представители милиции могут быть приравнены к студентам и детям, то с них по пять копеек.

Милиционеры заплатили, деликатно осведомившись, с какой целью взимаются пятаки.

– С целью капитального ремонта Провала, – дерзко ответил Остап, – чтоб не слишком проваливался.

В то время как великий комбинатор ловко торговал видом на малахитовую лужу, Ипполит Матвеевич, сгорбясь и погрязая в стыде, стоял под акацией и, не глядя на гуляющих, жевал три врученные ему фразы:

– Месье, же не манж… Гебен зи мир битте… Подайте что-нибудь депутату Государственной думы…

Подавали не то чтоб мало, но как-то невесело. Однако, играя на чисто парижском произношении слова «манж» и волнуя души бедственным положением бывшего члена Госдумы, удалось нахватать медяков рубля на три.

Под ногами гуляющих трещал гравий. Оркестр с небольшими перерывами исполнял Штрауса, Брамса и Грига. Светлая толпа, лепеча, катилась мимо старого предводителя и возвращалась вспять. Тень Лермонтова незримо витала над гражданами, вкушавшими на веранде буфета мацони. Пахло одеколоном и нарзанными газами.

– Подайте бывшему члену Государственной думы! – бормотал предводитель.

– Скажите, вы в самом деле были членом Государственной думы? – раздалось над ухом Ипполита Матвеевича. – И вы действительно ходили на заседания? Ах! Ах! Высокий класс!

Ипполит Матвеевич поднял лицо и обмер. Перед ним прыгал, как воробушек, толстенький Авессалом Владимирович Изнуренков. Он сменил коричневатый лодзинский костюм на белый пиджак и серые панталоны с игривой искоркой. Он был необычайно оживлен и иной раз подскакивал вершков на пять от земли. Ипполита Матвеевича Изнуренков не узнал и продолжал засыпать его вопросами:

– Скажите, вы в самом деле видели Родзянко? Пуришкевич в самом деле был лысый? Ах! Ах! Какая тема! Высокий класс!

Продолжая вертеться, Изнуренков сунул растерявшемуся предводителю три рубля и убежал. Но долго еще в «Цветнике» мелькали его толстенькие ляжки и чуть ли не с деревьев сыпалось:

– Ах! Ах! Не пой, красавица, при мне ты песни Грузии печальной! Ах! Ах! Напоминают мне оне иную жизнь и берег дальний!.. Ах! Ах! А поутру она вновь улыбалась!.. Высокий класс!..

Ипполит Матвеевич продолжал стоять, обратив глаза к земле. И напрасно так стоял он. Он не видел многого.

В чудном мраке пятигорской ночи по аллеям парка гуляла Эллочка Щукина, волоча за собой покорного, примирившегося с нею Эрнеста Павловича. Поездка на Кислые воды была последним аккордом в тяжелой борьбе с дочкой Вандербильда. Гордая американка недавно с развлекательной целью выехала в собственной яхте на Сандвичевы острова.

– Хо-хо! – раздавалось в ночной тиши. – Знаменито, Эрнестуля! Кр-р-расота!

В буфете, освещенном многими лампами, сидел голубой воришка Альхен со своей супругой Сашхен. Щеки ее по-прежнему были украшены николаевскими полубакенбардами. Альхен застенчиво ел шашлык по-карски, запивая его кахетинским № 2, а Сашхен, поглаживая бакенбарды, ждала заказанной осетрины.

После ликвидации второго дома Собеса (было продано все, включая даже туальденоровый колпак повара и лозунг: «Тщательно прожевывая пищу, ты помогаешь обществу») Альхен решил отдохнуть и поразвлечься. Сама судьба хранила этого сытого жулика. Он собирался в этот день поехать в Провал, но не успел. Это спасло его. Остап выдоил бы из робкого завхоза никак не меньше тридцати рублей.

Ипполит Матвеевич побрел к источнику только тогда, когда музыканты складывали свои пюпитры, праздничная публика расходилась и только влюбленные парочки усиленно дышали в тощих аллейках «Цветника».

– Сколько насбирали? – спросил Остап, когда согбенная фигура предводителя появилась у источника.

– Семь рублей двадцать девять копеек. Три рубля бумажкой. Остальные – медь и немного серебра.

– Для первой гастроли дивно! Ставка ответственного работника! Вы меня умиляете, Киса! Но какой дурак дал вам три рубля, хотел бы я знать? Может быть, вы сдачи давали?

– Изнуренков дал.

– Да не может быть! Авессалом? Ишь ты – шарик! Куда закатился! Вы с ним говорили? Ах, он вас не узнал!..

– Расспрашивал о Государственной думе! Смеялся!

– Вот видите, предводитель, нищим быть не так-то уж плохо, особенно при умеренном образовании и слабой постановке голоса!.. А вы еще кобенились, лорда-хранителя печати ломали! Ну, Кисочка, и я провел время не даром. Пятнадцать рублей, как одна копейка. Итого – хватит!

На другое утро монтер получил деньги и вечером притащил два стула. Третий стул, по его словам, взять было никак невозможно. На нем звуковое оформление играло в карты.

Для большей безопасности вскрытия друзья забрались почти на самую вершину Машука.

Внизу прочными недвижимыми огнями светился Пятигорск. Пониже Пятигорска плохонькие огоньки обозначали станицу Горячеводскую. На горизонте двумя параллельными пунктирными линиями высовывался из-за горы Кисловодск.

Остап глянул в звездное небо и вынул из кармана известные уже плоскогубцы.

Глава XL

Зеленый мыс

Инженер Брунс сидел на каменной веранде дачи на Зеленом Мысу под большой пальмой, накрахмаленные листья которой бросали острые и узкие тени на бритый затылок инженера, на белую его рубашку и на гамбсовский стул из гарнитура генеральши Поповой, на котором томился инженер, дожидаясь обеда.

Брунс вытянул толстые наливные губы трубочкой и голосом шаловливого карапуза протянул:

– Му-у-усик!

Дача молчала.

Тропическая флора ластилась к инженеру. Кактусы протягивали к нему свои ежовые рукавицы. Драцены гремели листьями. Бананы и саговые пальмы отгоняли мух с лысины инженера, розы, обвивающие веранду, падали к его сандалиям.

Но все было тщетно. Брунс хотел обедать. Он раздраженно смотрел на перламутровую бухту и далекий мысик Батума и певуче призывал:

– Му-у-усик! Му-у-у-сик!

Во влажном субтропическом воздухе звук быстро замирал. Ответа не было. Брунс представил себе большого коричневого гуся с шипящей жирной кожей и, не в силах сдержать себя, завопил:

– Мусик!!! Готов гусик?!

– Андрей Михайлович! – закричал женский голос из комнаты. – Не морочь мне голову!

Инженер, свернувший уже привычные губы в трубочку, немедленно ответил:

– Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика!

– Пошел вон, обжора! – ответили из комнаты.

Но инженер не покорился. Он собрался было продолжить вызовы гусика, которые он безуспешно вел уже два часа, но неожиданный шорох заставил его обернуться.

Из черно-зеленых бамбуковых зарослей вышел человек в рваной синей косоворотке, опоясанный потертым витым шнурком с густыми кистями и в затертых полосатых брюках. На добром лице незнакомца топорщилась лохматая бородка. В руках он держал пиджак.

Человек приблизился и спросил приятным голосом:

– Где здесь находится инженер Брунс?

– Я инженер Брунс, – сказал заклинатель гусика неожиданным басом, – чем могу?

Человек молча повалился на колени. Это был отец Федор.

– Вы с ума сошли! – воскликнул инженер, вскакивая. – Встаньте, пожалуйста!

– Не встану, – ответил отец Федор, водя головой за инженером и глядя на него ясными глазами.

– Встаньте!

– Не встану!

И отец Федор осторожно, чтобы не было больно, стал постукивать головой о гравий.

– Мусик! Иди сюда! – закричал испуганный инженер. – Смотри, что делается. Встаньте, я вас прошу! Ну, умоляю вас!

– Не встану! – повторил отец Федор.

На веранду выбежала Мусик, тонко разбиравшаяся в интонациях мужа.

Завидев даму, отец Федор, не подымаясь с колен, проворно переполз поближе к ней, поклонился в ноги и зачастил:

– На вас, матушка, на вас, голубушка, на вас уповаю!

Тогда инженер Брунс покраснел, схватил просителя под мышки и, натужась, поднял его, чтобы поставить на ноги, но отец Федор схитрил и поджал ноги. Возмущенный Брунс потащил странного гостя в угол и насильно посадил его в полукресло (гамбсовское, отнюдь не из воробьяниновского особняка, но из гостиной генеральши Поповой).

– Не смею, – забормотал отец Федор, кладя на колени попахивающий керосином пиджак булочника, – не осмеливаюсь сидеть в присутствии высокопоставленных особ.

И отец Федор сделал попытку снова пасть на колени.

Инженер с печальным криком придержал отца Федора за плечи.

– Мусик! – сказал он, тяжело дыша. – Поговори с этим гражданином. Тут какое-то недоразумение.

Мусик сразу взяла деловой тон.

– В моем доме, – сказала она грозно, – пожалуйста, не становитесь ни на какие колени!..

– Голубушка!.. – умилился отец Федор. – Матушка!..

– Никакая я вам не матушка. Что вам угодно?

Поп залопотал что-то непонятное, но, видно, умилительное. Только после долгих расспросов удалось понять, что он, как особой милости, просит продать ему гарнитур из двенадцати стульев, на одном из которых он в настоящий момент сидит.

Инженер от удивления выпустил из рук плечи отца Федора, который немедленно бухнулся на колени и стал по-черепашьи гоняться за инженером.

– Почему, – кричал инженер, увертываясь от длинных рук отца Федора, – почему я должен продать свои стулья? Сколько вы ни бухайтесь на колени, я ничего не могу понять!

– Да ведь это мои стулья! – простонал отец Федор.

– То есть как это ваши? Откуда ваши? С ума вы спятили? Мусик! Теперь для меня все ясно! Это явный псих!

– Мои, – униженно твердил отец Федор.

– Что ж, по-вашему, я у вас их украл? – вскипел инженер. – Украл? Слышишь, Мусик? Это какой-то шантаж!

– Ни боже мой, – шепнул отец Федор.

– Если я их у вас украл, то требуйте судом и не устраивайте в моем доме пандемониума! Слышишь, Мусик! До чего доходит нахальство! Пообедать не дадут по-человечески!

Нет, отец Федор не хотел требовать «свои» стулья судом. Отнюдь. Он знал, что инженер Брунс не крал у него стульев. О, нет. У него и в мыслях этого не было. Но эти стулья все-таки до революции принадлежали ему, отцу Федору, и они бесконечно дороги его жене, умирающей сейчас в Воронеже. Исполняя ее волю, а никак не по собственной дерзости, он позволил себе узнать местонахождение стульев и явиться к гражданину Брунсу. Отец Федор не просит подаяния. О, нет! Он достаточно обеспечен (небольшой свечной заводик в Самаре), чтобы усладить последние минуты жены покупкой старых стульев. Он готов не поскупиться и уплатить за весь гарнитур рублей двадцать.

– Что? – крикнул инженер, багровея. – Двадцать рублей? За прекрасный гостиный гарнитур? Мусик! Ты слышишь? Это все-таки псих! Ей-богу, псих!

– Я не псих. А единственно выполняя волю пославшей мя жены…

– О, ч-черт, – сказал инженер, – опять ползать начал. Мусик! Он опять ползает!

– Назначьте же цену! – стенал отец Федор, осмотрительно биясь головой о ствол араукарии.

– Не портите дерева, чудак вы человек! Мусик, он, кажется, не псих. Просто, как видно, расстроен человек болезнью жены. Продать ему разве стулья? А? Отвяжется? А? А то он лоб разобьет.

– А мы на чем сидеть будем? – спросила Мусик.

– Купим другие.

– Это за двадцать-то рублей?

– За двадцать я, положим, не продам. Положим, не продам я и за двести… А за двести пятьдесят продам.

Ответом послужил страшный удар головой о драцену.

– Ну, Мусик, это мне уже надоело.

Инженер решительно подошел к отцу Федору и стал диктовать ультиматум.

– Во-первых, отойдите от пальмы не менее, чем на три шага. Во-вторых, немедленно встаньте. В-третьих, мебель я продам за двести пятьдесят рублей, не меньше. Такую и за триста не купишь.

– Не корысти ради, – затянул отец Федор, поднявшись и отойдя на три шага от драцены. -А токмо во исполнение воли больной жены.

– Ну, милый, моя жена тоже больна. Правда, Мусик, у тебя легкие не в порядке. Но я не требую на этом основании, чтобы вы… ну… продали мне, положим, ваш пиджак за тридцать копеек…

– Возьмите даром, – пропел отец Федор.

Инженер раздраженно махнул рукой и холодно сказал:

– Вы ваши шутки бросьте. Ни в какие рассуждения я больше не пускаюсь. Стулья оценены мною в двести пятьдесят рублей, и я не уступлю ни копейки.

– Пятьдесят! – предложил отец Федор.

– Мусик! – сказал инженер. – Позови Багратиона. Пусть проводит гражданина!

– Не корысти ради…

– Багратион!

Отец Федор в страхе бежал, а инженер пошел в столовую и сел за гусика. Любимая птица произвела на Брунса благотворное действие. Он начал успокаиваться.

В тот момент, когда инженер, обмотав косточку папиросной бумагой, поднес гусиную ножку к розовому рту, в окне появилось умоляющее лицо отца Федора.

– Не корысти ради, – сказал мягкий голос. – Пятьдесят пять рублей.

Инженер, не оглядываясь, зарычал. Отец Федор исчез.

Весь день потом фигура отца Федора мелькала во всех концах дачи. То выбегала она из тени криптомерий, то возникала она в мандариновой роще, то перелетала через черный двор и, трепеща, уносилась к Ботаническому саду.

Инженер весь день призывал Мусика, жаловался на психа и на головную боль. В наступившей тьме время от времени раздавался голос отца Федора:

– Сто тридцать восемь! – кричал он откуда-то с неба.

А через минуту голос его приходил со стороны дачи Думбасова.

– Сто сорок один, – предлагал отец, – не корысти ради, господин Брунс, а токмо…

Наконец инженер не выдержал, вышел на середину веранды и, вглядываясь в темноту, начал размеренно кричать:

– Черт с вами! Двести рублей! Только отвяжитесь.

Послышался шорох потревоженных бамбуков, тихий стон и удаляющиеся шаги. Потом все смолкло.

В заливе барахтались звезды. Светляки догоняли отца Федора, кружились вокруг головы, обливая лицо его зеленоватым, медицинским светом.

– Ну и гусики теперь пошли! – пробормотал инженер, входя в комнаты.

Между тем отец Федор летел в последнем автобусе вдоль морского берега к Батуму. Под самым боком, со звуком перелистываемой книги, набегал легкий прибой, ветер ударял по лицу, и автомобильной сирене отвечало мяуканье шакалов.

В этот же вечер отец Федор отправил в город N жене своей Катерине Александровне такую телеграмму:

«Товар нашел вышли двести тридцать телеграфом продай что хочешь Федя».

Два дня он восторженно слонялся у Брунсовой дачи, издали раскланивался с Мусиком и даже время от времени оглашал тропические дали криками:

– Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя супруги!

На третий день деньги были получены с отчаянной телеграммой:

«Продала все осталась без одной копейки целую и жду Евстигнеев все обедает Катя».

Отец Федор пересчитал деньги, истово перекрестился, нанял фургон и поехал на Зеленый Мыс.

Погода была сумрачная. С турецкой границы ветер нагонял тучи. Чорох курился. Голубая прослойка в небе все уменьшалась. Шторм доходил до шести баллов. Было запрещено купаться и выходить в море на лодках. Гул и гром стояли над Батумом. Шторм тряс берега.

Достигши дачи инженера Брунса, отец Федор велел вознице-аджарцу в башлыке подождать и отправился за мебелью.

– Принес деньги я, – сказал отец Федор, – уступили бы малость.

– Мусик, – застонал инженер. – Я не могу больше.

– Да нет, я деньги принес, – заторопился отец Федор, – двести рублей. Как вы говорили.

– Мусик! Возьми у него деньги! Дай ему стулья! И пусть сделает все это поскорее. У меня мигрень!..

Цель всей жизни была достигнута. Свечной заводик в Самаре сам лез в руки. Бриллианты сыпались в карманы, как семечки.

Двенадцать стульев один за другим были погружены в фургон. Они очень походили на воробьяниновские, с тою только разницей, что обивка их была не ситцевая в цветочках, а репсовая, синяя в розовую полосочку.

Нетерпение охватывало отца Федора. Под полою у него за витой шнурок был заткнут топорик. Отец Федор сел рядом с кучером и, поминутно оглядываясь на стулья, выехал к Батуму. Бодрые кони свезли отца Федора и его сокровища вниз на шоссейную дорогу, мимо ресторанчика «Финал», по бамбуковым столам и беседкам которого гулял ветер, мимо туннеля, проглатывавшего последние цистерны нефтяного маршрута, мимо фотографа, лишенного в этот хмурый денек обычной своей клиентуры, мимо вывески «Батумский ботанический сад» – и повлекли, не слишком быстро, над самой линией прибоя. В том месте, где дорога соприкасалась с массивами, отца Федора обдавало солеными брызгами. Отбитые массивами от берега, волны оборачивались гейзерами, подымались к небу и медленно опадали.

Толчки и взрывы прибоя накаляли смятенный дух отца Федора. Лошади, борясь с ветром, медленно приближались к Махинджаури. Куда хватал глаз, свистали и пучились мутные зеленые воды. До самого Батума трепалась белая пена прибоя, словно подол нижней юбки, выбившейся из-под платья неряшливой дамочки.

– Стой! – закричал вдруг отец Федор вознице. – Стой, мусульманин!

И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег. Равнодушный аджарец получил свою пятерку, хлестнул по лошадям и уехал. А отец Федор, убедившись, что вокруг никого нет, стащил стулья с обрыва на небольшой, сухой еще кусочек пляжа и вынул топорик.

Минуту он находился в сомнении – не знал, с какого стула начинать. Потом, словно лунатик, подошел к третьему стулу и зверски ударил топориком по спинке. Стул опрокинулся, не повредившись.

– Ага! – крикнул отец Федор. – Я т-тебе покажу!

И он бросился на стул, как на живую тварь. Вмиг стул был изрублен в капусту. Отец Федор не слышал ударов топора о дерево, о репс и о пружины. В могучем реве шторма глохли, как в войлоке, все посторонние звуки.

– Ага! Ага! Ага! – приговаривал отец Федор, рубя с плеча.

Стулья выходили из строя один за другим. Ярость отца Федора все увеличивалась. Увеличивался и шторм. Иные волны добирались до самых ног отцах Федора.

От Батума до Синопа стоял великий шум. Море бесилось и срывало свое бешенство на каждом суденышке. Пароход «Ленин», чадя двумя своими трубами и тяжело оседая на корму, подходил к Новороссийску. Шторм вертелся в Черном море, выбрасывая тысячетонные валы на берега Трапезонта, Ялты, Одессы и Констанцы. За тишиной Босфора и Дарданелл гремело Средиземное море. За Гибралтарским проливом бился о Европу Атлантический океан. Сердитая вода опоясывала земной шар.

А на батумском берегу стоял крохотный алчный человечек и, обливаясь потом, разрубал последний стул. Через минуту все было кончено. Отчаяние охватило отца Федора. Бросив остолбенелый взгляд на навороченную им гору ножек, спинок и пружин, отец Федор попятился назад. Волна схватила его за ноги. Отец Федор завизжал и, вымокший, бросился на шоссе. Большая волна грянулась о то место, где только что стоял отец Федор, и катясь назад, увлекла с собою весь искалеченный гарнитур генеральши Поповой. Отец Федор уже не видел этого, Он брел по шоссе, согнувшись и прижимая к груди мокрый кулак.

Он вошел в Батум, сослепу ничего не видя вокруг. Положение его было самое ужасное. За пять тысяч километров от дома, с двадцатью рублями в кармане доехать в родной город – было положительно невозможно.

Отец Федор миновал турецкий базар, на котором ему идеальным шепотом советовали купить пудру Коти, шелковые чулки и необандероленный сухумский табак, потащился к вокзалу и затерялся в толпе носильщиков.

Глава XLI

Под облаками

Через три дня после сделки концессионеров с монтером Мечниковым театр Колумба выехал в Тифлис по железной дороге через Махачкалу и Баку. Все эти три дня концессионеры, не удовлетворившиеся содержимым вскрытых на Машуке двух стульев, ждали от Мечникова третьего, последнего из колумбовских стульев. Но монтер, измученный нарзаном, обратил все двадцать рублей на покупку простой водки и дошел до такого состояния, что содержался взаперти – в бутафорской.

– Вот вам и Кислые воды! – заявил Остап, узнав об отъезде театра. – Сучья лапа этот монтер. Имей после этого дело с теаработниками!

Остап стал гораздо суетливее, чем прежде. Шансы на отыскание сокровищ увеличились безмерно.

– В Тифлисе, – сказал Остап, – нам нечего лениться. Нужны деньги на поездку во Владикавказ. Оттуда мы поедем в Тифлис на автомобиле по Военно-Грузинской дороге. Очаровательные виды. Захватывающий пейзаж. Чудный горный воздух! И в финале – всего сто пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек. Есть смысл продолжать заседание.

Но выехать из Минеральных Вод было не так-то легко. Воробьянинов оказался бездарным железнодорожным зайцем, и так как попытки его сесть в поезд оказались безуспешными, то ему пришлось выступить около «Цветника» в качестве бывшего попечителя учебного округа. Это имело весьма малый успех. Два рубля за двенадцать часов тяжелой и унизительной работы. Сумма, однако, достаточная для проезда во Владикавказ.

В Беслане Остапа, ехавшего без билета, согнали с поезда, и великий комбинатор дерзко бежал за поездом версты три, грозя ни в чем не виновному Ипполиту Матвеевичу кулаком. После этого Остапу удалось вскочить на ступеньку медленно подтягивающегося к Кавказскому хребту поезда. С этой позиции Остап с любопытством взирал на развернувшуюся перед ним панораму кавказской горной цепи.

Был четвертый час утра. Горные вершины осветились темно-розовым солнечным светом. Горы не понравились Остапу.

– Слишком много шику! – сказал он. – Дикая красота. Воображение идиота. Никчемная вещь.

У Владикавказского вокзала приезжающих ждал большой открытый автобус Закавтопромторга, и ласковые люди говорили:

– Кто поедет по Военно-Грузинской дороге – тех в город везем бесплатно.

– Куда же вы, Киса? – сказал Остап. – Нам в автобус. Пусть везут, раз бесплатно.

Подвезенный автобусом к конторе Закавтопромторга, Остап, однако, не поспешил записаться на место в машине. Оживленно беседуя с Ипполитом Матвеевичем, он любовался опоясанной облаком Столовой горой и, находя, что гора действительно похожа на стол, быстро удалился.

Во Владикавказе пришлось просидеть несколько дней. Но все попытки достать деньги на проезд по Военно-Грузинской дороге или совершенно не приносили плодов, или давали средства, достаточные лишь для дневного пропитания. Попытка взимать с граждан гривенники не удалась. Кавказский хребет был настолько высок и виден, что брать за его показ деньги не представлялось возможным. Его было видно почти отовсюду. Других же красот во Владикавказе не было. Что же касается Терека, то протекал он мимо «Трека», за вход в который деньги взимал город без помощи Остапа. Сбор подаяний, произведенный Ипполитом Матвеевичем, принес за два дня тринадцать копеек.

Тогда Остап извлек из тайников своего походного пиджака колоду карт и, засев у дороги при выезде из города, затеял игру в три карты. Рядом с ним стоял проинструктированный Ипполит Матвеевич, который должен был играть роль восторженного зрителя, удивленного легкостью выигрыша. Позади друзей в облаках рисовались горные кряжи и снежные пики.

– Красненькая выиграет, черненькая проиграет! – кричал Остап.

Перед собравшейся толпой соплеменных гор, ингушей и осетинов в войлочных шляпах Остап бросал рубашками вверх три карты, из которых одна была красной масти и две – черной. Любому гражданину предлагалось поставить на красненькую карту любую ставку. Угадавшему Остап брался уплатить на месте.

– Красненькая выиграет, черненькая проиграет! Заметил – ставь! Угадал – деньги забирай!

Горцев тешила простота игры и легкость выигрыша. Красная карта на глазах у всех ложилась направо или налево и не было никакого труда угадать, куда она легла.

Зрители постепенно стали втягиваться в игру, и Остап для блезира уже проиграл копеек сорок. К толпе присоединился всадник в коричневой черкеске, в рыжей барашковой шапочке и с обычным кинжалом на впалом животе.

– Красненькая выиграет, черненькая проиграет! – запел Остап, подозревая наживу. – Заметил – ставь! Угадал – деньги забирай!

Остап сделал несколько пассов и метнул карты.

– Вот она! – крикнул всадник, соскакивая с лошади. – Вон красненькая! Я хорошо заметил!

– Ставь деньги, кацо, если заметил, – сказал Остап.

– Проиграешь! – сказал горец.

– Ничего. Проиграю – деньги заплачу, – ответил Остап.

– Десять рублей ставлю.

– Поставь деньги.

Горец распахнул полы черкески и вынул порыжелый кошель.

– Вот красненькая! Я хорошо видел.

Игрок приподнял карту. Карта была черная.

– Еще карточку? – спросил Остап, пряча выигрыш.

– Бросай.

Остап метнул.

Горец проиграл еще двадцать рублей. Потом еще тридцать. Горец во что бы то ни стало решил отыграться. Всадник пошел на весь проигрыш. Остап, давно не тренировавшийся в три карточки и утративший былую квалификацию, передернул на этот раз весьма неудачно.

– Отдай деньги! – крикнул горец.

– Что?! – закричал Остап. – Люди видели! Никакого мошенства!

– Люди видели, не видели – их дело. Я видел, ты карту менял, вместо красненькой черненькую клал! Давай деньги назад!

С этими словами горец подступил к Остапу. Великий комбинатор стойко перенес первый удар по голове и дал ошеломляющую сдачу. Тогда на Остапа набросилась вся толпа. Ипполит Матвеевич убежал в город. Вспыльчивые ингуши били Остапа недолго. Они остыли так же быстро, как остывает ночью горный воздух. Через десять минут горец с отвоеванными общественными деньгами возвращался в свой аул, толпа возвратилась к будничным своим делам, а Остап, элегантно и далеко сплевывая кровь, сочившуюся из разбитой десны, поковылял на соединение с Ипполитом Матвеевичем.

– Довольно, – сказал Остап, – выход один: идти в Тифлис пешком. В пять дней мы пройдем двести верст. Ничего, папаша, очаровательные горные виды, свежий воздух… Нужны деньги на хлеб и любительскую колбаску. Можете прибавить к своему лексикону несколько итальянских фраз, это уж как хотите, но к вечеру вы должны насобирать не меньше двух рублей!.. Обедать сегодня не придется, дорогой товарищ. Увы! Плохие шансы!..

Спозаранку концессионеры перешли мостик через Терек, обошли казармы и углубились в зеленую долину, по которой шла Военно-Грузинская дорога.

– Нам повезло, Киса, – сказал Остап, – ночью шел дождь, и нам не придется глотать пыль. Вдыхайте, предводитель, чистый воздух. Пойте. Вспоминайте кавказские стихи. Ведите себя, как полагается!..

Но Ипполит Матвеевич не пел и не вспоминал стихов. Дорога шла на подъем. Ночи, проведенные под открытым небом, напоминали о себе колотьем в боку, тяжестью в ногах, а любительская колбаса – постоянной и мучительной изжогой. Он шел, склонившись набок, держа в руке пятифунтовый хлеб, завернутый во владикавказскую газету, и чуть волоча левую ногу.

Опять идти! На этот раз в Тифлис, на этот раз по красивейшей в мире дороге. Ипполиту Матвеевичу было все равно. Он не смотрел по сторонам, как Остап. Он решительно не замечал Терека, который начинал уже погромыхивать на дне долины. И только сияющие под солнцем ледяные вершины что-то смутно ему напоминали – не то блеск бриллиантов, не то лучшие глазетовые гробы мастера Безенчука.

До первой почтовой станции – Балты – путники шли в сфере влияния Столовой горы. Ее плотный слоновый массив с прожилками снега шел за ними верст десять. Путников обогнал сначала легковой автомобиль Закавтопромторга, через полчаса – автобус, везший не менее сорока туристов и не больше ста двадцати чемоданов.

– Кланяйтесь Казбеку! – крикнул Остап вдогонку машине. – Поцелуйте его в левый ледник!

После автомобилей долго еще в горах пахло бензинным перегаром и разогретой резиной. Звонко бренча, обгоняли путников арбы горцев. Навстречу из-за поворота выехал фаэтон.

В Балте Остап выдал Ипполиту Матвеевичу вершок колбасы и сам съел вершка два.

– Я кормилец семьи, – сказал он, – мне полагается усиленное питание.

После Балты дорога вошла в ущелье и двинулась узким карнизом, высеченным в темных отвесных скалах. Спираль дороги завивалась кверху, и вечером концессионеры очутились на станции Ларс в тысяче метров над уровнем моря.

Переночевали в бедном духане бесплатно и даже получили по стакану молока, прельстив хозяина и его гостей карточными фокусами.

Утро было так прелестно, что даже Ипполит Матвеевич, спрыснутый горным воздухом, зашагал бодрее вчерашнего.

За станцией Ларс сейчас же встала грандиозная стена Бокового хребта. Долина Терека замкнулась тут узкими теснинами. Пейзаж становился все мрачнее, а надписи на скалах многочисленнее. Там, где скалы так сдавили течение Терека, что пролет моста равен всего десяти саженям, там концессионеры увидели столько надписей на скалистых стенках ущелья, что Остап, забыв о величественности Дарьяльского ущелья, закричал, стараясь перебороть грохот и стоны Терека:

– Великие люди! Обратите внимание, предводитель. Видите, чуть повыше облака и несколько ниже орла. Надпись: «Коля и Мика, июль 1914 г.» Незабываемое зрелище! Обратите внимание на художественность исполнения! Каждая буква величиною в метр и нарисована масляной краской! Где вы сейчас, Коля и Мика?

Задумался и Ипполит Матвеевич.

Где вы, Коля и Мика? И что вы теперь, Коля и Мика, делаете? Разжирели, наверное, постарели? Небось, теперь и на четвертый этаж не подыметесь, не то что под облака – имена свои рисовать.

Где же вы, Коля, служите? Плохо служится, говорите? Золотое детство вспоминаете? Какое же оно у вас золотое? Это пачканье-то ущелий вы считаете золотым детством? Коля, вы ужасны! И жена ваша Мика противная женщина, хотя она виновата меньше вашего. Когда вы чертили свое имя, вися на скале, Мика стояла внизу на шоссе и глядела на вас влюбленными глазами. Тогда ей казалось, что вы второй Печорин. Теперь она знает, кто вы такой. Вы просто дурак! Да, да, все вы такие – ползуны по красотам! Печорин, Печорин, а там, гляди, по глупости отчета сбалансировать не можете!

– Киса! – продолжал Остап, – давайте и мы увековечимся. Забьем Мике баки. У меня, кстати, и мел есть! Ей-богу, полезу сейчас и напишу: «Киса и Ося здесь были».

И Остап, недолго думая, сложил на парапет, ограждавший шоссе от кипучей бездны Терека, запасы любительской колбасы и стал подниматься на скалу.

Ипполит Матвеевич сначала следил за подъемом великого комбинатора, но потом рассеялся и, обернувшись, принялся разглядывать фундамент замка Тамары, сохранившийся на скале, похожей на лошадиный зуб.

В это время, в двух верстах от концессионеров, со стороны Тифлиса в Дарьяльское ущелье вошел отец Федор. Он шел мерным солдатским шагом, глядя только вперед себя твердыми алмазными глазами и опираясь на высокую клюку с загнутым концом, как библейский первосвященник.

На последние деньги отец Федор доехал до Тифлиса и теперь шагал на родину пешком, питаясь доброхотными даяниями. При переходе через Крестовый перевал (2345 метров над уровнем моря) его укусил орел. Отец Федор замахнулся на дерзкую птицу клюкою и пошел дальше. Он шел, запутавшись в облаках, и бормотал:

– Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены!

Эту же фразу он повторял, войдя в Дарьяльское ущелье. Расстояние между врагами сокращалось. Поворотив за острый выступ, отец Федор налетел на старика в золотом пенсне.

Ущелье раскололось в глазах отца Федора. Терек прекратил свой тысячелетний крик. Отец Федор узнал Воробьянинова. После страшной неудачи в Батуме, после того, как все надежды рухнули, новая возможность заполучить богатство повлияла на отца Федора необыкновенным образом.

Он схватил Ипполита Матвеевича за тощий кадык и, сжимая пальцы, закричал охрипшим голосом:

– Куда девал сокровище убиенной тобою тещи?

Ипполит Матвеевич, ничего подобного не ждавший, молчал, выкатив глаза так, что они почти соприкасались со стеклами пенсне.

– Говори! – приказывал отец Федор. – Покайся, грешник!

Воробьянинов почувствовал, что теряет дыхание.

Тут отец Федор, уже торжествовавший победу, увидел прыгавшего по скале Бендера. Технический директор спускался вниз, крича во все горло:

Дробясь о мрачные скалы,

Кипят и пенятся валы!..

Великий испуг поразил сердце отца Федора. Он машинально продолжал держать предводителя за горло, но коленки у него затряслись.

– А, вот это кто?! – дружелюбно закричал Остап. – Конкурирующая организация!

Отец Федор не стал медлить. Повинуясь благодетельному инстинкту, он схватил концессионную колбасу и хлеб и побежал прочь.

– Бейте его, товарищ Бендер, – кричал с земли отдышавшийся Ипполит Матвеевич.

– Лови его! Держи!

Остап засвистал и заулюлюкал.

– Тю-у-у! – кричал он, пускаясь вдогонку. – Битва при пирамидах, или Бендер на охоте! Куда же вы бежите, клиент? Могу вам предложить хорошо выпотрошенный стул!

Отец Федор не выдержал муки преследования и полез на совершенно отвесную скалу. Его толкало вверх сердце, поднимавшееся к самому горлу, и особенный, известный только одним трусам, зуд в пятках. Ноги сами отрывались от гранитов и несли своего повелителя вверх.

– У-у-у! – кричал Остап снизу. – Держи его!

– Он унес наши припасы! – завопил Ипполит Матвеевич, подбегая к Остапу.

– Стой! – загремел Остап. – Стой, тебе говорю!

Но это придало только новые силы изнемогшему было отцу Федору. Он взвился и в несколько скачков очутился сажен на десять выше самой высокой надписи.

– Отдай колбасу! – взывал Остап. – Отдай колбасу, дурак! Я все прощу!

Отец Федор уже ничего не слышал. Он очутился на ровной площадке, забраться на которую не удавалось до сих пор ни одному человеку. Отцом Федором овладел тоскливый ужас. Он понял, что слезть вниз ему никак невозможно. Скала шла и опускалась на шоссе перпендикулярно, и об обратном спуске нечего было и думать. Он посмотрел вниз. Там бесновался Остап, и на дне ущелья поблескивало золотое пенсне предводителя.

– Я отдам колбасу! – закричал отец Федор. – Снимите меня!

В ответ грохотал Терек и из замка Тамары неслись страстные крики. Там жили совы.

– Сними-ите меня! – жалобно кричал отец Федор.

Он видел все маневры концессионеров. Они бегали под скалой и, судя по жестам, мерзко сквернословили.

Через час легший на живот и спустивший голову вниз отец Федор увидел, что Бендер и Воробьянинов уходят в сторону Крестового перевала.

Спустилась быстрая ночь. В кромешной тьме и в адском гуле, под самым облаком, дрожал и плакал отец Федор. Ему уже не нужны были земные сокровища. Он хотел только одного – вниз, на землю.

Ночью он ревел так, что временами заглушал Терек, а утром подкрепился любительской колбасой с хлебом и сатанински хохотал над пробегавшими внизу автомобилями. Остаток дня он провел в созерцании гор и небесного светила – солнца. Ночью он увидел царицу Тамару. Царица прилетела к нему из своего замка и кокетливо сказала:

– Соседями будем.

– Матушка! – с чувством сказал отец Федор. – Не корысти ради…

– Знаю, знаю, – заметила царица, – а токмо волею пославшей тя жены.

– Откуда ж вы знаете? – удивился отец Федор.

– Да уж знаю. Заходили бы, сосед. В шестьдесят шесть поиграем! А?

Она засмеялась и улетела, пуская в ночное небо шутихи.

На третий день отец Федор стал проповедовать птицам. Он почему-то склонял их к лютеранству.

– Птицы, – говорил он им звучным голосом, – покайтесь в своих грехах публично!

На четвертый день его показывали уже снизу экскурсантам.

– Направо – замок Тамары, – говорили опытные проводники, – а налево живой человек стоит, а чем живет и как туда попал – тоже неизвестно.

– И дикий же народ! – удивлялись экскурсанты. – Дети гор!

Шли облака. Над отцом Федором кружились орлы. Самый смелый из них украл остаток любительской колбасы и взмахом крыла сбросил в пенящийся Терек фунта полтора хлеба.

Отец Федор погрозил орлу пальцем и, лучезарно улыбаясь, прошептал:

– Птичка божия не знает ни заботы, ни труда, хлопотливо не свивает долговечного гнезда.

Орел покосился на отца Федора, закричал «ку-ку-ре-ку» и улетел.

– Ах, орлуша, орлуша, большая ты стерва!

Через десять дней из Владикавказа прибыла пожарная команда с надлежащим обозом и принадлежностями и сняла отца Федора.

Когда его снимали, он хлопал руками и пел лишенным приятности голосом:

И будешь ты цар-р-рицей ми-и-и-и-рра, подр-р-руга ве-е-ечная моя!

И суровый Кавказ многократно повторил слова М. Ю. Лермонтова и музыку А. Рубинштейна.

– Не корысти ради, – сказал отец Федор брандмейстеру, – а токмо…

Хохочущего священника на пожарной колеснице увезли в психиатрическую лечебницу.

Глава XLII

Землетрясение

– Как вы думаете, предводитель, – спросил Остап, когда концессионеры подходили к селению Сиони, – чем можно заработать в этой чахлой местности, находящейся на двухверстной высоте над уровнем моря?

Ипполит Матвеевич молчал. Единственное занятие, которым он мог бы снискать себе жизненные средства, было нищенство, но здесь, на горных спиралях и карнизах, просить было не у кого.

Впрочем, и здесь существовало нищенство, но нищенство совершенно особое – альпийское. К каждому пробегавшему мимо селения автобусу или легковому автомобилю подбегали дети и исполняли перед движущейся аудиторией несколько па наурской лезгинки. После этого дети бежали за машиной, крича:

– Давай денги! Денги давай!

Пассажиры швыряли пятаки и возносились к Крестовому перевалу.

– Святое дело, – сказал Остап, – капитальные затраты не требуются, доходы не велики, но в нашем положении ценны.

К двум часам второго дня пути Ипполит Матвеевич, под наблюдением великого комбинатора, исполнил перед летучими пассажирами свой первый танец. Танец этот был похож на мазурку, но пассажиры, пресыщенные дикими красотами Кавказа, сочли его за лезгинку и вознаградили тремя пятаками. Перед следующей машиной, которая оказалась автобусом, шедшим из Тифлиса во Владикавказ, плясал и скакал сам технический директор.

– Давай денги! Денги давай! – закричал он сердито.

Смеющиеся пассажиры щедро вознаградили его прыжки. Остап собрал в дорожной пыли тридцать копеек. Но тут сионские дети осыпали конкурентов каменным градом. Спасаясь из-под обстрела, путники скорым шагом направились в ближний аул, где истратили заработанные деньги на сыр и чуреки.

В этих занятиях концессионеры проводили свои дни. Ночевали они в горских саклях. На четвертый день они спустились по зигзагам шоссе в Кайшаурскую долину. Тут было жаркое солнце, и кости компаньонов, порядком промерзшие на Крестовом перевале, быстро отогрелись.

Дарьяльские скалы, мрак и холод перевала сменились зеленью и домовитостью глубочайшей долины. Путники шли над Арагвой, спускались в долину, населенную людьми, изобилующую домашним скотом и пищей. Здесь можно было выпросить кое-что, что-то заработать или просто украсть. Это было Закавказье.

Повеселевшие концессионеры пошли быстрее.

В Пассанауре, в жарком богатом селении с двумя гостиницами и несколькими духанами, друзья выпросили чурек и залегли в кустах напротив гостиницы «Франция» с садом и двумя медвежатами на цепи. Они наслаждались теплом, вкусным хлебом и заслуженным отдыхом.

Впрочем, скоро отдых был нарушен визгом автомобильных сирен, шорохом новых покрышек по кремневому шоссе и радостными возгласами. Друзья выглянули. К «Франции» подкатили цугом три однотипных новеньких автомобиля. Автомобили бесшумно остановились. Из первой машины выпрыгнул Персицкий. За ним вышел «Суд и быт», расправляя запыленные волосы. Потом из всех машин повалили члены автомобильного клуба газеты «Станок».

– Привал! – закричал Персицкий. – Хозяин! Пятнадцать шашлыков!

Во «Франции» заходили сонные фигуры и раздались крики барана, которого волокли за ноги на кухню.

– Вы не узнаете этого молодого человека? – спросил Остап. – Это репортер со «Скрябина», один из критиков нашего транспаранта. С каким, однако, шиком они приехали. Что это значит?

Остап приблизился к пожирателям шашлыка и элегантнейшим образом раскланялся с Персицким.

– Бонжур! – сказал репортер. – Где это я вас видел, дорогой товарищ? А-а-а! Припоминаю. Художник со «Скрябина»! Не так ли?

Остап прижал руку к сердцу и учтиво поклонился.

– Позвольте, позвольте, – продолжал Персицкий, обладавший цепкой памятью репортера. – Не на вас ли это в Москве на Свердловской площади налетела извозчичья лошадь?

– Как же, как же! И еще, по вашему меткому выражению, я якобы отделался легким испугом.

– А вы тут как, по художественной части орудуете?

– Нет, я с экскурсионными целями.

– Пешком?

– Пешком. Специалисты утверждают, что путешествие по Военно-Грузинской дороге на автомобиле – просто глупость!

– Не всегда глупость, дорогой мой, не всегда! Вот мы, например, едем не так-то уж глупо. Машинки, как видите, свои, подчеркиваю – свои, коллективные. Прямое сообщение Москва – Тифлис. Бензину уходит на грош. Удобство и быстрота передвижения. Мягкие рессоры. Европа!

– Откуда у вас все это? – завистливо спросил Остап. – Сто тысяч выиграли?

– Сто не сто, а пятьдесят выиграли.

– В девятку?

– На облигацию, принадлежащую автомобильному клубу.

– Да, – сказал Остап, – и на эти деньги вы купили автомобили.

– Как видите.

– Так-с. Может быть, вам нужен старшой? Я знаю одного молодого человека. Непьющий.

– Какой старшой?

– Ну такой… Общее руководство, деловые советы, наглядное обучение по комплексному методу… А?

– Я вас понимаю. Нет, не нужен.

– Не нужен?

– Нет. К сожалению. И художник также не нужен.

– В таком случае займите десять рублей!

– Авдотьин, – сказал Персицкий. – Будь добр, выдай этому гражданину за мой счет три рубля. Расписки не надо. Это лицо не подотчетное.

– Этого крайне мало, – заметил Остап, – но я принимаю. Я понимаю всю затруднительность вашего положения. Конечно, если бы вы выиграли сто тысяч, то, вероятно, заняли бы мне целую пятерку. Но ведь вы выиграли всего-навсего пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек! Во всяком случае – благодарю!

Бендер учтиво снял шляпу. Персицкий учтиво снял шляпу. Бендер прелюбезно поклонился. Персицкий ответил любезнейшим поклоном. Бендер приветственно помахал рукой. И Персицкий, сидя у руля, сделал ручкой. Но Персицкий уехал в прекрасном автомобиле к сияющим далям, в обществе веселых друзей, а великий комбинатор остался на пыльной дороге с дураком-компаньоном.

– Видали вы этот блеск? – спросил Остап Ипполита Матвеевича.

– Закавтопромторг или частное общество «Мотор»? – деловито осведомился Воробьянинов, который за несколько дней пути отлично познакомился со всеми видами автотранспорта на дороге. – Я хотел было подойти к ним потанцевать.

– Вы скоро совсем отупеете, мой бедный друг. Какой же это Закавтопромторг? Эти люди, слышите, Киса, вы-и-гра-ли пятьдесят тысяч рублей. Вы сами видите, Кисуля, как они веселы и сколько они накупили всякой механической дряни! Когда мы получим наши деньги – мы истратим их гораздо рациональнее. Не правда ли?

И друзья, мечтая о том, что они купят, когда станут богачами, вышли из Пассанаура. Ипполит Матвеевич живо воображал себе покупку новых носков и отъезд за границу. Мечты Остапа были обширнее. Его проекты были грандиозны. Не то заграждение Голубого Нила плотиной, не то открытие игорного особняка в Риге с филиалами во всех лимитрофах.

На третий день, перед обедом, миновав скучные и пыльные места: Ананур, Душет и Цилканы, – путники подошли к Мцхету – древней столице Грузии. Здесь Кура поворачивала к Тифлису. Вечером путники миновали ЗАГЭС – Земо-Авчальскую гидроэлектростанцию. Стекло, вода и электричество сверкали различными огнями. Все это отражалось и дрожало в быстро бегущей Куре.

Здесь концессионеры свели дружбу с крестьянином, который привез их на арбе в Тифлис к одиннадцати часам вечера, в тот самый час, когда вечерняя свежесть вызывает на улицу истомившихся после душного дня жителей грузинской столицы.

– Городок неплох, – сказал Остап, выйдя на проспект Шота Руставели, – вы знаете, Киса…

Вдруг Остап, не договорив, бросился за каким-то гражданином, шагов через десять настиг его и стал оживленно с ним беседовать. Потом быстро вернулся и ткнул Ипполита Матвеевича пальцем в бок.

– Знаете, кто это? – шепнул он быстро. – Это «Одесская бубличная артель “Московские баранки”». Гражданин Кислярский. Идем к нему. Сейчас вы снова, как это ни парадоксально, гигант мысли и отец русской демократии. Не забывайте надувать щеки и шевелить усами. Ах, черт возьми! Какой случай! Фортуна! Если я его сейчас не вскрою на пятьсот рублей – плюньте мне в глаза! Идем! Идем!

Действительно, в некотором отдалении от концессионеров стоял молочно-голубой от страха Кислярский в чесучовом костюме и канотье.

– Вы, кажется, знакомы, – сказал Остап шепотом, – вот особа, приближенная к императору, гигант мысли и отец русской демократии. Не обращайте внимания на его костюм. Это для конспирации. Везите нас куда-нибудь немедленно. Нам нужно поговорить.

Кислярский, приехавший на Кавказ, чтобы отдохнуть от старгородских потрясений, был совершенно подавлен. Мурлыча какую-то чепуху о застое в бараночно-бубличном деле, Кислярский посадил страшных знакомцев в экипаж с посеребренными спицами и подножкой и повез их к горе Давида. На вершину этой ресторанной горы поднялись по канатной железной дороге. Тифлис в тысячах огней медленно уползал в преисподнюю. Заговорщики подымались прямо к звездам.

Ресторанные столы были расставлены прямо на траве. Глухо бубнил кавказский оркестр, и маленькая девочка, под счастливыми взглядами родителей, по собственному почину танцевала между столиками лезгинку.

– Прикажите чего-нибудь подать! – втолковывал Бендер.

По приказу опытного Кислярского было подано вино, зелень и соленый грузинский сыр.

– И поесть чего-нибудь, – сказал Остап. – Если бы вы знали, дорогой господин Кислярский, что нам пришлось перенести сегодня с Ипполитом Матвеевичем, вы бы подивились нашему мужеству.

«Опять, – с отчаянием подумал Кислярский. – Опять начинаются мои мучения. И почему я не поехал в Крым? Я же ясно хотел ехать в Крым! И Генриетта советовала!»

Но он безропотно заказал два шашлыка и повернул к Остапу свое услужливое лицо.

– Так вот, – сказал Остап, оглядываясь по сторонам и понижая голос, – в двух словах. За нами следили уже два месяца, и, вероятно, завтра на конспиративной квартире нас будет ждать засада. Придется отстреливаться.

У Кислярского посеребрились щеки.

– Мы рады, – продолжал Остап, – встретить в этой тревожной обстановке преданного борца за родину.

– Гм… да! – гордо процедил Ипполит Матвеевич, вспоминая, с каким голодным пылом он танцевал лезгинку невдалеке от Сиони.

Он набивал рот сыром и зеленью. Он с удовольствием отрыгал винные пары, чтобы продлить наслаждение. Остап метнул на него сердитый взгляд, и Ипполит Матвеевич подавился зеленой луковкой.

– Да! – шептал Остап. – Мы надеемся с вашей помощью поразить врага. Я дам вам парабеллум.

– Не надо, – твердо сказал Кислярский.

В следующую минуту выяснилось, что председатель биржевого комитета не имеет возможности принять участие в завтрашней битве. Он очень сожалеет, но не может. Он незнаком с военным делом. Потому-то его и выбрали председателем биржевого комитета. Он в полном отчаянии, но для спасения жизни отца русской демократии (сам он старый октябрист) готов оказать возможную финансовую помощь.

– Вы верный друг отечества! – торжественно сказал Остап, запивая пахучий шашлык сладеньким кипиани. – Пятьсот рублей могут спасти отца русской демократии.

– Скажите, – спросил Кислярский жалобно, – а двести рублей не могут спасти гиганта мысли?

Остап не выдержал и под столом восторженно пнул Ипполита Матвеевича ногой.

– Я думаю, – сказал Ипполит Матвеевич, – что торг здесь неуместен!

Он сейчас же получил пинок в ляжку, что означало: «Браво, Киса, браво, что значит школа».

Кислярский первый раз в жизни услышал голос гиганта мысли. Он так поразился этому обстоятельству, что немедленно передал Остапу пятьсот рублей. После этого он уплатил по счету и, оставив друзей за столиком, удалился по причине головной боли. Через полчаса он отправил жене в Старгород телеграмму: «Еду твоему совету Крым всякий случай готовь корзинку».

Долгие лишения, которые испытал Остап Бендер, требовали немедленной компенсации. Поэтому в тот же вечер великий комбинатор напился на ресторанной горе до столбняка и чуть не выпал из вагона фуникулера на пути в гостиницу. На другой день он привел в исполнение давнишнюю свою мечту. Купил дивный серый в яблоках костюм. В этом костюме было жарко, но он все-таки ходил в нем, обливаясь потом. Воробьянинову в магазине готового платья Тифкооперации был куплен белый пикейный костюм и морская фуражка с золотым клеймом неизвестного яхт-клуба. В этом одеянии Ипполит Матвеевич походил на торгового адмирала-любителя. Стан его выпрямился. Походка сделалась твердой.

– Ах! – говорил Бендер. – Высокий класс! Если б я был женщиной, то делал бы такому мужественному красавцу, как вы, восемь процентов скидки с обычной цены. Ах! Ах! В таком виде мы можем вращаться! Вы умеете вращаться, Киса?

– Товарищ Бендер! – твердил Воробьянинов. – Как же будет со стулом? Нужно разузнать, что с театром!

– Хо-хо! – возразил Остап, танцуя со стулом в большом мавританском номере гостиницы «Ориент», – не учите меня жить. Я теперь злой. У меня есть деньги. Но я великодушен. Даю вам двадцать рублей и три дня на разграбление города! Я, как Суворов!.. Грабьте город, Киса! Веселитесь!

И Остап, размахивая бедрами, запел в быстром темпе:

Вечерний звон, вечерний звон,

Как много дум наводит он.

Друзья беспробудно пьянствовали целую неделю. Адмиральский костюм Воробьянинова покрылся разноцветными винными яблоками, а яблоки на костюме Остапа расплылись и слились в одно большое радужное яблоко.

– Здравствуйте! – сказал на восьмое утро Остап, которому с похмелья пришло в голову почитать «Зарю Востока». – Слушайте вы, пьянчуга, что пишут в газетах умные люди! Слушайте!

Театральная хроника.

Вчера, 3 сентября, закончив гастроли в Тифлисе, выехал на гастроли в Ялту Московский театр Колумба. Театр предполагает пробыть в Крыму до начала зимнего сезона в Москве.

– Ага! Я вам говорил! – сказал Воробьянинов.

– Что вы мне говорили? – окрысился Остап.

Однако он был смущен. Эта оплошность была ему очень неприятна. Вместо того, чтобы закончить курс погони за сокровищами в Тифлисе, теперь приходилось еще перебрасываться на Крымский полуостров. Остап сразу взялся за дело. Были куплены билеты в Батум и заказаны места во втором классе парохода «Пестель», который отходил из Батума на Одессу 7 сентября в 23 часа по московскому времени.

В ночь с десятого на одиннадцатое сентября, когда «Пестель», не заходя в Анапу из-за шторма, повернул в открытое море и взял курс прямо на Ялту, Ипполиту Матвеевичу, блевавшему весь день и только теперь заснувшему, приснился сон.

Ему снилось, что он в адмиральском костюме стоял на балконе своего старгородского дома и знал, что стоящая внизу толпа ждет от него чего-то. Большой подъемный кран опустил к его ногам свинью в черных яблочках. Пришел дворник Тихон в пиджачном костюме и, ухватив свинью за задние ноги, сказал:

– Эх, туды его в качель! Разве «Нимфа» кисть дает!

В руках Ипполита Матвеевича очутился кинжал. Им он ударил свинью в бок, и из большой широкой раны посыпались и заскакали по цементу бриллианты. Они прыгали и стучали все громче. И под конец их стук стал невыносим и страшен.

Ипполит Матвеевич проснулся от удара волны об иллюминатор.

К Ялте подошли в штилевую погоду, в изнуряющее солнечное утро. Оправившийся от морской болезни предводитель красовался на носу возле колокола, украшенного литой славянской вязью. Веселая Ялта выстроила вдоль берега свои крошечные лавочки и рестораны-поплавки. На пристани стояли экипажики с бархатными сиденьями под полотняными вырезными тентами, автомобили и автобусы «Крымкурсо» и товарищества «Крымский шофер». Кирпичные девушки вращали развернутые зонтики и махали платками.

Друзья первыми сошли на раскаленную набережную. При виде концессионеров из толпы встречающих и любопытствующих вынырнул гражданин в чесучевом костюме и быстро зашагал к выходу из территории порта. Но было уже поздно. Охотничий глаз великого комбинатора быстро распознал чесучевого гражданина.

– Подождите, Воробьянинов, – крикнул Остап.

И он бросился вперед так быстро, что настиг чесучевого мужчину в десяти шагах от выхода. Остап моментально вернулся со ста рублями.

– Не дает больше. Впрочем, я не настаивал, а то ему не на что будет вернуться домой.

И действительно, Кислярский в сей же час удрал на автомобиле в Севастополь, а оттуда третьим классом домой, в Старгород.

Весь день концессионеры провели в гостинице, сидя голыми на полу и поминутно бегая в ванную под душ. Но вода лилась теплая, как скверный чай. От жары не было спасения. Казалось, что Ялта растает и стечет в море.

К восьми часам вечера, проклиная все стулья на свете, компаньоны напялили горячие штиблеты и пошли в театр.

Шла «Женитьба». Измученный жарой Степан, стоя на руках, чуть не падал. Агафья Тихоновна бежала по проволоке, держа взмокшими руками зонтик с надписью: «Я хочу Подколесина». В эту минуту, как и весь день, ей хотелось только одного – холодной воды со льдом. Публике тоже хотелось пить. Поэтому, а может быть, и потому, что вид Степана, пожирающего горячую яичницу, вызывал отвращение, – публике спектакль не понравился.

Концессионеры были удовлетворены, потому что их стул, совместно с тремя новыми пышными полукреслами рококо, был на месте.

Запрятавшись в одну из лож, друзья терпеливо выждали окончания неимоверно затянувшегося спектакля. Публика, наконец, разошлась, и актеры побежали прохлаждаться. В театре не осталось никого, кроме членов-пайщиков концессионного предприятия. Все живое выбежало на улицу под хлынувший, наконец, свежий дождь.

– За мной, Киса! – скомандовал Остап. – В случае чего, мы – не нашедшие выхода из театра провинциалы.

Они пробрались за сцену и, чиркая спичками, но все же ударяясь о гидравлический пресс, обследовали всю сцену. Великий комбинатор побежал вверх по лестнице в бутафорскую.

– Идите сюда! – крикнул он сверху.

Воробьянинов, размахивая руками, помчался наверх.

– Видите? – сказал Остап, разжигая спичку.

Из мглы выступил угол гамбсовского стула и сектор зонтика с надписью: «Хочу…»

– Вот! Вот наше будущее, настоящее и прошедшее! Зажигайте, Киса, спички, а я его вскрою.

И Остап полез в карман за инструментами.

– Ну-с, – сказал он, протягивая руку к стулу, – еще одну спичку, предводитель.

Вспыхнула спичка, и, странное дело, стул сам собой скакнул в сторону и вдруг, на глазах изумленных концессионеров, провалился сквозь пол.

– Мама! – крикнул Ипполит Матвеевич, отлетая к стене, хотя не имел ни малейшего желания этого делать.

Со звоном выскочили стекла, и зонтик с надписью «Я хочу Подколесина», подхваченный вихрем, вылетел в окно к морю. Остап лежал на полу, легко придавленный фанерными щитами.

Было двенадцать часов и четырнадцать минут. Это был первый удар большого крымского землетрясения 1927 года. Удар в девять баллов, причинивший неисчислимые бедствия всему полуострову, вырвал сокровище из рук концессионеров.

– Товарищ Бендер! Что это такое? – кричал Ипполит Матвеевич в ужасе.

Остап был вне себя. Землетрясение, ставшее на его пути! Это был единственный случай в его богатой практике.

– Что это? – вопил Воробьянинов.

С улицы доносились крики, звон и шепот.

– Это то, что нам нужно немедленно удирать на улицу, пока нас не завалило стеной. Скорей! Скорей! Дайте руку, шляпа!..

И они ринулись к выходу. К их удивлению, у двери, ведущей со сцены в переулок, лежал на спине целый и невредимый гамбсовский стул. Издав собачий визг, Ипполит Матвеевич вцепился в него мертвой хваткой.

– Давайте плоскогубцы! – крикнул он Остапу.

– Идиот вы паршивый! – застонал Остап. – Сейчас потолок обвалится, а он тут с ума сходит! Скорее на воздух.

– Плоскогубцы! – ревел обезумевший Ипполит Матвеевич.

– Ну вас к черту! Пропадайте здесь с вашим стулом! А мне моя жизнь дорога, как память!

С этими словами Остап кинулся к двери. Ипполит Матвеевич залаял и, подхватив стул, побежал за Остапом. Как только они очутились на середине переулка, земля тошно зашаталась под ногами, с крыши театра повалилась черепица, и на том месте, которое концессионеры только что покинули, уже лежали останки гидравлического пресса.

– Ну, теперь давайте стул! – хладнокровно сказал Бендер. – Вам, я вижу, уже надоело его держать.

– Не дам! – взвизгнул Ипполит Матвеевич.

– Это что такое? Бунт на корабле? Отдайте стул! Слышите?

– Это мой стул! – заклекотал Воробьянинов, перекрывая стон, плач и треск, несшиеся отовсюду.

– В таком случае получайте гонорар, старая калоша!

И Остап ударил Воробьянинова медной ладонью по шее.

В эту же минуту по переулку промчался пожарный обоз с факелами, и при их трепетном свете Ипполит Матвеевич увидел на лице Бендера такое страшное выражение, что мгновенно покорился и отдал стул.

– Ну, теперь хорошо, – сказал Остап, переводя дыхание, – бунт подавлен. А сейчас возьмите стул и несите его за мной. Вы отвечаете мне за целость вещи. Если даже будет удар в пятьдесят баллов, стул должен быть сохранен. Поняли?

– Понял.

Всю ночь концессионеры блуждали вместе с паническими толпами, не решаясь, как и все, войти в покинутые дома, ожидая новых ударов.

На рассвете, когда страх немного уменьшился, Остап выбрал местечко, поблизости которого не было ни стен, которые могли бы обвалиться, ни людей, которые могли бы помешать, и приступил к вскрытию стула. Результаты вскрытия поразили обоих концессионеров. В стуле ничего не было. Ипполит Матвеевич, не выдержавший всех потрясений ночи и утра, засмеялся крысиным смешком. Непосредственно вслед за этим раздался третий удар, земля разверзлась и поглотила пощаженный первым толчком землетрясения и развороченный людьми гамбсовский стул, цветочки которого улыбались взошедшему в облачной пыли солнцу.

Ипполит Матвеевич стал на четвереньки и, оборотив помятое лицо к мутно-багровому солнечному диску, завыл. Слушая его, великий комбинатор свалился в обморок. Когда он очнулся, то увидел рядом с собой заросший лиловой щетиной подбородок Воробьянинова. Ипполит Матвеевич тоже был без сознания.

– В конце концов, – сказал Остап голосом выздоравливающего тифозного, – теперь у нас осталось сто шансов из ста. Последний стул (при слове «стул» Ипполит Матвеевич очнулся) исчез в товарном дворе Октябрьского вокзала, но отнюдь не провалился сквозь землю. В чем дело? Заседание продолжается!

Где-то с грохотом падали кирпичи. Протяжно кричала пароходная сирена. Простоволосая женщина в нижней юбке бежала посреди улицы.

Глава XLIII

Сокровище

В дождливый день конца октября Ипполит Матвеевич без пиджака, в лунном жилете, осыпанном мелкой серебряной звездой, хлопотал в комнате Иванопуло. Ипполит Матвеевич работал на подоконнике, потому что стола в комнате до сих пор не было. Великий комбинатор получил большой заказ по художественной части – на изготовление адресных табличек для жилтовариществ. Исполнение табличек по трафарету Остап возложил на Воробьянинова, а сам целый почти месяц, со времени приезда в Москву, кружил в районе Октябрьского вокзала, с непостижимой страстью выискивая следы последнего, безусловно таящего в себе бриллианты мадам Петуховой, стула.

Наморщив лоб, Ипполит Матвеевич трафаретил железные досочки. За полгода бриллиантовой скачки он растерял все свои привычки. Просыпаясь по утрам, не пел он уже своих бонжуров и гутморгенов, далеко в прошлом остался морозный с жилкой стакан, из которого пивал он молоко, будучи делопроизводителем ЗАГСа уездного города N. И баронские сапоги с квадратными носами и низкими подборами, брошенные во время погони за театром Колумба, гнили где-то на Тифлисской свалке. По ночам Ипполиту Матвеевичу виделись горные хребты, украшенные дикими транспарантами, летал перед его глазами Изнуренков, подрагивая коричневыми ляжками, переворачивались лодки, тонули люди, падал с неба кирпич, и разверзшаяся земля пускала в глаза серый дым.

Остап, пребывавший ежедневно с Ипполитом Матвеевичем, не замечал в нем никакой перемены. Между тем, Ипполит Матвеевич переменился необыкновенно. Если бы он пришел сейчас в свой родной загс, его, пожалуй, приняли бы за просителя и на приветствие ответили бы довольно небрежно. И походка у Ипполита Матвеевича была уже не та, и выражение глаз сделалось дикое, и ус торчал уже не параллельно земной поверхности, а почти перпендикулярно, как у пожилого кота.

Изменился Ипполит Матвеевич и внутренне. В характере появились несвойственные ему раньше черты решительности и жестокости. Три эпизода постепенно воспитали в нем эти новые чувства. Чудесное спасение от тяжких кулаков васюкинских любителей. Первый дебют по части нищенства у пятигорского «Цветника». И, наконец, землетрясение, после которого Ипполит Матвеевич несколько повредился и затаил к своему компаньону тайную ненависть.

В последнее время Ипполит Матвеевич был одержим сильнейшими подозрениями. Он боялся, что Остап вскроет стул сам и, забрав сокровище, уедет, бросив его на произвол судьбы. Высказывать свои подозрения он не смел, зная тяжелую руку Остапа и непреклонный его характер. Ежедневно, сидя у окна за трафаретом и подчищая старой зазубренной бритвой высохшие буквы, Ипполит Матвеевич томился. Каждый день он опасался, что Остап больше не придет и он, бывший предводитель дворянства, умрет голодной смертью под мокрым московским забором.

Но Остап приходил каждый вечер, хотя радостных вестей не приносил. Энергия и веселость его были неисчерпаемы. Надежда ни на одну минуту не покидала его.

В коридоре раздался топот ног, кто-то грохнулся о несгораемый шкаф, и фанерная дверь распахнулась с легкостью страницы, перевернутой ветром. На пороге стоял великий комбинатор. Он был весь залит водой, щеки его горели, как яблочки. Он тяжело дышал.

– Ипполит Матвеевич! – закричал он. – Слушайте, Ипполит Матвеевич!

Воробьянинов удивился. Никогда еще технический директор не называл его по имени и отчеству. И вдруг он понял.

– Есть? – выдохнул он.

– В том-то и дело, что есть. Ах, Киса, черт вас раздери!!

– Не кричите, все слышно.

– Верно, верно, могут услышать, – зашептал Остап быстро, – есть, Киса, есть, и, если хотите, я могу продемонстрировать его сейчас же… Он в клубе железнодорожников. Новом клубе… Вчера было открытие… Как я нашел? Чепуха! Необыкновенно трудная вещь! Гениальная комбинация! Блестящая комбинация, блестяще проведенная до конца! Античное приключение!.. Одним словом, высокий класс!..

Не ожидая, пока Ипполит Матвеевич напялит пиджак, Остап выбежал в коридор. Воробьянинов присоединился к нему на лестнице. Оба, взволнованно забрасывая друг друга вопросами, мчались по мокрым улицам на Каланчевскую площадь. Они не сообразили даже, что можно сесть в трамвай.

– Вы одеты, как сапожник! – радостно болтал Остап. – Кто так ходит, Киса? Вам необходимы крахмальное белье, шелковые носочки и, конечно, цилиндр. В вашем лице есть что-то благородное!.. Скажите, вы в самом деле были предводителем дворянства?..

Остап стал суетлив. Раньше за ним этого не водилось. На радостях, что сокровище, может быть, еще сегодня ночью перейдет в их руки, Остап позволял себе глупые и веселые выходки, толкал Ипполита Матвеевича, подскакивал к девушкам из Ермаковки и сулил им золотые горы.

Показав предводителю стул, который стоял в комнате шахматного кружка и имел самый обычный «гамбсовский вид», хотя и таил в себе несметные ценности, – Остап потащил Воробьянинова в коридор. Здесь не было ни души. Остап подошел к еще не замазанному на зиму окну и выдернул из гнезд задвижки обеих рам.

– Через это окошечко, – сказал он, – мы легко и нежно попадем в клуб в любой час сегодняшней ночи. Запомните, Киса, третье окно от парадного подъезда.

Друзья долго еще бродили по клубу под видом представителей УОНО и не могли надивиться прекрасным залам и комнатам. Клуб был не велик, но построен ладно. Концессионеры несколько раз заходили в шахматную комнату и с видимым интересом следили за развитием нескольких шахматных партий.

– Если бы я играл в Васюках, – сказал Остап, – сидя на таком стуле, я бы не проиграл ни одной партии. Энтузиазм не позволил бы. Однако пойдем, старичок, у меня двадцать пять рублей подкожных. Мы должны выпить пива и отдохнуть перед ночным визитом. Вас не шокирует пиво, предводитель? Не беда! Завтра вы будете лакать шампанское в неограниченном количестве.

Идя из пивной на Сивцев Вражек, Бендер страшно веселился и задирал прохожих. Он обнимал слегка захмелевшего Ипполита Матвеевича за плечи и говорил ему с нежностью:

– Вы чрезвычайно симпатичный старичок, Киса, но больше десяти процентов я вам не дам. Ей-богу, не дам. Ну, зачем вам, зачем вам столько денег?..

– Как зачем? Как зачем? – кипятился Ипполит Матвеевич.

Остап чистосердечно смеялся и приникал щекой к мокрому рукаву своего друга по концессии.

– Ну что вы купите, Киса? Ну что? Ведь у вас нет никакой фантазии. Ей-богу, пятнадцати тысяч вам за глаза хватит… Вы же скоро умрете, вы же старенький. Вам же деньги вообще не нужны… Знаете, Киса, я, кажется, ничего вам не дам. Это баловство. А возьму я вас, Кисуля, к себе в секретари. А? Сорок рублей в месяц. Харчи мои. Четыре выходных дня… А? Спецодежда там, чаевые, соцстрах… А? Доходит до вас это предложение?..

Ипполит Матвеевич вырвал руку и быстро ушел вперед. Шутки эти доводили его до исступления.

Остап нагнал Воробьянинова у входа в розовый особнячок.

– Вы в самом деле на меня обиделись? – спросил Остап. – Я ведь пошутил. Свои три процента вы получите. Ей-богу, вам трех процентов достаточно, Киса.

Ипполит Матвеевич угрюмо вошел в комнату.

– А, Киса, – резвился Остап, – соглашайтесь на три процента. Ей-богу, соглашайтесь. Другой бы согласился. Комнаты вам покупать не надо, благо Иванопуло уехал в Тверь на целый год. А то все-таки ко мне поступайте, в камердинеры… Теплое местечко. Обеспеченная старость! Чаевые! А?..

Увидев, что Ипполита Матвеевича ничем не растормошишь, Остап сладко зевнул, вытянулся к самому потолку, наполнив воздухом широкую грудную клетку, и сказал:

– Ну, друже, готовьте карманы. В клуб мы пойдем перед рассветом. Это наилучшее время. Сторожа спят и видят сладкие сны, за что их часто увольняют без выходного пособия. А пока, дорогуша, советую вам отдохнуть.

Остап улегся на трех стульях, собранных в разных частях Москвы, и, засыпая, проговорил.

– А то камердинером!.. Приличное жалованье… Харчи… Чаевые… Ну, ну, пошутил… Заседание продолжается! Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Это были последние слова великого комбинатора. Он заснул беспечным сном, глубоким, освежающим и не отягощенным сновидениями.

Ипполит Матвеевич вышел на улицу. Он был полон отчаяния и злобы. Луна прыгала по облачным кочкам. Мокрые решетки особняков жирно блестели. Газовые фонари, окруженные веночками водяной пыли, тревожно светились. Из пивной «Орел» вытолкнули пьяного. Пьяный заорал. Ипполит Матвеевич поморщился и твердо пошел назад. У него было одно желание – поскорее все кончить.

Он вошел в комнату, строго посмотрел на спящего Остапа, протер пенсне и взял с подоконника бритву. На ее зазубринках видны были высохшие чешуйки масляной краски. Он положил бритву в карман, еще раз прошел мимо Остапа, не глядя на него, но слыша его дыхание, и очутился в коридоре. Здесь было тихо и сонно. Как видно, все уже улеглись. В полной тьме коридора Ипполит Матвеевич вдруг улыбнулся наиязвительнейшим образом и почувствовал, что на его лбу задвигалась кожа. Чтобы проверить это новое ощущение, он снова улыбнулся. Он вспомнил вдруг, что в гимназии ученик Пыхтеев-Какуев умел шевелить ушами. Ипполит Матвеевич дошел до лестницы и внимательно прислушался. На лестнице никого не было. С улицы донеслось цоканье копыт извозчичьей лошади, нарочито громкое и отчетливое, как будто бы считали на счетах. Предводитель кошачьим шагом вернулся в комнату, вынул из висящего на стуле пиджака Остапа двадцать рублей и плоскогубцы, надел на себя грязную адмиральскую фуражку и снова прислушался. Остап спал тихо, не сопя. Его носоглотка и легкие работали идеально, исправно вдыхали и выдыхали воздух. Здоровенная рука свесилась к самому полу. Ипполит Матвеевич, ощущая секундные удары височного пульса, неторопливо подтянул правый рукав выше локтя, обмотал обнажившуюся руку вафельным полотенцем, отошел к двери, вынул из кармана бритву и, примерившись глазами к комнатным расстояниям, повернул выключатель. Свет погас, но комната оказалась слегка освещенной голубоватым аквариумным светом уличного фонаря.

– Тем лучше, – прошептал Ипполит Матвеевич.

Он приблизился к изголовью и, далеко отставив руку с бритвой, изо всей силы косо всадил все лезвие сразу в горло Остапа. Сейчас же выдернул бритву и отскочил к стене. Великий комбинатор издал звук, какой производит кухонная раковина, всасывающая остатки воды. Ипполиту Матвеевичу удалось не запачкаться в крови, которая полилась, как из лопнувшего пожарного шланга. Воробьянинов, вытирая пиджаком каменную стену, прокрался к голубой двери и на секунду снова посмотрел на Остапа. Тело его два раза выгнулось и завалилось к спинкам стульев. Уличный свет поплыл по большой черной луже, образовавшейся на полу.

«Что это за лужа? – подумал Ипполит Матвеевич. – Да, да, кровь… Товарищ Бендер скончался».

Воробьянинов размотал слегка измазанное полотенце, бросил его, потом осторожно положил бритву на пол и удалился, тихо прикрыв дверь.

Великий комбинатор умер на пороге счастья, которое он себе вообразил.

Очутившись на улице, Ипполит Матвеевич насупился и, бормоча: «Бриллианты все мои, а вовсе не шесть процентов», – пошел на Каланчевскую площадь.

У третьего окна от парадного подъезда железнодорожного клуба Ипполит Матвеевич остановился. Зеркальные окна нового здания жемчужно серели в свете подступавшего утра. В сыром воздухе звучали глуховатые голоса маневровых паровозов. Ипполит Матвеевич ловко вскарабкался на карниз, толкнул раму и бесшумно прыгнул в коридор.

Легко ориентируясь в серых предрассветных залах клуба, Ипполит Матвеевич проник в шахматный кабинет и, зацепив головой висевший на стенке портрет Эммануила Ласкера, подошел к стулу. Он не спешил. Спешить ему было некуда. За ним никто не гнался. Гроссмейстер О. Бендер спал вечным сном в розовом особняке на Сивцевом Вражке.

Ипполит Матвеевич сел на пол, обхватил стул жилистыми своими ногами и с хладнокровием дантиста стал выдергивать из стула медные гвоздики, не пропуская ни одного. На шестьдесят втором гвозде работа его кончилась. Английский ситец и рогожа свободно лежали на обивке стула. Стоило только поднять их, чтобы увидеть футляры, футлярчики и ящички, наполненные драгоценными камнями.

«Сейчас же на автомобиль, – подумал Ипполит Матвеевич, обучавшийся житейской мудрости в школе великого комбинатора, – на вокзал и на польскую границу. За какой-нибудь камешек меня переправят на ту сторону, а там…»

И, желая поскорее увидеть, что будет «там», Ипполит Матвеевич сдернул со стула ситец и рогожку. Глазам его открылись пружины, прекрасные английские пружины, и набивка, замечательная набивка, довоенного качества, какой теперь нигде не найдешь. Но больше ничего в стуле не содержалось. Ипполит Матвеевич машинально разворошил пальцем обивку и целых полчаса просидел, не выпуская стула из цепких ног и тупо повторяя:

– Почему же здесь ничего нет? Этого не может быть! Этого не может быть!

Было уже почти светло, когда Воробьянинов, бросив все как было в шахматном кабинете, забыв там плоскогубцы и фуражку с золотым клеймом несуществующего яхт-клуба, никем не замеченный, тяжело и устало вылез через окно на улицу.

– Этого не может быть! – повторил он, отойдя от клуба на квартал. – Этого не может быть!

И он вернулся назад к клубу и стал разгуливать вдоль его больших окон, шевеля губами:

– Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть!

Изредка он вскрикивал, хватался за мокрую от утреннего тумана голову. Вспоминая все события ночи, он тряс седыми космами. Бриллиантовое возбуждение оказалось слишком сильным средством. Он одряхлел в пять минут.

– Ходют тут, ходют всякие, – услышал Воробьянинов над своим ухом.

Он увидел сторожа в брезентовой спецодежде и в холодных сапогах. Сторож был очень стар, румян и, как видно, добр.

– Ходют и ходют, – общительно говорил старик, которому надоело ночное одиночество, – и вы тоже, товарищ, интересуетесь. И верно. Клуб у нас, можно сказать, необыкновенный.

Ипполит Матвеевич страдальчески смотрел на румяного старика.

– Да, – сказал старик, – необыкновенный этот клуб. Другого такого нигде нету.

– А что же в нем такого необыкновенного? – спросил Ипполит Матвеевич, собираясь с мыслями.

Старичок радостно посмотрел на Воробьянинова. Видно, рассказ о необыкновенном клубе нравился ему самому, и он любил его повторять.

– Ну и вот, – начал старик, – я тут в сторожах хожу десятый год, а такого случая не было. Ты слушай, солдатик. Ну и вот, был здесь постоянно клуб, известно какой, первого участка службы тяги, я его и сторожил. Негодящий был клуб… Топили его топили и – ничего не могли сделать. А товарищ Красильников ко мне подступает: «Куда, мол, дрова у тебя идут». А я их разве что, ем эти дрова. Бился товарищ Красильников с клубом – там сырость, тут холод, духовому кружку помещения нету, и в театр играть одно мучение – господа артисты мерзли. Пять лет кредита просили на новый клуб, да не знаю, что там выходило. Дорпрофсож кредита не утверждал. Только весною купил товарищ Красильников стул для сцены, стул хороший, мягкий…

Ипполит Матвеевич, налегая всем корпусом на сторожа, слушал. Он был в полуобмороке. А старик, заливаясь радостным смехом, рассказал, как он однажды взгромоздился на этот стул, чтобы вывинтить электрическую лампочку, да и покатился.

– С этого стула я соскользнул, обшивка на нем порвалась. И смотрю, из-под обшивки стеклушки сыплются и бусы белые на ниточке.

– Бусы, – проговорил Ипполит Матвеевич.

– Бусы, – визгнул старик восхищенно, – и смотрю, солдатик, дальше, а там коробочки разные. Я эти коробочки даже и не трогал. А пошел прямо к товарищу Красильникову и доложил. Так и комиссии потом докладывал. Не трогал я этих коробочек и не трогал. И хорошо, солдатик, сделал, потому что там драгоценность найдена была, запрятанная буржуазией…

– Где же драгоценности? – закричал предводитель.

– Где, где, – передразнил старик, – тут, солдатик, соображение надо иметь. Вот они!

– Где? Где?

– Да вот они! – закричал румяный старик, радуясь произведенному эффекту. – Вот они! Очки протри! Клуб на них построили, солдатик! Видишь? Вот он, клуб! Паровое отопление, шахматы с часами, буфет, театр, в галошах не пускают!..

Ипполит Матвеевич оледенел и, не двигаясь с места, водил глазами по карнизам.

Так вот оно где, сокровище мадам Петуховой. Вот оно, все тут, все сто пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек, как любил говорить убитый Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер.

Бриллианты превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия, прохладные гимнастические залы были сделаны из жемчуга. Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в целые люстры, золотые змеиные браслетки с изумрудами обернулись прекрасной библиотекой, а фермуар перевоплотился в детские ясли, планерную мастерскую, шахматный клуб и биллиардную.

Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но его нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям.

Ипполит Матвеевич потрогал руками гранитную облицовку. Холод камня передался в самое его сердце. И он закричал. Крик его – бешеный, страстный и дикий, крик простреленной навылет волчицы – вылетел на середину площади, метнулся под мост и, отталкиваемый отовсюду звуками просыпающегося большого города, стал глохнуть и в минуту зачах.

Великолепное осеннее утро скатилось с мокрых крыш на улицы Москвы. Город двинулся в будничный свой поход.

Конец

1927–1928 гг.

Москва

Михаил Одесский, Давид Фельдман. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи

Пролог

Биографический перекресток

С января 1928 года московский ежемесячный журнал «30 дней» начал публикацию романа «Двенадцать стульев». Имена авторов – сотрудников популярной тогда газеты «Гудок» – еще не были широко известны: «Илья Ильф, Евг<ений> Петров»[1].

Редакция журнала обошлась без предисловия. Но в каждом номере печаталась аннотация: «“Двенадцать стульев” – современный роман-хроника – рисует приключения и странствования по городам и весям Советского Союза компании плутов и авантюристов. Являясь подражанием лучшим образцам классического сатирического романа, роман “Двенадцать стульев” состоит из ряда отдельных новелл-эпизодов, высмеивающих обывательщину, головотяпство и всяческие извращения нового быта. Литературное мастерство авторов – Ильфа и Е. Петрова, – живость повествования, занимательность отдельных положений и остроумие языка несомненно составят молодым писателям широкую популярность в читательских и литературных кругах»[2].

Стилистически аннотация, скажем так, небезупречна. Зато прагматика ясна. Во-первых, оговорено специально, что авторы «современного романа-хроники» не высмеивают советскую действительность как таковую. Объекты сатиры – лишь «всяческие извращения нового быта», а вовсе не он сам. Во-вторых, акцентировалось, что Ильфа и Петрова ждет слава.

Предсказание сбылось. К июлю 1928 года, когда завершилась публикация, имена авторов стали знаменитыми на всю страну. Но еще мало кому было известно, что это – псевдонимы. Илья Арнольдович Файнзильберг использовал в таком качестве анаграмму, ну а Евгений Петрович Катаев – патроним, усеченное на досоветский манер отчество.

В январе 1931 года тот же иллюстрированный ежемесячник начал публикацию второй книги романной дилогии – «Золотой теленок». На этот раз было и предисловие – «От авторов»[3].

Кроме прочего, Ильф и Петров описывали свою полемику с неким противником сатиры. Разумеется, выдуманную: «Смеяться грешно! – говорил он. – Да, смеяться нельзя! И улыбаться нельзя! Когда я вижу эту новую жизнь, эти сдвиги, мне не хочется улыбаться, мне хочется молиться!»

Бдительного противника сатиры Ильф и Петров высмеяли. Объявили его нападки противоречащими актуальным идеологическим установкам. Но прагматика иронического предисловия – та же, что и редакционной аннотации 1928 года. Теперь и сами авторы специально оговорили, что не порочат «новую жизнь».

Еще до окончания журнальной публикации в декабре 1931 года второй роман стал не менее популярным, чем первый. Оба часто переиздавались. И вообще популярность авторов росла постоянно.

Четырехтомное собрание сочинений Ильфа и Петрова опубликовало в 1938–1939 годах московское издательство «Советский писатель». Мало кому из тогдашних знаменитостей была оказана такая честь. Это, по сути, означало, что авторы романной дилогии признаны классиками[4].

Ильф участвовал в подготовке издания, но так и не увидел его. Умер от туберкулеза 13 апреля 1937 года.

Фрагменты его дневниковых записей и черновых набросков опубликованы в 1939 году издательством «Советский писатель». Книгу подготовил к печати друг и соавтор. Открывалась она статьей – «Из воспоминаний об Ильфе»[5].

18 февраля 1942 года московский еженедельник «Литература и искусство» напечатал еще один фрагмент мемуаров Петрова. Он подготовил эту публикацию к пятилетней годовщине смерти Ильфа. Заголовок прежний оставил[6].

Историю создания романной дилогии Петров изложил кратко. Принято считать, что расширенный вариант готовился для книги об Ильфе, но завершить ее автор не успел: началась Великая Отечественная война, и он стал фронтовым корреспондентом газеты «Правда». Летом 1942 года погиб в авиационной катастрофе.

После войны статус Ильфа и Петрова был по-прежнему высок. В 1948 году издательство «Советский писатель» вновь опубликовало романную дилогию в самой престижной тогда книжной серии: «Библиотека избранных произведений советской литературы 1917–1947»[7].

Она стала подведением литературных итогов за тридцать лет. В обиходе именовалась «золотой» – по цвету переплета. Издание книги в этой серии означало, что автор официально признан советским классиком.

Казалось бы, статус бесспорен. Тем не менее, автор вступительной статьи к переизданию романной дилогии в 1956 году тоже рассуждал о лояльности Ильфа и Петрова. Оговорил специально, что «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» созданы «людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма»[8].

Речь шла вновь о верности советским идеологическим установкам. Но если это считалось очевидным, как утверждал автор вступительной статьи, так незачем было бы и оговаривать специально.

В 1961 году опубликовано еще одно собрание сочинений. Уже пятитомное. Очередной знак официального признания. Но в предисловии вновь специально оговорена лояльность классиков. Акцентируется, что что «веселый смех Ильфа и Петрова в своей основе глубоко серьезен. Он служит задачам революционной борьбы со всем старым, отжившим, борьбы за новый строй, новую, социалистическую мораль»[9].

Без оговорок подобного рода не обходились и позже. Читателям по-прежнему напоминали, что и Ильф и Петров не были никогда противниками советского режима[10].

Спор шел в первую очередь с читателями же. Общеизвестно, что ко второй половине 1950-х годов дилогия Ильфа и Петрова – своего рода тезаурус инакомыслящих. Шутки из романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» воспринимались как издевательство над пропагандистскими клише и так называемым «советским образом жизни».

Вот уж действительно парадокс: Ильф и Петров – советские классики антисоветской литературы. Такое мнение бытовало вопреки сказанному литературоведами и мемуаристами. Соответственно, правомерны два вопроса.

Почему, во-первых, советские журналисты создали романы, воспринимавшиеся как антисоветские. Если судить по аннотации 1928 года и предисловию «От авторов», Ильф и Петров осознавали возможность истолкований, с необходимостью подразумевавших карательные меры, однако не помешали опасения.

Во-вторых, что за причины обусловили публикацию крамольной дилогии. Пусть Ильф и Петров зачем-то собрались рискнуть, но готовность к риску не была присуща руководителям советских издательских организаций.

Разумеется, в СССР было заведомо исключено гласное обсуждение этих вопросов. Литературоведы, исследовавшие феномен соавторства Ильфа и Петрова, пересказывали, как правило, мемуарные свидетельства. Ну а там противоречия не упоминались.

Согласно большинству мемуарных свидетельств, будущие соавторы, уроженцы Одессы, познакомились уже в Москве. Оба тогда печатались, используя псевдонимы.

Можно спорить, зачем псевдоним Ильфу понадобился. Но у Петрова была очевидная причина: старший брат – Валентин Катаев – уже добился литературной известности.

Катаев-старший еще в Одессе подружился с Ильфом, стал тоже сотрудником «Гудка», а летом 1927 года предложил другу и младшему брату соавторство. Втроем они должны были написать авантюрный роман.

Если верить мемуарным свидетельствам, Катаев придумал к тому времени и сюжет. По готовой сюжетной канве Ильфу и Петрову следовало начерно роман написать, дело же третьего соавтора, опытного прозаика – редактирование и подготовка к печати. На титульном листе издания, соответственно, три фамилии.

План был вскоре изменен. Катаев убедился, что его помощь не понадобится другу и брату. Вдвоем те вполне справлялись с поставленной задачей. Наконец, роман они завершили, сдали в редакцию журнала, там рукопись приняли, опубликовали, вскоре пришло читательское признание.

Одна беда: критики оказались чрезмерно осторожными. Игнорировали роман.

Наконец, они спохватились. Ильф и Петров к тому времени начали второй роман, но работа не заладилась. Лишь через два года завершили. И критики встретили публикацию вполне благосклонно. Далее – всесоюзная и даже мировая слава.

Такая вот поучительная история получилась. Что-то вроде сказки о незлобивой, трудолюбивой и по заслугам вознагражденной Золушке. Однако в итоге – два советских антисоветских романа.

Вряд ли нужно доказывать, что у мемуаристов, современников Ильфа и Петрова, хватало резонов не рассуждать о политических факторах, обусловивших создание и публикацию романной дилогии. Литературоведы – в той же ситуации. Такова была отечественная специфика. И постепенно сформировался нарратив.

Ясно было только, что все мемуарные свидетельства если и не сводимы к сказанному Петровым, то коррелируются с его воспоминаниями. Точнее, фрагментами так и не завершенной книги об Ильфе.

Сохранился план книги «Мой друг Ильф» и черновые наброски к другой – «Мой друг Иля». Родственники автора передали рукописи в Центральный государственный архив литературы и искусства СССР. Впервые полностью опубликовал эти документы А. З. Вулис – в шестом номере московского ежемесячника «Журналист» за 1967 год[11].

В плане и набросках, если сравнивать с другими статьями Петрова о соавторе, нет принципиальной новизны. Это опять попытки рассказать о юности, Ильфе, совместной работе.

Изложенная Петровым версия создания первого романа – своего рода перекресток биографий. Постоянно акцентируется, что именно старший брат инициировал соавторство младшего с другом – Ильфом, да еще и придумал сюжет первой части романной дилогии.

Без Катаева, следовательно, ее бы не было. Так что с него и начнем.

Брат и друг: Валентин Катаев на пути к столице

Утраченный смысл победы

Вряд ли нужно доказывать, что Катаев был классиком советской литературы. Таковым признан еще на исходе 1930-х годов, а позже статус подтвержден многократно правительственными наградами.

Но это – позже. А в молодости ситуация иначе складывалась.

Две революции в 1917 году – февральская и октябрьская. Гражданская война. Ее именовали Новой Смутой.

Не только потому, что соотечественники друг с другом воевали долго, хоть и не дольше, чем в первую Смуту – начала XVII века. Сходство еще и другим признаком определялось: было что скрывать многим из оказавшихся на службе у победителей.

Примета новой эпохи – обилие анкет. Вопросы о том, когда и кому служил либо служить не пожелал, равным образом в силу каких причин, относились не к прошлому. Ответами на них определялось настоящее и, соответственно, будущее. Можно сказать, что по анкете и устанавливалось изначально, достоин ли ее заполнивший доверия представителей власти. Отсюда – жизненная необходимость для многих граждан советского государства постоянно творить самооправдательные биографические легенды. Своего рода мифы.

Подобного рода ложь признают обычно извинительной. Дело ведь прошлое, да и отступивший от истины не повредил этим никому.

Однако писатели – особый случай. Потому что тут подразумевается еще и проблема искренности. Не анкетной, но литературной.

Мы не собираемся решать вопрос об искренности. Даже и ставить его. Нам важно другое: Катаеву было что скрывать.

Он родился 16 октября 1897 года в Одессе. По его же словам, себя всегда считал одесситом, хотя в Москве прожил более шестидесяти лет.

Дед с отцовской стороны был потомственным священником, отец же – Петр Васильевич Катаев – нарушил семейную традицию. Окончив гимназию, а затем историко-филологический факультет Новороссийского университета, преподавал в одесских учебных заведениях. Кстати, до чина надворного советника дослужился, что соответствовало армейскому подполковнику. Четырежды награжден орденами[12].

С материнской стороны дед был помещиком и потомственным военным, причем в отставку вышел генерал-майором. Однако генеральская дочь – Евгения Ивановна Бачей – замуж вышла за протоиерейского сына, учителя. По сословию мужа определялась и сословная принадлежность детей. Они – не дворяне.

В Российской империи будущее определял этот признак. Сословный: не полагались дворянские привилегии детям протоиерейского сына, не успевшего выслужить чин, который давал право на потомственное дворянство.

Пресловутое «дворянское происхождение» – своего рода клеймо для советского гражданина. Катаев не был потомственным дворянином, однако родство с генералом и протоиереем тоже не украшало анкету. Они – «классово чуждые».

До поры скрывать приходилось родство. И отцовский чин тоже.

Мать Катаева умерла в 1903 году. Вторично отец не женился, двух сыновей воспитывал. Старший поступил в 5-ю Одесскую гимназию, за ним и младший.

От младшего старший отличался разительно. В гимназии учился нехотя, среди второгодников оказался. Причину объяснил сам: еще в детстве решил, что станет писателем.

К этой цели шел упорно. С 1910 года печатался в одесской периодике. Издания были, в основном, монархическими, потому в советскую эпоху Катаев избегал упоминаний о ранних своих опытах в стихах и прозе[13].

Зато охотно рассказывал об участии в любительских поэтических концертах предвоенных и военных лет. Там познакомился с ближайшими друзьями юности – Ю. К. Олешей, Э. Г. Багрицким и другими поэтами-ровесниками.

Некоторой литературной известности гимназист добился. Познакомился даже с И. А. Буниным, снимавшим дачу под Одессой. Себя – и тогда, и позже – именовал его учеником.

Однако в гимназии у него была прежняя репутация: лентяй, прогульщик. Успев закончить шесть классов, вновь стал второгодником – при явной, всеми учителями признаваемой одаренности.

Литература отнимала все время, а школярство опостылело. И недоучившийся гимназист добровольно или, как тогда говорили, «охотником» вступил в военную службу.

Вряд ли он выбрал ее охотно. Скорее полагал, что другие варианты еще хуже.

Да, он хотел стать писателем и уже публиковался. Но ему, восемнадцатилетнему, приходилось сидеть за гимназической партой вместе с шестнадцатилетними. Унизительно. И если бы, стерпев унижение, закончил гимназию, все равно не избежал бы мобилизации. Возраст соответствовал требованиям, здоровье отменное, а скорое окончание Мировой войны, длившейся второй год, отнюдь не прогнозировалось.

Напротив, она воспринималась как повседневность – в тылу. К ней привыкли, колоссальные потери более не ужасали. На фронте же катастрофически недоставало младших офицеров. Большинство кадровых, т. е. служивших еще до начала войны, было выбито. Офицерские погоны надели тогда вчерашние студенты и гимназисты, окончившие военные училища по «сокращенному курсу».

Стоит отметить, что с 1915 года не только изменился состав офицерского корпуса. Ушло в прошлое традиционное противопоставление интеллигента – офицеру.

Будущие интеллигенты начинали с гимназии или же иных средних учебных заведений, потом выбирали и высшие, а выбравшие офицерскую карьеру шли в кадетский корпус, далее – военное училище, юнкерские погоны и, наконец, офицерские. Кадеты, юнкера, офицеры обычно бравировали презрением к штатским, те, понятно, отвечали взаимностью. Главный же критерий различия – идеологический – подразумевался. Либерализм и оппозиционность интеллигенции были противопоставлены монархизму верноподданного офицерства. Война изменила все.

Бросив гимназию осенью 1915 года, Катаев не пожелал стать юнкером. Его военную биографию отражают служебные документы, ныне хранящиеся в Российском государственном военно-историческом архиве[14].

Согласно послужному списку, 1 января 1916 года бывший гимназист уже числился в 1 батарее 64-й артиллерийской бригады. Службу начал «вольноопределяющимся I разряда».

Вольноопределяющиеся исполняли солдатские обязанности, при этом считались кандидатами в офицеры. Им полагалось выслужить обязательный ценз и выдержать экзамен по выбранной специальности. Разрядов же было два: выбор определялся по сословию и образованию. Недавний гимназист Катаев оказался «перворазрядником», соответственно, имел право экзаменоваться через год службы, а не два, как «второразрядники».

Однако подчеркнем: обязанности Катаев исполнял солдатские. Формально он тогда относился к «нижним чинам».

Первый офицерский чин – прапорщик – дальняя перспектива. Год предстояло еще прожить в действующей армии, прежде чем надел бы погоны с одной звездочкой.

Катаев, по его словам, не мечтал о военной карьере. Хотел продолжить литературную. Но и при таком выборе первичная социализация – хотя бы среднее образование – немаловажна. Офицерский чин заменил бы гимназический аттестат зрелости, тем более что шла Мировая война и сыну надворного советника, генеральскому внуку неприлично было оставаться вне службы. Молодежь его круга уже воевала.

Правда, офицерский чин Катаев мог бы получить и быстрее. В Одессе – пехотное училище. Туда он имел право без экзаменов поступить. Четыре месяца спустя – погоны с одной звездочкой: прапорщик армейской пехоты.

С учетом реалий Мировой войны понятно, в силу каких причин Катаев предпочел надеть погоны вольноопределяющегося-артиллериста. Окончив пехотное училище, оказался бы вскоре на передовой, а в пехоте офицерские потери были гораздо больше. Среди прапорщиков – особенно.

Русская пехота воевала по устаревшему боевому уставу: в атаку младшему офицеру полагалось идти впереди боевых порядков своего подразделения. Личным примером воодушевлять «нижних чинов».

Судя по катаевским решениям, он вообще не хотел воевать. И дело не в отсутствии патриотизма. Российская империя вступила в Мировую войну сообразно царской воле, тогда как ни существованию, ни территориальной целостности государства не грозило ничего.

Было не так уж мало способов уклониться от службы. По крайней мере, найти другую, не военную. Катаев, похоже, не считал этот выбор достойным.

Служить начал вдали от передовой. Но формально 64-я артиллерийская бригада относилась к «действующей армии».

Катаев не случайно попал в эту бригаду. Помогло еще довоенное знакомство с командующим – генерал-майором К. Г. Алексинским, о чем будущий писатель позже рассказывал не раз.

Если точнее, знакомство с дочерью Алексинского помогло. Катаев считался, как тогда говорили, ее поклонником, бывал в генеральском доме. Только в женихи еще не годился. Хоть и литератор, а по сути – великовозрастный гимназист-недоучка.

Разумеется, Алексинский одобрил инициативу – вступить в службу. Использовал генеральские связи. Особых нарушений тут не было, ведь его протеже не уклонялся от мобилизации, наоборот, отправлялся служить в «действующую армию».

Служба начиналась традиционно. 5 января 1916 года в расположении 1-й батареи 64-й артиллерийской бригады вольноопределяющийся Катаев «приведен к присяге».

Война была не похожей на прежние. Пулеметы, заграждения из колючей проволоки, дирижабли, аэропланы. И уже готовились к наступлению первые танки. Появилось и принципиально новое оружие: под Минском противник применил отравляющие газы, ждали новую атаку на других участках. С 15 января в бригаде обучали солдат и офицеров пользоваться недавно изобретенными противогазами[15].

Бывший гимназист быстро освоился на военной службе. Даже литературную деятельность продолжал. В феврале командир 1 батареи подал рапорт по инстанции – ходатайствовал об издании за казенный счет книги стихов и прозы вольноопределяющегося Катаева[16].

Сведений о таком издании нет. Похоже, идею не удалось реализовать. Бригаду часто перебрасывали на разные участки фронта, и командованию, надо полагать, было не до литературы. Но в периодике Катаев печатался. Очерки и рассказы, присланные из действующей армии, были особенно востребованы в редакциях газет и журналов. Включая и столичные. Известность росла.

27 июня вольноопределяющийся Катаев переведен во 2-ю батарею той же бригады. Получил новую должность, а 31 октября и чин младшего фейерверкера.

В общеармейской иерархии – младший унтер-офицер. На погонах две поперечные нашивки – басоны, или, как их называли в армейском обиходе, лычки.

Генеральское покровительство тут уже ни при чем. Если унтерские лычки получил, значит, как тогда говорили, служил исправно.

Много позже Катаев рассказывал, что был награжден в период артиллерийской службы – получил два георгиевских креста. Так в армейском обиходе называли установленную для «нижних чинов» боевую награду. Прежнее официальное именование – «знак Военного ордена».

Это была исключительно офицерская награда. Получали ее только участвовавшие в боях.

«Нижним чинам» ордена не полагались. Однако весьма почетной наградой был и «знак Военного ордена» – «солдатский георгий».

Чтобы получить такую награду, мало было начальственного представления. Требовалось еще и документально подтвержденное согласие всех солдат подразделения – батареи либо роты и т. п.

Рассказывал Катаев также, что на фронте контужен и отравлен газами. Однако эти рассказы не подтверждаются документально. Нет подобного рода сведений в соответствующей графе послужного списка вольноопределяющегося-артиллериста: «Бытность в походах и делах против неприятеля, с объяснением, где именно, с какого по какое время; оказанные отличия и полученные в сражениях раны или контузии…»

На все перечисленные вопросы там дан ответ штабным офицером бригады. Один и вполне определенный – «не был».

Кстати, отсюда не следует, что Катаев все попросту выдумал. Бригада, где он служил, находилась порою в районах боевых действий, ее обстреливала артиллерия противника, но, по меркам 1916 года, такое не считалось непосредственным участием в боях. Допустимо, что вольноопределяющийся получал весьма опасные задания, например, восстановление прерванной телефонной связи под неприятельским огнем, был дважды представлен к награде, а представление затерялось в штабах, когда менялась дислокация войсковой части. Не исключено, что о контузии он не доложил начальству, до полевого лазарета не дошел, времени не хватило, вот и записи в документах нет. Отравление же газами вообще не предусматривалось довоенного образца документацией.

Многое допустить можно, только еще раз подчеркнем: нет документальных подтверждений. Не исключено, что найдутся где-нибудь.

Однако в любом случае артиллерийская служба Катаева закончилась в декабре 1916 года. Вольноопределяющийся подал рапорт о переводе и, согласно послужному списку, был принят «на сокращенный курс при Одесском пехотном училище».

Казалось бы, решение странное. Мог бы вскоре держать экзамен на офицерский чин и стать артиллерийским прапорщиком. Затем служить и дальше в своей бригаде.

Причина, обусловившая решение, угадывается. В качестве своего рода передышки выбраны четыре юнкерских месяца. Ранее был почти год солдатчины. А это, помимо рутинной службы, частые смены дислокации, постоянное, обязательное при обустройстве артиллерийских позиций рытье окопов и траншей, погрузка и разгрузка снарядов, дров, продовольствия, жизнь в сырых землянках, жара, холод, вши – надоело. В училище, пусть и пехотном, жить полегче.

К тому же Катаев – не просто юнкер. Все же унтер-офицер, направленный в училище из действующей армии. Таким – уважение, особые льготы. Например, внеочередные увольнения в город. А вернулся он в Одессу, и было куда пойти.

Февральская революция 1917 года радикально изменила государственное устройство. Сословные привилегии были упразднены, и сын чиновника уравнялся в правах с потомственными дворянами. Однако война продолжалась. Согласно послужному списку, 29 марта Катаев «произведен в прапорщики армейской пехоты и назначен в распоряжение штаба Одесского военного округа».

Затем получил очередное назначение – в прифронтовую полосу. 9 апреля прибыл к новому месту службы и внесен в списки «46-го пехотного запасного полка младшим офицером 3-й роты».

Так называемые запасные полки – учебные. Первичное обучение или переподготовку там проходили мобилизованные.

28 июня прапорщик Катаев отправлен на передовую вместе с пополнением. Был «зачислен в списки 57-го пехотного Модлинского полка младшим офицером в 7-ю роту».

Готовилось очередное наступление. Вскоре оно и началось. 11 июля Катаев ранен – при исполнении служебных обязанностей.

С поля боя доставлен в полевой лазарет. Рана не считалась легкой – осколок снаряда почти навылет пробил бедро. Требовалось стационарное лечение.

Катаева перевезли в один из ближайших госпиталей. Попал опять в Одессу. Там и узнал, что согласно приказу по «IV армии от 5 сентября 1917 г. № 5247 награжден орденом Св[ятой] Анны 4 ст[епени] с надписью “За храбрость”».

Орден этот крепился на эфесе офицерской шашки. В темляке – темно красная лента, по ней золотыми буквами надпись: «За храбрость».

Такую награду получали только участвовавшие в боях офицеры. На военном жаргоне орден – по цвету ленты – именовался «клюквой».

Кстати, Л. Н. Толстой после Севастопольской обороны получил такой же орден. Мечтал о большем, но «клюквой», по свидетельствам ряда современников, гордился.

Было чем гордиться. Искать службу на Кавказе уехал великовозрастный неудачник, так и не сумевший найти область социализации, а вернулся офицер, севастопольский герой, аннинский кавалер, наконец, писатель, уже добившийся всероссийской известности.

Орденом гордился и Катаев. В его прозе «клюква» упоминается неоднократно. Боевая награда. И биографам о ней рассказывал[17].

Возможно, что выздоравливавший после ранения прапорщик успел тогда реализовать свою мечту. Прошелся, наконец, по одесским улицам во всем парадном великолепии офицерского наряда, позже не раз описанного классиком советской литературы: фуражка салатового цвета с лихо примятой – фронтовой шик – тульей, узкий лаковый козырек надвинут почти до переносицы, оливково-зеленый китель, золотые погоны, темно-синие щегольские бриджи и, конечно, канты по швам, хромовые, или даже шевровые, антрацитного блеска сапоги, коричневые ремни портупеи, револьверная кобура на поясе справа, а слева – шашка.

Это было б «тонно», как тогда говаривала офицерская молодежь. Имелось в виду щегольство, однако не вульгарное, а соответствующее положению. Не случайно и Катаев упоминал в прозе уже 1960-х годов о «тонняге-артилллеристе».

Остался бы в артиллерии, имел бы право носить и шпоры. Но такая роскошь пехотинцу в тылу была не положена. Зато Катаеву полагался аннинский – красно-золотой – темляк на шашку и нарукавная нашивка за ранение. Так что издали замечали бы: идет офицер-фронтовик, храбрец, раненный и награжденный.

Казалось бы, Катаев реализовал свой главный план. Он победил: социализация завершена. В службу вступал гимназист-недоучка, лишь претендовавший на статус писателя, а минуло полтора года – боевой офицер, аннинский кавалер, поэт и прозаик, известный уже не только в одесских масштабах.

Сообщением о награде завершается катаевский послужной список. Значит, прапорщик в полк не вернулся. И понятно, в силу каких причин. Обязательный отпуск после ранения оказался последним: Октябрьская революция отменила все планы.

Румынский фронт, где служил Катаев, практически развалился. После нового изменения режима дезертирство стало массовым, почти что повальным. Шла так называемая самодемобилизация.

Обязательств у Катаева не осталось, вот и служба окончилась. Присягал вольноопределяющийся Николаю II. Но император отрекся от престола в пользу брата, а тот царствовать не пожелал. Присяга Временному правительству тоже не имела бы силы: оно планировало созвать всероссийское Учредительное собрание, чтобы посредством демократических выборов определить, каким будет новый режим, только вот не успело. Пришедшие же к власти в октябре 1917 года социалисты-радикалы декретировали окончание войны.

Больше некому было служить. Да и незачем, если война завершена.

Новая эпоха началась. Позже, уже в советском государстве, был сформулирован обязательный критерий политической оценки литератора: принял ли революцию. Февральскую, надо полагать, Катаев принял: он стал равным среди равных. Октябрьскую – вряд ли. Прапорщик лишился не только офицерского жалованья.

В январе 1918 года наконец-то созванное Учредительное собрание было официально распущено. И новое правительство объявило о создании нового государства – Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.

Три месяца спустя был подписан сепаратный мирный договор, согласно которому российское государство выходило из войны побежденным. Более того – расчлененным.

В частности, Украина стала независимым государством. Одесса – вне России. Соответственно, прежнюю ценность утратили и русские офицерские погоны, и орден. Не было уже ни армии такой, ни государства, а награда – за проигранную войну.

С этим пришлось смириться. Но существенно, что и как литератор Катаев тоже проиграл. Газеты, журналы, издательства закрывались, литературным заработком жить могли немногие. Все пришлось начинать заново.

Под чужими знаменами

Меж тем после установления в Петрограде советского режима, активизировались его противники. В южные области они пробирались – убежищем стали тогда Новочеркасск и Ростов-на-Дону. Там формировались войсковые части.

Спустя месяц командование войсками принял генерал Л. Г. Корнилов. Появилось и новое, уже официальное название – Добровольческая армия. Численность невелика, на полнокровную дивизию поначалу не хватало. И внятной программы не было. Формально же лидеры антисоветского движения сошлись на том, что воюют против большевиков и за новый созыв Учредительного собрания.

В общем, ясно было только, против кого они воюют. А за что – нет.

Советское правительство, умело используя общеизвестную, сложившуюся в период Великой французской революции традицию именования политических сил, объявило свои войска «красными», противников же – «белыми». Что и подразумевало борьбу республиканцев с монархистами[18].

Белой – в традиционном понимании термина – Добровольческая армия не была. И мало кто из служивших в ней так себя называл. Однако в итоге название закрепилось – стараниями талантливых советских пропагандистов.

Ход оказался весьма удачным. В стране крайне мало осталось монархистов, а за границей российское самодержавие было и вовсе не популярно, соответственно, поддержка его сторонников европейскими правительствами вызывала противодействие социалистов.

Неизвестно, понимал ли тогда Катаев, что Добровольческая армия воюет не за реставрацию монархии. Важно, что на Дон не отправился.

Гражданская война распространялась все шире, а бывший прапорщик от участия в ней уклонялся. Многие офицеры тогда еще не сделали политический выбор.

Добровольческая армия громила численно превосходившие ее советские войска, однако потери несла значительные. Погиб и командующий. Этот пост занял генерал А. И. Деникин.

На Украине меж тем война шла спорадически. В Киеве, как известно, с марта 1917 года императорских чиновников сменили представители Временного правительства, затем управляли администраторы Центральной Рады, декларировавшей создание Украинской Народной Республики. Она была признана европейскими правительствами, а восстание, инспирированное просоветскими организациями, подавлено. Но вскоре город заняли красные. Вытеснили их германские войска. После чего Советская Россия, заключившая сепаратный мир с недавними противниками, признала независимость Украины. Двух месяцев не прошло, как новоявленную державу возглавил гетман П. П. Скоропадский, в прошлом – русский генерал. Режим был, разумеется, прогерманским, хотя в качестве официальной идеологии декларировался украинский национализм.

Есть сведения, что Катаев служил в гетманских войсках. Но так ли было – проверить нет возможности. Если и пошел на службу, то не по идеологическим соображениям. Заработок искал.

Однако и гетманский режим, который советское правительство тоже признало, оказался непопулярным. Ярость крестьян вызывали постоянные реквизиции продовольствия и скота, проводившиеся немцами. В Германию уходили ежедневно эшелоны, нагруженные реквизированными запасами. Ну а Киев постепенно окружали войска Центральной Рады под командованием С. В. Петлюры.

Это были радикальные украинские националисты. Так что для Катаева служба, если и служил, меньшее зло.

До поры гетманские войска сдерживали петлюровцев. А правительство Скоропадского вело с делегацией РСФСР переговоры о мире и территориальном разделении. Украинской стороне забот хватало и без конфликтов с восточным соседом.

Делегация была сформирована по распоряжению В. И. Ленина, Председателя Совета народных комиссаров РСФСР. Возглавляли ее И. В. Сталин. Ближайшие помощники – Д. З. Мануильский и Х. Г. Раковский.

Секретной миссия не считалась. О ней и советские газеты сообщали. Зато через пять лет было уже не принято упоминать о переговорах.

Кстати, ничего особенного не произошло в украинской столице. Переговоры затянулись, а в декабре 1918 года Киев взяли петлюровцы, и пришлось советской делегации срочно эвакуироваться. Обычная ситуация. Но Сталин, занявший пост генерального секретаря большевистской партии в 1922 году, заботился, чтобы в его официальной биографии не было неудач[19].

Запрет был негласным. И все же к тому времени советские писатели в большинстве своем научились воспринимать намеки.

К примеру, киевское посольство 1918 года не упоминается во впервые изданном семь лет спустя романе М. А. Булгакова «Белая гвардия». Автор не мог не знать о большевистской миссии. Жил на Андреевском спуске, а советская делегация размещалась не так уж далеко – Бибиковский бульвар, гостиница «Марсель»[20].

Над зданием, как положено, красный флаг, и на фуражках охранников – звезды. Поначалу многих киевлян удивляло присутствие такой делегации, толпы любопытных и даже протестующих стекались к гостинице, но вскоре и к советскому посольству привыкли.

Киев 1918 года описывал В. Б. Шкловский в изданной пять лет спустя мемуарной книге «Сентиментальное путешествие». Советская делегация не упомянута и там, хотя мемуарист не мог ее не заметить.

Так и оказалась забытой эта делегация. Но с ней, пусть косвенно, связаны биографии Катаева, Ильфа и Петрова.

В отечественной же литературе, равным образом, историографии последний украинский гетман стал фигурой чуть ли не комической. И, разумеется, враждебной советскому государству.

На самом деле, конфронтации не было. Поезда ходили между Киевом, Москвой и Петроградом, советские литераторы печатались в периодике украинской столицы.

Разве что беженцы съезжались в Киев из Советской России. Там уже начался голод, а Украина еще не знала такого бедствия. Ее столица была своего рода перевалочным пунктом на пути в европейские государства. Так сказать, ворота эмиграции.

Во множестве приезжали бывшие офицеры. Одни – транзитом, по дороге к Добровольческой армии. Другие, воевать не желавшие, искали новую службу в сытой украинской столице.

В Одессе тоже голода не было. Однако дело к тому шло: власть менялась слишком часто.

На Одессу претендентов хватало. В первую очередь – украинское правительство. Стягивались и румынские войска.

Поначалу власть была прежняя, одесская. Вскоре она перешла к опиравшемуся на местные гарнизоны Исполнительному комитету Совета Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. В обиходе – Румчерод.

С января 1918 года Румчеродом уже руководили большевики. В Одессе власть они захватили после городского восстания. Был даже создан местный Совет народных комиссаров.

В марте город оккупировали австро-германские войска. Соответственно, власть перешла к украинской администрации. Но в ноябре оккупанты ушли из Одессы. Ее заняли петлюровцы.

Однако город они контролировали не полностью. С декабря 1918 года в Одессу прибывали морем войска недавних союзников распавшейся империи. Главным образом, французские. Интервенты постепенно вытесняли петлюровцев, не препятствуя вводу частей Добровольческой армии.

Катаеву же по-прежнему следовало искать заработок. Как многие ровесники – офицеры и «нижние чины» армии уже не существовавшего государства, – он успел освоить лишь военное ремесло.

Друзья и ровесники, не желавшие служить в Добровольческой армии, выбирали державную варту, т. е. украинскую государственную стражу, заменившую полицию. Многое требовалось охранять: город заполонили банды, грабили прохожих на улицах, военные и торговые склады, квартиры. Обыденностью стали ночные перестрелки.

Где именно нашел тогда службу Катаев – можно лишь гипотезы строить. Не исключено, что и в Добровольческой армии, части которой уже расквартировались в Одессе.

Но главным делом была по-прежнему литература. Еще осенью 1917 года он с друзьями-поэтами организовал литературное объединение «Зеленая лампа». Собирались на квартирах и в опустевшем здании одесской консерватории. Полвека спустя литературоведы усматривали в названии аллюзию на одноименное петербуржское сообщество, в заседаниях которого участвовали А. С. Пушкин и А. А. Дельвиг.

Была ли аллюзия – трудно судить. Шестьдесят пять лет спустя Катаев, по воспоминаниям беседовавшего с ним одесского краеведа, иронизировал: «Просто перед первым собранием в консерватории поставили на стол лампу с распространенным тогда абажуром зеленого стекла. Потом мы ее разбили и даже платили кому-то. Отсюда и пошла «Зеленая лампа». А про Пушкина уже потом придумали литературоведы»[21].

Разумеется, в Одессе создавались и другие литературные объединения, главным образом, студенческие. Неизбежной стала конкуренция.

Вовсе не метафорически конкурировали, а вполне реально. Катаеву и его друзьям, литераторам и музыкантам, нужен был заработок, потому выбрали испытанное средство – платные литературные вечера-концерты.

Сведения о них появились в одесской периодике с начала февраля 1918 года. Так, сообщалось: «Первый интимный вечер музыки, поэзии, пластики с участием одесских поэтов. Между вторым и третьим отделениями будет конкурс стихов для публики»[22].

Публика встретила молодых поэтов вполне доброжелательно. Все были признаны одаренными. Особые похвалы, кстати, достались З. К. Шишовой. Ее поэтический талант, по словам одного из рецензентов, «грациозен, мил и женственен и отражает даже самые последние события вплоть до обысков и налетов»[23].

Замечен был и ее муж – поэт Н. Б. Шор, взявший еще до войны псевдоним Анатолий Фиолетов. Он, кстати, участвовал в довоенных поэтических концертах вместе с организатором «Зеленой лампы».

Катаевское начинание было весьма успешным. «Зеленая лампа» и впрямь приносила доходы. Пользуясь более поздней терминологией, можно отметить, что лидер поэтического сообщества оказался еще и талантливым литературным менеджером. Качество очень важное, причем не раз проявлявшееся в дальнейшем.

Но литературные заработки были скудными. Большинству литераторов основной доход приносила служба. Так, Фиолетов, ровесник и друг Катаева, тоже демобилизованный из армии, служил в полиции, затем стал инспектором уголовного сыска державной варты. Он был убит при исполнении служебных обязанностей в ноябре 1918 года. Гибель его широко обсуждалась в одесской периодике[24].

Друзья-поэты выпустили сборник стихов Шишовой, посвященный Фиолетову. Издание было подготовлено без ее ведома[25].

Шишова после смерти мужа прекратила участие в деятельности «Зеленой лампы». Семнадцать лет спустя Катаев, уже добившийся всесоюзной известности, помог вдове друга перебраться в Москву и стать детской писательницей. Он многим землякам помогал. И не только им.

Это все было еще впереди. К началу же 1919 года популярность «Зеленой лампы» по-прежнему росла. Однако в апреле ситуация изменилась. Деятельность объединения прервалась: французское правительство приняло решение прекратить интервенцию, после чего началась знаменитая «Одесская эвакуация».

Военные и транспортные суда недавних российских союзников покидали Одессу, увозя свои войска и бывших подданных распавшейся империи – тех, кто успел пробраться на палубы или в трюмы. Части Добровольческой армии сушей ушли из города. Затем его заняли красные.

Катаев не эвакуировался. Чем был занят с апреля 1919 года по июль – точных сведений нет.

В автобиографиях и мемуарной прозе он рассказывал, что был мобилизован в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Командовал батареей в одной из дивизий. После ее разгрома и отступления вновь оказался на территории, захваченной противником, затем сумел до Одессы добраться. Сведения подобного рода сообщил и своим биографам[26].

Допустимо, что не лукавил. С мая 1919 года в Одессе проводилась мобилизация бывших офицеров. И все же документальных подтверждений службы Катаева в РККА нет.

Правда, исследователи отмечают, что весьма точны в его прозе описания событий, относящихся к боевым действиям того периода. Но такое не все готовы принять как неоспоримое доказательство.

Шишова в мемуарах предложила иную версию. Утверждала, что при красных лидер «Зеленой лампы» сразу нашел работу, связанную с литературой. Вместе с Багрицким и Олешей служил в Одесском отделении Бюро украинской печати[27].

Тоже вполне допустимо. С июля 1919 года Катаев опять жил в Одессе. И, по воспоминаниям ряда современников, демонстративно выражал симпатии к новой власти.

Действительно ли симпатизировал тогда, либо, что называется, мимикрировал – судить трудно. В любом случае положение его оказалось весьма сложным: бывший офицер, следовательно, заведомо подозреваемый в нелояльности советской власти.

Кстати, Багрицкий и Олеша были от военной службы освобождены по состоянию здоровья. Один страдал диагностированной еще в детстве бронхиальной астмой, у другого – врожденный порок сердца. Катаева же могли в любой момент призвать в РККА. Или – арестовать. Просто так, ради профилактики антисоветских заговоров.

Гражданскую войну Катаев, похоже, рассматривал в качестве помехи литературной деятельности. Воевать на чьей-либо стороне он не стремился, ареста должен был постоянно опасаться, а служба в БУПе предоставляла бы хоть какую-то защиту.

Если и служил, то опять недолго. В августе 1919 года Одессу заняли части Добровольческой армии. Десант высадился с моря, малочисленный гарнизон красных, опасаясь казавшегося неизбежным окружения, быстро отступил.

Бывший прапорщик вновь попал на военную службу. В Добровольческую армию. Она тогда входила в оперативно-тактическое соединение, официально именуемое Вооруженными силами Юга России.

Возможно, перед этим Катаеву пришлось еще и пройти допросы в деникинской контрразведке. Он был заметной фигурой, так что о выражении симпатий большевистскому режиму знали многие.

Документальных подтверждений ареста Катаева деникинцами тоже нет. Есть лишь его поздние свидетельства.

Зато службу в Добровольческой армии он и не скрывал. Невозможно было б скрыть: слишком многие земляки видели его офицерские погоны. Утверждал, правда, что пошел служить вынужденно, как многие тогда, и вскоре дезертировал.

Он вновь стал артиллеристом. Командовал башней на бронепоезде. Воевал, главным образом, с петлюровцами. Симпатий к ним не питал. Красных тоже приходилось обстреливать. В письме Бунину, ненавидевшему и тех, и других, сообщал, что воинский долг свой исполняет честно[28].

Дезертировал, нет ли, но с января 1920 года болел: тиф. Заболевшего доставили в одесский госпиталь. А 7 февраля город был взят кавалерийской бригадой Г. И. Котовского.

Чудесное спасение

Не позже марта Катаев, едва оправившийся от тифа, попал в тюрьму Одесской губернской чрезвычайной комиссии. Ему инкриминировано участие в антисоветском заговоре.

Катаев не скрывал никогда этот арест. Изначально не имел такой возможности – скрыть. Двадцатитрехлетний лидер «Зеленой лампы» был, еще раз подчеркнем, заметной фигурой в городе.

Впрочем, от подробностей Катаев до поры уклонялся, используя привычный способ – иронию. Так, в автобиографии 1924 года сообщал: «Гражданская война 1918 – 1920 гг. замотала меня в доску, швыряя от белых к красным, из контрразведки в чрезвычайку. В общей сложности за это время в тюрьме я просидел не менее 8 месяцев»[29].

Причину длительного пребывания в «чрезвычайке» он толком не объяснял. Но современникам и не требовались объяснения: «бывший офицер».

В подобных случаях не исключался и расстрел. Практически не ограниченными были полномочия созданной в 1918 году Всероссийской чрезвычайной комиссии, равным образом, ее местных отделений. На этом изначально настаивал председатель – Ф. Э. Дзержинский.

Согласно Катаеву, чекисты поверили в его лояльность. Отпустили.

Так и утвердилась эта версия. Но понятно лишь, в силу какой причины могли арестовать, почему освободили – было неясно.

Загадочным оказалось не только это. Когда советские цензурные установки деактуализовались, одесский краевед С. З. Лущик выявил еще одно немаловажное обстоятельство.

В 1999 году полностью опубликован его комментарий к повести Катаева «Уже написан Вертер». Лущиком впервые установлено, что в марте 1920 года Одесская губернская чрезвычайная комиссия арестовала обоих братьев[30].

Катаев-старший никогда не упоминал об аресте младшего брата. Причина очевидна: Петров это скрывал. Что и акцентировал комментатор: «Воистину открытие для биографов обоих писателей».

Использованный Лущиком источник – газета «Известия Одесского губернского революционного комитета». Сообщение о раскрытии заговора опубликовано 26 ноября 1920 года под заголовком «Борьба с контрреволюцией и бандитизмом. От коллегии ОГЧК…».

Там приведен список приговоренных к расстрелу – сто фамилий. Ну а братья Катаевы в списке тех, кого освободили «как непричастных к делу».

Лущиком также установлено, что из тюрьмы Катаев-старший вышел уже в сентябре 1920 года. Сообщение же ОГЧК опубликовано с опозданием почти на два месяца. Чекисты объясняли это «оперативной необходимостью».

Объяснение сомнительное. А сведения о структуре и составе заговора и вовсе фантастичны: «Число участников этого дела достигает 194 чел. и представляет собой огромную контрреволюционную организацию, в которой сплелись белополяки, белогвардейцы и петлюровцы».

Как известно, монструозный термин «белополяки» появился с 1919 года в ходе развивавшегося советско-польского конфликта. Прагматика – акцентирование подразумеваемой связи всех противников советского режима. «Белогвардейцами» в данном случае именовались ВЮСР. Командующим с апреля 1920 года стал генерал П. Н. Врангель. Его войска удерживали Крым. Продолжались также бои с формированиями УНР – «петлюровцами».

Но если «белополякам» и «петлюровцам» еще нашлось бы о чем договариваться, то для «белогвардейцев» заведомо неприемлема была сама идея подобных союзов. Как отмечал комментатор, объединение трех сторон в рамках одного заговора – нонсенс.

Мало кто заметил арест Катаева-младшего. Освобождение же старшего брата долго обсуждалось земляками. Так, Лущик, подчеркнул: «В одной из многих устных легенд, бытовавших в Одессе после Гражданской войны вплоть до 80-х годов, рассказывалось, что В. Катаев, который был арестован как белый офицер, ожидал расстрела, но его спас кто-то из чекистов, причастных к литературным кругам».

На подробностях комментатор не останавливался. В советской терминологии Катаева можно назвать «белым» – успел послужить в Добровольческой армии. Но вряд ли об этой службе знали санкционировавшие арест. Похоже, что и впрямь считался только «бывшим царским офицером».

Более полувека спустя классик советской литературы авторизовал – в беседах с читателями и почитателями – упомянутую комментатором «устную легенду» о своем чудесном спасении. Делал это не раз. И характерно, что она, уже как общеизвестная, пересказана сыном – П. В. Катаевым, опубликовавшим в 2006 году мемуары «“Доктор велел мадеру пить…”: книга об отце»[31].

По словам мемуариста, от расстрела отца лишь чудо могло спасти. Что и произошло: «На очередном допросе его узнает один из чекистов (фамилия известна), завсегдатай поэтических вечеров, в которых, в числе прочих одесских знаменитостей (их имена тоже хорошо известны), всегда участвовал молодой и революционно настроенный поэт Валентин Катаев».

Знакомство чекист не скрыл от коллег. Наоборот, вступился за арестанта: «Это не враг, его можно не расстреливать».

Аргумент признан убедительным. И «отец оказывается на свободе».

Таковы основные элементы сюжета. Избавителя мемуарист назвал: «Чекист, спасший жизнь молодому одесскому поэту – Яков Бельский».

Отчество здесь не указано, что не случайно. Катаев-старший называл лишь фамилию да имя, так и повелось – даже в литературоведческих работах. Без уточнений вошла в научный оборот история, рассказанная писателем[32].

Пересказав в мемуарах версию, предложенную Катаевым-старшим, сын отметил, что ему недавно, т. е. незадолго до завершения книги, звонил журналист, «который занимается историей Одессы первых лет советской власти. Он интересовался Бельским».

Журналисту сын писателя сообщил, что знал. А тот описал свои разыскания, хотя ему «так и не удалось напасть на след Бельского».

Странно, что не удалось. Для поиска сын писателя, ссылаясь на семейные предания, сообщил достаточно. В частности, что Бельский – «талантливый художник. Так же, как и отец, и многие другие художники и литераторы, он перебирается в Москву, работает (не отвечаю за точность этих данных) в газете “Вечерняя Москва”».

Не уточнено только, когда «перебирается». Зато финал описан: «Бельский был в конце тридцатых годов арестован своей организацией и уничтожен».

Сведения проверяемые. В газете «Вечерняя Москва» с 1934 года публиковались фельетоны Якова Бельского. Его карикатуры тоже можно там найти – до лета 1937 года[33].

Есть и более ранние «следы» в периодике. С 1931 года Бельский – заместитель редактора журнала «Крокодил». Должность отнюдь не малозаментая[34].

Еще раньше – с 1925 года – Бельский в Харькове. Замред газеты «Пролетарий», завотделом газеты «Коммунист». Фельетоны и рисунки его публиковались в украиноязычном журнале «Червонный перец»[35].

До этого – с 1923 года – замред газеты «Красный Николаев». У нее было литературное приложение, двухнедельный иллюстрированный журнал «Бурав», где и Катаев-старший печатался[36].

В 1936 году издан сборник воспоминаний о. Багрицком. Есть там очерк «Эдуард в Николаеве», автор – «Яков Бельский»[37].

Описаны события 1923 года, и Катаев-старший упомянут как друг повествователя. Кстати, они и публиковались иногда в соавторстве[38].

Стоит подчеркнуть: сын писателя не успел познакомиться с давним отцовским другом. Потому в мемуарах отмечено: «Ну, вот, скажем, фамилия – Бельский. Известно, что это псевдоним, а вот какая же настоящая?»

Последний «след» художника и журналиста – в «Расстрельных списках», подготовленных к публикации обществом «Мемориал». Там он значится как «Бельский-Биленкин Яков Моисеевич»[39].

Фамилия приведена вместе с псевдонимом. Далее – по анкете: «Родился в 1897 г., Одесса; еврей, образование среднее, член ВКП (б), фельетонист в газете “Вечерняя Москва”».

Арестован в июле 1937 года. Инкриминировано участие в деятельности террористической организации. В ноябре Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу. Признан невиновным, т. е., по советской терминологии, реабилитирован в июне 1990 года – постановлением пленума Верховного суда РСФСР.

Среди московских литераторов 1930-х годов Бельский – заметная фигура. Но в мемуаристике и справочных изданиях крайне мало «следов», потому что до второй половины 1980-х годов упоминания о нереабилитированных минимизировались, и обмануть бдительных цензоров редко кому удавалось[40].

До реабилитации друга Катаев четырех лет не дожил. Сам добиться не смог бы: ходатайствовать полагалось родственникам. Похоже, их уже не осталось.

Но Катаев делал, что мог. С 1960-х годов, обходя цензурные запреты, успел многим сообщить о Бельском. Советский классик буквально провоцировал историко-литературные разыскания. Не его вина в том, что поиски «следов» были долгими.

По материалам прессы и мемуарным свидетельствам можно считать установленным: братьев Катаевых избавил от ареста именно Бельский. Однако в этих источниках нет сведений о его чекистском статусе.

Сведения – в Государственном архиве Одесской области. Например, среди материалов губернского партийного комитета есть заявление сотрудника ОГЧК, датированное 4 февраля 1921 года, подписал его «Яков Моисеевич Биленкин (Бельский)»[41].

Как раз тогда проводилась так называемая перерегистрация коммунистов. Речь шла о проверке наличия «стоящих на партийном учете».

Процедура эта регулярно повторялась в начале 1920-х годов. Обыденностью тогда были частые переводы к новому месту службы, да и гибель коммунистов.

У регистрации и перерегистрации была еще одна функция. Подразумевалась так называемая чистка.

В ходе регистрации, аналогично и перерегистрации, коммунисту надлежало перед специальной комиссией отчитаться о своей деятельности за соответствующий период. По оказии можно было и партбилета лишиться.

Биленкин указал в заявлении причину, по которой остался вне списков 1920 года. Ее уважительной признали – в Особом отделе: служил, вел агентурную разведку, известен был под псевдонимом – «Виктор Михайлович Бельский»[42].

Сохранилась и автобиография. Там двадцатичетырехлетний чекист сообщил, что родился «в мещанской семье гор. Одессы. Отец был агентом страхового общества»[43].

Четырнадцати лет поступил в Одесское художественное училище. Закончил незадолго до Февральской революции 1917 года. Согласно диплому, специальность – техник-архитектор и художник.

Затем мобилизован, служил в инженерном подразделении на Румынском фронте. Примкнул к большевикам, в мае, спасаясь от ареста, дезертировал и до Одессы добрался. Поступил в Красную гвардию. Участвовал в уличных боях. Когда город австро-германские войска заняли – в подполье. Потом направлен в Подольскую губернию. Вернулся оттуда более года спустя: красные вновь наступали. Участвовал в большевистском перевороте – командир студенческого отряда.

Похоже, Катаева-старшего знал еще с юности: земляки, ровесники, да и поэзией увлекался студент-художник Биленкин. Так что в Одессе предвоенных и первых военных лет не раз был случай встретиться.

Были и другие случаи. К примеру, с весны 1919 года Бельский работал художником-оформителем в Исполнительном комитете Одесского Совета, привлекавшего для организации пропагандистских акций сотрудников БУПа, среди которых – катаевские друзья.

Летом 1919 года исполкомовский художник еще и руководил секцией агитационно-пропагандистского отдела губкома партии. Затем в разведке – на нелегальном положении. К Одессе приближались войска Добровольческой армии, антибольшевистское подполье готовило восстание, и «нелегал» В. М. Бельский в одну из офицерских групп «внедрился». Она была раскрыта, восстание предотвращено. Но деникинцы город взяли с ходу и арестованных освободили[44].

Пять месяцев он за линией фронта. 7 февраля 1920 года Одессу вновь заняли советские войска, на следующий день явился, как положено, в ОГЧК. Был опять «нелегалом», с 1921 года – замначальника разведки, затем возглавлял соответствующее подразделение. О чем в автобиографии сказано: «Характеристику этого периода своей деятельности сам давать считаю неудобным»[45].

Бельский – специалист по агентурной разведке. Занимался преимущественно «внедрением» сотрудников в криминальные сообщества, заполонившие город. Его стараниями многие банды ликвидированы. Авторитет удачливого агентуриста заслужил вскоре. Это и помогло освободить друга.

Стоит отметить, что о чудесном спасении поэта из чекистской тюрьмы рассказал и современник – театральный критик А. П. Мацкин. В 1996 году опубликованы его мемуары «По следам уходящего века»[46].

Мацкин работал вместе с бывшим разведчиком в Харькове. Зайдя к нему в квартиру, увидел катаевскую фотографию с дарственной надписью. Отметил, что текст не запомнился, лишь «смысл: такой-то вернул мне жизнь. Бельский, заметив мое удивление, заметил, что в годы Гражданской войны, еще юношей, он стал большим начальником в Одесской ЧК».

В подробности не вдавался. Да, пришел на выручку арестованному литератору «и действительно его спас. Бельский сказал мне тогда, что он не был создан для чекистской работы, его раздражали постоянные тайны, не по нутру была охота на людей, даже когда они этого заслуживали. Но он мирно, без взаимных претензий расстался с карательными органами и сохранил с некоторыми чекистами товарищеские отношения».

Был награжден золотыми именными часами, маузером и «расстался с карательными органами» в 1922 году. Для чего и случай выбрал удачный. Согласно копии анкеты, предоставленной Российским государственным архивом социально-политической истории, Биленкин-Бельский демобилизовался, когда ЧК была реорганизована в Главное политическое управление при Народном комиссариате внутренних дел[47].

В Одесском литературном музее хранится фотография. На обороте надпись: «Слева направо Багрицкий, Катаев, Яша Бельский. Какой год – не помню. Это может быть и 25, и 26, а может, даже 31 (хотя вряд ли)»[48].

Даритель, понятно, Катаев-старший. Фотографию передал директору ОЛМ в начале 1970-х годов. При советском режиме публиковалась она, скажем так, частично. Бельского публикаторы удаляли[49].

Свидетельства Катаева-старшего и Мацкина совпадают в целом. Но Бельский – к сентябрю 1920 года – «нелегал». Значит, не мог он тогда, как рассказывал Катаев-старший, присутствовать на допросе. Тем паче – вмешиваться и предлагать свое решение.

Вмешаться не могли и коллеги, не стесненные правилами конспирации. С. Ф. Реденс, еще 12 марта 1920 года, едва вступив в должность председателя ОГЧК, подписал специальный приказ, исключавший любые формы заступничества: «Напоминаю, что такое явление недопустимо, и сотрудники, ходатайствующие за каких-либо арестованных будут мною привлекаться к ответственности»[50].

Реденс, как известно, попусту не грозил. В лучшем случае заступник лишился бы должности. Но и до расстрела могло дойти. Судьбу же арестованных все равно изменить бы не удалось.

У Бельского не было полномочий, достаточных для избавления Катаевых от ареста. Значит, чьей-то помощью воспользовался.

Правозащитник из губернского военкомата

В комментарии Лущика к повести «Уже написан Вертер» нет упоминаний о вмешательстве Бельского. Там иная версия чудесного спасения. Но предложенная тоже Катаевым-старшим.

Он в 1982 году обсуждал с одесским краеведом А. Ю. Розенбоймом автобиографический контекст повести «Уже написан Вертер». Тогда и сказано, что автор сидел в чекистской тюрьме, пока не «появилась какая-то комиссия, и один из ее членов, Туманов, частый посетитель литературных вечеров, узнал Катаева как поэта. В тот же день его освободили».

Стало быть, избавитель – Туманов. О чем, как подчеркивал Лущик, не знали историки литературы.

В 1982 году одесские газеты планировали интервью ко дню рождения Катаева. Но в «юбилейных» публикациях новая версия была неуместна, да и для подтверждения требовались документы, тогда недоступные.

Доступными они стали, когда советского режима уже не было. И версия косвенно подтвердилась: как отмечает комментатор, в Одесском губернском военном комиссариате служил П. П. Туманов – «начальник следственно-судной части, член “Комиссии по отправке бывших офицеров и военных чиновников в тыл”».

Одесса считалась прифронтовым городом, и задачу предотвращения мятежей решали чекисты, изолируя в концентрационных лагерях тех, кого считали потенциально опасными. Но бывшие офицеры подлежали также учету для возможного использования в армии, чем и занимался ОГВК. Одна из задач начследсудчасти – взаимодействие с ОГЧК при арестах, мешавших формированию резерва. Ко всему прочему, Туманов был и «председателем Военно-следственной коллегии»[51].

Конфликт с чекистами был неизбежен. Однако начследсудчасти оказался под надежной защитой. Формально он лишь выполнял распоряжение вышестоящих инстанций, в свою очередь руководствовавшихся приказом всевластного тогда народного комиссара по военным и морским делам – Л. Д. Троцкого. Да и партийное руководство города не позволило бы арестовать коммуниста без достаточных на то оснований.

В силу должностных обязанностей начследсудчасти имел право контролировать расследования повсеместно. И контролировал постоянно, буквально вырывая арестантов из чекистской тюрьмы. Так что Бельский с тумановской помощью освободил Катаевых.

Туманов – ровесник Бельского и родился тоже в Одессе. Вероятно, там получил среднее образование, был и студентом. Не исключено, что дворянин: о «социальном происхождении» сведения в анкетах невнятны – «учащийся»[52].

К большевикам примкнул в 1917 году. Вскоре и партбилет получил. Служил в Красной гвардии. Участник киевского подполья 1918 года.

Затем – армейский политработник. Исполнял обязанности следователя ОГЧК с февраля 1920 года.

Точно установить, когда Туманов познакомился с Бельским, пока нет возможности. Ясно только, что не позже февраля 1920 года.

Бывшего политработника не увлекала чекистская служба. Через месяц добился перевода в губком партии – на должность секретаря Военного отдела. Руководил им С. Б. Ингулов, в Одессу направленный ЦК партии Украины[53].

Военный отдел курировал вопросы снабжения армии, мобилизации коммунистов и т. д. Ингулов, похоже, был вполне доволен секретарем, но вскоре тот подал рапорт о переводе «на польский фронт»[54].

Направлен в Политотдел 45-й Советской дивизии. Кстати, ее подразделения заняли Одессу в феврале 1920 года. Начдивом же был успевший и ранее прославиться И. Э. Якир[55].

«Политотдельскими кадрами» традиционно формировали военно-административные учреждения. И с 19 июня 1920 года Туманов – начследсудчасти ОГВК.

Конфликты с ОГЧК начались практически сразу. В интересах армии бывший политотделец добивался, чтобы только его подчиненные вели расследования по делам военнослужащих Красной армии, а также «бывших офицеров и военных чиновников».

Формальных оснований хватало. Тюрьмы переполнены, арестанты месяцами под стражей, армии срочно нужны так называемые военные специалисты, а в ОГЧК запросы начследсудчасти если и не игнорировали вовсе, то, как писал Туманов руководству, отвечали невнятно – «общими местами»[56].

Чекисты не сумели бы сократить непомерно долгие сроки расследования, даже если б захотели. В большинстве своем они еще не освоили соответствующие навыки. Попросту арестовывали всех, кого считали подозрительными, затем пытались выявить их связи с антисоветскими организациями вне Одессы, при этом главным инструментом была пресловутая революционная бдительность.

Расстреливали обычно по своему усмотрению. Судебными процедурами не утруждали себя. Но ситуация изменилась: с февраля 1920 года был формально отменен «красный террор».

Формально дела полагалось теперь в судебные инстанции передавать. А там для вынесения смертного приговора требовалось уже доказательства вины предоставить или хотя бы их наличие имитировать[57].

Вот и приходилось чекистам отвечать начследсудчасти «общими местами». Но казуистика не всегда помогала. Опытными юристами были тумановские подчиненные – выпускники Московского, Санкт-Петербургского, Новороссийского и Варшавского университетов[58].

Правда, из всего академического багажа военным следователям пригодилось лишь умение систематизировать информацию. Не было тогда законов как таковых, руководствоваться надлежало часто противоречившими друг другу постановлениями, декретами, инструкциями и приказами различных организаций, да еще и не определились толком военкоматские отношения с милицией, ОГЧК, революционными военными трибуналами, полковыми, а также гражданскими судами и т. п.[59].

Туманов умел на своем настоять, при необходимости обращаясь в партийные инстанции, а его беспартийные подчиненные работали быстро и слаженно. Вместе с начальником они добивались соблюдения хотя бы принятого тогда правопорядка. Если пользоваться современной терминологией, их можно назвать правозащитниками.

Тумановские подчиненные не только проверяли обоснованность арестов, но и готовили дела к рассмотрению Военно-следственной коллегией. В ходе ее заседания выяснялось, достаточны ли доказательства вины для отправления дел в окружной реввоентрибунал, если же нет, арестантов сразу освобождали[60].

Однако работа ОГЧК все равно оценивалась по количеству раскрытых заговоров. Так что старались руководители, особенно Реденс.

Произвол его подчиненных вызвал протесты даже среди коммунистов. В августе ОГЧК возглавил М. А. Дейч, чья репутация была не столь одиозна.

Еще раз подчеркнем: Катаевы арестованы не позднее марта 1920 года. Бельский тогда в Одессе, но изменить что-либо не может. С июня же Туманов служит в губвоенкомате, через месяц работа следственно-судной части значительно интенсифицируется. А в сентябре оба брата освобождены.

Туманов воспользовался сменой руководства ОГЧК. Там не могли признать, что продолжавшееся более шести месяцев расследование было фальсификацией, однако Катаева-старшего, потенциального «военспеца», освободить пришлось. Улики, подтверждавшие его связи с теми, кого уже объявили «заговорщиками», не были найдены. Заодно и младшего брата, арестованного, как было тогда принято, на основании родства с «бывшим офицером», пришлось освободить. Равным образом, всех, кого расстрелять не успели. После чего оставалось только, пусть с опозданием, сообщить об их непричастности к «польскому заговору».

На том противостояние не закончилось. По военкоматским спискам чекисты проводили время от времени массовые аресты тех, кого объявляли неблагонадежными, почему и подлежащими отправке в тыловые концлагеря. Однажды арестовали и тумановского заместителя – как бывшего офицера, служившего в годы мировой войны[61].

Ну а Туманов инспирировал создание новой комиссии, контролировавшей отправление в тыл признанных опасными. Затем и возглавил ее. Отстоял своего заместителя, и многие другие, повторно или впервые арестованные, были им от концлагеря избавлены[62].

Чекисты писали доклады по инстанциям, следсудчасть ревизовали комиссии. Но какие-либо существенные недостатки обнаружить не смогли[63].

Итог был все же предсказуем, и Туманов заблаговременно готовил пути отступления. Ездил в Киев, вел переговоры с начальством[64].

21 января 1921 года следсудчасть расформирована. И все же Туманов позаботился о подчиненных. Заместителю обеспечил назначение в штаб Московского военного округа, а все остальные – следователи, делопроизводители и даже переписчики – вместе с бывшим начальником оказались командированными «в распоряжение Председателя Отдела Революционного военного трибунала Киевского Военного Округа[65].

Правда, в феврале 1921 года Туманову пришлось вернуться: началась перерегистрация коммунистов по месту первичного учета. Тут и активизировалась чекистская интрига. Перерегистрацию прошел, только в Киев больше не отпустили. Следсудчасти уже не было, и ему – как военнообязанному – надлежало в качестве армейского политработника отправиться к прежнему месту службы[66].

Так с ним счеты и свели, изрядно замедлив карьеру. Но спасти он успел многих, и Катаев-старший добро помнил.

О втором избавителе рассказал земляку-краеведу, пусть и более шестидесяти лет спустя. Не проговорился случайно, а сознательно использовал свой не раз испытанный прием: вводить новые имена в научный оборот, не противореча литературно-политическому контексту. Инициировал Катаев поиски «следов» Туманова, как ранее – Бельского[67].

Сведения о судьбе Туманова найти пока не удалось. Похоже, их не было и у Катаева-старшего.

Можно предположить, по каким соображениям он до 1982 года не включал правозащитника из губвоенкомата в легенду о своем чудесном спасении. Когда поэта выручает знакомый художник, мотивация понятна. Туманов же не был знакомым Катаева до ареста и к искусству отношения не имел. Очевидна здесь только обыденность чекистского произвола, и долго объяснять нужно, кто такой начследсудчасти, в силу каких причин он согласился помочь Бельскому. История нелитературная. Потому и рассказана лишь знатоку одесских реалий.

Но об аресте брата Катаев-старший не сообщил даже земляку-краеведу. Это была тайна Петрова, значит, подробности оставались неуместными.

Постоянная опасность

В сентябре 1920 года братья Катаевы освобождены. Старший вскоре поступил на работу в Одесское губернское отделение Всеукраинского бюро Российского телеграфного агентства.

Само Всеукраинское бюро РОСТА находилось в Харькове, тогда – столице советской Украины. Его отделения были созданы на всей территории, контролируемой советским правительством. Одесское формировалось в феврале 1920 года – после взятия города красными.

Название это учреждение меняло не раз. В обиходе именовалось Одукроста, а также Югроста. Оно было своего рода преемником БУПа. И катаевские друзья там уже работали.

Руководство Одукроста тоже менялось. В мае 1920 года учреждение возглавил ставший большевистским функционером известный поэт – В. И. Нарбут.

Он сразу занялся реорганизацией Одукроста. Возможно, что туда Катаев поступил не без содействия Бельского, использовавшего свои партийные связи. Не исключено также, что по рекомендации друзей-поэтов, наконец-то получивших возможность помочь недавнему арестанту. В любом случае, работал умело.

Вскоре подружился с начальником Одукроста. Тот был почти на девять лет старше подчиненного, но оба – поэты. Как позже шутил Катаев в автобиографической прозе, «братья по безумию».

Одукроста многих литераторов объединило. Профессионалов и дилетантов. С нарбутовской помощью был организован в 1920 году и впоследствии знаменитый «Коллектив поэтов».

Название выбрано отнюдь не случайно. Коль скоро большевистской идеологической установкой был пресловутый коллективизм, то и новому сообществу, наследовавшему «Зеленой лампе», надлежало именоваться «коллективом». Пусть не вполне ясен смысл, зато акцентированно по-советски.

Если верить свидетельствам большинства мемуаристов, на собраниях «Коллектива поэтов» Катаев и его друзья познакомились с Ильфом. Поначалу тот держался особняком, а вскоре подружился с одукростовцами.

Но знакомство произошло гораздо раньше – на литературно-музыкальных вечерах «Зеленой лампы». Причем не только Катаева и его друзей с Ильфом, еще и будущих соавторов знаменитой романной дилогии.

С этой точки зрения важно свидетельство Шишовой. Более полувека спустя она подготовила мемуарный очерк для сборника «Воспоминания о Юрии Олеше»[68].

Заседания «Коллектива поэтов» Шишова не посещала и рассказывала, прежде всего, о «Зеленой лампе». В частности, утверждала: «Евгений Петров был тогда просто Женей Катаевым. Он отлично играл на фортепьяно. Я довольно слабый ценитель музыки, но знающие люди его очень хвалили. Женя по скромности объяснял успехи свои только тем, что учился играть на расстроенном рояле. Поэтому-то у него и получились «несколько оригинальные интерпретации».

Ильф тогда был еще Ильюшей Файнзильбергом…»[69].

Знакомство Ильфа с Катаевым продолжилось на собраниях «Коллектива поэтов». А новое литературное сообщество не возникло бы, если б не покровительство входившего в одесскую партийную элиту руководителя Одукроста.

Можно спорить, насколько искренним был Катаев, работая в Одукроста. Скорее всего, принял новый режим как данность.

Бывший офицер русской армии уже воевал на стороне противников советской власти и вновь проиграл войну. Гражданскую. С чем и пришлось опять смириться. В конце концов, большинство его соотечественников поддержало коммунистов.

Да и вряд ли у Катаева оставался выбор. Он по-прежнему состоял на чекистском учете как «бывший офицер». Арест был постоянной опасностью. До поры выручало покровительство сановного – по одесским масштабам – Нарбута.

15 апреля 1921 года Нарбут был отозван в Харьков – за очередным назначением. Постановлением Организационного бюро ЦК компартии Украины назначен заведующим УкРоста[70].

Для Катаева отъезд покровителя был почти катастрофой. Опасность ареста многократно возросла. Расстрел, понятно, уже не грозил, зато в концлагерь отправить вполне могли бы. Гражданская война окончилась, но Одесса все еще считалась прифронтовым городом.

В итоге один из лидеров «Коллектива поэтов» уехал. Объясняя причину, сын его указывал, что «именно пребывание в тюрьме было последним, заключительным аккордом жизни Катаева в Одессе. Вскоре после счастливого освобождения отец покидает родной город, на несколько месяцев «оседает» в Харькове и затем переезжает в Москву, где остается навсегда».

Тут, вроде бы, возникает противоречие: Лущиком документально установлено, что освобожден был Катаев в сентябре 1920 года, а из Одессы уехал восемь месяцев спустя.

Но отчасти прав и сын писателя. Отец его был дважды арестован, о чем рассказал в 1982 году Розенбойму[71].

Умалчивал ранее, потому как нелегко объяснить кому-либо из не знавших одесский контекст начала 1920-х годов, за что вторично взят под стражу чекистами, если ранее был ими же признан лояльным. С учетом местной специфики это понятно: началась очередная кампания арестов по спискам «бывших офицеров и военных чиновников», а Нарбут уехал.

Выручил опять Бельский. Он уже легализовался и – как начальник разведки – стал заместителем председателя ОГЧК.

Друг вновь помог, но это опять случайность. Если б вовремя не успел вмешаться, Катаева отправили бы из Одессы в далекий концлагерь. Рано или поздно отпустили бы, наверное, только литературная карьера существенно замедлилась бы.

На этот раз в тюрьме Катаев сидел недолго. И действительно уехал «вскоре после счастливого освобождения». Но – второго. О поспешном отъезде рассказывал сыну, в памяти которого аресты, что называется, контаминированы. Такого рода контаминации – нередкий случай в мемуаристике.

Вряд ли у Катаева остались тогда какие-либо иллюзии относительно советского режима. Однако другого не было.

Не осталось и веских причин, чтобы повременить с отъездом из родного города. Отец умер, младшему брату Катаев нашел работу в Одукрост.

Харьков выбрал закономерно. Там его мог бы защитить покровитель – Нарбут.

В Харькове продолжил карьеру журналиста. Стал вскоре заведующим литературной частью агитационного отдела УкРоста.

Голодно было и в Харькове. Объявленная Лениным в феврале новая экономическая политика, т. е. разрешение запрещенной ранее торговли, отчасти изменила ситуацию, однако результаты либерализации стали заметны отнюдь не сразу.

Переехал в Харьков и Олеша. В нарбутовском покровительстве нуждался: все же дворянин, и отношение к нему одесской администрации было заведомо настороженным. Работал в УкРоста вместе с Катаевым.

Многие литераторы приехали в украинскую столицу. Недавний арестант подружился тогда с О. Э. Мандельштамом и его женой – Н. Я. Мандельштам. Полвека спустя она издала мемуары, где отметила: «В Харькове был перевалочный пункт, откуда толпы южан рвались в Москву»[72].

Литераторы группировались вокруг Нарбута. О нем Мандельштам рассказывала с явной симпатией – редкий случай в ее мемуарах.

Упомянула и нового знакомого, будущего советского классика, о котором тогда знала только: поэт. Отметила, что «живописный оборванец, Валя Катаев, предложил мне пари: кто скорее – я или он – завоюем Москву»[73].

Да, он выглядел именно оборванцем. В Харькове нашел службу, т. е. получал гарантированный паек, а вот одежда изрядно поизносилась еще с одесской поры. Другую приобрести не имел возможности. Обувь тоже. Но тогда почти все носили что придется. Выделялись на общем фоне одетые сносно.

В Харькове у Катаева появился еще один покровитель – Ингулов, переведенный из Одессы. В ту пору уже заведовавший Отделом агитации и пропаганды ЦК компартии Украины. Бывшему офицеру он покровительствовал не из гуманных соображений, а «для пользы службы».

Гражданская война была во многом выиграна большевиками потому, что на их стороне оказались самые талантливые пропагандисты – литераторы и художники. Пропаганде советское правительство отводило роль едва ли не такой же важности, как строительству армии. Средств не жалели. Ингулов, соответственно, искал одаренных и дисциплинированных сотрудников.

В 1922 году Ингулова перевели в Москву. Туда же и Катаев отправился.

Поначалу ему пришлось ночевать у одесских и харьковских знакомых. Найти литературный заработок помог, разумеется, Ингулов. Позже с его же помощью удалось снять квартиру в Мыльниковом переулке. Быт налаживался. А интенции оставались прежними: Катаев не раз утверждал, что именно «завоюет Москву».

Через год он уже довольно популярный московский писатель. Удачливый, энергичный. И всегда готовый прийти на помощь друзьям. В его квартире они жили, пока искали работу на столичном литературном рынке. Отправился в Москву и младший брат. Но это другая история.

Уездный детектив: одесский период биографии Евгения Петрова

Дважды родившийся

Если верить отечественным справочникам, Катаев-младший родился в 1903 году. Известен стал как Евгений Петров, хотя официально фамилию не менял.

Выше отмечалось: потому и взял псевдоним, что старший брат добился уже литературной известности. Значит, возникла перспектива получить к фамилии добавление «младший», хотя с большей вероятностью именовали бы в редакциях «вторым». Известным прозаиком был и однофамилец – И. И. Катаев.

Так что дебютант мог стать «третьим». Брат ли подсказал, сам ли решил, но с выбора псевдонима и началась, как утверждали некоторые современники, московская карьера.

В печати сообщения о прежней карьере, одесской, появились, когда уже был опубликован роман «Двенадцать стульев». Он вызвал интерес к авторам за пределами СССР, потому 2 августа 1929 года парижский еженедельник «Le merle» напечатал перевод статьи «Двойная автобиография»[74].

Цитируется она, разумеется, по русскому источнику. Тема выбора псевдонимов там не рассматривалась, речь шла, прежде всего, о препятствиях, в силу которых составить биографию «автора «Двенадцати стульев» довольно затруднительно. Дело в том, что автор родился дважды: в 1897 году и 1903-м. В первый раз автор родился под видом Ильи Ильфа, а второй раз – Евгения Петрова».

Конечно, «Двойная автобиография» – художественное произведение. Но от советской анкетной формы отступления тут непринципиальны. Сначала, как положено, имя, год рождения. Далее, понятно, место: «Оба эти события произошли в городе Одессе».

Затем следовал вывод в духе фельетонном. С намеком на газетные штампы, русским и французским читателям известные: «Таким образом, уже с младенческого возраста автор начал вести двойную жизнь».

Правда, интригующе-криминальный оттенок тут же снят. Акцентировано, что «двойное существование продолжалось до 1925 года, когда обе половины впервые встретились в Москве».

Далее – по форме: «социальное происхождение», образование, занимаемые ранее должности. Соответственно, Петров «родился в семье преподавателя и в 1920 году окончил классическую гимназию. В том же году сделался корреспондентом Украинского телеграфного агентства».

Как долго там работал – не объяснено. Сказано только: «После этого в течение трех лет служил инспектором уголовного розыска».

Французские читатели могли предположить, что романтической считал профессию сыщика. Ну а потом и романтика наскучила: «В 1923 году Евг. Петров переехал в Москву, где продолжал образование и занялся журналистикой».

Значит, набрался опыта и решил учиться. А потом вернулся к первой своей профессии: «Работал в газетах и юмористических журналах. Выпустил несколько книжечек юмористических рассказов».

Ильф, согласно «Двойной автобиографии», тоже менял профессии. Будучи литератором, познакомился с Петровым, а «следствием этого и явился роман «Двенадцать стульев», написанный в 1927 году в Москве».

Биографии соавторов воспроизводились справочными изданиями без изменений. И дата рождения Петрова оставалась неизменной.

Так, статью о нем содержал опубликованный в 1934 году том Литературной энциклопедии. Сообщалось, что родился в 1903 году[75].

Обычно дата конкретизировалась – месяц, день. Но здесь уточнений нет.

В 1940 году издан том Большой советской энциклопедии, где есть статья о Петрове. Дата рождения та же[76].

Она воспроизведена также автором статьи, написанной для второго издания БСЭ, что выпустили пятнадцать лет спустя. Там и дата гибели – 1942 год[77].

Значит, дата рождения советского классика не вызывала сомнений у редакторов. Однако 5 августа 1962 года опубликованы новые сведения. Московский еженедельник «Литература и жизнь» поместил статью трех сотрудников Одесского областного архива – «Юность писателя: новые материалы к биографии Е. Петрова»[78].

Приведено было для начала заявление о приеме на службу в милицию. Далее сообщалось: «Этим документом, датированным 17 июля 1921 года, открывается личное дело агента уголовного розыска Евгения Петровича Катаева…»

Вероятно, авторы статьи считали общеизвестным, что «агент» – к началу 1920-х годов – официальное именование штатной должности сотрудника милиции, на которого возлагались обязанности дознания, розыска и т. д. Позже называли иначе: «оперативный уполномоченный».

Но личное дело агента формировалось в советский период. О досоветском же архивисты судили по иным документам: «Вслед за этим было найдено и личное дело гимназиста 5-й Одесской мужской гимназии Евгения Катаева».

После чего, если верить статье, документы сопоставили. И выявилось противоречие: «Годом рождения Евгения Петровича принято считать 1903. Да и сам он в своей автобиографии указывал эту дату. В личном деле гимназиста Катаева указана другая дата рождения – 30 ноября 1902 года».

Какие-либо публикации о Петрове не упоминались. Обсуждались только документы, что – с учетом контекста начала 1960-х годов – вполне объяснимо. Достоверность сведений в советских энциклопедических изданиях не подвергалась сомнениям, пока не поступали соответствующие указания. Ну а противоречия в архивных материалах – иной вопрос. И авторы статьи констатировали: «Это расхождение заставило нас обратиться за уточнением в одесский областной архив загса».

Отсюда следовало, что архивистам понадобились досоветские источники, чья достоверность не подвергается сомнениям. Только вот сама аббревиатура «загс», т. е. «запись актов гражданского состояния» – советская. Вопреки логике, авторы статьи объяснили, не что они искали, а где.

Нужный источник был найден. Архивисты сообщали: «В обнаруженной копии метрического свидетельства указано, что Евгений Катаев родился 30 ноября 1902 года, а запись о рождении произведена 26 января 1903 года. Очевидно, этот день Евгений Петрович и считал впоследствии днем своего рождения».

Тут сразу две загадки. Первая – каким учреждением выдано «метрическое свидетельство». Не загсом же, в самом деле. Вторая – с чего бы вдруг будущий писатель решил, что родился в тот день, когда сделана «запись о рождении». И «очевидно» тут не аргумент: разница почти в три месяца, да и год другой.

Первая загадка сразу разгадывалась читателями-современниками. Архивистам понадобилась для «уточнения» церковная метрическая книга. В ней при внесении записи о крещении указывалась и дата рождения. Авторы статьи, конечно, знали, что искать, но редакция стеснена была цензурными условиями, подразумевавшими минимизацию упоминаний о церковных обрядах. И особенно – в связи с биографией советского классика. Такова была официальная политическая установка. «Антирелигиозная».

Зато вторая загадка – без разгадки. Не следует откуда-либо, что будущий писатель спутал даты своего рождения и крещения.

Допустим, однако, что спутал. Значит, нужно установить, когда же возникла путаница.

В статье нет сведений о том. Сказано только, что будущего писателя «отец определил в пятую Одесскую мужскую гимназию».

Отец был, как сообщали архивисты, выпускником университета. Более того, преподавал в епархиальном и военном училищах. Ясно, что не мог он перепутать даты рождения и крещения младшего сына. Не ошиблись и в гимназии.

Значит, гимназист еще не заблуждался относительно дня своего рождения, а когда в милицию поступал, уже возникла иллюзия. Без всякого на то основания, если не считать таковым ссылку на мнимую очевидность.

Нет оснований сомневаться: архивисты, предлагая объяснение путаницы с датами рождения, понимали, что ссылка на очевидность неуместна, однако выбора не было.

Они решали источниковедческую задачу – вводили новые документы в научный оборот. А это удавалось лишь при соблюдении цензурных условий. Подразумевалось аксиоматически: советский классик не мог обманывать свое государство. Значит, нужно было найти такое объяснение, в силу которого ложь – не преступление.

Если бы год прибавил, аналогия подсказала бы причину. В милицию поступить хотел, куда могли не взять, как тогда говорили, «по малолетству».

Петров же убавил год. И напрашивалось простое объяснение: уклонялся от военной службы, потому что призывали тогда с восемнадцати лет[79].

Но простое объяснение противоречило биографическому контексту. Петров занял в угрозыске отнюдь не канцелярскую должность. Хотел бы избежать опасностей, не шел бы им навстречу. Впрочем, гипотезу все равно нельзя было обсуждать по соображениям цензуры: от службы в РККА советский классик не мог уклоняться.

Авторам статьи оставалось в 1962 году лишь постулировать, что Петров ошибался, а не лгал.

Редакция приняла объяснение архивистов. Причины очевидны: материал новый, а в газете необязательна подробная аргументация.

В результате понятно было только, что у Петрова две даты рождения.

Шутка из «Двойной автобиографии» оказалась к правде близка. Так часто бывает.

Неявная полемика

Сложившаяся после издания статьи одесских архивистов ситуация не совсем обычна. Новые сведения о дате рождения одного из популярнейших советских писателей были словно не замечены историками литературы.

К примеру, не учла их даже такой авторитетный исследователь, как Л. М. Яновская. В 1963 году издана ее монография «“Почему вы пишете смешно?” Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе»[80].

Яновская не конкретизировала даты рождения. Об Ильфе сказано, что родился в 1897 году, а Петров «был шестью годами моложе»[81].

Следовало отсюда, что Петров родился в 1903 году. Яновская не полемизировала с одесскими архивистами, но и не согласилась. Впрочем, можно было тогда предположить, что ей просто не позволили своевременно внести изменения: книга подписана к печати за полтора месяца до публикации в газете «Литература и жизнь».

В 1964 году А. Д. Бачинский, тогда преподаватель Одесского государственного университета, попытался вновь инициировать обсуждение проблемы. Тезисы его доклада на конференции «Литературная Одесса 20-х годов» опубликованы в одноименном сборнике, выпущенном университетским издательством. И заглавие почти такое же, как в статье, напечатанной московской газетой: «Новые материалы к биографии Евгения Петрова (По документам Одесского облгосархива)»[82].

Бачинский утверждал, что литературоведы игнорируют биографические проблемы. И архивные материалы, которые «позволяют, прежде всего, точно установить дату рождения Е. Петрова. В литературе как дата его рождения отмечается 1903 год без месяца и числа. Это же время указывал в своих автобиографиях и сам Е. Петров. Согласно же обнаруженной метрике Евгений Петрович Катаев (Петров) родился 30 ноября 1902 года».

Вероятно, одесский редактор был менее опаслив, чем московский, либо цензурные требования к сборнику оказались менее строгими, но в любом случае автору позволили сказать, что классика советский литературы крестили. Одной загадкой, впрочем, уже разгаданной современниками, стало меньше. Зато вторая осталась: Бачинский по-прежнему утверждал, что Петров спутал даты рождения и крещения.

Сборник, где опубликованы тезисы полемического доклада, подписан к печати в ноябре 1964 года. Двумя месяцами раньше прошел цензуру в ленинградском издательстве том биобиблиографического словаря «Русские советские писатели. Прозаики»[83].

Авторы и составители были с публикацией одесских архивистов знакомы. Она учтена в подробной библиографии, следовавшей за статьей. И все же постулировалось: Петров родился «29 (16) ноября 1903 г.».

Отметим, что указаны «месяц и число». Почти та же дата, что приведена в статье одесских архивистов. Но, вопреки их мнению, подтвержденному документально, Петров на год с лишним «помолодел».

Аргументы, подтверждавшие достоверность уточненной даты, не приведены, источник сведений не указан. Обнародованные архивистами результаты не приняты, однако и не оспорены. Их лишь приспособили к официальной биографии советского классика.

В 1966 году издан очередной том Краткой литературной энциклопедии, где помещена статья Г. Н. Мунблита о знаменитых соавторах. Он привел новую дату рождения бывшего сыщика – «30/XI (13/XII) 1903»[84].

Год рождения прежний, а «месяц и число» – как в публикациях одесских исследователей. Они в списке работ об Ильфе и Петрове не упомянуты, зато там есть статья из биобиблиографического словаря. Применительно к одесскому периоду Мунблит пересказал «Двойную биографию».

В 1969 году опубликована расширенная редакция книги Яновской, где есть ссылки на публикации одесских исследователей. Но документально установленная ими дата рождения Петрова – словно бы не замечена[85].

Так поступала не только Яновская. Статью Мунблита об Ильфе и Петрове содержит опубликованный в 1972 году том третьего издания БСЭ. И дата рождения бывшего сыщика – «30/XI 1903»[86].

Ситуация была не просто забавная – анекдотическая. Предложенные одесскими исследователями сведения относительно даты рождения Петрова игнорировались вопреки здравому смыслу и даже пресловутой очевидности.

Отметим, что на одесском православном кладбище сохранилось надгробие матери братьев Катаевых, где дата смерти – 28 марта 1903 года. И впрямь очевидно: восемь месяцев спустя ее младший сын не мог бы родиться.

С 1960-х годов историки литературы в сопровождении краеведов посещали кладбище, видели надгробие. Однако на уровне публикаций не менялось ничего[87].

Полемика с одесскими исследователями была неявной. И полемизировали цензоры, а не литературоведы. Аксиоматически подразумевалось, что советский классик не может указывать неверные сведения в анкетах. Значит, если нет разгадок, нет и загадок.

Так и повелось. А позже загадку и вовсе перестали замечать[88].

Разгадка обнаружилась, когда цензурные установки деактуализовались. Первым к ней подошел Лущик, доказавший, что в 1920 году арестованы оба брата Катаевы.

Вполне реальной перспективой был расстрел. Потому комментатор и подчеркивал, что в опаснейшей ситуации оказались «В. Катаев и его 18-летний младший брат, будущий Евгений Петров».

Ясно, что возраст Катаева-младшего указан Лущиком с учетом результатов, полученных его одесскими коллегами. «Будущему Евгению Петрову» тогда – почти восемнадцать лет, если считать, что родился в ноябре 1902 года. А если в следующем, так и семнадцати нет.

Вот и разгадка путаницы с датами рождения. Старшему брату оставалось лишь на чудо надеяться, младшему – на снисхождение, возрастом обусловленное. «Красный террор», как упоминалось выше, был отменен, и уже редко без особой нужды расстреливали несовершеннолетних.

Кто идею подал – неизвестно. Да это и не выяснить. Брат ли успел посоветовать, сам ли решил, в любом случае Катаев-младший назвал ложную дату рождения на первом же допросе, когда сведения о возрасте записывали «со слов»[89].

Лущик, вероятно, постольку не анализировал уловку Катаева-младшего, поскольку в комментарии другие задачи решал. Но благодаря комментатору разгадка и обнаружилась.

Попытка избежать расстрела в чекистской тюрьме – единственное не противоречащее здравому смыслу объяснение того, что Катаев-младший на год уменьшил свой возраст.

Ну а позже у него не осталось выбора. Каждый раз, когда приходилось заполнять анкеты при смене работы или получении новых документов, он указывал ту дату, что значилась в предшествующей документации. Проверить могли в любой момент, таковы были советские правила. Вероятно, без проверок не обошлось, но – повезло.

Шутка из «Двойной автобиографии» опять близка к правде: Катаев-младший начал вести «двойную жизнь» – после тюрьмы.

Скрывая арест, указывал в документах заведомо неверную дату рождения. Лгал. С этого и началась его советская биография. И отсюда не следует ничего.

Техника документооборота и рекомендация правозащитника

Как отмечалось выше, милицейская служба Катаева-младшего впервые описана одесскими архивистами в 1962 году. По возможности деликатно обойдя вопрос о фальсификации, они и в дальнейшем проявляли деликатность. Надо полагать, вынужденно.

В качестве основного источника они использовали автобиографию, предоставленную Катаевым-младшим руководству угрозыска. Там сообщалось: «В 1919 г. летом в период советской власти я работал в 1-й советской автомастерской, считаясь красноармейцем, в качестве слесаря. Осенью 1919 года я перешел в 8-й класс гимназии, каковое обстоятельство совпало с приходом белых в Одессу, во время пребывания которых я кончил гимназию».

Интенции Петрова и его биографов совпали. Автобиография составлена так, что каждый этап свидетельствовал о лояльности будущего сотрудника угрозыска.

Словно бы невзначай указано, что прямо со школьной скамьи отправился Катаев-младший служить новой власти. Причем не претендовал на канцелярскую должность, но был рабочим, да еще и занимал должность красноармейца. Сопоставив эти сведения с датой рождения, читатель непременно пришел бы к выводу, что гимназисту доверяли, а мобилизации он «по малолетству» не подлежал. И когда Одессу взяли «белые» – с ними уже не сотрудничал.

Далее архивисты не цитировали, а вкратце пересказывали документ. Согласно пересказу, окончив гимназию в феврале 1920 года, будущий писатель «стал членом студенческой трудовой артели, где выполнял обязанности то караульного, то грузчика».

Опять свидетельство лояльности. Получалось, что когда город опять заняли советские войска, недавний гимназист вновь стал рабочим. Лишь затем поступил «в Украинское телеграфное агентство (Укроста) и был послан в село Мангейм Одесского уезда».

Почему Украинское телеграфное агентство сокращенно именовалось «Укроста» – авторы не поясняли. Вероятно, считали это общеизвестным.

Дату поступления Катаева-младшего в Укроста архивисты не обозначили даже приблизительно. Ясно только, что туда пришел из «студенческой трудовой артели».

В «Двойной автобиографии» о ней вообще не упомянуто. Причины, вроде бы, ясны: у художественного произведения свои законы, в ряде случаев динамичность сюжета обязательна, а про «студенческую трудовую артель» иностранцам читать вряд ли интересно, да еще и объяснять им нужно, почему оказался там, если студентом не был.

Одесские архивисты, пересказывая автобиографию, где упомянута артель, не сообщили, как долго Катаев-младший там работал. Согласно же документу – с февраля «до декабря 1920 года…»[90].

Получается, что архивисты скрыли эту дату. Однако не по небрежности или злому умыслу.

Истинную причину контекст эпохи подсказывает. Согласно актуальным тогда идеологическим установкам, будущему классику полагалось бы спешить найти работу в советском учреждении, а Катаев-младший медлил почти десять месяцев.

Более шести из них, понятно, в тюрьме был. Но авторы статьи не знали об этом. Если бы и дознались, цензура не позволила бы сказать. В любом случае пришлось бы завуалировать проблему. Так и пропала важная дата.

Ну а бывший арестант, «легендируя» биографию, знал меру. Далее сообщил, что «поступил в «Одукроста» в качестве районного корреспондента в Одуезде, на каковой должности пробыл до июня месяца 1921 года».

Старший брат одукростовцем стал гораздо раньше, но и не скрывал арест 1920 года. Младший же не пожелал с тюрьмы начинать советскую биографию. Другой у него еще не было.

Почти три месяца выждав, он в Одукроста поступил как рабочий, а не арестант недавний. Вполне целесообразна ссылка на артель: документация там вряд ли велась регулярно, состав, что называется, текучий, нашлось бы кому подтвердить, что был «то караульным, то грузчиком», а точно ли с февраля и непрерывно ли – нелегко проверить. С незамаранной анкеты началась официальная советская биография.

Так удачно не получилось бы, если бы у Одукроста был тогда другой руководитель. Похоже, что Нарбут помог младшему брату своего подчиненного и приятеля. Знал ли об арестантском прошлом, нет ли – другой вопрос.

Одесские архивисты утверждали, что поступивший в Одукроста Катаев-младший «был послан в село Мангейм Одесского уезда». Но, судя по документам, он там не сразу обосновался.

Формально ему тогда почти восемнадцать, значит, должен был состоять на воинском учете. Документы же оформлялись «по месту жительства», и в случае переезда следовало вновь регистрироваться. Потому и оформил Катаев-младший личную карточку призывника, где указано, что 3 мая 1921 года в Мангейме «принят на учет»[91].

Значит, обосновался там примерно тогда же. Бывал и ранее, но, встав на воинский учет, показал местной администрации, что выбрал село в качестве постоянного места жительства. И полтора месяца спустя учетную карточку приложил к заявлению на имя «заведующего Уголовным розыском 1 района»[92].

Решение заврайугро принял в тот же день. На заявлении резолюция: «Ходатайствую о зачислении т. Катаева сотрудником II разряда при вверенном мне отделе».

Свидетельством лояльности было журналистское удостоверение. Потому статус претендента в резолюции определен внятно: если «т.», значит, «товарищ». Ходатайствовал же заврайугро перед начальником «Одесского уездного уголовного следственно-розыскного отделения».

Вскоре заявление в Мангейм вернулось. Начальник таким образом напомнил заврайугро о своего рода этикете делопроизводства.

Заврайугро имел право сам выбирать сотрудников. Однако в этом случае одной резолюции на заявлении претендента было недостаточно. Следовало и отношения с военкоматом определить.

Получив из Одессы отправленный туда документ, заврайугро вновь подготовил материалы. И на этот раз – по форме. Переслал их начальству, сообщив: «Представляя при сем заявление гр. Евгения Петровича Катаева и его регистр<ацинонную> карточку за № 19420, ходатайствую о зачислении гр. Катаева сотрудником II разряда вверенного мне отдела с 17 сего июня»[93].

Характерно, что заврайугро статус претендента дважды обозначил как «гр.», т. е. «гражданин». Не спешил уже назвать беспартийного «товарищем».

30 июня на ходатайстве появилась резолюция начуездугро. От своего делопроизводителя он потребовал выяснить, действительно ли с руководством Югукроста согласовано «откомандирование Катаева, изъявившего желание служить в розыске»[94].

Термин «откомандирование» подразумевал довольно сложную процедуру. Катаев-младший не увольнялся с прежнего места службы, а переводился в угрозыск, минуя стадию увольнения. Подразумевалось, что в этом случае от журналистского начальства требуется формальное согласие. И делопроизводитель начуездугро обратился «по инстанции»[95].

Документы опять вернулись в Мангейм. Непосредственный руководитель журналиста должен был подтвердить, что считает возможным «откомандирование в Отделение уездного уголовного розыска т. Катаева Евгения, изъявившего желание служить в розыске».

Статус претендента вновь обозначен как «т.». Отсюда следовало, что в угрозыске принципиальных возражений нет.

Еще две недели спустя из Мангейма отправлено подтверждение, гласившее: «В ответ на Ваш запрос за № 2694 разъясняю, что, по наведенным мной справкам в Одесском губотделении «Югукроста», препятствий к поступлению тов. Катаева Е. в Угрозыск не встречается»[96].

Опять статус определен как «тов.», что и подразумевало ссылку на договоренность. Правда, ответ подписал «райкорреспондент Манг<еймского>района Евгений Катаев».

В угрозыске не могли это не заметить. Но суть не менялась: окончательный этап «откомандирования» все равно фиксировался одукростовским приказом, что было б невозможно без договоренности.

Минуло еще двенадцать дней, и Катаев-младший оформлял документы в Одессе. Заполнил, прежде всего, «Анкету для советских сотрудников»[97].

Об аресте не сообщил. Меж тем примечание гласило: «За показание неправильных сведений сотрудники будут привлекаться к строжайшей ответственности как за явное стремление проникнуть в советские учреждения со злыми намерениями».

Рисковал Катаев-младший, но выбора не осталось: его одукростовская анкета не должна была противоречить милицейской. В тот же день заполнил и документ, непосредственно относящийся к новой службе – «Регистрационную карточку Советской рабоче-крестьянской милиции Украины»[98].

Самым важным был вопрос о причинах, обусловивших перевод в угрозыск. Ответ краткий: «Интерес к делу».

В Мангейм вернулся не сразу. О чем и свидетельствует документ, который заврайугро отправил уездному начальнику: «Доношу, что сотрудник 2 разряда Евгений Катаев явился в район 29-го сего июля и вступил в исполнение своих обязанностей»[99].

Катаев-младший ждал в Одессе, пока оформят приказ о зачислении. Нужно ведь было выписку передать мангеймскому заврайугро.

Итого на поступление в угрозыск почти что полтора месяца потрачено. А ведь Катаев-младший вполне мог сделать это гораздо быстрее.

Нет оснований сомневаться, что он подал заявление, предварительно заручившись согласием и будущего начальника в районе, и одукростовского руководства. Без этого вся процедура не имела смысла. Значит, в Одессу приехав, мог бы уволиться с прежнего места службы и сразу обратиться к уездному начугрозыска, сославшись на мнение районного. И не циркулировали бы документы неделями между Одессой и Мангеймом.

Но одно дело перевод, и совсем другое – прием в милицию уволившегося из советского учреждения. Если «откомандирование», то за прошлое сотрудника одукростовское начальство ручалось. Не сообщило о «препятствиях», значит, не было их. Уволенного же полагалось в угрозыске проверять. А так проверка свелась, что называется, к документообороту.

Тут и появляется новая загадка: почему Катаев-младший, рискуя всем, ранее достигнутым, решил перейти в угрозыск.

Он ведь не только арест скрыл. По анкете судя, его отец, к тому времени умерший, был просто учителем, согласно же формулярному списку – в чине надворного советника, орденами награжден. И этот документ в городском архиве хранился.

Крайне мала была вероятность, что в угрозыске решили бы сверить анкету претендента с формулярным списком его отца. Городской архив еще не разбирали заново. Но если б сверили, лучший вариант – увольнение из Одукроста. С позором. Могло бы и до ареста дойти.

Конечно, рискованный перевод в милицию обусловлен не только романтикой сыска. Обстоятельства изменились.

Ранее уехал старший брат. Он бежал из Одессы.

В Мангейме Катаев-младший обосновался после второго ареста брата. От чекистов одесских подальше. До поры хотя бы одукростовское удостоверение защищало.

Подготовку к переводу в угрозыск начал, когда брат опять вышел из тюрьмы. Раньше готовиться не было смысла: пришлось бы сообщить об аресте родственника, что влекло бы крушение всей затеи.

Она была целесообразна. В 1921 году не могли бы одесские чекисты запросто арестовать сотрудника милиции: ведомственные конфликты партийным начальством не поощрялись.

Катаева-старшего из тюрьмы, как выше отмечено, выручал Бельский. Он и младшему помог. И опять – при содействии уже бывшего начследсудчасти. Тот служил неподалеку. Его «след» – в анкете поступавшего в угрозыск. Там указано, кто дал рекомендацию: «Начальник Военно-следственной комиссии тов. Туманов».

Будущий сыщик не разбирался еще в административно-юридических тонкостях, почему и неточно определил одну из прежних должностей Туманова. Однако в милиции не могли не знать, кто имеется в виду.

После отъезда Катаева-старшего надлежало младшему дождаться, пока брат новое место службы найдет. В анкете было б нецелесообразно сообщать, что неизвестно местонахождение ближайшего родственника, недавнего сотрудника Одукроста.

До 17 июня старший уже известил младшего, что находится под защитой Нарбута. Тогда и пришло время к Туманову обращаться.

Знал ли Туманов, что его протеже скрывает давний арест, нет ли, в любом случае дать рекомендацию бывшему арестанту согласился. После этого Катаев-младший получил возможность и к заврайугро обратиться.

Точнее, обратиться мог бы и раньше, но без рекомендации коммуниста на службу не взяли бы. А 26 июля, отвечая на анкетные вопросы, будущий сыщик вновь назвал рекомендовавшего, о родственниках же сообщил, что остался единственный – брат, который «служит зав<едующим> лит<ературной частью>агит<ационного>отд<ела> “Укроста” в Харькове».

Катаев-младший перешел в угрозыск, руководствуясь не только «интересом к делу», но и соображениями защиты от чекистского произвола.

Вряд ли были противоречия этического характера. Гражданская война окончилась, советский режим выбрало большинство населения, да и угрозыск – не ЧК. Речь шла о защите населения от бандитов, убийц, воров.

Новый этап жизни начался в июле 1921 года. Ссылку на службу в угрозыске Катаев-младший, став писателем, не раз использовал как доказательство изначальной преданности советскому режиму.

Последовательность загадок

История службы будущего писателя в угрозыске долгое время не рассматривалась литературоведами. Это не случайно. Одесские архивисты, попытавшиеся описать ее в 1962 году, тоже вынуждены были о многом умолчать.

Из статьи, опубликованной в московском еженедельнике, следовало, что корреспондент Одукроста решил сменить профессию летом 1921 года. Обстановка в Мангеймском районе описана развернуто: банды, мятежи и т. д. Соответственно, будущий советский классик «не мог оставаться пассивным свидетелем бурных событий…»[100].

Получалось, что новую профессию выбрал, следуя чувству гражданского долга. И, если верить статье, выбор оказался удачным: «Несмотря на то, что в органы советской милиции принимались лица, достигшие двадцати одного года, для Е. Катаева было допущено исключение. Его высоко ценили за преданность делу революции, непримиримость к врагам, за исключительно добросовестное отношение к работе».

Тут явное противоречие. Руководители угрозыска «высоко ценили» опытного сотрудника, а не журналиста, подавшего заявление о приеме на службу. Летом 1921 года у Катаева-младшего еще нет репутации сыщика.

Коль так, непонятно, почему нарушено правило, о котором сообщили авторы статьи. Вместо объяснения приведена выдержка из материалов личного дела – «рапорт уполномоченного губрозыска по Одесскому уезду начальнику губрозыска, датированный 9 декабря 1922 года».

К этому времени будущий писатель отслужил в угрозыске около полутора лет. И тут, согласно рапорту, «выяснилось, что уполномоченный первого района Одесского уезда т. Катаев Евгений как родившийся в 1903 году подлежит увольнению».

Стоит отметить, что и цитата не объясняет ничего. Если журналиста, которому восемнадцать не исполнилось, можно было в угрозыск принять вопреки правилу, непонятно, почему вдруг понадобилось уволить девятнадцатилетнего сыщика. Или – обосновывать иное решение.

Но для подтверждения гипотезы, предложенной в статье, рапорт важен. Из него следует, что Катаев-младший вполне освоил профессию, и начальник характеризовал его «как одного из лучших работников по уезду…».

Заслуги «уполномоченного» перечислялись. Чем и обосновывалась просьба отдать «распоряжение об оставлении его на службе в Одесском губрозыске, включив такового в список сотрудников, о которых направляется ходатайство в Центророзыск».

Авторы статьи не объяснили, что значит «Центророзыск». Вероятно, полагали общеизвестным, что так официально именовалось «Центральное управление уголовного розыска Главного управления милиции Народного комиссариата внутренних дел».

Кто туда обратился – не сказано. Подразумевалось, что результат был достигнут: «Прошло совсем немного времени, и Евгений Катаев был переведен в декабре 1922 года из села Мангейм в Одессу на работу в следственную часть губрозыска. Но здесь он пробыл всего двадцать дней. По распоряжению начальника его снова, как опытного и надежного работника направили в село Мангейм».

Опять загадка. Непонятно, зачем, назначив розыскника следователем, перевели его из района в центр, а не прошло и трех недель – вернули к прежнему месту службы. Архивисты же продолжали: «С бандитизмом скоро было покончено. Катаев занимается раскрытием целого ряда должностных преступлений, злоупотреблений служебным положением и т. д. Действовал он очень решительно и непримиримо, невзирая на чины и ранги».

Вновь загадка. Непонятно, какие «чины и ранги». Зато авторы статьи отметили: «Враждебные элементы, взяточники, стяжатели хотели избавиться от Катаева, сочиняли на него кляузы, пытаясь всеми силами добиться перевода его в другой район».

Тут несколько загадок сразу. Непонятно, когда, на что конкретно и кому именно жаловались «враждебные элементы». Зато акцентировалось: «Катаев не сдается. Он решительно продолжает разоблачать жуликов и проходимцев, примазавшихся к Советской власти».

Упорство было вознаграждено. Так, отмечали архивисты, в послужном списке, «датированном 7 сентября 1923 года, мы находим следующие строки, характеризующие Евгения Катаева: “Весьма добросовестный и усердный, политически развит, беспартийный, хороший оператор и следственник, образ жизни скромный, хороший товарищ”».

Служебные перспективы, значит, снова безоблачны. Однако другая беда пришла: «Непрерывное напряжение сил, переутомление и постоянное недомогание подточили молодой организм. Из медицинского свидетельства, хранящегося в деле, видно, что у Катаева развилось малокровие, оказалась расстроенной нервная система»

Вновь загадки. Не сообщалось ранее о «постоянном недомогании». Однако авторы статьи, в детали не вникая, подытожили: «Работу в уголовном розыске осенью 1923 года Евгений Петров оставляет…»

И опять загадки. Непонятно, сколько времени прошло от момента получения «медицинского свидетельства» до ухода из угрозыска. Да и при таком диагнозе ценным сотрудникам обычно предоставляли кратковременный отпуск – для лечения. Главным образом, посредством «отдыха и усиленного питания». А Катаев-младший «переезжает в Москву, где в скором времени и начинается его литературная деятельность».

Москва, однако, не санаторный центр, там ни пайка, ни жалованья, ни жилья. Все это в угрозыске по службе полагалось, включая отпуск для лечения. Разумеется, оплаченный. Стало быть, ни «малокровие», ни «расстроенная нервная система» – еще не основания ухода.

В общем, загадок множество. Однако и жанр юбилейной статьи – к шестидесятилетию советского классика – исключал основательное исследование. Вот и утверждали авторы статьи, что Петров как сатирик боролся «с пороками, оставленными нам капиталистическим обществом, – бюрократизмом, стяжательством, мещанством. Очевидно, что со многими «героями» своих произведений он встречался в дни боевой юности, когда работал в уголовном розыске».

Последнее опять не очевидно, зато намечена с литературой связь. И подразумевалось, что исследования продолжатся.

В 1963 году появился новый поворот сюжета. Его предложила Яновская в упомянутой выше книге.

Причину отъезда из Одессы Яновская характеризовала, ссылаясь на свидетельство Катаева-младшего – в планах и набросках книги воспоминаний об Ильфе. Как отмечено выше, эти документы хранились тогда в ЦГАЛИ СССР.

Согласно Яновской, не увольнялся Катаев-младший из Одесского угрозыска и вообще не собирался оставлять службу. Наоборот, он «приехал переводиться в Московский уголовный розыск, и в кармане у него был револьвер»[101].

Так возникли не просто загадки, а весьма существенные противоречия: либо Катаев-младший переутомился, заболел, почему и оставил службу, либо здоров был, не увольнялся, а решил «переводиться» в МУР, но тогда непонятно, по какой оказии получено «медицинское свидетельство».

Год спустя Бачинский в упомянутом докладе на конференции привел более подробные сведения о службе будущего писателя. Причем не без иронии отметил: литературоведы обычно «ограничиваются общей фразой о том, что в 1920–1923 годах Петров работал корреспондентом «Югроста» и сотрудником уголовного розыска»[102].

Намек был на «Двойную автобиографию», не раз изданную тогда в СССР. Ее пересказала, например, Яновская в цитированной книге. А вот Бачинский определил хронологические рамки точно: «На работу в Мангеймский уголовный розыск Е. Петров перешел из «Югроста» 17 июня 1921 года и проработал в органах милиции до 7 сентября 1923 года».

Служебная деятельность характеризовалась и статистически. Так, указано: «По данным дневника Мангеймского уголовного розыска, им лично с 14 августа 1921 г. по 29 августа 1922 г. было проведено 43 дела, не считая участия в большом количестве коллективных операций. Чрезвычайно активную деятельность проводил Е. Петров по раскрытию должностных преступлений. Он считался «лучшим сотрудником Одесского уголовного розыска».

Карьера тоже описана. Сыщик «прошел большой путь от сотрудника 2-го разряда до инспектора Тираспольского уголовного отдела».

Насколько «большой путь» – не объяснялось. Правда, любопытствующие могли уточнить по справочным изданиям, что тогда были должности младшего милиционера, старшего, а выше – агентов третьего, второго и первого разрядов. Далее уже субинспектор, затем инспектор.

Если по советской армейской классификации, то агент третьего разряда – в уровне между младшим и средним командным составом. Согласно досоветской же терминологии, это нечто среднее между статусом унтер-офицера и обер-офицера.

Должность агента второго разряда безоговорочно соответствовала уровню среднего комсостава. Офицерскому, если пользоваться тогда отмененной терминологией.

Так что в милиции будущий писатель сразу оказался на довольно высокой ступени. Причем его трижды повышали в должности чуть больше, чем за два года.

Действительно, карьера быстрая. Только служба недолгая. А почему – Бачинский не объяснил. Зато, подчеркнем, в докладе опять сообщается о «чрезвычайно активной деятельности», что «проводил Е. Петров по раскрытию должностных преступлений».

Нельзя судить, имело ли это отношение к «переутомлению» и «постоянным недомоганиям», вынудившим оставить службу. О причинах отъезда сыщика в Москву Бачинский с Яновской не спорил, но и не принял ее версию.

Яновская тоже не спорила с ним. Пять лет спустя опубликован дополненный вариант ее монографии, где есть ссылки на статью одесских архивистов и доклад Бачинского. При этом не только обойден вопрос о дате рождения советского классика, но и вовсе не упомянуто о «раскрытии должностных преступлений», равным образом, «недомоганиях».

Зато опять пересказано написанное Петровым о причинах отъезда из родного города. Версия, повторенная в 1969 году, была общепринятой: планы и наброски Петрова уже опубликовал Вулис.

Яновская, вторично описывая причины отъезда, не могла не видеть, что версия, предложенная Петровым, опровергнута Бачинским. Но изменения внести не было возможности – цензурные установки препятствовали. Аксиоматически подразумевалось, что у советского классика нет причин скрывать истину. Если нет разгадок – нет и загадок.

Тем не менее, исследователями – одесскими и московскими – было сделано главное: документы в научный оборот введены. Даже на такой основе реконструкция биографии – задача разрешимая.

«Уполномоченный угрозыска 1-го района»

Согласно анкете, бывшему корреспонденту Одукроста еще и восемнадцать не исполнилось, когда он поступал в угрозыск. Но полномочиями его наделили весьма широкими. Всеми, что по статусу полагалось.

24 октября 1921 года он получил новое удостоверение – взамен предыдущего. Содержание документа не изменилось:

«Предъявитель сего тов. Катаев Евгений состоит в должности сотрудника 2-го разряда Уголовно-Розыскного Отделения Советской Рабоче-крестьянской милиции Одесской губ<ернии>, имеет право беспрепятственного входа по делам службы как в помещения государственных и общественных учреждений, так и во всякого рода помещения и квартиры, принадлежащие гражданам.

Все советские организации, также военные и гражданские власти и граждане приглашаются оказывать ему надлежащее содействие при исполнении им служебных обязанностей.

Присвоенное тов. – вооружение зарегистрировано по списку за № – , револьвер системы – , № – , что подписью и приложением печати удостоверяется»[103].

Да, вместо сведений о «вооружении» – прочерки. Но отсюда не следует, что не доверяли Катаеву-младшему или же ему по службе оружие не полагалось. Ничего подобного быть не могло – в силу должностного статуса.

Причина здесь контекстом подсказана и документами подтверждена. Если удостоверение не содержит сведений о «вооружении», а в личном деле тому нет объяснений, значит, сотрудник просто не захотел получать регистрированное оружие. Такое случалось.

Регистрированное личное оружие – дополнительная ответственность. Его при инвентаризациях каждый раз требовали предъявлять, утеря же – вне зависимости от причины – влекла тщательное служебное расследование. И если признавали виновным, то увольнение с характеристикой, исключавшей карьеру в любом учреждении, было еще не худшим вариантом. Дело могло и до суда дойти.

Соответственно, опытные сыщики предпочитали обходиться без регистрированного оружия – если имели возможность получить иное. Тут особых трудностей не было.

В Одессе и каждом районном отделении угрозыска – специальные хранилища вещественных доказательств, где конфискованного оружия хватало, причем оно месяцами оставалось неучтенным, и взять чуть ли не «под честное слово», не говоря уж о расписке, было несложно. Тогда и при утере вопрос «неформально» решался.

Носить же нерегистрированное оружие сыщикам если и не разрешалось официально, то особо не возбранялось. Таким положение было до лета 1922 года, когда сменилось начальство губугрозыска[104].

Корреспондент Одукроста не был опытным сыщиком, но, похоже, милицейскую специфику понимал. Или осторожность проявил, свойственную многим бывшим арестантам. После чего выбирал оружие неоднократно и, так сказать, по вкусу, о чем свидетельствует расписка, датированная 6 октября 1922 года:

«Дана сия в том, что мною получен во временное пользование револьвер системы «кольт» за № 60379.

Уполномоченный угрозыска 1-го р-на Катаев»[105].

Документ этот содержится в одном из уголовных дел, переданных на хранение в ГАОО. Изъятое оружие принадлежало задержанному преступнику.

Но по расписке нельзя судить определенно, что за оружие взял Катаев-младший «во временное пользование». Ответ подсказывает контекст.

Слово «револьвер» тогда – обиходное родовое обозначение ручного огнестрельного оружия. Называли так весьма часто и автоматические пистолеты. Терминологическая путаница.

Постоянная деталь револьвера как такового – вращающийся барабан с гнездами для патронов. Отсюда и название оружия. Автоматические же пистолеты заряжались посредством сменных патронных обойм.

Скорее всего, в расписке Катаева-младшего речь идет об автоматическом пистолете системы «кольт» образца 1911 года. Был тогда принят на вооружение американской армией, поставлялся и в Российскую империю. Другой вопрос, почему именно он приглянулся юному сыщику.

Известно, что за оружие в 1921 году было табельным у комсостава РККА и НКВД. Официальное название – «трехлинейный (калибр 7,62 мм.) самовзводный револьвер системы “наган” образца 1895 года».

В его барабане семь гнезд. Самовзводный наган именовали еще «офицерским»: с 1896 года этот револьвер, весьма надежный, хотя довольно тяжелый и громоздкий, был табельным оружием русского офицера.

Кольтовская обойма тоже на семь патронов. Бой посильней, чем у «нагана», скорострельность гораздо выше, калибр много больше – 11,43 мм. Но разница в габаритах и весе невелика, а вид гораздо эффектнее. Потому и спросом пользовался.

Офицерский «наган» попадался часто в конфискате. Автоматический «кольт» – редкость.

Вряд ли случайно упомянут автоматический «кольт» в одном из первых опубликованных рассказов Катаева-младшего, да и старший об этом пистолете не раз писал почти с восторгом. Мечта юношеских лет, вероятно.

Помимо реализации той мечты Катаев-младший решал посредством «вещдоков» и другие проблемы. В первую очередь – транспортные. По району ездить нужно было часто.

Разумеется, агенту угрозыска в сельском районе автомобиль не полагался. Единственное доступное транспортное средство – крестьянская подвода или бричка. Но без лошадей не обойтись, а они тоже дефицитны. Одна надежда – конфискат.

Тут, правда, были и сложности. Катаеву-младшему, решавшему транспортную проблему самостоятельно, пришлось обратиться письменно к начуездугро, получить визу, после чего 7 октября 1922 года отправить хранящуюся ныне в ГАОО расписку. Текст стандартный: «Дана сия в том, что мною, уполномоченным уездугр<озыска>, взяты во временное пользование две лошади, отбитые мной от бандитов…»[106].

Цитированные расписки – из материалов расследования, завершившегося арестом группы конокрадов. Ее возглавлял К. И. Орлов. Некогда служащий РККА, он был уличен в служебных преступлениях, скрывался, нашел сообщников, разбойничал, даже объявил себя идейным противником советского режима. Потому расследованием занималась не только милиция, но и ГПУ. Однако главную роль все равно сыграл угрозыск[107].

Ликвидацию так называемой «банды Орлова» признали успехом, значительным не только в уездном масштабе. Прежде всего, это был успех Катаева-младшего, создавшего эффективную сеть тайных осведомителей, о чем свидетельствуют агентурные документы[108].

Еще он изыскал доказательства, подтверждавшие совершение орловскими сообщниками ряда преступлений, ранее не раскрытых. Среди других приемов использовал и такой, что должности мог бы лишиться.

Отметим, что село Мангейм изначально – район компактного расселения этнических немцев. Точнее, одна из немецких колоний, созданных еще в XIX веке. Сто лет спустя ситуация почти не изменилась.

В 1922 году колонистами был собран богатый урожай винограда. Соответственно, в помещения, где находились арестованные, доставляли без ограничений не только воду, но и молодое вино. Пили и на допросах – вместе с «уполномоченным», не забывавшим вести протокол. В результате даже Орлов сообщил многое из того, о чем намерен был умолчать.

Новаторство, возможно, не привлекло бы внимания, если бы Орлов и его жена не инкриминировали Катаеву-младшему незаконное воздействие на подследственных. Да он и сам, вызванный на заседание суда как свидетель, признал: «Во время производства у нас не все было вполне законным, и мы, по просьбам арестованных, давали им выпивать»[109].

Что до Орлова, то какие-либо отношения личного характера Катаев-младший отрицал. Сообщил только, что ранее знакомы не были, «но по агентуре он у нас проходил по должностн<ым> преступлениям…»[110].

Новаторство Катаев-младший оправдывал целесообразностью. Ссылался на сыщицкий опыт: «Конечно, должностное лицо не имеет права пить и поить других при исполнении обязанностей, но если это содействует успеху, то это считаю его обязанностью. Орлов сознался, будучи в нормальном состоянии. Орлов пил уже после дачи им показаний»[111].

Вряд ли было именно так. По настоянию адвокатов следствие началось, но в итоге сыщик избежал уголовной и даже административной ответственности.

Главную роль тут сыграли усилия розыскного начальства: Катаева-младшего весьма ценили. Год не минул с поступления на службу, а он уже был агентом первого разряда.

Кстати, жаловались на «уполномоченного» не впервые. Чему свидетельство, например, официальное заявление: «Предволисполкому волости «Карла Либкнехта». Баденский сельисполком сим доносит, что 22 сего мая были разосланы 8 повесток местной интеллигенции для окончания списков живого и мертвого инвентаря и земельных угодий, причем явилось только 2 человека, а на остальные было дано милиционеру предписание на арест в административном порядке на одни сутки. Была арестована Гроссман Любовь, это видел агент угроза (sic! – М. О., Д. Ф.) тов. Катаев, который пришел в исполком и заявил, что сельисполком не имеет право на арест, это разнеслось по селу, так как оно было заявлено при посторонних и никто уже не приходить (sic! – М. О., Д. Ф.) на работу, а посему сельисполком просит дать разъяснения, имеет ли тов. Катаев право вмешиваться в дела сельисполкома и этим подрывать работу и задания по подготовке списков к прод<овольственному>налогу 1922 года»[112].

Несмотря на косноязычие жалобщиков, ситуация понятна. С 1921 года зерно уже не отбирали у крестьян почти без остатка. Введение так называемой новой экономической политики ознаменовал фиксированный продовольственный налог. Для расчета его объема по каждому крестьянскому хозяйству требовалось уточнить размеры земельных наделов и подготовить списки «живого и мертвого инвентаря» – лошадей, волов, сельскохозяйственной техники. Ежегодную инвентаризацию в Бадене, относившемся к волости имени Карла Либкнехта, должен был провести исполком сельского совета. Администраторы же, с задачей вовремя не справившись, решили безвозмездно возложить ее решение на «местную интеллигенцию» – учителей, землемеров, врачей, фельдшеров и т. п.

Однако «местная интеллигенция», преимущественно из этнических немцев, не пожелала безвозмездно исполнять чужие обязанности. Соответственно, найден был способ принуждения – арест.

Тут и появился в чужом районе сыщик. Произвол администраторов пресек. Вот авторы документа и подчеркивали, что если был ими нарушен закон, так ради государства, тогда как «агент угроза» действовал вопреки этим интересам – по личным, причем неясным сельисполкому побуждениям. Не закона же ради.

Похоже, не только ради закона. Вмешательство сотрудника угрозыска в дела сельисполкома – нарушение системы разделения полномочий. Катаев-младший должен был знать, что рискует. И в качестве объяснения начальство приняло бы только ссылку на служебную необходимость.

Таковой могло быть сохранение агентуры. Например, в одном из отчетов окружного отделения указывалось: «Основным методом работы Одокругрозыска является секретное осведомление, на развитие которого обращено особое внимание. По поступившим секретным сведениям ведется при необходимости агентурная разработка, при полном выявлении преступлений производятся дознания или операция. По поступившим заявлениям производятся дознания и розыск преступников с использованием осведомсети, путем дачи соответствующих заданий»[113].

Разумеется, использовался такой «основной метод» испокон веков и всюду. Однако руководители Одокругрозыска акцентировали местную специфику: агентурную сеть приходилось формировать при фактически полном «отсутствии средств на секретно-оперативные нужды»[114].

В общем, вербовать осведомителей полагалось, а ресурсы оплаты были эфемерны. К службе Катаева-младшего это относилось непосредственно. В качестве вознаграждения осведомителям предложить он мог лишь защиту. Хотя бы от произвола «власти на местах».

Косвенно это подтверждается агентурными материалами. Осведомители Катаева-младшего преимущественно были малограмотны, что по донесениям видно. И лишь в одном случае привычка к письму очевидна, почерк выработанный, явно женский, даже не без кокетства. Была ли автором «Гроссман Любовь» – тогда не проверили. Имена осведомителей знать полагалось только их куратору. Так что «агент угроза» мог назвать вполне убедительную причину[115].

Жалоба сельских администраторов осталась без последствий. Судя по резолюциям, ее рассматривали исполкомы волости и уезда, а также руководство угрозыска, но в личное дела Катаева-младшего документ не попал. Неведомыми путями оказался там, где искать было некому. Кроме архивистов из далекого будущего. Попал он в дело, чей заголовок весьма колоритен: «Списки граждан с<ела> Баден со сведениями имеющегося у них живого и мертвого инвентаря».

Формально жалоба и впрямь относилась к инвентарным спискам. Реально же приобщить ее полагалось к совсем иным материалам и в другом учреждении. Документ словно бы спрятали.

Розыскное начальство защитило ценного сотрудника. Тему, что называется, закрыли, когда 7 июля 1922 года «уполномоченный» получил солидную премию – десять миллионов рублей[116].

Отношение к нему было особым. Позволялось многое из того, за что с других взыскивали. Характерный пример – переписка в связи с рапортом начальника милиции 1-го района своему уездному руководителю[117].

Подписан рапорт 27 июля 1922 года. Райначмил напоминал адресату о своих должностных правах: «Доношу, что Стар<ший>агент угрозыска вверенного мне района т. Катаев отлучился в город Одессу без моего ведома и разрешения, почему и прошу Вашего разрешения о наложении на т. Катаева дисциплинарного взыскания».

Речь шла о тонкостях субординации. Формально сотрудники районного отделения угрозыска подчинялись местному начмилу, реально же у них свое руководство было. Так что без согласования наказывать старшего агента не полагалось. И 28 июля на рапорте появилась виза начальника уездной милиции, причем красными чернилами: «В приказ. Строгий выговор».

Документ с грозной резолюцией был в тот же день направлен начгубугрозыска. Его начуездмилиции обязан был известить. И на рапорте появилась новая виза – синими чернилами: «Т. Катаев отлучился из района по моей телеграмме, а потому выговор неосновательный и прошу отменить как незаслуженный».

Выговор был отменен. Прежняя виза начуездмилиции зачеркнута – теми же красными чернилами.

Но была б телеграмма, не возник бы конфликт. Если старший агент и не доложил о вызове своевременно, мог бы позже сослаться на документ.

Телеграммы, значит, не было. Зато губернское розыскное начальство вновь подтвердило: у Катаева-младшего – особые полномочия, так что не райначмилу их ограничивать.

«Заслуженный работник угрозыска»

После ликвидации «банды Орлова» авторитет Катаева-младшего был в угрозыске бесспорным. Однако вскоре опытного сыщика едва не уволили из милиции.

Впервые о том сообщившие архивисты утверждали, что его должны были уволить из-за несоответствия возрастному цензу, введенному для милиции. Ссылались на рапорт уполномоченного губугрозыска по Одесскому уезду.

Но, похоже, одесские архивисты не имели возможности назвать причину, очевидную и автору рапорта, и адресату. Подразумевалась мобилизация.

Когда райкорреспондент Одукроста поступал в угрозыск, ему формально не исполнилось восемнадцать лет, почему и мобилизации не подлежал – до 30 ноября 1921 года. Тем не менее, руководством угрозыска было проверено, состоит ли он как военнообязанный на учете в районе.

По достижении же «призывного возраста» Катаев-младший лишь постольку не попал в армию, поскольку с 5 октября 1921 года милицию – декретом Всеукраинского центрального исполнительного комитета – подчинили военному командованию Украины и Крыма. Сотрудников угрозыска тогда не призывали: кадровый дефицит.

Однако с 1 января 1922 года милиция вновь перешла в подчинение НКВД. Соответственно, Катаев-младший должен был отправиться на военную службу[118].

Вот и разгадка вышеупомянутой загадки – внезапно обнаруженной необходимости увольнения: «призывной возраст» сыщика.

На то, что «уполномоченный» опять призывником стал, в угрозыске долго не обращали внимание. Лишь случайно начальник Катаева-младшего обнаружил упущение 9 декабря 1922 года, когда готовился к переходу на другой пост, как в рапорте и сказано – «при сдаче сего числа дел Одуездугрозыска»[119].

Решить вопрос отсрочки не могли даже в губернском центре. Санкция вышестоящей инстанции требовалась, о чем начальник Катаева-младшего и напомнил руководству. Тем более, что случай был отнюдь не единственный: уже подготовили список подлежащих мобилизации сотрудников, «о которых направляется ходатайство в Центророзыск».

Еще одна загадка – внезапный перевод «уполномоченного» в следователи губугрозыска и возвращение к прежней должности и месту службы менее чем три недели спустя. Архивисты отметили, что Катаев-младший в район постольку вернулся, поскольку опытный сыщик там понадобился. Словно раньше не был нужен.

Разгадка проста: в армию призывать надлежало по месту учета, вот Катаева-младшего и перевели из района в Одессу, чтобы время выиграть, а вернулся он, когда губернское руководство окончательно согласовало отсрочку с Центророзыском.

Начальство стремилось оставить «уполномоченного» в угрозыске. И Катаев-младший хотел того же. Причин у него хватало.

Статус «уполномоченного» был высок, но определялся лишь занимаемой должностью. Постоянные звания, аналогичные досоветским чинам, еще не ввели. Значит, уволенный из НКВД начал бы военную карьеру рядовым красноармейцем. А чтобы после демобилизации в угрозыск вернуться, полагалось бы еще и проверку заново пройти. Вот этого больше всего и опасался недавний арестант.

Он не уклонялся от военной службы, просто не имел такой возможности. Зато губернское начальство, заинтересованное в сохранении ценного сотрудника, располагало нужными полномочиями. Так и был найден алгоритм: «уполномоченного», подавшего рапорт о переводе из района, сразу назначили субинспектором в губернскую следчасть. Перевели, стало быть, с повышением в должности. Только, судя по резолюции на рапорте, временно. И сразу подготовили ходатайство в Центророзыск[120].

Пока военно-учетные документы бывшего «уполномоченного» пересылали из района, пока регистрировали в Одессе, шли недели. Тем временем согласовывался вопрос отсрочки в Центророзыске.

В район же Катаев-младший вернулся на прежнюю должность – согласно распоряжению начальника губрозыска. Не исключено, что в районе действительно статистика ухудшилась, только истинная причина скорого возвращения другая, почему и обид не было – отсрочку получил[121].

Такова главная причина. Имелась, правда, дополнительная.

Переписка с вышестоящей инстанцией могла стать весьма долгой, потому документы целесообразно было передать энергичному сотруднику, чтобы он в Москве лично контролировал процедуру решения, преодолевая так называемую волокиту. И Катаев-младший, благодаря репутации, оказался идеальной кандидатурой. Но к обязанностям «уполномоченного» не относились поездки в Центророзыск, зато командировка туда субинспектора из губернской следчасти не противоречила инструкциям[122].

Выполнив поручение, Катаев-младший в район вернулся, называвшийся уже «волостью имени Фридриха Энгельса». Ну а там – «чистка и доукомплектование Рабоче-крестьянской милиции»[123].

По каждому району проводила «чистку» специальная комиссия, куда были включены представители местного парткома, исполкома местного совета и т. д. Разумеется, процедура была публичной.

На общем собрании полагалось «чистящемуся» предоставить автобиографию и анкету. После чего комиссия, выслушав его и всех, желавших выступить, решала, уместно ли оставление на службе[124].

Катаев-младший «чистку» прошел благополучно. Согласно аттестационному свидетельству, выданному 19 февраля 1923 года, мангеймский корреспондент, а затем сыщик «все это время работал честно и с полным пониманием своего дела, в особенности с времени его состояния на службе в Угрозыске через его непосредственное содействие и по его почину было раскрыто немало уголовных преступлений»[125].

Аттестационное свидетельство адресовано руководству угрозыска, почему и сохранилось в документации уездной комиссии по «чистке». Прагматика определялась итоговым выводом: «Благодаря тому, что тов. Катаев по своим служебным качествам вполне соответствует занимаемому им посту, уголовный бандитизм во Фридриха Энгельса волости почти прекратился, а потому Вол<остному> исполкому было бы желательно, чтобы такой энергичный работник остался на своем посту».

В дальнейшем его авторитет был по-прежнему высок. Это подтверждено краткой характеристикой, что хранится в завершенном весной 1923 года «Деле о личном составе Одесского окр<ужного> угрозыска»[126].

Она почти идентична характеристике, заключающей послужной список будущего писателя. Той самой, что цитировали одесские архивисты в 1962 году: усерден и добросовестен, хороший оперативник и следователь, политически развит, в быту скромен, да и товарищ хороший.

Прежнюю характеристику он получил, будучи агентом второго разряда. И новая отнюдь не формальна. Вполне по существу, так же, как у всех прочих. На том же листе, к примеру, о дактилоскописте К. П. Евенсапире сказано: «Ввиду кратковременности службы характеристику дать воздерживаюсь».

Автор отзыва, похоже, сообщал лишь то, что узнал лично. Например, о курьере-уборщице К. Н. Зозуле, родившейся в 1892 году, сказано: «Здоровая. Добросовестная, политически развита слабо».

Характеристики розыскников были отнюдь не однозначны. Например, агента первого разряда И. Е. Иваненко: «Спокойный, усердный, мягкий, добросовестный, оператор-следственник средний, политически развит слабо. Хороший товарищ».

Примечательна и характеристика агента второго разряда Л. Н. Шпигеля. Наряду с оценками усердия, добросовестности, политического развития, образа жизни и отношений с товарищами, указывалось: «Обнаруживает знания Уг<оловного> и Уг<оловно->Проц<ессуального> К<одексов>».

Отметим, что советский уголовный кодекс вступил в силу с 1 июня 1922 года. А уголовно-процессуальный – через месяц.

Стало быть, даже полгода спустя знание УК и УПК – редкий случай в Одокругрозыске. Впрочем, не со всех тогда и спрашивали.

Что до Катаева-младшего, претензий к его теоретической подготовке не высказано. Так, в связи с регулярно проводившимися сокращениями штатов, начальник одесского окружного губернского управления уголовного розыска подготовил 19 июня 1923 года список подчиненных, где приводились и краткие характеристики. Согласно этому документу, мангеймский уполномоченный – «хороший, заслуженный работник угрозыска»[127].

Только о нем такой отзыв, прочие куда менее эмоциональны. Например, И. М. Барба – «хороший, энергичный работник».

Отнюдь не все отзывы положительны. К примеру, В. М. Бевзенко – «слабый, но старательный работник».

Были определены и кандидаты на увольнение. Так, о некоем Е. Г. Петрове сказано, что «слабый работник, для работы в розыске не годится (сокращается)».

Увольнение предусматривалось не только по этой причине. А. И. Шаровкин, к примеру, «хороший, дельный работник, но сокращается как сидевший под стражей в ГПУ».

Вряд ли речь шла о серьезном проступке, если он вообще был. Иначе не служил бы Шаровкин в угрозыске.

Однако начальник Шаровкина, намекнувший руководству, что увольнение нецелесообразно, мог помочь подчиненному лишь итоговой характеристикой – для службы в другом учреждении.

Случай примечательный. Объясняющий, в силу каких причин Катаев-младший скрывал полугодовой арест. Да и чем рисковал.

«Чины и ранги»

Итак, в июне 1923 года Катаев-младший – едва ли не лучший сотрудник губернского угрозыска. Ценимый начальством, уважаемый коллегами.

Но трех месяцев не прошло, как он подал рапорт об увольнении. Затем, согласно послужному списку, уволен из угрозыска «по личному желанию»[128].

Одесские архивисты, рассуждавшие о причинах медицинского характера, конечно, видели и другие. Только не было тогда иной возможности документы в научный оборот ввести. Зато определено точно, когда в угрозыске началось изменение ситуации – осенью 1922 года.

Действительно, проблема бандитизма в ту пору отчасти деактуализовалась, причем не только стараниями угрозыска. Решающий фактор – нэп. У крестьян, ставших бандитами, появилась возможность вернуться домой в села и работать, не опасаясь постоянных реквизиций.

По мере роста крестьянского достатка появлялись и у сельской администрации новые возможности, скажем так, поживиться, а Катаев-младший оказался помехой. На что и намекали одесские архивисты.

Соответствующие документы они видели, но рассказать о них не могли. Одно из важнейших свидетельств – рапорт Катаева-младшего начальнику Одесского окружного отделения угрозыска 19 июня 1923 года[129].

Тогда в список личного состава и внесена характеристика Катаева-младшего как «заслуженного работника угрозыска». Отношения с начальником давно уже сложились доверительные. Потому рапорт составлен так, чтобы и конкретный адресат, знавший контекст, понимал больше, чем написано, и посторонним было б можно показать. Речь шла о причинах, обусловивших перевод – вопреки желанию сотрудника – «из Фр<идриха> Энгельса района».

Катаев-младший подчеркивал, что изначально вовсе не стремился оставаться именно в этом районе, а служил там, куда направляло руководство. По его словам, вопрос о переводе возник из-за постановления районного партийного комитета, поддержанного окружным. И дело не в том, что «уполномоченный» стал хуже работать. Наоборот, он указывал: «В 1923 году бандитизм совершенно прекратился, но мне благодаря жизненности осведомсети удалось раскрыть ряд преступлений по должности и злоупотреблений».

Согласно рапорту, в казнокрадстве и взяточничестве уличены местные администраторы, включая председателя сельсовета. И все они были из-под стражи освобождены стараниями председателя районного суда, отменявшего аресты или бравшего преступников «на поруки».

Такие меры были тогда допустимы, особенно по отношению к «партийному активу», но «уполномоченный» и не оспаривал решение судьи. Он доказывал, что уличенные преступники, которых судья от ареста освободил, решают вопрос о переводе, руководствуясь соображениями личной мести: «Неудивительно, что упомянутые выше лица, будучи привлечены мною к ответственности, возненавидели меня и всячески старались подорвать мой авторитет в глазах трудящихся и райпарткома».

В рапорте названы фамилии всех фигурантов. Также указывалось, что соучастником казнокрадов и мздоимцев был председатель районного исполкома, входивший еще и в бюро райкома партии. Фамилия тоже названа.

Похоже, что судья освободил арестованных по настоянию предрайисполкома. Его стараниями и райпартком официально постановил считать Катаева-младшего «засидевшимся в районе».

Формулировка, пусть и неявно, подразумевала возможность связей с криминальной средой. Однако явно противоречила аттестации, выданной комиссией по «чистке» 19 февраля, когда исполком «Фридриха Энгельса волости» просил губугрозыск, чтобы «такой энергичный работник остался на своем посту». Вот Катаев-младший и акцентировал: «Интересно отметить, что это постановление последовало только после раскрытия мною вышеуказанных должностных преступлений, а не до этого».

Он также сообщил в рапорте, что расследование продолжает и уже выявил другие злоупотребления. И сформулировал выводы: «Таким образом Фр. Энгельса район является неблагополучным (здесь и далее подчеркнуто автором – М. О., Д. Ф.) по должностным преступлениям и вместо того, чтобы усилить с этим явлением борьбу и помочь мне в этом, райпартком находит, что я «засиделся». Так как до этого я несколько раз просил о переводе меня, должно быть ясным, что «засиделся» я не по собственному желанию, а потому, что в течение 2 лет я подряд раскрыл целый ряд крупных бандитских шаек и ни одного дня не сидел без дела. Постоянно у меня на руках были крупные разработки, и меня не снимали в интересах дела. Прошу вас, тов. начальник, оценить мою работу, а если в чем-либо провинился, то привлечь меня к ответственности по всей строгости революционных законов».

Конечно, просьба – риторический прием. Работу «уполномоченного» не раз оценивали, за ним провинностей не числилось, и Катаев-младший должен был знать, что это известно адресату.

Но противодействовать райпарткому и спорить с окрпарткомом у адресата все равно возможности не было. Против дисциплины не пойдешь.

Катаев-младший уже получил назначение в другой район, и преемник был известен. Тот самый Бевзенко, ранее характеризуемый начальником как «слабый, но старательный работник»[130].

Прагматика рапорта – официальный доклад об итогах расследований. И о причинах, обусловивших возникновение самого вопроса о переводе в другой район. Перечислив фамилии уличенных преступников, «уполномоченный» не столько оправдывался, сколько документировал результаты. А еще – неявно – просил в расследованиях помочь.

Да, материалы расследований оставались в районном отделении, о результатах губернское начальство уже получило сведения либо вскоре должно было получить. Но рапорт – документ куда более убедительный. Формальное основание в другие инстанции передать сведения.

Судя по резолюциям, через день начальник уже ознакомился с рапортом. Помочь, конечно, пытался. Копии распорядился направить в недавно созданную прокуратуру и – в соответствующие партийные инстанции. Подлинник остался в личном дело Катаева-младшего. Вероятно, как подтверждение ранее данной характеристики. И, разумеется, неявно выраженного личного мнения розыскного начальства о переводе «уполномоченного» в другой район[131].

23 июня Катаев-младший подписал новый рапорт. Докладывал, что дела в новом районе принял, но просил в город перевести: «Я, проработав в районе 2 с половиной года, совершенно переутомился и работать на периферии, ввиду постоянных разъездов, совершенно не имею никакой физической возможности»[132].

К рапорту прилагалось медицинское свидетельство, полученное в районной больнице. Заведующий подготовил его тогда же – 23 июня: «Дано сие уполномоченному угрозыска Катаеву Евгению Петровичу 20 лет от роду в том, что он страдает острым малокровием и неврастенией (anactia actaet nevrastenia) на почве переутомления и нуждается в отдыхе и регулярном длительном лечении, что подписью и приложением печати удостоверяю»[133].

Аргумент, конечно, сомнительным был. Совпадали датировки рапорта и свидетельства. Опять же, непроверяемый диагноз.

Надо полагать, адресат рапорта понял, что гимназисту, преподавательскому сыну, не составило труда добиться сочувствия местного врача. Да и Катаев-младший не мог не предполагать, что его нехитрую уловку разгадают. Однако отношения были доверительными, и у начальника появился формальный повод сотруднику помочь.

Иной вопрос – зачем понадобилось Катаеву-младшему срочно просить о новом переводе. Ответ подсказан контекстом.

Уличенные преступники избавились от «уполномоченного», зато он к положению в районе привлек внимание прокуратуры и вышестоящего партруководства. Соответственно, местные администраторы не могли не пытаться вновь дискредитировать упорного противника, используя связи в партийных инстанциях даже и другого района.

В такой ситуации Катаеву-младшему целесообразно было держаться поближе к защищавшему его начальству. И вновь поддержку он получил: 26 июня переведен в окружное отделение[134].

Допустимо, что одновременно готовил он и формальный повод для «увольнения по состоянию здоровья». На крайний случай.

Конфликт продолжался. Участие прокуратуры и высоких – в губернском масштабе – партийных инстанций заведомо исключало компромисс. Либо выявлена сотрудником угрозыска преступная группа в районе, либо местные администраторы не так виновны, как он утверждал, тогда налицо превышение им должностных полномочий. И дискредитация власти.

Судя по документам, Катаев-младший официально сообщил все, что знал, материалы из районного отделения были сами по себе достаточными свидетельствами. У начальства же, получившего медицинское заключение, нашлась формальная причина избавить сотрудника от личного участия в прокурорском и партийном разбирательстве. 8 августа Катаев-младший подал рапорт о предоставлении отпуска и сразу получил согласие. А 23 августа вновь приступил к исполнению служебных обязанностей[135].

Но за две недели ситуация, похоже, не стала менее напряженной. И окружное руководство угрозыска использовало новый аргумент – служебное повышение как доказательство правоты сотрудника. 5 сентября Катаев-младший назначен инспектором в Тирасполь[136].

Повышение значительное, только не приступил он к исполнению новых обязанностей. Рапорт об увольнении подал через день. Предварительная договоренность, несомненно, была, потому что сразу подписан и соответствующий приказ – о снятии Катаева-младшего «со всех видов довольствия»[137].

Да, он лучшие аттестации получал. И все-таки спешно ушел из угрозыска. Причина же опять контекстом подсказана. Конфликт развивался, служебное расследование стало неизбежным. Значит, будет проверка материалов личного дела, не исключено, что с участием ГПУ. Вот и выбрал – из двух зол – увольнение. Тогда некого, да и незачем проверять.

Но, похоже, была еще одна веская причина. Участь коллеги, приговор которому губернский суд вынес 6 августа 1923 года.

След «Зеленого фургона»

В истории советской литературы приговор, как говорится, оброс легендами. Потому что имел отношение к судьбам двух писателей.

Бывшего сотрудника угрозыска осудили. И не без причин: А. В. Козачинский примкнул к одной из местных банд[138].

Сорок три года спустя он считался уже настолько известным писателем, что статья о нем была помещена в КЛЭ. После дат рождения и смерти всего-то и сказано: «Детство и юность провел в Одессе. В 1925 году переехал в Москву: сотрудничал в газ<ете> «Гудок», в “Экономической газете”»[139].

Чем занят был до 1925 года – не сообщается. А ведь согласно той же статье, двадцатидвухлетним приехал в Москву. Так что «юность» его закончилась несколько раньше. Далее же – еще загадочнее: «В 1937 опубл<иковал> неск<олько> рассказов о летчиках. По-настоящему писательская индивидуальность К<озачинского> раскрылась в повести «Зеленый фургон» (1938), одном из самых привлекательных и своеобразных произв<едений> сов<етской> прозы».

Оценка, стало быть, высока. Но сведения опять продуманно невнятные: «В повести, изображающей деятельность одесского угрозыска в первые годы Сов<етской> власти, нашли отражение нек<ото>рые эпизоды из жизни юного К<озачинского>, показаны истоки его возникшей при необычных обстоятельствах дружбы с писателем Е. П. Петровым, к<ото>рый выведен в образе Володи Патрикеева».

Какие именно «годы», что за «образ» и «необычные обстоятельства» – автор статьи не пояснил. И отнюдь не по своей воле. Цензурными установками подразумевалось: упоминать о судимости почти что классика – неуместно в КЛЭ. Такого рода сведения минимизировались там.

Однако и тайны особой не было. Повесть тогда не раз издана, весьма популярна, к тому же экранизирована Одесской киностудией в 1959 году.

Как известно, главный ее герой – Володя Патрикеев. Недавний гимназист, энтузиаст футбола, возглавивший районное отделение угрозыска в селе Севериновке, пытается задержать конокрада, известного на весь уезд. Кличка преступника характерна: Красавчик. Но тут выясняется, что он знакомый сыщика. Тоже футболист – в прошлом.

Разумеется, все, что приключенческой спецификой предусмотрено, в наличии: погоня, засада, перестрелка. И в итоге Красавчик, одумавшись, сдается Патрикееву. Отбыв положенное наказание, учится, становится врачом. Ну а сыщик – знаменитым писателем. Они – друзья и вместе ездят в отпуск на черноморский курорт.

Понятно, что современники, знавшие о судимости Козачинского и милицейском прошлом Катаева-младшего, сразу же решили, что сюжет определен биографическим контекстом писателей-земляков. Легенда укоренилась, соответственно, возникали все новые и новые.

Впервые же биографию автора повести реконструировала по архивным материалам Н. Н. Панасенко. Статья «О «Зеленом фургоне» и его авторе» опубликована восемь лет тому назад в сборнике Одесского литературного музея «Дом князя Гагарина»[140].

Исследовательнице пришлось, волей-неволей, полемизировать с творцами биографических легенд. Так, Панасенко отметила: «Принято считать, что под именем Володи Патрикеева выведен Евгений Петров, а Красавчик – сам автор. Но точнее будет сказать, что Козачинский обоих писал с себя. Конечно, конокрадом был он, а в дознании по этому уголовному делу участвовал Петров. Но все же и Козачинский, прежде, чем стать бандитом, полтора года служил в угрозыске, в том числе и в Севериновке. А будущий Евгений Петров, тогда еще Катаев, в милицию поступил в Мангеймский р<айо>н и почти через год после Козачинского, в июле 1921 г.».

Козачинский – почти ровесник Катаева-младшего и тоже из гимназистов. Только, вопреки расхожему мнению, учились они в разных гимназиях.

Арест 1920 года Петров скрывал, и у Козачинского была своя тайна. Панасенко установила, что его отец, недоучившийся студент, прапорщик запаса, служил в Одесской городской полиции одиннадцать месяцев. Правда, семью бросил еще до начала Мировой войны.

Но формально Козачинский – сын бывшего полицейского офицера. Таких в милицию не брали. Сын вынужден был скрывать прошлое отца.

Он и службу не сыщиком начал, а конторщиком в канцелярии райотдела милиции. Но вскоре подал рапорт о переводе в угрозыск, где карьера была очень быстрой: агентом 1-го разряда стал, когда и год не минул. Далее – история, весьма сходная с историей Катаева-младшего.

В апреле-мае 1921 года Козачинский выявил многочисленные случаи хищений, вымогательства и мошенничества в Бельчанском волостном исполкоме. Похоже, казнокрады и взяточники не опасались милиции. Защищали их партбилеты.

Козачинский же – беспартийный. Два с лишним года спустя он сообщил официально: «По этому делу мною было проведено предварительное следствие на 400 листах, и в этом деле фигурировало в качестве привлеченных 8 членов партии. Они были арестованы и доставлены в Одессу, где их, однако, отпустили на поруки. Это совпало как раз с моментом моего отпуска, чем названные лица воспользовались и выдвинули против меня целый ряд обвинений: в дискредитировании власти, превышении власти и, что было совсем уже неправдоподобно, в принадлежности к офицерск<ому> званию[141].

Удачливый сыщик был арестован сотрудниками ГПУ по доносу взяточников и казнокрадов. Начальство угрозыска, спохватившись, помогло Козачинскому. Его освободили из-под стражи. Затем – перевод в другой район.

Но вскоре Козачинский вновь арестован чекистами. Обвинение – дискредитация власти. Суд постановил: «3 года концлагерей без лишения свободы».

Приговор был относительно мягким. Как отмечает Панасенко, условиями такого наказания предусматривалось, «что осужденный являлся к 10–00 на работу, а по воскресеньям – к 13–00 для регистрации. С сентября 1921 г. концлагерь располагался в здании бывшего Шуваловского приюта. И, хоть по режимным ограничениям это учреждение мало походило на лагеря недалекого будущего, понятно, что для восемнадцатилетнего Козачинского это осуждение было тяжелейшей моральной травмой».

В концлагере, правда, он и месяца не был. Амнистия подоспела, да и розыскное начальство постаралось, добиваясь оправдания.

С 1 января 1922 года Козачинский – на прежней должности. И направлен в первый район Балтского уезда. Но, как отмечено Панасенко, «тут все сложилось очень плохо. Он не просто знал о пьянках, взятках, незаконных обысках и т. п., а и сам принужден был начальником милиции участвовать во всех безобразиях. Позже он написал о начмиле: “Каким-то царьком, поработившим подчиненных и население был мой начмил Ипатов, бывший извозчик, пьяница и сумасброд, не терпевший противоречий”».

У недавнего арестанта, пусть и прощенного, даже оправданного, положение было фактически безвыходным. Любой конфликт с начальником обусловил бы какую-нибудь провокацию, затем новый арест. Позже, в показаниях на суде, он привел фразу одного из сослуживцев: «Послушай, Козачинский, так дальше нельзя. Ты или попадешься, или тебя живьем съедят».

Вместе они планировали оставить службу и уехать, но в увольнении было отказано. Тогда вдвоем и дезертировали. Новый план – с помощью знакомых легализоваться в другом районе.

Опять не удалось, ездили по уезду, не раз были задержаны, откупались. Наконец, Козачинский встретился с бывшими крестьянами, бежавшими от бесчинств «власти на местах».

Промышляли новые знакомые грабежами, кражами домашней птицы и скота. Далее, отмечает Панасенко, дезертиру «предстояло выбирать: пойти под суд, умереть от голода и лишений или стать вором и налетчиком. Первый вариант сохранения жизни тоже не гарантировал – правосудие тогда вершилось весьма причудливо».

Ситуация еще более опасной стала после знакомства с Орловым. Ветеринар, объявивший себя врагом советского режима, был, похоже, не вполне здоров психически. Так, утверждал, без всяких на то оснований, что с Врангелем связан.

Козачинский, вероятно, надеялся бежать за границу. Меж тем сообщники Орлова уже считались «уголовно-политической бандой».

Вопреки сложившимся представлениям, не Катаев-младший задержал Козачинского. 13 сентября 1922 года тот попал в засаду. При нем, согласно протоколу, был наган с тремя патронами в барабане.

Оружием Козачинский не воспользовался. Характеризуя ситуацию, Панасенко отмечает, что «когда он после задержания оказался среди бывших сослуживцев, они отнеслись к нему не как к преступнику, а как к человеку в беде».

Но вскоре материалы дознания вытребовали чекисты. По сути, акцентирует Панасенко, весьма суровый приговор уже подразумевался: «Разница в подходе к этому уголовному делу представителей двух ведомств очень велика. Если милиция ведет расследование серии краж и налетов, то ГПУ разоблачает заговор против республики».

Кроме прочего, Орлову и его сообщникам было предъявлено обвинение в соответствии со статьей 58 УК РСФСР, действовавшего тогда и на территории Украины. Преступление там характеризовалось так: «Организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний или вторжения на советскую территорию вооруженных отрядов или банд, а равно участие во всякой попытке в тех же целях захватить власть в центре и на местах или насильственно отторгнуть от РСФСР какую-либо часть ее территории, или расторгнуть заключенные ею договоры…»

Расстрел был наиболее вероятной перспективой. А «при смягчающих обстоятельствах понижение наказания до лишения свободы на срок не ниже пяти лет со строгой изоляцией и конфискацией всего имущества».

Принято считать, что Катаев-младший приложил немало усилий, пытаясь Козачинскому помочь. Однако Панасенко установила, что это не подтверждается документально. Свидетельствуя в ходе судебного заседания, сыщик подчеркнул: бывший коллега раскаялся, и его показания весьма помогли дознанию. Что-либо еще сделать не мог.

Самым тяжким преступлением Козачинского было конокрадство, потому он рассчитывал на снисхождение. Но, как отметила Панасенко, «тенденциозность ГПУ бледнеет рядом с оголтелостью суда».

Все сведения о должностных преступлениях, что предоставил бывший сыщик, игнорировались судом. Он постановил: Козачинскому, Орлову и еще четырем подсудимым – расстрел.

Похоже, что не без помощи бывших сослуживцев Козачинский отправил телеграмму в Москву. Адресована она Центральному исполнительному комитету: «Одесским Губсудом приговорен расстрелу преступление впервые единственный сын вдовы 20 лет. Умоляю даровать жизнь. Преступлении глубоко каюсь»[142].

Были и кассации адвокатов. Кассационная палата по уголовным делам Верховного суда УССР отменила все расстрельные приговоры, срочная телеграмма отправлена в Одессу[143].

Нарушения там были вопиющими. В цитируемом Панасенко определении Верховного суда от 13 сентября 1923 года акцентировалось: «Ни одним обстоятельством по делу ни на предварительном следствии, ни на судебном следствии наличие 58 ст. УК не доказано».

Катаев-младший подал рапорт о предоставлении отпуска через день после оглашения приговора Козачинскому, а еще три недели спустя уволился из угрозыска.

Причина ясна. Не исключалось привлечение к уголовной ответственности в связи с конфликтом на прежнем месте службы. Возможно, милицейское начальство отстояло бы тираспольского инспектора, и дело не дошло бы до суда. Но вскоре – очередная «чистка», где у исполкомовских функционеров полномочия шире.

Тут защитники из угрозыска вряд ли помогли бы. Более вероятно, что Катаев-младший оказался бы уволенным с позором – как не прошедший «чистку».

В этом случае исключалась не только карьера в милиции. Уволенного вряд ли приняли бы на другую службу. А добиваться отмены решения комиссии по «чистке» опасно: тщательной будет проверка всех документов, значит, выявятся и ложные сведения в анкете.

Катаев-младший бежал из Одессы. Следовало торопиться, благо старший брат ждал в Москве. Похоже, что уже там бывший инспектор узнал про отмену смертного приговора Козачинскому.

Нет оснований сомневаться, что бывший сыщик тогда уяснил, где проходит граница допустимой борьбы за справедливость. Понял: с партийными функционерами можно бороться только под защитой других, вышестоящих. Не иначе.

Пропавший револьвер

Литературоведами не обсуждалась печатно тема бегства Катаева-младшего из Одессы. Сначала цензурные ограничения мешали, далее – своего рода инерция.

До сих пор считается, что будущий писатель сам объяснил, зачем из Одессы уехал: переводиться на службу в московский угрозыск.

На это, к примеру, ссылалась Яновская. И не только она.

Действительно, так начинается план главы 1-й книги «Мой друг Ильф». Там Катаев-младший и отметил: «Я еду в Москву, переводиться в Моск[овский] угол[овный] розыск. В кармане у меня револьвер. Я очень худой и гордый молодой человек. И провинциальный».

Опытный писатель составлял план книги. Ироническая автохарактеристика – свидетельство искренности. Коль так, доверие читателя обеспечено. А на самом деле сказанное о намерении «очень худого и гордого молодого человека» – вымысел.

Такого намерения у Катаева-младшего не могло быть в сентябре 1923 года. Потому как из милиции он тогда же уволился.

Чтобы «переводиться», нужно было сначала договориться с московским руководством и своему, одесскому, сообщить о планах. Тогда и рапорт подать, собрать визы согласования, в столицу отправить. Далее – ждать, пока документы по инстанциям пройдут. И лишь получив официальное извещение, что вопрос решен, переезжать. Именно так следовало действовать, а не иначе. Потому что в противном случае перевод исключался. Уволенному сотруднику угрозыска полагалось вновь поступать на службу и все проверки опять проходить.

Об этом Катаев-младший, служивший в милиции более двух лет, не знать не мог. Из Одукроста в милицию он именно переводился, чтобы избежать проверок. От них же спасаясь, уволился. Так что план именно перевода в МУР придуман на исходе 1930-х годов.

Невероятно и путешествие с револьвером в кармане. Уволенному из милиции полагалось сдать личное оружие и служебное удостоверение, которым подтверждалось, что владелец имеет право быть вооруженным.

Оружие и удостоверение Катаев-младший сдал. В противном случае приказ о снятии «со всех видов довольствия» не был бы подписан.

Уволенный из милиции отправился в Москву как частное лицо. А с нерегистрированным оружием ездить было б слишком рискованно.

Для сотрудника угрозыска это лишь проступок, и не очень серьезный. Обнаружилось бы, так в худшем случае – выговор. А с уволенного и спрос другой. Ношение оружия без соответствующего разрешения – преступление.

Тогда возникает вопрос о причине, в силу которой ему понадобилась история про намерение «переводиться» и железнодорожное путешествие с револьвером в кармане.

Ответ вполне очевиден. Нельзя было рассказывать об истинных причинах увольнения из одесского угрозыска. Вот и пришлось сочинять, что собрался «переводиться» в столицу. Для правдоподобия – убедительные детали: ироническая автохарактеристика, упоминание о личном оружии.

Но, сочинив версию, следовало далее объяснить, почему же не служил в МУРе. В объяснения пускаться не стал. Зато в набросках к той же главе есть весьма примечательное суждение: «Я приехал без завоевательных целей и не строил никаких планов».

Тут явное противоречие. Раз уж собирался «переводиться», значит, цель поставил и план уже имелся. Второе из цитированных суждений исключает первое.

К истине ближе второе. Подчеркнем еще раз: перевод был исключен.

Отсюда не следует, что Катаев-младший вообще не ездил из Одессы в Москву. Даже и с револьвером в кармане. Было нечто подобное. Как выше отмечалось, в начале 1923 года.

Действующий сотрудник милиции, как положено, с личным оружием и при удостоверении отправился в Центророзыск. Правда, не «переводиться», а согласовать вопрос отсрочки от призыва в РККА – для себя и коллег.

Второй раз в Москву ехал бывший сыщик. И воспоминания о двух поездках Катаев-младший контаминировал, выстраивая биографическую легенду. Только стоит еще раз подчеркнуть: так и не подготовил он к публикации книгу о друге.

Однако тему продолжил старший брат. В 1978 году журнал «Новый мир» опубликовал автобиографический роман «Алмазный мой венец»[144].

Катаев-старший дополнил версию младшего. Сообщил, что брат приехал из Одессы и «решил поступить на службу. Но куда? В стране все еще была безработица. У него имелись отличные рекомендации уездного уголовного розыска, и он пошел с ними в московский уголовный розыск, где ему предложили место, как вы думаете где? – ни более, ни менее как в Бутырской тюрьме надзирателем в больничном отделении».

Там, по версии брата, Катаев-младший и начал служить, но доходы оказались мизерными, и старший убедил найти другой способ заработка. Первый рассказ о сотруднике угрозыска – «Гусь и украденные доски» – был написан за час, вскоре опубликован, гонорар же превысил месячное надзирательское жалованье.

Перспективы были ясны. Катаев-младший оставил надзирательскую службу и «сдал казенный наган в Московское управление уголовного розыска».

Сюжет, конечно, эффектный, почему и многократно воспроизведенный в работах литературоведов. Противоречия же – на уровне реалий эпохи и библиографии – обычно игнорировались.

Во-первых, не входило в задачи МУРа обеспечение Бутырок младшим персоналом. Наркомат один, да ведомства разные.

Соответственно, надзиратель не смог бы в «Московское управление уголовного розыска» сдать «казенный наган». Для этого в Бутырках своя оружейная.

Во-вторых, упомянутый Катаевым-старшим рассказ опубликован, когда минуло почти шесть месяцев с приезда младшего брата. Если допустить, что изложенная в романе история тюремной службы истинна, так случилось невероятное. Пусть в стране и была тогда безработица, но для муровского руководства кадровый дефицит оставался актуальной проблемой, а тут недавний инспектор, причем с «отличными рекомендациями», отправлен в надзиратели и – забыт на полгода.

Ну а в-третьих, рассказ не был дебютом. И это уже давно известно[145].

Конечно, эффектный сюжет – прерванная литературным дебютом надзирательская служба – выдуман Катаевым-старшим. Но есть и реальная основа.

Катаев-младший вполне мог бы начать поиски работы с милиции. Это логично. В Центророзыске знакомые уже имелись, туда стоило обратиться. Не исключено, что по знакомству предложили ему какую-нибудь должность в смежном ведомстве: хотя бы минимальное жалованье получал бы на время проверки. Возможно, надеялся, что она сведется к формальности. Но в Москве такое оказалось невозможным. Это старший брат и учитывал изначально.

План второй главы книги «Мой друг Ильф» подтверждает сказанное выше. Там сказано о встрече с братом и совместной деятельности в первый день: «Мы выходим в город. Валя водит меня по редакциям. Я вспоминаю, что когда-то он тоже водил меня по редакциям. «Женька, пойдем в редакцию!» Я ревел. Он водил меня потому, что ему одному было идти страшно».

Судя по упомянутому плану главы, поиски работы для бывшего сыщика начались, как только он приехал в Москву. Отмечено, что именно с первого дня братья ходили по журнальным редакциям, причем тогда младший познакомился с известным писателем Е. Д. Зозулей, а также с журналистом и драматургом М. С. Рабиновичем.

Катаеву-младшему не пришлось служить чуть ли не полгода бутырским надзирателем. Если вообще начинал: до сих пор не обнаружены документальные свидетельства его службы в московской тюрьме.

Другой вопрос – зачем Катаеву-старшему понадобилась история о надзирательской службе младшего. Ответ контекстом подсказан.

Катаев-старший был внимательным читателем. Со всеми подробностями биографическую легенду брата помнил. Ту самую, что младший начал формировать на исходе 1930-х годов – в планах книги об Ильфе. Пусть не закончил, так ведь рукописи Вулис опубликовал, соответственно, история о намерении «переводиться» оказалась широко известной. Однако эта сюжетная линия не завершена. Не сказано, удалось ли Петрову реализовать намерение «переводиться». Значит, рано или поздно биографы принялись бы выяснять, почему он не попал в МУР, если собрался, и куда дел привезенное из Одессы личное оружие.

Вот старший брат и завершил сюжет. Причем так, чтоб любые толкования стали уместными. Сыщицкой ли вакансии не нашлось тогда в Москве («безработица»!), слишком ли долгим испытательный срок оказался, все равно, не утерпел младший, гонорарами соблазнился. Ну а «казенный наган» туда сдал, куда собирался «переводиться», но был отправлен на тюремную службу – «в Московское управление уголовного розыска».

Получается, что сдал тот самый револьвер, с которым приехал в столицу. Все совпало.

Разумеется, до первой же проверки совпало. Но в советскую эпоху проверять никому бы не позволили, тем паче – опубликовать результаты. Катаев-старший идеально достроил биографическую легенду брата.

Дальше – история советского писателя. Не Катаева-младшего, а Петрова.

Это уже другая история, связанная с биографической легендой Ильфа. Есть и там лакуны, тоже камуфлированные весьма старательно.

Камуфлированные лакуны: одесский период биографии Ильи Ильфа

Загадки семьи и школы

Согласно отечественным справочным изданиям, будущий писатель родился 3 октября 1897 года. Фамилию свою – Файнзильберг – официально не менял, но известности добился как Ильф.

В 1934 году он всесоюзно знаменит, что и отражает выпущенный тогда очередной том Литературной энциклопедии. Биографические сведения, впрочем, скудны: «ИЛЬФ Илья Арнольдович [1897-] – современный юморист. Р<одился> в Одессе в еврейской семье служащего, учился в технической школе. Работал монтером, служил счетоводом, одно время заведовал конюшней. Лит<ературой>рой начал заниматься в 1918. С 1922 работает в сатирических журналах «Смехач», «Чудак» и пр.»[146].

Неизвестно, по какой причине даже не сказано, что «Ильф» – псевдоним. Современниками же были замечены и другие загадки.

Первая – имя и отчество писателя. Он постольку не мог изначально именоваться Ильей Арнольдовичем, поскольку родился «в еврейской семье».

Если родился «в еврейской семье», значит, еврей. В досоветскую же эпоху этническая принадлежность особой роли не играла. Определяющим признаком была конфессиональная идентичность. Вероисповедание. Таковым для родителей Ильфа был иудаизм. А в силу законодательно установленной дискриминации иудеев, не полагалось им христианские имена давать.

Вторая загадка – деятельность отца. Не сказано в энциклопедической статье, где служил, какую должность занимал. Ясно, что в государственном учреждении быть «служащим» не мог – иудеев на службу туда не принимали.

Термином «служащий» в советскую эпоху подразумевалось только, что речь идет о наемном работнике, занятом не физическим трудом. Но Ильф родился в Российской империи. Полагалось указывать сословную принадлежность родителей.

Третья загадка – «техническая школа». Среднее ли учебное заведение, начальное ли, нельзя уяснить.

Невнятность изложения – не вина автора статьи. Он воспроизводил сведения, предоставленные Ильфом. А тот – «Двойную автобиографию» 1929 года. Там и сказано, что «родился в семье банковского служащего».

В какой должности служил отец – не уточнено. Далее же сообщается, что сын «в 1913 году окончил техническую школу. С тех пор последовательно работал в чертежном бюро, на телефонной станции, на авиационном заводе и на фабрике ручных гранат. После этого был статистиком, редактором юмористического журнала «Синдетикон», в котором писал стихи под женским псевдонимом, бухгалтером и членом Президиума Одесского союза поэтов. После подведения баланса выяснилось, что перевес оказался на литературной, а не бухгалтерской деятельности…».

Описание, как у Петрова, шуточное. Далее сказано, что в 1923 году Ильф переехал в Москву, где «работал в газетах и юмористических журналах».

Характерно, что подход Ильфа к биографической легенде отличается от использованного Петровым. Отличие, правда, непринципиальное.

Судя по «Двойной автобиографии», Петров был гимназистом, затем – журналистом. Нет сведений про «автомастерскую», а также «студенческую трудовую артель», упоминаемых в одесских анкетах и прочих документах. Далее корреспондент «Укроста» стал инспектором уголовного розыска и после службы там переехал в в Москву.

Что до Ильфа, так приведен длинный перечень должностей, которые он занимал в течение десяти лет, упомянут даже «Президиум Одесского союза поэтов». Но если сравнивать все это со сведениями о Петрове, сказано больше, а ясности меньше.

Автор статьи в Литературной энциклопедии воспроизвел часть, скажем так, ильфовской биографической легенды. Сведения же систематизировал по анкетному образцу, добавив недостающие.

После смерти Ильфа друзья опубликовали воспоминания о нем. Однако и в начале 1960-х годов одесский период его жизни оставался неисследованным.

Характерный пример – упомянутая выше книга Яновской. Там опять пересказан фрагмент «Двойной автобиографии».

Кстати, почти одновременно с этой книгой издан сборник воспоминаний о знаменитых соавторах. Вошла туда и статья Л. И. Славина «Я знал их»[147].

Земляк и близкий друг Ильфа не отступил от канвы биографической легенды. Но добавил существенные подробности.

По Славину, в семье Файнзильбергов было четверо сыновей. Два старших, окончивших коммерческое училище, стали художниками, хотя отец планировал для них бухгалтерскую карьеру. Ну а следующего банковский служащий решил избавить от соблазнов. И отдал туда, где «преподают лишь то, что нужно токарю, слесарю, фрезеровщику, электромонтеру. Третий в шестнадцать лет кончает ремесленное училище и, стремительно пролетев сквозь профессии чертежника, телефонного монтера, токаря и статистика, становится известным писателем Ильей Ильфом».

Вот и разгадка, хотя бы частичная, не значившейся в одесской номенклатуре «технической школы». Это «ремесленное училище». Подобного рода заведения в городе были. И появилась возможность установить, какое же из них закончил Ильф.

Однако такую возможность упорно игнорировали авторы публикаций в справочных изданиях. Характерный пример – статья Мунблита для Краткой литературной энциклопедии[148].

Мунблит не только дружил со знаменитыми соавторами. Еще и был одним из составителей вышеупомянутого сборника воспоминаний о них, учтенного в библиографии к энциклопедической статье. И все равно об Ильфе сообщил, что тот «окончил технич<ескую> школу».

Словно и не заметил Мунблит сказанное в том же сборнике известным писателем и давним знакомым – Славиным. Причина ясна: замечать не хотел.

В 1969 году вышло дополненное издание книги Яновской, где цитировались и пересказывались материалы сборника воспоминаний о знаменитых соавторах. Но про образование Ильфа – по-прежнему: «техническая школа».

Игнорирование литературоведами сведений, предоставленных Славиным, обусловлено волеизъявлением цензуры. Вне зависимости от чьего-либо нового свидетельства, вопрос образования Ильфа был признан окончательно решенным: «техническая школа», и все тут.

Долгий путь к разгадкам

Ситуация несколько изменилась в 1993 году – стараниями Розенбойма, более тридцати лет публиковавшего статьи и книги под псевдонимом Р. Александров. Новые сведения были приведены им в сборнике очерков «Прогулки по литературной Одессе»[149].

Прежде всего, указан там адрес ильфовской «технической школы» – Старопортофранковская улица, дом 93. Только само заведение несколько иначе названо: «Во времена юности Ильфа тут была скромная трехклассная “школа ремесленных учеников”».

Согласно очерку, полный курс будущий писатель закончил с отличием в июне 1913 года. И «получил свидетельство о присвоении звания подмастерья». Значит, учился Ильф три года, и образование получил начальное.

Однако в очерке «Дом Ильи Ильфа» не было приведено название «школы ремесленных учеников», что – при наличии установленного адреса – выглядело загадочно. И опять не были указаны ни имя, ни отчество выпускника, значившиеся в официальных документах, хотя возможность подобного рода уточнений сама собой подразумевалась.

Уточнения, конечно, внесли. Одиннадцать лет спустя итоги разысканий подведены А. И. Ильф, дочерью писателя – в предисловии к сборнику его автобиографической прозы «Путешествие в Одессу»[150].

Сборник и составлен дочерью писателя. У подготовленного ею предисловия свой заголовок – «Илья Ильф в Одессе. 1897–1922».

Предисловие разбито на пятнадцать глав. Строилось оно как своего рода коллаж: весьма краткие рассуждения автора перемежаются с пространными цитатами из мемуаров современников, работ исследователей, материалов семейного архива, а главное – официальных документов, предоставленных Одесским литературным музеем и Государственным архивом Одесской области.

Теоретически этот принцип обоснован. Дочь Ильфа постулировала: «Я не собираюсь «сочинять» биографию моего отца. Она рождается сама из меморий, комментированных независимыми источниками – документами, письмами и фотографиями».

В том же 2004 году дочерью писателя издан еще один сборник материалов, тоже относящихся к ранним периодам биографии отца. Документы – преимущественно из семейного архива, на что и заглавие книги указывало: «Илья Ильф, или Письма о любви. Неизвестная переписка Ильфа».

Концепция составления не изменилась. При характеристике событий вступительная статья повторяет – большей частью дословно – предисловие к сборнику «Путешествие в Одессу»[151]. Дословно воспроизведено обоснование уместности принципов составления и комментирования. Так же, как в предисловии к предыдущей книге, постулируется: «Написано об Ильфе довольно много, но все-таки недостаточно, чтобы отчетливо представить двадцать пять лет, проведенных им в родном городе. Эту лакуну, по счастью, постоянно заполняют одесские краеведы, их публикации тщательно выверены в архивах»[152].

Таким образом, планировалось опять лишь уточнить и дополнить сказанное Ильфом в «Двойной биографии». Что и обосновывалось по-прежнему: «Бегло, можно сказать, изящно намечена линия жизни. Но подлинная жизнь не бывает такой изящной. Можно ли сделать сплошной эту пунктирную линию, подробнее рассказать об одесском периоде, потревожить как можно больше воспоминаний, писем, документальных материалов? Впрочем, как ни старайся, не все пустоты заполняются. Время было такое, что молодые люди не вели дневники, уцелевших писем немного, а воспоминания, написанные десятки лет спустя, неизбежно беллетризуют и поэтизируют суровые двадцатые годы ушедшего столетия»[153].

Обе книги Ильф весьма ценны. Правда, не всегда можно угадать, в каком именно архиве хранится цитируемый ею документ и что за издание используется. Зато есть много не публиковавшихся ранее материалов.

Так, дочь писателя в качестве иллюстрации приводит фотокопию записи из раввинатской метрической книги. Согласно этому документу, 3 октября 1897 года у четы Файнзильбергов – мещан Арье Бениаминовича и Миндли Ароновны – родился сын Иехиель-Лейб[154].

Значит, имя он изначально получил еврейское. Отчество тоже. Дочь писателя сообщает еще, что ее дед был тогда одним из бухгалтеров Сибирского торгового банка.

Просто «служащим» его уже в Литературной энциклопедии назвали. Ну а причина вновь обусловлена советским политическим контекстом. Сочетание «банковский служащий» подчеркивало бы и «буржуазное происхождение» советского классика, и высокий уровень семейных доходов, а вот это сочли неуместным. Другие объяснения вряд ли найдутся.

Иехиель-Лейб Арьевич Файнзильберг счел нужным модифицировать собственное и отцовское имена – сообразно господствовавшей культурной традиции. Такая модификация обычна, причем не только у евреев, и не обязательно в России.

Кстати, выбор имени отнюдь не случаен. Илей называли с детства, по созвучию подразумевался русифицированный вариант – Илья. Аналогично и отца сослуживцы именовали Арнольдом издавна. На официальном же уровне изменения фиксировали позже документы советской эпохи.

Славин, еврейской традиции отнюдь не чуждый, не мог не знать или забыть имя близкого друга. Не привел в силу причин, обусловленных политическим контекстом: еще с 1940-х годов цензурными установками предусматривалась минимизация еврейской тематики.

О том, что некоторые советские знаменитости были евреями, не полагалось в печати упоминать без крайней необходимости. В случае Ильфа – давно обходились. Мунблит, например, про «еврейскую семью» не писал.

Зато Славин упомянул о «ремесленном училище». Похоже, надеялся развить тему, раз уж цензура первое упоминание пропустила.

Кстати, славинская версия, объяснявшая выбор учебного заведения для Ильфа, убедительна лишь на первый взгляд. Если два сына, окончив коммерческое училище, пренебрегли бухгалтерской карьерой, так вряд ли стоило бы отцу наказывать за это третьего.

Опять же, не мог отец не понимать, что для практического освоения его профессии не понадобятся сыну навыки «токаря, слесаря, фрезеровщика, электромонтера». Тут явное противоречие.

Но, с учетом специфики конкретного «ремесленного училища», отцовское решение уже не выглядит столь экстравагантным. В предисловии, равным образом, вступительной статье к сборникам, подготовленным дочерью Ильфа, указывается: «Мальчика определяют в Одесское 2-е казенное еврейское училище»[155].

В этом заведении учились только дети из бедных еврейских семей. И обучение – бесплатное. Оплачивала его община.

Казалось бы, не было причины не указать название учебного заведения в книге Александрова, опубликованной вскоре после распада советского государства. Цензуру, вроде бы, отменили.

На самом деле имелась причина – все та же. Стоит подчеркнуть, что книгу, в 1993 году выпушенную, подготовили к печати гораздо раньше.

В набор рукопись сдана 5 августа 1991 года, а до этого – по советским правилам – автору нужно было пройти немало этапов. И речь идет лишь о формальных.

Надлежало предварительно в дирекцию издательства подать заявку. Там определялись тематика, объем издания, сроки подготовки рукописи.

После обсуждения и одобрения заявки в различных инстанциях автор заключал договор с дирекцией издательства. Там сроки подготовки вновь корректировались. И книга попадала в издательский план. Но какого года – зависело от многих факторов, включая и произвол директора.

Когда договор заключали, начинался этап редактирования. Насколько он будет долог – зависело от трудолюбия редактора и количества цензорских претензий.

Наконец, подготовленные к печати материалы сдавали в набор. А после сверки – подписывали к печати.

От заявки до публикации проходило обычно несколько лет. Следует отсюда, что договор заключен во второй половине 1980-х годов. Очерки же, составившие книгу, написаны еще раньше. Эпоха тогда была советская, и пришлось автору вместе с редакторами лавировать между цензурными установками.

Когда подготовленные к печати материалы поступили из редакции в типографию, было уже неважно, еврейское ли училище окончил Ильф. А несколькими годами раньше – вопрос почти что принципиальный.

Дочерью Ильфа в упомянутых сборниках приведены и документы, относящиеся к периоду обучения. Потому ясно, что за дисциплины осваивал будущий писатель: Закон Божий, русский язык, арифметику, географию, историю, геометрию, физику, счетоводство, технологию металлов, технологию дерева, чистописание, черчение техническое, черчение геометрическое, ремесло, механику[156].

Кстати, «ремесло» он изучал токарное. Но, как явствует из документов, мог работать электриком, чертежником, счетоводом и т. п.

Отметим также, что не случайно «Одесское 2-е казенное еврейское училище» в «Двойной автобиографии» названо «технической школой». Тут как минимум две причины.

Во-первых, задача перевода всегда подразумевает минимизацию количества реалий, нуждающихся в комментарии. Долго пришлось бы объяснять французским читателям, какими факторами обусловливалось в Российской империи создание именно еврейских казенных ремесленных училищ.

Ну а во-вторых, изменение названия соответствовало интенциям одного из соавторов. Ильф явно избегал экскурсов в свое ученическое прошлое.

Дело тут не в еврейской специфике. Ильф явно избегал указывать, что получил лишь начальное образование. В его раннем литературном окружении – нетипичный случай, вот и стала тема больной.

Это, кстати, подчеркнул весьма авторитетный отечественный исследователь – Я. С. Лурье. Медиевист решал в данном случае задачи истории советской литературы. Но публиковался за границей, используя псевдоним. В 1983 году парижским издательством опубликована его полемическая монография «В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове»[157].

По словам Лурье, отношение Ильфа к уровню своего образования было грустно-ироническим. Что, в частности, подтверждалось фразой из так называемых записных книжек, частично опубликованных Петровым: «Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги».

Лурье отметил, что опубликованное в 1961 году пятитомное собрание сочинений Ильфа и Петрова включает и записные книжки, но – без вышеприведенной фразы. Пропущенное цензором ранее упоминание о «еврейской семье» оказалось неуместным более сорока лет спустя. Тенденция, однако.

Применительно к теме своего образования Ильф обходился без объяснений в печати. Они были востребованы, когда объектом историко-литературных штудий оказалась биография советского классика.

Во второй половине 1950-х годов проблема уже подразумевалась. Но «вся правда» еще не стала уместной: негласные цензурные ограничения не отменялись. Вот Славин и предложил для начала романтическую историю – про судьбу, от которой не увернуться.

Сюжет остался незаконченным. Три брата, воле отца вопреки, следовали зову судьбы, а про четвертого не сказано ничего.

Впрочем, не Славин виноват. Он пытался начать разговор о семейной истории, сделал первый шаг, но пойти дальше не удалось не только из-за еврейской тематики. Не утратила актуальность и другая цензурная установка: упоминания о родственниках-эмигрантах по возможности минимизировать.

Эмигрантом оказался старший из братьев – Исроэль. Он старше Ильфа на пять лет, первенец четы Файнзильбергов[158].

Имя свое русифицировал, стал Александром. Как художник популярности добился под псевдонимом Сандро Фазини. Уехал за границу после окончания Гражданской войны. Поселился в Париже. Двадцать два года спустя убит нацистами в лагере смерти Аушвиц.

На два года старше Ильфа был Мойше-Арон. В русифицированном варианте – Михаил. Как художник он добился в родном городе известности под псевдонимами МАФ и Mi-fa. Из Одессы тоже уехал, но стал ленинградцем. Умер в 1942 году.

Самый младший – Бениамин. В русифицированном варианте, соответственно, Вениамин. Он на восемь лет моложе Ильфа. Стал инженером, был известен как полиглот. Умер в 1988 году.

Долгое время упоминания о братьях Ильфа минимизировались из-за старшего. А ведь еще американские родственники были, пусть и дальние. Неподходящее окружение для советского классика.

Что до славинской истории про отцовский выбор, так она – полностью литературная. Вполне достоверное объяснение сформулировано Ильфом в записных книжках. Бедной семья была. Не хватало отцу бухгалтерского жалованья, чтоб сыновьям дать хотя бы среднее образование. «Казенное еврейское училище» окончили и оба старших брата, ставшие потом художниками[159].

Так уж получилось. Будущие художники и писатель учились «на медные деньги».

Война и работа

Звание подмастерья Ильф получил за год с лишним до начала Мировой войны. После чего работал.

Как часто менял он места работы – неизвестно. Зато в «Двойной автобиографии» упомянута должность статистика. И дочь писателя цитирует Александрова: в 1917 году Ильфу «довелось служить разъездным статистиком одесского комитета Всероссийского союза городов…»[160].

Как известно, эта негосударственная самофинансировавшаяся организация ставила задачу содействия правительству в области снабжения армии, помощи раненым и т. д. Распущена в связи с падением Временного правительства.

Если и служил Ильф статистиком, все равно, пришлось ему на исходе 1917 года искать новую работу. Других источников дохода не было.

Мобилизации будущий писатель не подлежал, хотя и достиг тогда призывного возраста. Не призывали в силу установленных тогда «ограничений по отбыванию воинской повинности».

Близоруким с детства был, опять же – больные легкие. Но известно, что при советской власти послужить ему пришлось. В предисловии и вступительной статье к упомянутым сборникам приведены цитаты из работ Александрова, где сообщается, что 14 июля 1919 года Ильф зачислен в 1-й Караульный советский полк, формировавшийся из негодных к строевой службе. Шла срочная мобилизация: к Одессе подходили части Добровольческой армии[161].

Если судить по ильфовской ранней прозе и письмам, опубликованным дочерью, в боях он участвовал. Только служба оказалась недолгой. Почему – не сообщается.

Но с учетом исторического контекста причина ясна. Войсковая часть, наспех сформированная из местных уроженцев, оказалась за линией фронта, ну а дальше красноармейцам пришлось решать: по домам ли отправиться или к своим пробираться.

О дальнейшем – применительно к ильфовской биографии – судить трудно. Во вступительной статье и предисловии, например, воспроизведено свидетельство Славина. Он утверждал, что Ильф «был некоторое время в красных партизанских частях в годы Гражданской войны. Он почти никому не говорил об этом. Из скромности? Да, вероятно»[162].

Не исключено, однако, что Славин выдумал и про «красные партизанские части». Он участвовал в Гражданской, потом корреспондентом был на Халхин-Голе, прошел Великую Отечественную войну и подобного рода подтверждения своей лояльности пытался экстраполировать на биографии друзей.

Цель понятна. Условием публикации воспоминаний о советских классиках была соотнесенность повествования с актуальными идеологическими установками. Потому в случае ровесников Ильфа аксиоматически подразумевались не только готовность советскому режиму служить, но и желание защищать его.

Был ли таким Ильф – неизвестно. Однако считается, что о своей красноармейской службе он сам написал. 1 декабря 1923 года в «Гудке» опубликован его рассказ, считающийся автобиографическим: «Рыболов стеклянного батальона»[163].

Время действия – лето 1919 года. Железнодорожную станцию Гранитную охраняют шестьдесят срочно мобилизованных красноармейцев. Все они ранее считались от службы освобожденными, едва ли не каждый очки носит. Отсюда и прозвище: «Стеклянный батальон! – сказал комендант Гранитной, когда увидел нас».

Меж тем противник был неподалеку. И внезапно атаковал Гранитную. «Стеклянный батальон» уцелел случайно. Неподалеку от станции удил рыбу в пруду один из сменившихся с дежурства караульных. Обнаружив приближавшихся кавалеристов, несколько раз выстрелил, благодаря чему красноармейцы успели занять оборону. Из-за страсти к рыбалке товарищи часто посмеивались над ним, а рыболов спас их – ценой своей жизни.

Автобиографичность тут сомнительна. Повествование от первого лица – не доказательство. Тем более, что был и другой, не публиковавшийся при жизни Ильфа рассказ о спешно мобилизованных – «Стеклянная рота»[164].

Время действия – весна 1919 года. Советские войска продвигаются к Одессе. В городе объявлена мобилизация, организованы и облавы. Таким образом загнаны в казармы чуть ли не все ранее безоговорочно освобожденные от службы из-за дефектов зрения. Новобранцы в большинстве своем носят очки, соответственно, возникает и прозвище – «стеклянная рота».

Подразумевается, что она в принципе небоеспособна. Да и не успевают ее ни в бой послать, ни даже обучить: советские войска занимают город внезапно. Их противники выглядят, скорее, посмешищем: так, не успевший сбежать командир «стеклянной роты», сорвав погоны, заявляет, что он – «скрытый большевик».

Можно предположить, что и этот рассказ автобиографичен. Не менее вероятно, что оба соотносятся только с литературой.

Гражданская война – загадочный период. Смутное время было, далеко не каждый ильфовский ровесник и земляк, оставшийся в советском государстве, мог откровенно рассказывать, где служил, с кем воевал или не пожелал воевать.

О политических симпатиях/антипатиях будущего писателя в период 1917–1920 годов судить трудно. Нет достоверных источников.

Разве что монархизм исключен – в силу биографического контекста. Сторонником же Временного правительства, упразднившего сословное неравенство и конфессиональную дискриминацию, Ильф если и стал, так ненадолго.

Большинство его знакомых негативно относилось к режимам, установленным войсками украинских националистов различных мастей, скептически воспринимало австро-германскую оккупацию и французскую интервенцию. Допустимо, что Ильф разделял такого рода мнения.

Программа же Добровольческой армии оставалась невнятной, зато на практике хватало эксцессов, включая повальные грабежи и еврейские погромы. Симпатии Ильфа тут маловероятны.

Достоверно известно только, что работал он с юности. И в период гражданской войны тоже – при всех режимах, быстро сменявших друг друга.

Работал на крупных одесских предприятиях, пока не закрылись. А позже, как большинство земляков и сверстников, нанимался куда придется, выживал, помогая выжить родственникам.

Мировая война и гражданская словно бы слились в ильфовских литературных биографиях. Он приводил лишь перечень должностей, выстраивая упомянутую дочерью «пунктирную линию». Только вряд ли скромность – единственная причина отказа от конкретизации. Не менее вероятно, что соображениями осторожности руководствовался.

Осторожность пришлось ему проявлять вскоре после того, как войска РККА вновь заняли Одессу 7 февраля 1920 года. Новая эпоха с катастроф начиналась.

Город буквально вымирал от голода и холода: частное предпринимательство оказалось под запретом, а у новых администраторов не было ни опыта, ни возможностей, чтобы наладить централизованное снабжение продовольствием и топливом. Деньги практически обесценились, единственной гарантией выживания стал паек, который более или менее регулярно выдавали работавшим в созданных при советской власти учреждениях и на уцелевших предприятиях. Но получить там работу было непросто. Сотрудничавшие ранее с организациями, признанными антисоветскими, обычно получали отказ. Если даже таких принимали, удержаться им было трудно – при весьма частых сокращениях штатов.

Вероятно, с той поры и минимизировал Ильф биографические сведения. А дальше – выбора не было.

Совслужащий

Как известно, в советском государстве все работающее населения делилось на три основные группы: рабочие, крестьяне и служащие. В общем, по критерию занятия физическим трудом.

В группе служащих тоже было свое деление. Причем самую большую подгруппу составляли там сотрудники так называемых советских учреждений, т. е. не партийных, а входящих в структуру исполнительных комитетов местных советов – губернских, уездных и т. п.

Ильф работал именно в таких учреждениях. Соответственно, именовался совслужащим. Воспоминаний о его жизни в Одессе опубликовано много. С 1960-х годов немало выявлено и архивных документов.

Задачу создания целостного сюжета путем объединения свидетельств решала дочь писателя – в предисловии и вступительной статье к упомянутым выше сборникам. И, следует признать, что на уровне 2004 года решение найдено. Лучше еще не делали.

Тем не менее, дефицит источников оставался решающим фактором. Задачу повествования, вновь подчеркнем, дочь писателя решала посредством коллажа цитат, скрепленных ее комментариями. Так, для главы предисловия, описывающей период Гражданской войны на Украине, пригодился заголовок одного из ильфовских очерков, впервые напечатанного газетой «Гудок» 6 ноября 1923 года: «Страна, в которой не было Октября».

Тема очерка – восстановление советской власти в Одессе. И, соответственно, первый раз проведенное там празднование очередной годовщины Октябрьской революции.

В самой же главе предисловия дочь писателя использовала фрагменты мемуаров ильфовских современников и его ранние публикации. Пафос выражен упомянутым выше заглавием – «Страна, в которой не было Октября».

Вроде бы, отсюда следует, что Ильф ждал прихода советских войск. И служил новому режиму вполне искренне.

Это и акцентируется следующей главой. Ее название указывает время и место действия: «Одукроста, 1920»[165].

Уже из названия с необходимостью следует, что Ильф в 1920 году был сотрудником Одукроста. Иначе нельзя понять.

Глава, кстати, небольшая, всего две цитаты. Завершается она постскриптумом составителя.

Первая цитата взята из упомянутого выше ильфовского очерка. Но там даже не упоминается Одукроста.

Речь о нем в следующей цитате – из романа Катаева «Алмазный мой венец». Сказано, что после взятия города красными «возникло новое советское учреждение Одукроста, то есть Одесское бюро украинского отделения Российского телеграфного агентства, с его агитотделом, выпускавшим листовки, военные сводки, стенные газеты и плакаты, тут же изготовлявшиеся на больших картонных и фанерных листах, написанные клеевыми красками. Плакаты эти тут же, еще не высохнув, разносились и развозились по всему городу на извозчиках и велосипедах»[166].

Ильфа, согласно Катаеву, познакомил с друзьями-поэтами Славин. Буквально сказано, что «привел к нам в агитотдел Одукросты…».

За цитатой – постскриптум автора предисловия. Сообщается, что «Ильф выполнял работу по заданиям Югроста и Агитпропа Одесского губкома ВКП (б) по составлению листовок, текстов плакатов и т. п.»[167].

Откуда эти сведения – не указано. Да и смысл их невнятен.

Почему аббревиатура Одукроста на Югроста заменена – не объясняется. Тут, правда, разница непринципиальна. Важнее, что нет ясности с «Агитпропом Одесского губкома ВКП (б)».

Отдел агитации и пропаганды в Одесском губкоме был. Только аббревиатура ВКП(б) тут ни при чем. Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) не было в 1920 году. Потому что Советский Союз еще не появился.

Не исключено, что имелась в виду РКП (б) – Российская коммунистическая партия (большевиков). Однако в Одессе находился тогда губернский комитет Коммунистической партии большевиков Украины.

Разница опять непринципиальна. А принципиально, что статус Ильфа в губкоме и Одукроста не определен. Потому и непонятно, что значит оборот «выполнял работу по заданиям».

Если бы использовалась формулировка «работал в губкоме и Одукроста», было бы понятно, что Ильф числился там штатным сотрудником. Должности занимал, предусмотренные расписанием штатов. Но как раз так – не сказано. Формулировка выбрана, что называется, обтекаемая.

Это не случайность. Нет документов, подтверждающих, что Ильф был штатным сотрудником губкома. Аналогично – Одукроста.

В Одукроста Катаев был штатным сотрудником. Но о том, что он работал вместе с Ильфом, не сказано в романе «Алмазный мой венец».

Если продолжить цитату, использованную дочерью писателя, то смысл меняется. Ильфа привел Славин «в агитотдел Одукросты (sic! – М. О., Д. Ф.), а затем и в так называемый коллектив поэтов…».

Далее – рассказ об ильфовском участии в работе литературного сообщества. Однако никаких сведений, что поступил в Одукроста. Там, согласно катаевскому роману, лишь познакомился с друзьями Славина, поэтами.

Следующая глава книги – о работе Ильфа уже в другом учреждении. Особой продовольственной комиссии губернии по снабжению Красной армии. Сокращенное именование – Опродкомгуб[168].

Глава так и называется. В ней приведена, среди прочих, весьма пространная цитата из публикаций Александрова, где сообщается, что служащим Опродкомгуба Ильф стал с 8 февраля 1921 года, именно тогда заполнив обязательную анкету. После чего и получил должность бухгалтера финансово-счетного отдела[169].

Но если Ильф работал в Одукроста, непонятно, зачем ушел в другое учреждение. Он уже стал профессиональным литератором, и вдруг – бухгалтерская должность. Никаких объяснений в книге его дочери нет.

Катаев, согласно его роману «Алмазный мой венец», работал в Одукроста чуть ли не со дня основания этого учреждения. Однако на самом деле поступил туда не ранее сентября 1920 года. Когда из тюрьмы вышел. А в городе, подчеркнем, уже семь месяцев – советская власть. Голод.

Значит, Ильф где-то работал до встречи с вышедшим из чекистской тюрьмы Катаевым. Иначе не выжил бы в голодающей Одессе.

О длительном аресте Катаева нет сведений в романе «Алмазный мой венец». Не сообщается также о встречах с Ильфом до создания Одукроста.

Это вполне закономерно. «Алмазный мой венец» – роман, а не мемуары. Катаев создал одну из версий своей биографии. Следовательно, остается пока открытым вопрос о том, где работал Ильф до поступления в Опродкомгуб.

Поиск ответа уместно бы начать с изучения личного дела сотрудника Опродкомгуба. Как раз там и должны быть сведения о прежнем месте работы, а также выписки из приказов о зачислении, увольнении либо переводе в другое учреждение.

Но из фондов Государственного архива Одесской области личное дело Ильфа, наряду с некоторыми другими, изъято. Кем, почему и когда – выяснить не удалось. Документация указанной процедуры не сохранилась.

Тогда вполне правомерен вопрос о том, откуда же взялся архивный документ, цитированный Александровым. Ответ прост: анкета Ильфа хранится в личном деле опродкомгубовской сотрудницы, занявшей 11 декабря 1920 года должность курьера хозяйственного отдела[170].

В очерке Александрова не сказано об этом. Сам ли исследователь счел такие сведения несущественными, редактор ли произвольно сократил публикацию, можно спорить.

Главное, что документ сохранился. Анкета двадцатитрехлетнего Ильи Арнольдовича Файнзильберга оказалась в личном деле сорокавосьмилетней Сарры Моисеевны Файнзильбер.

Опродкомгубовского секретаря, комплектовавшего личные дела, ввело в заблуждение сходство фамилий, вот и перепутал второпях две канцелярские папки. Так что ильфовская анкета постольку и сохранилась, поскольку ошибка произошла.

Анкета, подчеркнем еще раз, заполнена 8 февраля 1921 года. Но отсюда не следует, что Ильф тогда и поступил в Опродкомгуб.

Заполняли анкеты не только принимаемые на работу. Еще и штатные сотрудники – при различных перерегистрациях, обусловленных, например, аттестациями или сокращениями штатов.

Что до времени поступления Ильфа на работу, то сохранился опродкомгубовский приказ, согласно которому 12 февраля 1920 года И. А. Файнзильберг зачислен на должность заведующего «столом учета товара на складах материального подотдела финансово-счетного управления»[171].

Значит, Ильф изначально работал в Опродкомгубе. Поступил туда едва ли не сразу после создания этой организации. Пяти дней не минуло с установления советской власти в городе.

Должность явно не соответствовала опыту. Вероятно, поэтому ильфовский статус вскоре несколько снизился. После сокращения штатов 9 июня 1920 года был подготовлен новый список прошедших аттестацию сотрудников, где указано, что в материальном подотделе финансово-счетного управления работает «Файнзильберг Илья Арнольдович, пом<ощник> бухгалтера…»[172].

Но позже его повысили в должности – стал бухгалтером. Согласно подписанному 17 августа 1921 года приказу, работал в кассово-операционном отделе финансово-счетного управления[173].

Теперь – о причине, в силу которой появилась глава «Одукроста, 1920». Это попытка заполнить лакуну в ильфовской биографии.

Согласно приведенной в главе цитате из публикаций Александрова, минул год после установления советской власти в Одессе, когда Ильф заполнил анкету Опродкомгуба. Документы, относящиеся к более ранним периодам, не были известны. Потому оставалось непонятным, как же он выжил, если сотни безработных одесситов умирали от голода.

Александров этот вопрос постольку не формулировал, поскольку не ставил задачу реконструкции одесской биографии Ильфа. Такую задачу ставила дочь писателя – в предисловии к сборнику. Она сняла вопрос, постулировав, что в Одукроста Ильф вместе с Катаевым работал.

При отсутствии сведений о полугодовом катаевском аресте получалось, что примерно в феврале 1920 года сотрудничество началось. Когда Славин познакомил друга с поэтами-одукростовцами. Значит, одной лакуной меньше в ильфовской биографии.

Попытка домыслить ильфовскую биографию, чтобы «сделать сплошной эту пунктирную линию» – вот причина, обусловившая появление главы «Одукроста, 1920».

Однако в данном случае домыслы излишни. «Пунктирная линия» и так «сплошная»: лакуны нет, если учесть, что с 12 февраля 1920 года Ильф работал в Опродкомгубе.

Другой вопрос – почему выбрал именно это учреждение. Похоже, некогда было долго раздумывать: голод подгонял. А в Опродкомгубе занимались организацией не только армейского, но и городского снабжения, значит, паек сотрудники едва ли не первыми получали[174].

Ильф, вопреки ранее бытовавшему мнению, полтора года числился в штате Опродкомгуба. Без перерывов.

Интрига совслужащего

Опродкомгубовская карьера вполне успешно развивалась. Но затем прервалась.

Дочь писателя сообщила, что отцу пришлось сменить место службы. Как доказательство приведен фрагмент публикации Александрова: «Благополучно пережив многочисленные чистки аппарата и сокращение штатов, Ильф прослужил в финансово-счетном отделе семь месяцев и, по распоряжению Губернского управления по учету рабочей силы, был откомандирован «в распоряжение Рабсилы (Торговая, 4) для посылки его на работу по специальности» [ГАОО, ф. 1263, оп. 3, д. 346, л. 6], так как он состоял к тому времени на учете литературных работников»[175].

На самом деле в Опродкомгубе служил Ильф не семь месяцев, а полтора года. Что, впрочем, отмечалось выше. Главное же, что из цитаты, приведенной дочерью писателя, следует: место службы бухгалтер сменил благодаря вмешательству Губернского управления по учету и распределению рабочей силы. И тут вполне очевидно нарушение принятой тогда системы подчинения.

Учет и распределение рабочей силы – задачи учреждений, относящихся к Народному комиссариату труда. Опродкомгуб же был изначально подчинен Народному комиссариату продовольствия.

Более того, с июня 1920 года Опродкомгуб – на военном положении. Соответственно, распоряжения получал также из наркомата Троцкого.

Особым был статус Опродкомгуба и после отмены военного положения, что подразумевалось, главным образом, спецификой задач, решавшихся при участии наркомата Троцкого. А потому начальство «тов. Файнзильберга» было вовсе не обязано выполнять распоряжение Губуправления по учету и распределению рабочей силы, о чем обе стороны не могли не знать.

Вот и первая загадка: непонятно, зачем руководство Губуправления по учету и распределению рабочей силы решило отдать распоряжение начальству Опродгубкома, не имея на то полномочий.

Объяснений в главе нет. Но, подчеркнем, согласно мнению Александрова, воспроизведенному дочерью Ильфа, опродкомгубовское начальство подчинилось «Рабсиле».

Вот и вторая загадка: непонятно, почему опродкомгубовское начальство выполнило неправомерно отданное распоряжение.

Объяснений в главе тоже нет. Далее там – рассуждения о специфике Опродкомгуба, жизни Одессы начала XX века, прототипах литературных героев и т. п. После чего вновь приведена цитата из публикаций Александрова: «В сентябре 1921 года Илья Ильф работал помощником заведующего секцией распределения <в> организационно-хозяйственном отделении управления совхозов при Губземотделе…»[176].

Речь идет о Губернском земельном отделе при исполкоме местного совета. На это учреждение возлагались задачи координации мероприятий сельскохозяйственного характера.

Должность не ниже прежней. Но и к литературе – не ближе.

Вот и третья загадка: если планировалось в «Рабсиле» послать Ильфа «на работу по специальности», т. е. в качестве литератора, так непонятно, почему же он занял должность, не имевшую отношения к литературе.

Объяснений в главе по-прежнему нет. Можно, впрочем, предположить, что сотрудники «Рабсилы» не сумели для Ильфа найти где-либо должность литератора. Отдали распоряжение, полагая, что вакансия будет, а затем направили «откомандированного» туда, где обнаружили другую вакансию, не соответствовавшую регистрационному статусу.

Но такая гипотеза противоречит реальному контексту эпохи. Сведения о вакансиях получали в «Рабсиле» от руководителей одесских учреждений и предприятий, только после этого специалистов искали.

Допустим тогда, что администрация некоего учреждения официально известила сотрудников «Рабсилы» о вакансии литератора, а когда Ильф был уже «откомандирован», выяснилось, что другого приняли. Вот и получил бухгалтер направление в Губземотдел.

Однако это опять противоречит реальному контексту эпохи. Не для голодающего безработного искали должность, незачем было торопиться, отдавая неправомерное распоряжение опродкомгубовскому начальству.

Так обычно и не поступали. Сначала находили вакансию сообразно заявкам, далее же согласовывали кандидатуру претендента с руководством учреждения, которому требовался специалист. Только после этого становилось возможным направление на работу. Порядок был общим, а не только одесским.

Значит, пока не ясно, с какой целью отдано распоряжение. Допустим все же, что ставилась цель, указанная в документе. Уместно тогда предположить: Ильф, «откомандированный» из Опродкомгуба, был затем направлен в учреждение, где требовались «литературные работники», служил там, а потом, вновь сменив профессию, стал губземотдельским «помощником заведующим секцией».

Так ли было, нет ли – только сам документ и ответит. Если спросить.

Документы не меняют показания, но отвечают лишь на заданные вопросы. Если не спросить, не будет и ответа.

Фотокопия пресловутого распоряжения – в предисловии к сборнику, что составила дочь Ильфа. И можно копию сверить ее с подлинником. В цитате из публикации Александрова есть ссылка на архив, номер фонда, описи, листы. Едва ли не единственный случай в книге[177].

Судя по тексту, нет оснований утверждать, что было «распоряжение Губернского управления по учету рабочей силы». Руководитель, подписавший документ, обратился с предложением в «Комиссию по сокращению штатов Опродкомгуба».

Такие комиссии создавалась в каждом учреждении. Служащих – даже при утвержденных штатных расписаниях – становилось все больше, соответственно, кампании по сокращению штатов проводились часто, а это сопровождалось конфликтами администрации с увольняемыми.

Минимизировать количество подобного рода конфликтов – задача комиссии. В нее входили представители администрации, профессионального союза и партийной организации.

Именно председателю комиссии адресовано обращение: «Настоящим Губуправление Учрабсилы предлагает Вам откомандировать тов. ФАЙНЗИЛЬБЕРГА, состоящего на учете литературных работников, в распоряжение Рабсилы для посылки его на работу по специальности».

Очевидны и модальность, и прагматика. Сказано, что Губуправление «предлагает», а не «предписывает». Опродкомгубовской комиссии предложено решить, нужен ли в учреждении «тов. Файнзильберг», и если нет – можно «откомандировать».

Стало быть, завгубуправлением по учету и распределению рабочей силы не нарушал субординацию, а лишь предлагал решение проблемы, удобное всем сторонам: «откомандировать» сотрудника, если тот подлежит «сокращению».

Инициалов упомянутого сотрудника нет в документе, и все же можно утверждать, что речь об Ильфе шла. Его однофамильцы или родственники, имевшие отношение к литературе, не упоминаются в опродгубкомовских приказах.

Цитируемый документ подписан завгубправлением 18 августа. 1921 года. А днем раньше подписан опродкомгубовский приказ, согласно которому бухгалтер Файнзильберг оставался в штате учреждения. Значит, еще раньше комиссия по сокращению штатов решила, что должность свою он сохранит. Другой вопрос – что же происходило позже.

На документе – резолюция опродкомгубовского начальства. Краткая: «Секретарю. В приказ. Откомандировать».

В советских учреждениях приказы готовили на основании документов, заранее предоставленных. Таковым стало обращение «Рабсилы».

Почему оно принято опродкомгубовским начальством – понятно. Если «тов. Файнзильберг» состоял «на учете литературных работников», значит, ранее сам выбрал такую профессию. Без его согласия не поступило бы обращение в комиссию, следовательно, удерживать не стоило, благо и вакансию заполнить недолго.

Датировка резолюции – 25 августа 1921 года. Коль так, в этот день Ильф еще был опродкомгубовским сотрудником.

Но далее опять возникает загадка: на резолюции зачеркнуты слова «В приказ».

Далее же – поперек текста предложения «Рабсилы» – новая резолюция. Другим почерком, и тоже краткая: «В личное дело».

Из контекста главы «Опродкомгуб» следует, вроде бы, что секретарь приобщил документ к личному делу Ильфа. Однако выше уже отмечалось: оно было изъято. Следовательно, не хранился там документ, цитируемый Александровым.

Вот и новая загадка: если опродкомгубовское личное дело Ильфа до сих пор не обнаружено, непонятно, откуда взят документ, воспроизведенный дочерью писателя.

Загадка несложная. Разгадка – в том личном деле, где документ ныне хранится[178].

Документ попал в опродкомгубовское личное дело упомянутой выше Файнзильбер, курьера хозяйственного отдела.

Коль скоро в главе «Опродкомгуб» нет упоминаний о личном деле Файнзильбер, не пришлось и объяснять читателям, как попало туда обращение «Рабсилы». Если документу не был задан вопрос, не понадобился и ответ.

Бывшая фельдшерица-акушерка не имела отношения к «учету литературных работников». Но опродкомгубовский секретарь вновь оказался вот таким рассеянным: его ввело в заблуждение сходство фамилий, потому опять положил документ не туда, куда было приказано.

Загадки, впрочем, не кончаются. Раз уж слова «В приказ» зачеркнуты на первой резолюции, значит, уход Ильфа из Опродкомгуба не обусловлен предложением «Рабсилы».

По документу, воспроизведенному дочерью Ильфа, нельзя судить определенно, был ли опродкомгубовский бухгалтер «откомандирован». Если да, так все равно неясно, куда и почему.

Отметим, что обращение «Рабсилы» должно было попасть в личное дело сотрудника, вне зависимости от того, продолжал ли он работать, «откомандирован» или уволен по какой-либо причине. Значит, документ, фотокопия которого приведена дочерью Ильфа, не объясняет, почему опродкомгубовский служащий стал губземотдельским.

На исходе августа 1921 года, подчеркнем, Ильф еще был сотрудником Опродкомгуба. А в сентябре – Губземотдела.

Значит, нужно выяснить, занимал ли Ильф должность «литературного работника» где-либо и если да, то как долго. Ведь именно для заполнения такой вакансии «Рабсила» и обращалась к опродкомгубовской комиссии.

Ответ прост и в данном случае. Не занимал Ильф должность «литературного работника» в интервале между увольнением из Опродкомгуба и началом губземотдельской службы.

За столь короткий срок бухгалтер Файнзильберг не успел бы уйти из Опродкомгуба, занять должность «литературного работника» в другом учреждении, сколько-нибудь там поработать, затем двухэтапную процедуру ухода/приема повторить, чтобы стать сотрудником Губземотдела. Каждый этап, а их четыре, надлежало предварительно с начальством согласовать, документально оформить. Немало времени потребовалось бы. Да и при одесской безработице не легко и не скоро удалось бы третий раз найти место службы.

Впрочем, ясно не только это. Получается, что «Рабсилой» не планировалось отправление Ильфа «на работу по специальности». Опять загадка.

Разгадку вновь подсказывает реальный контекст эпохи. Всему причиной – очередная кампания по сокращению штатов. Она, как всегда, вызывала суматоху в учреждениях, что обусловило лавинообразный поток документов. Вот почему опродкомгубовский секретарь опять перепутал личные дела.

Ильфа, как всех прочих опродкомгубовских сотрудников, о сокращении штатов известили заранее. Одну кампанию – весны-лета 1920 года – бухгалтер прошел с понижением в должности, при новой же вероятность увольнения вряд ли была ниже. Пришлось заблаговременно искать работу.

Тут опять проблемы. Весьма неохотно принимали «сокращенных» в другие советские учреждения. Считалось, что нужных и лояльных не «сокращают». Впервые поступить на службу проще было, чем после «сокращения».

Даже к работникам, впервые принимаемым на службу, предъявлялись весьма серьезные требования. Например, две рекомендации предоставила начальству бывшая фельдшерица-акушерка Файнзильбер, претендовавшая лишь на должность опродкомгубовского курьера в декабре 1920 года.

К «сокращенным» же требования предъявлялись еще более строгие. Прежние рекомендации силы не имели, полагалось новые предоставить. Да и к уволенным по собственному желанию относились настороженно.

Был, правда, вариант, позволявший избежать «сокращения» или увольнения по собственному желанию – перевод. Но время требовалось, чтобы найти вакансию и договориться с администрацией какого-либо учреждения.

Вот и разгадка упомянутой выше загадки: вмешательство «Рабсилы» инициировал сам Ильф, потому как эта интрига позволяла ему, избежав «сокращения», выиграть хотя бы минимум времени на поиски нового места службы.

Ильфу удалось бы избежать «сокращения» при «откомандировании» в «Рабсилу». А получив оттуда направление в какое-либо учреждение, он бы переведенным считался.

Правда, чтобы вести такую интригу, требовалось сначала встать на учет в «Рабсиле» – как «литературному работнику». Это задача несложная. У «тов. Файнзильберга» были среди одукростовцев друзья, что при необходимости гарантировало подтверждение квалификации литератора.

Вполне допустимо, что Ильф озаботился этим заблаговременно. Впрок. Да и сотрудники «Рабсилы», ставившие на учет «литературного работника», еще не принимали ответственность за скорейшее предоставление искомой должности. Согласования начинались лишь при наличии вакансии по учетной специальности.

В случаях, подобных ильфовскому, зарегистрированный просил направить обращение в комиссию по сокращению штатов своего учреждения, чтобы стать «откомандированным». Значит, сам принимал и ответственность за сроки поиска вакансии, равным образом, согласований. У него бы тогда не могло быть претензий, если без работы оставался долго. А коль скоро нашел бы сам новое место службы, туда и получал бы направление.

Еще до 18 августа 1921 года Ильф сам успел отыскать себе должность в Губземотделе. Договорился там о переводе, так как предвидел «сокращение» в Опродкомгубе. Новую службу нашел быстро, так что выигрывать время с помощью «Рабсилы» уже не требовалось. Довольно было и заявления о переводе.

Но бухгалтера не «сократили». Угроза миновала. А через неделю подоспело из «Рабсилы» предложение опродкомгубовской комиссии.

Оставаться в Опродкомгубе уже не стоило. Проявившего нелояльность сотрудника все равно «сократили» бы в следующий раз. Обычно так делалось.

Необходимостью стало «откомандирование» в Губземотдел. И пришлось Ильфу адресовать опродкомгубовскому начальству соответствующую просьбу.

Вот почему документ «Рабсилы» не стал основанием приказа. А визированное начальством заявление бухгалтера Файнзильберга попало – на этот раз – в его личное дело, а не курьера Файнзильбер.

Подчеркнем: Ильф тот же прием использовал, что и Петров. Корреспондент Одукроста добился именно перевода в угрозыск, минуя стадию увольнения, а опродкомгубовский бухгалтер аналогичным образом ухитрился сотрудником Губземотдела стать.

Не исключено, что Ильф тоже опасался проверки, неизбежной после «сокращения». Он работал на предприятиях, выпускавших продукцию для войск противников большевистского режима. Это не поставили бы в вину рабочему, а вот для совслужащего – нежелательно. Так что «откомандирование» было идеальным вариантом.

Область досуга и дело жизни

Ильф вообще не попал в какое-либо одесское учреждение на должность «литературного работника. Нет сведений, что и пытался.

Это Катаев и Олеша, к 1920 году уже добившиеся некоторой известности в качестве литераторов, оказались под нарбутовским покровительством. Они и были способны чуть ли не молниеносно сочинять рифмованные и нерифмованные пропагандистские тексты.

Вероятно, Ильф так не умел. Паек он получал как счетовод и бухгалтер. Но литература для него тогда – не только область досуга. Еще и дело жизни.

Об Ильфе и его ранних литературных опытах рассказывал Катаев – в романе «Алмазный мой венец». Правда, это описание впечатлений: «В нем чувствовался острый критический ум, тонкий вкус, и втайне мы его побаивались, хотя свои язвительные суждения он высказывал чрезвычайно едко, в форме коротких замечаний «с места», всегда очень верных, оригинальных и зачастую убийственных. Ему был свойствен афористический стиль. Однажды, сдавшись на наши просьбы, он прочитал несколько своих опусов. Как мы и предполагали, это было нечто среднее между белыми стихами, ритмической прозой, пейзажной импрессионистической словесной живописью и небольшими философскими отступлениями. В общем, нечто весьма своеобразное, ни на что не похожее, но очень пластическое и впечатляющее, ничего общего не имеющее с упражнениями провинциальных декадентов».

Сходную характеристику дал и Славин. Он утверждал: «Никто из нас не сомневался, что Иля, как мы его называли, будет крупным писателем. Его понимание людей, его почти безупречное чувство формы, его способность эмоционально воспламеняться, проницательность и глубина его суждений говорили о его значительности как художника еще тогда, когда он не напечатал ни одной строки».

Да, только среди друзей бухгалтер Файнзильберг получил известность как литератор. Славин отметил: «Он писал, как все мы. Но в то время, как некоторые из нас уже начинали печататься, Ильф еще ничего не опубликовал. То, что он писал, было до того нетрадиционно, что редакторы с испугом отшатывались от его рукописей».

Если бы и не «отшатывались», все равно, изданий мало. Разруха.

«Коллектив поэтов» организовывал вечера в нескольких уцелевших еще литературных кафе. Об одном из выступлений друга Славин и рассказывал: «Он стоял на подмостках, закинув лицо с нездоровым румянцем – первый симптом дремавшей в нем легочной болезни, о которой, разумеется, тогда еще никто не догадывался, – поблескивая крылышками пенсне и улыбаясь улыбкой, всю своеобразную прелесть которой невозможно изобразить словами и которая составляла, быть может, главное обаяние его физического существа, – в ней были и смущенность, и ум, и вызов, и доброта».

Но это – о друге. А про литературу Славин мало что запомнил: «Высоким голосом Ильф читал действительно необычные вещи, ни поэзию, ни прозу, но и то и другое, где мешались лиризм и ирония…»

О его ироничности рассказывала в мемуарах и Т. Г. Лишина. Познакомились летом 1920 года, возможно, на собраниях «Коллектива поэтов»[179].

Возможно, знакомство произошло раньше. Но продолжалось именно в «Коллективе поэтов». Лишина отметила, что, когда Ильф «хотел похвалить человека, он говорил о нем: веселый, голый, худой. “Веселый – талантливый, все понимает; голый – ничего не имеет, не собственник; худой – не сытый, не благополучный, ничем не торгует”».

Своего рода декларация. И она, согласно Лишиной, соответствовала поведению: «Ильф жил трудно, в большой семье скромного бухгалтера. Дома была полная неустроенность, болела мать, не было дров, воды в голодной и холодной тогда Одессе. Но по тому, как он держался, никак нельзя было предположить этих трудностей жизни. Худой, он совсем истоньшился (sic! – М. О., Д. Ф.), щеки впали, еще резче выступили скулы, но вместе с тем был всегда подтянут, чисто выбрит и опрятен и никогда не терял интереса к окружающему, к литературной жизни».

Правда, литературная жизнь была преимущественно кружково-салонная. Литераторов по-прежнему кормила служба. Только некоторые художники еще как-то могли жить своей профессией. Но и они уезжали из голодающей Одессы. Перебирались в Харьков, Москву, либо вовсе за границу. Как выше упоминалось, эмигрировал и один из братьев Ильфа.

Литераторы тоже переезжали. Назначение в Харьков получил Нарбут, за ним, спасаясь от чекистов, уехал Катаев, туда же вскоре отправился и Олеша. Из ближайших друзей Ильфа оставался в Одессе только Славин.

Ильф с отъездом не спешил. Родителям помощь требовалась. Пока была служба, оставался все же опорой семьи. Да и литературная среда его – одесские поэты. Как прозаик он лишь начинал.

Помимо «Коллектива поэтов» сформировалось в Одессе и аналогичное объединение молодых художников. Одним из руководителей стал брат Ильфа – Михаил, он же МАФ и «Mi-fa».

В это объединение художников входила и будущая жена писателя – М. К. Тарасенкова. С ней познакомился в 1921 году.

Еще через год с лишним он и Тарасенкова уже общие планы строили. По крайней мере, такой вывод можно сделать, если судить по ильфовской переписке с будущей женой[180].

Но чтобы увести Тарасенкову из родительского дома, требовалась хотя бы квартира. Снять ее в Одессе – не было средств. А бухгалтерского пайка едва хватало, чтобы прокормиться и хоть как-то помочь родственникам. Единственный вариант – переезд в Москву, на поиски литературных заработков. Перспектива, казавшаяся тогда весьма туманной.

В Москву – вслед за подругами – собиралась и Тарасенкова. Именно там была возможность если и не продолжать образование, так найти сносно оплачиваемую работу художника. Но переезд откладывался. Причина та же: понадобилась бы столичная квартира, а родительских денег едва хватало на жизнь в Одессе.

Ситуация меж тем складывалась отнюдь не благополучно. Осенью 1922 года Ильф лишился службы. Причина неизвестна, однако вряд ли из-за какого-либо проступка или служебного упущения. Скорее всего, попал в итоге под очередное сокращение штатов.

Ильф пытался найти другую службу. Но задача была практически неразрешимой. В начале января 1923 года уехал в Москву. Вернуться за невестой планировал, когда найдется работа в столице. Там жил Катаев, на его помощь, надо полагать, надеялся.

Отнюдь не сразу удалось найти постоянную работу в столице. Квартиру тоже. Поначалу Ильф снимал едва ли не угол, затем поселился у Катаева – в Мыльниковом переулке.

Рассказывал об этом в мемуарах и С. Г. Гехт, давний одесский приятель из «Коллектива поэтов». Он тоже переехал в Москву[181].

Ильф, согласно Гехту, перебрался в квартиру, где жил Катаев, но и там условия были отнюдь не комфортны. Спать пришлось «на полу, подстилая газету. Всего одну газету – формат «Правды» и «Известий» был больше теперешнего, с вкладышем – около двух метров».

Такая деталь, как описание «формата “Правды“ и “Известий”, создает впечатление достоверности. Соответственно, осведомленности мемуариста.

Впечатление обманчивое. Похоже, Гехт немного знал о раннем периоде жизни Ильфа в Москве либо рассказывать не хотел. Катаеву что только ни инкриминировали более полувека спустя, но скаредность – никогда. Потому нет оснований верить, будто он, ставший в 1923 году преуспевающим столичным журналистом, предложил другу постоянно спать зимой на полу, «подстилая газету».

Катаев заботился о друге, нашел ему работу – в редакции «Гудка». Ильф стал редакционным библиотекарем, затем и так называемым правщиком или литературным обработчиком.

«Гудок» тогда – издание Народного комиссариата путей сообщения. Еще отнюдь не популярная газета, но ее финансирование было вполне стабильным.

Комнаты, занимаемые редакцией «Гудка», находились в здании Дворца труда. Официальный адрес его – улица Солянка, дом № 12.

Во Дворце труда находились и редакции многих других ведомственных журналов и газет. Кстати, здание описано в романе «Двенадцать стульев».

Одна из постоянных задач редакции «Гудка» – ответы на письма так называемых рабочих корреспондентов, т. е. железнодорожников, сообщавших о различных организационных недостатках и административном произволе. После литературной обработки материалы публиковались на четвертой полосе – рядом с фельетонами соответствующей тематики.

Ильф довольно быстро заслужил репутацию талантливого литобработчика. Вскоре стал и фельетонистом.

Как известно, Катаев и Олешу привел в редакцию «Гудка». И ночлег ему тоже предоставил в своей квартире.

Для Ильфа и Олеши пресловутый квартирный вопрос еще долго оставался наиболее актуальным. Наконец, как рассказывал в мемуарах Гехт, редакция «Гудка» разрешила им летом 1924 года «поселиться в углу печатного отделения типографии, за ротационной машиной».

Не только им. Типографское помещение стало тогда своего рода общежитием иногородних гудковцев. Фанерные перегородки отделяли импровизированные комнаты друг от друга, мебель же сотрудники газеты покупали на рынках или мастерили сами.

Петров – в упомянутой выше статье «Из воспоминаний об Ильфе» – весьма иронически описывал тогдашнее жилище будущего соавтора. Но тот, наконец, обрел собственный адрес в столице.

Гудковский сотрудник обустраивался в меру возможностей. Согласно Петрову, начинал с минимума, ведь «нужно было иметь большое воображение и большой опыт по части ночевок в квартирах знакомых, чтобы назвать комнатой это ничтожное количество квадратных сантиметров, ограниченное половинкой окна и тремя перегородками из чистейшей фанеры. Там помещался матрац на четырех кирпичах и стул. Когда Ильф женился, ко всему этому был добавлен еще и примус».

Так или сходным образом начиналось обустройство московского быта Ильфа. А литературная карьера меж тем продолжалась.

Сотворение легенды

Позабытое знакомство

В 1923 году Ильф и Катаев-младший стали москвичами. До столицы уволенный из Губземотдела бухгалтер в январе добрался, а бывший сыщик – на семь месяцев позже.

Они должны были встретиться примерно тогда. Осенью 1923 года. Катаев-старший дружил с Ильфом, нашел для него постоянную работу, о младшем брате тоже заботился. Вроде бы, не могли разминуться будущие соавторы. Но тут опять – совокупность загадок.

Как выше отмечено, в 1929 году парижская газета опубликовала ироничную «Двойную автобиографию» Ильфа и Петрова. Там сообщалось: «Такое двойное существование продолжалось до 1925 года, когда обе половины впервые встретились в Москве».

Значит, возможны два толкования. Первое: Ильф и Петров не были знакомы до 1925 года. Второй, соответственно, они тогда в Москве встретились, а знакомство двух одесситов состоялось раньше.

К началу 1960-х годов общепринятым стало первое толкование. Критики и литературоведы, писавшие об авторах знаменитой романной дилогии, обычно избегали полемики с «Двойной автобиографией».

Действительно, любая попытка оспорить сказанное там подразумевала бы с необходимостью вопрос о причине, в силу которой знаменитые соавторы лгали. Потому даже выявленные одесскими архивистами материалы, позволяющие точно установить дату рождения Петрова, игнорировались, что отмечено выше.

Биографию Ильфа тоже не анализировали к началу 1960-х годов. Рассуждения о еврейском ремесленном училище считались неуместными. Цензурная установка. И чтобы не возникли сомнения в достоверности сведений о периоде одесском, исследователи обходили по возможности проблему анализа всего, что сказано с московским.

Так, Яновская не характеризовала как ошибочную дату знакомства, указанную в «Двойной автобиографии». Выдвинула гипотезу, объяснявшую противоречие: знакомы и раньше были, с «1925 же года между Ильфом и Петровым начинает завязываться дружба».

Про знакомство в Одессе речи нет. Однако Яновская, ссылаясь на воспоминания Петрова, настаивала, что будущие соавторы познакомились в 1923 году, когда оба уже стали москвичами.

Такие сведения есть в статье «Из воспоминаний об Ильфе». Петров утверждал: «Мы оба родились и выросли в Одессе, а познакомились в Москве».

О дате знакомства судить трудно. Далее же Петров сообщил: «В 1923 году Москва была грязным, запущенным и беспорядочным городом. В конце сентября прошел первый осенний дождь, и на булыжных мостовых грязь держалась до заморозков».

Это можно понять как описание увиденного Петровым, когда он приехал в Москву. С другой стороны, допустимо, что подразумевается другое: в «конце сентября 1923 года» состоялось знакомство с Ильфом.

Петров не противоречил «Двойной автобиографии» непосредственно. Он указал новую дату знакомства исподволь, избегая другого противоречия, которое не могли не увидеть тогда многие столичные литераторы.

Ильф и Петров с 1923 года печатались, так что странно было бы, если б не познакомились в какой-либо редакции. Тем более что друг одного из соавторов – старший брат другого.

Яновская характеризовала как уточнение новую дату знакомства, указанную Петровым в 1939 году. Однако и это игнорировалось другими литературоведами.

Непосредственно оспорила сказанное в «Двойной автобиографии» дочь Ильфа. Правильную, по ее мнению, дату знакомства указала в упомянутой ранее вступительной статье к собранию отцовских писем.

Она ссылалась на документы из семейного архива. Соответственно, утверждала: «Обидно, что допущенные когда-то неточности прижились и повторяются. Существует, например, убеждение (основанное на словах самих соавторов и на воспоминаниях Петрова), что их «двойное существование» продолжалось до 1925 года, когда обе половины впервые встретились в Москве (Двойная автобиография). Однако в письме от 2 мая 1924 года Ильф пишет, что он фотографировался «на бульваре вместе с бандитами Юрой [Олешей], Валей [Катаевым], Женей [Петровым] и Мишей [братом]», что подтверждается сохранившейся фотографией. Конечно, они познакомились гораздо раньше, а именно в 1923 году и, скорее всего, не в редакции «Гудка», а у Катаева в Мыльниковом переулке, где жил Петров и часто бывал Ильф».

Что за «воспоминания Петрова» имеются в виду – не сообщалось. Ну а дата знакомства будущих соавторов та же, что указана Яновской еще в 1963 году.

Яновская и дочь Ильфа сошлись в главном: соавторы познакомились, когда стали москвичами. Одесское знакомство, следовательно, исключалось.

Это опровергается свидетельством Шишовой. Правда, в 1963 году Яновская о том знать не могла: сборник «Воспоминания о Юрии Олеше» опубликован десять лет спустя.

Но если бы и не было свидетельства Шишовой, все равно нет оснований полагать, что Ильф и Петров познакомились в Москве. Это противоречит историко-литературному контексту, да и здравому смыслу.

Если согласиться с Яновской и дочерью писателя, следует поверить, что Ильф, знавший всех, кто участвовал в работе «Зеленой лампы» и «Коллектива поэтов», не познакомился только с братом своего друга Катаева. Такое невероятно.

Аналогично, следует поверить, что Петров, участвовавший в работе «Зеленой лампы» и знакомый со всеми товарищами брата, не обратил внимания только на Ильфа. Это опять невероятно.

Познакомились они, бесспорно, в Одессе. А друзьями стали, как верно отметила Яновская, уже в Москве.

Это закономерно. Когда Ильф попал впервые на заседание «Зеленой лампы», ему уже третий десяток шел, а Катаеву-младшему еще и восемнадцать не исполнилось. Разница в возрасте слишком велика. Пять лет спустя она была уже не так важна, потом и вовсе не имела значения.

Характерно, что Петров – в опубликованных при его жизни воспоминаниях – не рассказал, при каких обстоятельствах познакомился с будущим соавтором. Обошелся без подробностей.

В данном случае нет речи о случайности. Петров акцентировал: «Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились с Ильфом. Самый момент знакомства совершенно исчез из моей памяти. Не помню я и характера ильфовской фразы, его голоса, интонаций, манеры разговаривать. Я вижу его лицо, но не могу услышать его голоса».

Итак, опытный журналист, к тому же бывший сыщик запамятовал, когда и где познакомился с лучшим другом. Очень странно.

Сказанное дальше тоже странно. Петров вспоминал: «Я отчетливо вижу комнату, где делалась четвертая страница газеты. «Гудок», так называемая четвертая полоса. Здесь в самом злющем роде обрабатывались рабкоровские заметки. У окна стояли два стола, соединенные вместе. Тут работали четыре сотрудника. Ильф сидел слева. Это был чрезвычайно насмешливый двадцатишестилетний человек в пенсне с маленькими голыми толстыми стеклами. У него было немного асимметричное, твердое лицо с румянцем на скулах. Он сидел, вытянув перед собой ноги в остроносых красных башмаках, и быстро писал. Окончив очередную заметку, он минуту думал, потом вписывал заголовок и довольно небрежно бросал листок заведующему отделом, который сидел напротив».

Речь идет о впечатлениях, относящихся к 1923 году. Как раз тогда Ильф – «двадцатишестилетний».

Не забыл Петров даже цвет и фасон башмаков своего будущего соавтора. И не только это. По его словам, «Ильф делал смешные и совершенно неожиданные заголовки. Запомнился мне такой: «И осел ушами шевелит». Заметка кончалась довольно мрачно – “Под суд!”».

Ориентируясь только на воспоминания Петрова, нельзя судить определенно, познакомился ли он с Ильфом прежде, чем впервые зашел в комнату сотрудников пресловутой четвертой полосы. Но если детально запомнил увиденное и услышанное в редакции, трудно поверить, что запамятовал, «как и где» состоялось знакомство.

Подчеркнем еще раз: авторы книг и статей о знаменитых соавторах не анализировали причины, обусловившие пресловутые «неточности» в воспоминаниях Петрова и «Двойной автобиографии». В противном случае пришлось бы выяснять, зачем обман понадобился.

На самом деле, вполне понятно зачем. Ильф и Петров избегали подробностей, относящихся к жизни в родном городе. Каждому из соавторов было что скрывать в одесском прошлом.

В 1929 году Ильф и Петров выбрали самый простой вариант. Сообщили, что знакомство состоялось уже в Москве.

Получилось, что события, относившиеся к одесскому периоду и шести годам московской жизни, можно не описывать подробно – как не имевшие отношения к совместной литературной деятельности. Вариант был очень удобен.

Через десять лет Петров несколько изменил прежнюю версию и добавил яркие детали – для правдоподобия. Однако суть осталась прежней. Не мог он рассказать всю правду. Ни о себе, ни про соавтора.

Ильф и Петров учились осторожности еще в Одессе. Уроки на всю жизнь усвоили.

Но в мемуарных статьях Петров не стал выдумывать историю московского знакомства с Ильфом. Ограничился намеком.

Выдумал он историю создания и публикации романа «Двенадцать стульев». Добавил опять яркие детали – тоже для правдоподобия.

Тиражированные небылицы

История создания и публикации романа «Двенадцать стульев» многократно излагалась мемуаристами и литературоведами. Основной источник при этом был хорошо известен – воспоминания Петрова, опубликованные в 1939 году.

Согласно версии Петрова, сюжетную основу романа – поиски мебельного гарнитура, в одном из двенадцати стульев которого спрятаны бриллианты, – предложил Катаев. Друг одного из будущих соавторов и старший брат другого пригласил обоих работать втроем, потому что решил «открыть мастерскую советского романа».

В этом, казалось бы, смысл был – коммерческий. Подразумевалось, что Катаева считают маститым, все им написанное идет буквально нарасхват, сюжетов придумал он множество, однако некогда реализовать их, потому в его мастерской друг и младший брат должны стать чернорабочими. Мастеру-прозаику надлежит заниматься лишь отделкой, ну а публикации гарантированы. И все по справедливости: на титульном листе поместят три фамилии, гонорары поровну.

Согласно версии Петрова, его старший брат уехал в отпуск, а два соавтора приступили к сочинению романа. Дата начала работы указана приблизительно: «Это было в августе или сентябре 1927 года».

История, вроде бы, правдоподобная. Однако лишь на первый взгляд.

Начнем с того, что двадцатичетырехлетний Петров к лету 1927 года и так был удачливым прозаиком. Опубликовал несколько сборников рассказов и фельетонов.

Ильф, ровесник Катаева, тоже печатался регулярно в московских изданиях. А первые рассказы подготовил к публикации еще в Одессе.

Потому нет оснований полагать, что без веских причин – только денег ради – Ильф и Петров согласились бы занять должности чернорабочих в катаевской «мастерской советского романа». Не по статусу им было б такое. В качестве профессиональных литераторов они тоже состоялись, получали и приличные доходы.

Впрочем, оставим логику. Допустим, так все и было, как Петров рассказал в 1939 году. Он утверждал: «И начались наши вечера в опустевшей редакции. Сейчас я совершенно не могу вспомнить, кто произнес какую фразу, кто и как исправил ее. Собственно, не было ни одной фразы, которая так или иначе не обсуждалась и не изменялась, не было ни одной мысли или идеи, которая тотчас же не подхватывалась. Но первую фразу романа произнес Ильф. Это я помню хорошо.

После короткого спора было решено, что писать буду я, Ильф убедил меня, что мой почерк лучше».

Согласно Петрову, его старший брат, вернувшись из отпуска, отказался от своей идеи – «открыть мастерскую советского романа». Потому что убедился: чернорабочие вполне справляются с задачей самостоятельно.

Дату завершения романа Петров указал. Впрочем, тоже приблизительно: «И вот в январе 28 года наступила минута, о которой мы мечтали. Перед нами лежала такая толстая рукопись, что считать печатные знаки пришлось часа два. Но как приятна была эта работа!»

Имелось в виду, что соавторы определяли размер гонорара. Тут без подсчета нельзя было обойтись: полистно оплата производилась, и, как известно, каждый печатный лист – сорок тысяч знаков, включая пробелы.

Считали в редакции. Далее, согласно Петрову, «уложили рукопись в папку.

– А вдруг мы ее потеряем? – спросил я.

Ильф встревожился.

– Знаете что, – сказал он, – сделаем надпись.

Он взял листок бумаги и написал на нем: «Нашедшего просят вернуть по такому-то адресу». И аккуратно наклеил листок на внутреннюю сторону обложки».

Согласно Петрову, соавторы вышли из редакции, наняли извозчика. Далее сказано: «Все случилось так, как мы мечтали. Шел снег. Чинно сидя на санках, мы везли рукопись домой. Но не было ощущения свободы и легкости. Мы не чувствовали освобождения. Напротив. Мы испытывали чувство беспокойства и тревоги. Напечатают ли наш роман? Понравится ли он?»

История трогательная. Детали яркие, они хорошо запоминаются. Однако все это выдумано.

Если б рассказанная Петровым история соответствовала истине, так в январе 1928 года не могла бы начаться журнальная публикация романа.

Рукопись готовилась к публикации не сама собой. В ежемесячных советских журналах 1920-х годов процесс редакционной подготовки был довольно трудоемок и продолжителен.

Как бы ни был хорош почерк Петрова, а в редакцию следовало предоставить машинописный экземпляр. Это обязательно для внесения редакционной правки. За день перепечатать не удалось бы.

С машинописным экземпляром должны были в редакции ознакомиться. Если не руководитель журнала, так хотя бы один из сотрудников. На что ушло бы тоже несколько дней.

Допустим, решение было сразу принято. Тогда машинопись поступила бы на редактуру. Без этого не обошлось бы. Редактор вновь читал бы роман, вносил правку, согласовывал бы ее с авторами. Тут как минимум неделю потратили бы.

После этого рукопись, правленную редактором, читал бы корректор. Тоже вносил бы свою правку. Снова неделя.

А еще с романом полагалось бы ознакомиться и художнику. Журнал «30 дней» – иллюстрированный. Опять же, иллюстратору понадобилась бы как минимум неделя.

Далее роман вместе с иллюстрациями надлежало в типографию отправить. Там сделали бы типографский набор и отправили оттиски в редакцию – для сверки. Что тоже не за одну неделю успели бы.

После сверки материалы вновь надлежало вновь отправить в типографию. Там – внести правку. Затем опять сверка. Вряд ли на все это недели бы хватило.

Наконец, был ведь и журнальный план. Содержание каждого номера, объем каждого раздела, макет в целом планировались не менее чем за месяц-два – тогдашний цикл «толстого» журнала.

В журнале указывалась дата, когда готовый, уже сверстанный номер сдавали в типографию. Равным образом и вторая – подписание к печати. Так в СССР обозначались хронологические границы редакционной и типографской ответственности за публикацию.

Коррективы, конечно, бывали. Например, когда редакция получала от руководства материалы под грифом «срочно в номер».

Тут, разумеется, планы менялись. Номер срочно верстался заново. Конфликты с типографией исключались – решение вышестоящих инстанций.

Однако такое случалось нечасто, объем подобного рода публикаций обычно невелик. Потому нет оснований полагать, что главный редактор вдруг решил эдак запросто дополнить готовый макет январского номера несколькими романными главами. Да еще и срочно подготовить иллюстрации.

Вывод ясен: даже если бы история о завершении романа, описанная Петровым, произошла 1 января, что маловероятно, а редакция получила бы рукопись на следующий день, публикация началась бы не раньше марта. По-другому быть не могло.

Да и не было. Это Петров рассказывал, как в январе 1928 года они с Ильфом сомневались, напечатают ли их роман. В редакции решение приняли.

Решение в редакции принималось заблаговременно. Потому журнал «30 дней» анонсировал публикацию романа без каких-либо оговорок: «С января 1928 года читайте большой роман-хронику «Двенадцать стульев»».

Московский иллюстрированный еженедельник «Огонек» тоже анонсировал публикацию романа, поместив фрагмент в последнем декабрьском номере 1927 года. Без путаницы, впрочем, не обошлось. Псевдонимы соавторов были соединены причудливым образом, да еще и с опечаткой, так что получился неизвестный писатель «Ильс-Петров»[182].

Обо всем этом Петров, разумеется, не мог забыть к 1939 году. Значит, правомерны два вопроса.

Первый – какой была последовательность событий на самом деле. Явно ведь, что выдумана история публикации.

Второй, соответственно, зачем понадобился вымысел. Не развлечения же ради сочинены небылицы.

Кстати, ни один из современников не оспорил сказанное Петровым в статьях об Ильфе. Следовательно, хватило причин, чтобы согласиться. Каких – вопрос уже другой.

Первая версия

Вернемся к началу совместной работы соавторов. Более подробно эта история описана в черновиках незаконченной книги Петрова «Мой друг Ильф».

Как литератор Петров дебютировал в 1923 году. Публиковался в различных изданиях. А постоянную работу, по его словам, получил в журнале «Красный перец». Это сатирический двухнедельник, выпускавшийся ЦК партии как приложение к ежедневной «Рабочей газете».

Минул год, Петров стал довольно опытным журналистом, но тут его и призвали на действительную военную службу. Это сотруднику угрозыска могло выхлопотать отсрочку милицейское начальство, а для литератора льготы не предусматривались.

Формально Петрову тогда и двадцати двух лет не было. Возраст для военной службы вполне подходящий.

Разумеется, опытный столичный журналист использовался армейским командованием не как обычный новобранец. Свободного времени хватало. В планах книги о друге и соавторе Петров отметил: «Красная армия. Единственный человек, который прислал мне письмо, был Ильф».

Нет оснований полагать, что Петров не переписывался с братом. Скорее всего, Ильф был «единственным» из коллег-журналистов, отправившим письмо знакомому, служившему в армии.

Петров, надо полагать, хотел подчеркнуть, что письмо, отправленное знакомому в армию, характеризует Ильфа. Его чуткость, такт, доброжелательность.

Согласно Петрову, само письмо не запомнилось. В черновиках отмечено только, что написано оно «было чрезвычайно элегантно и легко».

Продолжилась ли переписка, нет ли – опять нет сведений. Но служба закончилась. По словам Петрова, он поступил в редакцию «Гудка», где работали Ильф и Катаев.

Ну а в июне 1927 года Ильф и Петров отправились вместе на Черноморское побережье. В отпуск.

Сведения о том – в записных книжках Ильфа. Они вновь изданы дочерью писателя в 2000 году, причем с комментариями[183].

По сравнению с изданием, что Петровым было подготовлено, радикально изменилась концепция. Дочь Ильфа утверждала, что публикует документы полностью, а не только выдержки из них, относящиеся к литературе.

Если судить по записным книжкам Ильфа, он и Петров были на Кавказе, в Крыму, наконец, до Одессы добрались. Значит, друзьями стали раньше, нежели отправились в отпуск вместе. Соответственно, идея соавторства тоже могла возникнуть до путешествия. Отсюда, правда, не следует, что Катаев не был инициатором. Дружба еще не подразумевает совместную литературную деятельность.

В любом случае соавторы приступили к работе не раньше июля 1927 года. Допустимо, что в августе.

Обратимся теперь к рукописям. Хранятся они в Российском государственном архиве литературы и искусства[184].

Самая ранняя из сохранившихся редакций «Двенадцати стульев» – автограф Петрова – содержит двадцать глав. Названий у них нет.

Рукопись датирована, что очень важно. На последней странице указано: «1927–1928 гг.».

Такая датировка, понятно, еще не доказательство. Однако хронологические границы романного действия – с апреля по ноябрь 1927 года. И повествование точно соотнесено с газетными новостями.

«Роман-хроника» – по определению рекламного анонса. Соавторы, пожалуй, могли бы повторить хрестоматийно известную фразу Пушкина: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю»[185].

Например, в романе сказано о начале строительства Днепровской гидроэлектростанции, а это – апрель 1927 года. Описывается сентябрьское крымское землетрясение. Финальные же эпизоды – на фоне подготовки к ноябрьскому празднованию десятилетия советской власти.

В общем, когда бы соавторы ни принялись за роман, в октябре 1927 года еще не закончили. Реально же – через три месяца.

Прежние черновики Петров набело переписывал, и по ходу соавторы опять вносили исправления. В автографе каждая глава начинается с титульного листа, где отдельно – прописью – указан ее порядковый номер.

Судя по шрифту машинописи, использовалась лишь одна машинка. Уместно предположить, что и машинистка одна работала.

Машинописных экземпляров было не менее двух. Но сохранился полностью один.

По нему видно, что уже в машинописи соавторы изменили поглавное деление. Текст разбит на сорок три главы, и каждая получила свое название.

Машинописные экземпляры соавторы, понятно, сверяли с исходной рукописью. Вносили правку. На перепечатку и сверку, надо полагать, ушло не меньше полутора недель – по совокупности.

После чего за машинописный экземпляр должен был приняться редактор. Свою правку ему следовало еще с авторами согласовать. Значит, после редактуры Ильфу и Петрову надлежало читать выправленный экземпляр. А на все это время требовалось. Отнюдь не один день, тут и за неделю не управиться.

Далее же роман должен был читать корректор. А на это, с учетом объема, тоже не один день требовался. Еще и художнику, как выше отмечалось, время нужно было, чтобы иллюстрации подготовить. Вряд ли за неделю он мог управиться.

Отметим, что описаны лишь минимально необходимые этапы редакционной подготовки. Впереди – типографские работы, сверки.

Тем не менее, в декабре 1927 года журналы «30 дней» и «Огонек» анонсировали роман «Двенадцать стульев». Закончен же он был лишь через месяц.

Следовательно, возможен только один вариант развития событий: не позже чем с октября 1927 года редакция журнала готовила к публикации незавершенную книгу. Точнее – часть ее.

В редакции принимали роман частями, а машинистке соавторы передавали рукопись поглавно.

Именно поэтому каждая глава и начиналась с титульного листа. Так машинистке удобнее. Материалы она получала по мере готовности.

В ходе работы уменьшен был размер каждой главы. Зато их количество увеличилось.

Новое решение обусловлено журнальной спецификой. Главы меньшего объема удобнее при распределении материала по номерам.

В аспекте истории создания романа очень важны сведения о самом процессе работы – от момента, когда началось соавторство. Петров утверждал: «И в этот первый день мы испытали ощущение, которое не покидало нас потом никогда. Ощущение трудности. Нам было очень трудно писать. Мы работали в газете и в юмористических журналах очень добросовестно. Мы знали с детства, что такое труд. Но никогда не представляли себе, как трудно писать роман. Если бы я не боялся показаться банальным, я сказал бы, что мы писали кровью. Мы уходили из Дворца Труда в два или три часа ночи, ошеломленные, почти задохшиеся от папиросного дыма».

Можно догадаться, почему соавторы выбрали для работы редакционное помещение, если такой выбор был. Не располагали они тогда просторными квартирами. Непонятно же, по какой причине Ильфу и Петрову следовало работать до глубокой ночи, буквально истязая себя.

Однако есть в статье объяснение, пусть и не вполне внятное. Петров, нагнетая эмоциональное напряжение, увлекся, почему и проговорился невзначай: «Все-таки мы окончили первую часть вовремя».

Слово «вовремя» подразумевает заранее установленный срок. И он указан Петровым: «Семь печатных листов были написаны в месяц».

Но в статье нет упоминаний о заранее установленном сроке. Из всего сказанного Петровым раньше и позже не следует, что первую часть романа требовалось завершить именно «в месяц». Потратили бы полтора или два, если не было конкретной договоренности, вот и не пришлось бы так мучиться.

Обмолвка Петрова многое объясняет. Понятно, что договоренность была. И соавторы истязали себя не из любви к трудностям, а чтобы соблюсти установленный срок.

Несложно догадаться, кем он установлен. Срок определил заведующий редакцией. Чтобы начать публикацию романа в январском номере 1928 года, надлежало получить материалы на два-три месяца раньше.

В октябре 1927 года соавторы предоставили завреду первую часть романа – «семь листов». Для публикации в январском номере следующего года этого хватало. И даже на февральский, как говорится, «с запасом».

Остальное – по мере готовности. С октября 1927 года запас имелся.

Примечательно, что о трудностях в работе над второй и третьей частями романа Петров не рассказал. Ограничился одной фразой: «Мы продолжали писать».

Вот и вся информация. Но, с другой стороны, тут и рассказывать особо не о чем: постольку обошлось без трудностей, поскольку не было нужды в прежнем изматывающем режиме. И если первую часть Ильф и Петров написали за месяц, то вторую и третью – за три. К январю они, как это принято говорить, укладывались в график. Так что роман к выходу первого номера был практически завершен. Руководство журнала могло более не беспокоиться о выполнении авторами обязательств.

Правда, срочная подготовка романа к журнальной публикации – дело хлопотное. Особенно если материалы предоставлялись не сразу, а частями. Завреду нужно было гораздо более тщательно, чем обычно, планировать и координировать этапы редакционного цикла.

Однако в статьях Петрова об Ильфе нет упоминаний о редакционном цикле. Словно и не было такого. И это, опять же, нуждается в объяснении.

Договоры и договоренности

В журнале «30 дней» завредом был давний знакомый соавторов – В. А. Регинин. Популярнейший в досоветскую пору журналист, он после Гражданской войны организовывал одесскую печать и приятельствовал с местными литераторами. А когда переехал в Москву, быстро и там добился известности.

Ильф и Петров вполне могли на его помощь рассчитывать. Правда, лишь после того, как решение о публикации приняла бы вышестоящая инстанция. Главным же, или, как тогда говорили, ответственным редактором журнала был в 1927 году Нарбут. Друг Катаева.

Переведенный в Москву из Харькова, он руководил не только редакцией журнала «30 дней». В его ведении было также издательство «Земля и Фабрика». Сокращенно – «Зиф».

Он протежировал многим бывшим подчиненным. По словам вдовы Мандельштама, из рук Нарбута «одесские писатели ели хлеб»[186].

Первое отдельное издание романа «Двенадцать стульев» было зифовским. Вышла книга в июле 1928 года – аккурат к завершению журнальной публикации. Удачный рекламный ход[187].

Теперь обратимся к упомянутой выше публикации записных книжек Ильфа, подготовленной дочерью. Имеются в виду записи, сделанные после отпуска 1927 года.

Сами записи не датированы. Дочь писателя утверждала, что они сделаны в интервале с августа по ноябрь 1927 года. Точно ли так – можно спорить: в качестве основного аргумента публикатором была приведена ссылка на воспоминания Петрова об Ильфе.

Но существенно, что одна из записей – об изменении норм рабочего времени. Эта тема была весьма актуальна.

Правительством тогда готовился переход с восьмичасового рабочего дня на семичасовой. Обсуждение в периодике и профсоюзных организациях началось к середине октября 1927 года. Соответственно не раньше и запись была сделана.

Зато несколько раньше сделана другая. Относившаяся именно к литературной деятельности: «Письм[о] от изд[ательства] о том, что книга принята».

Дочь Ильфа утверждала в комментарии, что упомянутая «книга» выпущена издательством «ЗиФ» в июле 1928 года. Роман «Двенадцать стульев».

С этим можно согласиться: ничего иного быть не могло. Но подчеркнем, что в октябре 1927 года речь шла о незавершенном романе. Соответственно, «принята» была лишь заявка – предложение издательству выпустить книгу, краткая ее характеристика, указание сроков подготовки. Вот это и фиксировал Ильф.

Значит, до начала журнальной публикации, когда роман еще не дописан, в издательство была уже отправлена заявка на книгу. И – «принята».

Что до журнальной публикации, так подготовка ее продолжалась. Ильфом примерно тогда же записан редакционный номер телефона. Регининский.

Ильфом записан и номер телефона Нарбута. Тоже служебный, зифовский.

Отношения, разумеется, были не только официальные. Ильфом в записную книжку внесен и домашний нарбутовский телефон.

В записи он, правда, не обозначен как домашний. Однако это несложно установить по другим источникам. Например, по нарбутовским партийным документам, ныне хранящимся в Российском государственном архиве социально-политической истории[188].

Ближайшим помощником Нарбута в издательстве был, конечно, Регинин. Его зифовский телефон – тоже в записной книжке Ильфа.

Соавторам в редакциях доверяли. Маститый Катаев был, так сказать, гарантом. Кстати, в 1928 году издательство «ЗиФ» выпустило его двухтомное собрание сочинений[189].

Подарил он брату и другу сюжет или только идею – трудно судить. Но свой писательский авторитет, бесспорно, предоставил. А когда официально отстранился от соавторства, материал – в минимально достаточном объеме – Ильф и Петров уже предъявили руководству журнала. И Нарбут мог убедиться, что они выполняют принятые условия, соответственно, заключить издательский договор, выплатить аванс. Что и подтверждается, например, документами, хранящимися в РГАЛИ.

Отметим, что в романе «Алмазный мой венец» Катаев тоже проговорился, как раньше его младший брат. Упомянул невзначай: был договор, и даже не один. Поначалу – с тремя соавторами, затем с двумя.

Завред журнала упомянут Петровым хотя бы в черновиках книги об Ильфе. Сказано мимоходом: «“30 дней”. Регинин, который всегда требовал вычеркнуть одну строчку и приписать целую страницу».

Про «вычеркнуть» и «приписать» – дежурная журналистская шутка. Существенно же, что Петров упомянул Регинина хотя бы в черновиках книги об Ильфе. А вот про Нарбута – вообще ни слова. Нигде.

Петров явно не хотел рассказывать о руководителе журнала. Сочинил трогательную историю о курьезной записке, приклеенной Ильфом к обложке той папки, куда уложили рукопись «Двенадцати стульев». Придумал, как в январе 1928 года оба соавтора беспокоились, примут ли роман, напечатают ли.

Ничего подобного не было. К тому времени уже приняли и печатали. А трогательные подробности сочинены для создания эмоционального фона, отвлекающего внимание читателей от того, что автор скрыл реальные обстоятельства, связанные с публикацией романа.

Эти обстоятельства Петров словно забыл. И причина опять ясна: не мог он рассказать о Нарбуте. Тот в 1936 году, как многие другие журналисты, был арестован и осужден «за контрреволюционную деятельность».

Нарбут погиб в лагере. Официально признан невиновным в 1956 году. Однако до этого Петров не дожил.

Регинин избежал ареста. Умер в 1952 году. Но и про его участие в издании романа Петров рассказать не мог: тогда пришлось бы Нарбута упомянуть.

Осведомленные современники отнюдь не по наивности приняли версию Петрова. Многие знали, как было, но в 1939 году правда оказалась неуместной.

Спустя двадцать лет версия Петрова стала общепринятой. И многократно тиражировалась мемуаристами и литературоведами.

При этом погибшие знакомые соавторов не были забыты вовсе. Изредка об их гибели упоминали в печати, невнятно объясняя причину ее «культом личности Сталина»[190].

На исходе 1950-х годов еще были живы многие из тех, кто знал Нарбута лично. А еще через десять лет статьи о нем появились в справочных изданиях[191].

Тему его участия в издании романа «Двенадцать стульев» советские литературоведы старательно обходили. А иначе пришлось бы им объяснять, зачем Петров выдавал небылицы за правду.

Уместно подчеркнуть еще раз: в романе «Алмазный мой венец» Катаев упомянул о договорах на издание романа «Двенадцать стульев», однако про участие Нарбута – тоже ни слова. Тема оказалась постольку запретной, поскольку советский классик не разрушал версию, созданную Петровым, а всемерно популяризировал, добавляя новые вымышленные подробности.

В той версии, что создал Петров, его старшему брату отведена важнейшая роль. Катаев инициировал соавторство, подарил сюжет, а затем великодушно отказался участвовать в создании романа, ставшего впоследствии классикой советской литературы. Кстати, история о подаренном сюжете избавляла инициатора от подозрений в том, что он свое имя дал напрокат ради подписания издательского договора.

Младший брат и друг благодарность выразили сразу. Первая – зифовская – книга открывалась посвящением Катаеву. Оно сохранялось при всех переизданиях. Просил ли о том инициатор, как рассказывал позже в романе, судить трудно.

Надо полагать, история об участии Катаева в создании романа «Двенадцать стульев» была сочинена задолго до издания воспоминаний Петрова об Ильфе. Правда, без многочисленных подробностей, добавленных спустя годы.

Литераторам-современникам, особенно гудковцам, были очевидны и другие указания на участие Катаева. Сюжеты многих его рассказов, опубликованных в периодике, можно сказать, обыграны Ильфом и Петровым. Об этом подробнее – в нашем комментарии к роману.

Пока же отметим, что в роман вошли и многие остроты Катаева, его бонмо. Автор легко угадывался московскими литераторами. Не случайно вдова Мандельштам упоминала в мемуарах о «фольклоре Мыльникова переулка».

Есть в этой истории еще один аспект, ныне забытый. Игра в «литературного отца» – традиция, которой следовали многие советские писатели, охотно ссылавшиеся на бесспорные авторитеты, вроде Максима Горького.

Однако в данном случае традиция пародировалась: «литературным отцом» был объявлен друг и брат. Катаич, Валюн, как называли его коллеги. И не случайно история о подаренном сюжете в воспоминаниях Петрова соседствует с указанием одного из псевдонимов дарителя: Старик Собакин.

Псевдоним звучал несколько иначе: Старик Саббакин. В данном случае иронически обыгрывалась фамилия известного с досоветских пор книгоиздателя М. С. Сабашникова, возродившего при нэпе свое предприятие.

Но ошибка Петрова непринципиальна. А принципиально, что псевдоним Катаева напоминал читателям о хрестоматийно известной пушкинской строке: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил».

Русский классик выбрал Г. Р. Державина в качестве литературного отца. А будущих соавторов благословил Старик Собакин.

Допустимо, что отказ от соавторства планировался изначально. Мотивация Катаева понятна в этом случае. Он вовсе не собирался эксплуатировать брата и друга, потому и предложил им не поденщину литературную, но способ начать карьеру именно романистов.

Иной вопрос – мотивация сановного Нарбута. Да, он покровительствовал бывшим одукростовцам. И не только им. Однако в данном случае подразумевалось нечто большее, нежели покровительство.

Нарбут рисковал, принимая к публикации недописанный роман. Потому отнюдь не очевидно, по какой причине решил ответственный редактор журнала и руководитель издательства финансировать авантюру сотрудников «Гудка» – ведомственной газеты НКПС.

Ответы подсказывает биография Нарбута. К ней и обратимся.

Советская карьера акмеиста: Проекты и победы Владимира Нарбута

На распутье

Давней была дружба Нарбута с Катаевым, ведь оба – поэты, «братья по безумию». В ту пору, когда подружились, уже непринципиальной оказалась разница в возрасте и социальном положении.

Одукростовский руководитель был старше подчиненного на девять лет. Потомственный дворянин, родился в фамильном поместье. Окончил гимназию, учился в Санкт-Петербургском университете. Потом – литератор. С 1912 года примкнул к «Цеху акмеистов».

В качестве акмеиста дебютировал скандально. Почти весь тираж нарбутовского поэтического сборника конфискован цензурой, автору инкриминированы кощунство, безнравственность, даже и «порнография».

Неважно, в какой мере обоснованы такого рода обвинения. Главное, что они способствовали быстрому росту популярности Нарбута.

В Мировой войне он не участвовал. Освобожден по медицинским показаниям: хромал, еще в детстве перенес операцию.

После Февральской революции политической деятельностью увлекся. С 1 октября 1917 года, т. е. до прихода большевиков к власти, примкнул к их партии. Вскоре стал и функционером.

С марта 1918 года Нарбут – в прифронтовом Воронеже. Занимался организацией советской печати, редактировал газету губисполкома, создал двухнедельный журнал «Сирена», где публиковал и всероссийски знаменитых писателей.

В январе 1919 года переведен в Киев. Занимался и там организацией советской печати. Ну а в августе город взят деникинскими войсками.

Далее начался период, о котором нарбутовские биографы рассказывали невнятно. Впрочем, последовательность событий можно восстановить по материалам так называемого персонального дела, хранящегося в РГАСПИ[192].

Нарбут остался в Киеве. Затем отправился в деникинский тыл – до Ростова-на-Дону поездом добрался. На железнодорожном вокзале был опознан как большевистский пропагандист и арестован контрразведкой ВЮСР.

Сохранились написанные им же показания на допросе. Нарбут утверждал, что служил большевикам вынужденно, отвергнуть их предложение не мог – боялся. Фактически стал душевнобольным. Свое партийное начальство люто ненавидел. Потому и не ушел из Киева вместе с отступавшими войсками «красных». Но в городе его могли опознать как большевистского функционера. Соответственно, отправился в Ростов-на-Дону, оттуда намеревался добраться до Тифлиса, где жили родственники.

Нарбут каялся. Даже предлагал контрразведчикам свои услуги в качестве опытного литератора.

Понять это можно. Деникинцы обычно расстреливали опознанных большевиков. Порой даже вешали.

Однако нарбутовский случай был особым. Арестованный – потомственный дворянин, известный поэт. Опять же, каялся. А сведениями о его партийной деятельности контрразведка не располагала.

В итоге решение вопроса о судьбе арестованного отложили. Содержали Нарбута в тюрьме. Там он заразился тифом, попал в тюремную больницу. Вскоре город был взят красными. Буквально с налета захвачен кавалерией. В панике отступили деникинцы, оставив склады и даже архив контрразведки.

После освобождения из тюрьмы Нарбут работал в партийной организации Ростова-на-Дону. О том, как в контрразведке письменно каялся, не рассказал.

Затем он переведен в Харьков. Оттуда направлен в Николаев, где редактировал местную газету. Наконец, командирован в Одессу. Там и возглавил Одукроста.

Бесспорно, что все это время Нарбут жил в страхе. Он не мог не узнать: архив контрразведки захвачен красными.

Но чекисты еще не добрались тогда до показаний арестованного большевистского функционера. Сначала из прифронтового Ростова-на-Дону документы следовало перевезти в тыловой Харьков, ну а там еще предстояло разобрать и систематизировать трофейные материалы. Требовалось как минимум несколько месяцев.

Время шло, Нарбут ждал. Нет оснований полагать, что он был искренним в контрразведке. Однако причины, из-за которых остался в деникинском Киеве, а после добрался и до Ростова-на-Дону, понятны.

Бывший акмеист честно служил большевистскому режиму, но в советском Киеве на самом деле испугался. Местными чекистами тогда руководил М. Я. Лацис, энтузиаст и пропагандист «красного террора», повсеместно доказывавший, что достаточное основание для расстрела – пресловутая «классовая чуждость»[193].

Лацисовская политика радикально изменила мнение Нарбута о красных. Он дождался их отступления. Присоединяться к отступавшим не стал.

Но большевистскому функционеру было б слишком опасно жить в Киеве. Оставалось лишь уехать туда, где его не знали. Тифлис – на территории, не контролируемой тогда ни деникинцами, ни советским правительством. Родственники там, да и путь открыт за границу.

Понятно, что в контрразведке уместнее было ссылаться на душевную болезнь. Нарбут свою жизнь спасал, однако не повредил никому. А после освобождения из тюрьмы уже не имел возможности отправиться в Тифлис. Пришлось опять служить большевикам.

Догадывался, вероятно, что его показания в контрразведке – еще не основание для расстрельного приговора. «Красный террор» уже отменили. Зато любая советская карьера была бы в дальнейшем исключена. А угроза разоблачения приближалась.

Однако вскоре ситуация изменилась. В апреле 1920 года на Украину командирован Дзержинский. Он должен был тыловую службу Юго-Западного фронта «укрепить».

Месяц спустя Дзержинский работал в Харькове. Понятно, что главные задачи – предотвращение диверсий, пресечение шпионажа, саботажа, в общем, деятельности, с которой и связаны документы контрразведки.

Не позднее мая Дзержинский узнал о нарбутовских показаниях. И с руководителем Одукроста познакомился. Тот часто ездил в республиканский центр для отчета, а контроль распространения пропаганды входил в задачу «укрепления» тыла. Наконец, с июня по август Дзержинский регулярно бывал в Одессе[194].

Только Дзержинский и мог тогда принять ответственность за избавление Нарбута от позора. Понятно, что в интересах дела – партийного.

Решение целесообразное. Если не подтверждена вербовка деникинцами, показания на допросе мало что значат. Допрошенный – не военнослужащий, не военнообязанный, коль так, дезертиром или уклонявшимся от мобилизации не был и не повредил кому-либо. Ну, сробел однажды. Зато потом вновь подтвердил, что работник он весьма ценный. Опять же, большевистский административный опыт свидетельствовал: виноватый, но от кары избавленный, вину искупить обязанный, служит усерднее, чем невиновные[195].

Дзержинский протежировал Нарбуту. Позволил остаться на работе и в партии. Знал о проступке бывшего акмеиста, но разрешил оправдываться.

Когда Нарбута перевели из Одессы, он сообщил партийному руководству, что в 1919 году не сумел уйти с оставившими Киев советскими войсками. Должен был о семье позаботиться, вот и задержался.

Объяснение было принято. В 1921 году ЦК украинской компартии объявил выговор Нарбуту – за «недисциплинированность».

По новой должности он и подчинялся ЦК КП (б) У. Как раз тогда председатель ВЧК опять приехал в Харьков, но по другой оказии: с апреля 1921 года еще и наркомат путей сообщения возглавлял, сменив тоже «совмещавшего обязанности» наркомвоенмора Троцкого[196].

Выговор «за недисциплинированность» – отнюдь не строгое наказание. Однако с протеже Дзержинского невелик был спрос. Как вспомнил о проступке, так покаялся, взыскание получил, тема закрыта, что Нарбуту и требовалось. Если б кто захотел узнать, проводилось ли расследование в связи с киевским эпизодом, – пожалуйста: выяснены обстоятельства, решение принято. А дважды взыскивать за один проступок не полагалось.

Материалы контрразведки к тому времени, понятно, в Москве. Вновь описаны, классифицированы и, согласно правилам, справки к соответствующим делам приобщены. Что до нарбутовского, так не позже лета 1920 года Дзержинский официально решение оформил: документ, компрометировавший руководителя Одукроста, отправлен в архив. Как неактуальный.

Сфера ответственности – только чекистская. Потому и не обязательно было в украинские партийные инстанции докладывать о принятом решении относительно покаяния Нарбута в контрразведке.

Ну а прощенный работал на совесть. Почему и переведен в распоряжение ЦК ВКП (б). Там другой его покровитель – бывший секретарь Одесского губкома С. И. Сырцов – заведовал Учетно-распределительным отделом.

В 1924 году Нарбут, ставший москвичом, опять занялся печатью. Как раз тогда Дзержинский, руководивший еще и наркоматом путей сообщения, решал задачу реорганизации ведомственного издания – газеты ЦК железнодорожного профсоюза «Гудок».

Вот тут интересы опять совпали. У Нарбута появилась возможность старый долг вернуть.

Реформатор

Мемуаристы рассказывали о «Гудке» часто и много. Газета стала, можно сказать, символом эпохи.

Если точнее, символом нэповской эпохи. С легкой руки К. Г. Паустовского, 1920-е годы именовали «временем больших ожиданий»[197].

Паустовский в мемуарах тоже рассказывал о «Гудке». Будущие знаменитости работали в этой газете.

Есть о ней и статьи в справочных изданиях. Например, В. И. Глоцер сообщил в Краткой литературной энциклопедии, что это «газета сов[етских] железнодорожников. С 1917 издавалась периодически как газета-журнал, с мая 1920 – ежедневно. В 20-е гг. приобрела известность т[ак] н[азываемая] четвертая полоса «Г[удка]» (с появлением вкладки – шестая). Письма рабочих корреспондентов служили материалом для злободневных фельетонов, к[ото]рые писали сотрудничавшие в «Г[удке]» В. П. Катаев, И. А. Ильф, Е. П. Петров, Ю. К. Олеша, М. А. Булгаков, Б. Н. Перелешин, М. Л. Штих (Львов) и др. Полоса носила сатирич[еский] характер. Популярностью пользовались стихотв[орные] фельетоны за подписью «Зубило» (Ю. Олеша). Участие в газете талантливых писателей способствовало появлению лит<ературных> приложений к «Г[удку]»: юмористич[еский] журнал «Смехач» (1924-28), иллюстрир[ированный] ежемесячник «30 дней» (1925-41), двухнедельный «Красный журнал» (1924–1925) и др. «Четвертая полоса» – заметное явление в истории [советской] журналистики»[198].

Тут бы автору статьи объяснить, чем же ведомственная газета привлекала всех перечисленных им писателей. Однако не только Глоцер – все рассказывавшие о «Гудке» обходились без объяснений.

Правда, считается, что формированию сообщества «четвертой полосы» способствовал Катаев. Работая в «Гудке» с 1922 года, привел туда недавних коллег-одукростовцев, да и младшего брата[199].

Но штатными сотрудниками «Гудка» были не только одесситы. И кто бы кого ни привел – главное, почему оставались в редакции.

Допустим, приехавшим в столицу провинциалам срочно нужно было хоть где-нибудь найти работу. Неплохой вариант – для начала – ведомственная газета.

Однако к 1925 году в Москве было немало других газет и журналов, росло количество частных издательств, официально разрешенных с началом так называемой новой экономической политики. Было где печататься, и все же сотрудничество с «Гудком» продолжалось.

Наконец, когда в «Гудок» пришел Катаев, газета – малопримечательное ведомственное издание. Тираж определялся лишь численностью железнодорожного профсоюза, почему и установлен был в 60 000. Он не раскупался, как того требовали нэповские условия. Пришлось все же снизить в 1923 году – до 52 000.

Зато в 1924 году тираж резко вырос: 190 000. Это очень много для ведомственной газеты.

На следующий год – 255 000. Рекорд.

Однако еще не предел. В 1926 году – 315 000.

Новое увеличение к началу 1927 года: 400 000. Всем подчиненным организациям руководство НКПС и ЦК железнодорожного профсоюза с гордостью сообщали о «колоссальном тираже газеты “Гудок”»[200].

Она стала не просто самоокупаемым предприятием, как требовалось в нэповский период, а еще и весьма прибыльным. Успех же обусловлен популярностью литературных приложений, которые привлекали и подписчиков, и розничных покупателей, так что доходы компенсировали расходы на газетный тираж.

К 1926 году гудковские подписчики получили множество льгот. Могли по льготной цене приобрести «ежемесячный профессиональный, политико-экономический и литературный журнал “Железнодорожник”», ежемесячный журнал «Рабкор-железнодорожник», «ежемесячный журнал путешествий, приключений и научной фантастики “Всемирный следопыт”», а также «ежемесячный научно-популярный журнал “Искры науки”».

Три раза в месяц выходил популярнейший сатирический журнал «Смехач». И еще дважды подписчики могли по льготной цене приобрести выпуски его «дешевой иллюстрированной библиотечки».

Были и другие, скажем так, бонусы. Например, по льготной цене ежемесячно – «4 книжки 4 лучших русских и иностранных авторов».

Все это приносило немалую прибыль «головной» редакции. А в нэповский период ставки заработной платы и гонораров зависели от суммарной коммерческой эффективности предприятия. Стабильно высокими доходами и обусловлено сотрудничество писателей с «Гудком».

Это был своего рода издательский концерн. Но его руководителей советские литературоведы словно бы не замечали – даже когда речь шла о гудковских журналах[201].

Конечно, роль издательского менеджера не соответствовала репутации главного чекиста, хотя при нем эпоха процветания «Гудка» началась и вскоре после его смерти закончилась. Но дело не только в этом. «Концерном» ведь непосредственно управлял не Дзержинский, а редакторы периодических изданий. Сведений же о них в историко-литературных работах и мемуарах нет, что и выглядит странно.

Реформирование ведомственной газеты, понятно, начал Дзержинский, когда возглавил НКПС. Однако поначалу реформа свелась к замене возглавлявшего редакцию ставленника Троцкого.

Это не результат конфликта, а реализация административного принципа: своя команда у каждого наркома. После ухода прежнего гудковского руководителя полагалось новую кандидатуру утвердить на Пленуме ЦК железнодорожного профсоюза. До этого в газете указывали, что «ответственный редактор – редакционная коллегия».

Выбирали руководителей из функционеров. Образование, наличие журналистского опыта не играли роли. И новый редактор, убытки не снизивший, вернулся на партийную должность в январе 1922 года.

Замена нашлась вскоре. Сведения о следующем редакторе «Гудка» – в РГАСПИ. Назначен был А. С. Андрейчик – «ответственный секретарь ЦК [профсоюза] ж[елезно]д[орожников] по организационно-культурной работе»[202].

Родился он в 1895 году. Из крестьян. С двенадцати лет, закончив Начальное народное училище, работал – на кирпичном заводе, железной дороге и т. п.

Экстерном выдержал экзамены за курс Высшего начального училища. Мобилизован в 1915 году. После демобилизации – опять ремонтник на железной дороге. Большевик с 1918 года, тогда же и на профработу направлен.

При нем и начались изменения. Однако – не сразу. Только с 1924 года издаются литературные приложения, растут тиражи, штаты и гонорары сотрудников.

Кстати, Андрейчик был не только в газете «ответственным редактором». Еще и в гудковских журналах – согласно приведенным на обложках сведениям.

Ну, прямо титан эпохи Возрождения. Он ведь и должность свою профсоюзную не оставлял.

Почему советские историки литературы и журналистики словно бы не заметили Андрейчика – понятно. Уйдя из редакции в 1926 году, он вновь стал лишь профсоюзным функционером, затем, как все ответственные редакторы «Гудка», работавшие при Троцком и Дзержинском, арестован, осужден и расстрелян. После смерти Сталина признан невиновным.

Цензура минимизировала упоминания о безвинно загубленных, а тут и вовсе особый случай. Опубликовали бы литературоведы список гудковских редакторов с указанием их участи, получился бы чуть ли не мартиролог.

Причина умолчания ясна. Однако важнее другое: сам Андрейчик ни разу не упомянул в анкетах или автобиографиях о небывалых успехах газеты, которой он руководил.

Допустим, все дело в скромности Андрейчика. Но за весь период его руководства, да и позже, ни разу не упомянул в печати хоть кто-нибудь из журналистов или профсоюзных функционеров, что популярность «Гудка» обусловлена стараниями ответственного редактора.

Объяснение лишь одно: и журналисты, и профсоюзные коллеги Андрейчика знали, что руководителем «Гудка» он был номинально.

Как его предшественники, функционер принял ответственность за «Гудок». Но, в отличие от прежних редакторов, не пытался руководить. Он попросту не мешал знавшим дело.

Главную роль в управлении гудковским «концерном» играл Нарбут: его полномочия существенно расширились именно в 1924 году, когда давний покровитель – Сырцов – возглавил Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП (б).

Это нарбутовские знакомые организовали работу в редакциях, и с типографиями связи налаживали, и рекламой занимались. Они же, друзей-литераторов не забывая, издательские портфели комплектовали – при номинальном андрейчиковском руководстве.

Так, в феврале 1924 года начался выпуск «Смехача». Попытка издавать приложение в Ленинграде оказалась неудачной – публикации вызвали нарекания политического характера. К ноябрю ленинградского руководителя формально заменил Андрейчик, а реально главную роль сыграл Регинин. С 1926 года он фактически и заведовал редакцией[203].

Характерна в этом аспекте история выпускавшегося с января 1925 года журнала «30 дней». Мемуаристы и литературоведы утверждают, что его создателем и руководителем был Нарбут. Согласно же приведенным на обложках сведениям, еще в ноябре ответственный редактор – Андрейчик.

На самом деле главным организатором стал опять Регинин. Он помог Нарбуту, а тот с декабря 1925 года и формально редакцию возглавил.

Зифовская история аналогична. От убыточности – к триумфу.

Издательство учреждено в 1922 году как государственно-акционерное – согласно решению ЦК профсоюза работников бумажной промышленности. За два года фактически обанкротилось. Возглавлено Нарбутом, когда считалось одним из худших в стране и было подготовлено к ликвидации.

Нарбут реорганизовал издательство. А Регинин опять пришел на помощь: исполнял редакторские обязанности, специалистов изыскивал.

Трех лет не прошло, и «ЗиФ» – на втором месте в СССР. Капитал увеличен почти десятикратно, количество изданий того более. Что на уровне эффективности развития сравнимо с масштабнейшим советским концерном – Государственным издательством, учрежденным в 1919 году.

К 1925 году гудковский «концерн» фактически слит с зифовским. У них в значительной мере общие руководство и редакционный состав. И авторский тоже.

Но дело не только в этом. Общей была и коммерческая деятельность. Так, в 1925 году «30 дней» и «Всемирный следопыт» – уже зифовские, а подписка на них осталась льготной для подписчиков ведомственной газеты НКПС.

Формальное слияние не планировалось – учредители разные. Однако на организационном уровне разделения не было.

Неформально объединял «концерны» Нарбут, что соответствовало его интересам литератора и функционера. В автобиографии 1925 года указывал: «Работать хочу только в области печати. Хорошо знаю редакционное и книгоиздательское дело».

Отметим, что Нарбут использовал «Гудок» для развития зифовского «концерна», формально не имевшего отношения к НКПС или ОГПУ. Дзержинский о том не мог не знать. Однако не препятствовал, хотя в пределах его служебных интересов – лишь задача самоокупаемости ведомственной газеты. И она уже давно была решена.

Благодарность Дзержинского или его личная симпатия к Нарбуту – опять не главное. Оба участвовали в борьбе Сталина и Троцкого.

Логика интриги

Как известно, соперничество ряда партийных лидеров с наркомвоенмором стало ожесточенным еще до окончания Гражданской войны. Отчасти этому способствовал Ленин, пытавшийся уменьшить стремительно растущее влияние своего ближайшего помощника.

Ленин, уравновешивая влияние Троцкого, предложил Сталину должность генерального секретаря ЦК партии. В 1922 году это еще не вершина иерархии. По сути – руководитель партийной канцелярии.

Вроде бы, новоявленный генсек не был соперником гораздо более авторитетным функционерам. Например, Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву.

Зато именно Сталин оказался распорядителем партийных кадров. Он и расставлял свои креатуры на важнейшие посты.

Меж тем Ленин все чаще болел, и актуальным для высшей партийной элиты оказался вопрос о преемнике лидера. Кандидатура Троцкого, вроде бы, сама собой подразумевалась. В партии он был, как тогда говорили, «вторым первым».

Троцкий, судя по его действиям, полагал, что он вне конкуренции. После окончания Гражданской войны постоянно лечился от нервной лихорадки, жил на южных курортах, в столице бывал наездами.

Ну а генсек заключил союз с Зиновьевым и Каменевым. Своего рода «триумвират».

Ни один из трех не мог бы тогда претендовать на положение абсолютного лидера. Смысл объединения в том и был, чтобы ослабить влияние популярнейшего наркомвоенмора, уже традиционно именуемого «вождем и строителем Красной армии».

Три «вождя», добившись преимущества в Политбюро ЦК партии, оттесняли четвертого от власти. Заменяли его креатуры своими на ключевых армейских постах.

Одновременно велась и дискредитация Троцкого. В периодике ему инкриминировали склонность к чрезвычайным методам, пропаганду «красного террора», стремление любой ценой ориентировать страну на продолжение войны, «перманентную революцию».

Наркомвоенмор же и его сторонники настаивали, что ориентируются именно и только на учение К. Маркса. Ведь из его теоретических положений следовало, что до всемирной победы революции невозможна окончательная победа социализма «в одной отдельно взятой стране».

Аргументация была, вроде бы, логична. Подразумевалось, что окончательное утверждение социалистического режима постольку невозможно, поскольку вероятность иностранной агрессии сведется к нулю только с победой «мировой революции».

Но сторонники «триумвиров» умело подменили тезисы, объявив, что оппозиционеры не желают работать в мирных условиях, потому как попросту не умеют. Вот и стремятся вернуть привычную им ситуацию войны, соответственно, выдвигают лозунг «мировой революции», подразумевающий отказ от новой экономической политики.

Троцкий, конечно, заметил подмену тезисов. Пытался объяснить, что не был противником нэпа, а утверждение принципиальной невозможности окончательной победы социалистического режима до «мировой революции» вовсе не подразумевает отказ «строить социализм».

Однако периодику «триумвиры» контролировали. Их сторонники действовали последовательно и энергично. А Троцкий все еще лечился на южных курортах.

Для Ленина же он по-прежнему оставался ближайшим помощником. Троцким, в частности, была определена и новая литературная политика.

Гражданская война закончилась, «мировая революция» не началась, потому актуальной стала задача создания литературы, столь же эффективной в аспекте управления общественным сознанием, что и так называемая либеральная досоветская, однако – не оппозиционной. Наркомвоенмор объявил перспективным свой армейский опыт: привлечение специалистов[204].

В армии это привело к успеху. По инициативе Троцкого мобилизовали десятки тысяч бывших офицеров, за лояльность их отвечали семьи, при этом военспецов привлекали и стабильно высоким жалованьем, и щедрыми пайками, и прочими льготами. А служили они под контролем военных комиссаров – «военкомов», наделенных чрезвычайными полномочиями.

Ленин давно уже оценил такой алгоритм. Он использовался также в промышленности и на транспорте.

Но в литературе профессионализм не подтверждался ни упраздненными чинами, ни досоветскими инженерскими сертификатами. Потому здесь критерий был коммерческим. «Спец» – тот, чье имя обеспечивает финансовый успех издания. Политическим интересам подход соответствовал: не куплено, значит, не прочитано.

12 ноября 1920 года декретом Совнаркома учрежден в составе Народного комиссариата просвещения Главный политико-просветительный комитет. Его приоритетной задачей считалась организация периодики.

Через два месяца рассмотрен план выпуска первого «толстого» литературного журнала. Редактором назначен автор плана – А. К. Воронский, имевший опыт работы в печати. Он возглавлял и редакционно-издательский подотдел Наркомпроса. Финансовую помощь новому изданию оказал ЦК партии[205].

Воронский стал тогда главным «литературным комиссаром», его считали креатурой Троцкого. Но редактор первого «толстого» журнала знал и Ленина – еще с большевистского подполья[206].

Редактору обеспечили финансовые льготы, дабы заинтересовать «спецов» гонорарами не менее высокими, нежели в частных издательствах. А доктрина Троцкого была описана в его статьях, публиковавшихся газетой «Правда». Они и составили изданную в 1923 году книгу «Литература и революция»[207].

Троцкий характеризовал литературный процесс, а главное, аргументировал ленинские тезисы, ранее выдвинутые в полемике о работавшей при Наркомпросе массовой просветительской организации – так называемом Пролеткульте.

Идеологом Пролеткульта, как известно, был А. А. Богданов, в прошлом большевик. По образованию медик, авторитетный социалист, чьи философские работы получили известность еще в 1900-е годы.

Его концепция была основана на учении Маркса. Подразумевалось, что когда пролетариат к власти придет, в новом обществе и культура должна стать пролетарской. Развиваться на принципиально иных организационных основах. До этого надлежало вести именно просветительскую деятельность среди рабочих. Учить их.

Ленин считал Богданова конкурентом. В итоге тот оказался вне партии.

Однако сама концепция пролетарской культуры была принята многими представителями большевистской элиты. В том числе и А. В. Луначарским.

Формирование Пролеткульта началось еще после Февральской революции. По инициативе Луначарского и других богдановских последователей были созданы ячейки новой организации при фабрично-заводских комитетах многих предприятий столицы. А затем и в других городах.

С октября 1917 года Пролеткульт финансировался и контролировался Наркомпросом, который возглавлял Луначарский. Популярность быстро росла. К 1920 году организация, созданная богдановцами, по численности была уже сравнима с партией. Что, понятно, вызвало опасения Ленина.

Он буквально обрушился на Пролеткульт. Громил при каждом удобном случае. Богдановцам инкриминировалось стремление добиться автономии от государства. Итог был предсказуем: пролеткультовские лидеры оказались в изоляции[208].

Троцкий в статьях, опубликованных «Правдой», решал задачу, поставленную Лениным. Разгром Пролеткульта был наркомвоенмором обоснован с присущей ему риторической лихостью.

Он не опровергал теоретическую установку Маркса, из которой следовало, что при социализме культура должна создаваться новым господствующим классом. Но доказывал, что в XX веке ситуация уже несколько иная.

Согласно Троцкому, пролетарская культура, во-первых, не могла возникнуть до установления господства пролетариата. Во-вторых, не сформировалась и при советской власти – короткий срок. А в-третьих, «мировая революция» начнется вскоре, и общество станет бесклассовым.

Отсюда с необходимостью следовало, что и культура станет бесклассовой, общечеловеческой. Значит, пролетарской как не было, так и нет, а главное, не будет.

Прагматика этих тезисов – не только дискредитация богдановцев. Троцкий внятно обозначил правительственную установку. Подразумевалось, что для получения государственной финансово-организационной поддержки нужен еще и профессионализм, а не только «пролетарское происхождение».

Статьи вызвали предсказуемый резонанс. По ходу споров и популяризовался термин «попутчики».

Ранее он применялся – в обиходе европейских социалистов – для обозначения противников действовавшего правительства, не готовых к революционным преобразованиям. Его использовал и Троцкий, характеризуя литераторов, которые себя не считали противниками советской власти, но еще не приняли ее идеологически. Постулировалось, что и такие до поры ценны – как специалисты.

Успех «Красной нови» и созданного Воронским же кооперативного издательства писателей «Круг» был достижением наркомвоенмора. Однако в планы «триумвиров» не входило доминирование креатуры Троцкого. Если тот утверждал, что пролетарской литературы нет, следовало доказать обратное.

В мае 1922 года вышел первый номер журнала «Молодая гвардия», чей статус определялся перечнем указанных на обложке издателей – ЦК Российского коммунистического союза молодежи и ЦК партии. Собственное издательство тоже появилось. И, конечно, одноименное литературное объединение. Затем его лидеры сформировали группу «Октябрь», инициировавшую 1-ю Московскую конференцию пролетарских писателей, которая открылась в марте 1923 года.

Основной результат – принятие так называемой «идеологической и художественной платформы группы “Октябрь”». Напечатал ее в первом (июньском) номере 1923 года журнал Московской ассоциации пролетарских писателей «На посту».

Казуистические доводы наркомвоенмора были тем же манером парированы. Главным критерием принадлежности к пролетарской литературе объявлялась готовность выразить идеологию пролетариата, в каждый данный момент соответствовавшую партийным установкам. По этому критерию «напостовцы» и противопоставлялись отнюдь не исполнительным «попутчикам». А в первом номере журнала за 1924 год опубликована статья И. Вардина, инкриминировавшего редактору «Красной нови» саботаж большевистской политики, что и акцентировалось заголовком: «Воронщину необходимо ликвидировать»[209].

Статья задала тон кампании. Воронский был целью изначально объявленной, Троцкий же – не каждый раз названной. Зато каждое обвинение «литкомиссару» было ударом по авторитету его покровителя[210].

Травили не только редактора «Красной нови». Доставалось и писателям, там печатавшимся.

Редактору «Красной нови» пришлось воспользоваться актуальными технологиями. В 1923 году инициировал создание при журнале группы «Перевал», декларировавшей – как базовые критерии объединения – верность большевистским идеалам, мастерство, искренность. Перевальцами стали получившие известность «критики-марксисты» – Д. А. Горбов и А. З. Лежнев, что позволяло совместными усилиями вести полемику в печати.

Ленин умер в январе 1924 года. И Политбюро ЦК партии объявило, что о преемнике речи быть не может. Общепринятый лозунг – «коллективное руководство»[211].

Ну а «триумвиры» продолжали борьбу с Троцким. Во всех областях, включая литературную.

Почти для каждого литератора, в особенности дебютанта, эта ситуация подразумевала выбор. И отнюдь не простой.

С Воронским – известность, высокие гонорары. Однако и брань рапповцев, политические обвинения. Что могло в любой момент обусловить весьма серьезные последствия. Вплоть до привлечения к уголовной ответственности за «контрреволюционную пропаганду».

Издания противников Воронского были не слишком популярны. Зато публикации там гарантировали как минимум нейтралитет ревнителей «идеологической выдержанности».

Пользуясь современной терминологией, можно отметить: проекты Воронского основывались на доктрине Троцкого, а предприятия «молодогвардейского» типа – контрпроекты, ей оппонировавшие.

Гудковский же и зифовский «концерны» не воспринимались как проекты Воронского или контрпроекты его оппонентов. Вот почему публиковались там и «попутчики», и «пролетарские писатели».

Нарбут собственный проект создал – вполне оригинальный, да и помасштабней, чем у «молодогвардейцев» или Воронского. Не просто «толстый» литературный журнал, а иллюстрированный. А также не только издательство, но и группа «дочерних» предприятий.

Нарбутовские интенции ярко, хоть и тенденциозно характеризовала Мандельштам. По ее словам, зифовский руководитель программу свою «представлял себе на манер американских издателей детективов: массовые тиражи любой дряни в зазывающих пестрых обложках».

При этом Нарбут, согласно Мандельштам, был исправным служащим. В советских условиях «ничего, кроме партийного и коммерческого смысла книги, он знать не хотел».

Именно это от него и требовалось. Гудковский и зифовский «концерны» демонстрировали партийной элите, что издательский успех – коммерческий и политический – возможен без участия Воронского, руководствовавшегося доктриной Троцкого.

Так Дзержинский – с помощью Нарбута – доказал, что при чекистском покровительстве могут успешно развиваться издательские предприятия, ориентированные партийно и коммерчески, однако не соотносимые с доктриной Троцкого.

Меж тем все еще лечившийся наркомвоенмор вынужден был оставить этот пост на исходе января 1925 года. Преемником стал первый заместитель – М. В. Фрунзе. «Триумвиры» одержали победу.

Военной силой Троцкий более не располагал. Правда, оставался в Политбюро ЦК партии, мог использовать былой авторитет.

Зато Воронский, реализуя доктрину Троцкого, по-прежнему вел полемику с напостовцами. Его издательская деятельность была весьма успешной – в коммерческом и политическом аспектах. Оппонентам оставалось лишь злобствовать, инкриминируя редактору «Красной нови» избыточные симпатии к «попутчикам». Так что нарбутовские проекты оставались актуальными и после того, как в июле 1926 года умер Дзержинский.

Борьба с Троцким продолжалась. Нарбут делал именно то, что хотел: работал в «области печати», успешно решая, наряду с коммерческими, политические задачи.

Очевидно, что роман «Двенадцать стульев» был коммерческой удачей. А вот его соответствие большевистским политическим установкам неочевидно. Что можно проследить, например, по оговоркам в предисловии к журнальной публикации.

Вот почему уместен вопрос о причине, обусловившей именно в данном случае нарбутовское содействие, масштабы которого экстраординарны. Ответ подсказывает литературно-политический контекст 1920-х годов.

Журнальная война

Литература была полигоном, где апробировались методы убеждения. Это соответствовало досоветской традиции.

Первый «литературный» удар Троцкому был нанесен в декабре 1922 года. Журнал «Молодая гвардия» опубликовал посвященную событиям Гражданской войны повесть А. И. Тарасова-Родионова «Шоколад»[212].

Главный отрицательный герой – амбициозный следователь, ставший большевиком уже после Февральской революции, но вскоре получивший высокую должность в ЦК партии. Неофит сумел добиться расстрела в сущности невиновного ветерана партии. Решающий аргумент – ссылка на чрезвычайные обстоятельства.

Намек был прозрачен: в период Гражданской войны Троцкий, ставший большевиком после Февральской революции, неоднократно санкционировал расстрелы коммунистов, не выполнивших боевой приказ. Первый такой случай – в 1918 году – возмутил почти всю партийную элиту.

Конечно, расстрелы, даже массовые, стали тогда повседневностью, и про необходимость укрепления армейской дисциплины рассуждали многие функционеры. Но смертный приговор коммунисту, сразу приведенный в исполнение, вызвал шок. Радикализм Троцкого объясняли и честолюбием наркомвоенмора, и тем, что в большевистской партии он еще чужак.

Первый расстрел коммуниста поминали Троцкому и после Гражданской войны. Склонность к «чрезвычайщине» ему тоже постоянно инкриминировали, хоть Ленин и подчеркивал не раз, что подобного рода политика наркомата по военным и морским делам соответствует волеизъявлению руководства партии.

Однако Тарасов-Родионов выступил не только против радикализма. Предложил еще и осмысление, тогда не принятое в партийных кругах. Намеками, однако достаточно прозрачными, указывал: амбициозный следователь – еврей, почему и ненавидит русского ветерана партии. Отрицательному герою приданы были черты внешнего сходства с наркомвоенмором, акцентирована и общность биографического характера.

Тарасов-Родионов создал карикатуру на Троцкого. Декабрьская публикация в «Молодой гвардии» оказалась самым громким литературным скандалом и уходившего, и следующего года[213].

Ее прагматика очевидна – с учетом политического контекста. Читателю подсказывали: если в партийно-комсомольском журнале возможна такая карикатура на Троцкого, значит, его влияние уменьшилось.

Но Троцкий не был упомянут в разгромных критических статьях о «Шоколаде». Критики, издевавшиеся над весьма слабой в литературном отношении повестью, не рассуждали о намеках.

Промолчал и сам Троцкий. Устранить ему бы нужно было не следствие, а причину – интриги Сталина, Зиновьева и Каменева. А для борьбы надлежало прекратить лечение, в Москву вернуться.

Разумеется, Тарасов-Родионов написал повесть вовсе не по личному заданию «триумвиров». Бывший юрист распознал пропагандистскую тенденцию и предложил журналу то, что ей соответствовало. Успел раньше других писателей.

Открытая же полемика с наиболее вероятным ленинским преемником началась после издания книги «Литература и революция». Практически каждое суждение Троцкого спешили опровергнуть непримиримые рапповцы.

Дискуссии следовали одна за другой. По любому вопросу. Троцкий блистательно громил оппонентов, но для их руководителей спор был самоцелью. Доказывалось, что с наркомвоенмором спорить можно.

Троцкий еще и невольно помог оппонентам. Именно он назвал своих единомышленников «левой оппозицией».

Подразумевалось ставшее традиционным еще в эпоху Великой французской революции противопоставление радикалов – консерваторам. «Левыми» именовали себя республиканцы. «Правыми» же называли противников радикальных преобразований. Тогда, конечно же, сторонников короля. Монархистов.

В общественном сознании «триумвиры» утвердили своего рода стереотип: «левые» – это новая война ради «мировой революции». Соответственно, отрицание пропагандировавшегося в нэповскую эпоху «мирного строительства».

Усилиями пропаганды, координировавшейся «триумвирами», популярный наркомвоенмор стал, можно сказать, персонификацией самой идеи войны. А это подразумевало и «красный террор» и всяческую «чрезвычайщину».

Наносились и «литературные» удары – по образцу повести «Шоколад». Так, в 1925 году журнал «Красная панорама» печатал главы фантастической повести Булгакова «Роковые яйца». Полностью же она была издана в СССР трижды[214].

Современники не могли не распознать карикатуру на Троцкого в одном из героев повести. Функционер Рокк тоже стал большевиком в 1917 году, тогда и началась его стремительная политическая карьера. Закончилась же в нэповскую эпоху, когда ранее нашедший свое призвание энтузиаст войн и революций попытался использовать прежние радикальные методы, а это обернулось катастрофой для всей страны.

Ряд критиков-современников инкриминировали Булгакову издевательство над советским режимом. Десятилетия спустя, когда политический контекст 1920-х годов утратил актуальность, повесть и была признана антисоветской. Но столичные издания – не случайность.

Ироническое отношение автора к советской действительности не осталось незамеченным. Зато он лихо высмеял бывшего наркомвоенмора и вообще «левизну», что вполне одобрялось рядом высокопоставленных партийный функционеров. Например, Н. С. Ангарским, руководившим альманахом «Недра», где впервые полностью напечатана сатирическая повесть. Дискредитация недавнего лидера считалась актуальной задачей.

Ответный «литературный» удар тоже был. В майском номере 1926 года журнал «Новый мир» опубликовал «Повесть непогашенной луны» Б. А. Пильняка[215].

Герой повести – военачальник Гаврилов – срочно вызван в Москву. Некогда у него диагностирована язва желудка, и ЦК партии вдруг предложил хирургическое вмешательство. Явных медицинских показаний уже нет, однако функционер высшего уровня требует, чтобы полководец все-таки подчинился. Результат – смерть в больнице после операции. Причина названа: передозировка хлороформа.

В повести акцентировалось, что это было заранее спланированное убийство. Исполнение плана контролировалось: врач, сверх меры использовавший анестезирующие средства, доложил о результате именно высокопоставленному функционеру, который и настоял ранее, чтобы полководец согласился на операцию.

Сюжет повести напоминал читателям недавние события. 31 октября 1925 года газеты сообщили о смерти Фрунзе. Согласно официальным сведениям, наркомвоенмор, перенесший в больнице операцию по удалению язвы желудка, скончался по не зависящей от работы медиков причине: внезапный «паралич сердца».

В партийной среде практически сразу пошли слухи о заговоре. Ну а публикация в «Новом мире» открывалась посвящением Воронскому и предисловием самого Пильняка: «Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к его написанию послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видев его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю, и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем фактов и живых лиц».

Значит, Пильняк, опытный писатель, дебютировавший в досоветскую эпоху, заранее указал, на какие события не собирается намекать. И даже не догадался, что это будет воспринято именно в качестве намека. Такая невероятная наивность.

Если же исключить фактор сверхнаивности, ясна прагматика. Она задана предисловием. А чтоб достоверность сведений о причинах смерти наркомвоенмора не вызвала сомнений, посвящена крамольная повесть Воронскому, который в партийной элите был известен как давний – еще с большевистского подполья – друг Фрунзе.

Но крайне мало журнальных номеров дошло до подписчиков. Вскоре у них и отобрали полученное. Затем выдали другие экземпляры – уже без крамольной повести. Весь прежний тираж «Нового мира» был уничтожен.

Постановление, не предназначавшееся для печати, принято ЦК партии 13 мая 1926 года. Новомирская повесть объявлена «злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии…».

Однако вопрос о привлечении автора к уголовной ответственности даже не ставился. Незначительными партийными взысканиями отделались все функционеры, имевшие отношение к публикации. В июньском номере «Новый мир» опубликовал их письма, где повесть была признана клеветнической. Покаялся и Пильняк – аналогичным образом…

В дальнейшем упоминания об инциденте минимизировались цензурой. Ну а Пильняк был арестован в 1937 году, спустя шесть месяцев осужден и расстрелян. Воронский тоже. Почти два десятилетия спустя оба признаны невиновными.

Крамольную повесть републиковали в СССР на исходе 1980-х годов, когда вновь развернулась антисталинская кампания. Это и задало тон суждениям литературоведов: Пильняк совершил гражданский подвиг, разоблачив убийцу Фрунзе.

Но тут очевидно противоречие. К 1926 году Пильняк – советский классик. Лоялен, конформен. И вдруг – на фоне общего душевного здоровья – принимает самоубийственное решение: опубликовать повесть о том, как наркомвоенмора убил генсек.

Можно допустить, что душевного здоровья не было. Отсюда и тяга к самоубийству. Значит, суицидальный порыв охватил еще и функционеров, санкционировавших публикацию в «Новом мире».

Но версия массового психоза обосновывается разве что эмоционально. Зато другую, пусть и не столь эффектную, можно обосновать политическим контекстом.

Пильняк с начала 1920-х годов объявил себя сторонником большевиков. Он быстро добился популярности и в СССР, и за границей, заслужил похвалы Троцкого, покровительство Воронского. А все это обусловило рапповские нападки.

Отставка Троцкого для Воронского и Пильняка – очередной признак надвигающейся катастрофы. Только заступничество Фрунзе и выручало.

Смерть Фрунзе – крушение прежних надежд. Воронского защищал еще статус ветерана партии, «старого большевика», ну а Пильняку оставалось рассчитывать лишь на мировую известность.

Троцкий же с начала 1925 года избегал открытой полемики с «триумвиратом» и дождался его распада: летом генсек начал кампанию дискредитации недавних союзников. В декабре – на XIV съезде партии – Зиновьев и Каменев, сформировав так называемую «новую оппозицию», пытались ограничить полномочия Сталина, однако успеха не добились.

К 1926 году интересы Зиновьева, Каменева и Троцкого совпали. «Вождям» следовало объединить сторонников, привлечь новых и добиться замены генсека на очередном съезде или пленуме ЦК партии.

Для подготовки решающего этапа всем лидерам оппозиционных группировок срочно нужна была массированная антисталинская кампания в прессе. Значит, требовалось найти тему, понятную всем коммунистам. Подразумевавшую единый вывод, общую оценку.

В аспекте пропагандистском было неважно, случайностью ли обусловлена смерть Фрунзе или распоряжением генсека. Главное, что версия убийства обсуждалась, потому следовало инициировать новое обсуждение.

Пропагандистский эффект прогнозировался. Убийство Фрунзе нельзя было оправдать борьбой за единство партии, на что ранее ссылались генсековские сторонники. Обвинение подкрепил бы авторитет популярного журнала. Читателей – десятки тысяч.

Немедленная расправа с участниками журнального мятежа была бы маловероятна. Слишком громким оказался бы скандал, преследование подтвердило новомирские инвективы. К тому же оппозиционеры не утратили влияние полностью. Нашлись бы авторитетные защитники.

Рациональные аргументы в инициированной «Новым миром» пропагандистской кампании не требовались. Эмоциональные были достаточно убедительны. Главный – «кому выгодно».

Публикация крамольной повести имела смысл только в рамках массированной антисталинской кампании.

Надо полагать, автор повести руководствовался теми же соображениями, что и прочие участники журнального мятежа. Рапповцы требовали организационно-финансовых привилегий – независимо от успеха своих изданий. Вероятная победа оппозиции подразумевала бы возвращение к заявленным в начале 1920-х годов принципам литературно-издательской политики. Атакуя Сталина, поддерживая своих защитников, Пильняк защищал и себя. Что вовсе не исключает наличие этических мотивов.

Далеко ли зашла подготовка антисталинских пропагандистских акций, высока ли была вероятность успеха – можно спорить. Бесспорно, что генсек очередную атаку начал заблаговременно, смещая оппозиционеров с ключевых постов. И на апрельском пленуме не позволил противникам добиться какого-либо преимущества. А в мае пресек распространение «Повести непогашенной луны». План оппозиции сорвал уже на первом этапе.

Наказания функционеров, имевших отношение к публикации, лишь кажутся парадоксально ничтожными. Если же учесть, что к 13 мая 1926 года генсек выиграл только один этап полемики, то меры более жесткие могли бы отпугнуть потенциальных сторонников, заставить сплотиться актуальных противников. А впереди был очередной пленум. Генсек демонстрировал снисходительность – в ответ на явное коварство.

Как известно, на июльском пленуме генсек одолел «объединенную оппозицию». Затем Троцкий был выведен из состава Политбюро ЦК партии, т. е. окончательно утратил реальную власть.

Предусмотрел Сталин и попытки своих противников обратиться к фабрично-заводской аудитории непосредственно, минуя печать. Разрозненным, наспех подготовленным акциям лидеров оппозиции была противопоставлена тщательно организованная система контрпропаганды.

Генсек решал проблемы поэтапно. Нашел ранее нового влиятельного союзника – Н. И. Бухарина. А литературные удары прежним наносил постоянно, все более дискредитируя оппозиционеров.

Но к середине апреля 1927 года ситуация изменилась. Троцкий попытался контратаковать, причем небезуспешно. Главным противником Сталина вновь оказалась «левая оппозиция». Потому и понадобилась новая пропагандистская кампания. Одной из ее компонент должен был стать роман «Двенадцать стульев». Почти что так и произошло.

Почему в Шанхае не случилось ничего

Роман «Двенадцать стульев» создавался, когда открытая полемика официального партийного руководства с «левой оппозицией» вступила в решающую фазу. Именно в контексте антитроцкистской кампании он был необычайно актуален.

Оппозиционеры давно утверждали, что Сталин и Бухарин – ради упрочения личной власти – пренебрегают идеей «мировой революции». Такая позиция лидеров партии, доказывали сторонники Троцкого, обусловила непосредственную угрозу существованию СССР в условиях «агрессивного капиталистического окружения».

Апологеты же официального партийного курса доказывали в свою очередь, что сторонники Троцкого остались радикалами, их время закончилось вместе с Гражданской войной. Ну а Сталин и Бухарин, соответственно, гаранты стабильности, опора нэпа. Перевес был явно на стороне генсека: население устало от войн.

Для партийного большинства призыв к миру тоже оказался привлекательнее идеи «мировой революции». Внимательный сторонний наблюдатель – немецкий философ В. Беньямин, посетивший Москву на рубеже 1926–1927 годов и общавшийся с представителями интеллектуальной элиты, отметил: «Сейчас каждому коммунисту разъясняют, что революционная работа этого часа не борьба, не гражданская война, а электрификация, ирригация, строительство заводов»[216].

Идеологическая основа доводов «левой оппозиции», казалось бы, распадалась сама собой. Но положение внезапно изменилось. Это было связано с провалом давней политики «большевизации Китая».

Как известно, там шла многолетняя гражданская война. Лидером считалось находившееся в Кантоне правительство, которое было поддержано национально-демократической партией – Гоминьдан. Она блокировалась с коммунистами. А те, в свою очередь, ориентировались на указания советского руководства.

Так называемые кантонцы или гоминьдановцы объявили своей целью создание единого национального государства. И частично контролировали Хэнань – провинцию в Центральном Китае.

СССР обеспечивал финансирование кантонцев, снабжение оружием, боеприпасами. Военачальников консультировали прославленные полководцы.

Кантонцам противостояли многочисленные группировки сепаратистов. Они, соответственно, пользовались японской, английской и американской помощью.

Из Сватоу (Шаньтоу), города в Юго-Восточном Китае, и началось масштабное наступление кантонцев на Шанхай. Он контролировался войсками сепаратистов англо-американской ориентации.

Шанхай – не просто крупный город. Еще и стратегически важнейший порт Китая. Но важность определялась не только этим. Едва ли не главное – обладавшие правами экстерриториальности иностранные кварталы. Они были объединены в так называемый Международный сеттльмент.

Там действовали иностранные резидентурные центры, обеспечивавшие процессы управления на китайских и других прилегающих территориях. Захват Шанхая, казалось бы, подразумевал разгром этой административной системы.

В случае ее разгрома прогнозировалась и перспектива массовых восстаний по всему Китаю. Они бы распространились и далее. Советские лидеры ожидали «пожар в колониях».

Это могло бы дестабилизировать политическую ситуацию во многих странах. Соответственно, иными стали бы и возможности советского влияния на мировую политику.

В марте 1927 года кантонские войска заняли Шанхай. А там уже стремительно разрасталось восстание. Руководили им, разумеется, коммунисты. Сеттльмент был в опасности.

Но гоминьдановцы, вопреки ожиданиям союзников и советских помощников, не поддержали шанхайских повстанцев. Их лидер генерал Чан Кайши санкционировал подавление восстания. Не подчинившихся генеральским требованиям коммунистов расстреливали.

К 14 апреля восстание было фактически подавлено. Расстрелы коммунистов продолжались в городах, контролируемых гоминьдановцами.

Коммунисты перешли к подпольной работе. Под угрозой оказалась дипломатическая миссия СССР. Это был явный провал. Но маскировался он, по обыкновению, инвективами в адрес недавних союзников. 15 апреля на первых полосах газет – статьи о «кровавой бане в Шанхае».

Тон задавала статья в «Правде». Заголовок указывал на радикальное изменение политических ориентиров: «Шанхайский переворот»[217].

Можно спорить, в какой мере заголовок соответствовал реальности. Но словосочетание «шанхайский переворот» вскоре стало термином. Характерно, что позже Троцкий отметил в мемуарах: «Политика Сталина-Бухарина не только подготовляла и облегчала разгром революции, но, при помощи репрессий государственного аппарата, страховала контрреволюционную работу Чан Кайши от нашей критики».

Троцкий именовал «репрессиями государственного аппарата» отстранения оппозиционеров от сколько-нибудь значимых должностей. Более серьезные меры применялись еще крайне редко.

Согласно Троцкому, генсеком и его окружением не замечена была опасность провала. Еще в апреле, выступая на собрании московского партийного актива, Сталин «защищал политику коалиции с Чан Кайши, призывал доверять ему. Через пять-шесть дней после того Чан Кайши утопил шанхайских рабочих и коммунистическую партию в крови. Волна возбуждения прошла по партии. Оппозиция подняла голову»[218].

Лидеры оппозиции пытались вступить в диалог с противником. Даже обратились к ЦК партии официально, предупреждая о неминуемой, по их словам, угрозе: «Китайское поражение может самым непосредственным образом отразиться и на судьбе СССР в ближайшее же время. Если империалистам удастся на длительное время «усмирить» Китай, – они двинутся на нас, на СССР. Поражение китайской революции может чрезвычайно приблизить войну против СССР»[219].

Опасность, настаивали оппозиционеры, усугублялась еще и тем, что внутренняя политика снижает обороноспособность страны: нэп множит и усиливает внутренних врагов, а они будут консолидироваться с внешними. Значит, в случае интервенции неизбежны восстания.

Апологеты сталинско-бухаринской «генеральной линии» попали в сложное положение. Основа аргументации оппозиционеров – базовая модель советской идеологии: «осажденная крепость»[220].

Именно такая модель и оправдывала любые чрезвычайные меры. Если страна – «осажденная крепость», то население играет роль гарнизона, чье существование непосредственно зависит от способности и готовности выполнять распоряжение командования.

Конечно, аргументы «левой оппозиции» можно было бы легко опровергнуть. Ссылаясь, к примеру, на то, что «мировая революция» вообще маловероятна и «шанхайский переворот» означает лишь безвозвратную потерю средств, потраченных на «большевизацию» Китая, эта неудача локальна и отнюдь не чревата интервенцией европейских государств, равным образом, нет и угрозы со стороны противников режима в СССР.

Однако при такой аргументации правительство отказалось бы от собственной политической аксиоматики – модели «осажденная крепость». Вот почему и пришлось обходиться экивоками.

Сталинские пропагандисты утверждали, во-первых, что «мировая революция» остается актуальной задачей, правда, решить ее удастся не вскоре. Так ведь и раньше победа была не близка.

Во-вторых, доказывалось, что оппозиционеры ошибаются, рассуждая о надвигающейся войне. Угроза есть, но международное положение СССР стабильно, Красная Армия сильна, и враги не решатся на интервенцию.

Неуместными, в-третьих, были признаны рассуждения «левых» о перспективах восстаний. Согласно пропагандистской установке, это постольку исключалось, поскольку восставать уже некому – внутренние враги ослаблены, в СССР невозможна «реставрация капитализма».

Примечательно, что комичными были объявлены любые рассуждения о внешней политике. Кроме, разумеется, формулируемых официальной пропагандой.

Тезис аргументировался привычным образом: рассуждениями о «международном положении» оппозиционеры пытаются маскировать свою некомпетентность, тогда как нужно работать. Подают дурной пример.

Соавторы ангажированного Нарбутом романа отстаивали тезисы официальной пропаганды. Только делали это на уровне литературы.

Романное действие начинается именно 15 апреля 1927 года. В этот день газеты сообщили о «шанхайском перевороте». А «левая оппозиция» начала последний этап борьбы с официальным партийным руководством.

Так в жизни. А в романе 15 апреля 1927 года сотрудник уездного загса, бывший помещик Ипполит Матвеевич Воробьянинов узнает, что его умирающая теща почти десять лет назад спрятала фамильные бриллианты. Зашила в сиденье одного из стульев мебельного гарнитура. Однако тот остался в Старгороде, где до советской власти жила семья загсовского служащего. И он, похоронив владелицу сокровищ, отправляется на поиски клада.

15 апреля 1927 года о сокровищах узнает и местный священник Федор Востриков. Он принял исповедь умиравшей тещи Воробьянинова. Бывший студент, принявший сан, чтобы избежать мобилизации, тоже мечтает разбогатеть. И уезжает из уездного центра – на поиски клада, спрятанного десять лет назад.

Характерно, что «шанхайский переворот» упомянут в первой же главе романа. Так, согласно рукописи, 17 апреля 1927 года, когда Воробьянинов уже похоронил тещу, он зашел в аптеку, где местный аптекарь Леопольд, которого друзья зовут просто Липа, рассуждает о газетных новостях. Естественно, о возможности разгрома иностранных кварталов:

«– Как вам нравится Шанхай? – спросил Липа Ипполита Матвеевича, – не хотел бы я теперь быть в этом сеттльменте.

– Англичане ж сволочи, – ответил Ипполит Матвеевич. – Так им и надо. Они всегда Россию продавали».

Тем не менее, вопрос о победе гоминьдановцев оба собеседника считают решенным. Соответственно, Леопольд Георгиевич отмечает:

«– Они скоро всю Хэнань заберут, эти кантонцы. Сватоу, я знаю. А?»

Вот и все, что сказано персонажами романа о событии, осмысленном лидерами оппозиции в качестве глобально катастрофического. Оно для уездных жителей – предмет явно неэмоционального обсуждения.

Тему «шанхайского переворота» Ильф и Петров трактовали как новость, относившуюся исключительно к далекому Китаю. И утратившую актуальность буквально на следующий день – с новым газетным выпуском.

Ну а Воробьянинов, отправившийся в Старгород, встречает там неунывающего мошенника Остапа Бендера. Став компаньонами, они вместе ищут стулья мебельного гарнитура, оказавшиеся у новых владельцев. Наперегонки с ними ищет клад и отец Федор.

Все три кладоискателя мыслят категориями прошлого. Можно сказать, туда и хотят вернуться: жить богато и праздно, как это было возможно еще десять лет назад – в досоветскую эпоху.

Отметим, что немало внимания в романе уделено теме заговора противников советского режима. Разумеется, все они в прошлом – дворяне, купцы и прочие «классово чуждые». Как тогда говорили, «из бывших».

Тайное собрание «бывших» инициирует в Старгороде аферист Бендер, выдавая себя и Воробьянинова за эмиссаров заграничной монархической организации. По этой причине и вынуждает собравшихся жертвовать деньги ради грядущей победы.

«Бывшие» оказываются не только глупыми, но и трусливыми. Стоит мнимым эмиссарам покинуть Старгород, как почти все заговорщики наперегонки бросаются в ГПУ – каяться, вымаливать прощение.

Таким образом, Ильф и Петров убеждали читателей: в СССР нет питательной среды восстаний. Даже если врагам внешним удастся проникнуть в страну, они не могут рассчитывать на поддержку. Это несколько противоречило недавним пропагандистским кампаниям, но идеально соответствовало интенциям правительства в конкретной ситуации – полемике с Троцким.

Что до кладоискателей, то они в погоне за стульями разъезжают по стране. Однако прошлое не вернуть, советский быт сложился, это данность.

К ноябрю 1927 года выяснится, что уже давно не стоило искать бриллианты. Их нашли обычные советские граждане. Как положено, передали клад государству. На вырученные от продажи средства построен в Москве новый Клуб железнодорожников. Он и строился, пока искатели сокровищ колесили по стране.

Попытки вернуться в прошлое обернутся безумием и кровопролитием. Сойдет с ума Востриков, потеряв надежду обрести клад. Обезумевший Воробьянинов рассечет бритвой горло спящему Бендеру, и тот будет захлебываться кровью – буквально.

Романные события, подчеркнем, развертываются на фоне памятных читателям политических. Круг замкнется, хотя в романе о том не сказано. Но читатели знали: в октябре 1927 года дискредитированный Троцкий выведен из состава ЦК партии. Затем вообще лишен партбилета. На состоявшемся в декабре XV съезде ВКП (б) принято решение продолжать нэп. Большинство оппозиционеров уже отреклось от прежних лозунгов. Что и трактовалось как отказ от плана вернуть прошлое.

Сталин одержал полную и окончательную победу. Все его противники были дискредитированы.

К началу 1928 года решен вопрос о высылке Троцкого из Москвы в Алма-Ату. Наиболее упорных его сторонников, не желавших каяться, исключали из партии в массовом порядке.

Однако летом 1927 года, когда соавторы приступили к роману, борьба с оппозицией еще далека от завершения. Нарбут ли предложил написать «антилевацкий» роман Катаеву, или тот сам проявил инициативу – равновероятно. В любом случае не было никаких случайностей и чудесных совпадений, которые охотно живописали мемуаристы.

Был заказ. Как положено функционеру, зифовский руководитель видел тенденцию. А Катаев – «золотое перо», друг, еще и протеже давний. Кому же и доверять, если не ему.

Поскольку заказ срочный, постольку нужны помощники. Кому же доверять было Катаеву, если не брату и ближайшему другу-земляку. Вот и спешили два соавтора, экономя время на сне и отдыхе. Наконец, первая часть романа сдана в журнал, и выпуск актуальной книги – вопрос решенный.

Характерно, что полемика с «левыми» отражена иллюстрацией Б. Е. Ефимова к упомянутой выше рекламной публикации «Огонька» в последнем декабрьском номере 1927 года. Заголовок – «Гусар-схимник».

На рисунке изображен бывший гусарский офицер, ставший монахом-схимником, затем кучером в одном из советских учреждений. Он проезжает мимо уличного плаката, где изображен жезл регулировщика, а под этим символом – надпись: «Держитесь правой стороны».

Слово на плакате именно подчеркнуто. Это отнюдь не опечатка. Цитированное указание формулировалось регулировщиками, но иллюстрацией акцентировано каламбурное значение: «правая» – еще и «правильная». Как «правое дело». Ну а «левая» – сторона или оппозиция – не права. Шутка в 1927 году была, что называется, проходной.

От замысла к реализации: реальные и мнимые препятствия

Вопросы текстологии

Ильф и Петров приняли участие в политической интриге. Нет оснований полагать, что они это не понимали.

Дело тут не только в конъюнктуре. Скорей всего, руководствовались теми же соображениями, что и ряд других писателей. Например, Булгаков, Катаев. Многие интеллектуалы верили: с полным отстранением Троцкого от власти нэп утвердится навсегда, уровень жизни будет по-прежнему расти.

Ильф и Петров не фрондировали. Так уж совпало, что, когда создавался роман, были уместны иронические пассажи по поводу пропагандистских клише, воспринимавшихся тогда как троцкистские. Но период своего рода вольности оказался недолгим.

Соавторы еще не завершили «Двенадцать стульев», а «левая оппозиция» была уже окончательно разгромлена. Полемика с ней утратила прежнюю актуальность. Шутки, политические аллюзии, уместные до ноября 1927 года, стали рискованными. И чем дальше, тем больше. Потому у редакторов и цензоров, готовивших переиздания в сталинскую эпоху, работы хватало.

В итоге роман сократили почти на треть. Но все равно переиздавали: главная идеологическая установка, реализованная Ильфом и Петровым, оставалась актуальной: чьи бы то ни было надежды на скорое падение большевистского режима – беспочвенны, даже и смешны.

О цензорской работе советские литературоведы не упоминали до второй половины 1980-х годов. Аксиоматически подразумевалось, что писательская свобода в социалистическом государстве не ограничена. Потому разночтения в прижизненных изданиях советских писателей полагалось интерпретировать как результат стремления авторов к совершенству.

В итоге проблемы восстановления купюр и выявления цензурных искажений вообще не ставились. При подготовке очередной публикации надлежало лишь выбрать издание, отражающее «последнюю авторскую волю».

С учетом советской цензурной установки, выбор был прост. Воспроизводить надлежало последнее прижизненное издание.

Абсурдность такого принципа очевидна. Это нотариус при определении порядка наследования должен установить и соблюдать «последнюю волю» завещавшего имущество. А текстолог не решает задачи нотариального характера.

Основная задача текстолога – установление наиболее репрезентативного текста. Что до «последней воли автора», то сам вопрос о ней уместен лишь в случаях, когда заведомо исключены такие факторы, как цензурное вмешательство и редакторский произвол. Но вряд ли нужно доказывать, что применительно к советскому литературному процессу исключать это неправомерно.

Вот почему и не следует откуда-либо с необходимостью, что «последняя воля автора» – на уровне изданий – предпочтительнее, например, предпоследней. Или первой.

Наконец, репрезентативный текст нередко реконструируется на основе нескольких источников: рукописей, публикаций. Текстологическое исследование не подразумевает поиск единственного верного решения. В каждом случае главное – аргументация текстолога.

Характерно, что в СССР принцип установления «последней авторской воли» не считался единственно уместным, когда речь шла о русской литературе XIX века. Существование цензуры в тот период можно было не отрицать. Хотя без редакторского и цензорского произвола не обходилось порою даже при издании пушкинского наследия[221].

Ильфа и Петрова тоже редактировали после их смерти. Прекратился редакторский произвол лишь с выходом собрания сочинений в 1961 году. Эти публикации в дальнейшем и тиражировались. Разумеется, с дежурными ссылками на «последнюю авторскую волю».

Впервые задача научной публикации дилогии Ильфа и Петрова, была поставлена в 1994 году. Сформулировал ее писатель и литературовед В. Т. Бабенко – основатель, а в ту пору и один из руководителей московского издательства «Текст»[222].

Можно сказать, что сама идея проекта была разработана Бабенко. Согласно его плану, следовало подготовить издание каждого романа, полностью освобожденное от цензурных искажений, снабженное текстологическим и реальным комментарием.

За реализацию проекта взялись мы. Сформировали базу источников, затем провели сверку рукописей с прижизненными, а также последующими изданиями, выявили изменения, установили характер правки в каждом случае. После чего руководству издательства были предоставлены реконструированные тексты романов, уже подготовленные к публикации.

Но как раз тогда в руководстве издательства возникли разногласия, связанные с планом реализации проекта. Так, директор – О. М. Либкин – настаивал, что реконструированные тексты романов следует, не завершая комментирование, сразу публиковать. Комментарии же, по его словам, «неинтересны читателю».

Такой вариант административного решения не соответствовал нашим задачам. Мы расторгли договор с издательством «Текст», вернули аванс. Ну а Либкин письменно сообщил нам, что оставляет за собой право обратиться к наследникам Ильфа и Петрова – для публикации романов.

Мы продолжили работу по реализации плана Бабенко. Вскоре он и нашел решение: заключен был договор с издательством «Вагриус».

Реконструированный нами полный текст романа «Двенадцать стульев», снабженный предисловием, текстологическим и реальным комментарием, впервые опубликован в 1997 году. Под общей редакцией автора идеи – Бабенко[223].

Три года спустя издательство «Вагриус» опубликовало, тоже под общей редакцией Бабенко, реконструированный нами полный текст романа «Золотой теленок». В предисловии были отчасти решены задачи текстологического и реального комментария[224].

Издательство «Вагриус» неоднократно допечатывало тиражи обоих романов. В переизданиях нами устранен был ряд погрешностей технического характера.

Для нынешней публикации – в издательстве АСТ – мы подготовили расширенную вступительную статью к роману «Двенадцать стульев». И, разумеется, дополненный комментарий. Полагаем уместным вернуться и к проблеме текстологической корректности.

Советские литературоведы – по указанию ли цензуры или собственному убеждению – доказывали, что публикация «Двенадцати стульев», включенная в собрание сочинений Ильфа и Петрова, соответствует воле авторов. Однако выше уже отмечалось, что именно там цензурные искажения особенно велики.

Это можно проследить, для начала, по эволюции поглавного деления. Так, в машинописи, переданной редакции журнала, было сорок три главы. В журнальной публикации осталось тридцать семь.

Для первого отдельного издания опять внесены изменения. В зифовской книге, выпущенной к завершению журнальной публикации, уже сорок одна глава.

Следующее, тоже зифовское издание – 1929 года. Там лишь сорок глав. Далее поглавное деление не менялось.

В советскую эпоху журнальная и первая книжная публикация в расчет не принимались. Как художественно неполноценные.

Подразумевалось, что для журнальной публикации авторы сокращали исходный текст. Далее, согласно мнениям советских текстологов, Ильф и Петров, готовя первое книжное издание, восстановили ряд купюр, однако позже сочли сделанное нецелесообразным, и это подтверждается второй зифовской книгой.

Здесь, если верить советским текстологам, Ильф и Петров были предельно взыскательны. А в 1938 году вышло собрание сочинений, куда и включен сорокаглавный роман. Петров тогда жив, значит, вот и последнее прижизненное издание «Двенадцати стульев». Эталонное. Оно, согласно мнениям советских текстологов, отражает «последнюю авторскую волю».

Да, при желании можно считать, что Ильф и Петров изымали главы исключительно по собственной воле. Но тогда следует поверить, что до 1929 года соавторы не успели толком прочитать свой роман. И только в ходе подготовки третьей публикации у них словно бы глаза открылись.

Это относится и к остальным сокращениям – масштабом поменьше. Следует поверить, что глаза открывались все шире, потому соавторы изымали от издания к изданию эпизоды, сцены и т. д.

Правда, ссылаясь на «авторскую волю», нельзя объяснить, почему некоторые изменения вносились уже после смерти Ильфа и Петрова. Но причины таких вмешательств не объясняли. Спорить было не с кем: исследователи, не принимавшие советские текстологические установки, могли печататься только за границей.

Обратимся же вновь к рукописям. Результаты их анализа показывают, как шла работа.

Для журнала сокращения проводились в два этапа. Сначала – авторами, сообразно редакторским указаниям, что и отражено сохранившимся машинописным экземпляром. Затем уже сам редактор сокращал.

Пресловутая «авторская воля» тут, понятно, ни при чем. Был компромисс. Уступая редактору, Ильф и Петров получали рекламу. Впереди же – зифовская книжная публикация, где объем не так строго лимитирован, как в журнале, соответственно, планировалось большинство купюр восстановить.

В 1928 году для первого книжного издания взяли за основу один из не тронутых редакторами машинописных экземпляров. Многие купюры были восстановлены. Полностью неопубликованными остались лишь две главы – о досоветских похождениях Воробьянинова.

Но цензура становилась все более жесткой. Основой книжного издания 1929 года была уже не рукопись, а первый зифовский вариант, который вновь, сообразно цензурным установкам, сокращен редактором. Изъята полностью еще одна глава, внесен ряд изменений в прочие.

Вполне очевидно, что Ильф и Петров надеялись восстановить купюры. После второго зифовского издания две ранее не публиковавшиеся главы – о досоветских похождениях Воробьянинова – были под общим заголовком напечатаны журналом «30 дней» в октябрьском номере 1929 года. Указывалось, что это – фрагмент романа[225].

Таким образом, все сорок три главы машинописи прошли цензурные инстанции. Оказались разрешенными, пусть в разное время и с потерями. Соавторам оставалось только свести воедино уже апробированное и печатать роман заново. Но, как известно, дополненное издание «Двенадцати стульев» не появилось.

Цензура лишь ужесточалась. Характер правки на различных этапах легко прослеживается.

Роман, завершенный в январе 1928 года, был предельно злободневен. Он изобиловал общепонятными тогда политическими аллюзиями, шутками по поводу фракционной борьбы в руководстве ВКП(б) и газетно-журнальной полемики, пародиями на именитых литераторов, что дополнялось ироническими намеками, адресованными узкому кругу друзей и коллег-гудковцев. Все это складывалось в единую систему, каждый элемент ее композиционно обусловлен.

Политические аллюзии в значительной мере устранялись еще при подготовке журнальной публикации. Изъяты и несколько пародий.

Борьба с ними продолжалась и в ходе подготовки книжного издания. Уцелели немногие.

В последующих изданиях исчезали имена опальных партийных лидеров, высокопоставленных администраторов и т. д. Это отмечено в комментарии.

Некоторые шутки Ильфа и Петрова стали попросту непонятными после редакторского вмешательства. Утратили прежний смысл.

Приведем характерный пример. В подготовленной для журнала машинописи есть сцена гадания по руке, где о ладони героини, пришедшей к гадалке, чтобы узнать свое будущее, сказано: «Линия жизни простиралась так далеко, что конец ее заехал в пульс, и если линия говорила правду, вдова должна была бы дожить до мировой революции».

Соответственно, «мировая революция» осмыслялась как событие отдаленное, хотя и вероятное – в рамках представлений о продолжительности человеческой жизни. Подчеркнем: крайне опасной была б такая шутка на пару лет раньше, но в сентябре 1927 года «антилевацкий» выпад сочтен уместным.

В ноябре ситуация изменилась. Потому и произведена неадекватная замена: вдова должна была бы жить «до Страшного суда».

Изначальный смысл шутки утрачен. Таких примеров немало.

Впрочем, есть изменения, внесенные без влияния цензурных установок. Например, при подготовке журнальной публикации Ильф и Петров устранили некоторые фактографические ошибки в рассуждениях о событиях, относящихся к европейской истории. Также исправлены опечатки, не замеченные в машинописном экземпляре. Правда, не все. Вот почему не обошлось без исправлений, когда готовились зифовские издания.

Нами текст романа «Двенадцать стульев» реконструирован, главным образом, по рукописям. Устранены купюры и прочие изменения, обусловленные цензурными установками.

Однако учтены некоторые исправления, внесенные Ильфом и Петровым в публикации. Разумеется, в комментарии обоснована правомерность учета правки – для каждого случая. То же самое относится к выявленным нами опечаткам.

Приведем характерный пример. Согласно всем публикациям, герой в главе «Великий комбинатор» вынимает из кармана «нагретое яблоко».

Однако в автографе Петрова дано иное определение. Яблоко там «налитое».

Разумеется, ошиблась машинистка, перепечатывавшая рукопись. А соавторы при сверках опечатку не заметили, и в каждой публикации она воспроизводилась. Подобных случаев тоже немало.

Стоит отметить весьма забавное обстоятельство. После издания реконструированного нами текста романа некоторые критики утверждали, что оно вообще неуместно.

Аргументы приводились различные. В том числе и наукообразные. Со ссылками на якобы общепринятые правила.

Постулировалось, во-первых, что реконструированный нами текст не соответствует «последней авторской воле». Значит, мы ее нарушили.

Во-вторых, постулировалось, что реконструированный нами текст читателям не нужен, потому как они привыкли к другому, соответствующему «последней авторской воле». Так называемому «каноническому».

А в-третьих, настаивали критики, именно «канонический» текст стал популярным. Значит, вмешательство редакторов было полезным.

Однако, во-первых, ни одна из советских публикаций романа не соответствовала авторской воле. Ни последней, ни вообще какой-либо.

Во-вторых, определение «канонический» неприменимо к тексту романа. Нет в текстологии канонов.

Что до редакции «Двенадцати стульев», включенной в пятитомное собрание сочинений 1961 года, то она – как все предыдущие – отражает совокупность волеизъявлений цензоров и редакторов. А если кто-либо считает этот текст «каноническим», так речь идет о пристрастиях, и менять их нет причины.

Наконец, ссылкой на популярность романа не доказать, что цензура была полезна Ильфу и Петрову. Вполне очевидно другое: уровень литературного качества материала оказался настолько высоким, что его не смогли снизить цензоры.

Друзья и знакомые

Теперь – про упреки, скажем так, содержательные. Упрекали нас в том, что мы не занимались установлением прототипов. Даже общеизвестные не указали.

Что ж, бывают случаи, когда установление прототипов обязательно. Например, при комментировании «романа с ключом».

Как известно, в романах подобного рода авторы изображают персонажей так, чтобы под вымышленными именами читателями были опознаны реальные лица, соотнесенные с памятными событиями. Вот почему и необходим «ключ» – перечень соответствующих прототипов.

Идея «романа с ключом» была весьма популярна ко второй половине 1920-х годов. Причем ее популярность обусловлена не только политическими факторами.

К примеру, в 1928 году опубликованы романы В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» и К. В. Вагинова «Козлиная песнь». Там решались задачи литературной полемики, соответственно, прототипы большинства героев-литераторов были узнаваемы[226].

Удача сопутствовала обоим авторам. Годом позже В. Б. Шкловский – в статье о специфике различных форм беллетристики – акцентировал: «Писатели, начавшие безматериально, люди типа Каверина и Вагинова, перешли к памфлетным мемуарным романам»[227].

Однако подчеркнем: рассуждения о прототипах уместны, когда доказано, что автор на опознавание рассчитывал. Так, еще один пример «романа с ключом» – «Алмазный мой венец». Героями стали знаменитые писатели, современники автора, получившие условные имена. В частности, Ильф и Петров – «друг» и «брат».

Широко известно сформулированное там суждение Катаева. По его словам, все персонажи «Двенадцати стульев» были «написаны с натуры, со знакомых и друзей, а один даже с меня самого, где я фигурирую под именем инженера, который говорит своей супруге: «Мусик, дай мне гусик» – или что-то подобное».

В самом деле, отдыхающий на крымской даче инженер Брунс говорит «что-то подобное». Жена его жарит гуся, вот муж и проявляет нетерпение.

Катаев тоже отдыхал в 1927 году на крымской даче. Жена его – Мария, уменьшительно же Маруся или Муся.

Вот и все черты сходства. Если их можно считать таковыми. И не объяснено толком, с какой стати Катаев решил, что он – в ту пору тридцатилетний, вполне спортивный, энергичный, азартный – похож на пожилого, вальяжного и бесхарактерного чревоугодника, изображенного Ильфом и Петровым.

Допустимо, что каждый персонаж романа «Двенадцать стульев» похож на одного из «друзей и знакомых». Или нескольких. Черты сходства отмечены в нашем комментарии.

Но лишь тогда отмечены, когда мы сумели доказать: Ильф и Петров намеренно формировали образ так, чтобы современники увидели сходство с кем-либо из «друзей и знакомых». Одним или несколькими.

Таких случаев немного. И наши выводы отнюдь не обязательно соответствуют утверждениям мемуаристов.

Характерный пример – история о том, как советские литературоведы и мемуаристы устанавливали прототип Остапа Бендера. Тут в первую очередь ссылаются на свидетельства Катаева.

Он еще на исходе 1920-х годов убеждал многих знакомых, что прототип Остапа Бендера – Осип Шор, брат Анатолия Фиолетова. Версия эта была распространена в литературных и окололитературных кругах.

В романе «Алмазный мой венец» Катаев выразил свое мнение без каких-либо оговорок. Так, сказано: «Что касается центральной фигуры романа Остапа Бендера, то он написан с одного из наших одесских друзей. В жизни он носил, конечно, другую фамилию, а имя Остап сохранено как весьма редкое».

Вряд ли можно считать имя Остап «весьма редким» на Украине. Разве что в сочетании с еврейской фамилией. Но о мнении спорить нет смысла.

Главное, Катаев привел развернутую характеристику. По его словам, внешность Остапа «соавторы сохранили в своем романе почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер».

Далее – о биографии. Остап, старший брат одесского поэта, «не имел никакого отношения к литературе и служил в уголовном розыске по борьбе с бандитизмом, принявшим угрожающие размеры. Он был блестящим оперативным работником. Бандиты поклялись его убить».

Убийцей, по словам Катаева, должен был стать приезжий бандит. Сыщика не видел никогда, знал только фамилию. Отсюда и ошибка: выследил и убил не Остапа, а его младшего брата. Поэт «только что женился и как раз в это время покупал в мебельном магазине полосатый двуспальный матрац».

Если верить Катаеву, сыщик ночью пришел в притон, где скрывались бандиты, и сообщил, что убили они поэта. В свою очередь, убийца признал, что совершил ошибку и готов искупить ее смертью.

Затем, по словам Катаева, сыщик и преступники до утра пили вместе неразбавленный спирт, читали стихи одесских поэтов, таким образом справляя поминки. А утром Остап ушел, «чтобы снова начать борьбу не на жизнь, а на смерть с бандитами».

О Шоре написано много. Правда, Розенбойм отметил, что Бендер – образ собирательный. Но и не отрицал соотнесенность с братом Фиолетова.

Была еще версия, что сам Катаев стал прототипом Бендера. Но ее сочли неубедительной[228].

Убедительна была катаевская. Потому что она эффектнее. Соответственно, домысливались аргументы, подтверждавшие, что прототипом Бендера стал Шор. Так, бывший сыщик Петров не забыл товарища по угрозыску, а коль скоро тот, как рассказывал Катаев, посещал собрания одесских литераторов, значит, с Ильфом там познакомился.

Версия и ныне воспроизводится пишущими о романной дилогии. Противоречия же попросту игнорируются.

Допустим, не важно, что О. Б. Шор – не старший, а младший брат убитого поэта. Однако важно другое: в уголовном розыске не служил. Нет сведений о нем в списках «Одесской рабоче-крестьянской милиции».

Зато известно, что в сыскном отделении державной варты служил его брат. И убит не по ошибке, а при исполнении служебных обязанностей. Погиб вместе с другим сыщиком. Это, кстати, установлено литературоведом А. Л. Яворской, анализировавшей некрологи в одесской периодике[229].

Публикации Яворской не изменили ничего. Катаевская версия по-прежнему тиражируется.

Ситуация обычная. Нас же другой вопрос интересовал: зачем Катаеву понадобилось, чтобы его считали прототипом Брунса, а Шора, соответственно, прототипом Бендера. Ответ подсказывает биографический контекст.

Начнем с того, что опознать Катаева в Брунсе вряд ли возможно. Разве только, ориентируясь на имя жены да отпуск в Крыму на Зеленом мысе. Но об этом мало кто знал. Равным образом, увидеть некоторое сходство Бендера с братом Фиолетова, если оно и было, сумели бы только немногие литераторы-одесситы, помнившие гостей «Зеленой лампы».

В 1928 году младший Шор оставался безвестным. А вот старший Катаев тогда – знаменитость. О нем в романе многое напоминало современникам.

Прежде всего, интерпретированные Ильфом и Петровым сюжеты рассказов друга и брата. Эти намеки подробно анализируются в комментарии.

Выше упоминалось, что важны черты сходства, отраженные речевым поведением героя. Катаевские шутки, воспроизведенные в его рассказах, цитирует Бендер.

Наконец, внешность. Это Катаев тогда – атлет «с медальным профилем».

Катаев не мог не заметить намеки. Вполне лестные, вот только в контексте его биографии сходство было опасным.

Бендер выдавал себя и Воробьянинова за эмиссаров заграничной монархической организации. Создание антисоветского подполья имитировал в провинциальном Старгороде, предсказуемо напоминавшем Одессу. Ну а трусоватые заговорщики сочли афериста бывшим офицером, сопровождающим будущего сановника.

Ильф и Петров, увлекшись повествованием, упустили из виду биографическую специфику друга и брата. А вот Катаев не забыл офицерское прошлое, шестимесячное ожидание расстрела в чекистской тюрьме, чудесное избавление, ставшее возможным благодаря Туманову и Бельскому, повторный арест, очередное вызволение, наконец, бегство из Одессы. Так что соотнесенность с монархическим заговором была неприемлемой даже на уровне рассуждений о прототипе. И в 1927 году, и десятилетия спустя. Что называется, от греха подальше.

Мешать Ильфу и Петрову не стал. Зато его стараниями еще на исходе 1920-х годов распространялась версия, что он – прототип Брунса. А если инженер-чревоугодник с Катаевым соотнесен, значит, принятый за бывшего офицера Бендер тут ни при чем. Решение изящное. Для верности объявлено, что талантливый мошенник – ну, вылитый Шор.

Для комментирования случай непростой. Ильф и Петров немало усилий приложили, чтобы современники увидели намеки, позволявшие соотнести Бендера с Катаевым. Но инициатор соавторства обнаружил то, о чем друг и брат, увлекшись повествованием, запамятовали. И постарался закрыть тему.

Сходство и различия

Другой, не менее характерный пример – история о том, как мемуаристы и литературоведы устанавливали прототип Авессалома Владимировича Изнуренкова, владельца одного из стульев. Герой – эпизодический, но запомнившийся многим читателям.

В машинописной редакции «Двенадцати стульев» сказано, что специальностью необычайно остроумного Изнуренкова было формирование тематики различных журналистских публикаций. Так и зарабатывал герой: «Он никогда не острил бесцельно, ради красного словца. Он острил по заданиям юмористических журналов. На своих плечах он выносил ответственнейшие кампании. Он снабжал темами для рисунков и фельетонов большинство московских сатирических журналов».

Но при этом славы не добился. Он «выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц, которые с улыбкой повторялись всеми, и все же оставался в неизвестности. Если остротой Изнуренкова подписывался рисунок, то слава доставалась художнику. Имя художника помещали над рисунком. Имени Изнуренкова не было.

– Это ужасно! – кричал он. – Невозможно подписаться. Под чем я подпишусь? Под двумя строчками?».

Характеризуется в романе и сам процесс сочинения острот. Указано, что Изнуренков «бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков и блея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок и приделан заголовок».

В остальном журналист тоже необычен. Так, сказано: «Подобно распеленутому малютке, который, не останавливаясь ни на секунду, разжимает и сжимает восковые кулачки, двигает ножонками, вертит головой величиной в крупное антоновское яблоко, одетое в чепчик, и выдувает изо рта пузыри, – Авессалом Изнуренков находился в состоянии вечного беспокойства. Он двигал полными ножками, вертел выбритым подбородочком, издавал ахи и производил волосатыми руками такие жесты, будто делал гимнастику на резиновых кольцах».

Далее описана главная черта натуры Изнуренкова. Журналист не способен действовать целенаправленно и последовательно: «Сущность его жизни и деятельности заключалась в том, что он органически не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше, чем на минуту».

Акцентируется, что Изнуренков крайне экзальтирован и патологически непоседлив. Сосредоточиться на чем-либо «он не мог. Бешено работающие ноги уносили его, из двигающихся рук карандаш вылетал, как стрела, мысли прыгали».

Потому компаньону Воробьянинова и удается отобрать у владельца один из разыскиваемых стульев. Изнуренков, взяв напрокат пианино, не платил в установленные сроки, вот суд и постановил взыскать с должника невыплаченную сумму, а при ее отсутствии – описать и продать имущество. Соответственно, Бендер выдает себя за судебного исполнителя, тогда как экзальтированный и непоседливый остроумец даже не проверяет, есть ли у нежданного посетителя документ, подтверждающий официальный статус.

Но осталось неясным, зачем Изнуренкову пианино. К его профессии музыкальный инструмент, вроде бы, не имеет отношения, семьи же, судя по роману, у журналиста нет.

Также не объяснено, почему Изнуренков оказался несостоятельным должником, чье имущество надлежало описать и продать. Процедура вынесения судебного постановления занимала не менее двух месяцев, а сатирических изданий в Москве было тогда много, и если журналист «снабжал темами для рисунков и фельетонов большинство», то и зарабатывал немало. К примеру, позволил себе купить на аукционе отнюдь не дешевый стул. А вот чтобы расплатиться за пианино, не доводя конфликт до суда, почему-то денег не имел.

Впрочем, Изнуренков был сам по себе настолько комичен, что указанные выше противоречия большинство читателей просто не замечало. Яркие детали отвлекали. Запоминались именно они.

Впервые соотнес остроумца-непоседу с конкретным журналистом-современником И. П. Абрамский. Двенадцать лет он был завредом журнала «Крокодил» – от самого основания и до 1934 года. Позже занимал аналогичные должности в других периодических изданиях.

Статью Абрамского «У крокодильей колыбели» опубликовал журнал «Москва» в июльском номере 1963 года. Можно сказать, к двадцатипятилетию первых изданий романа – журнального и книжного[230].

Абрамский рассуждал о журналистских специализациях. Одна из них – «темист». Указывалось, что из них всех наиболее одаренным оказался «Михаил Александрович Глушков. Это был стихийно остроумный человек, вспыхивавший, точно искра, необычайно подвижный и буквально мгновенно рождавший свои талантливые остроты, так называемые темные “завороты”. Если бы не полное отсутствие усидчивости и неумение работать, он стал бы, конечно, выдающимся литератором».

Абрамский подробно характеризовал давнего коллегу. Утверждал, что главной страстью «темиста» была игра – «в шахматы, в карты, на бильярде, на бегах. И хотя играл он хорошо, в результате всегда проигрывал. Ильф и Петров вывели его в романе «Двенадцать стульев» в образе Авессалома Изнуренкова. Как-то я встретил Глушкова в районе Ленинградского шоссе. Нервно кусая ногти, он шел с бегов, осунувшийся, пожелтевший, злой: “Ну, как, Михаил Александрович, со щитом или на щите?..” – “В нищете!” – мгновенно сработал он».

Но и в суждениях Абрамского не все логично. Так, бывший завред «Крокодила» отметил, что Глушков хорошо играл в шахматы и на бильярде, а это не соответствует сказанному о «полном отсутствии усидчивости».

Шахматы – не для непосед игра. А бильярд тем паче. Играл же «темист», по свидетельствам других современников, профессионально. В частности, постоянно обыгрывал В. В. Маяковского, считавшегося отличным бильярдистом не только среди литераторов.

Неубедительно и сказанное Абрамским про «неумение работать». Если б так было, не сумел бы Глушков зарабатывать исключительно сочинением тем.

Похоже, Абрамский коррелировал свои воспоминания с романом Ильфа и Петрова. Но в итоге – опять противоречия.

Кстати, Абрамский не сообщил о судьбе Глушкова. Именно поэтому читатели-современники могли предположить, что не сложилась она благополучно.

Почти одновременно со статьей Абрамского была издана книга воспоминаний об Ильфе и Петрове. Туда вошла глава, написанная Гехтом. Среди прочих упомянут и «темист»: «Вспомнит ли кто-нибудь сегодня Михаила Глушкова? Может, упомянет как-нибудь какой-нибудь литературовед, сделав примечание, что прототипом одного из персонажей романов Ильфа и Петрова, остроумца Изнуренкова, был М. Глушков. Ильф и Петров назвали его в романе неизвестным гением, который «выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц». Они с улыбкой повторялись всеми, но Глушков, неизвестный людям и тогда, едва ли вспомнится кем-нибудь теперь. Едва ли разыщет кто-нибудь тысячи его острот, делавших славу журналам и привлекавших читателей. Остроты ведь были не подписаны»[231].

Кстати, Гехт про непоседливость Глушкова не сказал ничего. И про «неумение работать» тоже.

Почти одновременное издание мемуаров Абрамского и Гехта – не случайность. Это акция. Оба мемуариста пытались привлечь внимание к давнему своему приятелю.

Акция не вполне удалась. Литературоведы о Глушкове вспоминали, но судьба его оставалась неизвестной.

Надо полагать, все и так считалось ясным. По аналогии: раз уж современники умолчали о судьбе Глушкова, значит, «темист» стал, как тогда говорили, «жертвой культа личности».

Телефон Глушкова – в записной книжке Ильфа. Дочь его, выпустившая расширенное издание в 2000 году, отметила, комментируя эту запись: «Михаил Глушков – сотрудник московского “Гудка”. Прототип Изнуренкова».

На Абрамского, Гехта и других мемуаристов дочь Ильфа не ссылалась. К 2000 году считалось чуть ли не общеизвестным, что Глушков – «прототип Изнуренкова».

Далее же приведены сведения о судьбе «темиста». И указано, что предоставлены они «В. Г. Крыжевским, сотрудником Литературного музея в Москве».

Согласно Крыжевскому, брат одного из служащих издательства Жургаз – Государственного журнально-газетного объединения – работал «“на Лубянке”. Как-то на собрании сотрудник стал ссылаться на мнение брата. “Знаем мы вашего брата” – выкрикнул Глушков. Юмора не поняли. Глушкова арестовали. Это произошло в 1936 году. Он вернулся из ссылки через двадцать лет, и в 1958 году умер».

Казалось бы, ситуация понятная. В доме № 2 по улице Большая Лубянка размещались службы ГПУ. Следовательно, Глушков осмеял чекиста. За это шутника и отправили в двадцатилетнюю ссылку.

Однако сказанное Крыжевским не снимает противоречия, отмеченные выше. Непонятным осталось, в чем же сходство патологического непоседы и разгильдяя Изнуренкова с отменным бильярдистом и хорошим шахматистом Глушковым. Оба «темисты», вот и все. Немного.

Кстати, двадцать лет ссылки – приговор весьма странный. Обычно ссылали на два-три года.

Недостающие сведения обнаружены недавно О. И. Киянской – при исследовании материалов так называемого уголовного дела «темиста». Оно хранится в Центральном архиве Федеральной службы безопасности[232].

Глушков лишь на год старше Ильфа и Катаева. Родился в Киеве, незаконный сын владелицы большого доходного дома. Мать на исходе Гражданской войны замуж вышла за петлюровца, с ним и эмигрировала. Ну а сын успел окончить гимназию, стихи писал, даже печатался[233].

После отъезда матери жил доходами от ее дома, а при советской власти лишился недвижимого имущества. С 1920 года – профессиональный литератор. Был сотрудником РОСТА, затем РАТАУ. Кстати, в 1922 году выпустил книгу стихов[234].

В 1926 году переехал в Москву. Там вскоре и женился.

В целом не похож Глушков на Изнуренкова. Сходство задано лишь одним признаком: «темист».

Но ведь не только Глушков темы выдумывал. Абрамский привел в мемуарах длинный список литераторов, зарабатывавших аналогичным образом.

Правда, для знавших московский журнально-газетный контекст сходство задано и отсутствием признака. Темы сочиняли многие журналисты, но лишь Глушков не печатался вообще. Как Изнуренков.

Еще одну черту сходства Ильф и Петров обозначили метафорически. Изнуренков оказался должником из-за пианино, взятого напрокат. На музыкальных инструментах играют, а Глушков – отчаянный игрок. Этот намек был понятен немногим. Суть его забылась со временем.

Теперь – о Жургазе, шутке в 1936 году и последовавшем затем аресте. Глушков пошутил не там, не тогда, не про Лубянку, а главное – без последствий.

По свидетельству известного сатирика В. Е. Ардова, пошутил «темист» в редакции «Крокодила». Было это не позже 1933 года. А шутка адресована возглавлявшему журнал М. З. Мануильскому, чей старший брат тогда входил в состав ЦК партии[235].

Мануильский-старший издавна приятельствовал с генсеком. Как выше упоминалось, вместе им пришлось работать и в советской делегации, что вела переговоры с гетманским правительством Украины.

О родстве было известно в редакции, но сотрудники не боялись руководителя. Его уважали: образован, умен, дельный администратор, умел привлечь талантливых авторов. Кстати, с 1928 года Ильф и Петров – штатные сотрудники журнала «Крокодил». Регулярно печатался там и Катаев.

Мануильский пытался увещевать подчиненных, во всеуслышание высмеивавших советский режим. Говорил, что впереди «чистка», и за их шутки поплатится ответственный редактор. Вот тогда Глушков и пошутил: «Знаем мы вашего брата».

Нельзя сказать, что «юмора не поняли». Вполне оценили. И, подчеркнем, никакого влияния на судьбу Глушкова та шутка не оказала. Однако в аспекте проблематики версия Крыжевского не противоречит ардовской: «темист» был вольнодумцем, как большинство крокодильцев.

Характерный пример – Э. Я. Герман, взявший псевдоним Эмиль Кроткий. Он начинал как лирик, затем печатал сатирические басни. В кругах московских литераторов были известны его эпиграммы, разумеется, не печатавшиеся. Одну из них, можно, пожалуй, назвать манифестом:

По вечной скромности натуры

Я не без умысла, увы,

Тащусь в хвосте литературы —

Она воняет с головы[236].

Глушков дружил с поэтами-сатириками. На уровне же литературного поведения выбрал иную модель.

Изнуренков не стал знаменитостью из-за того, что «не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше, чем на минуту». Глушков в Москве тоже сочинял лишь темы, однако непоседливость тут ни при чем. Карьеру советского писателя делать не желал.

Разумеется, об этом Ильф и Петров сообщить не могли. Обозначили иную причину отказа от литературной карьеры, наделив Изнуренкова крайней экзальтированностью и патологической непоседливостью. Да и внешне персонаж на Глушкова не походил.

Отметим, что глушковские приятели за вольнодумство поплатились. В частности, 10 октября 1933 года арестован Кроткий. Инкриминировали ему «контрреволюционную пропаганду»[237].

Следствие было недолгим, приговор – три года ссылки. Не так уж строго, если сравнивать с приговорами второй половины 1930-х годов. Но лишь после войны поэт-сатирик вновь сумел обосноваться в Москве.

Весной 1934 года почти всю редакцию «Крокодила» заменили. Бывший ответственный редактор получил должность завотделом в «Правде», заместитель – Бельский – стал фельетонистом «Вечерней Москвы». Вслед за ним туда ушел и Глушков.

28 апреля 1936 года Глушков арестован. Инкриминировано распространение «контрреволюционной эпиграммы».

Он прочел нескольким знакомым эпиграмму М. Д. Вольпина. Автор – некогда работавший в редакции «Крокодила» поэт-сатирик – был уже осужден за «контрреволюционную пропаганду»[238].

К весне 1936-го мало кому удавалось за вольнодумство отделаться ссылкой. Опять же, в той вольпинской эпиграмме Сталин упомянут.

Глушков признал себя виновным. 1 июля вынесен приговор – три года заключения в исправительно-трудовом лагере.

Там был вновь арестован 13 декабря 1937 года. И опять за «контрреволюционную пропаганду». Виновным себя не признал. Но это не меняло ничего. Уже началась операция НКВД – сокращение количества «политических». 4 марта 1938 года расстреляна очередная группа заключенных, в том числе и Глушков.

Мемуаристы, рассуждавшие о прототипе Изнуренкова, знали, что в Москву Глушков не возвращался. После объявления приговора уехала его жена с пятилетним сыном. Они тоже не вернулись. Известий о признании «темиста» невиновным – пресловутой реабилитации – не было. А без этого упоминать о его судьбе не полагалось.

Когда после ареста минуло почти семьдесят лет, Глушков был официально признан невиновным. Дошла очередь. В справке отмечено: «Сведений о реабилитированном и его родственниках не имеется».

Да, Ильф и Петров обозначили черты сходства Изнуренкова с Глушковм. Однако авторам романа не менее важны были различия. Таковы факты. Задачи же выявления прототипов мы оставляем любителям разысканий подобного рода.

Вместо эпилога

Стоит отметить, что полемика относительно уместности издания в 1997 году реконструированного нами текста «Двенадцати стульев» прекратилась довольно скоро. Зато тема участия Ильфа и Петрова в антитроцкистской интриге обсуждалась долго.

Инкриминировали нам чуть ли не клевету. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих Ильфа и Петрова. В качестве мотивов указывалось стремление любой ценой опубликовать хоть что-нибудь сенсационное[239].

Впрочем, немногочисленные обвинители наши избегали спора по существу. Аргументы сводились к единственному. Похожему на сформулированный героем рассказа А. П. Чехова «Письмо к ученому соседу». Так, постулировалось: авторы романа «Двенадцать стульев» не участвовали никогда в политических интригах, потому что этого не могло быть[240].

Да, стараниями мемуаристов и советских биографов Ильфа и Петрова созданы образы писателей, абсолютно искренних, принципиально отвергавших конформизм, а потому органически неспособных участвовать в какой-либо политической интриге. Однако не было таких.

Участниками политических интриг стали многие советские писатели, включая Булгакова. С ним авторов романной дилогии не раз сопоставляли их защитники и противопоставляли ему обвинители. Критерием же сопоставления и противопоставления была писательская искренность.

Ну а Булгаков, как позже Ильф и Петров, воспользовался случаем. Повесть «Роковые яйца» была элементом интриги, однако вряд ли нужно доказывать, что ее пафос несводим к антитроцкистской эскападе.

В 1925 году Булкаков подготовил к изданию повесть «Собачье сердце». Публиковать же ее стали более сорока лет спустя – за границей. Как явно антисоветскую[241].

Однако автор планировал именно советское издание. Рукопись читал в московских салонах, передал Ангарскому, тот собрался напечатать ее в своем альманахе «Недра». Повесть «Собачье сердце» планировалась как продолжение антитроцкистской кампании. Узнаваемая современниками карикатура на Троцкого – Швондер.

Курчавый энтузиаст администрирования не только этим похож на Троцкого, выдуманного сталинскими пропагандистами. Швондер еще и облачен в кожаную куртку. Такую деталь не могли не заметить современники Булгакова. Наркомвоенмор не раз фотографировался в чернокожанном облачении, а портреты его – наряду с ленинскими – висели на стенах любого советского учреждения.

Кстати, 26 ноября 1924 года К. И. Чуковский отметил изменение ситуации. По его словам, в Государственном издательстве стали вдруг снимать портреты наркомвоенмора, ранее «висевшие чуть ли не в каждом кабинете»[242].

Что ж, госиздатовское руководство видело тенденцию. Чуть более месяца прошло, и Троцкий оставил пост наркомвоенмора.

Тенденцию и Ангарский видел. И Булгаков. Вот и карикатурный Рокк в кожаной двубортной куртке, и Швондер тоже.

Швондеровская спутница, женщина в мужской одежде, тоже карикатурна. Напоминает ее наряд о своего рода комсомольской моде периода «военного коммунизма». Кстати, неоднократно высмеянной газетчиками с началом пресловутой новой экономической политики. Подчеркнем, что к 1925 году часть комсомольского руководства все еще была опорой Троцкого в постоянных дискуссиях.

О них также напоминает фраза швондеровской спутницы. В споре с Преображенским она заявляет, что сумела бы убедить профессора, «если бы сейчас была дискуссия».

Характерен и ответ Преображенского. Непрошеную гостью профессор, иронизируя, спрашивает, не желает ли она немедленно открыть дискуссию.

Троцкий в дискуссиях не проигрывал. Но они и привели к тому, что наркомвоенмор постепенно утратил былой авторитет.

Для сюжетной основы Булгаков выбрал одну из тем, постоянно обсуждаемых в периодике. Это задача создания в СССР «нового человека».

О создании «нового человека» Троцким сказано не раз. Идея была популярнейшей. Даже Горький настаивал, что социалистическая революция должна стать и антропологической.

Издержки реализации такой идеи Булгаков инкриминировал Троцкому. Причем именно и только ему.

С этой точки зрения характерны высказывания Преображенского о большевистской политике. В частности, он говорит: «Террором ничего нельзя поделать с животным, на какой бы ступени оно ни стояло, это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор поможет, он не поможет, какой бы ни был белый, красный или даже коричневый. Террор совершенно парализует нервную систему».

Казалось бы, профессор критикует большевистский режим в целом. Но к 1925 году идея «красного террора» устойчиво ассоциировалась с Троцким и его сторонниками – «левой оппозицией».

Профессор критикует не советскую власть, а конкретно Троцкого. О его сторонниках скажет Преображенский: «Не надо клясться именем мирового пролетариата, работайте здесь».

Даже хронологические рамки повести соответствуют этапам полемики с Троцким. И это современники, знакомые с булгаковской повестью, тоже не могли не заметить.

В декабре 1924 года Преображенский оперирует подобранного на улице пса Шарика. Заменяет его гипофиз человеческим, взятым у погибшего алкоголика Чугункина, неоднократно судимого, но избегавшего наказания благодаря «пролетарскому происхождению».

Как известно, пес Шарик постепенно обретает человеческую внешность. И привычки Чугункина. А за воспитание «нового человека» берется Швондер.

Его стараниями «новый человек» вполне социализирован. Получил документы на имя Шарикова, рекомендацию на работу. Где, сообразно природной склонности, занят ловлей и уничтожением бездомных кошек. Даже карьеру сделал. Облачился, кстати, в кожаное пальто. И револьверная кобура на боку.

Но к весне 1925 года Шариков, воспитанный Швондером и буквально терроризировавший обитателей квартиры Преображенского, «обращен в первобытное состояние».

На уровне политической прагматики отсюда следовало, что «новый человек» если и будет создан, то без участия швондеров, потому что их стараниями чугункины могут стать только шариковыми. В общем, время Троцкого и его адептов истекло.

Что до реальности, то на исходе 1924 года в советских газетах шла яростная полемика с наркомвоеномором и его сторонниками. Кстати, вскоре была издана упомянутая выше антитроцкистская повесть Тарасова-Родионова – «Шоколад».

В январе 1925 года Троцкий оставил пост наркомвоенмора. «Триумвират» выиграл, и травля главного оппозиционера пошла на убыль. Что вполне объяснимо. Задача устранения основного конкурента была решена, однако влияние в армии он еще не утратил, потому до поры не следовало его злить понапрасну.

К весне стало ясно, что Троцкий проиграл окончательно. И в прессе возобновились нападки на бывшего наркомвоенмора…

Булгаков тогда заканчивал новую повесть. Однако на этот раз удача ему не сопутствовала.

Повесть «Роковые яйца» была разрешена цензурой до ухода Троцкого с поста наркомвоенмора, а новая завершена после того, как «триумвират» победил. Вот и оказалась не столь актуальной – в качестве средства политической борьбы.

Но, пожалуй, главное, что Булгаков вышутил не только бывшего наркомвоенмора и его сторонников. Еще и осмеял саму идею создания «нового человека».

Да, булгаковская повесть не воспринималась в качестве особо крамольной. Ясна была ее антитроцкистская направленность. Однако идея создания «нового человека» не подлежала осмеянию. Вот цензоры и проявили бдительность.

Ангарский, кстати, с цензурным запретом не смирился. Булгаковскую рукопись Каменеву послал. И получил отказ[243].

Это закономерно: «триумвират» распался. Сталин, ослабив Троцкого, своего главного конкурента, теснил Зиновьева и Каменева. Вот они и стали поневоле союзниками бывшего наркомвоенмора.

Булгаков второй раз не выиграл. Но и не проиграл вчистую. Уцелел даже в 1930-е годы – благодаря личному вмешательству Сталина.

Обе повести, еще раз подчеркнем, были впоследствии признаны антисоветскими. Каковыми и считаются традиционно.

Что до меры искренности автора, так мы определять ее не беремся. Оставляем и эту задачу любителям разысканий подобного рода.

Нам важно, что в повести «Собачье сердце» рассматривается проблема игнорирования официального идеологического дискурса. У Булгакова отношение к ней задано суждениями Преображенского. Знаменитый хирург не только издевается над Швондером и аналогичными функционерами нижнего звена. Еще и своему ассистенту советует не читать советские газеты. А когда тот спрашивает, как быть, если других нет, профессор отвечает: «Вот никаких и не читайте».

Жизнь и здоровье высокопоставленных функционеров зависят от мастерства Преображенского. Ему не страшны посягательства любых швондеров: довольно телефонного звонка одному из пациентов, и агрессия пресечена немедленно. Хирург-уникум знает, что неприкосновенен, потому и бравирует аполитичностью.

Однако Преображенский – лишь проекция мечты на литературу. Размышления о несбывшемся: Булгаков, по его же словам, оставил медицину ради литературы, несмотря на то, что после окончания университета получил «диплом лекаря с отличием».

Неважно, был ли диплом таким. Важна сама проекция: стал бы Булгаков этаким Преображенским, мог бы игнорировать директивы советских идеологов.

Теоретически допустимо, чтобы деятельность хирурга-уникума не зависела от партийных директив. Но применительно к советской литературе независимость исключена в принципе. Вот почему Булгаков, Катаев, Ильф, Петров, да и все литераторы-профессионалы сталинской эпохи читали газеты постоянно. Там была отражена воля правительства, вне которой заведомо исключалась профессиональная реализация[244].

Стоит отметить, что с завершением романа «Двенадцать стульев» Ильф и Петров тоже несколько запоздали. Можно сказать, «вскочили в последний вагон».

Но Ильф и Петров, в отличие от своего гудковского коллеги, не сводили к абсурду базовую идеологическую установку – создание «нового человека». Ограничились лишь осмеиванием троцкистской аргументации в связи с «шанхайским переворотом. Да и покровитель у них был поавторитетней.

В январе 1927 года Нарбут – заместитель заведующего Отделом печати ЦК партии. А потому цензура допустила публикацию романа, пусть и с потерями.

Специфику деятельности литератора в «государстве рабочих и крестьян» характеризовал десятилетия спустя В. В. Набоков. Эмигрант к советской литературе относился весьма иронически, но отметил: «Были писатели, которые поняли, что если избирать определенные сюжеты и определенных героев, то они могут в политическом смысле проскочить. Другими словами, никто их не будет учить, о чем писать и как должен оканчиваться роман. Два поразительно одаренных писателя – Ильф и Петров – решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества – в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, – нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший»[245].

Высока оценка. Но сами публикации, согласно мнению нобелевского лауреата, стали возможными только благодаря умению Ильфа и Петрова воспользоваться «прикрытием, которое им обеспечивало полную независимость».

Понятно, что «полная независимость» исключалась. Тут Набоков ошибся. Прав он в том, что «прикрытие» сыграло важную роль.

Да, роман планировался согласно заказу. И авторы не обманули заказчиков. Но к этому прагматика «Двенадцати стульев» не сводится. Так уж вышло, что главный герой романа – самый обаятельный, веселый, отважный, сильный, щедрый и великодушный – авантюрист, живущий вопреки правилам, навязанным советским режимом.

В гонке за сокровищами он выиграть не мог. Это заведомо исключалось – по условиям существования литературы в СССР. И все-таки соавторы пощадили своего героя. Бендер в романе «Двенадцать стульев» уже считает себя победителем, но умирает во сне, так и не узнав, что победа ускользнула.

Авторам «Двенадцати стульев» надлежало завершать роман. Сроки определяла прагматика интриги. А если главный герой жив и при этом не победил или не проиграл, нет и финала. Традиция, нарушить которую рискнули немногие писатели. Ильф и Петров ей следовали. Они подарили Бендеру смерть победителя.

Так роман «Двенадцать стульев» был завершен. А соавторы сразу приступили к новому – с тем же главным героем. Выяснилось, что Бендер выжил. Но тут начинается другая история.

* * *

Комментарий к роману впервые опубликован: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Комментарий // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев / Предисловие, публикация, комментарий М. П. Одесского, Д. М. Фельдмана. М., 1997. Для настоящего издания комментарий существенно дополнялся. Мы также использовали следующие работы: Сахарова Е. М. Комментарии <к роману И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев»> // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М., 1987; Долинский М. З. Комментарии <к роману И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев»> // Ильф И., Петров Е. Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска. М., 1989; Щеглов Ю. К. Романы И. Ильфа и Е. Петрова: Спутник читателя. 3-е изд., испр. и доп. СПб., 2009.

За оказанную помощь благодарим В. Т. Бабенко, Н. А. Богомолова, В. В. Бродского, В. М. Гаевского, А. Ю. Галушкина, А. Я. Гитиса, Н. Г. Гуве, В. Н. Денисова, О. А. Долотову, Г. Х. Закирова, Ю. И. Зварич, В. Н. Каплуна, Е. А. Каракину, О. И. Киянскую, Л. Ф. Кациса, Р. М. Кирсанову, Г. В. Макарову, В. В. Нехотина, А. Е. Парниса, В. Г. Перельмутера, Е. Л. Яворскую, Р. М. Янгирова.

Комментарий к роману «Двенадцать стульев»

Посвящается Валентину Катаеву. В романе «Алмазный мой венец» Катаев утверждал, что, отказавшись от соавторства, взял с Ильфа и Петрова обещание посвятить роман ему – как автору сюжетной идеи. Возможно, так и было. Но допустимо, что выдумано: посвящения нет в сохранившихся рукописях «Двенадцати стульев». Нет и в журнальной публикации. Оно появилось в первом книжном – зифовском – издании. Далее же воспроизводилось без изменений.

Часть первая

Глава I

Безенчук и Нимфы

…В уездном городе N… Такие обороты, как «уездный город N», «губернский город N» или просто «город N», весьма часто встречаются в русской прозе XIX века. Это своего рода символы захолустья.

Однако в романе «Двенадцать стульев» привычный смысл их несколько изменился: захолустье стало советским, черты «нового быта» комически соседствовали здесь с прежними, постепенно вытесняемыми. На это и намекали авторы романа, используя определение «уездный», которому вскоре надлежало исчезнуть. С 1921 года было запланировано советским правительством новое административно-территориальное деление, так называемое районирование – постепенное введение краев (округов), областей и районов вместо прежних российских губерний, уездов и волостей.

Помимо решения чисто административных задач реализовывалалсь и пропагандистская установка. Районирование должно было знаменовать полное обновление страны, разрыв последних связей с имперской историей – даже на уровне терминологии. Фактически к реформе приступили в 1923 году и завершили шесть лет спустя.

В 1927 году, когда разворачивается действие романа, вне районирования оставалось менее четверти территории СССР. Там хотя бы в названиях учреждений еще сохранялось специфическое сочетание «имперского» и «советского»: исполнительный комитет губернского совета – губисполком, уездного – уисполком, уездная милиция – умилиция и т. п.

…вежеталем… Вежеталь (фр. végétal – растительный) – туалетная вода с запахом трав, цветов.

…месткома коммунальников… Имеется в виду местный комитет – низовая, т. е. работавшая непосредственно в учреждении организация профессионального союза работников коммунального хозяйства,

…Воробьянинова… Контаминация старинной дворянской фамилии Обольянинов и типично простонародной Воробьев.

…улицу «Им. тов. Губернского»… Шутка строится на обыгрывании считавшегося типичным для провинциальных городов названия главной улицы – «Губернаторская».

…ондулясион (фр. ondulation) – завивка волос.

…в очках он вылитый Милюков… П. Н.Милюков (1859–1943) – историк, публицист. Был – до Февральской революции – одним из лидеров конституционно-демократической партии, ее идеологом. Впоследствии стал министром иностранных дел Временного правительства. После Окрябрьской революции эмигрировал. Досоветскими и советскими карикатуристами многократно эксплуатировались его специфические черты: длинные горизонтально закрученные усы и непременные очки.

…довоенные штучные брюки… Имеются в виду фасон и качество. Воробьянинов носит узкие брюки, у щиколоток – завязки, благодаря чему штанины всегда натянуты. Это соответствует моде начала 1910-х годов – «довоенной». Пятнадцать лет спустя такой фасон считался устаревшим. «Штучными» же называли брюки, сшитые по индивидуальному заказу, а не купленные в магазине или же лавке готового платья.

…короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами и низкими подборами… Подборами называли каблуки: сапожник «подбирал» их по высоте, слоями наклеивая несколько кусков толстой кожи друг на друга. Воробьянинов носит так называемые полусапожки фасона, который был в моде до начала Мировой войны.

…лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой… Т. е. сшитый из белой орнаментированной ткани «пике» – плотной, глянцевой, с выпуклыми узорами. Белый жилет носили обычно с вечерним костюмом. К фраку или смокингу обязательно. В данном же случае имеется в виду, что во второй половине 1920-х годов материал пожелтел. Соответственно, приобрел характерный – «лунный» – оттенок.

…люстриновый пиджачок… Сшитый из люстрина (от фр. lustre – лоск, глянец, блеск), жесткой безворсовой ткани с отливом. Использовали для ее изготовления шерсть грубых сортов. Вышла из моды ко второй половине 1920-х годов, считалась одним из дешевых видов сукна.

…чугунная лампа с ядром, дробью… Речь идет о распространенном в начале XX века элементе интерьера – подвесной керосиновой лампе с резервуаром, вставленным в металлическую вазу. Такие лампы подвешивались на цепях, перекинутых через потолочные крюки. Высота регулировалась с помощью противовеса – полого металлических шара, наполненного свинцовой дробью: когда лампу нужно было опустить, часть дроби высыпали в специальную чашку.

…Голос у нее был такой силы и густоты, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце… Так в рукописи. Позже авторы добавили: «от крика которого, как известно, приседали кони».

Ричард Львиное Сердце (1157–1199) – английский король с 1189 года. Был наделен необычайной физической силой, считался образцовым рыцарем.

…желтым драгунским кантом… Возможно, имеются в виду желтые полосы по краям вальтрапа, т. е. суконного покрывала на крупе лошади, обязательные в драгунских полках русской армии. Не исключено также, что речь идет о желтых кантах на драгунских офицерских чикчирах – узких кавалерийских брюках цветного сукна.

…касторовую шляпу… Сшитую из кастора (фр. castor – бобр, бобровый мех), плотной суконной ткани с густым, ровным, гладким и пушистым ворсом. Для ее изготовления использовался бобровый или козий пух.

При описании воробьяниновской одежды и обуви авторы намеренно акцентируют контрасты, указывающие на социальный статус героя в прошлом и настоящем: старые, хоть некогда дорогие и модные брюки, обувь, добротная, изящная, но устаревшего фасона, щегольский жилет от вечернего костюма времен империи, но выцветший и абсолютно неуместный при заправленных в сапоги штанинах, элегантная, однако изрядно поношенная шляпа. По совокупности это свидетельствовало, что владелец был некогда богат, в советскую же эпоху стал низкооплачиваемым служащим. Той категории, для которой чуть ли не униформой считались пиджаки из дешевого люстрина. Такой прием вполне коррелируется с пародийным обыгрыванием фамилии героя: щеголь Обольянинов превратился в заурядного Воробьева.

…Мацист… Намек на сходство героя с итальянским актером Б. Пагано: в прошлом портовый грузчик, он сыграл роль отважного атлета Мачисте (Maciste) в фильме Д. Пастроне «Кабирия».

Это был так называемый «фильм-колосс» – о событиях эпохи Пунических войн. Вышел на экраны в 1914 году, пользовался значительным успехом.

В 1918–1926 годах была создана серия о приключениях Мачисте. Его и в советском прокате именовали Мацистом.

…За воду вы уже вносили… Имеется в виду один из ежемесячных коммунальных платежей – за использование водопровода.

…запахом ализариновых чернил… Ализарин – органический краситель, получаемый при переработке каменного угля. Сильный едкий запах, похожий на уксусный, был свойствен самым дешевым сортам чернил.

…паспортах… Имеются в виду не собственно паспорта, а так называемые «удостоверения личности». Выдавали такие документы в отделе управления местного исполкома.

Бланки удостоверений содержали, в частности, графу «семейное положение». Туда и вносил записи делопроизводитель.

Несмотря на то, что паспортная система Российской империи была в качестве символа «буржуазного полицейского государства» изначально упразднена советским правительством, «удостоверения личности» по аналогии часто именовали паспортами. Кстати, получать их было вовсе не обязательно: до 1932 года в пределах страны разрешалось использовать практически любой официальный документ – профсоюзный билет, служебный пропуск, справку сельского совета и т. п.

Только при выезде за границу полагалось гражданам СССР оформлять соответствующий документ. Соответственно, выезжавший получал тогда именно паспорт международного образца.

…Переписчик Сапежников… Авторы романа вновь контаминируют старинную, в данном случае польскую шляхетскую фамилию Сапега и русскую простонародную – Сапожников.

Кроме того, в ряде областных говоров есть глагол «пежить», имеющий два значения: «рассказывать небылицы» и «совершать половой акт». Такого рода обсценные шутки встречаются и в дальнейшем.

…полбутылки… диковинка… соточка… «гусь»… четвертуха… полшишки… двадцатка… мерзавчик… сороковка… Перечень жаргонных именований, связанных с досоветской мерой жидкости: 1 ведро – 12,29 литра.

«Четверть», «четвертуха» или «гусь» – бутыль емкостью в четверть ведра. Название дано в связи с тем, что формой этот сосуд с удлиненным горлом напоминал гусиную тушу на прилавке.

Одна «четверть» соответствовала четырем стандартным винным бутылкам. Именовались они «диковинами», «диковинками» или «шишками».

«Мерзавчик», «мерзавец», «шкалик» – бутыль емкостью в двухсотую долю ведра, наименьшая из выпускавшихся. Бытовало мнение, что из-за низкой цены такие сосуды всего больше способствуют распространению пьянства.

…Драманж!.. Вероятно, шуточно переиначенное «на французский манер» жаргонное слово «мандраж» («мандраже») – дрожь, а в данном случае – похмельный озноб. Необходимость подобного рода переделки отчасти обусловлена тем, что «мандраж» по созвучию ассоциировался с жаргонизмом «манда» – влагалище.

…милиционер в форменной фуражке… Милиционеры носили фуражки с ярко-красным околышем, потому на воровском жаргоне их называли «снегирями».

…Против ихнего глазету… Имеется в виду обивка гроба глазетом (фр. glacé – глянцевитый, блестящий) – плотной, специальным образом сотканной материей. Ее так называемая «основа», или продольная нить, была шелковой, а уток, соответственно, поперечная, она же горизонтальная – металлической, серебристого цвета..

…ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла… До Первой мировой войны Тверь считалась центром деревообделочной промышленности.

Глава II

Кончина мадам Петуховой

…платья «шантеклер»… Мода на такие платья – яркие, длинные, узкие в талии, обтягивавшие бедра и резко расширявшиеся от колена – распространилась после петербургской постановки в 1910 году аллегорической пьесы Э. Ростана «Шантеклер» (фр. сhanteclеr – букв. «певец зари»). Действие разворачивается на птичьем дворе, а главный герой – петух, влюбленный поэт по имени Шантеклер.

Экстравагантная пьеса, провалившаяся на родине автора, широко обсуждалась в русской периодике. Торговцы использовали такое обстоятельство для рекламы: помимо платьев, были еще духи и шоколад с тем же названием.

«Поэзия есть Бог в святых мечтах земли» – заключительные слова поэмы В. А. Жуковского «Камоэнс». Высечены в 1887 году на постаменте петербургского бюста поэта работы В. П. Крейтана.

…московского журнала «Огонек»… С 1899 года иллюстрированный журнал «Огонек» печатался в Санкт-Петербурге. Был очень популярен.

Издание ликвидировано в 1918 году. Спустя пять лет одноименный журнал создан в Москве.

Начинание имело успех. В 1927 году «Огонек» – один из самых популярных советских иллюстрированных еженедельников.

…В страхкассе разве доктора?.. Речь идет о районной страховой кассе – первичном территориальном подразделении Главного управления социального страхования (Главсоцстраха), которое, в свою очередь, подчинялось Народному комиссариату труда. Бюджет ее складывался из взносов застрахованных.

В соответствии с тогдашним законодательством касса объединяла все виды страхования, распределяла средства, финансировала медицинскую помощь работающим по найму, родственникам, состоящим на их иждивении, оплачивала лекарства, убытки по нетрудоспособности и т. п. Однако медицинскую помощь застрахованным, как и прочим гражданам СССР, не платившим страховые взносы, должны были оказывать даром – «в порядке общей очереди» – сотрудники учреждений Народного комиссариата здравоохранения.

Считалось, что они менее внимательны к пациентам, нежели частнопрактикующие медики. Именно об этом и говорят герои романа.

…брать в кассе взаимопомощи… Так называли общественные кредитные организации, создавшиеся в советскую эпоху на предприятиях и в учреждениях. Бюджет кассы формировался из взносов, отчислявшихся вступившими ежемесячно. Каждый сотрудник имел право взять беспроцентный кредит и погасить его в устанавливаемый по договоренности срок.

…гарнитюр… Так в рукописи. Вероятно, авторы хотели подчеркнуть, что это слово, подобно имени зятя, Клавдия Ивановна выговаривает «на французский манер».

…английским ситцем… В рукописи указано сначала, что мебель была обита «сиреневым штофом» (нем. stoff – материя), то есть плотной узорчатой шерстяной или шелковой тканью.

…в Старгороде… Судя по рукописи, авторы намеревались назвать город, где ранее жили Ипполит Матвеевич и Клавдия Ивановна, Барановом или Барановском. Однако позже Ильф и Петров отказались от этих вариантов. Название, сохранившееся во всех публикациях, связано, вероятно, с местом действия романа Н. С. Лескова «Соборяне».

…Мебель была превосходная, гамбсовская… Речь идет о фирме, которую основал немецкий мастер Г. Д. Гамбс (1765–1831). В Российской империи он работал с 1790-х годов.

В 1810 году основатель получил право именоваться «придворным мебельщиком». Семнадцать лет спустя фирму возглавил его сын – П. Г. Гамбс.

Именно при нем с 1860-х годов изготовлялись гарнитуры, подобные тому, что описан в романе. Знаменитая «гамбсова мебель» – ореховая, округлых форм, на изогнутых ножках – обивалась кожей, штофом или ситцем.

…«танго-амапа»… Амапа – область на севере Бразилии. Речь идет о бразильском стиле танго, что стал популярен в США и Европе к началу 1910-х годов.

…брандмейстеру… Имеется в виду начальник подразделения пожарной охраны, непосредственно занимавшегося тушением пожара.

Глава III

Зерцало грешного

«Зерцало грешного» («зерцало» – на церковнославянском языке «зеркало»; слово часто входило в состав заглавия нравоучительных средневековых сочинений) – лубочная гравюра с подписями, своего рода «комикс» (по-разному складывая лист, можно было получить разные картинки).

«Достойно есть» – одна из самых распространенных богородичных молитв: «Достойно есть яко воистину блажити Тя, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем».

… на Миусском рынке, в Москве… Имеется в виду рынок возле Миусской площади. Ликвидирован в 1940 году.

…тумбочки… Речь идет об одной из круглых деревянных, чугунных или каменных тумб, вкопанных обычно у ворот домов, чтобы телеги и экипажи не задевали стены.

…триумфальная арка елисаветинских времен… – Имеются в виду годы царствования императрицы Елизаветы Петровны (1741–1761). Современникам Ильфа и Петрова намек понятен: несмотря на протесты многих известных ученых, летом 1927 года Президиум ВЦИК принял решение о сносе знаменитых московских «Красных ворот» – каменной триумфальной арки, построенной в 1753–1757 годах по проекту Д. В. Ухтомского.

…без мотора… Согласно тогдашнему законодательству, ремесленники-кустари, использовавшие какие-либо моторы, станки и т. п., платили дополнительный налог.

…на Смоленском рынке… Смоленский рынок – часть Смоленской площади, ликвидирован в 1928 году.

…к обновленцам перейти собрался… по иллюзионам ходят, алименты платят… Обновленцами называли представителей либерально-реформаторского движения священнослужителей русской православной церкви.

Значительное влияние обновленцы приобрели в 1922 году, когда поддержали советское правительство в конфликте с патриархом. Они декларировали тождественность христианства и социалистической идеологии, выступали за упрощение обряда и обмирщение быта священнослужителей.

Именно обмирщение подразумевает попадья, говоря об «иллюзионах», то есть кинозалах, где шли также эстрадно-цирковые дивертисменты. Для православного духовенства посещение «публичных увеселений» традиционно считалось занятием предосудительным. Что до «алиментов», то речь идет о выдвинутом обновленцами требовании предоставить священнослужителям право на развод и второбрачие.

Подобного рода лозунги весьма способствовали компрометации реформаторов, и к 1927 году епископы-традиционалисты, в свою очередь заявившие о лояльности правительству, ликвидировали обновленческое движение. По сути изолировали его немногочисленных сторонников от церковного большинства.

…коричневый утиный картуз… Вероятно, имеется в виду фасон кепки с длинным широким козырьком, походившим на утиный клюв. Она еще и напоминала каскетку, что носили состоятельные любители утиной охоты.

…«Летопись войны 1914 года»… Речь идет об иллюстрированном еженедельнике «Летопись войны». Издавался в 1914–1917 годах.

…«Взятие Перемышля»… Имеется в виду осада и взятие австрийской крепости Перемышль весной 1915 года. Эта операция, ставшая крупной победой русской армии, была темой множества очерков и рисунков в русской периодике.

…казак Козьма Крючков, первый георгиевский кавалер… Донской казак К. Ф. Крючков (1890–1919) был награжден «знаком военного ордена» 4-й степени за подвиг в бою с отрядом германской конницы. С августа 1914 года сообщения об этом и портреты героя публиковали многие русские периодические издания, его имя стало нарицательным.

Постепенно история боя обрастала все новыми подробностями, уже вызывавшими недоверие читателей. Так, сообщалось, что Крючков зарубил и заколол более десяти германских кавалеристов. Портреты героя печатались на коробках шоколадых конфет, почтовых открытках и т. п.

На исходе Первой мировой войны Крючков был уже офицером. Затем служил в деникинских войсках. Погиб в бою.

В советскую эпоху сведения о его подвиге 1914 года считались изрядно преувеличенными. Само имя казака стало, можно сказать, символом пропагандистской кампании, не имеющей отношения к реальным событиям.

…«Русский паломник»… – выпускавшийся в 1885–1917 годах популярный иллюстрированный еженедельник, где описывались путешествия к святым местам, церковные достопримечательности, публиковались нравоучительные рассказы и т. п.

…«Русский в Италии»… Имеется в виду русско-итальянский разговорник, один из серии «Русские за границей», издававшейся в предвоенные годы: «Русский в Италии. Самое простое и легкое руководство для скорого изучения итальянского языка, заключающее все самое необходимое в обыденной жизни и в путешествии, с указанием точного произношения».

…капор… (голл. kaper – шапка) – женский головной убор с высокой тульей и полями, закрывающими уши и шею.

Глава IV

Муза дальних странствий

Возможно, источник названия главы – популярные в 1920-е годы стихи Н. С.Гумилева – см., например: «Что до природы мне, до древности,/Когда я полон жгучей ревности,/Ведь ты во всем ее убранстве/Увидел Музу Дальних Странствий» («Отъезжающему»).

…палаточник… угощавший пивом финагента… Финагентами, то есть финансовыми агентами, именовали служащих территориального подразделения налоговой инспекции. Они подчинялись финансовым инспекторам и непосредственно контролировали уплату налогов частными предпринимателями нэповской эпохи.

Шутки по поводу коррумпированности служащих финансовой инспекции были дежурными в фельетонистике 1920-х годов. На это и намекают авторы романа.

…Агент ОДТГПУ… Так в рукописи. Имеется в виду оперативный сотрудник Отделения дорожно-транспортного отдела Общесоюзного государственного политического управления при Совете народных комиссаров СССР.

Такие отделения были созданы на каждом крупном железнодорожном узле. Сотрудники их решали задачи предотвращения диверсий, саботажа, возникновения антисоветских организаций и т. п.

Агенты ОДТО ОГПУ были весьма заметны. Они носили обмундирование армейского образца и фуражки с околышами малинового цвета. По этой причине именовались – на воровском жаргоне – «малиновками».

…«Жила-была Россия, великая держава»… Аллюзия на поставленную МХАТом осенью 1926 года пьесу Булгакова «Дни Турбиных». Перифраз реплики одного из персонажей этой пьесы: «Была у нас Россия – великая держава».

Реплика, в свою очередь, восходит к строфе стихотворения С. С. Бехтеева «Россия»: «Была державная Россия:/Была великая страна,/С народом мощным, как стихия, /Непобедимым, как волна».

Эти и другие стихи, написанные в апреле 1917 года, Бехтеев послал царской семье, которая находилась под арестом в Тобольске. Позже, когда поэт служил в Добровольческой армии, они распространялись в списках, публиковались в периодике на территориях, не контролируемых советским правительством.

В 1919 году, с приходом войск Добровольческой армии в Одессу, стихотворение «Россия» печаталось на листовках, что раздавали горожанам. Вероятно, авторы романа тогда с ними и ознакомились впервые.

Стихи вполне соответствовали монархическому контексту реплики. О державном величии говорил офицер, собравшийся воевать с красными. Для тех, кто знал оригинал, намек был прозрачен.

Однако «Дни Турбиных» – вполне советская пьеса. А потому будущему добровольцу отвечает другой офицер русской армии, готовый служить красным и предрекающий, что деникинцы потерпят поражение, уцелевшие эмигрируют, а Россия при большевиках вновь станет великой державой.

Пародийно обыгрывая бехтеевские стихи и булгаковскую реплику, Ильф и Петров подчеркивали, что пророчество сбылось. Враги большевиков побеждены, и к десятилетию Октябрьской революции престиж СССР достаточно высок.

Не исключено также, что авторы «Двенадцати стульев», напоминая о пьесе, широко обсуждавшейся в периодике, передали знакомому драматургу своеобразный поклон. К теме мхатовской постановки Ильф и Петров неоднократно возвращались в романе.

…сдачу деньгами, а не благотворительными марками в пользу детей… В 1920-е годы принудительное распространение такого рода марок постоянно поручалось кассирам государственных и общественных организаций. Протесты же покупателей против подобных поборов квалифицировались как форма «антисоветской агитации».

…бесплацкартный поезд… В тогдашних железнодорожных билетах значились только номера поезда и вагона. Конкретное же место каждого пассажира указывалось в специальной квитанции – плацкарте (нем. Platzkarte – билет на место).

Билеты в бесплацкартный вагон продавались по количеству пассажиров, без указания конкретного места. Таким образом, все зависело от проворности и предприимчивости садящихся в поезд, чем и объясняется «кровопролитный характер» посадки.

В книжных вариантах слово «кровопролитный» заменено. Определение выбрано уже не столь экспрессивное – «скандальный».

…Интересная штука – полоса отчуждения… Так официально именовалась полоса земли, отведенная под железнодорожные сооружения. Она постольку считалась «отчужденной» от прилегающей территории, поскольку находится в ведении железнодорожной, а не местной администрации.

…Ермаки Тимофеевичи… с никелированными бляхами на сердце… Ермак Тимофеевич (ум. 1585) – предводитель казачьих отрядов, завоевывавших Сибирь, герой народных песен. На лубочных картинках обычно изображался как длиннобородый, могучего телосложения воин в кольчуге с «зерцалом» – блестящими накладными пластинами. Обязательная же деталь униформы вокзальных носильщиков в описываемые годы – металлическая нагрудная бляха с личным номером каждого и названием станции.

…Умирает старый еврей… Один еврей… Соавторы не случайно акцентируют специфичность железнодорожных анекдотов. По свидетельству современников, активизация весной 1927 года полемики с «левой оппозицией» способствовала росту антисемитских настроений. Распространялись слухи, что Троцкий выбирал сотрудников только из евреев. Таким образом, и полемика с его сторонниками интерпретировалась как борьба партийного руководства с «обнаглевшими инородцами».

Официальная пропаганда формально противостояла антисемитским настроениям. Доказывалось, что правительство отнюдь не замалчивает проблему и, конечно, не поощряет проявления антисемитизма, порожденного досоветской государственной идеологией. Напротив, последовательно и неуклонно искореняет его, добиваясь заметных успехов. Вот и в романе «Двенадцать стульев» анекдоты о евреях – такой же комический элемент, как и упоминание о привычке железнодорожных пассажиров постоянно есть в пути.

…бежит на Алдан… Речь идет о золотом месторождении в бассейне сибирской реки Алдан. С 1890-х годов там велась промышленная добыча золота. В период гражданской войны работы фактически прекратились.

С 1923 года опять возобновлены. Однако даже пять лет спустя разведку и добычу вели главным образом старатели, продававшие золото государственным конторам. Такая практика была признана неуместной, вопрос постоянно обсуждался в периодике, о чем и напоминают читателям авторы романа.

…сочинения графа Салиаса… Имеется в виду русский писатель Е. А. Салиас-де-Турнемир (1840–1908) – автор многочисленных авантюрных романов.

…двухнедельный узаконенный декретный отпуск… В данном случае речь идет об отпуске с сохранением заработной платы. Он был узаконен соответствующим декретом советского правительства.

Продолжительность отпуска зависела от категории работников учреждений или предприятий. Для совслужащих воробьяниновской категории в 1927 году – именно две недели.

…крем Анго… Ильф и Петров иронизируют по поводу рекламных технологий. В рекламе парфюмерных изделий традиционно использовались аллюзии на популярные спектакли, равным образом, сценические образы знаменитых актеров. В данном случае подразумевается популярная оперетта французского композитора Ш. Лекока (1832–1918) «Дочь мадам Анго».

…пудру Рашель… Рашель – сценический псевдоним получившей международную известность французской актрисы Элизы Рашель Феликс (1821–1858).

…«Клоповар» – прибор… имеющий внешний вид лейки… Прибор этот состоял из цилиндрического жестяного сосуда с длинным узким носом и рукоятью, как у лейки или чайника. Изнутри ко дну припаивалась железная труба, в нее засыпали горящие древесные угли, оставшийся объем заполнялся водой. Сверху «клоповар» был закрыт специальной крышкой, соответственно, там поддерживалась температура кипения. Тонкой струей кипятка и паром обрабатывали щели в полу, мебели и стенах, где обычно гнездились клопы. Считалось, что такая обработка весьма эффективна.

…замечательное средство «Титаник»… Само название «замечательного средства» содержит иронический намек: крупнейший в мире британский пассажирский пароход «Титаник», строительство которого завершилось в 1911 году, во время первого же плавания столкнулся с айсбергом и затонул.

…Шанхай… в этом сеттльменте… Хэнань… кантонцы… Сватоу… Ипполит Матвеевич и Леопольд Григорьевич обсуждают газетную новость двухдневной давности.

Глава V

Бойкий мальчик

Главы V и VI («Бойкий мальчик» и «Продолжение предыдущей»), где речь шла о досоветских похождениях Воробьянинова, были исключены из романа еще при подготовке первой публикации 1928 года в журнале «30 дней». Под общим заглавием «Прошлое регистратора загса» напечатаны в октябрьском номере 1929 года. В редакционном примечании указывалось, что «Прошлое регистратора загса» – не вошедшая в роман глава «Двенадцати стульев».

Редакционное примечание отчасти соответствовало истине. Главы V, VI составляли в совокупности третью главу самой ранней из сохранившихся рукописей. В дальнейшем изъятые главы по-прежнему не включались в роман.

…Фоли-Бержер… (Folies-Bergère) – известный концертный зал в Париже, открытый в 1869 году. Там ставились музыкальные ревю «канканного» типа.

…гласным городской думы… Городская дума – досоветская распорядительная организация, входившая в структуру местного общесословного самоуправления. Депутатами с правом голоса, то есть гласными, могли стать владельцы недвижимого имущества в городе. Из думского состава избиралась городская управа – исполнительная организация. Руководил и думой, и управой городской голова.

…первогильдийным купцом… Речь идет о статусе, определенном принадлежностью к одной из двух купеческих гильдий. Вступление в них давало право на занятие оптовой торговлей, владение промышленными предприятиями и т. д.

Первая гильдия была высшей. Для вступления требовались значительный объявленный капитал, а также вступительный и ежегодный взносы большего размера. Семья, состоявшая не менее 100 лет в первой гильдии, могла ходатайствовать о получении потомственного дворянства.

…«белого металла бр. Фраже»… Так в рукописи. При публикации слова «бр. Фраже» изъяты.

Речь идет о посуде, которую выпускала варшавская фирма «Фраже» (Fraget). Название фирме было дано в честь основателя – Й. Фраже (1797–1867), организовавшего первую в Варшаве гальваническую лабораторию: электрохимическим методом наносился слой серебра или золота на посуду из неблагородных металлов.

Наследники Фраже сохранили название фирмы. Магазины и склады были открыты в крупных городах Российской империи. Продукция – «изделия мельхиоровые и белого металла», «серебряные и накладного серебра» и т. п. – постоянно рекламировалась.

Однако к 1910-м годам так называемое «варшавское серебро» уже вышло из моды и считалось признаком дурного вкуса, мещанской претензией на роскошь. Претенциозной была вся ресторанная обстановка, что и подчеркивают авторы.

…переодетого гимназиста… выводил старый лакей… В Российской империи учащимся гимназий воспрещалось посещать кафе и рестораны, соответственно, владельцы подобного рода «увеселительных заведений» не имели права обслуживать гимназистов.

…уездный предводитель дворянства… Предводитель дворянства и депутаты дворянского собрания, то есть местной организации сословного самоуправления, избирались сроком на три года. В их компетенции были вопросы причисления к дворянству, ведения родословных книг, участия дворян в местном общесословном самоуправлении – земстве и т. п.

…околоточный надзиратель… Офицер полиции, возглавлявший минимальное городское административно-территориальное подразделение – околоток. Несколько околотков составляли так называемую «часть».

…сходите к полицмейстеру… Околоточный надзиратель непосредственно подчинялся частному или участковому приставу, который, в свою очередь, был подчинен городскому приставу, а тот – начальнику управления – полицмейстеру. Таким образом, Воробьянинов, намекая на личное знакомство с высшим городским начальством, угрожает полицейскому.

«Бывали хуже времена, но не было подлей» – расхожая цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Современники». Восходит к рассказу Н. Д. Хвощинской (псевдоним – В.Крестовский) «Счастливые люди»: «Бывали хуже времена – подлее не бывало».

…фельетонистом «Принцем Датским»… Псевдоним фельетониста – аллюзия на постоянно рефлектирующего заглавного героя пьесы У. Шекспира «Трагическая история о Гамлете, принце датском». В заглавии русских переводов обычно сохранялось только его имя.

Расхожие псевдонимы такого рода воспринимались как журнально-газетные штампы. Из этого материала и состоит фельетон «Принца Датского».

Принято считать, что у этого героя романа «Двенадцать стульев» был прототип. Таковым объявлен популярный одесский, а также московский и петербургский журналист Б. Д. Флит (1883–1937).

Насколько «Принц Датский» похож на Флита – судить трудно. Имеются свидетельства, что тот заикался, как персонаж романа Ильфа и Петрова. Но, в отличие от вымышленного коллеги, журналистом был талантливым, всероссийски известным.

После гражданской войны служил в Укроста, был и одесским корреспондетном «Огонька». Затем переехал в Москву. Работал в журнале «Крокодил». Печатался также в других сатирических изданиях, включая украинские.

Как отмечалось выше, редакция «Крокодила» фактически разогнана в 1934 году. Флит ушел, не дожидаясь увольнения. Работал в отраслевой периодике.

Арестован в 1935 году. Инкриминирована «контрреволюционная пропаганда». Осужден, приговор – трехлетняя ссылка.

Жил в Оренбурге. Так и не вернулся в журналистику: был рабочим на одном из городских предприятий. Вторично арестован в 1937 году, тогда же осужден и расстрелян. Официально признан невиновным двадцать лет спустя.

…курсы профессора Файнштейна… Намек на деятельность С. Д. Файнштейна – известного в Одессе рубежа XIX–XX веков психолога и педагога.

…по мнению «мартыханов»… «Мартыханы», «мартышканы», «мартышки» – презрительные прозвища, которыми наделяли кадеты своих сверстников, учившихся в гимназиях или же иных невоенных заведениях.

…гимназист Пыхтеев-Какуев… Фамилия Пыхтеев была достаточно распространенной на территории Российской империи. Таковой и ныне остается. Несколько менее – Какуев (или Кокуев).

Принципиально допустимо их сочетание в качестве одной, уже двойной фамилии. Однако более вероятно, что это вновь обсценная шутка, которой авторы продолжают тему, обозначенную в первой главе фамилией загсовского переписчика.

…приехал на бегунках… Имеются в виду легкие одноместные сани.

Глава VI

Продолжение предыдущей

…окружного прокурора… Речь идет о прокуроре окружного суда – учреждения, в ведении которого находилось судопроизводство в нескольких уездах, составлявших округ.

В аппарат суда входили председатель, товарищи (заместители) председателя, прокурор, товарищи прокурора, а также сотрудники прокурорской канцелярии, нотариусы, судебные следователи и т. п.

…башня Эйфеля… Имеется в виду знаменитый французский инженер-строитель А. Г. Эйфель (1832–1923). Башню он построил в 1889 году к открытию Международной выставки 1889 года. Воробьянинову тогда было четырнадцать лет.

…с бородкой «буланже»… Ж. Буланже (1837–1891) – французский генерал, военный министр, политик. Носил короткую, остроконечную, сливающуюся с усами бороду, окаймлявшую лицо.

После поражения во Франко-прусской войне пропагандировал идеи реванша. Лишился должности военного мининстра, но его популярность как политика быстро росла, появился и соответствующий термин – «буланжизм».

На исходе 1880-х годов бывший генерал уже депутат парламента, его прочили в диктаторы, портреты одного из самых популярных французских политиков печатали крупнейшие европейские газеты. Тогда и вошла в моду «бородка «буланже»».

Но политическая карьера был прервана скандалом: депутату инкриминирована попытка государственного переворота. В ту пору стало термином словосочетание «заговор “Буланже”».

Спасаясь от ареста, бывший генерал уехал из Парижа. Вскоре покончил самоубийством.

…ротонду… (итал. rotonda от лат. rotondus – круглый) – длинная женская накидка без рукавов, с прорезями для рук, вошедшая в моду с 1870-х годов. Вероятно, названа по сходству силуэта с архитектурной ротондой – круглой беседкой.

…«Французской комедии»… Comédie Française – созданная по королевскому указу в 1680 году театральная труппа. Ее репертуар составляли исключительно французские пьесы. В XIX веке это самый консервативный французский театр.

…проигравший… в безик… заезжему россиянину… Безик – одна из примитивнейших карточных игр. Именно поэтому шулеры использовали ее для вовлечения новичков. Речь идет о том, что Воробьянинов стал жертвой мошенника.

…Старгород был завален снегом… Так в рукописи. При публикации фраза изменена: «Когда через год они вернулись назад, Старгород был завален снегом».

Изменение обусловлено тем, что при журнальной публикации было изъято описание парижской жизни Воробьянинова и Боур. Весь фрагмент – от фразы «Ипполит Матвеевич со своей подругой приехали в Париж осенью», до финальной реплики «Едем, милая, домой. Давно пора».

…каланчу… с висевшими на ней двумя большими круглыми бомбами… пожар средней величины… На пожарных вышках – каланчах – размещались круглосуточные посты. Дозорный, обнаруживший дым и огонь, вывешивал круглые кожаные шары размером примерно с человеческую голову, так называемые «бомбы». Сторона, где они вывешивались, обозначала часть города, количество – интенсивность и размеры пожара.

…Витте… Портсмутский мир… Граф С. Ю. Витте (1849–1915) – председатель Комитета и Совета министров в 1903–1906 годах, считался либералом, сторонником реформ. По этой причине стал объектом нападок монархистов.

Витте представлял Россию при заключении Портсмутского мирного договора (1905), фиксировавшего поражение в войне с Японией. Условия соглашения тоже вызвали недовольство, причем уже не только монархистов.

…дочери… состоятельного помещика Петухова… Судя по рукописи, тестю Воробьянинова авторы изначально дали другую фамилию – Осетров. Изменения внесены уже в беловой вариант.

Фамилии Воробьянинов и Петухова вполне коррелируются. Ономастическая игра создает и комический эффект – брак птиц.

…приданое можно было получить за Мари… долговязым и кротким скелетом… Ну, как твой скелетик? – нежно спрашивала Елена Станиславовна… Сохранившееся в рукописи сравнение будущей жены Воробьянинова со скелетом изъято при редактировании для журнальной публикации. Мари названа «долговязой и кроткой девушкой». Вопрос же Елены Станиславовны был оставлен, в связи с чем может показаться, что Боур внезапно заинтересовалось костным строением Воробьянинова.

В беловом варианте нет соответствующей авторской правки. Отсюда следует, что причина несообразностей – инициатива редактора.

…земские марки… председателя земской управы… Губернское земство как общесословное самоуправление составляли распорядительная и исполнительная организации, т. е. земское собрание и управа.

Управа избиралась земским собранием. Возглавлял ее и собрание председатель, тоже выборный. председатель, также выборный. Земский бюджет формировался из различного рода пожертвований, налоговых обложений и сборов, к таковым относились и доходы от продажи марок.

…Французский авиатор Бренденжон де Мулинэ… знаменитый перелет из Парижа в Варшаву… М. Бренденжон де Мулинэ 4 июня 1913 года завершил беспосадочный перелет из Парижа в Петербург. Событие это оживленно обсуждалось русской прессой.

Статья авиатора была опубликована популярным еженендельником «Синий журнал» 14 июня. Автор, в частности, сообщил: «Петербург – шестая и самая удаленная от Парижа столица, которую я посещаю на аэроплане».

…приз Помери… Помери (Pommery) – одна из престижных марок шампанского. Вероятно, имеется в виду приз, установленный винодельческой компанией.

…охотно пил шампанское… Так в рукописи. При публикации фраза изменена: французский авиатор пил уже не шампанское, а «русскую водку».

…На Александровском вокзале… общества «Свободной эстетики»… вернувшегося из Полинезии поэта К. Д. Бальмонта… В Москву Бальмонт приехал 5 мая 1913 года. Его встречали не на Александровском (ныне Ярославском), а на Брянском (ныне Киевском) вокзале.

Ажиотаж, описанный авторами романа, связан с тем, что поэт вернулся после семилетней эмиграции. В 1905 году Бальмонт, сотрудничавший с леворадикальными изданиями, уехал за границу. В качестве причины назвал боязнь ареста. Жил в Париже.

В январе 1912 года началось кругосветное путешествие Бальмонта, продолжавшееся 11 месяцев. Маршрут проходил и через Полинезию, о чем позже поэт-путешественник написал цикл статей.

Он вернулся из эмиграции после амнистии, объявленной по случаю 300-летия династии Романовых в 1913 году. Чествование Бальмонта состоялось 7 мая. Оно было организовано Обществом свободной эстетики (1906–1917), объединявшим представителей модернистских направлений.

Нет оснований предполагать, что авторы романа не знали, почему Бальмонт эмигрировал и в силу каких причин вернулся. Но с 1921 года он опять был в эмиграции, о советской власти высказывался критически, потому упоминание о его прежних конфликтах с противниками большевиков оказалось неуместным.

…торжество… было омрачено выступлением неофутуриста Маяковского… Использование термина «неофутурист» обусловлено тем, что В. В. Маяковский и другие русские литераторы, именовавшие себя футуристами, нередко акцентировали отличие этого течения от одноименного итальянского. Противопоставление же всем прочим акцентировалось на уровне опубликованных манифестов. В их числе – символизму, классиком и теоретиком которого считался К. Д. Бальмонт.

допытывавшегося у прославленного барда… приветствия исходят от лиц, ему близко знакомых… В изложении авторов романа вопрос, обращенный к Бальмонту, кажется откровенно издевательским. Но это не вполне соответствует фактам.

Как уже отмечалось, русская публика считала Бальмонта политическим эмигрантом, «борцом с самодержавием». Потому откровенные насмешки неизбежно воспринимались бы как выражение солидарности «неофутуриста» с правительством, что отнюдь не соответствовало тогдашнему имиджу Маяковского.

Обращение к Бальмонту было сформулировано куда более дипломатично. По сообщению, например, газеты «Русское слово», замешательство вызвало замечание Маяковского, который «начинает с того, что спрашивает г. Бальмонта, не удивляет ли его то, что все приветствия исходят от лиц, ему близко знакомых, или соратников по поэзии. Г-н Маяковский приветствует поэта от имени его врагов».

Таким образом, «неофутурист» подчеркнул, что с властью он вовсе не солидаризуется. В Бальмонте по-прежнему видит противника литератуного, но политические разногласия не подразумеваются.

Надо полагать, Ильф и Петров умышленно придали малозначительному в 1913 году инциденту оттенок скандала: Бальмонт, типичный «буржуазный литератор», возвратившийся из заграничного вояжа, скандализован дерзким нонконформистом. К теме литературного поведения Маяковского авторы романа будут постоянно возвращаться.

…Два молодых человека… познакомились в иллюзионе с… Марианной Тиме и убили ее, чтобы ограбить… Убийство Тиме широко обсуждалась в русской периодике. К примеру, фельетонист «Синего журнала» негодовал: «Злодеев доброго старого времени сменили изящные великосветские денди. С хорошими манерами, с недурными связями».

Фельетон был пространным. Автор подробно живописал, как двадцатипятилетние преступники составили план обольщения и убийства своей сорокалетней знакомой, «жаждущей ласк, греховных объятий, наслаждений».

Но, подчеркивал фельетонист, удалось не все. Убийц «ждало разочарование. Они не нашли у Тиме денег, только сорвали с руки кольцо. Продали его. Затем уехали в имение. Отдыхать».

Вскоре убийц арестовали. Статья «Люди хорошего тона» была опубликована 22 февраля 1913 года, а через месяц по российским синематографам уже шел фильм «Великосветские бандиты». Как значилось на афишах, «уголовно-сенсационная драма».

…«Княгиня Бутырская»… Этот фильм, выпущенный в 1913 году и объявленный в афишах «психологической кинодрамой», назывался также «По ступеням жизни».

…«Эклер-журнал»… Кинохроника, выпускавшаяся в России французской фирмой «Эклер» в 1912–1914 годах.

…«Талантливый полицейский» с участием Поксона… В русском кинопрокате было принято переименовывать иностранных знаменитостей, и Поксоном называли всемирно известного американского комика Дж. Банни (1863–1915).

…Розов, десятипудовый детина… К. В. Розов (1874–1923) – диакон Успенского собора Московского Кремля, обладавший басом необыкновенной силы и глубины. В январе 1918 года был возведен в сан «патриаршего архидиакона».

…В старгородской газете… появился ликующий стишок… местного цензора Плаксина… трехсотлетия дома Романовых… Неточно цитируются стихи, напечатанные в листовке с портретом царя, которую издала Одесская городская управа – «В память Высочайших Его Императорского Величества Государя Императора Николая II проездов через Одессу».

Автор – поэт и драматург С. И. Плаксин – был чиновником канцелярии градоначальства. Еще с 1880-х годов заслужил репутацию весьма строгого цензора.

…В это самое время рабочий Мнухин… стоял перед столом жандармского ротмистра… Прокламации… загулявшая бабенка… Фрагмент был исключен из романа еще на стадии редактирования для журнальной публикации. Причины неясны.

Однако нет оснований полагать, что купюра сделана авторами добровольно. Без эпизода с ротмистром и упоминания о прокламациях нельзя уяснить, почему до этого в саду «несколько штатских выхватили из толпы гуляющих» Мнухина и другого рабочего, а затем отвезли задержанных в жандармское управление.

Глава VII

Великий комбинатор

Само название главы – еще и своего рода титул, которым авторы романа наделили главного героя. Великий комбинатор – Остап Бендер.

В историко-литературных трудах формулировались различные гипотезы относительно происхождения этого титула. Соотносили его и с рыцарски оккультным «великим магистром».

Коннотации подобного рода вполне допустимы. Примечательно же, что в толковых словарях русского языка, знакомых авторам романа, слово «комбинатор» характеризуется как отклонение от литературной нормы. Потому и снабжено пометой «разговорное».

Толкования определяются точно. Как исходный материал приведены слова «комбинировать» и «комбинация».

У слова «комбинировать» есть регулярное значение. Имеется в виду действие – «сочетать, соединять».

Есть и дополнительное значение. Подразумевается тоже действие – «вычислять, соотносить различные данные».

Соответствующим образом толкуется и слово «комбинация». Основное значение – «сочетание, соединение».

Есть и другое, менее распространенное значение. Это «взаимно обусловленное расположение предметов».

Ну а для титула «великий комбинатор» релевантны другие, тоже фиксируемые словарями значения. Прежде всего, «комбинировать» – «строить комбинации».

Здесь подразумевается целеполагание. Приведен и пример – «комбинировать, как бы подешевле купить шубу».

В связи с этим приводится и соответствующее значение слова «комбинация». На уровне целеполагания – «план, замысел, что-нибудь предпринимаемое с какими-нибудь практическими целями, путем создания какого-нибудь нового соотношения, предметов, явлений, лиц».

Использование слова в таком значении тоже характеризуется как отклонение от русской литературной нормы. Это опять акцентируется пометой «разговорное».

Однако на уровне языка еврейских диаспор – идиш – слова «комбинатор» и «комбинация» соответствуют литературной норме. Фиксирует это, например, толковый словарь начала XX века.

Слово «комбинатор» характеризуется как лексическое заимствование, в основе которого латинский корень. Интерпретируется же оно как «mench velkher makht farshidene handls-kombinatsyes», т. е. «человек, совершающий ловкие торговые комбинации».

Проникая в русский язык, слова «комбинатор» и «комбинация» – со значением «плутовство», – явно сохраняли идиш-коннотации. Речь шла об аферисте и афере.

Немало подобного рода примеров в русской периодике. Так, 7 марта 1906 года в газете «Русь» опубликована статья «Новая финансовая комбинация».

Речь шла о банковской афере. Автор, скрывшийся за псевдонимом «М. М.», утверждал: «Таким образом, с внешней стороны эта финансовая комбинация с векселями представляет собой странное и непонятное явление. Если же заглянуть в сущность ее, то легко убедиться, что это мероприятие чревато тяжелыми последствиями».

Отметим, что незадолго до Мировой войны слово «комбинация» маркировало речь не только этнического еврея. Прежде всего, одессита.

Именно там, в южном портовом городе, «русском Марселе», не требовались пояснения. Так, 14 мая 1914 года в газете «Одесские новости» опубликована статья «Петербургские настроения». Автор, скрывшийся за псевдонимом «Маска», рассуждал о сплетницах, разносящих слухи о новых министерских назначениях. По его словам, передавшая очередную новость «вестница мчится дальше, по дороге изобретая новую комбинацию. В отношении комбинации Петербург неистощим. Существует ряд специальных очагов, где как пузыри на стоячей воде рождаются всякие комбинации ежеминутно. И везде в основе их нечто не столько вероятное, сколько бесцельно жеванное, но всегда вместе с тем комбинация оказывается лишь забавным пуфом. Оно и понятно! Занимаются изобретением таких комбинаций всегда те, кто по личным причинам желал бы их осуществления».

Ильф и Петров, наделив главного героя титулом «великий комбинатор, сразу обозначили и род занятий. Остап Бендер – аферист, профессиональный мошенник. К этой теме авторы романа постоянно возвращаются.

…налитое яблоко… Так в рукописи. При публикации слово «налитое» заменено на «нагретое», однако в беловом варианте соответствующей правки нет. Причина изменения – опечатка, допущенная машинисткой и не замеченная авторами.

…ни денег, ни квартиры… не было даже пальто… в зеленом, узком, в талию, костюме… лаковых штиблетах… Носков под штиблетами не было… Как и в случае с Воробьяниновым, при описании одежды и обуви героя акцентированы контрасты, подсказывающие читателю-современнику наиболее вероятное их объяснение.

Социальный статус героя специфичен. В Старгород вошел бывший арестант, неоднократно судимый и совсем недавно освободившийся, то есть преступник-рецидивист.

В самом деле, бездомный, не имеющий холодной весной (лед на лужах) ни пальто, ни носков, не путешествует в модном костюме и щегольской обуви. Зато для рецидивиста тут ничего необычного.

Квартиры у него нет и быть не должно. Советским законодательством предусматривалось, что осужденные «к лишению свободы» лишались «права на занимаемую жилую площадь».

Значит, бездомным он стал после первого срока, вернуться некуда. Соответственно, гардероб хранить негде, вся одежда – на себе: зимой теплые вещи покупаются, летом продаются. И если «молодого человека двадцати восьми лет» арестовали до наступления холодов, то пальто он не носил.

Одежду и обувь Бендер постольку сохранил, поскольку их отобрали после вынесения приговора и вернули при освобождении. В «местах лишения свободы» арестантов одевали и обували по казенному образцу. А вот носки разрешалось носить свои. Что и делали многие, пренебрегая казенными холщовыми портянками.

Но даже за полгода «лишения свободы» носки ветшали до полного износа. Выходить же на свободу в щегольских туфлях и портянках было неуместно. Дорогая обувь «на босу ногу» – характерная примета только что освободившегося арестанта.

Осведомленный современник догадывался и о том, что́ за обстоятельства вынудили героя добираться до города пешком. Дело тут не только в послетюремном безденежье. При освобождении выдавали деньги. Однако на вокзалах и крупных железнодорожных станциях обычно дежурили наблюдавшие за приезжими сотрудники ГПУ и милиционеры. Им на глаза луше было не попадаться – во избежание различных осложнений, связанных с криминальным прошлым «молодого человека двадцати восьми лет».

Потому, даже если недавний арестант и купил билет, появляться на городском вокзале нецелесообразно. Иное дело – ближайший полустанок, где редко бывают сотрудники угрозыска и ГПУ. Оттуда добираться пешком до города не так удобно, как поездом, зато и вероятность нежелательных встреч почти исключена.

Вполне понятно также, почему рецидивист выбирает город, где раньше не бывал. Там, во-первых, нет знакомых сотрудников угрозыска. Во-вторых, губернский центр достаточно велик, чтобы на улицах приезжий был не слишком заметен.

…В руке молодой человек держал астролябию… Согласно рукописи, «молодой человек» держал еще и «длинный рулон плотной бумаги», но при редактировании для журнальной публикации эти слова зачеркнуты. Астролябия – угломерный прибор для определения географических широты и долготы. Используется, в частности, и при землемерных работах.

В связи с прозрачным намеком на криминальное прошлое владельца щегольского костюма и обуви, при этом путешествующего без носков, читатель мог догадаться, что астролябия изначально не была его собственностью.

…«О Баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра!»… Ария из оперетты И. Кальмана «Баядера» (1921).

…Для… женотделов… Речь идет о так называемых женских отделах – подразделениях партийных комитетов государственных учреждений и предприятий. Задачи – ведение пропаганды среди женщин, вовлечение их в партию, выдвижение на руководящую работу и т. п.

…из канцелярии Маслоцентра… Маслоцентром называли Всероссийский союз молочной кооперации, который входил в систему сельскохозяйственной кооперации страны, объединяя молочно-животноводческие крестьянские кооперативы. Эта организация курировала, в частности, производство на заводах молочных продуктов.

…продана… слесарю… В рукописи – «интеллигентному слесарю». При редактировании для журнальной публикации определение «интеллигентному» зачеркнуто, хотя с учетом следующих далее эпизодов оно вполне уместно.

…Ленских событий… Имеется в виду забастовка рабочих золотых приисков на реке Лене весной 1912 года. Она завершилась столкновением с войсками, что привело к значительным жертвам – свыше пятисот раненых и убитых.

Эти события широко обсуждались российской леворадикальной прессой. В советской историографии трактовались как пример «бесчеловечной капиталистической эксплуатации».

Читатели-современники не могли не догадаться о причине, обусловившей переименование улицы Старгорода: весной 1927 года шла очередная пропагандистская кампания и было много публикаций о печально знаменитом событии на сибирских приисках. В частности, подборка соответствующих материалов (исторический очерк, воспоминания, стихи и т. п.) под общим заглавием «Пятнадцатилетие Ленского расстрела» напечатана «Правдой» 17 апреля.

… дом социального обеспечения Старгубстраха… Речь идет об одном из созданных в 1921 году по решению советского правительства медико-социальных учреждений, предназначавшихся для проживания не имеющих родственников или достаточных финансовых средств престарелых граждан, а также инвалидов. Там должны были обеспечиваться надлежащий уход и медицинская помощь.

…до исторического материализма… У шутки Бендера подтекст явно политический. Само понятие «исторический материализм» предсказуемо ассоциировалось с марксизмом, который – в более или менее популяризованной форме – был обязательным элементом программ всех учебных заведений страны, как высших, так и средних. Подразумевалось же, что обитательницы «богадельни» родились задолго до установления советского режима.

…турецко-подданный… Ссылка на турецкое подданство отца не воспринималась современниками в качестве однозначного указания на то, что носящий еврейскую фамилию герой – этнический турок. Возможны были два варианта истолкования.

Некоторые коммерсанты-евреи в Одессе принимали турецкое подданство. Конечно, выбор был связан с дополнительными расходами, менялся принцип налогообложения. Зато дети получали возможность обойти ряд ограничений для иудеев.

Кроме того, указание на турецкое подданство отца ассоциировалось с событиями конца XIX века. Сионистское движение было тогда весьма популярно. Еврейские общины по всему миру собирали деньги, чтобы выкупить земли в Палестине и поселить желающих «на исторической родине».

Палестина в ту пору – территория Османской империи. А турецкая администрация не разрешала покупать землю иностранным подданным. Соответственно, эмигранты меняли подданство.

Но жизнь в Палестине была очень трудна. Многие переселенцы возвращались на родину. У возвращавшихся была возможность сохранить иностранное подданство либо отказаться от него.

Можно спорить об этнической идентичности главного героя «Двенадцати стульев». Но бесспорно, что сочетание украинского имени Остап с фамилией Бендер, предсказуемо воспринимавшейся в качестве еврейской, обозначало противоречие комического характера. Как, допустим, Тарас Рабинович.

…Стардеткомиссию… Речь идет о губернской детской комиссии – межведомственной организации при губисполкомах. В ее задачу входили улучшение быта детей, надзор за детскими учреждениями, культурно-воспитательная работа, борьба с беспризорностью и т. п.

Суть бендеровской аферы – получить от губернской комиссии деньги на копирование и последующее распространение по детским учреждениям «идеологически выдержанной» картины, а затем скрыться. Такого рода преступления совершались довольно часто в нэповскую эпоху.

…пишут письмо Чемберлену… О. Чемберлен (1863–1937) в ту пору – министр иностранных дел Великобритании. Эта страна считалась главным потенциальным военным противником СССР, и в мае 1927 года были даже разорваны дипломатические отношения. Соответственно, британский политик стал постоянной мишенью пропагандистских нападок.

«Запорожцы…»… Знаменитая картина И. Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1891) стала, благодаря многочисленным репродукциям, неотъемлемым атрибутом массовой культуры 1920-х годов. Сюжет ее постоянно иронически «переосмыслялся» карикатуристами. К примеру – «Нэпманы пишут письмо фининспектору».

…в Москве… многоженец… два года без строгой изоляции… Авторы подчеркивают, что газета была московской. Значит, речь идет о квалификации действий героя газетной статьи в соответствии с Уголовным кодексом РСФСР.

Термин «многоженец» Бендер использует вслед за автором статьи, и это не вполне точно. Предусмотренное тогдашним УК РСФСР предельное наказание за многоженство, то есть за вступление в брак при «сокрытии состояния в зарегистрированном или фактическом браке перед регистрирующими брак органами», было вдвое меньше указанного газетой.

Следовательно, правонарушения героя пресловутой газетной статьи были квалифицированы судом как мошенничество, т. е. «получение с корыстной целью имущества или права на имущество посредством злоупотребления доверием или обмана», что и каралось «лишением свободы на срок до двух лет».

Бендер обдумывает именно мошенническую операцию – это юридически корректное определение. Афера в Стардеткомиссии тоже квалифицировалась бы как мошенничество.

Значит, Бендер, едва выйдя на свободу, планирует две «комбинации». Суть их – мошенничество. Такова криминальная специализация «великого комбинатора». За это и получал он предусмотренные законом сроки «лишения свободы».

…АХРР… Имеется в виду Ассоциация художников революционной России (1922–1932). Непосредственно курировалась ЦК ВКП(б), что обуславливало ее влиятельность и значительные финансовые возможости.

17 апреля 1927 года в Москве открылась IX выставка АХРР. Выставки филиалов этой организации проводились также по украинским городам.

Указание на связь замысла картины Бендера «Большевики пишут письмо Чемберлену» с посещением выставки акцентирует ироническое отношение авторов романа к сервилизму АХРР. Также имеется в виду ее эстетическая программа – использование традиций русского реализма XIX века для решения актуальных пропагандистских задач в СССР.

…т. Калинина в папахе и белой бурке, а т. Чичерина – голым по пояс… М. И. Калинин в 1927 году – председатель ЦИК СССР, а Г. В. Чичерин – народный комиссар иностранных дел.

…провинциальных Маргарит… Возможно, аллюзия на героиню трагедии И. В. Гете «Фауст». Однако более вероятно, что имеется в виду одноименная опера Ш. Гуно. На русской сцене она шла уже более полувека, была весьма популярна.

…Белой акации, цветы эмиграции… Бендер перефразирует первую строку популярнейшего в начале XX века романса А. Зорина (А. М. Цимбал) на стихи А. А. Пугачева: «Белой акации гроздья душистые вновь аромата полны».

…пару горшановского пива… Пара – две пивных кружки. Речь идет о пиве, выпускавшемся на заводах, принадлежавших торгово-промышленному товариществу «Горшанов и Карнеев». При публикации приведенная фраза изъята.

…муж в ДОПРе сидит… ДОПР – дом принудительных работ. Одна из из разновидностей советских тюрем 1920-х годов.

Однако понятие «тюрьма» было из обихода изъято. Это соответствовало актуальным пропагандистским установкам.

В периодике многократно постулировалось, что революция ликвидировала социальную основу преступности – классовое неравенство. А потому в СССР должны были исчезнуть тюрьмы и каторга.

Но такие установки реализовывались только терминологически – посредством введения новых обозначений. Тюрьму официально переименовали в «места заключения» или же «лишения свободы».

В соответствии с тогдашним Исправительно-трудовым кодексом РСФСР (ИТК РСФСР) предусматривалось ранжирование «мест заключения». К ним относились «учреждения для применения мер социальной защиты исправительно-трудового характера»: дома заключения, или домзаки, исправительно-трудовые дома, или исправдома, «трудовые колонии», «изоляторы специального назначения», или специзоляторы и т. д.

Терминология порою варьировалась в различных республиках. Учреждения, названные в российском ИТК «исправительными домами», именовались на Украине «домами принудительных работ».

В допрах содержались находящиеся под следствием и отбывали наказание лица, осужденные на срок свыше шести месяцев. Но обычно не более двух лет.

Осужденные на срок свыше двух, однако не более пяти лет, отправлялись в колонии. Там был режим посуровее.

Ну а «лишенные свободы» за тяжкие преступления находились в специзоляторах. Режим там был еще более жестким, чем в колониях.

Бендер использует термин «допр», а не «исправдом». Соответственно, читатель-современник мог догадаться, в какой из республик Советского Союза пришлось «великому комбинатору» последний раз отбывать наказание. Подразумевалось, что на Украине.

Тогдашний УК УССР предусматривал за мошенничество «лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». А если ущерб наносился «государственному или общественному учреждению», то «не ниже одного года».

Ильф и Петров намекали, что Бендер, очередной раз осужденный за мошенничество или аналогичного типа преступление на срок не менее шести месяцев и не более двух лет, отбывал наказание именно на Украине. В допре. Был арестован в августе или сентябре 1926 года, почему и оказался без пальто, а вышел на свободу примерно через семь месяцев.

…подданный РСФСР… Этот оборот выглядел комично в 1927 году, акцентируя «старорежимность» героя. Воробьянинов был «русским подданным», а десять лет спустя он, если определять терминологически корректно, «советский гражданин».

…на московской черной бирже… После установления советского режима были закрыты все российские биржи. Но с начала 1920-х годов создавались новые. Речь в романе идет о тайной, неофициальной. Там нелегально заключались сделки, в том числе и валютные.

…известный валютчик… Термин «валютчик» был в 1927 году сравнительно новым. Его появление связано с изменением советского уголовного законодательства.

Первым Уголовным кодексом, принятым в 1922 году, еще не конкретизировались правила хранения и обращения денежных знаков других стран применительно к деятельности советских граждан. В соответствии со статьей 138 запрещалась лишь торговля «иностранной валютой в обмен на советские денежные знаки или наоборот…».

Обычно последствия нарушения в указанной сфере – «лишение свободы» на срок от шести месяцев. Но, как правило, не более полутора лет. Это считалось «хозяйственным преступлением», не «контрреволюционным» или «против порядка управления».

С 1925 года все более жесткими становятся ограничения в использовании денежных знаков других стран. Даже хранить их частным лицам уже не положено. Следует сдавать, обменивая – по банковскому курсу – на советские.

В 1926 году принят новый УК РСФСР. И, соответственно, аналогичные республиканские.

Карательные меры ужесточились. Пунктом 12 статьи 59 УК РСФСР предусматривалась ответственность за нарушение правил о валютных операциях, и это уже относилось к «преступлениям против порядка управления».

Бендер в разговоре с Воробьяниновым демонстрирует знание жаргона криминальной среды. Что и подтверждает вновь, согдасно замыслу авторов, принадлежность к ней.

Глава VIII

Брильянтовый дым

…диадема… (греч. diadema – повязка) – украшение в форме венца.

…фермуар… (фр. fermoir – застежка, пряжка). Имеется в виду застежка из драгоценных камней на ожерелье. Равным образом, короткое ожерелье с такой застежкой.

…участник концессии… Концессией (лат. concessio – разрешение, уступка) называли разрешение на оговоренных условиях предпринимательской деятельности, подразумевающей использование государственной собственности. Обычно имелось в виду строительство и эксплуатация заводов, железных дорог, рудников. После завершения работ построенное оставалось в течение определенного договором периода собственностью коцессионеров.

Выгодными концессиями советское правительство привлекало иностранный капитал. Это широко обсуждалось в периодике эпохи нэпа.

Бендер пародийно интерпретирует газетные публикации. Сам предмет «уступки» – розыск и последующее использование имущества воробьяниновской тещи. Но оно, согласно советскому законодательству, изначально подлежало национализации.

В роли иностранного инвестора – совслужащий, принятый дворником за эмигранта-парижанина. Советскую же сторону представляет местный аферист.

…Энди Таккер… – герой популярной серии рассказов О. Генри о «мошеннике-джентльмене». В 1924 году бестселлером стал сборник «Милый жулик», выпущеный ленинградским издательством «Мысль».

Упоминание о популярном герое О. Генри вполне функционально. Это еще одно косвенное указание на «специальность» Бендера в криминальной среде.

…верно говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?.. Шутка строится на очевидном тогда пародировании выступлений сторонников Троцкого, резко критиковавших политику ЦК ВКП (б): льготы, которые получили в городе и деревне частные предприниматели, интерпретировались оппозиционерами как «начало реставрации капитализма».

Советские же пропагандисты в полемике с троцкистами следовали указаниям Сталина. Тот подчеркивал, что на инвективы «левой оппозиции» следует «отвечать лишь насмешкой».

Сам генсек и подавал соответствующие примеры. Так, в интервью «Беседа с иностранными рабочими делегациями», опубликованном «Правдой» 13 ноября 1927 года, Сталин иронизировал: «Надо полагать, что Коминтерн и ВКП(б) выдают с головой рабочий класс СССР контрреволюционерам всех стран. Более того, я могу вам сообщить, что Коминтерн и ВКП(б) решили на днях вернуть в СССР всех изгнанных из нашей страны помещиков и капиталистов и возвратить им фабрики и заводы. И это не все. Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом. Наконец, у нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику насилование своих же собственных сестер».

Пьяный дворник лишь доводит до абсурда – по-сталински – тезис сторонников Троцкого. Но эпизод в пивной был все же исключен из романа.

…«Бывали дни веселые»… – неточно цитируется первая строка популярного в начале века романса М. Ф. Штольца «Изменница» на стихи П. Г. Горохова.

…Под рубашкой «ковбой»… Имеется в виду так называемая ковбойка – широкая, обычно хлопчатобумажная рубашка в яркую клетку с мягким отложным (иногда пристегивающимся на пуговицах) воротником и накладными карманами.

…не было уже больше ничего… Очередное напоминание о криминальном прошлом героя. Арестантам разрешалось носить белье, в котором прибыли к «местам лишения свободы». Так многие и поступали, пренебрегая арестантскими нижними рубахами из грубой ткани с обязательным черным штампом и кальсонами, тоже штемпелеванными. Но, подчеркнем еще раз, за время хотя бы полугодового содержания под стражей все сохраненное ветшало до полного износа. А выходить на свободу в казенном было нежелательно.

…гарусный… То есть вязанный из гаруса, тонкой шерстяной сученой пряжи.

…шерстяные напульсники… Имеются в виду вязаные эластичные повязки-браслеты на запястье. Напульсники вошли в моду незадолго до Первой мировой войны: считалось, что они предохраняют от простуды и ревматизма.

…в… егерском белье… Имеется в виду так называемое егеровское белье, то есть тонкое шерстяное. Оно получило название в честь немецкого медика-гигиениста Г. Егера (1832–1916), который пропагандировал ткани из шерсти. Незадолго до Первой мировой войны считалось предметом роскоши.

…бархатные толстовки… Толстовка – носившаяся с поясом широкая, длинная, сборчатая мужская блуза, похожая на традиционную русскую крестьянскую рубаху. Вошла в моду благодаря многочисленным фотографиям Л. Н. Толстого, который носил такие блузы (разумеется, не бархатные), подчеркивая свое «опрощение», близость к народу.

…заведующего Маслотрестом… Имеется в виду упоминавшийся выше Маслоцентр. Деятельность этой организации, ее руководителей и многочисленных подразделений постоянно обсуждалась в тогдашней периодике. Возглавлял Маслоцентр М. Х. Поляков (1884–1938), бывший чекист, ранее входивший в высшее руководство Народного комиссариата внутренних дел.

…Тараса Бульбу, продающего открытки с видами Днепростроя… Днепростроем именовали строительство Днепрогэс – гидроэлектростанции в нижнем течении Днепра. Эту область и называли Запорожьем, что неизбежно вызывало ассоциации с запорожским казачеством и хрестоматийно известной повестью Н. В. Гоголя «Тарас Бульба».

Примечательно, что строительство гидроэлектростанции, как и действие романа «Двенадцать стульев, началось в апреле 1927 года. Авторы таким образом указывают, что сновидения Бендера непосредственно связаны с периодикой: Днепрострой и Маслоцентр упоминались в свежей газете.

Глава IX

Следы «Титаника»

…к отливу, находившемуся тут же в дворницкой. Так в рукописи и журнальной публикации. Отливами в Одессе, да и других южнорусских городах именовали соединенные с канализационными стоками жестяные или эмалированные раковины под рукомойниками или водопроводными кранами.

Для очередной – книжной – публикации внесено изменение. Термин «отлив», передававший одесский и вообще южнорусский колорит, был убран. В итоге Воробьянинов «пошел к умывальнику».

…Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице… Шутка, характерная для одесситов: на Малой Арнаутской было множество мастерских, где кустарным образом изготовлялась мнимоконтрабандная парфюмерия.

…зеленой липой… На мягкой липовой древесине обычно вырезались фальшивые печати, что и обусловило появление соответствующего фразеологизма.

… герою труда… Почетное звание «Герой труда» установлено советским правительством 27 июля 1927 года. Однако сам термин бытовал гораздо раньше. Воспринимался он как специфически-советская идеологическая и языковая новация, потому часто встречался в юмористических текстах.

…жилотдел… Имеется в виду жилищный отдел управления коммунальным хозяйством исполкома, так называемого Коммунхоза. Этому учреждению надлежало, в частности, заниматься благоустройством города.

…знаменитый жулик граф Друцкий… Друцкие – старинный княжеский род. Мошенник его присвоил незаконно, что и указывает ошибка – титул «граф», а не «князь».

…Мак-Магона… Имеется в виду не только кличка жеребца, но и порода лошадей. Название ее напоминало о французском военачальнике, затем президенте П. де Мак-Магоне (1808–1893). Его имя стало символом не только отваги, но и упорства.

…тут Курочкин (слышали?) замечает… С. И. Курочкин (1876–1915) – один из первых русских авиаторов, земляк авторов романа, первоначально получивший известность как велогонщик. Он не случайно оказался столь наблюдательным: велогонки в начале века часто проводились на ипподромах, там же спортсмены тренировались, почему и были, что называется, беговыми завсегдатаями.

Воробьянинов не мог не слышать о Курочкине. В предвоенные годы тот был всероссийски знаменит. История же, рассказанная Бендером, – типичный «беговой», то есть ипподромный анекдот досоветской эпохи.

…у Аристида Бриана… А. Бриан (1862–1932) – министр иностранных дел Франции в 1925–1932 годах. Карикатуры на длинноусого политика часто печатались в советской периодике.

…Она ведь не советская, а заграничная… Имеется в виду, что Бендер использует бритвенный станок американского производства. Как сказано авторами ранее, фирмы «жиллет». Ее основатель – К. К. Жиллет (1855–1932) еще на исходе XIX века запатентовал свое изобретение, позволявшее использовать дешевые в изготовлении тонкие лезвия.

Однако производство аналогичных бритвенных станков в СССР еще не было налажено. В 1927 году безопасная бритва – редкость.

…Боборыкина, известного автора-куплетиста… Речь идет о плодовитом романисте П. Д. Боборыкине (1836–1921). Его портреты – именно в пенсне – часто печатались российскими газетами и журналами. С 1914 года жил за границей.

Бендер, говоря о сходстве Воробьянинова и Боборыкина, имеет в виду не только пенсне. Еще и обширную лысину.

Куплеты Боборыкин, разумеется, не исполнял никогда. Шутка построена на том, что его многочисленные романы, повести и рассказы, подобно репертуару одесских куплетистов, всегда соответствовали актуальной проблематике и воспринимались именно как злободневные.

…марш вперед, труба зовет… Аллюзия на строки рефрена популярного в предвоенные годы марша 5-го гусарского полка: «Марш вперед! / Труба зовет, /Черные гусары…».

Солдат и офицеров этого полка еще на исходе XVIII века называли «черными гусарами» – по цвету мундиров. В период гражданской войны на основе популярного марша создавались другие, обычно для войсковых частей Добровольческой армии.

Глава X

Голубой воришка

Завхоз… Принятое сокращение названия должности в советском учреждении – «заведующий хозяйством». Служащий, занявший ее, обязан был следить за своевременностью снабжения, ремонтом помещений и т. п.

…В порядке уплотнения рабочего дня… Имеются в виду популярные в 1920-е годы изыскания методов организации труда, позволяющих сократить потери рабочего времени. Соответствующие кампании регулярно проводились в советских учреждениях.

Кампании по уплотнению рабочего дня в советских учреждениях обычно сводились к возложению на служащих дополнительных обязанностей. При этом соответствующее вознаграждение не выплачивалось.

…медных прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было… Намек на то, что медные прутья уже завхозом украдены и проданы как вторичное сырье одной из находившихся в каждом крупном городе контор Объединения государственных предприятий по добыче и обработке цветных металлов. Это был трест, сокращенно именовавшийся «Госпромцветмет».

…в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета… Туальденор (от фр. toile de Nord, северное полотно) – легкая хлопчатобумажная ткань. Из нее обычно изготовляли нижнее белье. Намек на то, что завхоз приобретал наиболее дешевую ткань для находящихся в доме социального обеспечения, экономя выделенные средства с целью последующего хищения.

…Слышен звон бубенцов издалека… Имеется в виду популярный в предвоенные годы романс «Бубенцы». Музыка А. Р. Бакалейникова, стихи А. Б. Кусикова.

…«Коль славен наш господь в Сионе»… Гимн на стихи М. М. Хераскова, музыка Д. С. Бортнянского. Исполнялся в Российской империи при торжественных церемониях.

Мелодию Бортнянского играли также часы на Спасской башне Московского Кремля и Петропавловского собора в Санкт-Петербурге. В период гражданской войны она заменяла российский государственный гимн на территориях, контролируемых деникинскими войсками. Прежний оказался неуместным как символ монархизма.

…кооперативного дома… Речь идет о здании, построенном на средства, собранные пайщиками жилищно-строительного кооператива. Эта организация считалась еще нововведением. В СССР к середине 1920-х годов было официально разрешено объединение сотрудников каких-либо учреждений или предприятий с целью обеспечения жильем каждого вступившего.

Такого рода дома нередко строились по новым проектам, выбранным правлением кооператива. Часто здания необычно выглядели, на что и намекают авторы романа.

…коровий голос… товарищ Сокуцкий… Хрипящий радиорепродуктор – своего рода примета времени. К середине 1920-х годов радио стало частью советского быта, но качество звучания оставалось низким, потому имена собственные, названия учреждений и предприятий передавали по буквам.

…одобрено Доризулом… Сокращенное название Дорожного бюро изобретений и улучшений. Такие организации с начала 1920-х годов создавались на каждой железной дороге.

…грешно есть помимо водки… Аллюзия на реплику одного из героев популярнейшей тогда булгаковской пьесы «Дни Турбиных»: «Как же вы будете селедку без водки есть? Абсолютно не понимаю».

…черноземный Баттистини… М. Баттистини (1856–1928) – знаменитый итальянский певец-баритон. Неоднократно гастролировал в России.

…Дети Поволжья?.. Бендер иронически намекает на возраст и прожорливость мнимых сирот: детьми их могли счесть разве что в начале 1920-х годов, когда население Поволжья вымирало от голода. Причиной катастрофы стала небывалая засуха.

Сбор средств «в помощь голодающим Поволжья» – дежурная тема советской периодики до середины 1920-х годов. Затем актуальными считались публикации о «ликвидацию последствий голода».

…николаевскими полубакенбардами… Имеется в виду русский император Николай I. На многих портретах он изображен с короткими узкими негустыми бакенбардами.

…вокс гуманум… Речь идет о «вокс гумана» (от лат. vox humana – букв. человеческий голос) – название органного регистра.

…Грустно, девицы… Парафраз строки популярного романса на стихи А. А. Дельвига («Русская песня»): «Скушно, девушки, весною жить одной».

…народная артистка республики Нежданова… Имеется в виду А. В. Нежданова (1873–1950), знаменитая еще в досоветский период оперная певица, лирико-колоратурное сопрано. Звание «народный артист Республики» введено в 1919 году. Шесть лет спустя его получила и прославленная солистка Большого театра.

…Заратустра не позволяет… Аллюзия на сверхпопулярную книгу Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1884), пропагандировавшую, кстати, совсем другие нормы поведения.

…сто четырнадцатая статья Уголовного кодекса… служебных обязанностей… Бендер ссылается на ст. 114 прим. УК УССР. Это очередной авторский намек на криминальное прошлое «великого комбинатора», отбывавшего наказание именно на Украине. Считалось, что дословное знание УК той республики, где располагалось соответствующее «место лишения свободы», – характерная примета бывших арестантов.

Глава XI

Где ваши локоны?

…в зимних шлемах… Шлемом официально именовался предназначенный для повседневного ношения головной убор советских военнослужащих в 1919–1941 годах: островерхая, закрывающая уши и шею шапка с наушниками на пуговицах. Ее называли еще и «богатыркой», так как она изначально была стилизована под шелом древнерусского воина.

Однако в обиход вошло другое название «буденовка». Головными уборами этого образца поначалу были снабжены кавалерийские части под командованием С. М. Буденного.

Зимние шлемы шили тогда из плотного шинельного сукна на подкладке. Летние, соответственно, были холщовыми.

…магазина Старгико… Имеется в виду старгородское ГИКО – губернское кооперативное объединение инвалидов. Такого рода организации в 1920-е годы объединяли ремесленные артели инвалидов и располагали собственными складами, магазинами и т. п.

…здания Губплана… То есть губернского отделения Государственной плановой комиссии, созданной в 1925 году.

…две трамвайные линии: Вокзальную и Привозную… Привозом в южных городах называли городской рынок. В Одессе это было и официальное наименование.

…бемского стекла… То есть богемского – сорт листового шлифованного оконного стекла.

…школьники первой ступени… В 1927 году, согласно советской классификации, действовавшей еще и семь лет спустя, школа I ступени была четырехлетней. Далее – II ступени, пятилетняя, где учились с пятого по 9-й класс.

…с книжками в ремешках… Многие школьники перетягивали стопку учебников специальными ремешками, чтобы носить, не пользуясь громоздким ранцем.

…«Смехач»… Имеется в виду еженедельный иллюстрированный сатирический журнал (1924–1928), издававшийся при газете «Гудок».

«Красная Нива»… Имеется в виду иллюстрированный литературный еженедельник (1923–1931), приложение к газете «Известия». Был создан по образцу досоветского журнала «Нива». Считался одним из наиболее популярных в СССР.

…грузовик Мельстроя… Мельстрой, т. е. Мельничное строительство – трест, затем акционерное общество по сооружению мельниц и зерновых агрегатов, их оборудованию, а также торговле техническими принадлежностями.

Тресты в нэповскую эпоху создавались почти в каждой отрасли. Основой был так называемый хозяйственный расчет, то есть предоставление коммерческой самостоятельности с условием дальнейшей рентабельности. Или, по крайней мере, неубыточности.

Руководство треста распоряжалось финансовыми средствами и ресурсами, определяло рынки сбыта, устанавливало цены на продукцию, ассортимент, вело торговлю. Акционирование же в нэповскую эпоху было официально рекомендованным средством создания финансовой базы для дорогостоящих межведомственных проектов.

Мельстрой считался привилегированной организацией и располагал редкими тогда в СССР тяжелыми грузовиками. В 1920-е годы строительство механизированных мельниц пропагандировалось как политическая задача: вытеснение с рынка мукомолов-частников, которых объявили «деревенской буржуазией».

…«Шимми»… – куплеты из оперетты И. Кальмана «Баядера». Текст их в досоветскую и советскую эпохи варьировался едва ли не каждым режиссером.

…ба-та-ку-ды… Речь идет о ботокудах – одном из племен коренных обитателей Бразилии. Этноним образован от португальского botoque – втулка: представители указанного племени носили в нижней губе деревянное украшение, формой напоминавшее затычку бочки. Подразумевается, что шимми – танец пресловутых дикарей.

…пещера Лехтвейса… Так в рукописи. Имеется в виду популярный приключенческий «роман-сериал», главы которого издавались отдельными выпусками: Редер В. А. Пещера Лейхтвейса, или 13 лет любви и верности под землею. СПб., 1909–1910.

…американского боевика «Акулы Нью-Йорка»… Речь идет о вышедшем на экраны в 1915 году четырехсерийном приключенческом фильме «Подвиги Элен». Там главную роль играла звезда немого кино П. Уайт. В европейском прокате фильм этот был известен как «Тайны Нью-Йорка».

…помещалась губернская земская управа, и горожане очень гордились… Так в рукописи. В машинописном же варианте и публикациях вместо слова «горожане» – «граждане», хотя никаких следов правки нет.

Замена явно неадекватна. Речь идет о предвоенной поре, когда слово «граждане» – для обозначения жителей губернского города – не использовалось. Вероятно, машинистка, печатавшая рукопись, доустила ошибку, которую авторы не обнаружили своевременно.

Глава XII

Слесарь, попугай и гадалка

…забубенном… Забубенный – свойственный тем, кто не обращает внимание на общепринятые порядки и обычаи. Красный ромб, по форме напоминающий обозначение бубнового туза в карточной колоде, обычно нашивали на спину одежды каторжников, предварительно вырезав там часть материала. Такое обозначение облегчало поиск беглецов.

…Второй империи… В рукописи первоначально – «Третьей империи». Позже исправлено на исторически корректное определение. Эпоха Второй империи – время правления во Франции императора Наполеона III Бонапарта (1852–1870), который всемерно подчеркивал преемственную связь между установленным им режимом и Первой империей, когда страной правил его дядя – Наполеон I.

Стиль эпохи Наполеона III считается эклектическим. Ему свойственны имперская торжественность и установка на массовость.

…Арцыбашева… М. П. Арцыбашев (1878–1927) – популярный беллетрист, автор скандальных романов «Санин», «У последней черты», считавшихся порнографическими. Эмигрировал в 1923 году. Носил короткую округлую бороду.

…«Одесская бубличная артель – “Московские баранки”»… В 1920-е годы парадоксы подобного рода были вполне заурядным явлением. На уличной вывеске указывались место официальной регистрации фирмы и ее название, иногда совпадавшее – полностью или частично – с наименованием основной продукции. К примеру, в Поволжье была широко известна «Саратовская артель “Одесская халва”». Ну а в Одессе – «Московская вегетарианская столовая», где подавались «московские горячие блины».

…коротких французских брюках… Имеется в виду мода середины 1920-х годов: узкие, доходящие только до щиколоток брюки.

…упаковочная контора «Быстроупак»… В данном случае название конторы – намек, понятный тогдашним москвичам: на Цветном бульваре находилась контора «кооперативной артели» со сходным названием – «Быструпак».

…«гр. гр.» заказчиков… Такое сокращение слова «граждане» обычно не использовалось. Авторы намекают, что владелец конторы, заказывавший вывеску, по привычке ориентировался на досоветское клише «г.г.» – господа.

…не было спартри… Имеется в виду плетеный материал для изготовления и отделки шляп (фр. sparteri – плетение). Равным образом, шляпы из такого материала, модные во второй половине 1920-х годов.

…дамских шляп «Жоржет»… – шляп с высокой тульей и узкими опущенными полями.

…репродукция картины Беклина «Остров мертвых»… Имеется в виду швейцарский художник А. Беклин (1827–1901). Его работам присуще сочетание натуралистической манеры письма и фантастических сюжетов. Это относится и к многократно воспроизвенной на копиях и открытках картине «Остров мертвых» (1880).

На рубеже XIX–XX веков Беклин весьма популярен в России. Однако к середине 1920-х годов копии, а паче того репродукции его картин в квартирах воспринималась интеллектуалами как претенциозная безвкусица.

…в раме фантази… Имеется в виду рама округлой формы, обычно с растительным орнаментом.

…скатертью ришелье… То есть ажурной скатертью, у которой края вырезов узора обшиты цветной шелковой нитью.

…если линия говорила правду, – вдова должна была бы дожить до мировой революции… Так в рукописи. Как отмечалось выше, авторы соотносят начало «мировой революции» с неопределенно далеким будущим, что подразумевает ироническое осмысление аргументов троцкистов. Однако вне политического контекста 1927 года шутка оказалась неуместной. В итоге появилась другая хронологическая граница – «до Страшного суда».

…марьяжный… Термин карточного гадания. Образован от французского слова marriage – брак, свадьба.

…керосинке «Грец»… Имеется в виду фитильный керосиновый нагреватель конструкции, усовершенствованной немецким инженером и владельцем соответствующей фирмы М. Гретцем. Такие выпускались еще в предвоенную пору. В СССР к середине 1920-х годов тоже был налажен выпуск подобного рода приборов.

… навеки заглохшая динамка… Имеется в виду динамо-машина – электрический генератор, работавший от механического привода.

…«Всеобщей Электрической Компании»… Имеется в виду продукция американской фирмы «General Electric».

…харьковская работа… Речь идет о продукции электротехнического завода в Харькове.

…Сплошной Госпромцветмет. Версты не протянут… «Слесарь-интеллигент» рассуждает о качестве советских моторов. Подразумевается, что их следует не по прямому назначению использовать, а в качестве источников цветных металлов, вторичного сырья, сбор которого – одна из основных задач упомянутого выше треста «Госпромцветмет».

…протекторы «Треугольник»… То есть изготовленные на заводе «Треугольник», одном из крупнейших в России предприятий резиновой промышленности. В советское время – «Красный треугольник».

…«Indian» и «Wanderer»… Имеются в виду марки американских мотоциклов.

…колеса давидсоновские… То есть колеса от мотоциклов, выпускаемых американской фирмой «Harley Davidson».

…Жилтоварищество этого дома заключило…. Речь идет о «жилищно-арендном кооперативном товариществе». Такие организации, сокращенно именуемые ЖАКТами, создавались в 1920-е годы для общественного управления муниципализированными жилыми строениями.

…семибатюшная… Семибатюшным, т. е. родившегося от семи отцов, называли внебрачного ребенка, что подразумевало оскорбление матери.

Глава XIII

Алфавит «зеркало жизни»

Определение «зеркало жизни» перекликается с названием лубка «зерцало грешного» и тем самым приобретает сатирическое значение.

…союза совторгслужащих… Речь идет о профессиональном союзе, объединявшем тогда служащих советских учреждений, торговых организаций и предприятий.

…кажется, друг детей… Но вы можете не дружить с детьми – этого от вас милиция не потребует… Бендер намекает на то, что обладатель профсоюзного билета состоял в обществе «Друг детей» (1924–1935), куда обязывали вступать служащих советских учреждений, а Воробьянинову платить членские взносы не придется.

…Старпродкомгуба… Имеется в виду продовольственный комитет Старгородской губернии. Губернские и уездные продовольственные комитеты (продкомы) созданы в 1918 году как местные заготовительно-распределительные организации Народного комиссариата продовольствия РСФСР. Осенью 1921 года преобразованы в продовольственные отделы местных Советов.

…памятник нужно нерукотворенный… Бендер перефразирует расхожую цитату из стихотворения Пушкина «Памятник».

…ковров-обюссонов… Французский город Обюссон был известен фабрикой ковров и драпировок.

…Государственный музей мебели… Точнее, Государственный музей мебельного искусства, созданный в 1918 году. Экспозиция была открыта с 1920 года в Александровском дворце в Нескучном саду, а с 1924 года ГММИ стал отделом Объединенного музея декоративного искусства.

Глава XIV

Знойная женщина, мечта поэта

Словосочетание «мечта поэта», ставшее поэтическим штампом, восходит к строфе популярного романса «Нищая» А. А. Алябьева на стихи Д. Т. Ленского (перевод с французского стихотворения П. Ж. Беранже): «Сказать ли вам, старушка эта/ Как двадцать лет тому жила!/ Она была мечтой поэта,/ И слава ей венок плела».

…Из гостиничной линейки… Линейками называли длинные узкие брички, где седоки располагались не на поперечных скамьях, а на двух продольных. Обычно над такой бричкой натягивался парусиновый тент.

…опиум для народа… Аллюзия на известный афоризм Маркса «Религия – опиум народа», который использовался Лениным и стал советским идеологическим клише.

…И враг бежит, бежит, бежит! … Строка рефрена популярной строевой песни: «Так громче, музыка, играй победу!/Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!/Так за царя, за родину, за веру/ Мы грянем громкое ура, ура, ура!». В качестве основного текста была использована пушкинская «Песнь о вещем Олеге». Музыка – Д. М. Дольского.

Примечательно, что поет эту строевую песню один из героев булгаковской пьесы «Дни Турбиных». Возможно, авторы романа опять передали своего рода поклон гудковскому коллеге.

…либер фаттер… От нем. lieber Vater – дорогой отец, папаша.

…Предоставим небо птицам, а сами обратимся к земле… Популярный афоризм немецкого социал-демократа А. Бебеля, часто цитировавшийся и в советской периодике.

…кремовая кепка и полушелковый шарф румынского оттенка… Речь идет о так называемой «румынской моде» в Одессе 1920-х годов: тогдашние франты носили поверх рубашки или пиджака длинный шарф – преимущественно розовых тонов.

…граф Алексей Буланов… абиссинский мальчик Васька… В основе рассказа Бендера о «гусаре-схимнике» Буланове – биография А. К. Булатовича (1870–1919), гвардейского офицера, этнографа-любителя, путешественника. В 1896–1900 годах он был прикомандирован к русской дипломатической миссии при негусе (императоре) Абиссинии (Эфиопии) – Менелике II (1844–1913).

Как военный советник абиссинской армии Булатович участвовал в войне с Италией 1895–1896 годов. И действительно привез взятого на воспитание «абиссинского мальчика Ваську».

О своих африканских приключениях Булатович написал несколько книг. Наиболее популярной была «С войсками Менелика II», впервые опубликованная столичным издательством в 1900 году.

Через два года Булатович оставил службу, ушел в монастырь и принял схиму, что действительно стало светской сенсацией. Подробности его подвижничества и факт расстрижения – вымышлены.

…войска итальянского короля… В рукописи – «короля Виктора Эммануэля». Исправлено при подготовке к публикации, так как Италией тогда правил Умберто I (1878–1900).

Ошибка характерная. Виктор-Эммануил II (1861–1878) приобрел мировую известность как объединитель Италии, которого поддерживал кумир русских либералов Дж. Гарибальди, а Виктор-Эммануил III (1900–1946) был современником авторов романа.

…Княгиня Белорусско-Балтийская… Шутка строится на созвучии старинной княжеской фамилии Белосельские-Белозерские с названием одной из железных дорог – Белорусско-Балтийская. Так назывался и московский вокзал, ныне Белорусский.

…в Малом Совнаркоме… Имеется в виду специальная комиссия Совета Народных Комиссаров РСФСР. Создана в ноябре 1917 года, чтобы ускорить принятие решений, которые можно было не выносить на коллегию СНК.

Позже Малый Совнарком занимался подготовкой материалов для СНК. К участию в заседаниях Малого Совнаркома часто привлекались эксперты по финансам, праву и т. п.

…Прощальная слеза и цыпленок на дорогу… Так в рукописи. В беловом варианте и последующих публикациях вместо словосочетания «прощальная слеза» – «прощальная сцена», хотя никаких следов правки нет.

Замена не вполне адекватная: «сцена» – окказиональный синоним «ссоры», а это значение противоречит контексту. Уместно предположить, что ошиблась машинистка, печатавшая рукопись, авторы же не исправили ошибку своевременно.

Глава XV

Дышите глубже – вы взволнованы!

…паровозом серии «Щ»… Такую маркировку имели паровозы из серии, спроектированной Н. Л. Щукиным (1848–1924). Выпускал их Харьковский завод с 1905 года, причем уже тогда они считались конструктивно устаревшими, потому и были сняты с производства задолго до создания романа.

Упоминание о серии «Щ» – иронический намек. Подразумевается, что в губернском центре, где весной 1927 года открытие первой трамвайной линии воспринимается как значительное достижение, символом технического прогресса стал паровоз давно устаревшей конструкции.

…«Лига Наций»… Межгосударственная организация, созданная в 1919 году для развития сотрудничества правительств, гарантии совместной безопасности, сохранения мира. СССР не принимали туда вплоть до 1934 года, почему она и характеризовалась советской пропагандой как союз антикоммунистических держав, скрывающих под лицемерным миролюбием воинственные планы.

…«Но от тайги до британских морей…» Слова из «Марша Красной Армии» С. Я. Покрасса на стихи П. К. Григорьева.

…товарищ в инженерной фуражке… К досоветскому мундиру инженера, находящегося на государственной службе, полагалась фуражка с тульей черного сукна, черным бархатным околышем, лакированным козырьком, зеленым кантом вокруг верхнего и нижнего краев околыша и тульи, а также кокардой в виде скрещенных молотка и разводного гаечного ключа – так называемых «молоточков». Инженеры-путейцы носили кокарду в виде скрещенных топора и якоря.

…помешали НЭП, хозрасчет, самокупаемость… При начатом в нэповскую эпоху переводе государственных предприятий на хозяйственный расчет было прекращено финансирование многих проектов, реализация которых не предполагала быстрой самоокупаемости.

…Пищетрест… – объединение мукомольных, маслобойных, сыроваренных, консервных и т. п. предприятий.

…Комбанк… – Имеется в виду Коммунальный банк. Это реалия нэповской эпохи. Перед коммунальными банками, наряду с городскими и губернскими, ставилась задача организации кредитного обеспечения.

Комбанки контролировались Цекомбанком – Центральным банком коммунального хозяйства и жилищного строительства. Создан в 1925 году как акционерное общество.

…ГубКК… – Губернская контрольная комиссия, отделение ЦКК – Центральной контрольной комиссии ВКП(б). ГубКК были созданы в 1920 году для разбора жалоб членов партии.

…писавший теперь под псевдонимом «Маховик»… Подобного рода «производственные» псевдонимы воспринимались тогда в качестве газетных штампов.

…отвращение к братьям-писателям… Аллюзия на строки стихотворения Н. А. Некрасова «В больнице»: «Братья-писатели! В нашей судьбе/ Что-то лежит роковое…».

…«На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн»… Строки из «Петербургской повести» Пушкина «Медный всадник».

…ссылаясь на «Арматуру», не сдал к сроку вагонов… Имеется в виду завод «Арматура», входивший в Московский государственный арматурный трест – «Арматрест». Завод этот выпускал и оборудование для трамвайных вагонов.

…следил за пробой бигеля… Бигель, или бюгель (от нем. bügel – стремя, скоба) – металлическая П-образно изогнутая штанга, соединяющая электропровода трамвайной линии с электромотором трамвая.

…заговорил о международном положении… Ирония авторов по поводу обязательного анализа «международного положения» на митингах, посвященных совсем другим вопросам, отнюдь не воспринималась в 1927 году как фрондерство. В периодике тогда постоянно высмеивались лидеры оппозиции, сводившие практически любую тему к обсуждению «международного положения», точнее – внешнеполитических провалов официального руководства.

К примеру, Бухарин, выступая на Московской губернской партконференции в ноябре 1927 года, шутил: «Я, товарищи, детально останавливаться не буду на международном положении. Я не иронически это говорю, хотя и знаю, что это может послужить поводом для того, чтобы наша оппозиция сказала: ну, вот, «национальная ограниченность», потому что мало говорил о международном положении».

…сенатор Бора… У. Бора (1865–1940) – председатель комиссии сената США по иностранным делам в 1924–1933 годах. Сторонник установления дипломатических отношений с СССР.

…о румынских боярах… Муссолини… Словосочетание «румынские бояре» – пропагандистское клише, бытование которого связано с тем, что в монархической Румынии сохранялась собственность на землю помещиков-бояр. Пропагандистские нападки на Румынию, обусловленные территориальными притязаниями, усилились в 1926 году, после того, как ею был заключен союз с Италией, где у власти было фашистское правительство Б. Муссолини.

…«Марш Буденного»… – Популярный тогда марш Д. Я. Покрасса на стихи Д'Актиля.

Глава XVI

Союз меча и орала

В словосочетании «меч и орало» обыгрывается библейская цитата: «И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи на орала, и копья свои – на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Исайя, 2, 4).

…в девяносто девятом году… Международные выставки в Париже устраивались в 1889 и 1900 годах.

…Вы, надеюсь, кирилловец… Речь идет о том, считает ли Полесов законными притязания великого князя Кирилла Владимировича (1876–1938) на русский престол. В описываемый период продолжалась ожесточенная полемика о престолонаследии, из-за которой русские монархисты разделились на два основных лагеря: «кирилловцев» и сторонников великого князя Николая Николаевича (1856–1929) – «николаевцев».

Поведение Кирилла Владимировича, считавшегося «блюстителем российского престола», многие эмигранты находили эпатажным, не соответствующим высокому положению. А в 1924 году он еще и объявил себя «императором всероссийским», что обусловило перманентный конфликт, весьма иронически обсуждавшийся советской периодикой.

…чувствовал вдохновение – упоительное состояние перед выше-средним шантажом… Очередной намек на криминальное прошлое Бендера – мошенника, брачного афериста, шантажиста и т. п. В соответствии с тогдашней юридической терминологией, шантажом именовалось вымогательство, то есть требование «передачи каких-либо имущественных выгод или же совершения каких-либо действий», сопряженное «с угрозой огласить позорящие потерпевшего сведения или сообщить власти о противозаконном его деянии».

Срок «лишения свободы» за шантаж не превышал двух лет. Таким образом, до прихода в Старгород Бендер мог отбывать наказание и за подобное преступление.

…два года со строгой изоляцией… В соответствии с тогдашним УК УССР, такая мера наказания могла быть применена за недонесение о «контрреволюционных преступлениях».

…жаловались на уравнительные… В данном случае речь идет о промысловом налоге на частное предпринимательство. Налог этот состоял из патентного и уравнительных сборов.

Патентные сборы были фиксированными, размеры их устанавливались централизованно, сборы взимались при выдаче периодически возобновляемых разрешений на торговлю. Размеры же уравнительных фактически произвольно определялись местными властями и взимались с оборота.

…И вот всю ночь безумец бедный, куда б стопы не обращал… Неточно цитируется строка из «Петербургской повести» Пушкина «Медный всадник».

…чертог вдовы Грицацуевой сиял… – аллюзия на стихотворение Пушкина «Чертог сиял…», вошедшее в «Египетские ночи».

…«На заре ты ее не буди»… – романс А. Е. Варламова на стихи А. А. Фета.

…Новохоперск… – уездный город Воронежской губернии. Своего рода символ провинциального захолустья в фельетонистике 1920-х годов.

Часть вторая

Глава XVII

Среди океана стульев

…Статистика знает все… Панегирические рассуждения авторов о статистике – тоже своего рода примета времени. 1925–1927 годы можно считать периодом расцвета статистики в СССР.

Правительство, озабоченное контролем промышленности и сельского хозяйства, где еще допускалась частная инициатива, всемерно поощряло статистические исследования. Однако в 1928 году конъюнктура изменилась.

Частная инициатива целенаправленно изгонялась. Проводилась жесткая централизация, планировались колоссальные расходы на ускоренную индустриализацию, а также очередную реформу сельского хозяйства – пресловутую коллективизацию.

В связи с этим было официально признано неуместным обнародование результатов широкомасштабных статистических исследований. Они могли отразить падение среднего уровня жизни. Прежде всего – в области потребления сельскохозяйственной продукци.

От статистики требовали решения пропагандистских задач. Ученых, выразивших несогласие с таким подходом, преследовали. Да и вообще любые суждения о важной роли статистических исследований считались нежелательными.

…Гаргантюа, король дипсодов… Объединены два героя романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Необычайной прожорливостью отличался великан Гаргантюа, тогда как королем дипсодов, то есть жаждущих (греч. dipsa – жажда), был его сын Пантагрюэль.

…силач Фосс… Имеется в виду известный на рубеже XIX–XX веков цирковой артист, выступавший под именем Эмиль Фосс (или – де Фосс, что, возможно, псевдоним), борец необычайной силы и веса. Гастроли этого «чемпиона-атлета из Штеттина» часто сопровождались серией скандалов, организованных с рекламными целями.

К примеру, приехав в город, он отправлялся в вокзальный ресторан, где публично заказывал и съедал сразу десять обедов, выйдя из ресторана, садился в специально подготовленную извозчичью пролетку, буквально разламывавшуюся под его тяжестью. А перед началом состязаний исключительно для «силача Фосса» на арену выносили большое блюдо с целым жареным поросенком и четвертью водки, что – не без некоторых цирковых уловок – тут же поглощалось «на глазах у изумленной публики».

Даже после окончания спортивной карьеры Фосса публика не забывала о нем, так как своеобразные «выступления» в ресторанах и трактирах не прекращались, вот только цирковые импресарио более не платили по счетам. Дело доходило до полицейских протоколов, и скандалы оказывались отнюдь не рекламными. Анекдоты о прожорливости «силача Фосса» были популярны и в предвоенные годы.

…легендарный солдат Яшка-красная рубашка… Яшка-красная рубашка – герой русских сказок, многократно изданных в литературной обработке. Это веселый и дерзкий плут. Сведения о его обжорстве, подразумеваемом авторами романа, не обнаружены.

…Лукулл… Луций Лициний Лукулл (ок.117 – ок. 56 до н. э.) – римский полководец. Отойдя от политической деятельности, жил в Риме, где устраивал пиры, необычайная пышность которых вошла в поговорку.

…У Дома Народов… занимала редакция и контора большой ежедневной газеты «Станок»… Дом Народов – шутливо-библейское именование Дворца труда (Солянка, 12; здание бывшего Опекунского совета, построенное в XIX веке Д. Жилярди), где находилась редакция газеты «Гудок».

Вероятно, название газеты выбрано не только по созвучию, но и как напоминание об издававшейся в 1921 году одесской газете «Станок». Ее сотрудниками были друзья и знакомые Ильфа и Петрова, тоже впоследствии ставшие московскими литераторами.

…о достижениях акционерного общества «Меринос»… Возможно, эта шутка связана с акционерным обществом «Овцевод», представительство которого находилось в Москве.

…модный писатель Агафон Шахов… мохнатое демисезонное пальто… котлетообразная бородка… щеки цвета лососиного мяса… было под сорок… печататься он начал с 15 лет, но только в позапрошлом году к нему пришла большая слава… пол и брак… любовь и пол… Критика зашипела… перешел на проблему растрат… кассира Асокина… В характеристике этого героя авторы романа объединили легко узнаваемые читателями-современниками (и в первую очередь московскими коллегами-журналистами) черты двух литературных знаменитостей – П. С. Романова (1884–1938) и автора сюжетной идеи «Двенадцати стульев». Портреты и биографии писателей неоднократно публиковались в периодике.

Шахов похож на Романова. Возраст примерно тот же. Носил короткую бородку, порою одевался не по сезону. Его довольно редкое имя – Пантелеймон – заменено на созвучное и ничуть не более распространенное – Агафон. Ну а «царская» фамилия – на функционально сходную.

Анализ же тематики и проблематики его прозы, а также сообщение о нападках критиков делали намек совсем прозрачным. Один из томов собрания сочинений Романова, изданный в 1926 году и нещадно ругаемый критиками, назывался «Вопросы пола» – как одноименный рассказ.

Правда, Романов, в отличие от Шахова, румяным не был, печататься начал не с пятнадцати лет, а гораздо позже, известность получил задолго до 1927 года. И ни повесть, ни роман о растратчиках не выпускал.

С пятнадцати лет печатался Катаев. Знаменитостью стал в 1926 году, когда его сатирическую повесть «Растратчики» публиковал с октября по декабрь самый авторитетный журнал – «Красная новь».

Герои повести – бухгалтер и кассир советского учреждения – забрали из кассы месячное жалованье своих сослуживцев. А затем растратили его на кутежи, проституток и т. п.

О катаевском персонаже, кассире Ванечке, напоминала читателям и экстравагантная фамилия кассира газеты «Станок» – Асокин. В одном из эпизодов повести сообщалось, что написанное снаружи на стекле кассового окна слово «касса» Ванечка постоянно читал «изнутри наоборот» – «ассак» и даже напевал: «Ассак, ассак, ассак».

При подготовке романа к публикации все фрагменты, связанные с Шаховым, были исключены.

Глава XVIII

Общежитие имени монаха Бертольда Шварца

Имеется в виду живший в XIII–XIV веках немецкий монах-францисканец, легендарный алхимик, которому приписывалось изобретение пороха и огнестрельного оружия.

…дача Медикосантруда… Речь идет о санатории профсоюза работников медико-санитарного труда.

…Я жил в ней прошлый сезон… Благодаря этому замечанию Бендера читатель узнает, что «великого комбинатора», вышедшего из допра весной 1927 года, арестовали не раньше лета и не позже осени 1926 года. Следовательно, он был осужден не более чем на год лишения свободы – срок, предусмотренный тогдашним законодательством за мошенничество и сходного рода преступления.

…Я буду медиком… удовлетворился этим странным объяснением… Так в рукописи. Объяснение и впрямь могло показаться странным, ведь о медицинском образовании Бендера или его планах на этот счет ничего не говорится ни раньше, ни позже.

При подготовке романа к публикации реплика заменена: «Для того, чтобы жить на такой даче, не нужно быть медиком».

Однако первый вариант бендеровского ответа был выбран вовсе не по недомыслию. Ильф и Петров опять напомнили читателям о криминальном прошлом Бендера.

Обыграна была специфическая терминология: на воровском жаргоне врач, медик —«лепила», а глаголы «лепить» (что-то) и «лечить» (кого-либо) употреблялись также в значении «лгать», «обманывать».

Соответственно, «великий комбинатор» иронизирует по поводу предстоящих мошеннических уловок в Москве, где опять придется «лечить» владельцев стульев и, конечно же, «лепить» при этом.

Трудно судить, почему заменена реплика. Не исключено, что редакторы сочли смысл шутки неочевидным, авторы же решили уступить, хотя шутка была рассчитана на довольно широкий круг читателей: о жаргонах воров и нищих давно публиковали исследования филологи, этнографы, правоведы, да и вообще «блатная музыка» вошла в тогдашний литературный язык. Прием иронического переосмысления терминов воровского жаргона и в дальнейшем неоднократно используется в романе.

…перебирая сохранившиеся в памяти воспоминания о битве при Калке, рассказывали друг другу прошлое и настоящее Москвы… Ильф и Петров иронизировали в связи с невежеством железнодорожных попутчиков. К истории Москвы не имеет отношения хрестоматийно известное сражение на реке Калке в 1223 году, когда союзные войска русских и половцев были разгромлены монголами.

…Стрелочники трубили в рога… По действовавшим тогда правилам, стрелочники обязаны были до и после перевода железнодорожных стрелок подавать звуковые сигналы посредством специальной трубы – рожка.

…Дорпрофсожа… Имеется в виду Дорожный комитет профессионального союза работников железнодорожного транспорта. Такие организации создавались на каждой железной дороге.

…вагон-микст… Речь идет о смешанном (лат. mixtus – смешанный), то есть разделенном на две части, вагоне: места для пассажиров в нем соответствовали стандартам разных классов. В предреволюционные годы такие вагоны предназначались для линий, где из-за малого количества пассажиров нецелесообразным было использование специальных вагонов для каждого из трех классов.

…Рязанский вокзал – самый свежий и новый из всех московских… Ныне – Казанский. Строительство этого вокзала, начатое в 1914 году по проекту А. В. Щусева, в основном завершилось к 1926 году.

…Ярославский вокзал, с его псевдорусскими гребешками… Ярославский вокзал построен по проекту Ф. О. Шехтеля в 1900–1902 годах.

…геральдическими курочками… Имеются в виду узоры чугунной декоративной решетки над главным входом Ярославского вокзала.

…С Октябрьского… Ныне – Ленинградский вокзал.

…через Брянский вокзал… Ныне – Киевский.

…улица Лассаля, бывшая Дерибасовская… Главная улица Одессы была переименована в честь немецкого социалиста Ф. Лассаля весной 1920 года.

…Подле реставрированных тщанием Главнауки Красных ворот… Знаменитый московский архитектурный памятник Красные ворота – каменная триумфальная арка, построенная в 1753–1757 годах по проекту Д. В. Ухтомского. Отмечено, что она реставрирована «тщанием Главнауки» – Главного управления научными музейными и научно-художественными учреждениями Народного комиссариата просвещения. Однако в июне 1927 года этот памятник архитектуры уже снесен. Его бы уже не обнаружили герои романа, вернувшись в Москву.

Зато отклик Ильфа и Петрова на снос Красных ворот можно неожиданно обнаружить в главе «Зерцало грешного». При описании обывателей «уездного города N», где начинается действие романа, назван «заведующий подотделом благоустройства Козлов, тщанием которого недавно был снесен единственный в городе памятник старины, триумфальная арка елисаветинских времен, мешавшая, по его словам, уличному движению».

Определение «елисаветинские» было снято при публикации. Оно делало намек вполне прозрачным. Многие жители столицы увидели бы здесь аллюзию на Красные ворота.

…Запасный дворец… кстати, не дворец, а НКПС… Речь идет о здании, построенном в 1750-е годы – с целью хранения запасов продовольствия и фуража для нужд императорского двора. В конце XIX века Запасный дворец был передан Дворянскому институту – учебному заведению, где воспитывались «девицы благородного звания».

С 1918 года там находился Народный комиссариат путей сообщения. В 1930-е годы здание полностью перестроено по проекту И. А. Фомина.

…вот и Мясницкая… можно подохнуть с голоду… на первое шарикоподшипники, а на второе мельничные жернова… На Мясницкой, вопреки названию улицы, располагались не мясные лавки, а учреждения, торговавшие станками, электрооборудованием и т. п. Тирада Бендера – очередная аллюзия на повесть Катаева «Растратчики», где Мясницкая характеризуется сходным образом.

…Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился… Этот фрагмент снят при подготовке журнальной публикации. Как известно, на улице Лубянка находилось здание ГПУ, так что Воробьянинову, которого Бендер в Старгороде выдавал за эмиссара монархической эмигрантской организации, было о чем беспокоиться.

…афиши о первом представлении оперы «Любовь к трем апельсинам»… Речь идет о состоявшейся в мае 1927 года премьере оперы С. С. Прокофьева по пьесе К. Гоцци.

…знаменитого тенора Дмитрия Смирнова… Имеется в виду Д. А. Смирнов (1882–1944). Он был солистом Большого театра, выехал за границу в 1920 году. Позже неоднократно гастролировал в СССР.

…Имени товарища Семашко… Н. А. Семашко (1874–1949) был в 1927 году наркомом здравоохранения.

…МУНИ… – Московское управление недвижимым имуществом.

…купил его на Сухаревке… Имеется в виду рынок на площади у Сухаревой башни, построенной в конце XVII века под руководством зодчего М. А. Чоглокова возле слободы стрелецкого полка, которым командовал Л. П. Сухарев. Снесена в 1934 году, рынок ликвидирован.

Глава XIX

Уважайте матрацы, граждане!

…есть фальшивого зайца… Имеется в виду блюдо вегетарианской кухни, основными ингредиентами которого были капуста, шпинат, петрушка, сухари и молоко либо сметана.

…в вегетарианской столовой «Не укради»… В Москве тогда не было ни одной столовой с этой библейской заповедью в названии. Другая же подразумевается аналогией – «Не убий». Что и корреспондирует с рассуждениями героя о «трупах убитых животных».

…развел примус… Примус (от лат. primus – первый) – тип бесфитильного нагревательного устройства, действующего по принципу сгорания жидкого топлива, бензина либо керосина, распыляемого и подаваемого из резервуара в горелки посредством встроенного поршневого насоса. Впервые запатентовано шведским инженером в 1892 году, но вскоре различные модификации уже производились фирмами многих стран.

Работа примуса всегда сопровождается низкого тона гудением. Именно это имеют в виду авторы романа.

…звон часов Буре… Речь идет о карманных часах марки «Павел Буре». Основал фирму российский подданный П.-Э. К. Буре (1810–1882), открывший часовую мастерскую в Санкт-Петербурге.

Известность продукция фирмы получила в 1870-е годы, когда сын основателя приобрел еще и швейцарский часовой завод. Но он продал отцовское дело французским предпринимателям, которые в 1892 году учредили «Торговый дом “Павел Буре”». Вскоре новые владельцы открыли собственные магазины в Москве и Киеве.

Фирма была ликвидирована после установления советского режима. Однако швейцарская фабрика по-прежнему выпускала часы марки «Paul Buhre».

Продукция «Торгового дома “Павел Буре”» была весьма популярна и в СССР. Такие часы считались признаком респектабельности.

…купи рубель… Имеется в виду старинное приспособление для стирки белья. В различных регионах оно именовалось также «вальком» и «катальной палкой».

Рубель – деревянный, слегка изогнутый дугой брус с рукоятью. Длиною он обычно не более полуметра, шириною примерно в ладонь и вчетверо меньше толщиною. Вогнутая сторона плоская, с внутренней же вырезаны пресловутые рубели или рубцы – поперечые валики. С помощью такого приспособления стопы мокрого белья при стирке «выколачивали», затем «накатывали» выстиранное на скалку, отжимая и разглаживая.

…примус «Ювель № 1»… В данном случае имеется в виду примус той конструкции, что была разработана немецкой фирмой «Ювель» (от нем. Juvel – драгоценность). С начала 1920-х годов такие устройства поставлялись в Советское государство, там было запущено и собственное производство.

…возьмешь в Мосдреве кредит… Мосдрев – Московский трест деревообрабатывающей промышленности – не только выпускал мебель, но и располагал собственными магазинами, где она продавалась. Согласно условиям продажи, лица, постоянно в Москве проживающие, имели право покупать в рассрочку.

…стены расписаны французом Пюви де Шаванном… П. Пюви де Шаванн (1824–1898) считался на рубеже XIX–XX веков классиком монументально-декоративной живописи.

Глава XX

Музей мебели

«Музей мебельного мастерства»… Экспозиция Музея мебели в Александринском дворце Нескучного сада открылась 2 мая 1921 года. Было представлено около полутора тысяч предметов, которые экспонировались в тридцати двух залах. Вместе с мебелью экспонировались часы в драгоценных футлярах, живопись, гравюры, предметы прикладного искусства.

В июле 1924 года под эгидой Наркомата просвещения создан был столичный Объединенный музей декоративного искусства. Туда, наряду с Оружейной палатой и памятниками Кремля, вошли созданные на несколько лет раньше Музей мебели, Музей фарфора и Музей игрушек.

Однако в 1926 году московский Музей мебели ликвидирован. Внятного объяснения такой административной инициативы нет.

Часть уникальной коллекции распределена по другим музеям. Значительное количество экспонатов распродано через антикварные аукционы. Остальное в качестве обычной мебели было передано различным культурно-просветительным организациям, а также иным учрежденим.

…на премьеру «Красного мака»… Речь идет о премьере балета Р. М. Глиэра «Красный мак», поставленного Большим Академическим театром в 1927 году.

Это была первая постановка Большого театра на современную тему, причем связанную с Китаем. Она неожиданно стала весьма актуальной из-за «шанхайского переворота». Согласно либретто, советский корабль приходит в китайский порт, местные контрреволюционеры готовят диверсию, однако заговор раскрывает артистка Тая Хоа (Красный Мак), разоблаченные жестоко мстят ей, она гибнет, но, умирая, призывает товарищей и единомышленников бороться за революцию.

….империалистические замыслы Екатерины II в связи с любовью… к мебели стиля Луи Сез… В рукописи – «стиля Рокайль». Имелась в виду так называемая рокайльная мебель, стиля рококо, популярная в XVIII веке.

Замена – «Луи Сез» (фр. Louis Seize – Луи Шестнадцатый) – введена при редактировании для журнальной публикации. Возможно, политическая интерпретация стилей мебели – намек на планы интервенции, которую после свержения Людовика XVI собиралась организовать русская императрица для восстановления монархии во Франции.

…сидел О. Генри, в бытность его в американской тюрьме Синг-Синг… Речь идет о тюрьме, находившейся в штате Нью-Йорк. О'Генри, как известно, был служащим банка, совершил растрату, однако наказание отбывал в Колумбусе – тюрьме штата Огайо.

В данном случае вышучиваются еще и «дежурные» темы советской периодики: тюрьма Синг-Синг упоминалась тогда довольно часто в связи с различными политическими процессами. Название стало своего рода символом американских тюрем.

…«Сказка любви дорогой,» – подумал Ипполит Матвеевич… Возможно, имеется в виду строка рефрена популярного романса Б. В. Гродзкого на стихи А. А. Френкеля: «Молчи, грусть, молчи, / Не тронь старых ран, / Сказки любви дорогой / Не вернуть никогда, никогда…».

Не менее вероятна аллюзия на вышедший в 1918 году фильм П. И. Чердынина «Молчи, грусть, молчи», известный также в прокате под названием «Сказка любви дорогой», где снимались звезды русского кино.

…пить некие редереры… Редерер – марка шампанского.

…«Это май баловник… опахалом»… Воробьянинов цитирует строки стихотворения К. М. Фофанова «Май», или, что более вероятно, романс, весьма популярный в 1910-е годы.

…Это Жарова стихи?… Речь идет об А. А. Жарове (1904–1984), добившемся к 1927 году статуса «комсомольского поэта». Он был автором ряда популярных песен.

К его поэззи Ильф и Петров относились с иронией. В данном же случае комический эффект создается тем, что «комсомольскому поэту» Жарову героиня приписывает стихи Фофанова, считавшегося декадентом.

Глава XXI

Баллотировка по-европейски

…Попечителем учебного округа… В Российской империи учебный округ – административное объединение расположенных на территории нескольких губерний учебных заведений, которые подчинялись Министерству просвещения. Таких накануне Мировой войны было всего пятнадцать. Деятельность каждого и контролировал попечитель в чине действительного статского советника, что соответствовало армейскому генералу.

…пост председателя биржевого комитета… Биржевой комитет – исполнительная организация при бирже. Периодически избиралась в соответствии с положениями устава Московской биржи 1870 года, объявленного нормативным.

Председателями обычно выбирали крупных предпринимателей и финансистов. К 1917 году биржевых комитетов в России был 101.

…заведующего пробирной палатой… Пробирная палата – учреждение, на которое возлагалась задача так называемого пробирного надзора: контрольного определения содержания металлов в сплавах, пробах золота, серебра и т. п.

…акцизного, податного и фабричного инспекторов… Речь идет о должностях чиновников, контролировавших торговлю и производство в Российской империи. В Советском государстве эти службы упразднены.

Акцизный инспектор – чиновник, ответственный за взимание установленных местной властью и обычно включенных в цену товара дополнительных налогов. Они именовались акцизными сборами и взимались с продавцов или производителей товаров.

Податной инспектор следил за соответствием величины налогов доходам налогоплательщиков. Шутки о коррумпированности таких чиновников были дежурными в Российской империи.

Фабричный инспектор отвечал за контроль соблюдения предпринимателями норм фабричного законодательства и охраны труда, особенно – по отношению к малолетним. Главной же задачей такого администратора было предотвращение конфликтов предпринимателей с рабочими.

…наметили председателей земской и купеческой управы… мещанской управы… Имеются в виду территориальные организации самоуправления. Это своего рода символы предвоенной Российской империи.

Земская управа – исполнительная организация местного общесословного самоуправления, губернского или уездного. Избиралась на три года, имела свои канцелярии, подразделявшиеся на отделы. Функции распорядительные возлагались на земское собрание.

Купеческая управа – исполнительная организация общегильдийного сословного самоуправления. Избиралась на три года. Функции распорядительные возлагались на так называемое купеческое общество.

Мещанская управа – исполнительная организация сословного самоуправления при мещанском обществе города. Избиралась на три года.

…попечительницей обществ «Капля молока» и «Белый цветок»… Благотворительные общества с такими названиями были широко известны в предвоенные годы.

…безработный сейчас. На бирже труда состоит. У него есть даже билет. Его обещали на днях устроить в союз… Речь идет о безработном, официально зарегистрировавшемся на бирже труда. Там и выдавали соответствующие удостоверения – билеты.

Биржи труда созданы в нэповский период. Работу их курировали представители профессиональных союзов.

Помимо посредничества при найме, биржи занимались обучением безработных. В данном же случае подразумевается, что знакомый Елены Боур прошел некий курс подготовки, благодаря этому имеет возможность вступить в соответствующий профессиональный союз и пользоваться предусмотренными льготами.

…Кадеты Финляндию продали… Временное правительство, где министром иностранных дел был Милюков, восстановило 7 марта 1917 года автономию Финляндии. Ее ранее ограничивали в течение полутора десятков лет. Соответственно, в российской периодике кадетам инкриминировали предательство национальных интересов.

…у японцев деньги брали!.. Согласно обвинениям русской праворадикальной прессы, выдвигаемым с 1905 года, деятельность оппозиционных организаций в период Русско-японской войны финансировалась правительством Японии.

…Армяшек разводили!.. Речь, вероятно, идет о том, что русская либеральная пресса выражала возмущение политикой турецкого правительства, организовавшего геноцид армян в 1915–1916 годах. Лидеры кадетов, как и большинство интеллектуалов, сочувствовали жертвам геноцида.

…всегда был октябристом… Имеется в виду «Союз 17 октября» – праволиберальная партия, пропагандировавшая идеи конституционной монархии. Названа в честь императорского манифеста 17 октября 1905 года, где декларировались принципы «неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов».

…почтовые марки, имеющие хождение наравне… Речь идет о том, что из-за дефицита серебра и меди в годы Первой мировой войны были напечатаны почтовые марки с надписью, указывавшей правомерность их использования вместо разменных монет.

…Мне один видный коммунист… будто бы СТО уже решительно повернуло в сторону войны… Так в рукописи. Приведенный фрагмент изъят при публикации. СТО – Совет труда и обороны – одна из влиятельнейших комиссий Совнаркома, созданная в 1918 году для оперативного решения военных вопросов.

…Сормовские заводы делают не танки, а барахло!.. Так в рукописи. При публикации фрагмент изъят. Имеется в виду один из крупнейших машиностроительных центров – объединение «Красное Сормово» в городе Сормово, с 1928 года входившего в состав Нижнего Новгорода.

Глава XXII

От Севильи до Гренады

В названии главы и далее в тексте цитируется серенада из драматической поэмы А. К. Толстого «Дон Жуан»: «Гаснут дальней Альпухары/Золотистые края,/На призывный звон гитары/Выйди милая моя!/…От Севильи до Гренады/В тихом сумраке ночей/Раздаются серенады,/Раздается звон мечей…». Романс на эти стихи – «Серенада Дон Жуана» – написан П. И. Чайковским.

…Любовь сушит человека… Строка из популярной тогда шуточной песни. Автор не установлен.

…сена, которым госпожа Нордман-Северова… кормила знаменитого художника… Имеется в виду Н. Б. Нордман-Северова (1863–1914) – жена И. Е. Репина. Она пропагандировала вегетарианство и действительно готовила блюда из сена.

Шутки по поводу «сенной диеты» были распространены в репинском окружении. Воспроизводились они и предвоенной русской периодикой.

…«Я здесь, Инезилья, стою под окном»… Неточно цитируется пушкинское стихотворение. На эти стихи М. И. Глинка написал популярный романс.

… За Москворецким мостом тянулись черно-бурые лисьи хвосты. Электрические станции МОГЭСа дымили, как эскадра… МОГЭС – Московского объединения государственных электростанций.

«Черно-бурые лисьи хвосты» дымящих труб и работающие станции МОГЭСа – примета индустриального пейзажа. В романе Ильфа и Петрова это символ нэповской эпохи, когда разруха периода «военного коммунизма» – прошлое.

Характерно, что тот же пейзаж, но отнюдь не индустриальный, описан в фельетоне Булгакова «Москва краснокаменная». Впервые его напечатала газета «Накануне» 30 июля 1922 года: «Какой основательный кус воздуха навис над Москвой-рекой от белых стен до отвратительных бездымных четырех труб, торчащих из Замоскворечья».

Пять лет спустя, констатируют Ильф и Петров, трубы дымят. Значит, электростанции работают на полную мощность, жизнь становится все более комфортной.

…кино «Арс»… Ныне в этом здании на Тверской улице Драматический театр имени К. С. Станиславского.

…образцовую столовую МСПО «Прагу»… МСПО – Московский союз потребительских обществ – организация, объединявшая продовольственные магазины, столовые, кондитерские и колбасные фабрики, хлебопекарни и т. п. Бывший арбатский ресторан «Прага», подобно многим другим аналогичным заведениям в 1927 году, официально именовался «столовая-кафе».

…работникам нарпита… Нарпитом называли профсоюз работников народного питания, объединявший всех сотрудников столовых, кафе, чайных, буфетов и т. п.

…консертной программы… Так в рукописи. Возможно, ошибка, исправленная при подготовке романа к публикации. Не исключено также, что авторы высмеивали попытки тогдашних конферансье имитировать иностранный акцент.

…хорошо известная в Марьиной Роще… Марьина Роща в ту пору – окраинный район Москвы, изобиловавший воровскими притонами. Соответственно, конферансье намекает на специфический характер репертуара певицы.

…Ночной зефир струил эфир… Неточно цитируется стихотворение Пушкина: «Ночной зефир/Струит эфир,/Шумит,/Бежит/Гвадалквивир…». На эти стихи было написано несколько популярных романсов.

…Из двухсот рублей… оставалось только двенадцать… Таким образом, один из концессионеров совершает растрату, что можно счесть очередным – и уже прямым – авторским указанием на связь с катаевской повестью «Растратчики».

Глава XXIII

Экзекуция

…в клетчатых брюках «столетье»… на толстовку русского коверкота… Имеется в виду «Столетие Одессы» – название сорта суконной клетчатой ткани. Отмечали столетий юбилей в 1895 году.

Узкие клетчатые брюки в ту пору считались еще модными. Примерно тогда же российские фабрики освоили выпуск входившего в моду коверкота (англ. covercoat – верхняя одежда) – плотной шерстяной или полушерстяной ткани с мелким узором.

…Тут очнувшийся Ипполит Матвеевич… Так в рукописи. В беловой вариант авторами внесена правка, отчасти сохранившаяся при публикации: «Была маленькая надежда – можно было уговорить подождать с деньгами, но тут очнувшийся Ипполит Матвеевич…».

…треногу с клап-камерой… Имеется в виду массивная складная фотокамера (от нем. klappen – складывать), объектив которой перед съемкой выдвигали из корпуса. При публикации весь фрагмент, связанный с работой двух фотокорреспондентов, от слов «Еще саженей за десять…» и до «одобрительный смех расходившейся публики…» – был изъят.

…в костюме лодзинских коричневатых цветов… Польский город Лодзь был одним из крупнейших центров текстильной промышленности Российской империи. Однако речь идет о весьма специфической продукции, наподобие уже упоминавшегося «контрабандного товара», изготовленного в Одессе на Малой Арнаутской улице.

Из Лодзи распространялись наидешевейшие готовые костюмы. Для них использовалась ткань местного производства, имитировавшая добротное английское сукно.

По фасону и расцветке лодзинские костюмы тоже были сходны с модными английскими. Вот почему владельцы подделок обычно воспринимались как претендующие на респектабельность при отсутствии средств.

…бывший почетный гражданин города Кологрива… В Российской империи почетные граждане были привилегированным сословием, по социальному статусу предшествующим дворянству. Кологрив же – уездный город Костромской губернии – в предвоенной фельетонистике считался, как и упоминаемый ранее Новохоперск, символом провинциальной глуши, захолустья.

…ОВО НКПС… Отдел вооруженной охраны Народного комиссариата путей сообщения. В задачу этого подразделения входила охрана товарных вагонов, складов, железнодорожных магистралей и т. д.

…5) деньги и 6) деньги… Возможно, аллюзия на популярный афоризм, часто приписываемый Наполеону: «Для войны нужны, во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, деньги…»

Глава XXIV

Людоедка Эллочка

…Словарь Вильяма Шекспира… составляет… Вероятно, рассуждения о словаре Шекспира связаны с выпущенным в 1874–1875 годах в Кенигсберге и многократно переиздававшимся словарем, подготовленным А. Шмидтом (1818–1886).

…Словарь негра из людоедского племени Мумбо-Юмбо… Этноним связан с английскими описаниями путешествий по Африке в XVIII веке. Авторы сообщали о характерном для племен, живущих в районе реки Нигер, культе божества Мумбо-Юмбо (Mumbo Jumbo), которое наказывает женщин, не желающих признавать власть мужчин.

К подобного рода сообщениям этнографы относились весьма скептически. Потому с XIX века сочетание Mumbo Jumbo используется в английском как обозначение объекта и атрибута непонятного культа, невнятной или намеренно усложненной речи.

Так, оно использовано, к примеру, Т. Карлейлем в хрестоматийной работе «Французская революция». Этот труд впервые переведен на русский в 1907 году. Примерно тогда же термин вошел и в русскую юмористику.

…великого, многословного и могучего… Аллюзия на стихотворение в прозе «Русский язык» И. С. Тургенева.

…мужеского пола… Так в рукописи.

…получал ее муж на заводе «Электролюстра»… Такого завода в Москве не было. Вероятно, аллюзия на 1-ю и 2-ю фабрики «Электролампа», входившие в Государственный электротехнический трест – «ГЭТ».

…американского миллиардера Вандербильда… Вандербилты (Vanderbilt) – «железнодорожные короли», одно из богатейших семейств в США, основу династического благосостояния которого заложил Корнелиус Вандербилт (1794–1877).

…легкость покроя необыкновенная… Аллюзия на ставшую крылатой фразу из пьесы Н. В. Гоголя «Ревизор» – «легкость в мыслях необыкновенная».

…по рабкредиту… Имеется в виду широко практиковавшаяся во второй половине 1920-х годов государственными и кооперативными торговыми учреждениями продажа рабочим и служащим товаров с рассрочкой платежа. Разумеется, при условии предоставления гарантий предприятиями или учреждениями, где работали покупатели.

Долгосрочный кредит получали обычно на полгода. Объем, как правило, соответствовал месячному жалованью.

…богатое слово – гомосексуализм… Возможно, аллюзия на тогдашнюю полемику советских юристов о правомерности признания «добровольного мужеложства» преступлением.

…До свидания, дефективный… Беспризорных подростков и несовершеннолетних правонарушителей в 1920-е годы официально именовали «морально дефективными», и, вероятно, ирония Бендера относится к этому неуклюжему термину.

…Это мексиканский тушкан… Это шанхайские барсы… Такие животные зоологам неизвестны. Вероятно, кстати, что «шанхайские барсы» – очередное напоминание читателю о ключевом для понимания романа событии, «шанхайском перевороте».

Глава XXV

Авессалом Владимирович Изнуренков

…без уголовщины. Кодекс мы должны чтить… То, что избегать «уголовщины» рекомендует именно уголовник, профессиональный мошенник, рецидивист, не казалось читателям-современникам парадоксом. Суждение «великого комбинатора» напоминало о том, что с 1 января 1927 года на территории РСФСР уже вступил в силу новый Уголовный кодекс. А в нем сроки наказания за ряд преступлений были увеличены.

Осенью 1926 года Бендер был осужден. Шесть месяцев спустя вышел на свободу.

Ему вынесли приговор, когда еще действовал первый советский УК – в редакции 1922 года. Если бы уже вступил в силу новый, то срок увеличился б вдвое.

Новый УК вступил в силу на территории РСФСР с 1 января 1927 года. Прежний же еще действовал на Украине и в других республиках.

Местные УК, аналогичные российскому, должны были вступить в силу с 1 июля 1927 года. Именно это подразумевалось шуткой Бендера: компаньонам, приехавшим в Москву, где по отношению к мошенникам применялись меры гораздо более строгие, чем на Украине, надлежало соблюдать осторожность. Цена ошибки выросла не менее, чем вдвое.

…Капабланка – в шахматах… Х. Р. Капабланка (1888–1942) был чемпионом мира в 1921–1927 годах.

…Мельников – в беге на коньках… Я. Ф. Мельников (1896–1960) был чемпионом России в 1915 году. Советским чемпионом был в 1924–1935 годах. Выиграл чемпионат Европы в 1927 году.

…Горький писал большой роман… Имеется в виду «Жизнь Клима Самгина»: отрывки из этого романа с июня 1927 года публиковала «Правда» и другие советские периодические издания. Что и стало предметом шуток в литературной среде.

…Капабланка готовился к матчу с Алехиным… Этот матч, состоявшийся осенью 1927 года, выиграл А. А. Алехин (1892–1946).

…граждан, не желавших снижать цены… Речь идет об очередной кампании по снижению цен на ряд товаров. Она проводилась согласно решению пленума ЦК ВКП (б) в феврале 1927 года.

Кампания эта пропагандировалась как новое «достижение социализма», и частным предпринимателям, которых обязали снизить цены в заранее указанном процентном отношении к конкретно определенному сроку, она принесла значительные убытки.

Никакой экономической основы у партийной инициативы не было. Только пропагандистская. Шутки по поводу торговцев, недовольных подобного рода внеэкономическими методами, стали весьма распространенными в тогдашней периодике.

…Виноват сам Музпред… Официальные названия упомянутой организации – Объединение государственных музыкальных предприятий при Народном комиссариате просвещения, либо Государственный трест «Музпред». Занималась она производством, ремонтом, продажей и прокатом музыкальых инструментов и граммофонов.

…Забрали инструмент, да еще подали в суд и описали мебель… Прокатная организация – в случае длительной неуплаты клиентом взносов за прокат – имела право не только вернуть свое имущество, но и требовать возмещения убытков – сумму, которую должна была бы получить за истекший срок.

…У меня ничего нельзя описать. Эта мебель – орудие производства… Изнуренков ссылается на общеизвестные правила: тогда литераторов облагали налогами как «некооперированных кустарей», а при описании имущества ремесленников не подлежали изъятию «орудия производства».

Однако Изнуренков лукавит. Гамбсовский стул нельзя было отнести к «средствам производства». Таковым – для литератора – считалась бы, например, разве что пишущая машинка.

…А поутру она вновь улыбалась… всегда… Цитируются строки популярного тогда шуточного романса на стихи Н. Н. Званцева.

Героиня – некая девушка, которую злодеи безуспешно пытаются убить: выбрасывают из окна высотного здания под автомобиль, наносят множество ран и т. п. Однако из всех злоключений она выходит невредимой. Романс был в репертуаре Московского театра миниатюр.

Глава XXVI

Клуб автомобилистов

…занимавшуюся хипесом… Хипес (жарг.) – совершаемое проституткой с одним или несколькими сообщниками ограбление клиента, кража, шантаж и т. п.

…от памятника Пушкина к памятнику Тимирязева… Памятник К. А. Тимирязеву работы С. Д. Меркурова находился в начале Тверского бульвара. Пушкинский – скульптора А. М. Опекушина – в конце.

…поехал в МУУР… То есть в Московское управление уголовного розыска.

…заведующий шахматным отделом маэстро Судейкин… Звание «маэстро» с XIX века традиционно присваивалось шахматистам, добившимся значительных успехов в международных турнирах и матчах. C 1900-х годов его получали и победители всероссийских турниров. В 1925 году для советских шахматистов было введено звание «мастер СССР», считавшееся эквивалентным международному «маэстро».

Допустимо, что «маэстро Судейкин» – намек на Н. Д. Григорьева (1895–1938). Он был математиком, шахматистом-любителем, редактором шахматного отдела газеты «Известия». Стал первым советским шахматным радиокомментатором. В 1927 году заведовал отделом «Страница шахматиста» журнала «30 дней». Тогда же получил звание «мастер СССР».

…партия Тартаковер-Боголюбов… Оба знаменитых шахматиста родились в России, оба покинули ее. Но политическими эмигрантами официально не считались.

С. Г. Тартаковер (1887–1956) уехал из России еще в детстве, вместе с родителями. Е. Д. Боголюбов (1889–1952) был интернирован с началом Мировой войны, когда выступал в Германии. Там он женился, вернулся через десять лет, стал победителем чемпионатов СССР 1924–1925 годов. Но вскоре уехал на родину жены.

Книги Боголюбова и Тартаковера выпускались советскими издательствами. Что до упомянутой партии, то, возможно, речь идет о состоявшейся на Нью-Йоркском турнире 1924 года.

…впечатления с пленума?.. Вероятно, речь идет о пленуме Исполнительного комитета Коммунистического интернационала, состоявшемся в мае 1927 года. Там обсуждались вышеупомянутые апрельские события в Китае, по поводу которых Троцкий и его сторонники жестко критиковали руководство ВКП (б).

…секаровская жидкость… Речь идет о препарате, который создал французский физиолог Ш. Броун-Секар (1817–1894) на основе вытяжки из семенных желез обезьян или других животных. Широко рекламировавшееся в 1920-е годы средство омоложения.

…«Стальной шлем»… Имеется в виду немецкий «Stahlhelm, Bund der Frontsoldaten, т. е. «Стальной шлем, союз фронтовиков». Националистическая организация, созданная осенью 1918 года. Девять лет спустя ее численность превышала двести тысяч.

…Данцигский коридор… Установленная в соответствии с Версальским мирным договором 1919 года полоса польской территории между нижним течением Вислы и Померанией. Отделяла от Германии Восточную Пруссию и Данциг, соответственно, предоставляла Польше выход к Балтийскому морю.

Уничтожение этой полосы, называвшейся также Польским коридором, которая рассекала территорию Германии, было основным требованием националистов. И, разумеется, предметом постоянных дипломатических конфликтов того времени.

…План Дауэса… Ч. Г. Дауэс (1865–1961) – вице-президент США в 1925–1929 годах, банкир. Под его руководством был создан план, который предусматривал получение Германией займов и кредитов для восстановления экономического потенциала. В советской прессе характеризовался как средство «эксплуатации немецких рабочих американскими капиталистами».

…Штреземан… Имеется в виду Г. Штреземан (1876–1929). Он был в 1923–1929 годах министром иностранных дел Германии. Лауреат Нобелевской премии мира 1926 года.

…Пуанкаре… Р. Пуанкаре (1860–1934) в 1926–1929 годах был премьер-министром Франции.

…«Французские предложения о гарантиях безопасности»… Усиление Германии в результате реализации плана Дауэса французское правительство считало угрозой Европе и особенно Франции. Потому и требовало постоянно гарантий европейской и французской безопасности.

…велосипедных брюках… По фасону они напоминали брюки-гольф: штанины укороченные, только не сужающиеся, а слегка расширяющиеся от бедер вниз, с манжетами ниже колен, но выше щиколотки, застегивающимися на пуговицу.

…с пером № 86… В данном случае номер не связан с размерами ручки. Перья № 86 были наиболее используемыми в школах, канцеляриях и т. п.

…на Сан-Себастианском турнире… Вероятно, речь идет о турнире, состоявшемся в 1911 году.

…чубаровское дело… В августе 1926 года в Чубаровом переулке Ленинграда было совершено нападение на фабричную работницу с последующим групповым изнасилованием. В декабре 1927 года слушание дела завершилось в Ленинградском губернском суде. Обвинение в изнасиловании было предъявлено 22 подсудимым, еще 4 привлекались к ответственности «за дачу ложных показаний».

Самому старшему из «чубаровцев» исполнилось пятьдесят лет. Остальным – от семнадцати до двадцати пяти.

При объяснении причин нападения уже нельзя было обойтись привычными ссылками на «буржуазную психологию». Так, автор статьи «Чубаровский процесс», опубликованной во втором номере журнала «Красная панорама» за 1927 год, сообщал, что все обвиняемые – «рабочие, в большинстве – семейные, в большинстве – не пьяницы, в большинстве – не судившиеся, есть и комсомольцы. Короче, это не так называемый «преступный элемент». В этом и лежит глубокая социальная серьезность процесса, поэтому к нему и было привлечено внимание всего Советского Союза».

Процесс обрел политический характер. В периодике подсудимым инкриминировали «нападение на советский быт». По заводам и фабрикам организовывались митинги, выносившие резолюции с требованиями самого сурового наказания «чубаровцам».

Семеро были приговорены к расстрелу. Остальные, включая обвиняемых в лжесвидетельстве, – к различным срокам лишения свободы.

…заем двадцать седьмого года… на пятьдесят?.. Имеются в виду облигации государственного внутреннего десятипроцентного выигрышного займа на срок с 1 марта 1927 года по 1 марта 1935 года. Каждая продавалась за 24 рубля при номинальной стоимости 25 рублей и объявленных 10 процентах годового дохода.

До истечения срока займа планировалось тридцать тиражей выигрышей, из них три – в 1927 году. «Ценные бумаги» распространялись на государственных предприятиях и в учреждениях. Сумма приобретения устанавливалась в процентном отношении к жалованью. В данном случае – пятьдесят процентов.

Отказ приобрести «ценные бумаги» подразумевал угрозу увольнения и даже привлечение к ответственности. Поэтому и уверен Персицкий, что у всех его товарищей непременно есть облигации.

Глава XXVII

Разговор с голым инженером

…моссельпромщиками… Имеются в виду сотудники Московского треста по переработке сельскохозяйственных продуктов – Моссельпрома. Они торговали с лотков папиросами, конфетами и т. п.

Элементом униформы было кепи с надписью «Моссельпром». Аналогичные надписи делались и на лотках.

…впоследствии будет сооружен памятник великому русскому драматургу Островскому… Скульптор Н. А. Андреев работал над памятником А. Н. Островскому в 1924–1929 годах.

…сунул в щель американского замка длинный желтый ноготь большого пальца… Дверь бесшумно отворилась… В 1920-е годы под лозунгом «Америка в СССР» рекламировались американские замки, которые, как гласила реклама, изготовлены «с точностью до восьми сотых миллиметра». Столь высокий техологический уровень подразумевал надежную защиту от взлома. Но, как выяснилось, надежность оказалась мнимой, по поводу чего и шутили Ильф и Петров.

…между Махно и Тютюнником… Имеются в виду Н. И. Махно (1888–1934) и Ю. О. Тютюнник (1891–1929). В советской периодике оба упоминались часто в связи с событиями гражданской войны.

Отряды так называемой крестьянской повстанческой армии Махно и отряды украинских националистов, которыми руководил Тютюнник, совершали рейды, захватывая и грабя населенные пункты на территориях, контролируемых как деникинцами, так и красными войсками, а затем быстро отступали. Удача им неизменно сопутствовала.

В данном же случае речь идет о зиме 1919–1920 годов. Тютюнник возглавил тогда конный поход, благодаря которому и сложилась его военная репутация.

…Мочеизнуренков… Так в рукописи. Вероятно, речь идет о диабете, который тогда официально называли еще и мочеизнурением, имея в виду одно из проявлений этой болезни – повышенное мочеотделение. При подготовке рукописи к публикации обсценная шутка была снята.

…Что мне Гекуба… Аллюзия на трагедию Шекспира «Гамлет».

…Вы мне в конце концов не мать, не сестра и не любовница… Иронически перефразированы строки популярного романса С. И. Танеева «Узница» на стихи Я. П. Полонского: «Что мне она! – не жена, не любовница,/И не родная мне дочь!/Так отчего ж ее доля проклятая/ спать не дает мне всю ночь?».

…Воленс-неволенс… Имеется в виду расхожая латинская поговорка volens nolens – волей-неволей.

Глава XXVIII

Два визита

…Царица голосом и взором… пир… Аллюзия на стихотворение Пушкина «Чертог сиял…».

Глава XXIX

Замечательная допровская корзинка

…маркизет… – легкая, прозрачная (вуалевидная) ткань из хлопковой пряжи.

…с Мечи и Урала… Меча – река в Московской области. Урал от нее весьма далек, так что одна «подпольная организация» не могла бы одновременно базироваться в этих регионах.

…кондитерскую ССПО… То есть кондитерскую Старгородского союза потребительских обществ.

…«Бонбон де Варсови»… (фр. Bonbon de Varsovie – букв. варшавская конфета) – кондитерская фирма в предреволюционной России.

…могла пригодиться и веревочка… Вероятно, аллюзия на реплику одного из героев комедии Н. В. Гоголя «Ревизор»: «Что там? веревочка? давай и веревочку! и веревочка в дороге пригодится».

…на службу в Азнефть… Имеется в виду Государственное объединение азербайджанской нефтяной промышленности, которое в официальной документации именовалось «Азнефть».

…диагоналевый студенческий мундир… Диагональ – плотная шерстяная ткань с характерным рисунком: выпуклыми косыми параллельными рубчиками.

Глава XXX

Курочка и тихоокеанский петушок

…двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона… В марте 1927 года действительно отмечался двухсотлетний юбилей И. Ньютона (1642–1727).

…в «Госшвеймашине»… Государственный трест по производству и продаже швейных машин и частей к ним – «Госшвеймашина» – находился на улице Петровка.

…Нурми… П. Нурми (1897–1973) – финский лекгоатлет. Четырехкратный олимпийский чемпион (1920–1928) в беге на длинные дистанции.

…восемнадцатый год… подомовая охрана… В 1917–1919 годах жильцы многоквартирных домов самостоятельно организовывали отряды вооруженной охраны для ночных дежурств в подъездах.

…легко вооруженный воин… В рукописи «легко вооруженный гоплит». Исправлено авторами: в древнегреческом ополчении гоплит – по определению – воин тяжелой пехоты, носивший шлем, щит, панцирь, поножи, вооруженный копьем и мечом.

…Лето проходит. Вянет лист… Перифраз строки стихотворения Козьмы Пруткова «Юнкер Шмидт»: «Вянет лист. Проходит лето./Иней серебрится…/Юнкер Шмидт из пистолета/Хочет застрелиться».

…И улица пустынна… Аллюзия на стихотворение А. А. Блока «Ночь, как ночь, и улица пустынна…».

…твой тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого Совнаркома… «Великий комбинатор», как обычно, намекает Грицацуевой на причастность к авторитетным, часто упоминаемым в периодике организациям: 4 мая 1927 года – в соответствии с решениями Всетихоокеанского научного конгресса – при АН СССР был учрежден постоянный Тихоокеанский комитет с Океанографической секцией, входивший в международную Тихоокеанскую научную ассоциацию.

…Частица черта… пожар… Ария из оперетты И. Кальмана «Сильва».

…Мы разошлись, как в море корабли… Неточно цитируется популярный романс Б. А. Прозорова (Прозоровского) «Корабли»: «Мы никогда друг друга не любили,/…И разошлись, как ночью корабли».

Глава XXXI

Автор Гаврилиады

В названии главы обыгрывается название шуточной поэмы Пушкина «Гавриилиада».

…входящие и исходящие барышни… То есть сотрудницы канцелярии, регистрирующие входящие и исходящие документы.

…бронеподростки… Термин, относящийся к периоду официально допускаемой безработицы. Согласно тогдашним политическим и правовым установкам, учреждения и предприятия обязаны были обеспечивать несовершеннолетних (15–17 лет) работой, для чего администрацией сохранялось, т. е. бронировалось минимальное количество рабочих мест.

Численность несовершеннолетних была заранее определена в процентном отношении к общей численности сотрудников. При появлении соответствующих вакансий надлежало прежде всего принимать на работу подростков «по броне». Как правило, тех, кого направляли горкомы и райкомы комсомола.

…под широколиственной сенью ведомственных журналов… В Дворце труда, где работали авторы романа, находились редакции многих ведомственных газет и журналов, издававшихся различными профсоюзами.

…обходить свои владения… Аллюзия на строки из поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос»: «Мороз-воевода дозором/Обходит владенья свои».

…Никифор Ляпис, молодой человек с бараньей прической и неустрашимым взглядом… знаете, Трубецкой… Внешне и манерой поведения кудрявый поэт всего более походил на О. Я. Колычева (1904–1973), хорошо известного в московских редакциях. Он был земляком авторов романа, и, вероятно, те, зная настоящую фамилию литподенщика – Сиркес, находили амбициозно-комичным выбор в качестве псевдонима боярской фамилии Колычев.

По этому принципу выбран псевдоним героя романа: фамилия Ляпис, созвучная фамилии Сиркес, сочетается со старинной княжеской – Трубецкой. Это и создает своеобразный, можно скажать, местечково-аристократический колорит.

Однако литературный халтурщик – не только карикатура на одного из земляков и знакомых авторов. Еще и типаж: советский поэт, готовый к немедленной реализации любой пропагандистской установки.

Соответственно, в Ляписе, его незатейливых виршах литераторы-современники видели и маститых литераторов. В частности – Маяковского, эпигоном которого считался тогда Колычев.

…брюки из белой рогожки… Имеется в виду не рогожа как таковая – грубый плетеный материал из мочальных лент, то есть свитых волокон вымоченной коры молодой липы, а сходная по фактуре легкая хлопчатобумажная материя, нити которой переплетаются попарно.

…Страдал Гаврила от гангрены… Имя Гаврила в такого рода контекстах ассоциировалось тогда с популярным героем анекдотов, молодым рабочим, ражим детиной, незадачливым и добродушным, но склонным к шумным развлечениям – «бузотерству». Он был и персонажем ряда фельетонов, шуточных поэм и карикатур, публиковавшихся в московском сатирическом еженедельнике «Бузотер» (1924–1927).

Примечательно также, что в Харькове выходил сатирический двухнедельный журнал «Гаврило» (1925–1926) с аналогичным героем. В этом журнале публиковались многие земляки и друзья авторов романа, в частности – Катаев.

…из жизни потельработников… То есть сотрудников предприятий и учреждений Народного комиссариата почт и телеграфа – Наркомпочтеля или Наркомпотеля.

…сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу… В СССР нет фашистов, а за границей нет Гаврил… фашист переодетый… напишите нам лучше о радиостанции… Наиболее вероятный адресат этой пародии – Маяковский. В феврале 1926 года прессой широко обсуждалось совершенное группой неизвестных нападение на купе поезда «Москва-Рига», где везли дипломатическую почту. В перестрелке с налетчиками погиб дипкурьер Т. И. Нетте, которому Маяковский посвятил стихотворение «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», опубликованное полгода спустя. Кстати, «о радиостанции» Маяковский тоже написал: стихотворение «Радио-агитатор» опубликовано в 1925 году.

…самого Энтиха… Шуточный намек на «авантюрно-героические» баллады Н. С. Тихонова (1896–1979): Энтих – «Н. Тих».

…«О хлебе, качестве продукции и о любимой»… Заглавие пародийно воспроизводит легко опознававаемую читателями структуру «агиток» Маяковского: «О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах», «Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе» и т. п. Кстати, в июне 1927 года начался выпуск собрания сочинений Маяковского, но вскоре он стал объектом довольно жесткой критики. Поводом была позже признанная хрестоматийно-советской юбилейная «октябрьская поэма» – «Хорошо!».

В 1927 году Маяковский читал ее с эстрады, печатал фрагментами в периодике, затем выпустил отдельным изданием. Описывая первое десятилетие советской истории, он традиционно упоминал Троцкого и других оппозиционеров среди вождей октябрьского восстания, уверял читателей, что партия едина и призывал готовиться к грядущим боям в «Европах и Азиях», то есть скорой «мировой революции». В общем, не уследив за перипетиями партийной борьбы, сделал все, от чего официальные идеологи рекомендовали воздержаться.

Неудача была скандальной, что усугублялось спецификой литературной репутации автора, некогда слывшего нонконформистом, мятежником, буяном, но вот уже десять лет как ставшего образцово лояльным и требовавшего признания за собой статуса советского классика, непогрешимого в области истолкования партийной политики. Возможно, по этим причинам Маяковский – его стихи, биография – едва ли не главный объект иронического осмысления в обзоре «литературно-театральной Москвы» Ильфа и Петрова.

Однако упоминания об этом стали невозможными с 1935 года. Итог спорам о наследии покончившего самоубийством поэта был тогда подведен хрестоматийно известной сталинской резолюцией: «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление».

Ситуация не изменилась даже после смерти генсека. Маяковский оставался классиком советской литературы, соответственно, Ильфу и Петрову надлежало относиться к нему с любовью и уважением.

…посвящалась загадочной Хине Члек… Намек был понятен современникам. Шутка строится на созвучии сочетаний «Хина Члек» и «Лиля Брик».

Л. Ю. Брик, жене О. М. Брика (1891–1978), посвящены многие стихи Маяковского. Важно также, что «Лиля и Ося», как поэт называл их, – персонажи уже упоминавшейся «октябрьской поэмы».

Авторы «Двенадцати стульев» не раз возвращались к теме отношений Маяковского и четы Бриков. Это шутки, предназначенные «для своих», узкого круга профессиональных литераторов.

…Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции… Эрзерум находится в Тульской губернии… Пушкин писал по материалам. Он прочел историю пугачевского бунта… Во время русско-турецкой войны 1828–1829 годов Пушкин, сопровождая русские войска, побывал во взятом штурмом городе Эрзеруме, несколько стихотворений тематически связаны с этой войной, однако определение «турецкие» по отношению к ним – свидетельство невежественности Ляписа. По той же причине он убежден, что «История пугачевского бунта» – не заглавие пушкинского историографического сочинения, а название комплекса архивных материалов.

…в стихотворении «Скачки на приз Буденного» жокей… затягивает на лошади супонь и после этого садится на облучок… мне про скачки все рассказал Энтих… В 1927 году вышел сборник рассказов Н. С. Тихонова – Энтиха – «Военные кони». Автор в годы Мировой войны служил в кавалерии, об этом сообщил не раз устно и печатно, благодаря чему слыл лихим наездником.

Однако такой репутацией он пользовался преимущественно среди невоевавших коллег-литераторов. На что и намекают авторы романа.

…на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой… Во многих редакциях было принято вывешивать на стенах или стендах обведенные черной рамкой статьи, авторы которых допускали ошибки, наподобие тех, что свойственны Ляпису. Например, в «Гудке», где работали авторы романа, для таких ляпсусов предназначался специальный стенд, именуемый сотрудниками «Сопли и вопли».

…очерк в «Капитанском мостике»… первый опыт в прозе… «Волны перекатывались через мол… домкратом»… Описание афер Ляписа-Трубецкого в редакциях ведомственных журналов и приведенная Персицким цитата – аллюзия на рассказ Катаева «Ниагаров-журналист», опубликованный впервые журналом «Крокодил» в № 32 за 1924 год.

В дальнейшем Катаев опубликовал цикл рассказов «Мой друг Ниагаров». Аллюзии на них часто встречаются в романе Ильфа и Петрова.

Герой рассказа «Ниагаров-журналист» – патологически невежественный, однако не лишенный чувства юмора литхалтурщик – наскоро диктует редакционным машинисткам фельетоны о мытарствах не получивших спецодежды моряков, химиков и железнодорожников: «старого железнодорожного волка» по имени Митрий, «старого химического волка Мити» и «старого морского волка», разумеется, Митьки.

К ляписовскому «опыту в прозе» наиболее близок ниагаровский опус «из жизни моряков». Он предложен газете «Лево на борт»: «Митька стоял на вахте. Вахта была в общем паршивенькая, однако выкрашенная свежей масляной краской она производила приятное впечатление. Мертвая зыбь свистела в снастях среднего компаса. Большой красивый румб блистал на солнце медными частями. Митька, этот старый морской волк, поковырял бушпритом в зубах» и т. п.

Кстати, в газете «Лево на борт» и журнале «Капитанский мостик» читатели-современники, особенно московские журналисты, легко угадывали выпускавшиеся ЦК профсоюза рабочих водного транспорта СССР газету «На вахте» (1924–1926) и приложение к ней, иллюстрированный ежемесячник «Моряк», редакции которых находились во Дворце труда.

Оба издания были, так сказать, преемниками одесской газеты «Моряк» (1921), тоже профсоюзной. Она была памятна и авторам романа, и Регинину, в ней работавшему.

Не исключено, что в данном случае авторы не только напоминают читателю о рассказе своего «литературного отца», но и очередной раз пародируют «октябрьскую поэму» Маяковского. Тот был некомпетентен в вопросах техники, хотя и любил при случае щегольнуть специальным термином, что очень забавляло знакомых. В юбилейной поэме он вновь допустил оплошность сродни ляписовской: перепутав морские единицы измерения скорости и расстояния, сообщил, что пароходы с врангелевцами шли «узлов полтораста наматывая за день».

…С Хиной я сколько времени уже не живу. Возвращался я с диспута Маяковского… Вероятно, подразумевается разрыв Маяковского с Брик в 1925–1926 годах, все еще остававшийся предметом литературных сплетен. По этой причине, надо полагать, фамилия поэта фигурирует в соседстве с Хиной Члек.

Мотивируя такое соседство, авторы романа, весьма внимательные к деталям вообще и особенно к газетной хронике, специально допускают хронологическую неточность. Маяковский, уехавший за границу в апреле 1927 года, до июня в Москве не выступал.

…с прибылью продать в «Голос комода»… Эх, Трубецкой… «Комодом» москвичи называли принадлежавший князьям Трубецким особняк XVIII века на улице Покровка.

…Валуа… – династия французских королей в XIV–XVI вв.

…гражданин Никифор Сумароков-Эльстон… один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура – Эльстоном, а третья – Юсуповым… В данном случае подразумевается титулатура Ф. Ф. Юсупова (1887–1967). Отец его, граф Ф. Ф. Сумароков-Эльстон, женившись на княжне З. Н. Юсуповой, последней представительнице этого рода, добился права на титул князя Юсупова, разумеется, при сохранении собственного. Сын же получил мировую известность как один из организаторов убийства Г. Е. Распутина.

В 1927 году он издал в Париже книгу «Конец Распутина: Воспоминания». Она широко обсуждалась и на родине автора.

…у Новой Голландии… То есть у острова, образованного Мойкой и разветвлениями Адмиралтейского канала.

…бархат и лохмотья… Аллюзия на пьесу А. В. Луначарского «Бархат и лохмотья», которая шла тогда в Малом театре.

…«И вся-то наша жизнь есть борьба»… Строка уже упоминавшегося в главе XV «Марша Буденного».

Глава XXXII

Могучая кучка или золотоискатели

Глава эта, опубликованная с некоторыми сокращениями в журнальном варианте и первом книжном издании, была исключена из всех последующих.

…квипрокво… (лат. qui pro quo – букв. один вместо другого) – путаница, недоразумение, комическая ситуация; в данном случае – театральный термин, обозначающий важную сюжетную ситуацию: героя не узнают или принимают за другого.

…Московский Художественный Академический… Качалов… Москвин, под руководством Станиславского сбор сделают… не меньше ста раз… Шли же «Дни Турбиных»… Пьесу эту ставил И. Я. Судаков (1890–1969). Причем тогдашние «звезды» – В. И. Качалов (1875–1948) и И. М. Москвин (1874–1946) – в постановке заняты не были, о чем знали все театралы.

Вероятно, разместив в одном ряду имена «звезд» и название популярной пьесы, авторы намекают на мхатовский конфликт. Ветераны труппы, так называемые «старики», поначалу всячески противились проникновению в репертуар советских пьес, а «молодежь», группировавшаяся вокруг В. И. Немировича-Данченко, настаивала на обновлении репертуара «в духе эпохи».

Постановка булгаковской пьесы, «освященная» именем Станиславского, планировалась в качестве очередного компромисса, предотвращавшего раскол труппы. Стала же она триумфом «молодежи», на чьей стороне, кстати, были симпатии авторов романа.

Примечательно, что 9-13 мая 1927 года в Москве проходило I Всесоюзное партийное совещание по вопросам театральной политики, где были приняты резолюции о необходимости «бережного отношения к старейшим академическим театрам» и «борьбы за создание советской драматургии». Соответственно, авторы романа указывают на конкретные причины активизации конъюнктурных устремлений ляписовского соседа-драматурга.

…комсомольце, который выиграл сто тысяч… Вероятно, аллюзия на стихотворение Маяковского «Мечта поэта», опубликованное осенью 1926 года. Рекламируя облигации очередного государственного займа, автор повествовал о необычайно широких возможностях, которые обрел счастливец, выигравший именно сто тысяч рублей.

В этом контексте ироническую характеристику Хунтова как человека, «звучащего в унисон с эпохой», а также непривычную для русского уха фамилию ляписовского соседа можно рассматривать как своего рода подсказку читателю. Термин «хунта» устойчиво ассоциировался с Латинской Америкой, где Маяковский побывал в 1925 году, и эту свою поездку неоднократно описывал.

Стоит подчеркнуть еще раз, что сама тема ангажированности автора «октябрьской поэмы», его творческого кризиса были весьма популярна в 1927 году. Кстати, об этом – изданная тогда в столице книга Г. А. Шенгели «Маяковский во весь рост».

Шенгели высказывался крайне язвительно. По его словам, пришло время «повнимательнее рассмотреть, что представляет собой Маяковский как поэт. Во-первых, сейчас уже можно подвести итог его поэтической работе, так как она практически закончена. Талантливый в 14-м году, еще интересный в 16-м, – теперь, в 27-м, он уже не подает никаких надежд, уже безнадежно повторяет самого себя, уже бессилен дать что-либо новое и способен лишь реагировать на внешние раздражения, вроде выпуска выигрышного займа, эпидемии растрат, моссельпромовских заказов на рекламные стишки».

…Советский изобретатель изобрел луч смерти и запрятал чертежи в стул… Жена… распродала… фашисты узнали… борьба… Сюжет явно пародиен. Осмеиваются роман А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», опубликованный в 1925–1927 годах, фильм Л. В. Кулешова по сценарию В. И. Пудовкина «Луч смерти», вышедший в 1925 году, и, конечно же, роман А. Белого «Москва», своего рода бестселлер сезона, выдержавший к осени 1927 года два издания.

Главным объектом иронического переосмысления стала книга Белого, что манифестируется, прежде всего, жанровой спецификой. В романе Толстого и фильме Кулешова повествуется о грядущих войнах и революциях, то есть фантастических событиях планетарного масштаба, у Белого же сюжет вполне соответствует канонам «шпионского» детектива: рассеянный профессор, совершивший важное с военной точки зрения открытие, конечно же, смертоносный луч, прячет техническую документацию между страницами книг, но их распродает беспечный сын, а покупает, разумеется, эмиссар иностранной разведки. Далее в борьбу вступают прочие «силы зла», охотящиеся за изобретением русского ученого.

…Ибрагим существовал милостями своей сестры. Из Варшавы она присылала ему новые фокстроты… переписывал… менял название… В данном случае речь идет о сочинениях русских композиторов и поэтов, оставшихся в Польше после ее отделения от России или же уехавших из Советского государства.

…настоящая опера с балетом… Золотоискатели принялись вырабатывать характеры… Соседство слов «опера» и «золотоискатели» напоминает читателю о двухчастном названии главы. «Могучая кучка» – творческое содружество знаменитых русских композиторов, авторов классических опер, термин же «золотоискатели» характеризует откровенную жажду наживы Ляписа и его соавторов.

…Уголино – гроссмейстер ордена фашистов… Сфорца – фашистский принц… Вполне закономерно, что в 1927 году врагами советского ученого оказываются фашисты. Италия, где у власти была партия Б. Муссолини, считалась потенциальным военным противником СССР. Аналогично и в упоминавшемся фильме Кулешова «Луч смерти» враги изобретателя – фашисты.

Следуя пропагандистской схеме, ляписовский соавтор наугад выбирает знакомые понаслышке имена, привычно ассоциируемые с Италией. Уголино – персонаж «Божественной комедии» Данте, ну а Сфорца, как известно, династия миланских герцогов, правившая в XV–XVI веках.

Термин «гроссмейстер фашистского ордена», то есть соединение фашизма и масонства, точнее, масонской номенклатуры, воспринимался как очевидная нелепость. Именно Муссолини заслужил репутацию ярого гонителя масонов.

Однако химерический фашист-масон не только свидетельство невежества «золотоискателей». Это еще и указание на основной объект пародии. В романе Белого «Москва» главный враг русского ученого, иностранный резидент Мандро – масон, и перед войной он встречался с Муссолини «в масонских кругах».

Авторы пародии на Белого постоянно подчеркивают, что «золотоискатели» выбирают тему шпионажа, исходя исключительно из соображений конъюнктурных. Но Ляпис и его соавторы ошибаются: в контексте полемики с «левой оппозицией» акцентирование военной угрозы было нежелательно именно с точки зрения официальной пропаганды. Таким образом, роман «Москва» интерпретируется Ильфом и Петровым как неуклюжая попытка Белого следовать уже устаревшим в мае 1927 года пропагандистским установкам.

На исходе 1928 года политическая ситуация была иной. Потому глава «Могучая кучка или золотоискатели» и не включалась в последующие издания «Двенадцати стульев».

Глава XXXIII

В театре Колумба

…глаза его приобретали голубой жандармский оттенок… Имеется в виду цвет офицерских мундиров Корпуса жандармов в XIX веке, а позже – цвет мундирных кантов.

…положенный по гендоговору… То есть генеральному договору. Подразумевается общее соглашение, заключавшееся при найме с администрацией предприятия или учреждения и предусматривавшее, в частности, обеспечение сотрудников инвентарем и специальной одеждой.

…стоять на цинке… Термин воровского жаргона: караулить, наблюдать за окружающей обстановкой, чтобы вовремя предупредить об опасности сообщника, совершающего кражу или иное преступление.

…с тиражным пароходом «Скрябин»… Речь идет о специальной поездке для пропаганды в Поволжье уже упоминавшегося государственного выигрышного займа 1927 года и продажи облигаций непосредственно перед тиражом. Судна, называвшегося «Скрябин», в Волжском пароходстве тогда не было, однако некоторые пароходы действительно носили имена знаменитых русских композиторов.

…О, моя молодость… запах кулис… сколько таланту… в роли Гамлета… Вероятно, Бендер пародирует аффектированную речь героев пьес Островского, рассказов. Чехова и ряда других писателей о старых актерах, вспоминающих истинные или мнимые сценические триумфы.

…в… брюках-дудочках… То есть узких брюках длиною обычно до щиколоток.

…галстуках «собачья радость»… К середине 1920-х годов «собачьей радостью» называли и галстук-бабочку, вероятно, по аналогии с ошейником, и галстук-бант, т. е. ленту, часто цветную, завязывавшуюся бантообразным узлом под воротником рубашки, и короткие широкие, бледно-розовые, в белую крапинку или горошек галстуки, напоминавшие, надо полагать, дешевую вареную колбасу, прозванную так же.

…ботиночках «Джимми»… Имеются в виду полуботинки с длинными узкими носами, как правило, на высоком каблуке – фасон, заимствованный из американских фильмов, что, вероятно, и обусловило экзотическое для СССР прозвище.

…б. Филипповым и б. Елисеевым… Г. Г. Елисеев (1858–1942) – владелец многочисленных винных и гастрономических магазинов, самый крупный из которых располагался на Тверской. И. М. Филиппов (1827–1878) – создатель сети «филипповских» булочных и кондитерских в Москве, славившихся дешевизной и высоким качеством продукции.

Наследники Филиппова сохранили название фирмы. Филипповская булочная с кофейной находилась неподалеку от Елисеевского магазина на Тверской. Ныне магазин и булочная на Тверской носят имена прежних владельцев – Елисеевский гастроном и Филипповская булочная.

…со стадиона Томского… Так в рукописи, журнальной и первой книжной публикации. К середине 1927 года М. П. Томский был в составе Политбюро ЦК ВКП(б), занимал должность председателя Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов. Потому его именем назвали московский стадион. Обычная тогда практика.

Однако и двух лет не прошло, как его уже признали «оппозиционером». Затем вывели из состава Политбюро ЦК партии. Согласно официальной версии, покончил самоубийством в 1936 году.

Стадион, о котором идет речь, принадлежал профсоюзу работников пищевой промышленности. После того, как Томский был выведен из состава Политбюро ЦК партии, упоминания имени «оппозиционера» стали нежелательными. Соответственно, переименован был и спортивный комплекс. В последующих изданиях «Двенадцати стульев» он уже именуется Стадионом юных пионеров.

…кино «Великий Немой»… Кинотеатр с таким названием, позже переименованный, находился на Тверском бульваре.

…размахивали записочками от… и прочих, тесно связанных с театром лиц… Далее Ильф и Петров иронически обыгрывают названия реально существовавших организаций, ставя их в ряд с вымышленными.

…школьного совета «Мастерской циркового эксперимента»… Контаминация таких названий, как Мастерская циркого искусства, Государственные экспериментальные театральные мастерские и т. п. В данном случае обыгрывается склонность тогдашних режиссеров-модернистов к цирковым эффектам.

…«ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ»… В названии организации, явно пародирующем неудобопроизносимые советские аббревиатуры, соединены имена двух литературных героев: хрестоматийно известного норвежского принца из трагедии Шекспира «Гамлет» и зулусского воина из романа Р. Г. Хаггарда «Аллен Квотермейн».

…Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов… Возможно, шутка. Общество русских драматических писателей и оперных композиторов было создано в 1870 году в Москве по инициативе Островского – для защиты авторских прав драматургов и композиторов. В начале XX века оно разделилось на московскую и петербургскую организации: Московское общество драматических писателей и композиторов и петербургский Драмсоюз.

В советский период реорганизовано в Московское и Ленинградское общества драматических писателей и композиторов. Оба союза объединены в 1925 году во Всероссийское общество драматических писателей и композиторов, переименованное вскоре в Союз драматических и музыкальных писателей.

…в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там… Очередное, причем уже прямое указание на криминальное прошлое Бендера.

…кружках Эсмарха… – стеклянная, фаянсовая или металлическая кружка, емкостью 1–3 литра, с гибкой резиновой отводной трубкой длиною до 2 метров, используется для клизм и спринцеваний. Изобрел это приспособление немецкий медик Ф. А. Эсмарх (1823–1908).

…привыкшего к классической интерпретации «Женитьбы»… Автор спектакля – Ник. Сестрин… монтера Мечникова… Описывая «Театр Колумба», то есть театр «открывших Америку», первооткрывателей, авторы романа создали обобщенную пародию на многочисленные авангардистские постановки, характерные для 1920-х годов. Однако главным объектом иронии были работы В. Э. Мейерхольда.

В частности, на исходе 1926 года он поставил комедию Гоголя «Ревизор», что вызвало ожесточенную полемику в тогдашней периодике: противники инкриминировали Мейерхольду злостное искажение классики, едва ли не глумление над гоголевским текстом, защитники же настаивали, что именно он сумел «приблизить классика к современности».

Интерес к спектаклю был настолько силен, что в 1927 году в Москве вышел сборник критических статей «Гоголь и Мейерхольд», куда, кстати, вошла апологетическая работа Белого. На связь с деятельностью Мейерхольда указывает и театральная терминология, присущая его школе: «автор спектакля», «вещественное оформление».

К мейерхольдовским сценическим приемам отсылает также библейская аллюзия – «им. Валтасара»: огненные слова, возникшие на стене дворца библейского царя, сопоставлены со светящимися экранами, куда проецировались названия частей спектакля или соответствующие лозунги. Да и сочетание «Ник. Сестрин» явно образовано по образцу «Вс. Мейерхольд», т. е. с частичным раскрытием инициала, как обыкновенно было на афишах.

Прочие же фамилии, равно как и названия учреждений, производят комический эффект в силу «внутренней формы» и благодаря неожиданным литературным или историческим ассоциациям. Так, сочетание «стихи М. Шершеляфамова» отсылают читателя к поговорке «cherchez la femme» (фр. ищите женщину), но в то же время напоминают о скандально известном поэте-имажинисте В. Г. Шершеневиче, дружившем со знаменитым режиссером. Аналогично «литмонтаж И. Антиохийского» воспринимается как указание на топоним, привычно ассоциируемый со Священной историей, далее же по контрасту следует «Х. Иванов», то есть отсылка к распространенной скабрезной шутке, непристойному именованию ничем не интересного незнакомца. В фамилии «Симбиевич-Синдиевич» обыграно созвучие терминов «симбиоз» и «синдикат», возможно, потому инициалы тут вообще не понадобились. А вот имя и фамилия изготовителя париков приведены полностью «Фома Кочура». Так звали знаменитого террориста, бывшего столяра, совершившего в 1902 году покушение на харьковского губернатора. «Монтеру Мечникову», впрочем, достался однофамилец мирный – биолог И. И. Мечников, нобелевский лауреат 1908 года, и т. п.

…отпечатана в школе ФЗУ КРУЛТ… Вероятно, здесь пародируются такие аббревиатуры, как ГВЫРМ, т. е. Государственные высшие режиссерские мастерские – учебное заведение, организованное Мейерхольдом, и ФЭКС, Фабрика эксцентрического актера – кино-театральная постановочная группа, также создававшаяся под влиянием мейерхольдовских идей. Ну а при фабрике и мастерских (если рассматривать термины в их привычном значении) вполне может существовать фабрично-заводское училище, сокращенно ФЗУ.

…мастерских ВОГОПАСА… Литературная аллюзия: в рассказе А. Т. Аверченко «Городовой Сапогов» заглавный персонаж заказывает визитную карточку и, читая на литографском камне «зеркально» изображенную свою фамилию – «вогопас», возмущается, видя в том злую насмешку.

…Госмедторг… То есть акционерное общество производства и торговли химико-фармацевтическими препаратами и медицинским имуществом – «Госмедторгпром». У общества был свой магазин на улице Петровка.

…и на термометрах играете?… Аллюзия на опубликованную в июльском номере журнала «30 дней» за 1927 год шуточную афишу одесского Дома врача, где сообщалось, что «ансамбль врачей исполнителей» будет играть фокстроты на кружках Эсмарха, стетоскопах, а также скальпелях, пинцетах и т. п.

Часть третья

Глава XXXIV

Волшебная ночь на Волге

…Грузчики вонзали железные когти… Имеются в виду специальные серпообразные крючья на веревках, облегчающие подъем груза и перенос его на спине, благодаря которым грузчики и получили прозвище «крючники».

…на Кремлевском «элеваторе» поднялся в город… Нижний Новгород естественным образом делился на две неравные части. Та, что больше, располагалась на высоком берегу Волги. Там в конце XVI века завершилось строительство Нижегородского кремля. Меньшая же была расположена по нижним набережным. Соединялись городские районы двумя подъемниками-элеваторами – Кремлевским и Похвалинским.

…о радиолаборатории Бонч-Бруевича… М. А. Бонч-Бруевич (1888–1940) – один из первых русских радиотехников, основатель отечественной радиоламповой промышленности. Первая из советских мощная радиовещательная станция проектировалась и строилась в Москве под его руководством. Строительство завершилось в 1922 году. Он также возглавлял Нижегородскую радиолабораторию в 1918–1928 годах.

…о последствиях наводнения… Имеется в виду весенний разлив Волги 1927 года.

…заграбастал себе двадцать марок… Речь идет о выдававшихся командированным для ежесуточных расчетов в столовых и буфетах жетонах (талонах) с указанной в рублях и копейках номинальной стоимостью. Эти документы предъявлялись столовыми и буфетами к оплате.

…флексатоны… Флексатон – ударный музыкальный инструмент, получивший распространение в 1920-е годы и обычно использовавшийся джаз-оркестрами: стальная пластинка с прикрепленными к ней двумя шариками.

…выставку денежных знаков и бон… Денежными знаками, вероятно, именуются банковые билеты, выпускавшиеся с 1922 года Госбанком СССР. Наименьшая из них по стоимости приравнивалась к довоенной десятирублевой золотой монете (содержание золота 7,74234 г) – червонцу, благодарая чему они и получили название червонные банкноты. Червонцы выпускались купюрами в 1, 2, 3, 5, 10, 25, 50 рублей. Бонами же в данном случае названы государственные краткосрочные кредитные документы, квитанции на получение каких-либо товаров или услуг в объеме указанной суммы.

…со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет… Надо полагать, намек на жену Мейерхольда – ведущую актрису театра З. Н. Райх (1894–1939): некоторые современники и коллеги отказывали ей в сценическом даровании, настаивая, что единственной причиной блестящей театральной карьеры было удачное замужество. Отсюда и своего рода «перекличка» немецкого имени жены Сестрина и немецкой фамилии жены Мейерхольда.

…Рабис… – профессиональный союз работников искусства. Согласно тогдашним правовым установкам, местное отделение этого союза могло направить художников, которые прошли там регистрацию и не имели постоянного места работы, в распоряжение организаций, заблаговременно приславших заявки.

…стоите, как засватанный… Имеется в виду особенность русского архаического свадебного обряда. С момента сватовства на поведение жениха и невесты налагалось множество запретов. К примеру, в ряде областей невесту выводили из родного дома под руки – дабы духи домашнего очага видели, что она не своей волею их покидает, и т. п. Не исключено также, что реплика Бендера связана с обычаями в ряде областей России, запрещавшими девушкам, которые дали согласие сватам, участвовать в деревенских гуляниях молодежи.

…ВХУТЕМАС… – Высшие государственные художественно-технические мастерские, организованные в 1921 году. Подразумевается, что художник-самозванец получил диплом незадолго до описываемых событий: в 1926 году на основе ВХУТЕМАС был создан Высший государственный художественно-технический институт – ВХУТЕИН.

…Пароход по Волге плавал… Сире-энь цвяте-от… Неточно цитируется один из куплетов популярной лирической песни «Волжская» («Волжские страдания»): «Пароход идет «Анюта»,/Волга-матушка река,/На нем белая каюта,/Заливает берега./Сирень цветет,/Не плачь, придет…». Текст песни варьировался, однако во всех вариантах вторая строка каждой строфы – «Волга-матушка река», четвертая – «Заливает берега», рефрен – «Сирень цветет,/Не плачь, придет». Примечательно, что один из вариантов под названием «Волжские частушки» был опубликован во втором номере журнала «30 дней» за 1927 год.

…Не уходи. Твои лобзанья… небосклон… Неточно цитируется строфа популярного романса В. С. Муромцевского на стихи Вл. Г. Жуковского «Твои лобзанья жгучи».

Глава XXXV

Нечистая пара

…взыскательного художника… Аллюзия на строку стихотворения А. С. Пушкина «Поэт».

…чайной Коробкова… Возможно, речь идет о чайной, ранее принадлежавшей купцу И. А. Коробкову. Он в досоветскую эпоху был и владельцем нижегородского кондитерского магазина.

…РКИ… РКИ или Рабкрин – Рабоче-крестьянская инспекция, созданная в 1920 году для контроля деятельности всех советских учреждений и предприятий. Комиссии РКИ подчинялись, соответственно, Народному комиссариату РКИ. Группы сотрудников РКИ в обязательном порядке контролировали розыгрыши государственных займов.

…Электричество плюс детская невинность… Лозунг Остапа явно воспроизводит ленинскую модель: «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны».

…заиграл «Барыню»… «Если барин… без часов»… Имеется в виду народная плясовая песня. Это две серии куплетов о барыне и барине – жадных, тщеславных и глупых щеголях и транжирах.

У каждой серии был свой рефрен. Первый «Ах, какая барыня,/Барыня-сударыня». Второй «Ах ты барин, барин мой,/Сударь-барин дорогой».

…Французский кинооператор из группы «Авангард»… Группу составляли кинематографисты, призывавшие к отказу от коммерческой ангажированности и поиску новых художественных приемов. В СССР печатались труды теоретика «Авангарда» – Л. Деллюка (1890–1924), который, в частности, сформулировал категорию «фотогении» – аспекта действительности, наиболее подходящего для выражения средствами фото или киноискусства, что использовалось Ильфом и Петровым в романе «Золотой теленок».

…Человека забыли… Аллюзия на финал пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад».

…известно, что без разрешения инспекции труда мы не можем допустить сверхурочных… почему же вы не запаслись разрешением в Москве… Инспекция труда находилась в ведении Народного комиссариата труда, на нее возлагался надзор за соблюдением учреждениями и предприятиями законодательства о труде. Инспекторы труда избирались профсоюзными организациями. Правила, о которых идет речь, то есть запрет на сверхурочные работы без санкции (предварительной или последующей) местного инспектора труда, зафиксированы действовавшим в 1927 году Кодексом законов о труде РСФСР.

Глава XXXVI

Изгнание из рая

…одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждет… Литературная аллюзия: название одного из самых популярных в России романов Дж. Лондона о клондайкских золотоискателях и прозвище заглавного героя – «Время-не-ждет».

…издательство «Васильевские четверги»… Намек на писательское объединение и кооперативное издательство «Никитинские субботники». Организации названы так в честь основательницы Е. Ф. Никитиной (1891–1973).

Издательство «Никитинские субботники» в 1927 году продолжало выпуск шеститомного собрания сочинений П. С. Романова, ставшего объектом комических аллюзий романа «Двенадцать стульев».

Кроме того, «Никитинскими субботниками» в 1927 году изданы обе части эпопеи Белого «Москва» и сборник «Гоголь и Мейерхольд». На эти книги тоже содержатся аллюзии в романе «Двенадцать стульев».

…Бейте в бубны, пусть звенят гитары… Имеется в виду романс М. Нейда (Б. С. Борисова) на стихи Г. М. Намлегина «Цыганка Зара». Это была, так сказать, новинка сезона.

Брошюра с нотами и стихами быстро ставшего модным романса впервые издана ленинградским издательством в 1927 году. Тираж был раскуплен меньше, чем за неделю.

…Сифончатые молодые люди… Обсценная шутка, построенная на игре слов: «сифон», с одной стороны, название насоса в виде коленчатой трубки, что понимается как уничижительный намек на неординарные инструменты группы «музыкального оформления», а с другой стороны, это – жаргонное именование сифилиса.

…ни одного значка деткомиссии… Детскими комиссиями выпускались значки (жетоны) для продажи с целью использования выручки на нужды детских учреждений.

…путеводитель по Волге, издания 1926 года… Имеется в виду выпущенная ленинградским издательством книга: Поволжье. Природа, быт, хозяйство. Путеводитель по Волге, Оке, Каме, Вятке и Белой.

…Васюки… – название вымышлено, описание города заимствовано из указанного путеводителя, где оно относится к городу Ветлуга, что расположен в верхнем течении одноименного притока Волги.

Глава XXXVII

Междупланетный шахматный конгресс

…гроссмейстера (старший мастер)… Звание «гроссмейстер» для советских шахматистов было учреждено в 1927 году. Позже упразднено. В описываемое Ильфом и Петровым время это звание еще никто не получил. Немногочисленных же обладателей звания «мастер СССР» любители шахмат могли знать поименно, почему Бендер и титулует себя так, чтобы заранее предусмотреть нежелательные вопросы.

Соответственно, для васюкинцев экзотическая титулатура Бендера – прямое указание на то, что в город приехал шахматист, с успехом участвовавший в международных турнирах, возможно – иностранец. Ну а сама глава своеобразный отклик на тогдашний шахматный ажиотаж в СССР. Благодаря московскому международному турниру 1925 года, визитам знаменитых шахматистов и готовящейся I Лондонской шахматной Олимпиаде 1927 года, шахматные рубрики периодических изданий стали необычайно популярны.

…роман Шпильгагена в пантелеевском издании… Фр. Шпильгаген (1829–1911) – немецкий писатель, автор популярных в России социально-политических романов. Собрание его сочинений выпустил известный петербургский издатель-«прогрессист» Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) в 1896-99 годах.

…не в форме, устал после Карлсбадского турнира… Карлсбадские (карловарские) международные турниры считались традиционными международными соревнованиями шахматистов, однако именно в 1927 году такой турнир не проводился. Авторы романа подчеркивают, что Бендер попросту пересказывает все, что когда-либо читал или слышал о шахматах и шахматистах.

…Ласкер… Э. Ласкер (1868–1941) – чемпион мира в 1894–1921 годах.

…городе Земмеринге… Речь идет о Земмерингском международном турнире 1926 года.

…Приезд Хозе-Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна, Марроци, Тарраша, Видмара и доктора Григорьева… А. И. Нимцович (1886–1935) официально считался с 1906 года одним из сильнейших шахматистов мира, участник международных турниров и матчей на первенство мира. Р. Рети (1889–1929) с 1909 года участвовал в международных турнирах, возглавлял команду Чехословакии на I шахматной Олимпиаде 1927 года. А. К. Рубинштейн (1882–1961) – участник международных турниров с 1905 года, в 1920-е годы считался одним из сильнейших шахматистов мира. Г. Мароци (1870–1951) – участник международных турниров с 1895 года, возглавлял команду Венгрии на I шахматной Олимпиаде. Э. Тарраш (1862–1934) – призер международных турниров 1889–1894 годов, претендент на мировое первенство. М. Видмар (1885–1962) – один из ведущих шахматистов мира 1910-1920-х годов, председатель Шахматного союза Югославии.

…Все учтено могучим ураганом… Измененная строка романса С. Я. Покрасса «Там бубна звон» на стихи О. Л. Осенина: «Все сметено могучим ураганом,/И нам теперь свободно кочевать…».

…маэстро Дуза-Хотимирского… Ф. И. Дуз-Хотимирский (1879–1965) – русский шахматист, участник международных турниров с 1911 года и чемпионатов СССР. Сотрудничал в журнале «30 дней».

…маэстро Перекатова… Не установлен.

…Чудесен шахматный закон и непреложен… к победе путь возможен… Вероятно, васюкинский «шахматный гимн» – аллюзия на некоторые положения вполне дилетантской статьи критика М. Ю. Левидова «Героическое в шахматах», опубликованной в первом номере журнала «30 дней» за 1926 год. По мнению автора, именно шахматы остались едва ли не последней формой героического состязания, так как для шахматиста возможны лишь два исхода поединка – победа или поражение, ничья же, по существу, несостоявшаяся партия. Все это, разумеется, не соответствовало общепринятому осмыслению правил матчей и турниров.

…стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо… мотовоздушную дрезину… В данном случае пародируются характерные для многих советских писателей представления о грядущем глобальном урбанистическом переустройстве страны.

…зеленый походный пиджак… Иронический парафраз описания Наполеона из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Воздушный корабль»: «На нем треугольная шляпа/И серый походный сюртук».

…Учитесь торговать!.. Остап, иронизируя, приводит постоянно цитировавшийся советской периодикой лозунг, который был выдвинут Лениным в связи с переходом к пресловутой новой экономической политике.

…Дело помощи утопающим… Ироническое обыгрывание «канонического» изречения Маркса, которое также повторялось Лениным: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих».

…вошел в кассу клуба… в кассе было тридцать пять рублей… ждите меня на берегу… Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея… Выступление Бендера в клубе – аллюзия на рассказ «Лекция Ниагарова», вошедший в сборник Катаева. Эта книга издана в 1926 году. Вошла в серию «Юмористическая иллюстрированная библиотека журнала “Смехач”».

Герой рассказа читает в московском Политехническом музее платную лекцию о «междупланетном сообщении», что корреспондирует с название главы «Двенадцати стульев». Он ничего по существу вопроса сказать не может, однако деньги уже собраны кассиром-соучастником, и лжелектор начинает, копируя манеру маститых ученых: «В сущности, господа, что такое междупланетное сообщение? Как показывает самое название, междупланетное сообщение есть, я бы сказал, воздушное сообщение между различными планетами и звездами. То есть безвоздушное. В чем же, господа, разница между воздушным сообщением и безвоздушным? Воздушное сообщение – это такое сообщение, когда сообщаются непосредственно через воздух. Безвоздушное сообщение – это такое сообщение, когда сообщаются без всякого воздуха».

Далее Ниагаров пытается рассказывать анекдоты, откровенно дерзит оппонентам и убегает от возмущенной публики, требуя, чтобы сообщники выключили в зале свет и погрузили «кассу на извозчика». На следующий день неунывающий, хоть и слегка побитый лектор заявляет, что готов читать лекции на любую тему, лишь бы «кассир был свой парень и извозчик не подвел».

В романе «Двенадцать стульев» тоже без драки не обходится. Ну а роли кассира и извозчика отведены Воробьянинову.

…из практики наших уважаемых гипермодернистов Капабланки, Ласкера и доктора Григорьева… Авторы вышучивают тогдашние споры о гипермодернизме, сложившемся в 1910-1920-е годы направлении шахматной стратегии, особенно сильно повлиявшем на дебютную теорию, о которой, кстати, должен был рассказать васюкинцам Бендер. Основателями этого направления считались Нимцович, Рети и Алехин.

Сам термин «гипермодернизм» или «ультрасовременные шахматы» был предложен Тартаковером. Примечательно, что упомянутые лжегроссмейстером Капабланка, Ласкер и Григорьев гипермодернистами не были.

…не сводил своего единственного ока с гроссмейстеровой обуви… Очередная аллюзия на рассказ «Лекция Ниагарова»: у катаевского персонажа были «остроносые малиновые туфли», Бендер же еще в Старгороде приобрел «малиновые башмаки», которыми очень гордился.

…защиту Филидора… Имеется в виду Ф. А. Даникан Филидор (1726–1795), автор впервые изданной в 1749 году и хрестоматийно известной к началу XX века монографии «Анализ шахматной игры».

…Контора пишет… Аллюзия на рефрен популярных сатирических куплетов: «Дела идут, контора пишет, а касса деньги выдает…». Подразумевается, что идет рутинная и бесполезная работа, при этом оплачиваемая государством. Автор не установлен.

…храбрецам-разведчикам… Испуганные пластуны… покатились куда-то в темноту… «Пластунскими» называли в русской армии специальные пешие команды Кубанского казачьего войска. В данном же случае шутка строится на традиционном представлении о казаках-пластунах как необычайно искусных и отважных войсковых разведчиках.

Глава XXXVIII

И др.

…я пришел к тебе с приветом… затрепетало… Неточно цитируется первая строфа стихотворения А. А. Фета «Я пришел к тебе с приветом». Оно было дежурным декламационным номером на литературных вечерах предвоенных лет.

…«Пти-шво»… (от фр. petits chevaux – лошадки) – настольная игра, имитирующая бега на ипподроме: по разграфленному картонному листу противники передвигают от «старта» к «финишу» фишки в форме лошадей, скорость передвижения которых определяется количеством очков, набираемых при поочередном бросании игральных костей.

…если не считать уголовного розыска, который тоже нас не любит… Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа… «Великий комбинатор», вспомнив об уголовном розыске, иронически обыгрывает термины воровского жаргона: «знать музыку» – знать воровской жаргон, «играть музыку», «ходить по музыке» – совершать кражи и иные правонарушения, «цветной» – вор, профессиональный преступник. Бендер, знающий воровскую терминологию и совершающий различного рода мошенничества и кражи, действительно «знает музыку» и «ходит по музыке», на что указывает «золотая арфа». Но при этом «великий комбинатор» не считает себя «цветным», профессиональным вором, почему и шутит по поводу «белых одежд».

…ноты романса «Прощай, ты, Новая Деревня»… Имеется в виду народная песня: «Прощай ты, Новая деревня,/Прощай ты, вся моя семья!/Прощай, подруга дорогая,/Как знать, увижу ль я тебя?..». Однако с учетом криминального прошлого Бендера соотнесение темы смерти и упомянутого романса не случайно. «Новая деревня» здесь не только топоним: определение «новая» употреблялось в 1920-е годы в значении «советская», «социалистическая», а слово «деревня» на воровском жаргоне – «тюрьма». Соответственно, рецидивист осмысляет смерть как окончательное расставание с пенитенциарными учреждениями СССР.

…занимался выжиганием по дереву… Выжигание по дереву действительно было официально признанным кустарным промыслом и, кроме того, довольно распространенным увлечением, которое сатирики часто характеризовали как мещанское, обывательское наряду с выпиливанием лобзиком. В таком контексте заявление «великого комбинатора» – иронический самооговор: он-то уж явно не ремесленник-кустарь и отнюдь не филистер.

Зато на воровском жаргоне термин «дерево» («деревяшки») употреблялся в значении «деньги» и «документы», точнее «бланки документов», а «выжига» – мошенник, соответственно, «выжигание по дереву» можно понимать и как «подделка документов», «незаконное использование документов». Такое правонарушение в романе постоянно практикуется «великим комбинатором».

…известный теплотехник и истребитель… Слово «теплотехник», с одной стороны, напоминание о «выжигании по дереву», а с другой, в контексте воровского жаргона, «техник» – вор, совершающий кражи с помощью технических приспособлений, равным образом удачливый преступник, не оставляющий следов. Термин «истребитель» здесь использован в значении «летчик», что является аллюзией на распространенную присказку: «вор, как летчик, летает, пока не сядет».

…отец которого был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остапу-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами… В данном случае Бендер не столько рассказывает о себе, сколько пародирует обычные для мошенников ссылки на «безвыходные обстоятельства», что вынудили «стать на преступный путь». Имеется в виду, что если б сыну «турецко-подданного» и досталось наследство, советская власть все равно лишила бы его собственности, равным образом, вдова «турецко-подданного» лишилась бы «нетрудовых доходов», т. е. ренты. Ну а титул, которым Бендер наделил покойную, должен был восприниматься современниками как намек на «знатное происхождение»: в досоветский период это вызывало сочувствие, позже, по причинам очевидным, прием утратил функциональность, почему и осмеивается.

…Иваном Кольцом… Иван Кольцо (ум. 1584) – казачий атаман, ближайший сподвижник Ермака.

…Из-за острова на стрежень… Песня на стихи Д. Н. Садовникова, всенародно исполняемая пассажирами волжских пароходов, была необычайно популярна с 1890-х годов.

Глава XXXIX

Вид на малахитовую лужу

…штаны из… чертовой кожи, коломянки… «Чертова кожа» – плотная хлопчатобумажная ткань, получившая столь экзотичное название за необычайную прочность, способность долго не намокать и легкий глянец, придающий некоторое сходство с выделанной кожей. Коломянка (или коломенка, заимствовано через нем. Kalamank, Kalmank из ср. – лат. camelaucium, камилавка) – льняная ткань, тоже плотная и гладкая.

…в… рубашечках «апаш»… Имеются в виду рубашки с отложным незастегивающимся, открывающим горло воротником. Считалось, что такой фасон популярен среди парижских бандитов апашей (от фр. apache – название племени индейцев, используемое в значение «налетчики», «разбойники», «грабители» и т. п.), которые принципиально не носят галстуков, повязывая прямо на шею под воротник яркий платок.

…мы чужие на этом празднике жизни… В «Записной книжке», фиксирующей впечатления от путешествия по Кавказу летом 1927 года, Ильф указывал: «На празднике жизни в Пятигорске мы чувствовали себя совершенно чужими. Мы пришли грязные, в плотных суконных костюмах, а все были чуть ли не из воздуха».

Ильф перефразировал известную романтическую формулу. Она, к примеру, использована в классическом стихотворении М. Ю. Лермонтова «Дума»: «И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,/Как пир на празднике чужом».

Пятигорск и вообще Кавказ в сознании интеллигентов устойчиво ассоциировались с биографией и поэзией Лермонтова, что обуславливает обращение к его темам в соответствующих главах романа «Двенадцать стульев».

…Хорошо излагает, собака… Вероятно, аллюзия на строки из стихотворного цикла Н. А. Некрасова «Песни о свободном слове»: «Хорошо поет, собака,/Убедительно поет!».

…же не манж… жур… Воробьянинов строит французскую фразу ошибочно.

…говорит по-французски хуже, чем Мильеран… А. Мильеран (1859–1943) был в 1920–1924 годах президентом Франции. Затем избирался в Сенат. Деятельность французского политика довольно часто обсуждалась в советской периодике.

…повалил густой дым… конек-горбунок… Аллюзия на сказку в стихах П. П. Ершова «Конек-горбунок».

…становится теперь в третью позицию… Речь идет об одной из традиционных, определенных балетными правилами позиций, с которых начинается движение в танце: ноги выпрямлены в коленях, ступни развернуты перпендикулярно друг другу – так, чтобы правая пятка была прижата к середине левой ступни.

…Гебен… копек… брод… Немецкая фраза также строится с грубыми ошибками.

…система… каждая общественная копейка должна быть учтена… Бендер переосмысляет постоянно цитируемые в советской периодике 1920-х годов высказывания Ленина о принципиальном значении «учета и контроля» при социализме.

…Провал считается достопримечательностью Пятигорска… В «Записной книжке» Ильф писал: «Видели Провал. Провал полный. Смотрели на Лужицу. Воняла. Кажется, не понравилось».

…двинулся стрелковым шагом… Стрелками в Российской империи принято было называть солдат пехотных полков. Следовательно, Бендер шагает ритмично, быстро и широко, как пехотинцы на марше. Однако здесь иронически обыгрывается и другое значение: на воровском жаргоне «стрелок» – «нищенствующий», «просящий подаяние», «мошенник», а великий комбинатор учил компаньона именно просить подаяние, сам же при этом планировал очередную мошенническую операцию.

…видели Родзянко?… М. В. Родзянко (1859–1924), один из лидеров октябристов, в 1911–1917 годах – председатель Государственной думы, впоследствии – эмигрант. Из-за высокого роста, дородности и вообще «монументальной» – по словам современников – внешности он стал своего рода думским символом.

…Пуришкевич в самом деле был лысый?… В. М. Пуришкевич (1870–1920) – праворадикальный публицист, поэт, один из основателей экстремистских организаций «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела», депутат Государственной думы с 1907 года.

Был участником убийства Распутина. По причине одиозных политических воззрений подвергался нападкам либеральной прессы, в связи с чем его обширная лысина стала постоянной мишенью карикатуристов.

…Не пой, красавица… песни Грузии… дальний… Неточно цитируется первая строфа пушкинского стихотворения «Не пой, красавица, при мне..». Популярен был и романс М. А. Балакирева на эти стихи.

…судьба хранила этого сытого жулика… Неожиданная – применительно к «голубому воришке» – реминисценция знаменитых пушкинских стихов из I главы романа «Евгений Онегин»: «Судьба Евгения хранила…».

Глава XL

Зеленый мыс

…не устраивайте в моем доме пандемониума… Слово «пандемониум» обычно употреблялось в значении «преисподняя», «ад».

…репсовая… в полосочку… Репс, или рипс (фр. reps – рубец) – жесткая полотняная ткань с продольными мелкими рубчиками, используемая при обивке мебели.

…пудру Коти… Речь идет о пудре, изготовленной на предприятиях французского парфюмера Ф. Коти (1874–1934). В данном случае, вероятно, имеется в виду подделка или контрабанда.

…необандероленный сухумский табак… Бандеролью называли этикетку в виде узкой бумажной ленты с оттиском специального штампа или иным рисунком, наклеивавшуюся на товарную упаковку после уплаты торговцем пошлины. Соответственно, «необандероленный» – «беспошлинный».

Глава XLI

Под облаками

В журнальном варианте эта глава называлась «Печальный демон», что было аллюзией на первую строку лермонтовской поэмы «Демон».

…Горы не понравились Остапу… Дикая красота… Никчемная вещь… Аллюзия на опубликованное в 1925 году стихотворение Маяковского «Тамара и Демон»: «От этого Терека/в поэтах/истерика./Я Терек не видел./Большая потерийка./Из омнибуса/вразвалку/сошел,/поплевывал в Терек с берега<…> Чего ж хорошего?/Полный развал!/Шумит…». Это стихотворение, где автор иронически переосмыслил лермонтовские сюжеты – баллады «Тамара» и поэмы «Демон», а также высмеял известных литераторов-современников, будет обыгрываться и в другом эпизоде главы.

…автобус Закавтопромторга… То есть автобус, принадлежавший Закавказскому автотранспортному торгово-промышленному акционерному обществу.

…мимо «Трека»… Речь идет о владикавказском городском парке с оранжереями.

…собравшейся толпой соплеменных гор… Аллюзия на строки стихотворения Лермонтова «Спор»: «Как-то раз перед толпою/Соплеменных гор…».

…июль 1914 г… Дата символична, поскольку знаменует рождение новой эпохи, изображенной в романе: 15 (28) июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, а 19 июля (1 августа) Германия – России, т. е. началась Мировая война, в результате катастрофического хода которой и возник Pax Sovietica – уникальный мир Страны Советов.

…Великие люди… чуть повыше облака и несколько ниже орла… Где же вы, Коля, служите… по глупости отчета сбалансировать не можете… Киса и Ося здесь были… Аллюзия на опубликованное летом 1926 года стихотворение Маяковского «Канцелярские привычки» – сатиру на курортников и туристов, стараниями которых горы Кавказа буквально испещрены «памятными» надписями даже на высоте «орлиных зон». В этом контексте сочетание «Киса и Ося» приобретает неожиданный смысл: Кисой Маяковский публично называл Л. Ю. Брик, а Осей – ее мужа, О. М. Брика. Кстати, летом 1927 года «Киса и Ося» действительно были на Кавказе – в Батуме.

…фундамент замка Тамары… Речь идет о развалинах средневековой крепости в Дарьяльском ущелье, которые легенда связывала с грузинской царицей Тамарой. Замок этот изображен в балладе Лермонтова «Тамара».

…Дробясь о мрачные скалы… валы… Неточно цитируется стихотворение Пушкина «Обвал».

…Битва при пирамидах… Аллюзия на Египетскую экспедицию Наполеона, во время которой французскими солдатами проводились массовые казни пленных.

…Отдай колбасу, дурак! Я все прощу… Вероятно, Бендер перефразирует первую строку романса Б. А. Прозоровского на стихи В. Ленского – «Вернись! Я все прощу: упреки, подозренья…».

…он ревел так, что временами заглушал Терек… увидел царицу Тамару… прилетела к нему… и кокетливо сказала… Аллюзия на стихотворение Маяковского «Тамара и Демон», где описана встреча поэта с царицей у Терека. Поэт был постольку «услышан Тамарой», поскольку голос его, который «страшен силою ярой», заглушил шум горной реки: «Царица крепится,/взвинчена хоть,/величественно делает пальчиком…».

…Птичка божия не знает… Стихи из поэмы Пушкина «Цыганы».

…И будешь ты цар-р-рицей ми-и-и-и-рра… слова М. Ю. Лермонтова и музыку А. Рубинштейна… Имеется в виду опера А. Г. Рубинштейна «Демон», причем имя поэта, упомянутое в «демоническом» контексте, – очередное указание на стихотворение Маяковского «Тамара и Демон»: «История дальше/уже не для книг./Я скромный,/и я/бастую./Сам Демон слетел,/подслушал/и сник<…>К нам Лермонтов сходит,/презрев времена./Сияет – /«Счастливая парочка!»/Люблю я гостей…».

Глава XLII

Землетрясение

…плясал и скакал… Аллюзия на Вторую Книгу Царств: жена царя Давида, увидев его «скачущего и пляшущего» перед ковчегом, возмущается, что супруг унижает свой высокий сан (2 Цар. 6, 16). Библейская атмосфера задается с самого начала главы упоминанием селения Сиони и соответственно «сионских детей», бросающих в концессионеров камни.

…В Пассанауре… с садом и двумя медвежатами на цепи… Сходный эпизод имеется в относящихся тоже к летней поездке 1927 года путевых заметках Андрея Белого «Ветер с Кавказа». Напечатаны они годом позже. Автор тоже рассказывал о медвежатах в Пассанауре: «Их – два было: раскосолапые, раздобродушные; и – небольшие, в железных ошейниках; без загородки метались они у столбов…».

Впрочем, «раздобродушные» оставались хищниками. Неосторожного писателя один из медведей чуть не задрал.

…частное общество «Мотор»… Официальное название этой организации – Кооперативное товарищество шоферов «Мотор».

…с филиалами во всех лимитрофах… Лимитрофы (лат. limitrophus – пограничный) – государства, образовавшиеся на западных окраинах Российской империи в результате революции 1917 года и гражданской войны: Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша.

…в чесучовом костюме и канотье… Чесуча (от кит. tsoudzu – шелк-сырец) – дорогая шелковая ткань, обычно светло- или темно-золотистая. Канотье (от фр. canotier – гребец) – соломенная шляпа с низкой тульей правильной цилиндрической формы и узкими прямыми полями. Шляпы этого фасона были элементом молодежной моды 1870-х годов – их носили увлекающиеся греблей. В сатирической журналистике 1920-х годов чесучовый костюм и канотье – атрибуты преуспевающего коммерсанта, нэпмана.

…следили уже два месяца… на конспиративной квартире… засада… отстреливаться… Как обычно, Бендер для очередной мошеннической операции использует материалы центральной периодики, непременно знакомые жертвам хотя бы понаслышке. Так, 5 июля 1927 года «Правда» опубликовала официальное сообщение о деятельности эмигрантских террористических организаций, подписанное председателем ОГПУ. На следующий день – интервью зампредседателя ОГПУ, рассказавшего о засадах на диверсантов, группами и поодиночке с боями прорывавшихся к границе, погибавших в перестрелках и т. п.

…Вечерний звон… он… Цитируется романс «Вечерний звон» А. А. Алябьева на стихи И. И. Козлова – перевод с английского стихотворения Т. Мура.

…автобусы «Крымкурсо» и товарищества «Крымский шофер»… Акционерное общество «Крымкурсо», самая крупная крымская автотранспортная организация, занималось как автобусными, так и автомобильными перевозками. Равным образом – экскурсиями по Крыму. Промыслово-кооперативное товарищество «Крымский шофер» предлагало клиентам таксомаршруты исключительно на легковых автомобилях.

…первый удар большого крымского землетрясения 1927 года… Речь в данном случае идет о землетрясении 11 сентября 1927 года, однако первое, куда менее сильное, было гораздо раньше – 26 июня.

Крымское землетрясение – подобно многим другим эпизодам романа – событие, имеющее «газетный» статус. Но 11 сентября в советской печати никаких сообщений не было, что и понятно: катастрофа произошла ночью.

12 сентября – в понедельник – «Правда» не выходила. И первый отклик на землетрясение появился день спустя.

Это было краткое сообщение, которое затем стало рубрикой «Землетрясение на Юге России». Приводились сведения о жертвах и материальном ущербе.

14 сентября опубликована подборка информационных материалов «Землетрясение на Юге России. Больше всего пострадали Ялта, Гурзуф и Алупка. В Ялте 13 убитых и 358 раненых, из которых 38 тяжело».

16 сентября объем рубрики принципиально уменьшился. В заголовке же – новая пропагандистская формула: «Паника улеглась. – На курортах образцовый порядок».

В действительности удары повторялись, бедствия множились. Только 24 сентября «Правда» смогла оптимистически сообщить, что это «первый день без толчков».

Однако бедствия оказались велики. Сведения о них печатались.

Что до сюжетной функции землетрясения, то она проста. Катастрофа меняет планы героев. Но вмешательство стихии – отнюдь не роковое. Несмотря на «удар в девять балов», последний театральный стул найден и вскрыт. Препятствие оказалось преодолимым.

Впрочем, есть у землетрясения и дополнительная сюжетная функция. Обусловленная политическим подтекстом романа – борьбой руководства коммунистической партии с «левой оппозицией».

На конец 1927 года было назначено важнейшее партийное событие – XV съезд. Потому руководство наносило оппозиционерам все новые удары.

Цель их вполне понятна. Сталинцы заранее обеспечивали контроль хода съезда и его решений.

В частности, 11 сентября передовица «Правды», озаглавленная «О предъсъездовской дискуссии» и подписанная литерой «Е», дала понять оппозиции, партийной общественности и всем заинтересованным, что партия не потерпит никакой принципиальной дискуссии. Судьба «фракционеров» предрешена.

В статье указывалось, что прежние дискуссионные методы более непригодны. Акцентировалось: «Партии нужна деловая дискуссия, в которой тезисы ЦК получили бы внимательную критическую проверку со стороны партийных масс, под углом зрения практического опыта работы местных низовых организаций и членов партии».

Такой подход и противопоставлялся тому, что использовался сторонниками Троцкого. Автор статьи утверждал: «Совершенно другую дискуссию пытается навязать партии оппозиция. Ее представители, выступая и на пленуме и после пленума, в ячейках и т. д., упорно пытаются сорвать установленный ЦК и ЦКК план деловой дискуссии и протащить свой фракционный план дискуссии».

Имелась в виду чуть ли не диверсия. Автор статьи утверждал, что «вместо обсуждения деловых практических задач, стоящих перед XV съездом, оппозиция стремится навязать партии снова и снова обсуждение оппозиционной программы, которую изготовила на досуге оторвавшаяся от масс и обанкротившаяся группка «бывших вождей», а теперь просто интеллигентов-одиночек».

Завершалась статья угрозами. Автор заявил: «Терпение нашей партии не безгранично. Дальше выносить обман, лицемерие, неподчинение, интеллигентскую распущенность и барский анархизм в своей партии большевики не будут».

12 сентября Троцкий и Зиновьев отправили в Политбюро ЦК партии записку, где – наряду с «международным положением», конфликтами партийного руководства и оппозиции – отдельным пунктом характеризовалась цитированная выше статья. Она, по словам оппозиционеров, не соответствовала надеждам «широких масс партии. Передовица проводит совершенно неслыханное ограничение прав членов партии на сознательное участие в партсъезде».

Таким образом, официальная дата крымского землетрясения – 11 сентября – не ознаменовалась публикациями о стихийных бедствиях. Зато в «Правде» произошло, так сказать, политическое землетрясение: сталинцы обозначили свой принцип – никакой сколько-нибудь массовой оппозиции нет. Потому и нечего ждать съезда, чтобы в этом убедиться.

Ялтинский эпизод отражает политическую ситуацию начала осени 1927 года в согласии с официальной точкой зрения. Соответственно, оппозиция прогнозирует глобальный крах Советского государства и «мировой революции», однако граждане СССР живут своими проблемами, ни о чем подобном не заботясь. И они правы.

«В чем дело?» – восклицает Остап Бендер. – «Заседание продолжается!».

Глава XLIII

Сокровище

…УОНО… – уездный отдел Наркомпроса.

…в брезентовой спецодежде и в холодных сапогах… Вероятно, сторож на дежурстве носит обмундирование пожарного: широкая брезентовая куртка-плащ с капюшоном, брюки того же материала, сапоги с головками из грубой сыромятной кожи без подкладки и брезентовыми голенищами.

…Клуб у нас, можно сказать, необыкновенный… В 1927 году на Каланчевской площади рядом с Рязанским (ныне Казанским) вокзалом был построен по проекту А. В. Щусева Клуб Октябрьской революции.

Принадлежало здание профсоюзу железнодорожников. Официально характеризовалось как «образцовый рабочий клуб-театр».

Чудесное преображение сокровищ в новое здание клуба задано изначально. Романное действие начинается 15 апреля 1927 года, когда в «Правде» была опубликована статья «Театр и клуб» – о «совещании профработников и деятелей театра».

В статье, кроме прочего, сообщалось о бедственном положении некоторых клубов. Соответственно, подводился итог: уместен «более деловой подход к вопросам клубно-художественной работы».

На ту же тему 15 апреля опубликована и статья в «Гудке», подписанная дежурным редакционным псевдонимом «Железнодорожник». Заголовок соответствовал прагматике: «Возможности есть – нет уменья».

В статье изложена история благоустройства клуба. Там, кстати, обозначена и «мебельная» тема: «Еще с 1925 года железнодорожники просят установить в клубе радиоприемник с громкоговорителем, а им отвечают, что, мол, нет средств. Между тем, правление клуба закупило 250 венских стульев, стоящих в 3–4 раза дороже обыкновенных скамеек со спинками. Если бы вместо стульев были закуплены скамейки, в клубе был бы уже громкоговоритель. Кроме того, стулья непрочны, скоро поломаются, и их рано или поздно придется заменить скамьями».

В романе администрация клуба тоже приобрела дорогие стулья, и они сломались. Тем не менее, все завершилось лучшим образом. Новое здание получено.

Подчеркнем: газетная хроника 15 апреля 1927 года – ключ к пониманию романа. В этот день газеты сообщили о «шанхайском перевороте», событии, которое «левая оппозиция» объявила крупнейшим поражением советской внешней политики, чреватом смертельно опасными последствиями. Ну а сталинско-бухаринская пропаганда в ответ приписала троцкистам попытку вернуть страну на десять лет назад – к эпохе «военного коммунизма», глобальной войны, «перманентной революции».

15 апреля началась погоня бывшего уездного предводителя дворянства за сокровищами – тоже своего рода попытка вернуться на десять лет назад. В тот же день столичная пресса поставила вопрос об улучшении оборудования железнодорожных клубов.

Осенью 1927 года троцкисты были разгромлены окончательно, Ну а всем прочим советским гражданам правительство опять предложило верить: глобальная война, «мировая революци» надолго откладываются.

Осенью 1927 года загсовский служащий убедился, что попытка вернуть прошлое не удастся. И тогда же построен новый железнодорожный клуб – на воробьяниновские средства.

Круг замкнулся. И в итоге авторы доказали, что любые попытки вернуться в прошлое – безумны, гибельны. Зато, согласно роману, вполне реализован избитый лозунг – «сокровища помещиков и капиталистов должны стать общественным достоянием».

Михаил Одесский, Давид Фельдман

Примечания

1

См.: Ильф. И., Петров Евг. Двенадцать стульев // 30 дней. 1928. № 1. С. 35.

2

<От редакции> // Там же.

3

См.: Ильф и. Петров Е. Золотой теленок // 30 дней. 1931. № 1. С. 69.

4

Они же. Собр. соч. В 4 томах. М.: Советский писатель, 1938–1939.

5

Петров Е. Из воспоминаний об Ильфе // Ильф И. Записные книжки. М.: Советский писатель, 1939. С. 3–24.

6

См: Петров Е. Из воспоминаний об Ильфе // Литература и искусство. 1942. 18 фев.

7

См. Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок М.: Советский писатель. 1948.

8

См. Симонов К. Предисловие // Ильф И.А., Петров Е.П. Двенадцать стульев. Золотой теленок. М.: Советский писатель, 1956. С. 5.

9

Галанов Б. Ильф и Петров. // Ильф И.А., Петров Е.П. Собр. соч. В 5 томах М.: Советский писатель, 1961. Т. 1. С. 10.

10

См., напр.: Яновская Л.М. Почему вы пишете смешно? Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе. М.: Академия наук СССР, 1963. С. 27–37.

11

См. Петров Е. Мой друг Ильф / Подготовка к публикации и вст. ст. А. Вулиса. // Журналист. 1967. № 6. С. 60–64.

12

См.: Формулярный список о службе преподавателя географии Одесского епархиального женского училища, надворного советника Петра Васильевича Катаева // Государственный архив Одесской области. Ф. 50. Оп. 2. Д. 38. Л. 1–5.

13

Подробнее см. напр.: Лурье Я.С. В краю непуганых идиотов. С.Пб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2015. С. 37–51. Первая редакция этой монографии опубликована в 1983 году парижским издательством «La Press Libre», и автор, известный советский медиевист, конечно же, воспользовался псевдонимом – А. А. Курдюмов.

14

См. РГВИА. Ф. 3740. Оп. 1. Д. 70. Послужной список впервые опубликован: в ст.: Киянская О.И., Фельдман Д.М.: К вопросу о военной службе В.П. Катаева // Дерибасовская-Ришельевская. Альманах. Одесса: А.О. «Пласке», 2016. № 2. С. 298–302.

15

См. РГВИА. Ф. 3740. Оп. 1. Д. 70. Л. 393

16

См. Киянская О.И., Фельдман Д.М. К вопросу о военной службе В.П. Катаева.

17

См., напр.: Галанов Б. Валентин Катаев: Размышления о Мастере и диалоги с ним. М.: Художественная литература, 1989. С. 7.

18

Подробнее см., напр.: Фельдман Д. Красные белые // Вопросы литературы. 2006. № 4. С. 5–25.

19

Подробнее см., напр.: Киянская О.И., Фельдман Д.М. Эпоха и судьба чекиста Бельского. М.: РГГУ, 2016. С. 27–28.

20

Там же.

21

См.: Александров Р. Прогулки по литературной Одессе. Одесса: Весть, 1993. С. 104, 245. Подробнее см.: Яворская А. «Зеленая лампа» в консерватории // Дерибасовская-Ришельевская: Альманах. № 3 (54). Одесса, 2013. С. 81.

22

Цит. по: Яворская А. Там же.

23

Там же. С. 82.

24

Подробнее см.: Яворская Е.Л. Одесская пресса 1918–1919 гг. о смерти Анатолия Фиолетова // Вестник РГГУ. 2011. № 6 (68)/11. С. 49–54.

25

См.: Шишова З. Пенаты. Одесса: Омфалос, 1919.

26

См.: Катаев В.П. Автобиография,// Советские писатели. Автобиографии. М.: Советский писатель, 1959. С. 539.

27

См.: Шишова Зин. 1917–1921 годы // Эдуард Багрицкий. Альманах / Под ред. Влад. Нарбута. М.: Советский писатель, 1936. С. 199.

28

См.: Катаев В.П. Письмо Бунину И.А. от 15 ноября [1919 г.] // Устами Буниных. Frankfurt am Main: Possev-Verlag, 1981. Т. 2. С. 221–223.

29

См.: Катаев В.П. Валентин Петрович Катаев // Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М.: Современные проблемы, 1926. С. 176.

30

Здесь и далее цит. по: Лущик С.З. Реальный комментарий к повести // Катаев В.П. Уже написан Вертер; Лущик С.З. Реальный комментарий к повести. Одесса: Оптимум. 1999. С. 78–85.

31

Здесь и далее цит. по: Катаев П.В. «Доктор велел мадеру пить…»: книга об отце. М.: Аграф, 2006. С. 33–36, 153–157.

32

См., напр.: Котова М.А., Лекманов О.А. В лабиринтах романа-загадки. Комментарий к роману В.П. Катаева «Алмазный мой венец». М.: Аграф, 2004. С. 81, 271. Ср.: Кудрин О. Время, вперед, к апокалипсису! // Вопросы литературы. 2013. № 3. С. 379.

33

См., напр.: Бельский Я. У тихой пристани // Вечерняя Москва. 1934, 25 июн.; Он же. Знакомые секунды // Там же. 1937. 17 мая.

34

См., напр.: Он же. Новое в старом // Крокодил. 1931. № 23–24. С. 7.

35

См., напр.: Он же. Невiдомий обiдає // Червоний перецъ. 1930. № 1. С. 5.

36

См., напр.: Он же. Почтовым в Москву // Бурав. 1925. № 1. С. 2–3; Катаев В. Переворот в Индии // Там же. 1924. № 1. С. 15–18.

37

См.: Он же. Эдуард в Николаеве // Эдуард Багрицкий. Альманах / Под редакцией Влад. Нарбута. М.: Советский писатель, 1936. С. 256–265.

38

См. напр.: Катаев В., Бельский Я. Кстати, о «свободном труде» // Крокодил. 1931. № 7–8. С. 8–9.

39

Здесь и далее см: Жертвы политического террора в СССР / Научный руководитель А.Б. Рогинский //URL: http://lists.memo.ru/d4/f119.htm. Дата обращения: 15.11.2013.

40

См., напр.: Абрамский И.П. Смех сильных. О художниках журнала «Крокодил». М.: Искусство, 1977. С. 14. Ср.: Стыкалин С.И., Кременская И.К. Советская сатирическая печать. 1917–1963. С. 71, 332, 448.

41

См.: ГАОО (Партархив). Ф. 3. Оп. 2. Д. 220. Л. 36.

42

ГАОО (Партархив) Ф. 3. Оп. 2. Д. 220. Л. 33. См. также: Там же. Д. 77. Л. 10–10 об.

43

Здесь и далее см.: Там же. Д. 225. Л. 8–8 об.

44

ГАОО (Партархив) Ф. 3. Оп. 2. Д. 225. Л. 8-об -9.. Об этой организации см., напр.: В.Ш. Добровольцы в освобожденной Одессе // Единая, Великая и Неделимая Россия. Одесса. 1919. С. 19–22.

45

См.: ГАОО. Ф.3 Оп. 2. Д. 225. Л. 9.

46

См.: МацкинА.П. По следам уходящего века. М.: АСЕАН, 1996. С. 18.

47

См.: Учетно-партийные документы Биленкина-Бельского Я.М. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99. Бельский Я.М.

48

Указано А.Л. Яворской. См.: Одесский литературный музей (ОЛМ). КП-20753. Ф. 1928.

49

См., напр.: Галанов Б.Е. Валентин Катаев: Размышления о Мастере и диалоги с ним. М.: Художественная литература, 1989. С. 96–97.

50

См.: ГАОО. Ф. 3160. Оп. 1. Д. 1. Л. 7. См. также: Зинько Ф.З. Кое-что из истории Одесской ЧК. Одесса.: Друк, 1998. С. 14.

51

См.: ГАОО. Ф. Р.-4509. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 261.

52

См.: ГАОО (Партархив). Оп. 2. Ф. 3. Д. 168. Л. 34: См. также: Там же. Д. 619. Л. 71.

53

Там же. Д. 171. Л. 2.; Там же. Д. 55. Л. 93–93 об. См. также: Там же. Д. 168. Л.34–34 об.

54

См.: Там же. Д. 171. Л. 12. См. также: ГАОО. Ф. Р-4509. Оп. 1. Д. 16. Л. 281.

55

Там же. Л, 294.

56

См.: ГАОО. Ф. Р-4505. Оп. 1. Д. 11. Л. 4.

57

См., напр.: Фельдман Д.М. Терминология власти. Советские политические термины в историко-культурном контексте. М.: РГГУ, С. 147–190.

58

См.: ГАОО. Ф. Р-4509. Оп. 1. Д. 65. Л. 7–8.

59

Там же. Д. 11. Л. 5 об.

60

См., напр.: ГАОО. Ф. Р-4509. Д. 11 Л. 363.

61

ГАОО. Ф. Р-4509. Д 64. Л. 54.

62

Там же. Л.176–178.

63

См., напр.: Там же. Д. 16. Л. 446.

64

См., напр.: Там же. Д. 91. Л. 51.

65

Там же. Л. 35.

66

ГАОО (Партархив). Оп. 1. Ед. хр. 91. Л.35. См. также: ГАОО (Партархив). Ф. 3. Оп 2. Д. 619. Л. 35.

67

См., напр.: Котова МА, Лекманов О.А. Указ. соч. С. 6–7.

68

См.: Шишова З.<Воспоминания о Юрии Олеше> // Воспоминания о Юрии Олеше. М.: Советский писатель, 1975. С. 27–39.

69

Там же. С. 39.

70

См., напр. Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Владимир Нарбут. Стихотворения. М.: Современник, С. 29–31.

71

Сообщено А.Ю. Розенбоймом.

72

Цит. по: Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990. С. 66.

73

Мандельштам Н.Я. Указ. соч. С. 66.

74

Здесь и далее цит. по: Ильф И.А., Петров Е.П. Двойная автобиография // «Литературная газета. 1957. 13 апр.

75

См.: Селивановский А. Петров Е. // Литературная энциклопедия. Т. 8. М.: Советская энциклопедия, 1934. Стлб. 418.

76

См. Петров Е. // Большая советская энциклопедия. Т. 45. М.: Большая советская энциклопедия, 1940. Стлб. 276.

77

См: Петров Е. // Большая советская энцикопедия. Т. 32. М.: Большая советская энциклопедия, 1955. Стлб. 598.

78

Здесь и далее цит. по: Бачинский А., Воскобойников Л., Латышева Л. Юность писателя: новые материалы к биографии Е. Петрова // Литература и жизнь. 1962. 5 авг.

79

См. напр.: Постановление ВЦИК «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию от 29 мая 1918 г.» // Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917–1918 гг. М.: Управление делами Совнаркома СССР, 1942. С. 559.

80

См.: Яновская Л. М. "Почему вы пишете смешно?". Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе. М.: Академия наук СССР, 1963.

81

Там же. С. 11.

82

Здесь и далее цит. по: Бачинский А. Д. Новые материалы к биографии Евгения Петрова (По документам Одесского облгосархива.) // Литературная Одесса 20-х годов. Тезисы межвузовской научной конференции. Ноябрь 1964 г. Одесса, 1964. С. 43–44.

83

См.: Ильф И. А., Петров Е. П. // Русские советские писатели. Прозаики. Биобиблиографический указатель. Л.: Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, 1964. Т.2. С. 204.

84

См.: Мунблит Г. Н. Ильф И. А., Петров Е. П. // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1966. Т. 3. Стлб. 102–104.

85

См. Яновская Л. М. "Почему вы пишете смешно?". Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе. М.: Академия наук СССР, 1969. С. 14.

86

См.: Мунблит Г. Н. Ильф И., Петров Е. // Большая советская энциклопедия. Т. 10. М.: Советская энциклопедия, 1972. С. 140–141.

87

Сообщено А. Л. Яворской.

88

См., напр.: Литовская М. С. «Феникс поет перед солнцем»: Феномен Валентина Катаева. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. С. 9–46.

89

См.: ГАОО. Ф. Р-3160. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 14.

90

См.: Здесь и далее цит по: ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 22.

91

См.: ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 7.

92

Там же. Л. 1

93

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л.2.

94

Там же.

95

Там же. Л. 4.

96

Там же. Л. 3.

97

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 5-5об.

98

Там же. Л. 6–6 об.

99

Там же. Л. 9.

100

Здесь и далее цит. по: Бачинский А., Воскобойников Л., Латышева Л. Указ. соч.

101

Яновская Л. М. «Почему вы пишете смешно?». С. 12.

102

Здесь и далее цит. по: Бачинский А. Д. Указ. соч.

103

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 11.

104

См., напр.: Центральный государственный архив высших органов власти Украины (Киев). Ф. 6. Оп. 1. Д. 1509. Л. 1–5.

105

См.: ГАОО. Ф. 1522. Оп. 2. Д. 5813. Л. 54.

106

См.: ГАОО. Ф. Р-1522. Оп. 2. Д. 5813. Л. 57–57 об.

107

Там же. Д. 5188. Л. 8.

108

Там же. Л. 108–112.

109

ГАОО. Ф. Р-1522. Оп. 2. Д. 5188. Л. 221.

110

Там же.

111

Там же. Л. 221 об.

112

См. ГАОО. Ф. Р-2725. Оп.1. Д.46. Л. 44.

113

См.: ГАОО. Ф. Р-969. Оп. 6. Д. 1. Л. 162–163. Л. 162–163.

114

Там же. Л. 163.

115

См.: Там же. Ф. Р-1522. Оп. 2. Д. 5188. Л. 108.

116

См.: Там же. Ф. Р-1269. Оп. 1. Д. 407. Л. 37–38.

117

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 8.

118

См.: Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (Киев). Ф. 6. Оп. 1. Д. 1509. Л. 20.

119

См: ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 16.

120

См.: ГАОО. Ф. Р-4889, Оп. 1 Д 4. Л. 16.

121

Там же.

122

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 18.

123

См.: О пересмотре и укомплектовании личного состава милиции. Циркулярное письмо ЦКК КП (б) У// Коммунист. 1923. 27 янв. См. также: ГАОО. Ф. Р-1083. Оп. 2. Д. 57. Л. 48.

124

См.: ГАОО. Ф. Р-1083. Оп. 2. Д. 57. Л. 89–90. См. также: Там же. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 21.

125

Здесь и далее цит. по: Там же. Ф. 1083. Оп. 2. Д. 57. Л. 87.

126

ГАОО. Ф. Р-4754. Оп. 1. Д. 521. Л. 25.

127

Здесь и далее цит. по:: ГАОО. Ф. Р-969. Оп. 6. Д. 1. Л. 112–113.

128

См., напр.:. Там же. Ф. 4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 36–37 об.

129

Здесь и далее цит. по: ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д.4. Л. 28–29.

130

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 24.

131

См., напр.: Сводка № 8 по Одесскому округу на 4 июля 1923 года. По Фридриха Энгельса и Ленинскому району // Там же. Ф. Р-969. Оп. 6. Д. 1. Л. 123.

132

Там же. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 24.

133

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 25.

134

Там же. Л. 27.

135

ГАОО. Ф. Р-4889. Оп. 1. Д. 4. Л. 31, 32.

136

Там же. Л. 33.

137

Там же. Л. 34.

138

Там же. Л. 34.

139

См.: Здесь и далее цит. по: Полякова М. М. Козачинский А. В. // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1966. Стлб. 637.

140

Здесь и далее цит. по: Панасенко Н. Н. О «Зеленом фургоне» и его авторе // Дом князя Гагарина. Сборник научных статей и публикаций / Одесский литературный музей. Одесса: ЗАТ «Пласке», 2009. Вып. 5. С. 215–239.

141

См.: ГАОО. Ф. Р-1522. Оп. 2. Д. 5188. Л. 165–166.

142

ГАОО. Ф. Р-1522. Оп. 2. Д. 5188. Л. 38.

143

Там же. Л. 39.

144

Здесь и далее цит. по: Катаев В. П. Алмазный мой венец // Новый мир. 1978. № 6. С. 3–146.

145

См., напр.: Синцова Т. Н. И. Ильф и Е. Петров. Материалы для библиографии. Л.: Ленинградский библиотечный институт им. Н. К. Крупской. 1958. С. 15. См. также: Ильф И. А. Петров Е. П. // Русские советские писатели. Прозаики. Биобиблиографический указатель. Л.: Государственная публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, 1964. Т.2. С. 227, 238.

146

А.Ц. Ильф Илья Арнольдович // Литературная энциклопедия. М.: Изд-во Ком. Акад. 1930. Т. 4. Стлб. 460.

147

Здесь и далее цит. по: Славин Л. Я знал их // Воспоминания об И. Ильфе и Е. Петрове. М.: Советский писатель, 1963. С. 39–55.

148

См.: Мунблит Г. Н. Ильф И. А., Петров Е. П. // Краткая литературная энциклопедия. Т. 3. М.: Советская энциклопедия, 1966. Стлб. 102–104.

149

См.: Александров Р. Прогулки по литературной Одессе. Одесса: Весть, 1993. С. 154–155.

150

Здесь и далее цит. по изд.: Ильф А. Илья Ильф в Одессе. 1897–1922 // Путешествие в Одессу / Сост. и комментарии А. И. Ильф. Одесса: ЗАО «Пласке», 2004. С. 5–129.

151

Она же. Илья Ильф: Линия жизни. 1897–1927 // Илья Ильф или Письма о любви. Неизданная переписка Ильфа / Сост. и комментарии А. И. Ильф. М.: Текст, 2004. С. 11–109.

152

Ильф А. Илья Ильф: Линия жизни. С. 11.

153

Там же. С. 12.

154

См., напр.: Там же. С. 13. Ср.: ГАОО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 83. Л. 313. Регистрационная запись в метрической книге о рождении Одесского раввината за 1897 год. № 1694.

155

См., Ильф. А. Илья Ильф в Одессе. 1897–1922 … С. 17.

156

Ильф. А. Илья Ильф в Одессе. С. 17.

157

См.: Курдюмов Авель Адамович <Лурье Я. С.>. В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове. Paris: LaPresselibre, 1983. Здесь и далее цит. по: Лурье Я.С. То же. СПб, Изд. Европейского Университета в Санкт-Петербурге, 2005.

158

См. Яворская А. Братья Ф. // Мигдаль Times. 2000. № 6. URL: http://www.migdal.org.ua/times/3/893/

159

См.: Яворская А. Братья Ф.

160

См.: Ильф А. Илья Ильф в Одессе… С. 19.

161

Там же. С. 22–23.

162

См.: Ильф. А. Илья Ильф в Одессе. С. 26.

163

См.: И<льф И. А.>. Рыболов стеклянного батальона // Гудок. 1923. 1 дек.

164

См., напр.: Ильф И. Стеклянная рота // Ильф И. Путешествие в Одессу… С. 131–152.

165

Ильф А. Илья Ильф в Одессе. С. 27–28. См. также: Ильф И. Страна, в которой не было Октября. Воспоминания об Украине // Гудок. 1923. 6 нояб. Ср.: Он же. То же // Путешествие в Одессу… С. 169–175.

166

Цит. по: Ильф А. Илья Ильф в Одессе. С. 27–28. Ср. Катаев В. П. Алмазный мой венец // Трава забвенья. М.: Вагриус. С. 159.

167

Ильф А. И. Указ. соч. С. 28.

168

См.: Ильф А. Илья Ильф в Одессе. С. 28–34.

169

См.: Там же. С. 28–29.

170

См.: ГАОО. Ф. Р-1263. Оп. 3. Д. 346.

171

См.: ГАОО. Ф. Р-1263. Оп. 3. Д. 33. Л. 36 об.

172

Там же. Л. 86.

173

Там же. Д. 332. Л. 14.

174

См.: ГАОО. Ф. Р-1263. Оп. 1. Д. 12., Л. 16.

175

См.: Ильф А. Илья Ильф в Одессе. С. 28.

176

Там же. См.: Ильф А. Путешествие в Одессу… С. 32. Ср.: Ильф А. И. Илья Ильф: Линия жизни. 1897–1927. С. 24.

177

Ильф А. Путешествие в Одессу… С. 29.

178

См.: ГАОО. Ф. Р-1263. Оп. 3. Д. 346. Л. 5–5 об.

179

Здесь и далее цит. по: Лишина Т. Веселый, голый, худой // Воспоминания об Ильфе и Петрове. М.: Советский писатель, 1963. С. 73–79.

180

См.: Ильф А. Илья Ильф: Линия жизни. С. 66.

181

Здесь и далее цит. по: Гехт С. Семь ступеней // Воспоминания об Ильфе и Петрове. М. Советский писатель, 1963. С. 107–123.

182

См.: Ильс-Петров. Гусар-схимник. Отрывок из романа Ильса-Петрова // Огонек. 1927. № 52. С. 8–9.

183

Здесь и далее цит. по: Ильф И. Записные книжки. Первое полное издание: Составление и комментарии А. И. Ильф. М.: Текст, 2000.

184

См.: РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 31–33.

185

См.: Пушкин А. С. Примечания к «Евгению Онегину». // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В 16 т. М.;

186

См.: Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990. С. 52.

187

См. Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М.: ЗиФ, 1928.

188

См.: Персональное дело Нарбута В. И. // РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907. См. также: Нарбут В.И. Автобиография // Там же. Ф. 17. Оп. 100. Д. 16085. Л. 3.

189

См.: Катаев В. Собр. соч. В 2 т. М.: ЗиФ, 1928.

190

См., напр.: Фельдман Д. М. Терминология власти: Советские политические термины в историко-культурном контексте. М.: РГГУ, 2006. С. 17–59.

191

См., напр.: Скуратов Б. Б. Нарбут В. И. // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1968. Т. 5. Стлб. 100–101.

192

См. также: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Карьера акмеиста: материалы к биографии Владимира Нарбута // Киянская О. И. Фельдман Д. М. Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920-х – 1930-х годов. М.: Форум, 2015. С. 57–103.

193

См., напр. Лацис М. Красный террор // Красный террор: еженедельник чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией на Чехословацком фронте. Казань. 1918. № 1.

194

См. об этом: Куварзин А. Будни рыцаря революции // «…А главное – верность»: Очерки, статьи, воспоминания о чекистах Одесщины. Одесса: Маяк, 1987. С. 46–90.

195

См.: Фельдман Д. М. Терминология власти: Советские политические термины в историко-культурном контексте. С. 281–285.

196

См. об этом: Куварзин А. Указ. соч.

197

См., напр.: Паустовский К. Г. Время больших ожиданий // Паустовский К. Г. Собр. соч. Т. 5. М.: Советский писатель, 1967. С. 25–90.

198

См.: Глоцер В. И. «Гудок» // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1964. Т. 2. Стлб. 407.

199

См., напр.: Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша. М.: РИК «Культура», 1997. С. 73–83. См. также: Котова М. А., Лекманов О. А. Указ. соч.

200

См. об этом: Гудок. 1927. 5 мая.

201

См., напр.: Скороходова Г. А. Сатирическая журналистика («Крокодил», «Лапоть», «Смехач» и «Чудак») // Очерки истории русской советской журналистики. В 2 тт. М: Наука, 1968. Т. 2. С. 454–458.

202

См.: Личное дело А. С. Андрейчика // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 16416.

203

См., напр.: Решение фракции ЦК железнодорожников о редакции «Смехача». 1924 г. // РГАЛИ. Ф. 600. Оп. 2. Д. 106. Л. 1; Регинин В. А. Письмо Я. М. Бельскому от 23 ноября 1927 г. // РГАЛИ. Ф. 1433. Оп. 3. Д. 144. Л. 1.

204

См., напр. Фельдман Д. М… Грани скандала: «Повесть непогашенной луны» Б. А. Пильняка в газетно-журнальном контексте 1920-х гг. // Вестник РГГУ. 2012. Серия «Филологические науки. Журналистика. Литературная критика». № 13. С. 98–103.

205

См., например: Динерштейн Е. А. А. К. Воронский в поисках живой воды. М.: РОССПЭН, 2001. С. 69–70.

206

Там же. С. 4–35, 227.

207

Здесь и далее цит. по: Троцкий Л. Д. Литература и революция. М.: Изд-во политической литературы, 1991. С. 155–176.

208

См., например: Одесский М. П., Фельдман Д. М. [Вступ. ст., примеч.] / Богданов А. А. Пять недель в ГПУ // De visu. 1993. № 7. С. 28–34, 40–43.

209

См.: Вардин И. Воронщину необходимо ликвидировать // На посту. 1924. № 1. Подробнее см.: Корниенко Н.В. «Нэповская оттепель»: Становление института советской литературной критики. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 14–41.

210

См., напр.: Корниенко Н. В. Указ. соч. С. 150–163. См. также: Парсамов Ю. В., Фельдман Д. М. Грани скандала: Цикл новелл И. Э. Бабеля «Конармия» в литературно-политическом контексте 1920-х гг. // Вопросы литературы. 2011. № 6. С. 37–48.

211

Подробнее см., напр. Фельдман Д. М. Терминология власти… С. 37–59.

212

См.: Тарасов-Родионов А. И. Шоколад // Молодая гвардия. 1922. № 6–7.

213

Подробнее см.: Фельдман Д., Щербина А. Грани скандала: повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в политическом контексте 1920-х годов // Вопросы литературы. 2007. № 5. С. 171–208.

214

См.: Булгаков М. Роковые яйца // Недра. 1925. № 6. С. 79–148; Он же. Роковые яйца // Булгаков М. Дьяволиада. М.: Недра, 1925. С. 44–124; Он же. То же // Булгаков М. Дьяволиада. М.: Недра. 1926. С. 44–124.

215

Подробнее см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка в историко-политическом контексте 1920-х годов // Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории советской литературы и журналистики 1920-х-1930-х годов. Портреты и скандалы. М.: Форум, 2015. С. 105–132.

216

См.: Беньямин В. Московский дневник. М.: Ad Marginem, 1997. С. 122.

217

См.: Шанхайский переворот // Правда. 1927. 15 апр.

218

См.:Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М.: Книга, 1990. Т. 2. С.275.

219

См: Архив Троцкого: Коммунистическая оппозиция в СССР: 1923–1927 / Ред. Ю. Г. Фельштинский. М.: «Терра» – «Terra», 1990. Т.З. С.61.

220

См., напр.: Одесский М., Фельдман Д. Поэтика власти: Тираноборчество. Террор. Революция. М.: РОССПЭН, 2012. С. 23–27.

221

Подробнее об этом см., напр.: Рак В. Д. О кризисе академического пушкиноведения и подметках великих пушкинистов // Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие (Вопросы текстологии, материалы к комменатриям). СПб.: Академич. проект, 2003. С. 15.

222

См.: «Южнорусская школа» и «еврейская душа». Интервью с М. П. Одесским // Лехаим. 2009. № 11 (211). С. 58–59; «Переходя улицу, оглянись по сторонам». Интервью с Д. М. Фельдманом // Там же. С. 59–60. URL: http://lechaim.ru/ARHIV/211/4x4.htmhttp://lechaim.ru/ARHIV/211/4x4.htm

223

См.: Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Первый полный вариант романа с комментариями М. Одесского и Д. Фельдмана / Под ред. В. Бабенко. М.: Вагриус. 1997. Ср.: Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев (Авторская редакция) /Текст восстановлен А. И. Ильф. М.: Текст. 2000. В этой книге, надо полагать, из-за случайного совпадения, текст романа идентичен тому, который реконструировали и опубликовали мы – тремя годами ранее.

224

См.: Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. Первый полный вариант романа / Подготовка текста и вступительная статья М. Одесского и Д. Фельдмана. Под ред. В. Бабенко. М.: Вагриус, 2000. Ср.: Ильф И., Петров Е. Золотой теленок (Авторская редакция) / Составление и комментарии А. И. Ильф. М.: Текст. 2003. В этой книге текст романа тоже, надо полагать, из-за случайного совпадения, идентичен тому, который мы реконструировали и опубликовали, причем опять тремя годами ранее.

225

См.: Ильф И., Петров Е. Прошлое регистратора загса // 30 дней. 1929. № 10. С. 62–71.

226

См.: Каверин В. Скандалист, или Вечера на Васильевском острове // Звезда. № 2–7; Вагинов К. Козлиная песнь. Л.: Прибой, 1928.

227

Шкловский В. Тогда и сейчас: Натурщики протестуют // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФА. М.: Федерация, 1929. С. 124.

228

См., напр.: Пчхеидзе А. Авантюристы, писатели, прототипы // Collegium. Киев. 1993. № 2. С. 161–163; Беляков С. Одинокий парус Остапа Бендера // Цитата: Классики глазами наших современников. 2007. № 3/4. С. 74–79.

229

Подробнее см.: Яворская Е. Л. Одесская пресса 1918–1919 гг. о смерти Анатолия Фиолетова // Вестник РГГУ. 2011. № 6 (68)/11. С. 49–54.

230

Абрамский И. П. У крокодильей колыбели // Москва. 1963. № 7. С. 191–192.

231

См.: Гехт С. Г. Указ. соч.

232

См.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Эпоха и судьба чекиста Бельского. М.: РГГУ, 2016. С. 214–219.

233

См. напр.: Белопольский Д., Глушков М., Динцес Л., Зименко П., Бронислава М. Орден муз. Поэзия пяти. Сборник стихов. Киев, 1918.

234

Глушков М. Taedium Vitae. Стихи. Киев: Издание И. М. Слуцкого, 1922.

235

«…Такое полезное, нужное и в то же время веселое дело»: Устные воспоминания В. Ардова и М. Вольпина о сотрудничестве с сатирическими журналами в 20-е годы XX века // Вопросы литературы. 2012. № 2. С. 220–221.

236

См.: Эмиль Кроткий (Герман Э. Я.). По вечной скромности натуры… // Независимая газета. 1996. С. 12.

237

Подробнее см.: Киянская О., Фельдман Д. «Контрреволюционного содержания басни». Уголовное дело Николая Эрдмана, Владимира Масса и Эмиля Кроткого // Вопросы литературы. 2016. № 2. С. 333–369.

238

Подробнее см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. К истории антисоветских настроений в московской журналистике 1930-х годов: Уголовное дело Михаила Вольпина // Вестник РГГУ. 2015. Сер. «История. Филология. Культурология. Востоковедение». № 5. С. 29–60.

239

См., напр.: Кричевский И. Это не заказ, а это – не сенсация // Политический Magazine. Тель-Авив. 2001. 18 янв. С. 16.

240

См.: Чехов А.П. Письмо к ученому соседу // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. М.: Наука, 1974. Т. 1. С. 11–16.

241

Далее цит. по: Булгаков М. А. Собачье сердце. Париж:. YMCA-PRESS, 1969.

242

См.: Чуковский К. И. Дневник. 1901–1969. В 2 т. М.: ОЛМА-ПРЕСС; Звездный мир, 2003. Т. 1. С. 339.

243

Подробнее см., напр.: Яновская Л. М. Комментарий // Булгаков М. А. Избранные произведения. В 2 т. Киев: Днiпро, 1989. Т. 1. С. 745–765. См. также: Соколов Б. В. Булгаков. Энциклопедия. М.: Эксмо, Алгоритм, ОКО, 2007. С. 639.

244

См.: Одесский М. П., Абсурдизм Даниила Хармса в политико-судебном контексте // Russian Literature. 2006. LX (III/IV). С. 441–449; Он же. Авангард и советская пресса: Поздняя проза Даниила Хармса // Дело авангарда / Ed. W.G. Weststeijn. Amsterdam: Uitgeverij Pegasus, 2008. Pegasus Oost-Europese Studies 8.С. 69–80; Он же. Литература и газета: Очерки советской публичной культуры 1920-х гг. // Работа и служба: Сб. памяти Рашита Янгирова / Сост. Я. Левченко. СПб. Свое издательство, 2011. С. 59–71; Одесский М. П., Фельдман Д. М. Миры Ильфа и Петрова: Очерки вербализованной повседневности. М.: РГГУ, 2015. С. 75–76.

245

Здесь и далее цит. по: Набоков В. Интервью, данное Альфреду Аппелю // Вопросы литературы. 1988. № 10. С. 181–182.

Content

Илья Ильф, Евгений Петров
Двенадцать стульев

Часть первая – Старгородский лев

Глава I Безенчук и нимфы

Глава II Кончина мадам Петуховой

Глава III «Зерцало грешного»

Глава IV Муза дальних странствий

Глава V Бойкий мальчик

Глава VI Продолжение предыдущей

Глава VII Великий комбинатор

Глава VIII Бриллиантовый дым

Глава IX Следы «Титаника»

Глава X Голубой воришка

Глава XI Где ваши локоны?

Глава XII Слесарь, попугай и гадалка

Глава XIII Алфавит – зеркало жизни

Глава XIV Знойная женщина, мечта поэта

Глава XV Дышите глубже, вы взволнованы!

Глава XVI Союз меча и орала

Часть вторая – В Москве

Глава XVII Среди океана стульев

Глава XVIII Общежитие имени монаха Бертольда Шварца

Глава XIX Уважайте матрацы, граждане!

Глава XX Музей мебели

Глава XXI Баллотировка по-европейски

Глава XXII От Севильи до Гренады

Глава XXIII Экзекуция

Глава XXIV Людоедка Эллочка

Глава XXV Авессалом Владимирович Изнуренков

Глава XXVI Клуб автомобилистов

Глава XXVII Разговор с голым инженером

Глава XXVIII Два визита

Глава XXIX Замечательная допровская корзинка

Глава XXX Курочка и тихоокеанский петушок

Глава XXXI Автор Гаврилиады

Глава XXXII Могучая кучка или золотоискатели

Глава XXXIII В театре Колумба

Часть третья – Сокровище мадам Петуховой

Глава XXXIV Волшебная ночь на Волге

Глава XXXV Нечистая пара

Глава XXXVI Изгнание из рая

Глава XXXVII Междупланетный шахматный конгресс

Глава XXXVIII И др.

Глава XXXIX Вид на малахитовую лужу

Глава XL Зеленый мыс

Глава XLI Под облаками

Глава XLII Землетрясение

Глава XLIII Сокровище

Михаил Одесский, Давид Фельдман. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи

Пролог Биографический перекресток

Брат и друг: Валентин Катаев на пути к столице

Утраченный смысл победы

Под чужими знаменами

Чудесное спасение

Правозащитник из губернского военкомата

Постоянная опасность

Уездный детектив: одесский период биографии Евгения Петрова

Дважды родившийся

Неявная полемика

Техника документооборота и рекомендация правозащитника

Последовательность загадок

«Уполномоченный угрозыска 1-го района»

«Заслуженный работник угрозыска»

«Чины и ранги»

След «Зеленого фургона»

Пропавший револьвер

Камуфлированные лакуны: одесский период биографии Ильи Ильфа

Загадки семьи и школы

Долгий путь к разгадкам

Война и работа

Совслужащий

Интрига совслужащего

Область досуга и дело жизни

Сотворение легенды

Позабытое знакомство

Тиражированные небылицы

Первая версия

Договоры и договоренности

Советская карьера акмеиста: Проекты и победы Владимира Нарбута

На распутье

Реформатор

Логика интриги

Журнальная война

Почему в Шанхае не случилось ничего

От замысла к реализации: реальные и мнимые препятствия

Вопросы текстологии

Друзья и знакомые

Сходство и различия

Вместо эпилога

Комментарий к роману «Двенадцать стульев»

Часть первая

Глава I Безенчук и Нимфы

Глава II Кончина мадам Петуховой

Глава III Зерцало грешного

Глава IV Муза дальних странствий

Глава V Бойкий мальчик

Глава VI Продолжение предыдущей

Глава VII Великий комбинатор

Глава VIII Брильянтовый дым

Глава IX Следы «Титаника»

Глава X Голубой воришка

Глава XI Где ваши локоны?

Глава XII Слесарь, попугай и гадалка

Глава XIII Алфавит «зеркало жизни»

Глава XIV Знойная женщина, мечта поэта

Глава XV Дышите глубже – вы взволнованы!

Глава XVI Союз меча и орала

Часть вторая

Глава XVII Среди океана стульев

Глава XVIII Общежитие имени монаха Бертольда Шварца

Глава XIX Уважайте матрацы, граждане!

Глава XX Музей мебели

Глава XXI Баллотировка по-европейски

Глава XXII От Севильи до Гренады

Глава XXIII Экзекуция

Глава XXIV Людоедка Эллочка

Глава XXV Авессалом Владимирович Изнуренков

Глава XXVI Клуб автомобилистов

Глава XXVII Разговор с голым инженером

Глава XXVIII Два визита

Глава XXIX Замечательная допровская корзинка

Глава XXX Курочка и тихоокеанский петушок

Глава XXXI Автор Гаврилиады

Глава XXXII Могучая кучка или золотоискатели

Глава XXXIII В театре Колумба

Часть третья

Глава XXXIV Волшебная ночь на Волге

Глава XXXV Нечистая пара

Глава XXXVI Изгнание из рая

Глава XXXVII Междупланетный шахматный конгресс

Глава XXXVIII И др.

Глава XXXIX Вид на малахитовую лужу

Глава XL Зеленый мыс

Глава XLI Под облаками

Глава XLII Землетрясение

Глава XLIII Сокровище

Примечания