Собкор КГБ. Записки разведчика и журналиста

Леонид Сергеевич Колосов

СУДЬБА НА ЛАДОНИ

Представьте себе Апеннины. Горы как горы, где с хорошими, где с плохими дорогами. Проработав в Италии тринадцать лет, любой бы на моем месте привык и к голубому итальянскому небу, и к синему Средиземному морю, и к вечнозеленым соснам, которые здесь называются пиниями, и к горам… Конечно, привык бы, хотя, может быть, не отнесся с таким легкомыслием к путешествию, которое собственный корреспондент правительственной газеты «Известия» — так официально был аккредитован сотрудник советской внешней разведки — совершал в автомобиле своего верного друга, собственного корреспондента газеты «Правда» Владимира Ермакова.

Все началось с того, что итальянские друзья из древнего городка Гроссето, куда мы прибыли на встречу с коммунистами, настойчиво отговаривали нас ехать на ночь глядя в еще более древнюю Сиену, что находится неподалеку от красавицы Флоренции.

— Ну куда вас несет, товарищи, в такую непогодь! Снег, гололед и вообще тьма кромешная на горной дороге… Вы что, рехнулись, что ли?

Извечный дух противоречия особенно присущ журналистской братии. Если бы итальянцы ничего не сказали, мы наверняка заночевали бы. А тут разве можно было! Подумаешь, какой-то гололед! Что он значит для таких «автомобильных асов», как мы, да еще подогретых отличным приемом с обильным возлиянием… Правдинский кабриолет с романтичным названием «примавера», что на итальянском означает «весна», мягко взял старт. А мрачные прогнозы друзей между тем скоро начали оправдываться. Стоило нам выбраться на горное шоссе, как на небе погасли декабрьские звезды, стертые быстро несущимися облаками. Мощные фары с трудом пробивали снежную завесу. Шоссе, узкое и корявое, походило на каток. На крутом повороте наш автомобиль, став вдруг неуправляемым, боком заскользил к краю лишенного ограждения шоссе, за которым начиналась черная и бездонная пропасть…

Утверждают, что в минуту смертельной опасности перед глазами человека с сумасшедшей скоростью прокручивается вся его жизнь. Сейчас, по прошествии почти четырех десятков лет с той памятной ночи, я отлично помню ход моих мыслей. Сначала возникло печальное лицо моего наставника из разведшколы. «Ну, Леня, сколько раз твердил тебе: не рискуй зря…» А потом перед глазами возникли две маленькие фигурки в освещенном морозным январским солнцем Малом Кисловском переулке: мы с моим другом детства и соседом по коммуналке Лелькой Овсянниковым играем в казаки-разбойники.

Наша семья — папа, Сергей Григорьевич, главный бухгалтер Московского рентгеновского завода, мама, работница по художественной вышивке мастерских Большого театра, и я — жила в коммунальной квартире старого, но крепкого дома, на четвертом этаже. Раньше эта квартира принадлежала известному в свое время врачу-педиатру Овсянникову.

Двадцать второе июня 1941 года. В тот день маме исполнилось тридцать пять лет. Соседка Анна Яковлевна с утра поставила тесто для пирогов, отец ушел на Арбатский рынок, чтобы снабдить повариху сырьем для «генеральского» жаркого. Мне же поручили сбегать в магазин «Гудок» на улице Герцена — купить сахара и конфет для гостей, которые должны были прийти на торжество. И вдруг заговорили все репродукторы на улицах и площадях. Такое случалось только по праздникам, но это был, увы, не праздник.

Как-то очень быстро опустел двор. Кто уехал в эвакуацию, кто в деревню, подальше от начавшихся бомбежек. В августе я сдал вступительные экзамены в Московский электромеханический техникум, но учиться не пришлось. В сентябре учебное заведение эвакуировали куда-то за Урал, и я пошел работать на отцовский рентгеновский завод учеником фрезеровщика. Запомнилось 13 октября 1941 года. Вернувшись с работы, я застал мать за странным занятием: она сжигала в нашей голландской печке произведения Ленина и Сталина, а также другие книги и брошюры социалистического содержания. Я был потрясен.

— Мам, ты что делаешь?!!

Мама оторвалась от своего инквизиторского занятия и растерянно посмотрела на меня.

— Ты ничего не знаешь, сынок? Немцы под Москвой… Они могут занять город, и нас всех расстреляют за эти книжки.

— Мама, ты что, с ума сошла? Москва устоит, обязательно устоит. Товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами…

— Дай Бог, чтобы товарищ Сталин оказался прав. Вся Москва бежит.

— А мы не побежим!

Отец, к моему удивлению, одобрил действия матери. «Осторожность никогда не помешает, сын, — сказал он миролюбиво. — Нам, видно, придется остаться в Москве. Надо быть готовыми ко всему…»

Приятели со двора разъехались кто куда. Я же вкалывал по десять часов на заводе, гордо отдавая зарплату матери, и проявлял все больший интерес к про-тивоположному полу, чему в немалой степени способствовала Лидка Кротова, оставшаяся вместе с родителями в Москве.

А потом — разгром немцев под Москвой и неожиданная новость, принесенная в феврале 1942 года моим отцом: «Мать, надо срочно собираться. Завод эвакуируют в Актюбинск. Я ведь в номенклатуре, надо ехать».

Так мы и оказались в поезде, который добирался до Актюбинска почти целый месяц. В вагоне я поймал первых вшей и познал унижение, стоя в очереди около единственного сортира. Единственная книга, которую я взял я с собой в далекое путешествие и которая спасала меня от всяческих грустных мыслей, была «Спартак» Джованьоли. О, как мне помогла потом эта книга! В ночную смену в цеху, где я работал фрезеровщиком, довольно часто вырубали электричество, и бывшие зеки, собравшись вокруг меня, с увлечением слушали о подвигах и любви сентиментального римского гладиатора. От уголовников и я, в свою очередь, набрался всяких полезных житейских премудростей, которые потом оказались небесполезными в моей будущей жизни. Я научился при помощи незатейливой железяки открывать довольно сложные замки; не раздумывая, бить первым, когда нависала угроза быть избитым даже превосходящими силами противника; не предавать друзей; обязательно отдавать долги, особенно карточные, и, самое главное, я научился каким-то шестым чувством отличать порядочного человека от фраера…

…Наша «примавера», вопреки законам земного притяжения, почему-то не полетела вниз, а повисла правым колесом над пропастью, зацепившись брюхом за Богом подаренный нам острый камень, торчавший на обочине злополучного шоссе. Володя осторожно затянул до предела ручной тормоз и сказал осипшим до неузнаваемости голосом: «Старик, я вылезаю первым, а ты за мной». Он открыл дверцу автомашины и вывалился на шоссе. «Примавера» вздрогнула, но осталась на месте. Тогда и я, обливаясь потом ог страха, осторожно пополз с правого сиденья в спасительную дверцу, открытую другом. Ми нуту-другую мы стояли молча, потом, пожав друг другу руки, начали громко ругаться. А между тем на шоссе появился маленький грузовичок, и его водитель вытащил «прима-веру» на шоссе, заранее обговорив сумму вознаграждения, которая оказалась немалой.

Я сел за руль изрядно поцарапанной правдинской автомашины, ибо мой друг после перенесенного стресса потерял веру в свои водительские способности, и мы медленно поехали в Сиену. Снегопад прекратился. Дорога стала шире и ровнее, а на душе легче.

— А ты знаешь, Володька, это все гадалка…

— Какая гадалка?

— Давным-давно, в юности, мне предсказала одна старая цыганка, что в моей жизни будут две смертельные опасности.

— Это вторая?

— Нет, первая. Хочешь, расскажу?

— Иди ты к черту, Ленька! Я лучше посплю…

Володя захрапел. А я все-таки продолжу рассказ, тем более что история с гадалкой, вернее с ее предсказаниями, повлияла на всю мою жизнь.

Итак, Актюбинск, захудалый казахстанский городишко, где я оказался с отцом, матерью и Московским рентгеновским заводом. Там родитель продолжал вести финансовые дела предприятия. Мать работала табельщицей, а я, шестнадцатилетний шалопай, вкалывал фрезеровщиком аж пятого разряда, поражая своего мастера-учителя смекалкой и сообразительностью.

В тот мартовский день сорок третьего года мы, компания молодых «ударников-уголовников», как нас прозвал начальник цеха, получили премию за выполнение срочного оборонного заказа и, распив трехлитровую бутыль самогона, отправились в приподнятом настроении на местный базар — единственное место для развлечений, являвшееся одновременно и торговым центром, и эстрадным театром, и цирком, так как изобиловало высококвалифицированными фокусниками-жуликами.

На рынке было полно цыганок, и одна из них, старая замызганная бабка в разноцветных лохмотьях, привязалась к нашей подвыпившей компании, предлагая погадать. Мы согласились. Объектом ее предсказаний выбрали почему-то меня, видимо, за веселость характера, и, отвалив цыганке щедрую пачку потрепанных советских дензнаков, мои дружки сунули под ее горбатый нос мою мозолистую ладонь с въевшейся под кожу и не смываемой даже бензином производственной грязью. Гадалка, внимательно изучив линии ладони, почмокала губами и печально посмотрела на меня.

— Прошлое твое, касатик, вижу не бедным и не богатым. Ты — единственный и любимый сын у родителей. Мать тяжко болела, а отец очень заботился о ней. Господь призовет ее к себе первой из вас троих. Ты обязательно вернешься в то место, где родился, и поступишь в благородное учебное заведение. Там встретишь друга, с которым жизнь столкнет тебя на опасной работе. Для него она окончится печально… А жизни отведено тебе, сынок, судьбой немало. До семидесяти точно доживешь, а там — что Господь даст. Вот тот долгожитель, чья душа переселилась в тебя, дожил до семидесяти. А был он мореходом и жил в одной заморской стране, где доведется побывать и тебе в зрелом возрасте. Две законных жены обретешь, и родят они троих дочерей, несмотря на то, что по бабам ты бегать будешь как мартовский кот. Жизнь предстоит тебе интересная, но беспокойная и опасная — дважды со смертью в обнимку будешь. Но все обойдется.

А доживать годы доведется тебе в окружении любящих людей, не в нищете, но в болезнях… А теперь иди с Богом, касатик, и спасибо, что не обидел старуху, щедро одарил…

— Спасибо и тебе, бабуся. Но скажи мне, пожалуйста, а чего мне больше всего бояться в жизни?

— Бояться? Да ничего не бойся. Только вот в карты не играй. А то не только без денег, но и без порток останешься.

Цыганка хрипло засмеялась, заржали и дружки, ибо знали пристрастие мое к карточной игре, особенно в двадцать одно, в которой слыл я непревзойденным асом. Игра-то примитивная, для азартных дураков, в общем. Но мне всегда везло. И вот однажды, после встречи с цыганкой-гадалкой, сел играть против меня бывший политзек Кузьма Иванович. Еще в мирное время он как-то в нетрезвом виде неуважительно высказался о вожде всех народов Иосифе Виссарионовиче, выступая с речью на кухне коммунальной квартиры. Возмездие, как тогда бывало, последовало незамедлительно. И оказался Кузьма Иванович в конечном итоге на нашем оборонном предприятии. Проиграл я ему в очко все наличные деньги, гордость свою — карманные часы с цепочкой, затем зарплату за месяц вперед. «Вот что, малый, — сказал после моего тотального поражения Кузьма Иванович. — Дам я тебе возможность отыграться. Ставь свои портки на кон (а я их купил на базаре за бешеные по тем временам деньги) против всего твоего проигрыша. Возьмешь банк, все верну. Продуешь — пойдешь домой с голой задницей. Идет?» Я открыл двадцать очков. У Кузьмы Ивановича оказалось двадцать одно. И вот дождливым осенним вечером побрел я домой без штанов. Тогда и вспомнил я шутливое предостережение старой гадалки. По легкомыслию решил, что это всего лишь случайное совпадение, а вот сейчас поражаюсь тем давним предсказаниям.

А жизнь между тем преподносила все новые и новые сюрпризы. Подцепил я в Актюбинске от невесть как залетевшего с южных параллелей комара тропическую лихорадку, и местные эскулапы сказали, что излечить меня от этого изматывающего недуга сможет лишь перемена климата. И вот отец, используя свои старые связи, добился от министра электропромышленности товарища Алексина моего перевода с оборонною предприятия номер 692 в городе Актюбинске на оборонное предприятие НИИ-627 в городе Москве, что находилось неподалеку от метро «Красные ворота».

Приехав в Москву с матерью в марте 1944 года, поселились мы у моего деда Григория Петровича, частника-сапожника, в его подвале, который находился в Собиновском переулке, ибо нашу комнату в коммуналке заняла семья разбомбленных москвичей и вернуть ее не удалось. Мама вернулась работать в свои производственные мастерские Большого театра. Я же вкалывал в опытном цехе фрезеровщиком шестого, высшего разряда, обрабатывая уникальные штампы для всяких оборонных изделий, и получал уже в два раза больше матери. Мы с ней жили дружно, душа в душу, без скандалов и склок. Я огорчал ее лишь своими частыми ночными отсутствиями по причине амурных похождений. Кроме того, я начал играть в джазе, ибо нежданно-негаданно у меня обнаружился талант ударника. Был я также активным комсомольцем, вел большую общественную работу и заканчивал неполное среднее образование в вечерней школе рабочей молодежи, которая размещалась рядом с НИИ-627 в небольшом переулке около Красных ворот. Три недостающих класса закончил я за полтора года. А потом — неожиданный и опять же «гадалкин» поворот судьбы. В августе сорок шестого года райком комсомола направил меня, «передовика-производственника», на учебу в Московский институт внешней торговли, то бишь, как говорила цыганка, в «благородное учебное заведение».

Да, это было великолепное, я бы сказал, элитарное учебное заведение, готовившее внешнеторговых специалистов высокой квалификации. Находилось оно в тихом переулке — между Красными воротами и Елоховской площадью. Позднее институт «впили» в качестве одного из факультетов в Московский государственный институт международных отношений.

Итак, август 1946 года. Абитуриенты — люди не очень юные. Подавляющая масса — бывшие фронтовики и те, кто в годы войны, прервав учебу, работал на заводах, заканчивая среднее образование в школах рабочей молодежи.

Заприметил я его сразу, хотя он ничем особенным не отличался от других ребят. Вот только имя его сначала поразило. «Конон», — представился он, когда мы по какой-то необъяснимой взаимной симпатии быстро познакомились и подружились уже во время экзаменов. «Как?» — простодушно изумился я, думая, что ослышался. «Конон», — повторил он, широко улыбаясь.

Невысокий, скуластый, черноволосый, с неизменной смешинкой в раскосых глазах, одет в поношенные гимнастерку и галифе, обут в не раз чиненные армейские сапоги. Только вот орденских планок было у него побольше, чем у других. Мы с Кононом успешно выдержали экзамены и были зачислены на первый курс, правда, на разные факультеты: он — на юридический, я — на валютно-финансовый. Однако это не помешало нашей дружбе. Напротив, взаимная привязанность все более росла, доверие тоже, хотя самого основного я не знал. Конон учился на своем юридическом, уже будучи разведчиком, и готовился к «нелегалке». Об этом я узнал от него намного позднее. Учился Конон хорошо, все ему давалось очень легко, даже трудный китайский. Студенты как-то сразу и единодушно признали в нем лидера. Во всяком случае, с первого по пятый курс был он бессменным секретарем партийного бюро своего факультета.

Не буду рассказывать о пяти годах, проведенных в институте. Тянулись они довольно долго. Но вот, наконец, государственные экзамены. Последний из них мы сдавали вместе, в один из июньских дней 1951 года. Большинство из будущих молодых специалистов уже знали о том, куда поедут и где будут работать. Конон сказал мне, что сам попросился на работу в один из приграничных с Китаем городов, где находился крупный таможенный пункт.

Счастливые и довольные, с дипломами в карманах возвращались мы с ним пешком домой. Потом на перекрестке расстались. «Я позвоню тебе через недельку», — сказал он, крепко пожимая мне руку.

Но ни через неделю, ни через две он так и не позвонил. Я отправился по профсоюзной путевке в подмосковный дом отдыха и, вернувшись, сам решил напомнить о себе. Трубку взяла его мать. Она сразу узнала меня по голосу.

— А Конон уехал… Да, да, уехал по распределению на работу в таможню два дня назад.

— А вы не знаете его адреса?

Она помедлила с ответом, потом тихо сказала: «Пока не знаю. Но он просил тебе передать, что напишет сам, как только устроится».

Писем от Конона я так и не дождался. Что поделаешь? Мало ли какие причины бывают у людей, чтобы не писать писем.

Только однажды встретил в компании своего сокурсника, и он, отведя меня в уголок, таинственным шепотом поведал такую историю.

— Ты знаешь, был я недавно в командировке за границей и в парижском аэропорту вдруг вижу: стоит в окружении иностранцев — знаешь кто? — И он назвал имя моего друга.

— Да ты что! — заинтересовался я. — Неужели он? Ну и что было дальше?

— Я к нему, значит, с распростертыми объятиями. А он на меня смотрит как-то странно. Я оторопел. Спрашиваю, заикаясь, по-английски: «Простите, сэр, вы разве не Конон Молодый?» А он на чистейшем английском: «Нет. Вы, вероятно, обознались».

— А может, ты все-таки обознался?

— А черт его знает! Если в мире существуют как две капли воды похожие физиономии и встречаются совершенно одинаковые голоса, тогда я обознался…

В один из январских дней 1961 года, уже работая в редакции «Известий», я просматривал итальянские газеты. На первой полосе «Мессаджеро» натолкнулся на сенсационный заголовок: «В Лондоне арестован советский разведчик Гордон Лонсдейл». Была помещена и фотография этого человека. Что же, сомнений не осталось никаких — на меня глядели грустные глаза институтского товарища. Сразу же вспомнился рассказ о случае на аэродроме. Значит, то был действительно Конон…

А еще через несколько лет стоял он в дверях своей московской квартиры на площади Восстания и улыбался. Постаревший, погрузневший, ставший совсем седым, мой товарищ, старый друг, к которому я приехал брать интервью. Мы как-то привыкли считать, что люди этой опасной, требующей большого мужества и прочих редчайших качеств профессии должны быть во всем необыкновенными, «из другого теста». И в моем сознании в первые минуты нашей тогдашней встречи никак не укладывалось: «Он — Лонсдейл». Когда председатель английского суда объявил приговор — 25 лет одиночного заключения, Лонсдейл мысленно приплюсовал эти двадцать пять к своим годам. Выходило, что из тюрьмы он мог освободиться уже совсем старым человеком. Но он верил, что фортуна не отвернется от него. Так и случилось. Англичане согласились обменять советского разведчика Лонсдейла на английского шпиона Винна, который был арестован в Советском Союзе.

Иногда труд разведчиков-нелегалов сравнивают с трудом актеров. По-моему, это не очень точное сравнение. Разведчик — актер весьма специфический. Зго такой актер, перед которым никогда не закрывается занавес и который, как правило, не слышит аплодисментов и не получает букетов цветов с восторженными записочками от поклонниц. И известность к разведчику приходит зачастую в результате провала или под конец жизни, в сугубо пенсионном возрасте.

Мы долго сидели в тот вечер с моим старым институтским товарищем. Интервью, конечно, не полупилось. Какое там к черту интервью! Мы просто сидели и разговаривали. Я его спросил, действительно ли имел место тот случай на аэродроме.

— Да, — ответил Лонсдейл, — был такой инцидент. Прет на меня наш бывший однокурсник. Вижу, хочет обласкать и облобызать. Пришлось отшить. Что же касается интервью, то ты пока не спеши, а помоги мне устроить просмотр одного кинофильма. «Мертвый сезон» называется. Его только что отсняли, а на широкий экран пускать не решаются. Поэтому, если можешь, посодействуй в организации закрытого просмотра, хотя бы для моих родственников и знакомых. А то ведь может получиться, что никто не увидит.

— А что это за фильм?

— Да, в общем, обо мне. И моих коллегах. В главной роли артист Банионис. Очень на меня похож. Вернее, я на него.

Работал в «Известиях» заместитель главного редактора Григорий Максимович Ошеверов, и было у него по Москве превеликое множество друзей и приятелей во всех почти ведомствах — больших и малых. Организовал он просмотр кинофильма «Мертвый сезон» для узкого круга журналистов, родственников и друзей Конона Молодого, а с него взял слово, что первое эксклюзивное газетное интервью появится на известинских полосах. После просмотра мы сидели сначала в кабинете Григория Максимовича, затем в кабинете его лучшего друга — директора ресторана «Баку» на улице Горького и, наконец, дома у Ошеверовых. Просидели мы до шести часов утра.

— Конон, — торжественно заявил Григорий Максимович, — я освобождаю Колосова на три дня от работы в редакции, а вы расскажите ему несколько новелл из вашей необыкновенной жизни. Договорились?

— Договорились. — Молодый обаятельно улыбнулся. — Только я боюсь, что у вас ничего не получится с интервью.

— Почему?

— Не все так просто. Вот даже фильм, который основан в общем-то больше на художественном вымысле, и тот притормозили.

— Фильм — может быть. А интервью не притормозят. Кстати, в вашем ведомстве у меня много хороших друзей.

Притормозили. И надолго. Вежливый представитель КГБ СССР сказал лично мне, как автору, возвращая гранки очерков: «Не пойдет. Не такое сейчас время, чтобы писать о советских разведчиках-нелегалах, тем более провалившихся. Странно, что это непонятно вам, нашему сотруднику. Публикуйте материалы о героях-разведчиках до 1945-го, а гранки лучше уничтожить».

Но это было позже. А тогда, наговорившись, мы тепло попрощались с Ошеверовым и вышли на улицу.

Уже начало работать метро, появились первые прохожие, спешившие на работу.

— Ты веришь в предсказания? — спросил я у Конона.

Он улыбнулся:

— Если синоптиков, то нет, а вообще — да.

И тут я рассказал ему о своей актюбинской гадалке. Он внимательно слушал мое повествование, улыбаясь, ибо рассказывал я все с юмором. А потом вдруг стал серьезен.

— Ну и что, все исполнилось?

— Не так чтобы очень, но тем не менее… Благородное учебное заведение окончил. Там тебя, своего друга, встретил. В стране морехода, то бишь в Италии, чья душа, мол, живет во мне, побывал. На опасную работу в КГБ забрали. Со смертью в обнимку ходил. Вот только жена — прежняя, да и дочери две…

— Ну, это еще успеется. А может быть, и не надо больше. Кстати, я ведь тоже пообщался в Лондоне с одной хироманткой. Забавная произошла история, скажу я тебе. Рассказать?

— Конечно.

А мы уже дошлепали до высотной резиденции бывшего СЭВа. Нашли скамейку в скверике. Присели.

— Так вот слушай, Ленька… Однажды в Лондоне попал я на один прием, где среди процветающих бизнесменов и дипломатов была очень интересная, хотя и не очень молодая леди, которую представили как хиромантку. Короче говоря, начала она гадать по ладони. Подошла и ко мне. Поглядела на мою ладонь и молвила: «А вас, сэр, ждут наручники. Но ненадолго!..» После этой фразы она заулыбалась и перешла к другой группе людей. А потом хиромантка подошла ко мне еще раз, когда я стоял один в углу зала. «Мне неудобно было говорить при всех, — сказала она серьезно. — Но ваша ладонь мне не нравится. У вас много друзей, но они не все надежны. Не доверяйте им, особенно коллегам. И постарайтесь избегать врачей, они не всегда соблюдают заповедь Гиппократа… А здесь, в Лондоне, будьте осторожны, хотя с судьбой бороться почти что бесполезно». Такие вот сюрпризы нагадала мне «цыганка». Интересно, не правда ли?

— Ну, насчет «наручников» вроде бы точно. Как и то, что в них ты просидел сравнительно недолго. А вот второе предостережение — насчет коллег и врачей… Оно сбывается?

— Не знаю. Ведь коллеги — это не друзья. Вот до меня дошли слухи, что на одном секретном совещании полковника Молодого обвинили в том, что он завалил ценнейших агентов в силу свой беспечности и нарушения правил конспирации. Это ложь. Но как доказать, что ты не верблюд? И потом, какая-то удивительная забота о моем здоровье. Вот недавно опять направили на медицинское обследование в наш госпиталь, а тамошние лекари сразу же обнаружили у меня какое-то мудреное заболевание сосудов головного мозга. Прописали кучу импортных лекарств и курс инъекций. Ну, лекарства я утопил в унитазе, а вот «курс» пришлось пройти. Всю задницу искололи, и, что самое главное, взаправду начала как-то странно болеть голова. Говорят, это обычная реакция на лечение. Сначала, мол, хуже, а затем почувствуете улучшение.

— А почему бы тебе, дружище, не сходить к частному врачу? Кстати, у меня есть один знакомый терапевт широкого профиля. Специалист классный и свой парень. Я его все время итальянскими галстуками снабжал.

— Что же, это идея. И когда ее можно осуществить?

— Послезавтра я улетаю в командировку в Мадрид от «Известий». Как только вернусь, так и пойдем.

— Отлично. Доверяй, но проверяй. Ну, пора по домам. Спасибо тебе за великолепно проведенное время. Впрочем, постой. Давай пофантазируем.

Представь себе, что ты большой начальник и руководишь из Москвы всей нашей нелегальной сетью за рубежом. И вот один из нелегалов — твой покорный слуга — проваливается в Великобритании. Меня сажают в тюрьму и, как принято повсеместно, делают всевозможные заманчивые предложения. А потом тебе выпадает счастливый случай, и через три года вместо двадцати пяти меняют на засыпавшегося в Москве английского шпиона. Вроде бы, как говорят англичане, хеппи энд. Но ты — начальник — не уверен на сто процентов, что меня не завербовала британская контрразведка и не превратила в «двойника». А ведь в моих мозговых извилинах слишком много секретов, много имен коллег-нелегалов, агентов, явок и разведзаданий на будущее. Теперь вопрос: как бы ты, начальник, поступил со мной?

— С тобой? По-честному? Я тебе верю. Поэтому гуляй себе…

— Это частный случай. И редкий. А если подойти ординарно?

— Не знаю…

— Я верный член КПСС и люблю Россию, ибо она моя родина. Но не только ради КПСС играл я в нелегальную рулетку, а ради самого себя, потому что работа моя была тем наркотиком, без которого нынешнее существование кажется мне до удивительности нудным и никчемным. Впрочем, не внимай столь серьезно моим крамольным речам. Тебе еще трудиться. А посему поезжай спокойно в Испанию, и потом пойдем к твоему терапевту.

А накануне отлета в Париж, где я должен был получить визу для журналистской поездки по Испании, поздно вечером позвонил по телефону наш общий институтский товарищ и сиплым от слез голосом сказал: «Вчера ночью за городом скоропостижно умер Конон Молодый. Труп в морге кагэбэшного госпиталя. Больше ничего не знаю…»

На могилу Конона я попал уже после испанской командировки. Она на Донском кладбище, в одной из тенистых боковых аллей. На памятнике даты рождения и смерти: 17 января 1922 года и 10 октября 1970 года. Не дотянул он даже до полувека своей жизни. Я положил цветы на могилу своего безвременно ушедшего друга. Будоражили память разные слухи, которые ходили в связи с неожиданной смертью Молодого. Вспомнились пророчества и его хиромантки, и моей цыганки-гадалки. Он ушел первым с опасной работы, а меня она еще ждала…

Глава I

ШКОЛА В БАЛАШИХЕ

Годы учебы в институте пронеслись быстро, ибо времени не хватало. Помимо занятий, играл я в пашем студенческом театре первых любовников, а также был незаменимым ударником в молодежном, знаменитом на всю Москву джазе. Но, несмотря на дополнительные нагрузки, учился я хорошо и особенно преуспел в мудреных валютно-финансовых науках, основной курс которых читал профессор Федор Петрович Быстров. Да и факультет наш назывался валютно-финансовым. Самый трудоемкий в институте факультет, так как мы должны были разбираться в таких непонятных для советских граждан явлениях, как движение курсов на валютных мировых рынках, знать, что происходит на фондовых биржах, кто, кому и как продает золото и так далее, и так далее. Мне всегда нравилось все новое и тем более непонятное. Посему я ходил у Федора Петровича в отличниках. Не было поэтому ничего удивительного в том, что после сдачи государственных экзаменов летом 1951 года профессор ‘сразу же забрал меня в Валютное управление Министерства внешней торговли СССР, которое возглавлял долгие годы. И не только взял, но и назначил сразу же старшим консультантом с очень неординарным для начинающего специалиста окладом. А через несколько месяцев Федор Петрович вызвал меня в свой кабинет и произнес:

«Мы тут посоветовались и решили направить вас в краткосрочную загранкомандировку. Через неделю вы поедете в…» — «В Италию!» — неожиданно для самого себя выпалил я. «Правильно, в Италию, — удивленно отреагировал начальник. — А откуда вы знаете? Кадры проболтались?» Да не кадры. Ведь сказала же тогда гадалка, что поеду я в страну того морехода, душа которого переселилась в меня. А какой еще страной могла она быть, кроме Италии?

Впрочем, пардон, кадры тоже играли существенную роль, потому что для них я был образцовой фигурой. Член партии. Женат. Тем более, что женился на втором курсе, и супругой моей стала студентка того же валютно-финансового факультета Ева Марди. Она, правда, окончила институт на год раньше, но уже была назначена заместителем начальника финансового отдела всесоюзного объединения «Продинторг». Тоже активный член партии. И ее родители — эстонцы — тоже убежденные коммунисты. В общем, образцовая советская семья.

А приехал я впервые в вечный город, помню, к вечеру. Встречал меня лишь мрачный завхоз торгпредства. Покосившись на мой потрепанный чемоданчик, он весьма недвусмысленно стал рассуждать о том, что таскаются, дескать, всякие и не дают даже в воскресенье отдохнуть.

— Дорогой товарищ, — сказал я ему очень ласково, — вы на меня не сердитесь, пожалуйста. Если можете, то покажите дорогу к Колизею. Очень мне хочется взглянуть на него.

Моя страсть к посещению исторических мест не вызвала, однако, у завхоза никакого энтузиазма. Он подозрительно посмотрел на меня (шел 1952 год, и еще был жив дорогой товарищ Сталин), подумал и, махнув рукой, сказал:

— Ну ладно, все равно вечер испорчен. Поедем, покажу тебе этот кошкин дом.

Темная громада древнего цирка казалась таинственной и прекрасной. Выйдя из автомобиля, я невольно ускорил шаг. Воображение породило в ушах звуки фанфар, рев диких зверей, звон мечей… Снаружи прохаживались нескромно одетые девушки. Одна из них приблизилась ко мне и что-то предложила. «Проститутка», — с ужасом подумал я и тут же ответил, что говорю только по-французски. Оказалось, что она большая мастерица по части любви и берет недорого. Я ответствовал, что интересуюсь только памятниками. «Скажите, пожалуйста, — спросил я у девицы, — а почему Колизей называют беломраморным? Где же мрамор?» — «А дьявол его знает! — пожала плечами соблазнительница. — Говорят, что варвары когда-то ободрали стены. Ну так как же насчет?..» Выручил завхоз. Он приблизился ко мне решительным шагом и, строго взглянув на девицу, грозно произнес: «Ну что, насмотрелся? Поехали в гостиницу». — «Никак русские? — заинтересованно пропела путана. — Значит, без денег…» И, грациозно покачивая бедрами, удалилась.

А та проститутка у Колизея оказалась права. Мрамор с древнего цирка, который строили и восстанавливали в течение тысячелетия, как гласит легенда, действительно ободрали варвары, которые неоднократно бесчинствовали в Риме. А вы знаете, почему стены Колизея с наружной стороны усеяны квадратными дырами? Эту легенду я сам узнал позднее. Так вот, однажды те же самые варвары, завоевавшие в оные времена погрязший в распутстве вечный город, решили все же взорвать Колизей и, выдолбив углубления, заложили в них порох… Может быть. Только вот пороха ни у варваров, ни у итальянцев тогда не было. Или подзаняли у китайцев? Тоже сомнительно. Так что дыры в Колизее пока ждут своего исследователя…

О Риме можно рассказывать очень много. А можно лишь воскликнуть: «Ты прекрасен, вечный город!» — и все поверят. Потому что Рим есть Рим, город-легенда. А легенда не всегда укладывается в строгие рамки истории, хотя и живет иногда веками, порождая бурные дебаты среди ученых мужей. Истина, естественно, рождается в спорах. Но нужно ли дискутировать с далекими предками римлян, решившими однажды, что именно 21 апреля 753 года до нашей эры потомки Энея Ромул и Рем заложили первые камни будущего города. Мнения историков на сей счет до сих пор расходятся. Да и не в этом, наверное, дело — днем раньше или днем позже, какое это имеет значение! Просто так повелось по стародавней традиции, что именно в этот апрельский день итальянцы отмечают юбилей своей столицы. Рим недаром называют вечным городом. Видимо, действительно удачное место выбрали два брата, вскормленные, по преданию, волчицей, если город так и остался стоять на своем месте, хотя тех потрясений и катастроф, коими изобиловала многовековая история Рима, было вполне достаточно, чтобы навсегда зачеркнуть это географическое название. Грандиозным фейерверком заполыхал Рим в 60-м году уже нашей эры, подожженный, как гласит предание, неудачливым императором и посредственным стихотворцем Нероном из династии Юлиев Клавдиев. Эпохи расцвета сменялись долгими периодами падения и застоя, приходили и уходили императоры, строились и разрушались памятники, но Рим так и стоял на незыблемых семи холмах. Вечный город… Наверное, еще и потому, что никто не знает, когда он родился, и уж тем более никому не ведомо, когда он умрет.

Моя командировка проходила в торгпредстве на улице Клитунно. Она ничем не примечательна, эта улица, которую можно было бы назвать, по московской аналогии, Кривоколенным переулком. Небольшие, но ухоженные виллы по обеим сторонам. Мало автомашин и прохожих. Этакая провинциальная тишина. На заре своей разведывательной деятельности я умудрился назначить здесь встречу одному из переданных мне на связь агентов, за что получил жесточайшую трепку от резидента. «Ты что, — орал он на меня, брызгая слюной, — ошалел, что ли?! Ведь там же находится наше торгпредство, там же все просматривается!!!» — «Но я назначил встречу в верхнем конце улицы, — робко оправдывался я, — далеко от торгпредства. К тому же там легко обнаружить хвост…» — «Все равно, — ревел резидент. — Чтобы этого не повторялось!»

Больше не повторялось. Она действительно безликая, эта виа, то бишь улица… Наше торгпредство занимает шикарнейший особняк с большим садом на углу улочки. Говорят, что вычурную четырехэтажную виллу подарил Советскому правительству сам товарищ Пальмиро Тольятти, Генеральный секретарь Итальянской компартии, после победоносного окончания войны, ибо считалось, и не без оснований, что Красная Армия вместе с бойцами итальянского Сопротивления освободили Италию. Посему наше Отечество имело бесспорные права на богатые подношения. Впрочем, может быть, это тоже легенда. Я не перепроверял, а многочисленным итальянским правительствам, с удивительной быстротой сменявшим друг друга, было не до виллы на улице Клитунно под номером 46, хотя она представляла историческую ценность и вызывала, я бы сказал, мистический интерес. Старожилы утверждали, что на вилле иногда появлялись привидения бывших хозяев, которых якобы расстреляли за их принадлежность к фашистской верхушке.

Корпункты «Известий» находились на очень неприметных улочках — на Виа Лаго ди Лезина и Виа Ланчани, — на одной из окраин вечного города, где проживал народ среднего достатка и не было никаких памятников. Незаметные и тихие улочки не привлек ал и праздно шатавшейся публики, а следовательно, и полицейских. Это было то, что нужно.

Но я забежал вперед. Тогда, в первый раз, задание своего шефа я выполнил хорошо. Написал экономический обзор по Италии за полугодие, чем очень обрадовал тогдашнего торгпреда, который ровно через три месяца затребовал меня к себе в качестве старшего экономиста уже в долгосрочную командировку. Я, естественно, не сопротивлялся.

Пять лет работы в торгпредстве конечно же не прошли даром. Я еще больше полюбил Италию. Мне довелось принимать участие практически во всех торгово-экономических переговорах, познакомиться со многими государственными и политическими деятелями, банкирами, лидерами итальянской индустрии. Именно в тот период своей итальянской жизни я привлек внимание тогдашнего резидента КГБ из партийных выдвиженцев, очень милого, но абсолютно несведущего в итальянских проблемах человека, Павла Николаевича Елисеева. У нас сложились доверительные отношения, и иногда, приглашая меня в разные рестораны откушать за казенный счет, Пал Николаич получал от меня бесплатные консультации по непонятным ему экономическим и особенно валютнофинансовым вопросам, которые ставили перед ним итальянские источники, то есть агенты. Впрочем, возможно, таким агентом из числа «советской колонии» в Риме считал он и меня.

Пал Николаич, помимо всех своих прочих положительных качеств, был большим гурманом. Именно благодаря ему отведал я множество блюд, которые мне были не по карману, и узнал, что в Италии официально зарегистрировано 280 сортов вин. В течение трех «итальянских периодов» своей жизни я пытался перепробовать их все, но остановился на двухсотой отметке. Впервые с Пал Николаичем я отведал целого омара. Это удивительная еда. Тебе подают на блюде огромного ярко-красного рака с мощными клешнями, сваренного с различными специями. Вкус омара несравним со вкусом даже крабов или креветок. А запивают его, как правило, белым выдержанным вином типа «Ламбруско» или «Лакрима Кристи», то бишь «Христова слеза».

Конечно, не только этими, столь дорогими деликатесами кормил меня ушедший в небытие резидент, которого почему-то не упомянул в своей «энциклопедии» изменник Родины Олег Гордиевский. В приложении к ней на странице 665 «Резиденты в Риме» обозначены лишь Гурген Семенович Агаян, Геннадий Федорович Борзов, Борис Александрович Соломатин, Георгий Александрович Орлов и Валентин Антонович Акимов. Кроме двух фамилий, все остальные — плод воспаленного воображения бывшего полковника КГБ, предателя Гордиевского.

Впрочем, вернемся, как говорится, «к нашим баранам». В качестве первого блюда мой благодетель обожал «спагетти алле вонголе», то есть спагетти с морскими ракушками, а в качестве второго — «пол-ло алла дьяволо» — цыпленка по-дьявольски. Это замаринованный в белом вине с добавлением разных травок цыпленок, нанизанный на вертел, опрысканный белым вином и зажаренный на ароматизированных углях. Мы уплетали с Пал Николаичем это кулинарное чудо без соблюдения всякого этикета, забыв про вилку, нож и даже салфетку.

Но вероятно, никакое блюдо не сравнится с настоящими итальянскими спагетти. Легенда утверждает, что их изобрел живший в XII веке знаменитый путешественник генуэзец Марко Поло. Он вообще старался быть во всем первым. Посетил Китай первым из европейцев, напечатал первую в Италии газету, изобрел макароны, они же спагетти. Сколько их видов в Италии, я не знаю. Наверняка больше, чем вин. Каждый город имеет «свои», особо приготовленные спагетти: «по-римски», «по-милански», «по-неаполитански», «по-флорентийски» и так до бесконечности. Я не говорю уже о разнообразных соусах, которых существует бесчисленное множество. Есть «бешеные спагетти» с такими острыми приправами, что глаза вылезают из орбит, и, чтобы погасить жар души, требуется большое количество охлажденного белого вина.

Я, между прочим, тоже изобрел свой собственный рецепт изготовления соуса для самого популярного итальянского блюда. Недалеко от римского корпункта «Известий», на улице Ланчани, находилась маленькая траттория, где хозяином, поваром и официантом был молодой симпатичный паренек по имени Бальдо. Я заходил к нему поесть спагетти «по-римски», которые он мастерски готовил, не жалея приправ. Бальдо относился ко мне с большой симпатией и, присев к столу, непременно опрокидывал со мной стаканчик-другой крестьянского белого вина, которое привозил из своих родных мест где-то под Римом. Однажды я предложил ему «русский» соус: надо слегка обжарить мелко нарезанные кусочки молочного поросенка, затем отдельно — репчатый лук, нарезанный квадратиками, сварить зеленый горошек и порубить как можно мельче дольки чеснока. Всю эту смесь надо вывалить на горячие спагетти, посыпать их натертым пармским сыром, черным молотым перцем и побрызгать сверху разогретым томатным соком. Через несколько дней Бальдо встретил меня радостной улыбкой. Мой соус произвел настоящую сенсацию среди завсегдатаев траттории, в связи с чем на «спагетти алла гитара» (Бальдо назвал новое блюдо почему-то «спагетти под гитару») была повышена цена, хотя для меня они с тех пор стали бесплатными.

…А потом настало время отъезда в Москву. Прощаться с вечным городом лучше всего ночью. Ровно льется неяркий неоновый свет на пустые мостовые и безлюдные тротуары. Воздух чист и прохладен. Эхо шагов отдается гулко, словно в подземелье. Я прощался тогда с Римом, как с любимой женщиной. Обошел все памятные уголки города, отправился в центр на тихую улочку Лата. Сюда я обязательно приводил всех симпатичных женщин, особенно из числа советских туристок, которые приезжали с записочками от моих московских знакомых: «Дорогой Леня, окажи посильное внимание моей доброй знакомой…» Я, как правило, оказывал. И улочка Лата была очень удобным местом, чтобы проявить внимание. На углу — статуя Водоноса с отбитым носом. Бытует легенда об этой фигуре. Жил-был водонос, который сам лично пил вино. Так он и умер, не выпустив из рук стаканчика с золотистым напитком. Рассердились на беспутного малого строгие архангелы и осудили его на вечные времена таскать бочку из-под вина, наполненную только водой. Вот и течет из каменного бочонка, прижатого к чреву водоноса, прозрачная, холодная и удивительно вкусная родниковая вода. Все мои подопечные подруги обязательно пробовали эту воду, за глотком которой следовал непроизвольный жаркий поцелуй.

А вот последнее прости я пришел сказать Риму к знаменитому фонтану Треви. Опять легенда. Будто бы для того, чтобы вернуться еще раз в вечный город, надо бросить в мраморную чашу фонтана монету, стоя к фонтану спиной и обязательно через левое плечо. Я кинул целую горсть монет. И Рим позвал меня во второй раз. Правда, новому свиданию предшествовали некоторые события…

Упоминавшийся мной добрейший Пал Николаич, увидевший во мне перспективного специалиста для неординарной работы, дал на меня наводку в тогдашнее Министерство государственной безопасности, вернее, в его отдел кадров. А я, вернувшись в Министерство внешней торговли с хорошими, как тогда говорили, показателями, начал работать в Управлении торговли с западными странами и готовить к защите диссертацию на тему «Внешнеэкономические связи Италии после Второй мировой войны».

В один из летних дней 1960 года меня срочно попросил зайти секретарь парткома министерства, мой хороший приятель Саша Тутушкин. Войдя в его кабинет, я увидел за столом невысокого человека с очень невыразительной внешностью. Лицо его я бы не вспомнил и сейчас, а вот фамилия в памяти осталась. Хищная такая — Акулов. Саша виновато поглядел на меня: «Так я вас оставлю, а вы побеседуйте».

Товарищ Акулов предложил мне сесть напротив него так, чтобы свет падал мне в глаза, и начал душевную беседу. Сначала он подробно рассказал мне мою же собственную биографию, особо отметив как положительный момент отсутствие евреев в моей семье. Затем заявил, что я хороший, грамотный внешнеторговый работник, примерный член КПСС с истинно пролетарским происхождением, активист и общественник, безотказный помощник органов за рубежом и вообще свой парень. Далее товарищ Акулов поведал мне о бедственном положении, в котором оказалась государственная безопасность после расстрела злодея Лаврентия Берии.

— У нас плохо с кадрами внешней разведки, товарищ Колосов… Не хотели бы вы у нас поработать?

— В качестве кого?

— Ну, скажем, заместителя торгпреда в Италии с исполнением, естественно, ваших прямых обязанностей…

— А какие это обязанности?

— Ну, этому ремеслу мы вас научим. Итак?

— Можно подумать несколько дней?

— Зачем? Разве вы имеете что-нибудь против?

— В принципе нет…

— Ну вот и прекрасно, Леонид Сергеевич, — сказал он, — тем более что министр, товарищ Патоличев Николай Семенович, уже дал принципиальное согласие на ваш переход в наше ведомство. Теперь слушайте внимательно. В следующий вторник зайдете ко мне на Дзержинку, чтобы оформить необходимые документы. Возьмите паспорт и военный билет. В подъезде номер четыре вас будет ждать пропуск… А затем предстоит пройти одногодичный курс обучения в нашей разведшколе в Балашихе. Жить, учиться и питаться будете там. Воскресенья сможете проводить дома, в кругу семьи. Зарплату мы сохраним вам прежнюю (это было кстати: денег я в Минвнешторге получал много, как старший консультант в специальной экономической группе при министре. — Л.К.). Звание, к сожалению, тоже останется прежним, то есть то, которое вам дали при окончании института. Вы ведь лейтенант? Вот и хорошо. Всегда будет стимул для погони за звездами… — Товарищ Акулов весело захихикал. — Плох тот лейтенант, который не мечтает стать генералом, тем более что в нашем Первом главном управлении оперработника ценят не за погоны, а за героические дела. Именно поэтому настоящие разведчики ходят в штатском. Понятно?

— Понятно.

— Теперь еще одна деталь. Когда группа новобранцев соберется у выхода станции метро, какой — я назову позже, чтобы ехать автобусом в «Лесную школу», представляйтесь только по имени или имени-отчеству. Ну, в общем, Леня или Леонид Сергеевич. Фамилии не называйте ни в коем случае.

— Почему? — опять, видимо, не к месту спросил я.

— Потому. — Товарищ Акулов недовольно поморщился. — Потому что в школе вы будете учиться под другой фамилией. Вам ее назовет начальник школы во время личной беседы. Ну вот пока и все. Готовьтесь. Желаем успеха в личной жизни. Родителям, жене и друзьям пока ничего не говорите. С вашей супругой мы побеседуем особо, когда придет время.

— А как я объясню жене свое отсутствие?

— Очень просто. Скажете, что будете год учиться в Высшей партийной школе на полном гособеспечении и что зарплату будете целиком отдавать ей. Она наверняка останется довольна.

Нет, я не выполнил рекомендаций товарища Акулова и все рассказал своим близким. Отец прореагировал индифферентно: «Это, сын, ты должен решать сам. Никто тебе не советчик в таком деле». Отец вообще любил, когда я все решал сам, и поэтому давал свободу моей инициативе с тех пор, как я пошел в первый класс. Мать тяжело болела. «Что же тебе не сидится на месте, Ленька, — устало сказала она. — Не рискуй зря и выполни три мои просьбы. Брось пить, курить, а если окажешься в Италии, то привези мне на могилу крест из каррарского мрамора, из которого Микеланджело изваял своего Давида…» Жена, Ева, нисколько не взволновалась. «Зарабатывать будешь больше? — деловито спросила она. — Да? Очень хорошо. Тем более что в перспективе Италия. Я ведь тоже знаю итальянский. Так что буду помогать тебе в трудах праведных…»

Да, тогда я, видимо, очень понравился товарищу Акулову и даже с необыкновенной легкостью проскочил через окулиста, когда проходил медицинскую комиссию. Он даже не обратил внимания на то, что я дважды закрывал свой левый сверхблизорукий глаз, когда называл буквы, глядя на таблицу здоровым правым оком. Этому, кстати говоря, меня тоже научил кадровик. Много позже я узнал причину столь благосклонного ко мне отношения. «Во внешнюю разведку, — пояснил мне однажды многоопытный коллега, — не берут тех, кто или очень хочет, или очень не хочет туда идти. Ты, мой дорогой, оказался просто золотой серединой…»

Так или иначе, но ранним утром 1 сентября 1960 года я в назначенный час слонялся у выхода одной конечной станции метро. Оказался не один. Уже около двух десятков молодых людей с чемоданчиками в руках фланировали вокруг и около. Потом появился один субъект, который, подойдя к автобусу, зычно крикнул: «Кто едет на экскурсию, прошу сюда». Парни с чемоданчиками послушно выстроились в очередь. «Экскурсовод» брал у нас паспорта и ставил галочки в потрепанном блокнотике. После часа-полутора тряской езды мы оказались в Балашихе у ворот лесистого участка, на деревянном заборе которого какой-то хулиган написал мелом «Школа шпионов». Но за забором конспирация началась сразу же. И очень жесткая. Сначала нас накормили в весьма приличной столовой «номенклатурным» завтраком. Потом стали вызывать в кабинет начальника школы. Вскоре подошла и моя очередь. Начальник оказался симпатичным, но почему-то очень грустным человеком в сером, хорошо сшитом костюме английского покроя, при галстуке.

— Отныне ваша фамилия, Леонид Сергеевич, будет не Колосов, а Корзин. Запомните?

— Конечно.

— Но это на год. Затем в конторе вы получите псевдоним. О своей прежней работе не распространяйтесь. Жить будете в коттедже номер четыре втроем. Ваши двое коллег — дипломаты, уже с опытом работы. Держитесь с ними по-дружески, но не панибратски.

— Это как?

— Старайтесь больше слушать. А впрочем, режим у нас весьма демократичный. Имеется буфет, где можно немножко выпить в свободное время. Немножко. Вы уже взрослый человек и понимаете, о чем я толкую. У нас богатая библиотека, где вы найдете произведения всех классиков марксизма-ленинизма, проповедников мирового империализма и врагов народа: Троцкого, Бухарина, Рыкова, Сокольникова и так далее. Читайте без страха, но критически. Все это вам пригодится в будущей зарубежной работе. Заниматься придется много. На первом месте спецпредметы, иностранные языки, спортивная подготовка, автомобильное дело, ну и общеобразовательные науки. Впрочем, что касается последних, то вы ведь, кажется, состоявшийся ученый муж?

— Я только что защитил кандидатскую диссертацию на тему «Экономические связи Италии после…»

— Это не важно, после чего. Итальянский знаете в совершенстве?

— Нет, в совершенстве — французский. Пять лет изучал в институте, по два часа в день, а вот итальянский надо подшлифовать с точки зрения грамматики…

Я нагло врал. За пять лет предыдущей работы в Италии я освоил язык блестяще на уровне профессионального переводчика сначала со специально выделенной мне преподавательницей-итальянкой, а затем в каждодневных переговорах и чтении многочисленных итальянских газет, журналов и прочей литературы. Мне просто не хотелось заниматься языком. Но начальник поверил. И я целый год кайфовал в группе итальянского языка, изумляя не очень молодую учительницу своими познаниями сладкозвучного языка. Учебные группы были небольшими, по три-четыре человека, посему «язычниц» — преподавательниц языка — было немало. В конце разговора, когда я уже превратился в товарища Корзина, начальник школы вдруг задал неожиданный вопрос:

— Вы обладаете какими-нибудь талантами?

— То есть?

— Ну, поете, играете на аккордеоне или хотя бы на балалайке…

— В институте я играл в студенческом театре, а в Италии руководил драматическим кружком.

— Прекрасно, у нас есть художественная самодеятельность. Ведь, помимо одногодичников, в школе обучаются трехгодичники. Вечерами надо всех чем-то занимать. Хор имеется. А вот драмкружок — это уже высший класс. Поставьте что-нибудь героическое к ноябрьским праздникам.

Мои соседи по коттеджу номер четыре мне не очень понравились. Одного звали Стасом — из мидовцев. Он сразу же стал нашим партгрупоргом. Серьезный такой малый был. Второй представился Валей, тоже из молодых дипломатов. Этакий кудрявый мальчик с приятным голосом и блудливо бегающими глазками. Он оказался одним из тех, которые много-много лет спустя закладывали меня на кагэбэшных перекрестках. С первых дней пребывания в разведшколе началась работа. Вставали мы в семь утра. Интенсивная физзарядка с бегом. Затем душ, бритье и прочие туалетные частности. Вслед за этим завтрак. Потом каждодневный ритуал, который назывался у нас «противостоянием». К девяти утра на территорию школы въезжал автобус с преподавательницами языков. Они шли к учебному корпусу, покачивая бедрами, делая вид, что не замечают страстных взглядов наиболее сексуально озабоченных «студентов», у которых «противостояло» все, что только могло.

Через какое-то время я сблизился с двумя слушателями-трехгодичниками. Один из них Олег Адольфович (тогда я еще не знал, что он Лялин), другой — Владимир Павлович, ныне покойный разведчик, хороший человек, погребенный на Донском кладбище. Мир праху его! Володя был уже майором и в школе пополнял когда-то упущенное гуманитарное образование. Он руководил певческим секстетом, который исполнял английские песни. «Ю-ю-ю…» — до сих пор помню, как старательно выводил секстет модных в то время «Битлов». Шестым в шеренге стоял Олег Адольфович. У него был сильный голос, высокий рост и артистическая внешность. Я решил «перевербовать» его в драмкружок на предмет постановки отрывка из бессмертной пьесы Тренева «Любовь Яровая» к 7 ноября 1960 года. Олег согласился, Володя не возражал, и репетиции начались. Я играл матроса-революционера Швандю, Олег — белогвардейского конвоира, еще какой-то малый — «старшого» конвоя. Пьесу, конечно, все забыли. Но в отрывке я (меня вели на расстрел беляки) убеждал конвоира (Лялина) перейти на сторону красных, что он и делал по сценарию, застрелив (холостым патроном) «старшого» и освободив Швандю, то бишь меня. Отрывок имел грандиозный успех. Помимо этого, я поставил для равновесия сцену из пьесы Булгакова «Дни Турбиных», где играл белогвардейца Шервинского, соблазнявшего в любовной сцене чужую жену. В роли Елены, чужой жены, была задействована преподавательница шведского языка. Она была не очень молода, но очаровательна и безусловно талантлива. А от ее бюста сходили с ума не только слушатели, но и наши наставники, даже пенсионного возраста. Эта любовная сцена вышла за рамки театральных подмостков, но партнерша имела характер «нордический». «Леня, — говорила она, когда моя вспотевшая ладонь ложилась на ее пышный бюст во время репетиций, — наш фейерверк, возможно, состоится только через год, когда ты окончишь школу…» Не довелось…

А потом нагрянуло несчастье… Поздно ночью 12 октября позвонил отец по «секретному телефону» школы, который я ему оставил на крайний случай. Меня разбудил дежурный. «Леонид Сергеевич, — тихо сказал он, — ваша мама в очень тяжелом состоянии. Начальство разрешило дать вам машину. Быстро собирайтесь и поезжайте домой». Оперативная машина мчалась по ночной Москве с сумасшедшей скоростью. В четыре часа утра мы приехали. Я позвонил в дверь квартиры, открыл плачущий отец: «Мама умерла двадцать минут назад. «Где Леня?» — вот ее последние слова. Да, еще. Она на днях сказала, что очень не хочет, чтобы ты стал разведчиком. У нее, мол, нехорошие предчувствия».

Мне дали несколько дней на похороны. Я официально предупредил начальство, что буду отпевать маму в церкви на улице Неждановой, где она венчалась с отцом, и хоронить с попом, хотя мне вроде бы ото не с руки, как члену КПСС. «Что вы, Леонид Сергеевич, — ответило начальство, — какой может быть разговор? Действуйте по совести. Мы вам даже транспортом поможем и ребятами, если нужно».

Хоронили маму солнечным октябрьским днем. На Востряковское кладбище пришли родственники, институтские друзья, двое ребят из разведшколы, включая Володю, руководитель нашего студенческого театра, доброй памяти артист Малого театра Сергей Маркушев. Он первый и сказал о моей матери очень теплые слова. Я, прячась, глотал слезы, все вспоминал и вспоминал, глядя в родные и ставшие вдруг такими чужими черты лица, как иногда был к ней несправедлив, невнимателен, как скупо любил и не всегда понимал. А когда заколотили крышку гроба, когда застучали о нее стылые комья земли и вырос холмик, меня охватило такое жуткое, непереносимое чувство, что, не стесняясь никого, я завыл… Отец стоял молча, потупив глаза. «Успокойся, Леня, — сказал Сергей Алексеевич, — успокойся. Маму не вернешь. Слезами горю не поможешь. Терпи, родной…» А над могилой стояли три березки и протягивали ко мне ветви с увядшими листьями, словно навеки уходящая мать попросила их не оставлять в беде сына и утешить его.

Жизнь между тем неслась своим чередом. Я очень благодарен балашихинской разведшколе номер 101. Там я окреп физически, научился многим премудростям, о которых потом читал только в джеймс-бондовских похождениях, вообще-то не зря выдуманных Флемингом, и избавился, может быть несколько преждевременно, от идеологических иллюзий. Если в день похорон товарища Сталина я искренне плакал, то потом только ухмылялся, слушая очередные «плачи» с Мавзолея по поводу безвременной кончины «верных ленинцев», которые передавали эстафету не менее глупым антиленинцам, обреченным или на проклятие, или на забвение многострадальной Россией. Именно в разведшколе, благодаря ее уникальной библиотеке, я понял, что Маркс и Энгельс во многом уступают Гегелю и Ницше, а уж Смит, Рикардо и наш Плеханов ни в какое сравнение не идут с великим путаником Ульяновым-Лениным, который больше переписывал, чем писал, заводя в тупик Россию и передав ее в наследство горцу Джугашвили. А вот он уже превратил ее при помощи ГУЛАГов в великую державу, которую боялись и одновременно уважали во всем мире.

Моим же «классиком» стал наставник из 101-й школы, старый разведчик-нелегал, оставивший мне в наследство несколько заповедей, которые помогли мне в последующей жизни, хотя и не во всем. Перечислю их: «Никому не верить. Считать, что профессия разведчика — это по гроб жизни. Не вступать в интимную связь без оперативной необходимости. Не лезть в дела своих коллег — это влияет на продолжительность жизни. Быть безжалостным к предателям. Никогда не ходить даже на самые опасные операции с оружием. Самое главное оружие офицера внешней разведки — мозговые извилины и хорошо подвешенный язык. Без этих качеств в этой элитарной секретной службе делать нечего. Бить первым, даже если противников больше и их не удалось уговорить…»

Что еще? Разведшкола пробудила во мне чувство авантюризма, развила интуицию и сделала веселым циником, со скепсисом относящимся к любым авторитетам прошлого и настоящего. Добавлю, что, может быть, сие не очень хорошо в плане морали, но тем не менее у меня выработалось свое определение сущности разведки, которое в окончательном варианте я сформулировал бы примерно так: «Профессия разведчика — это, на мой взгляд, не только профессия, но и свойство характера, в котором обязательны такие качества, как авантюризм, звериная интуиция, смелость, обаяние и, разумеется, особый талант, который даруется не каждому смертному. Разведчик должен быть верен стране, на которую работает, вне зависимости от смены ее правителей, равноудален от любых политических партий, кристально честен при выполнении заданий. И наконец, соблюдать две заповеди: «не убий» и «не навреди». Если позволяют обстоятельства, конечно…»

Попал я после окончания школы в Балашихе в один из европейских отделов Первого главного управления КГБ СССР и сразу же понял, что завет моего наставника: «Чем меньше знаешь, тем дольше живешь» — очень правильный. Даже самая пустячная бумажка несла на себе гриф «совершенно секретно», не говоря уже о документах «особой важности», то есть делах зарубежных агентов. Зато уж здесь я приучился к «немецкому» порядку: попробуй забудь что-нибудь на столе или, не дай Бог, потеряй…

Между тем я продолжал изучать опыт итальянского государственного капитализма для использования его в деле строительства светлого коммунистического общества в отдельно взятой стране. Затем я опубликовал несколько статей о политике и экономике Италии в некоторых журналах и газетах, в том числе во «Внешней торговле» и в «Известиях». Однажды меня вызвал в свой кабинет начальник отдела. Перед ним на столе были разложены мои статьи.

— Вы, оказывается, обладаете еще и журналистскими способностями?

— Да, пописываю кое-что. Вот диссертация…

— О диссертации потом. А что, если вам поехать в Италию корреспондентом «Известий»? Алексей Иванович Аджубей — мой приятель. Ведь журналистское прикрытие — самое надежное из всех…

Через неделю я сидел в кабинете главного редактора «Известий» и зятя Никиты Сергеевича Хрущева Алексея Ивановича Аджубея.

Разговор состоялся для меня неожиданный и стремительно короткий, как автоматная очередь.

— Мы читали ваши статьи по Италии.

— Большое спасибо.

— Плохие статьи, унылые, не для широкого читателя.

Моя челюсть отвисла от такого поворота разговора.

— Хотите опять в Рим? Собственным корреспондентом «Известий»?

Я промычал что-то нечленораздельное.

— Завтра выходите на стажировку в отдел. Я уже дал соответствующее указание. Стажировка будет максимально короткой. В августе вы должны быть в Риме. Пишите о политике, скандалах, мафии и даже о проститутках. Это же колоссальная социальная проблема в Италии. К тому же вам необходимо заявить о себе как о смелом и скандальном журналисте. Понимаете? Поэтому возьмите интервью у какой-нибудь достаточно яркой и интересной проститутки. Заплатите ей. Расходы мы возместим. Но только интервью, понимаете? Использовать ее по назначению запрещаю. Иначе положите партбилет. С Богом…

Да, первое журналистское задание от главного редактора было более чем оригинальным. О проститутках я только читал и полагал, что платить деньги за любовь для такого красавца, как я, просто позорно. И еще я знал, что проституция — самая что ни на есть первая древнейшая профессия. Но оказывается, ошибался. Постараюсь это доказать в следующей главе…

Глава II

САМАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ…

У нас принято называть первой древнейшей профессией проституцию, а ночных бабочек — представительницами этой профессии. Но это не совсем так. Вернее, совсем не так. Самая древнейшая и самая загадочная, кстати, профессия родилась, когда обезьяна, если следовать теории Чарльза Дарвина, превратилась в человека. Эта профессия — разведчик или шпион. Кстати, только у нас слову «шпион» придается этакий презрительный оттенок, а в других странах-государствах это слово воспринимается нормально, как название любой другой профессии, будь то инженер, врач, бизнесмен… Почему? Потому что разведчик и шпион работают в одинаковом режиме, одними и теми же методами. Важно только, на кого они работают. Если на свою страну, это нормально. Если же они являются «двойниками», то этих представителей древнейшей профессии называют предателями Родины и приговаривают, как правило, к высшей мере наказания — расстрелу, электрическому стулу, газовой камере и так далее в зависимости от обычаев того или иного государства.

Разведка, безусловно, — явление историческое. Многообразие взглядов историков на социальный характер разведки или шпионажа объединяет их в одном. Все сходятся на том, что секретные службы существуют не менее тридцати трех столетий. Точнее говоря, они родились тогда, когда начались войны. В любом военном или политическом столкновении, будь то побоище диких племен на заре цивилизации, Первая и Вторая мировые войны, «холодная война», имеет место тактическая хитрость, рассчитанная на обман противника. Но чтобы победить противника или обмануть его, необходимо знать его планы, не забывая при этом, что вчерашний друг может стать завтрашним врагом. Поэтому разведка работает и в мирное время.

История складывала века в свою копилку. На смену одним формациям приходили другие, и время меняло само понятие секретной службы, а вместе с нею сущность военной и государственной тайны. Трансформировалось и отношение общества к тем, кто посвящал свою жизнь этому опасному ремеслу. С одной стороны, на них смотрели как на героев невидимого фронта, с другой — как на презренных наемников. Испокон веков слово «разведчик» было окружено почитанием и глубоким уважением, а слову «шпион» история придавала весьма нелестный оттенок.

Император Франции Наполеон был категоричен в определении человека, занимающегося сим тайным ремеслом. «Шпион — это естественный предатель», — утверждал он. А во французском словаре Поля Робера слову «предатель» соответствует целый набор отнюдь не ласкающих ухо эпитетов: «доносчик, шпион, изменник, иуда, клятвопреступник, ренегат, перебежчик, коварный подлец, мошенник, вероломный, отступник, обманщик». Впрочем, не милует предателя и В.И. Даль. «Изменник, вероломец, крамольник, лукавый и обманчивый человек, душепродавец…» — читаем мы в его словаре. «Предать… — изменить, обмануть лукаво, либо покинуть в беде, отступиться, или изменнически выдать неприятелю, продать, быть предателем…»

На историческом пути развития человечества менялся и облик «бойцов невидимого фронта». Было время, когда к разведке привлекали лиц преимущественно из дворянства. Многих увлекал авантюризм, необычность профессии, связанной с борьбой, которая предшествует войне и которая продолжается после заключения перемирия. В эпоху Великой французской революции и американской Войны за независимость было немало разведчиков-патриотов, беззаветно преданных делу свободы. Затем роль центральной фигуры разведки перешла к организаторам агентурной сети. Усложнилась и сама техника разведывательного дела. Для многих стран характерно тесное переплетение военной разведки с политическим шпионажем. Шпионаж все больше смыкается с откровенно подрывной работой. Появляются специалисты по диверсиям, взрывам, убийствам, поджогам. Одновременно формируется новый тип шпиона-предателя. Предатели тоже разнятся. Иных во времена военных действий секретные службы противника «консервируют», то есть переводят в глубокое подполье для использования в будущем. Других — в мирное время «фабрикуют» на скорую руку. Утверждают, что когда-то слово «предатель» носило пассивный характер и означало «человека, который предал», то есть совершил тягчайшее грехопадение. Использование предателя его недругами, теми, в чей лагерь он переметнулся, было редким и почти случайным явлением, ибо предателю не верили, его презирали и старались от него избавиться любыми путями. Он становился изгоем и для бывших друзей, и для бывших недругов, к которым перешел…

Что же побуждало и побуждает человека на предательство, на что они бывают особенно падки? Для кого-то все затмевают деньги. У кого-то болезненно обострено чувство самолюбия, у третьих — подспудное стремление к власти, к нарушению законов, к тайнам, недоступным другим. Неизвестное всегда представляется значительнее, нежели то, что лежит на поверхности. Но роковой шаг сделан, и человек оказывается в мире тех самых тайн, где порой трудно отличить реальность от легенды. Он видит себя героем, отбрасывает гнетущую мысль о предательстве и измене.

Вернемся к Наполеону. При всем своем презрении к шпионам император не мог скинуть их со счетов своих побед и поражений. «Верьте мне, — говорил он, — анализируя исходы военных баталий, — я невольно пришел к выводу, что не столько храбрость пехоты или отвага кавалерии и артиллерии решали судьбы многих сражений, сколько это проклятое и невидимое оружие, называемое шпионами». Сказавший эти слова не был ни историком, раздумывающим в тиши кабинета о необратимости времени, ни гражданским министром, склонным к скепсису в отношении военного решения проблем вообще, а выдающимся полководцем прошлого… Ни минуты не сомневаясь в своем военном гении, Наполеон прекрасно понимал, что без ловкости и смелости секретного агента он не одержал бы тех блестящих побед, которыми была отмечена кампания 1805 года.

Ульм и Аустерлиц были в такой же степени триумфом его стратегического гения, как и негласная деятельность «императорского шпиона» Карла Шуль-мейстера, одного из советников генерального штаба Австрии и шефа австрийской службы информации. По существу, этот умный, хитрый и коварный человек, у которого, как говорили люди из его окружения, «не было ни отечества, ни чести», открыл новую страницу в истории шпионажа и разведки, узаконив предательство и торговлю государственными интересами.

Жозеф Фуше, министр полиции Франции, подтверждает в своих «Мемуарах» важность шпионажа в подготовке планов войны своего императора. «Лошади, которые везли золото Французского банка к будущим полям сражений в Австрии для оплаты секретных агентов, — утверждал он, — имели большее значение, чем стремительная и отважная конница Мюрата».

Свидетельств тому, что шпионаж находил свое отражение в мифологии народов мира, имеется немало. Вообще-то говорят, что самыми ранними источниками получения тайных сведений были провидцы, оракулы и астрологи. Коль скоро боги наперед знали, что может приключиться в будущем, поскольку они сами в определенной степени предопределяли исход событий, было вполне логично искать указаний на Божий промысел в откровениях «святых» людей, в рассуждениях оракулов, в расположении звезд, гаданиях, а то и просто в сновидениях. Мифология и история религий содержат огромное количество примеров, касающихся практических дел государств, спровоцированных предсказанием и «сбором разведывательных данных». Так, например, в библейской книге преемника пророка Моисея Иисуса Навина рассказывается о том, как он тайно послал соглядатаев в город Иерихон с заданием «осмотреть» его. То были двое молодых людей, которые остановились на ночлег в доме иерихонской блудницы по имени Раав. Между тем царю Иерихона донесли о том, что на его землю пришли двое израильских соглядатаев и собирают тайные сведения. В городе начался повальный обыск и были обещаны щедрые награды тем, кто найдет или выдаст непрошеных визитеров. Однако блудница спрятала своих гостей в снопах льна, разложенных на крыше ее жилища, а пришедшим стражникам заявила, что видела, как израильские шпионы убежали по направлению реки Иордан. Раав потребовала вознаграждения у двух молодых иудеев за свою ложь и взяла с них слово, что ни она сама, ни ее семья не пострадают, если будет разрушен во время войны родной город. Так оно и случилось. Шпионы вернулись к своему царю с ценнейшими данными об укреплениях Иерихона, Иисус Навин разрушил его до основания, уничтожив всех жителей, а блудницу Раав с семьей пощадил, как и было обещано. Итак, налицо и разведка, и шпионаж, и предательство по-библейски.

Или еще одна древняя легенда. Бог Аполлон наделил дочь троянского царя Приама Кассандру, в которую был влюблен, даром пророчества. Но, став обладательницей этого дара, она обманула ожидания бога. Аполлон не имел возможности взять свой подарок обратно, зато присовокупил к нему оговорку: пророчествам Кассандры никто не будет верить. В результате ее предсказание о том, что похищение Елены принесет гибель Трое, и ее предостережения о знаменитом троянском коне никто не принял во внимание. Суть? Эту легенду, пожалуй, можно считать одной из первых записанных «обманных» операций.

А вот еще. Греки перед великим походом 480 года (до нашей эры!), как сообщает Геродот, заслали в Персию трех шпионов, чтобы они выяснили, сколь велико войско Ксеркса. Шпионов поймали и собирались казнить. Но Ксеркс повелел показать лазутчикам свое войско и отпустить их. Он надеялся таким образом напугать греческих полководцев, вполне сознательно подарив им данные о своем войске. Однако греки не испугались и не захотели сдаваться без боя.

Древние, средние века, Ренессанс изобилуют примерами секретной деятельности правителей, которые вершили судьбами людей… Могущество Римской империи основывалось на тщательно организованной полицейской секретной службе. В Европе Церковь в течение многих веков через монастыри и приходы получала тайную информацию по всем вопросам, касавшимся настроений, действий и побуждений верующих. Венеция торжествовала победы в значительной степени благодаря изощренности своих послов и огромным денежным фондам, которыми те располагали для подкупа «нужных людей». С XVI века Великие Моголы укрепляли свое владычество в Индии, прибегая к услугам тысяч шпионов, которые информировали их о настроениях в этой необъятной и неустойчивой империи.

Древняя Русь подозревала шпиона в любом заезжем иностранце. Китай обнес себя стеной, дабы внутрь страны не мог проникнуть даже чужой взор. Государственной тайной было окружено все: общественный строй, форма правления, экономика, вооружение, обряды. При таком положении вещей каждый человек становился носителем секретов. С другой стороны, любой путешественник волей-неволей превращался в разведчика и шпиона.

Еще за шестьсот лет до нашей эры китайский военный теоретик и полководец Сунь-цзы написал об искусстве шпионажа книгу, которая называлась «Происхождение стратегии — искусства войны». В ней автор, в частности, утверждает, что нельзя обладать тем, что называется предвидением, через духов и богов, через изучение аналогий истории и через собственные размышления. Только люди могут дать это, люди, знающие, что делается у врага… По Сунь-цзы, нужно различать пять категорий шпионов: местные, внутренние, обращенные, обреченные, прижившиеся. Когда эти пять категорий шпионов начинают действовать, никто не в состоянии раскрыть их секретную систему. Но при этом нужно держать в своих руках всю сеть. На этом зиждется могущество владыки. Местные шпионы — это те, которые действуют среди населения того или иного района. Внутренние шпионы, как правило, — люди, занимающие определенные посты в различных организациях противника. Обращенные шпионы — это шпионы врага, используемые против нею же. Обреченные — работают открыто в целях обмана противника, сообщая ему заведомо ложные сведения, в которые тот должен поверить. Прижившиеся шпионы приносят информацию из вражеского лагеря. В войске необходимо поддерживать самые тесные отношения со шпионами и щедро вознаграждать их работу. Никакая другая деятельность не должна осуществляться с такой строгой секретностью, как шпионаж. Нельзя работать со шпионами, не обладая собственной тонкой интуицией, которая помогала бы разбираться в преданности этих людей. Так писал китайский философ.

В Европе старейшей секретной службой считается английская. Ее создал сэр Френсис Уолсингем, государственный секретарь при королеве Елизавете, окруживший себя специалистами в самых разных областях. Одни обладали даром незаметно вскрывать чужие письма. Другие — подделывать государевы печати, третьи — искусно имитировать почерки и подписи. Некто Томас Филлипс специализировался, например, исключительно на дешифровке тайнописных кодов и составлении шифров для агентов британской секретной службы. Ему удалось, кстати, полностью расшифровать закодированные послания к Марии Стюарт, политической противнице Елизаветы, которые эта шотландская королева получала, находясь в изгнании в Бэдингтоне. Уолсингем весьма активно помогал королеве Елизавете в ее интригах. Он внедрял своих агентов в высшие круги английской знати, а те всевозможными способами натравливали одних аристократов на других. Шпионы Уолсингема находились при дворах королей Франции и Испании, при послах больших и малых государств, откуда британская секретная служба черпала обширную и ценную информацию. Один из английских агентов завязал настолько крепкую дружбу с представителем итальянской республики Тосканы при мадридском дворе, что тот пристроил шпиона в посольство республики в Мадриде. Именно этот агент сумел загодя предупредить Френсиса Уолсингема о готовящемся походе испанской Непобедимой армады, которую, как известно, впоследствии постигла печальная участь. Руководитель тайной службы при Елизавете обладал, видимо, недюжинными способностями, ибо, несмотря на явную скудость средств, выплачиваемых королевой, его ведомство функционировало весьма эффективно.

В те времена кадры разведчиков формировались преимущественно из элитных кругов. Этого требовал сам характер секретной службы. Известно, например, что к военно-дипломатической разведке привлекались такие замечательные писатели, как Даниель Дефо и Пьер Огюстен Бомарше. Это были интересные страницы в их биографии и не менее интересные фрагменты в истории международной секретной службы. Высокая оплата тайных услуг не являлась тогда единственным или даже главным стимулом. Увлекал также и авантюризм профессии. Были и разведчики-патриоты, ибо в то время для дворянства понятие отечества совпадало еще и с понятием монархии. Дворяне служили своему королю.

Я, естественно, не собираюсь излагать историю мирового шпионажа. Небольшой экскурс в прошлые века — вполне осознанная необходимость, проистекающая из той простой истины, что настоящее не существует без прошлого, а будущее без настоящего. Наиболее популярными «классическими» и в то же время полярно противоположными примерами разведывательной деятельности времен Первой мировой войны считается долголетняя работа талантливого профессионального британского разведчика, полковника Лоуренса Аравийского и весьма короткая жизнь шпиона-«двойника» Маргарет Целле, вошедшей в историю под именем Мата Хари. Обе личности, вплоть до наших дней оставаясь в ореоле славы и таинственности, окружены нагромождением самых невероятных легенд. Докапываясь до истины, я пришел к весьма очевидному выводу о том, что Лоуренс был неизбежным порождением своей эпохи. Он был необходим Англии для проведения колониальной политики, и, если бы на самом деле Лоуренса не существовало, британцы просто выдумали бы его В противоположность ему Мага Хари, исполнительница ритуальных танцев, стала жертвой интриг германской и французской разведок, изменников и бесчестных людей, бессовестно торговавших военными тайнами, агентов секретных служб.

Были и другие. Я имею в виду прежде всего женщин-разведчиц времен Первой мировой войны. Имена их менее известны, но дела окрашены в цвета патриотических чувств. О двух из них, воевавших против кайзеровской Германии на стороне Франции и Англии, скажу несколько слов.

Эдит Кавель — седовласая англичанка — руководила школой медсестер в Брюсселе. В 1914 году германская армия оккупировала Бельгию и повела расправу над мирными жителями, не желавшими подчиняться оккупационному режиму. Более того, германской контрразведывательной службе стало известно, что целые группы бельгийцев призывного возраста начали таинственным образом исчезать из городов и селений, чтобы примкнуть к остаткам разбитой армии бельгийского короля Альберта I, который соединился с английскими экспедиционными войсками и французской армией. В оккупированной Бельгии скрывалось также немалое число раненых английских и французских солдат, отставших от своих частей. И вот тогда-то по инициативе английского подполковника Гиббса был создан подпольный центр по переброске в войска союзников бельгийских добровольцев и оправившихся после ранений солдат. Во главе этого центра встала мисс Кавель. При помощи своих друзей из числа врачей она лечила раненых, укрывала в госпиталях бельгийцев призывною возраста и организовывала их переброску за линию фронта. Сначала это были единицы, затем десятки, а позже и сотни людей… Эдит Кавель не была профессиональной разведчицей, ее помощники — тем более. Однако организация продержалась больше года.

Германской службе контршпионажа удалось раскрыть подпольную сеть и арестовать ее руководителей и участников только при помощи ренегатов-предателей. Их имена остались в истории: Гастон Кьен, Луи Бриль, Морис Нель и Арман Жанн. Последний выдал Эдит Кавель. Кстати, английская разведка, которая активно использовала патриотку и внесла ее в списки своих наиболее ценных агентов, повела двойную игру, когда встал вопрос об организации побега мисс Кавель. В решающий момент английский резидент отказался дать деньги для подкупа охраны, с которой была достигнута договоренность. Впоследствии некоторые историки писали, что Интеллидженс сервис не столько пожалела денег, сколько решила, что смерть старой англичанки принесет большую «пользу» в пропагандистском плане, нежели ее побег.

Когда на рассвете Эдит Кавель встала перед строем германских солдат, последними ее словами были: «Стоя здесь, перед лицом вечности, я поняла, что одного патриотизма в борьбе было недостаточно». Да, патриотизм был, а профессионального умения явно не хватало, вернее, не хватало конспирации, без которой разведка вообще невозможна.

И вот в этом плане поистине фантастическую сообразительность проявила Алиса Дюбуа, создавшая практически единолично широко разветвленную агентурную сеть, которая в течение нескольких лет активно действовала в тылу германской армии. Среди огромного количества беженцев, переправившихся через Ла-Манш на английский берег, она привлекла внимание офицера английской контрразведки. «Откуда?» — «Из Лилля». — «Имя?» — «Луиза де Беттиньи». — «Занятие?» — «Гувернантка». Толковая, обаятельная, она производила впечатление образованной женщины из аристократической, но обедневшей семьи. По-английски говорила без акцента, безукоризненно владела немецким и итальянским языками. И что самое главное — откровенно ответила на все вопросы офицера и сообщила много интересного. Ее пригласили в Лондон, где майор контрразведки Эдуард Камертон предложил ей принять участие в патриотической борьбе «особыми средствами». Она согласилась. А через некоторое время разведывательным отделом британского военного министерства ей было выдано удостоверение на имя Алисы Дюбуа, кружевницы по профессии. С этим документом она могла беспрепятственно разъезжать по всем странам, не вызывая подозрений.

Вернувшись в Лилль, Алиса создала хорошо законспирированный разведывательный центр из своих друзей. Все они оказались весьма талантливыми разведчиками. Так, химик де Гейтер снабдил организацию симпатическими чернилами для написания шифрованных донесений, а через некоторое время наладил в своей частной лаборатории производство паспортов, в которых вместо одних фамилий незаметно вписывались другие, подменялись фотографии и так далее. При помощи чертежного пера и лупы он ухитрился составить копировальное донесение в тысячу шестьсот слов на обратной стороне почтовой марки, которая была наклеена на открытку и отправлена в Англию на подставной адрес секретной службы ее величества.

Изобретательность Алисы Дюбуа была неистощимой. Она придумала сигнализацию при помощи церковных колоколов, шифрованные донесения прятала в плитках шоколада, в игрушках, в зонтиках и даже в деревянной ноге старого калеки. Алиса ухитрилась переслать в оправе очков миниатюрную карту, на которой было указано расположение четырнадцати германских тяжелых батарей и складов боеприпасов в окрестностях Лилля. Когда эти объекты были уничтожены союзной артиллерией, помощники Алисы поняли, что рискуют не зря. Германской контрразведке удалось выследить разведчицу. Сначала ее приговорили к смертной казни. Однако негодование, вызванное во всем мире расстрелом Эдит Кавель, заставило германский военный трибунал изменить решение. Казнь заменили на 27 лет тюрьмы. В тюремной камере она и скончалась. Впоследствии Франция и ее родной город Лилль устроили героине публичные похороны с традиционными воинскими почестями. Четыре высшие военные медали — две английские и две французские — были приколоты к белой шелковой подушке, возложенной на гроб. А в указе о награждении юной разведчицы медалями говорилось, что высшие воинские отличия присваиваются ей за добровольное «посвящение служению Родине, за непоколебимую мужественную борьбу с опасностями, за преодоление, благодаря исключительным дарованиям, колоссальных препятствий, с постоянным риском для жизни и несением в течение всей службы огромной ответственности, за героизм, редко кем превзойденный…»

Кончилась Первая мировая война. Настало время подводить итоги работы секретных служб противостоявших сторон. Небезынтересными в этой связи представляются мемуары полковника Вальтера Николаи — офицера генерального штаба, руководившего военной разведкой Германии в период с 1914-го по 1918 год. Вот несколько его размышлений по существу вопроса: «Когда началась война, руководящее ядро разведки было переведено на фронт. Из немногих военных, обученных специфике шпионского ремесла, основная часть была распределена между командирами армий в качестве офицеров разведывательной службы. По общему представлению, секретная служба и шпионаж должны были найти себе применение главным образом на театрах войны. Но ввиду быстрого продвижения на Западе, где мы в первую очередь искали военного решения, в армейском командовании господствовал сильный скептицизм насчет возможностей и пользы шпионажа… Это глубокое заблуждение должно было исправить будущее…»

Последователи Николаи в фашистской Германии приняли к руководству «наставления» полковника кайзеровской разведки, мечтавшего о «широкой, в мировом масштабе разведке Германии, которая стала бы предметом не просто политического исследования, но и практического внедрения в жизнь».

Да, гитлеровский шпионаж имел специфические особенности. Созданием «пятых колонн» в тех странах, которые Третий рейх намечал в качестве своих жертв, фашизм венчал подготовительную и вспомогательную шпионско-диверсионную работу. Гитлер создал систему «тотального шпионажа», даже попытался сделать шпионами всех немцев, проживавших за границей. Шпионская паутина разрослась до гигантских размеров. Подкуп, угрозы, месть стали основными средствами работы гитлеровской агентуры. Саботаж и диверсии — их главным оружием. Кстати, практически трансформировался смысл этих понятий. Так, слово «саботаж» произошло от французского «сабо», означающего деревянные башмаки. Французские ткачи начала прошлого века бросали эти башмаки в станки, чтобы вывести их из строя, наивно полагая, что появление машин лишает их работы и куска хлеба.

Первая мировая война кардинально изменила суть самого явления. Шеф «саботажников» той или иной разведывательной службы, а проще говоря, диверсантов носил теперь лаковые «сабо», в которых посещал аристократический клуб или офис, где принимал своих «клиентов» и давал им конкретные задания: поджечь, взорвать, убить, отравить. Гитлеровские специалисты шпионажа широко вербовали своих клиентов из предателей в разных странах. Фашизм «открыл» новую категорию предателей: всех этих квислингов, петенов, лавалей — европейских изменников, носивших маску сторонников большинства, а в самый критический момент предавших свои народы, предавших свои государства.

Самая мерзкая и преступная измена — измена своему народу. Мы на своей земле тоже видели изменников и предателей, особенно в годы войны. Одни умышленно оставались в тылу врага и работали на гитлеровцев, превращаясь в угодливых полицаев; другие переходили к немцам непосредственно из боевых порядков. Немецко-фашистские бонзы не случайно опасались, что, если эта операция «выйдет из-под контроля, она навредит рейху». И напрасно иные горе-историки пытаются по сей день доказать, что, мол, «власовцы — это свободная политическая организация». Перейдя на сторону врага, власовцы стали орудием в руках Гитлера, Гиммлера и Геббельса, орудием в руках нацистов.

Но фашистский «тотальный шпионаж» породил и свой мощный антипод. Коварству нацистской разведки противостояли мужество и героизм разведчиков-интернационал истов.

Как же отличить разведчика от предателя? Покойный Ким Филби сказал: «Если меня, полковника британской секретной службы, русские люди считают выдающимся советским разведчиком, почему такую же оценку не могут дать мои соотечественники-англичане полковнику Первого главного управления КГБ Олегу Гордиевскому, резиденту советской секретной службы, который стал британским разведчиком, потому что потерял веру в учение Маркса — Энгельса Ленина и разочаровался в возможности построить социализм в отдельно взятой стране?»

Подумай, читатель, над этими словами прославленного маэстро международного шпионажа…

Кстати, история нашей внешней разведки началась 20 декабря 1920 года, когда Феликс Дзержинский подписал приказ номер 169 о создании Иностранного отдела ВЧК. За прошедшие годы на счету ее сотрудников было много славных дел. Но о них становится известно лишь в двух случаях: или когда разведчик умирает, или когда он проваливается. Разведчик на то и разведчик, чтобы его за такового не принимали в той стране, в которой он работает, да и у себя лома. И это понятно: «Разведка — специфический вид человеческой деятельности, который может осуществляться только в условиях абсолютной секретности вокруг ее повседневной работы». Это я цитирую не так давно выпущенный Службой внешней разведки Российской Федерации краткий биографический справочник «Ветераны внешней разведки России». Но все ее персонажи уже в мире ином. «Имена разведчиков… — Я продолжаю цитировать предисловие справочника. — За каждым из них судьба, порой трагическая, эпизод, а то и целая страница в истории разведки. О таких виртуозах, магистрах разведки, как Быстролетов, Дейч, супруги Зарубины, Коэны, Фишер, Молодый, можно писать романы, делать фильмы…» Но, как признаются составители, «приведенные в этой брошюре сведения — лишь малая толика пути наиболее ярких, талантливых разведчиков, чьи имена занесены на мемориальную доску Службы внешней разведки. По-разному сложились их судьбы. Одни достигли высоких постов, другие разделили трагическую участь своего народа — тех, кого не миновал большой террор, кто погиб в ежовско-бериевских застенках. О разведдеятельности одних — целые тома в архиве, замечательные биографии, о других приходилось собирать из весьма отрывочных сведений, да и то основанных лишь на воспоминаниях сослуживцев»…

Но я возвращаюсь к своим воспоминаниям и к первому заданию Алексея Ивановича Аджубея. Интервью у проститутки я решил брать на знаменитой в Риме «Аллее любви». О, эта «Аллея любви»! Сколько журналистов писали об этой необыкновенной уличной ярмарке проституток. Кстати, официально в Италии проституции не существует. 20 сентября 1959 года вошел в силу закон, внесенный сенатором-социалисткой Линой Мерлин, о запрещении проституции и о повсеместном закрытии публичных домов. Но что такое парламентский акт перед вечным законом любви? Законодательство запрещает проституцию, а официальная статистика ведет учет представительниц древнейшей профессии. По статистике, их в вечном городе около десятка тысяч, а по мнению желтой прессы, в несколько раз больше. Они стоят у отелей, на перекрестках дорог, в переулках. Они отличаются друг от друга ценой и, естественно, причинами, которые вынудили их выйти на панель. Их поставляют, как правило, окраины Рима, районы Тибуртины, Акведотто, Федиче, а также страны ближнего и дальнего зарубежья. Среди них вы найдете итальянок, китаянок, японок, негритянок — в общем, представительниц всех цветов радуги, а также мужчин, переодетых женщинами, — так сказать, объект для «голубых».

И все же «Аллея любви», по сравнению с другими аллеями, — самая красочная. Представьте себе довольно широкое асфальтированное шоссе с прекрасными деревьями и подстриженным кустарником по сторонам, которое пробегает в непосредственной близости от Олимпийского стадиона. Его отгрохал незабвенный Бенито Муссолини — большой любитель спортивных игр и женщин. И они стоят на этой аллее, как на показе мод, в вызывающих одеждах, шумные и соблазнительные. Некоторые демонстрируют клиентам очаровательные груди, другие — грациозные ножки.

Я непременно возил самых близких своих гостей на эту аллею сладкого греха. И всегда с удовольствием. Так что будете в вечном городе, обязательно посетите «Аллею любви». Но предупреждаю: здесь обитают в основном дорогие проститутки.

Первое свое интервью брал я у хорошенькой и молоденькой путаны по имени Мариза на этой самой «Аллее любви». Дело происходило после полуночи, когда полиция не особенно усердствует, чтобы приструнить представительниц второй древнейшей. Я посадил молоденькую красавицу в только что купленную корпунктом «Джульетту» и сразу же заплатил названный ею «гонорар». А затем, отъехав по ее указанию в укромное место, попросил рассказать о том, как она попала на панель. Мариза очень удивилась, но рассказала трогательную историю своего «падения». «Ну вот и все, — сказал я, закрывая блокнот, — куда тебя отвезти?» — «Как же так? — Голос Маризы дрожал от гнева. — А фар аморе?» — «Заниматься любовью будем завтра, — успокоил я ее, хотя сам находился в возбужденном состоянии. — Ты профессионалка, да? И я профессионал. Мне к утру репортаж передать надо. Так что целая ночь работы. Нельзя расслабляться». — «Хорошо, отвези меня на старое место, — обиженным тоном произнесла девушка. — Только пожалеешь об упущенном удовольствии».

Я отвез Маризу на прежнее место. Она вышла из «Джульетты» и, скорчив презрительную мину, бросила напоследок: «Ты все-таки кретин, милый! Или импотент. А может, ты «голубой»?»

Репортаж напечатали в «Неделе» — воскресном приложении к «Известиям». Назывался он «Выброшенные на панель». Будучи в своем первом отпуске, зашел в кабинет к Алексею Ивановичу Аджубею. «Леонид Сергеевич, скажи честно, ты тогда… м-м-м… употребил эту интервьюируемую?» — «Нет, Алексей Иванович, ей-богу, нет!» — «Врешь, наверное?» — «Честное слово, не вру…» — «Ну ладно, не болтай ерунды… Иди». Я не болтал и не врал. Действительно, ничего тогда не было. Я очень боялся «наружки» («наружна» — негласное наблюдение спецслужб страны пребывания за подозреваемыми в проведении разведывательной деятельности иностранцами. — Л.К.).

Но, помимо работы по линии прикрытия, мне надо было заниматься и другим делом: повседневной работой с агентурой, отдельными весьма ответственными операциями. Как-то резидент сообщил мне, что в ближайшее время в Рим пожалует Алексей Иванович Аджубей с секретной миссией от товарища Хрущева, которая будет касаться проблем, связанных с отношениями, вернее, с отсутствием отношений с Ватиканом…

Глава III

ЗА СТЕНАМИ ВАТИКАНА

В нашей внешней разведке, как, впрочем, и в остальных управлениях КГБ, каждая оперативная разработка имела свое кодовое наименование. Оно, как правило, было коротким, но понятным для посвященных. Ну, скажем, ныне общеизвестная и ставшая даже знаменитой операция «Трест» из далеких чекистских времен…

Операция, в которой я принимал участие от начала до самого конца, носила несколько странное, на первый взгляд, название: «Папа и Зять». Нет, не подумайте, что речь шла о чем-то семейно-бытовом. Под «Папой» подразумевался его святейшество Папа Римский Иоанн XXIII, в миру Анджело Джузеппе Ронкалли. Под «Зятем» — Алексей Иванович Аджубей, бывший главный редактор правительственной газеты «Известия», ставший таковым в значительной степени из-за того (и сам он никогда этого не отрицал), что был зятем бывшего Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева.

По сей день я сохраняю глубочайшее уважение и к Иоанну XXIII, и к Алексею Аджубею, к этим конечно же разнозначимым в нашей истории, но по-своему неординарным личностям. А рассказать хочу всего лишь об одном эпизоде из их богатой всяческими событиями жизни — о неофициальной встрече в Ватикане, которая состоялась в марте 1963 года, и о том, что ей предшествовало, ибо предвещала она революцию в отношениях Советского Союза со Святым престолом. В изданной еще при жизни Алексея Ивановича Аджубея его книге «Крушение иллюзий» несколько страниц посвящены этому событию. Правда, рассказывается о нем в допустимых по тем временам рамках, без той «кухни», на которой готовились различные «блюда» предстоящей встречи. В книге выглядит все логично и просто. Алексей Аджубей приезжает в Рим по приглашению общества «Италия — СССР». Но это формальная сторона дела. В действительности задача его состоит в том, чтобы выяснить реальные возможности визита Н.С. Хрущева в Италию, о котором высокопоставленный тесть уже давно думает. В это время Иоанн XXIII созывает в Ватикане пресс-конференцию итальянских и зарубежных журналистов. В книге об этом рассказывается так: «Вместе с моим коллегой, Леонидом Колосовым, в ту пору постоянным корреспондентом «Известий» в Италии, я очутился через несколько дней среди заинтригованной толпы газетчиков в апартаментах Иоанна XXIII. Это было для меня большой удачей, ведь именно отношение Ватикана к его возможному визиту в Италию Хрущева весьма беспокоило Никиту Сергеевича. Ко мне обратился один из служителей государственного секретариата Ватикана: «Святой отец просил приветствовать приход в его дом двух журналистов из России, — сказал он бесстрастным тоном, затем отвел меня в сторону и добавил: — Если изъявите желание, может состояться и личная аудиенция…» В ответ на утвердительный кивок сообщил: «Вам все станет ясно во время церемонии…» Иоанн XXIII говорил тихо и спокойно, без аффектации, скорее беседовал. Он даже подался вперед, чтобы быть ближе к слушателям, казалось, вот-вот сойдет со своего трона и сядет рядом с нами… Неожиданно из-за спины ко мне по-русски обратился священник в черном: «Я — Александр Кулик, сотрудник папского Восточного института. Если вы хотите получить аудиенцию, мне поручено проводить вас к святому отцу и быть переводчиком. Задержитесь в зале после завершения церемонии».

Все было так, хотя и не совсем так. Пролетело уже много лет, и теперь я, наверное, вправе раскрыть некоторые детали этой встречи, то, чего не мог сделать Алексей Аджубей по вполне понятным причинам. Ну, хотя бы потому, что он не решался, когда вышла его книга «Крушение иллюзий», написать о том, что корреспондент «Известий» в Италии Леонид Колосов был в то время старшим лейтенантом внешней разведки КГБ СССР и за помощь главному редактору «Известий» в трудоемкой «работе» с Иоанном XXIII даже получил внеочередное звание. Но прежде чем углубиться в «тайны ватиканского двора», расскажу о Ватикане, работа по которому входила в сферу моей разведывательной деятельности.

…Необъятная площадь Святого Петра, выложенная серой брусчаткой, делает человека маленьким, а толпу безликой. Может, так она и была задумана, эта площадь, окруженная знаменитой трехрядной колоннадой, смыкающейся на древнем соборе, чтобы подчеркнуть недолговечность человеческого существования и неподвластность разрушительному времени сросшихся с землей массивных колонн и самой обители Божьей, кажущейся незыблемой скалой и воздушным мраморным облаком одновременно. Кто знает, может быть.

Есть такое удивительное место на площади, с которого три колонны сливаются в одну-единственную. Так было задумано одним из самых талантливых мастеров архитектуры вечного города скульптором Бернини. И в том месте, где широкие объятия колоннады открываются в сторону улицы Кончильяционе, проведена по асфальту белая полоса — граница этого карликового государства с 44 гектарами площади и населением немногим более тысячи человек. Но, если верить ватиканской статистике, 18 процентов всего населения нашей планеты — католики. В разных странах-государствах находится более четырехсот тысяч католических священников и монахов и более миллиона монахинь. Это людские резервы Ватикана, находящиеся вне его границ, но исповедующие католицизм и подчиняющиеся Католической Церкви. Если соединить земли всех монастырей, соборов, церквей, миссий, благотворительных обществ, учебных заведений, принадлежащих Святому престолу, получится не столь уж малое государство, обладающее к тому же солидной финансовой базой. Данные о бюджете Ватикана, его доходах и расходах хранятся в строжайшем секрете. Но сами итальянцы считают, что одни только «святые» вклады в банках достигают огромной суммы, равной примерно всему годовому бюджету Италии. Если прибавить к этому солидную земельную собственность, принадлежащую Ватикану, его участие в различных финансовых и промышленных предприятиях, то получится, что «Акционерное общество Ватикан». как образно называют Святой престол на Апеннинах, может свободно соперничать по своей финансово-экономической мощи с любым европейским государством. На сорокачетырехгектарной территории государства Ватикан разместилась папская резиденция, собор Святого Петра, вокзал Ватиканской железной дороги, длиною 700 метров, почта и телеграф.

Святой престол имеет свою радиостанцию, телестудию, свои газеты и иные средства информации, а также тюрьму, в которой отбывают заключение за разные «несвятые» дела подданные этого государства. В папской резиденции разместились апартаменты Папы, помещения папской гвардии, центральное учреждение Католической Церкви, библиотека, архив, бесценные картинные галереи с шедеврами самых знаменитых мастеров всех времен и народов. Вход в Ватикан охраняют два стражника из швейцарской гвардии в экзотических костюмах, сшитых в свое время еще по эскизам Рафаэля. У дверей собора Святого Петра тоже стражники, но уже в гражданской одежде. Они внимательно следят, чтобы в храм Божий не проникли миряне в шортах и мини-юбках. А они все же пытаются проникнуть туда, чтобы посмотреть, например, на реставрированную «Пьету» Микеланджело, которую пытался разбить молотком сумасшедший из Австралии. Мне довелось увидеть изуродованную статую и плачущего Папу Павла VI, который незамедлительно прибыл на место трагического происшествия.

Заглянем ненадолго в историю Католической Церкви. На правом берегу Тибра в те времена, когда он еще утопал в зелени, а чистота его вод могла сравниться разве что со слезой младенца, возвышался холм, который был любимым местом прогулок юношей и девушек, назначавших здесь свидания. Но не только их страстные встречи тревожили ленивый сон вечнозеленых пиний и платанов. Облюбовали этот холм и римские жрецы — предсказатели будущего, которых называли ватикиниями. Влюбленным всех эпох — далеких и близких — всегда было интересно знать, что ждет их в будущем. Ватикинии и пользовались этим извечным любопытством, небезвозмездно, разумеется, гадая по линиям рук и по расположениям звезд. Не уверен, что этот холм был назван Ватиканским в честь ватикиний. И конечно, не эти древние жрецы предсказали, что в 756 году расположившаяся на Ватиканском холме резиденция Папы — главы Католической Церкви — станет центром папского государства. Вот что пишет по этому поводу итальянский историк Карло Ботта: «Когда Рим перестал быть резиденцией государей, жители Рима начали обращаться со своими нуждами к папам. Христианские епископы, начиная с III века, стали называться папами, от греческого слова «напас» — отец. Затем это звание осталось лишь за римским епископом и, наконец, только за главой Католической Церкви, который в конце концов стал главным лицом в Риме. Мало-помалу все свыклись с мыслью, что жители Рима были его подданными, и на него стали смотреть как на правителя».

Для того чтобы усилить и абсолютизировать власть римскою епископа над всей христианской религией, был придуман миф о том, что все римские папы есть преемники апостола Петра, который, по указанию самого Иисуса Христа, явился к христианским мученикам в Рим и основал там первое епископство.

Обратимся к книге французского философа Поля Гольбаха «Галерея святых», в которой почти два века тому назад написано: «Ученые критики доказали, что путешествие святого Петра в Рим вымышлено и что история его мученичества при Нероне основана только на предании… и на некоторых легендах, которые здоровая критика вынуждена отвергнуть… А так как эти легенды и недостоверные слухи соответствовали политическим целям и интересам римских епископов, то они делали все возможное, чтобы внушить доверие к ним. Очевидно, они считали выгодным выдавать себя за преемников святого Петра, тем более что в принятых у христиан Евангелиях они вычитали, что этот апостол был первым служителем Христа, его правой рукой во всех начинаниях, хранителем его тайн».

Тайн было не так уж много, и основная заключалась в том, чтобы любыми средствами, начиная от красивых сказок и кончая кострами инквизиции, сохранять власть Католической Церкви и приумножать ее богатства.

На протяжении многих веков римские папы всеми силами добивались признания за ними «абсолютной непогрешимости». И это более чем понятно. Как можно было совместить служение Богу с грязью и развратом, которые сопутствовали жизни многих пап? Они хотели быть вне критики, но этому противились не только светские власти, но и рядовые католики. И только в 1870 году на Ватиканском соборе под яростным нажимом представителей ордена иезуитов был принят догмат о папской непогрешимости…

А вот вечный город, местожительство пап, в средние века продолжал оставаться одним из крупных центров проституции. «До такого состояния дошла жизнь священства, — писал римский викарий Ботта, — что нет ни одного, который не имел бы сожительницы или проститутки». Ульрих фон Гуттен, яростный борец против пап, едко высмеивал в своей сатире против Рима нравы, царящие в этом городе: «Три вещи приносят с собой странники из Рима: нечистую совесть, расстроенный желудок и пустой кошелек… Тремя вещами торгуют в Риме: Христом, священными местами и женщинами… Три вещи ценятся особенно дорого в Риме: женская красота, превосходные лошади и папские грамоты… Тремя вещами занимаются праздные люди в Риме: прогулками, блудом и играми… Тремя вещами подчиняет себе Рим все: насилием, хитростью, лицемерием… Три вещи в избытке в Риме: проститутки, священники и писцы…»

В 1870 году папское государство было ликвидировано. В Риме началось народное восстание против власти Папы. Итальянский король, опасаясь, что бунт может разрастись, ввел свои войска в вечный город, лишил Папу власти, а территорию Ватикана присоединил к своему королевству. Папа Пий IX проклял всех, кто имел отношение к свержению его со Святого престола, удалился в Ватиканский дворец и объявил себя «узником». Папского государства не существовало 59 лет. И только в 1929 году нуждавшееся в поддержке Католической Церкви фашистское правительство Муссолини подписало конкордат, или так называемые Лютеранские договоры, с Папой Пием XI, в соответствии с которым на территории вечного города, на Ватиканском холме вновь создавалось Государство Ватикан. Папа вновь был объявлен неограниченным владыкой мини-государства. Италия взяла на себя обязательство выплатить Ватикану за потери, понесенные им в 1870 году, 750 миллионов лир наличными и передать пакет ценных бумаг стоимостью 1 миллиард лир. Конкордат узаконивал господствующее положение Католической Церкви в Италии. Во всех школах было введено обязательное религиозное обучение. Между Муссолини и Святым престолом наладились вполне джентльменские отношения. Ватикан поддерживал тесный союз и с Гитлером.

В 1939 году папский престол занял Пий XII, он же Эудженио Пачелли, бывший нунций — ватиканский представитель в Германии. Его имя и деяния — одна из не очень симпатичных страниц в истории Католической Церкви. Именно Пий XII благословил мятеж Франко, который обернулся большой кровью для испанского народа. «С большой радостью мы обращаемся к вам, дражайшие сыны католической Испании, с тем, чтобы по-отечески поздравить вас с благословенным миром и победой, — писал Папа новому испанскому диктатору, — которыми Господь соблаговолил увенчать вас». Католическая Церковь отпускала авансом грехи гитлеровцам, убивавшим стариков, женщин и детей на оккупированной территории бывшего Советского Союза. Пий XII ни разу не поднял своего голоса в защиту миллионов людей, которых душили в газовых камерах и сжигали в крематориях фашистских лагерей смерти. И тот же Пий XII не постеснялся призвать к милосердию по отношению к главным военным преступникам, попавшим на скамью подсудимых в Нюрнберге. Антикоммунистическая и профашистская позиция Ватикана во Второй мировой войне не прибавила авторитета всей папской верхушке не только в глазах рядовых католиков, но и всех людей планеты, особенно после окончания Второй мировой войны. Вот почему в условиях резкого падения престижа Католической Церкви появилась острая необходимость пересмотра позиций Святого престола по целому ряду не только теологических, но и социальных проблем.

…Всех этих деталей конечно же не знал главный редактор «Известий» Алексей Аджубей, которого мы встречали на римском вокзале Термини в один из мартовских дней 1963 года. Он приехал вместе со своей женой Радой — дочерью Хрущева — и небольшой свитой разных официальных лиц. На перроне высокого гостя встречали посол Семен Козырев, довольно пронырливый карьерный дипломат с весьма скандальным характером, мой резидент в должности советника посольства, несколько посольских дипломатов высшего ранга, почти весь наш дружный журналистский корпус и итальянские представители общества «Италия — СССР», по приглашению которого прибыл в Рим главный редактор «Известий».

После короткой церемонии на вокзале Аджубея отвезли в уютную гостиницу неподалеку от нашего посольства, где он, холодно попрощавшись с послом, которого почему-то сразу невзлюбил, попросил «товарищей газетчиков» немного задержаться. Рада Никитична ушла в другую комнату номера отдохнуть с дороги, Алексей Иванович, раскрыв один из чемоданов, достал из него несколько бутылок «Московской» в экспортном исполнении по 0,75 литра и марочного армянского коньяка, две небольшие круглые коробки «кремлевской» селедки специального посола и баночки с черной икрой. Консервного ножа ни у кого не оказалось, хлеба тоже. Заказывать хлеб Аджубей запретил. Пришлось открывать банки при помощи перочинного ножа. Рюмки и фужеры нашлись в серванте номера. Мы расстелили на столе многополосный номер свежей коммунистической газеты «Унита», взяли каждый по селедке, наполнили фужеры, и импровизированный пир начался.

Пили за великий Советский Союз, дорогого Никиту Сергеевича, за кузькину мать (любимое выражение Хрущева) и конечно же за талантливого газетчика Алешу Аджубея. Нагрузились основательно. «Дорогие друзья, — сказал, наконец, главный редактор «Известий», — завтра тяжелый день… Идите-ка вы все… отдыхать. А вы, Леня, останьтесь…»

Надо сказать, что Аджубей называл меня или «вы, Леня», или «ты, Леонид Сергеевич», в зависимости от быстро меняющегося настроения. Вдвоем, когда не было посторонних людей, мы обращались друг к другу на «ты», и он предложил мне называть его «просто Алешей». Алексей Иванович по-своему любил меня и по возможности защищал от всяких неприятностей. Я тоже высоко ценил этого хотя и сложного, но безусловно талантливого человека и сохраняю свое искреннее восхищение им, несмотря ни на что.

— Леня, теперь в коротком варианте расскажи мне о политической обстановке и самом Папе Иоанне. Только не надо длиннот с ненужными подробностями. А более частные проблемы мы обсудим, — он показал пальцем на стены и потолок, где наверняка были вмонтированы подслушивающие устройства, — во время прогулки.

Об Иоанне XXIII я расскажу сейчас немного подробнее, чем тогда главному редактору «Известий». Папа Иоанн XXIII был 258-м по счету кормчим Ватикана, взошедшим на престол в совершенно новой политической обстановке, в которой старые, испытанные методы правления предшественников уже не могли дать ожидаемых результатов. Действительно, как можно заставлять верить людей в «божественные чудеса» на земле, загробную жизнь, рай и ад и в то же время признавать не противоречащей божественной истине техническую революцию? Как можно заставлять верить в «добрые начала» капитализма и в то же время сокрушаться по поводу «социальной несправедливости», безработицы и нищеты миллионов тружеников планеты? Как можно было примирить утверждение Папы Пия XII о том, что якобы сам Бог предназначил Соединенным Штатам быть руководителем мира, с кровавыми делами американских солдат в 60-х годах на вьетнамской земле, с планами мирового господства американских монополий?

Иоанн XXIII вошел в историю как «добрый Папа». Заметим в качестве парадокса то, что это имя носил в 1410 году бывший морской разбойник, пробравшийся на папский престол путем хитроумных интриг. Это не помешало ему председательствовать в 1414 году на церковном соборе в Констанце и отправить на костер Яна Гуса, обвиненного в ереси…

Новый Папа, Иоанн XXIII, выступил уже не против ереси, а против закосневших догм Католической Церкви. Первые его послания и энциклики не могли не вызвать любопытства. «Наша душа полна глубокой скорби, — писал он, — при виде столь печального зрелища: толпы трудящихся во многих странах, на целых континентах, получают зарплату, которая обрекает их и их семьи на условия существования ниже достоинства человеческого». Нет, Иоанн XXIII отнюдь не ниспровергатель капитализма, он призывал капиталистов быть всего лишь справедливыми. Но тем не менее критика капиталистической системы из уст пастыря Католической Церкви была чем-то новым.

В апреле 1963 года Папа Иоанн XXIII подписал одну из своих наиболее популярных энциклик «Пацем им террис» («Мир на Земле»). В этом документе он особо подчеркивал рост значения трудящихся классов в современном мире, участие женщин в общественной жизни и утверждение равенства всех людей, независимо от их расовой принадлежности. Большой раздел энциклики был посвящен вопросам отношений между государствами. Папа Иоанн XXIII выражал тогда озабоченность в связи с продолжающейся гонкой вооружений, на которую «затрачиваются духовная энергия многих людей и огромные материальные ресурсы». В результате гонки вооружений, продолжал Папа, «люди все время живут под постоянным страхом, ожидая смертельного урагана, который может разразиться в любой момент…».

Отвергая, по существу, точку зрения тех, кто говорит об обеспечении мира путем равновесия вооруженных сил, Папа заявлял: «Справедливость, мудрость и гуманность требуют, чтобы была прекращена гонка вооружений, чтобы были одновременно и параллельно сокращены уже существующие вооружения, чтобы было запрещено ядерное оружие и чтобы наконец-то было осуществлено разоружение в соответствии с общим согласием и под эффективным контролем. Критерий мира, основанного на равновесии вооружений, должен быть заменен принципом, согласно которому подлинный мир может быть установлен лишь на основе взаимного доверия».

Осенью 1962 года Папа Иоанн XXIII собрал Вселенский собор, о котором высшее духовенство и не помышляло после первого Ватиканского Вселенского собора, разрешившего папам не созывать соборы. Но Иоанн XXIII умер, когда шла лишь первая сессия собора. Его преемником стал Джованни Батиста Монти-ни, вошедший в историю папского престолонаследия как Павел VI. Кстати, когда Монтини был еще государственным секретарем Ватикана, Иоанн XXIII назвал своего будущего преемника «его преосвященство Гамлет». Действительно, Папе Павлу VI были свойственны сомнения, колебания. И не только это. Папу Иоанна XXIII называли добрым, а Монтини ушел как человек, оставшийся загадкой. И может быть, не такой уж неожиданной сенсацией стала нашумевшая в свое время статья американского журналиста Стэнли Карноу, который поведал о том, как Центральное разведывательное управление США снабжало деньгами Павла VI, когда тот был еще кардиналом Монти ни и возглавлял антикоммунистическое движение итальянских католиков. Но это, как говорится, совсем другая история.

…А тогда, в гостиничном номере, я в телеграфном стиле рассказывал Алексею об Иоанне XXIII и политической обстановке в Италии. Она была весьма сложной, поскольку уже начинала набирать темпы предвыборная кампания. Все без исключения политические партии, а их, как известно, очень много на Апеннинах, принялись обвинять друг друга во всех смертных грехах. Коснулась критика и Папы. В печати в начале марта 1963 года появились сообщения о том, что Анджело Джузеппе Ронкалли, то бишь Иоанну XXIII, будет присуждена престижная премия Э. Больцана «За мир и гуманизм» и что Папа решил с благодарностью принять ее. Папу поносили практически все газеты, кроме коммунистических и социалистических, ибо в поступке Иоанна XXIII усматривалось отступление от наиважнейшего правила всех предыдущих пап — никогда и ни от кого не принимать мирских наград. «Оссерваторе романо» — основная ватиканская газета — и то, в мягкой форме правда, упрекала Владыку в некотором отступлении от вековых традиций. Но Папа не сдавался.

А потом мы с Аджубеем вышли из гостиницы на вечернюю прогулку, чтобы провести секретный разговор. Дело в том, что примерно за неделю до приезда зятя Никиты Хрущева совпосольство и римская резидентура КГБ получили указания выяснить вопрос о возможности аудиенции Аджубея у Папы Римского. Резидент поручил мне заняться этим делом. Я, в свою очередь, задействовал двух своих агентов. Один — видный итальянский политический деятель — был тесно связан с ватиканскими кругами, другой — активно сотрудничал с газетой «Оссерваторе романо». Оба они уже передали очень важную информацию. Алексей Иванович начал разговор сразу же, как только мы вышли из отеля.

— Леня, тебе говорю это первому в Риме. Поручение, которое мне дал Никита, гораздо сложнее, чем вам сообщили. Мне необходимо выяснить не только возможность визита нашего генсека в Италию и его встречи с Папой, но и договориться о заключении межгосударственного соглашения с Ватиканом и взаимном открытии посольств в Москве и Риме. Позиции Хрущева в Политбюро ухудшаются, ему нужно сотворить что-то из ряда вон выходящее. Понимаешь?

— Понимаю. По-моему, это очень сложно. Пока мои агенты выяснили только то, что Иоанн согласен тебя принять. Но разговор будет сложным. Папа намеревается просить Никиту о прекращении преследования униатской церкви на Украине и вообще о смягчении всего режима отношений между нашим государством и Православной Церковью.

— Так… Тоже сюрприз. А как будем договариваться об аудиенции?

— Один из вариантов разработали. Сначала ты встретишься с личным представителем Папы Виллибрандтом. Он голландец и служит во внешнеполитическом ведомстве Ватикана. Вполне приличный, как мне сказали агенты, человек, один из самых близких к Иоанну людей. По нашим данным, ни на какую разведку не работает.

— На нашу тоже? — Аджубей, конечно, шутил.

— Пока нет… — Я тоже пошутил. — Но с ним можно будет договориться о всех деталях предстоящей аудиенции. Во всяком случае, как ее представляет сам Папа.

— Место встречи?

— Мой корпункт. Он находится неподалеку от нашего посольства на Виа Лаго ди Лезина. Его только что проверяли наши технари на предмет обнаружения подслушивающих устройств.

— Что-нибудь нашли?

— Нет.

— Странно.

— Просто не успели поставить. Ведь итальянские контрразведчики, впрочем как и все итальянцы, довольно легкомысленные люди. Мы предпринимаем кое-какие меры защиты. Ребята дали мне обстоятельный инструктаж.

— Дай-то Бог… Когда встреча?

— Послезавтра в два часа дня. Если ты согласен, я передам подтверждение Виллибрандту.

— Хорошо. Только ты должен находиться безотлучно при мне. Встречаться будем втроем. Пусть твоя жена приготовит обед в русском варианте: водка, черная икра, селедочка с луком и так далее, включая гречневую кашу.

— Слушаюсь, товарищ главный. Только вот резидент приказал мне ежедневно находиться при нем.

— Пошли ты его куда подальше. В мягкой форме, естественно. Кстати, какое у тебя звание?

— Старший лейтенант…

— Как?! Собственный корреспондент «Известий» в чине районного участкового милиционера? Ну ладно, мы это дело поправим, Леня.

Забегая вперед, скажу, что буквально дней через десять после отъезда Аджубея из Италии в резидентуру пришла короткая шифровка из Центра, в которой сообщалось о присвоении товарищу Лескову — таков был мой псевдоним — внеочередного воинского звания капитан. Впрочем, поработал я тогда, честно говоря, неплохо, да и вообще трудился на совесть, потому что это событие было не последним, когда мне присваивалось внеочередное воинское звание.

Я привез Алексея Ивановича в свой корпункт примерно за час до встречи на новой «Джульетте» — быстроходной автомашине знаменитой компании «Альфа-Ромео». Закуплена она была тоже благодаря доброму отношению ко мне главного редактора «Известий». Моя жена уже все приготовила. На столе, накрытом на троих, красовались истинно русские блюда, как названные Аджубеем, так и изобретенные фантазией моей супруги, включая студень, клубнику со сливками и клюквенный кисель из настоящей клюквы, привезенной из отпуска и хранившейся в морозильной камере на случай экзотического приема. Помимо того, в меню имелись щи из квашеной капусты и баранья нога с гречневой кашей. Алексей Иванович все это очень одобрил.

— Спасибо вам за инициативу, — растроганно сказал он, обращаясь к жене. — Оригинальнее не придумаешь. Одна лишь просьба к вам. Извините, конечно, ради Бога, Ева, но мы не можем пригласить вас за стол. Уж больно серьезный будет разговор. Да к тому же иезуиты терпеть не могут женщин.

— Я все понимаю, Алексей Иванович, поэтому и стол накрыт на три персоны, — скромно ответила жена. — Не терзайте душу сомнениями, тем более что мой муженек не всегда сажает меня за стол, когда встречается с коллегами.

Посмеялись. А затем ровно в два часа раздался звонок в дверь корпункта. Приехал монсиньор Виллибрандт. Я сразу же присвоил ему псевдоним Аскет. Высокий, худой, с сухощавым, абсолютно бесстрастным лицом, он вошел в цивильном черном костюме, и только странная, тоже черная блуза с ослепительно белой стойкой воротничка, облегавшая его тонкую шею, видимо, должна была свидетельствовать о принадлежности нашего гостя к церковному сану.

Нелишне сказать еще об одном таланте незабвенного Алексея Ивановича. Он умел вовлечь в застолье любого, даже самого праведного трезвенника. Не миновала чаша сия и монсиньора Виллибрандта. Уходил он от нас нетвердой походкой. Мертвенно-бледное вначале лицо его порозовело и обрело вполне человеческое и даже, я бы сказал, благодушное выражение. Не буду приводить стенографическую запись беседы, происходившей между Виллибрандтом и Аджубеем, которая пошла шифротелеграммой напрямик Хрущеву. Остановлюсь только на основных договоренностях. Их было три. Встреча с Иоанном XXIII состоится в его личной библиотеке, куда после пресс-конференции Папы с журналистами по поводу вручения ему премии «За мир и гуманизм» будут приглашены синьор Алексей Аджубей и его жена синьора Рада Хрущева. Во-вторых, разговор будет идти об условиях заключения межгосударственного соглашения между Ватиканом и Советским Союзом, а также о возможном визите в Италию Никиты Хрущева. В-третьих, встреча и особенно ее результаты не будут преданы огласке в печати и останутся до поры до времени под грифом «секретно».

Потом, через два дня, когда я на своей «Джульетте» отвез Раду и Алексея на пресс-конференцию Папы Иоанна XXIII, все развивалось по заранее обговоренному сценарию. Сама встреча подробно описана Аджубеем в его книге. Папа принимал супружескую пару в своей личной библиотеке. Я остался дожидаться Алексея Ивановича и Раду в Тронном зале. Алексей Иванович передал Папе поздравительное послание Хрущева. Иоанн XXIII вручил ему ответное послание Никите Сергеевичу. Аджубей вышел из личной библиотеки Папы радостно возбужденным.

— Срочно едем, Леня. Подробности потом. Никому ни слова о встрече. Ты знаешь, что мне сказал Иоанн? «Надеюсь, — так он сказал, — что, когда господин Хрущев посетит Рим, мы оба найдем время, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Ведь, я уверен, что и Хрущев не побоится такой встречи…» Понимаешь, как поворачиваются дела? Но суров Папа и хитер, хитер. А теперь срочно в посольство. Надо отправить шифровку тестю. Если мы заключим соглашение с Государством Ватикан, этот факт войдет в мировую историю и невероятно поднимет политический авторитет Никиты.

Мы выехали на «Джульетте» из ворот Ватикана. Я был за рулем, Аджубей сидел рядом со мной, Рада — на заднем сиденье. Машину окружила толпа журналистов. Я притормозил. В окошко просунулась взлохмаченная голова моего друга, талантливого журналиста из прокоммунистической вечерней газеты «Паэзе сера» Уго Маннони.

— Леонида, — завопил он, отбиваясь от своих конкурентов, — дорогой мой, только одно слово! Была ли встреча твоего главного с Папой? Мы задержали весь тираж в типографии в ожидании этого сообщения. Умоляю тебя!

— Чего он орет? — строго спросил Аджубей.

— Это мой друг, Алексей Иванович, из «Паэзе сера». Он насчет встречи с Папой. Что сказать? Он мой очень хороший друг…

— Скажи, что никакой встречи не было. Просто мы с Радой задержались, чтобы осмотреть картинную галерею Ватикана.

Все это я сказал Уго Маннони от имени синьора Аджубея, и он, благодарно кивнув головой, молниеносно удалился, чтобы дать несколько строк в свою газету. А Иоанн не сдержал своего слова. В газете «Оссерваторе романо» было опубликовано очень маленькое, но сенсационное сообщение о его встрече с Алексеем Аджубеем.

На другой день рано утром в корпункте зазвонил телефон. Я сразу же узнал голос Уго Маннони.

— Леонида? Чао, дорогой. Слушай, как на русский переводится слово «путана»?

— Путана? Ну, проститутка или, по-простому, блядь.

— А какая между ними разница?

— Разница? Точно не знаю, но в народе говорят, что проститутка — это профессия, а блядь — это свойство характера.

— Да? Так вот, ты настоящая блядь, Леонида…

О, сколько у меня ушло представительских бутылок водки, чтобы убедить Уго, что я тут ни при чем и что журналистика вообще профессия очень противная.

А в тот день мы писали шифровку о результатах встречи с Папой Иоанном. Это, конечно, был триумф Аджубея. Хотя мне он сказал по секрету: «Вообще-то Папа поставил очень жесткие условия перед Никитой в плане заключения межгосударственного соглашения: максимальное расширение религиозных свобод в Советском Союзе в обмен на трехсотмиллионную армию католиков, которая будет бороться за мир. А вообще, игра стоит свеч. А тебе, Леня, большое спасибо за помощь. И не бойся гнева своего резидента после моего отъезда. Он теперь сам тебя будет бояться».

Межгосударственное соглашение между Советским Союзом и Ватиканом не состоялось. Этому помешали, на мой взгляд, два обстоятельства: смерть Папы Иоанна XXIII в июне 1963 года и снятие Н.С. Хрущева со всех постов в октябре 1964 года. А жаль. Потому что Государство Ватикан — это очень серьезный партнер, дружеские отношения с которым были далеко нелишними для СССР.

Иоанн XXIII умирал очень тяжело — от рака печени. Умирал в сознании и диких болях. Умирал, запретив делать себе обезболивающие уколы, ибо хотел доказать всем смертным, что и папы принимают на себя мирские страдания, так как ничем не хотят отличаться от простых людей. Плачущим над ним близким он сказал перед смертью: «Не горюйте так… Что такое жизнь? Это длинный коридор, по которому идет человек. А потом, в конце коридора, — поворот. Направо или налево. И вот зашел человек за угол — и его нет. Смерть это? Не знаю. А может, его просто не видно, потому что он повернул за угол и продолжает шагать в бессмертие…»

Мог зайти за этот самый угол и я, правда, без твердой уверенности, куда пойду: направо или налево, хотя пострадал за святое дело. Пострадал, прикрыв собой Аджубея, потому что целились в общем-то в него. Договоренности между Иоанном XXII! и главным редактором «Известий» не всем пришлись по душе. Определенные круги, а к ним относились в первую очередь правые христианские демократы, неофашисты и, как ни странно, левые экстремисты, назвали позицию Папы «прокоммунистической», а его самого окрестили «агентом Москвы». Мои же агенты, помогавшие в подготовке всей ватиканской операции, забили тревогу, так как получили сведения о том, что итальянские спецслужбы намерены осуществить целый ряд «активных мероприятий», чтобы «испортить успешно начавшуюся советско-католическую обедню», тем более что и американское ЦРУ серьезно обеспокоилось позицией Папы Римского. Через некоторое время после встречи с Папой Иоанном Аджубей, возвращаясь из своей очередной командировки, вновь оказался в вечном городе. В Риме он провел всего два дня, поэтому мы решили обойтись без всяких официальных встреч. Мой газетный шеф привез очередную сенсацию.

— Ты знаешь, — шепнул он мне, — видимо, мне предложат кресло министра иностранных дел.

— А не лучше ли оставаться главным редактором «Известий» и зятем Никиты? — засомневался я.

— Дурачок вы, Леня, ничего не понимаете. Вам же присвоили очередное звание за Ватикан? Присвоили. Вот и мне полагается то же самое.

Самолет, на котором Аджубей должен был возвращаться в Москву, вылетал рано утром с римского аэродрома Фьюмичино. Договорились, что в аэропорт он поедет в автомашине посла, а я последую за ним, в эскорте провожающей посольской и журналистской братии. Однако не успел я вернуться в свой журналистский корпункт, как задребезжал телефон. В трубке раздался голос Аджубея.

— Ты знаешь, Леня, я, пожалуй, поеду в твоей машине.

— Но посол обидится. Ведь он же хочет проводить по протоколу.

— Пускай обижается. Наплевать мне на протокол. Ты не загоняй, пожалуйста, автомобиль в гараж. Подъедешь к гостинице пораньше, мы еще немного поболтаем о делах.

Я оставил «Джульетту» на улице. Оставил на всю ночь, хотя должен был прекрасно знать, что мой телефон прослушивается и что вообще разведчик не должен оставлять машину без присмотра. Не знаю, почему я так сделал, ей-богу, не знаю. Может быть, потому, что даже представить себе не мог, что на жизнь моего шефа могут посягнуть.

А утром узнал, что Аджубей все же поедет вместе с послом и его женой. Мы славно проводили Алексея Ивановича. Он расцеловался со всеми совжурналистами, а мне, в качестве сувенира, вручил килограммовую банку черной икры, несколько бутылок водки и коньяка. Вдохновленные поистине царским подношением, мои коллеги решили собраться после проводов в корпункте «Известий», чтобы просто так посидеть и потрепаться, благо что и повод был налицо.

Моя «Джульетта» резво бежала вслед за правдинским «ситроеном» по неширокой автостраде Виа дель Маре (Морская дорога), которую в народе прозвали Виа дей Морти, то есть Дорога смерти, за очень большое число аварий, происходящих на ней. Настроение у меня было прекрасное, стрелка спидометра прыгала где-то между 130–140 километрами в час, по приемнику передавали полюбившийся мне новый американский шлягер. Потом меня неожиданно потянуло влево, я почувствовал сильный удар и куда-то провалился…

Словно из тумана перед глазами появилось доброе лицо в белой шапочке, с роговыми очками на носу. Грустно улыбнувшись, хирург укоризненно произнес: «О, синьор, зачем же надо было так торопиться? Ведь жизнь прекрасна, когда она течет медленно…» И вновь все растворилось в тумане наркоза.

Технари из резидентуры, осмотревшие разбитую «Джульетту», констатировали, что в умело подрезанную покрышку левого переднего колеса автомашины была вставлена специальная стальная шпилька, которая должна была проткнуть камеру при движении с большой скоростью. При ударе о дерево меня выбросило из автомобиля, и я оказался на шоссе с переломанными ногами и многочисленными ушибами.

Автомобильная катастрофа, как вы сами понимаете, готовилась не ради меня. Резидент сразу же передал в Москву не очень четкую телеграмму: «По возвращении с аэродрома Фьюмичино на 13-м километре от Рима на автостраде Виа дель Маре разбился корреспондент «Известий» Леонид Колосов…» Это послание Алексей Иванович получил в тот же день, когда заехал с аэродрома в редакцию газеты. Позднее мне рассказывали, что, прочитав шифровку, Аджубей очень расстроился. Вызвал моего приятеля из иностранного отдела газеты и дал ему задание срочно подготовить некролог. Начинался он так: «Мы его звали просто Леней, за простоту, скромность и душевную щедрость. Трагическая и нелепая смерть вырвала из наших рядов талантливого журналиста, собственного корреспондента «Известий» в Италии, погибшего в автомобильной катастрофе…» Приехав в отпуск, я читал черновик своего несостоявшегося некролога и плакал от безмерной любви к самому себе. А Алексей Иванович радостно, как говорят, смеялся, когда на другой же день стало известно, что Леня Колосов остался жив, и самым решительным образом отказался отозвать меня из Италии на предмет лечения в Москве, чего тайно добивался мой резидент. Я проработал на Апеннинах еще пять лет, хотя ноги мои нынче болят ужасно, напоминая о злополучной аварии. Скандала, разумеется, поднимать не стали.

Я продолжал заниматься Ватиканом и после неудавшейся попытки заключить межгосударственное соглашение между двумя нашими странами. Итак, после смерти Иоанна XXIII на Святой престол взошел Джованни Баттиста Монтини, или Павел VI. Я уже сказал несколько слов об этой противоречивой фигуре, и мне бы хотелось закончить повествование о десятилетнем правлении очередного святейшества, тем более что многие материалы мне удалось получить от агентов, работавших на нашу секретную службу.

В жизни Джованни Баттиста Монтини много таинственного. Все началось с того дня, когда весной 1933 года он попал на службу к кардиналу Эудженио Пачелли. Этот кардинал, бывший в то время государственным секретарем Ватикана и которому через шесть лет суждено было стать Папой Пием XII, очень уважал молодого священника. Закончив курс богословия в Грегорианском университете и защитив диплом по философии, Монтини в 1925 году стал ассистентом Итальянской федерации католических университетов. Однако Пачелли был убежден, что Монтини заслуживает более ответственного поста. Поэтому Пачелли попросил его перебраться в Ватикан, где ему дали место преподавателя в духовной академии. А через три года назначил его своим помощником, то есть практически заместителем министра иностранных дел Ватикана.

Вскоре Монтини попал в поле зрения американской разведки. Впервые он вступил в контакт с секретными американскими службами в 1942 году. Годом раньше, в декабре 1941 года, японский флот неожиданно напал на американскую военно-морскую базу в Перл-Харборе. Во время этого нападения были уничтожены 19 боевых кораблей, 120 самолетов и убиты около двух с половиной тысяч человек. Япония тем самым вовлекла в мировую войну Соединенные Штаты и заставила своих союзников, то есть Германию и Италию, объявить войну США. На севере Африки 8-я армия генерала Бернарда Монтгомери нанесла поражение немецко-итальянским войскам и стала теснить их вдоль побережья Ливии. За тысячи километров от Африки, на улицах Сталинграда, велись бои за каждый дом. Хорошо осведомленные политики (и Монтини был одним из них) считали, что Сталинградская битва будет иметь решающее значение для хода всей Второй мировой войны. Монтини понимал, что наступил момент прозондировать почву, сделать шаг навстречу американцам, установить с ними контакт. Церкви было выгодно вовремя заключить с ними союз.

Конечно, осуществить подобный замысел тогда было очень нелегко. Ватикан поддерживал Гитлера. В Словакии верный Святому престолу монсиньор Тисо возглавлял правительство, поставленное у власти фашистскими захватчиками. В католической Хорватии тысячи партизан-сербов были уничтожены бандами усташей Павелича, получавших благословение фашистских священников. Во Франции правил режим Виши, в Италии — Муссолини. Именно поэтому Монтини решил пойти на сближение с американцами, но так, чтобы об этом не узнали нацисты, которые не простили бы Ватикану установление секретных отношений с США. При этом нельзя было затрагивать интересы Европы и тем более Италии. Такой шаг мог быть связан с какой-нибудь удаленной страной. Например, Японией.

«В конце 1942 года, — утверждает Р. Харрис Смит, бывший сотрудник ЦРУ, — Вашингтон получил невероятное предложение из Ватикана. Один из высших сотрудников ватиканского министерства иностранных дел предлагал американцам сообщать нм важную информацию о стратегических объектах бомбардировок в Японии. Эту информацию добывали представители Ватикана в Токио».

В Ватикан информацию из Токио доставлял дипломатический курьер. Монтини изучал ее и через своего доверенного человека передавал ирландскому послу при Ватикане. Последний, в свою очередь, отправлял ее с курьером в Дублин. Из Ирландии документы отправлялись в Лондон, где их расшифровывали, переписывали другим шифром и отправляли в Вашингтон. Там информация попадала в руки представителей авиации и служила основанием для оперативных приказов на Тихоокеанском фронте.

«Вся эта длительная процедура, — продолжает Р. Харрис Смит, — занимала на деле лишь несколько дней. Зато Вашингтон получал чрезвычайно важную информацию о Японии в течение всей весны 1942 года».

Несмотря на скоротечность отношений, Ватикану удалось настолько сблизиться с американскими спецслужбами, что те стали передавать его представителям в Италии продовольствие и значительные денежные субсидии. Широко разветвленные католические организации распределяли эту гуманитарную помощь среди населения, извлекая для себя существенные моральные и материальные выгоды. С помощью американцев Пий XII организовал на Апеннинах мощную пропагандистскую кампанию, направленную против коммунистов в пользу Христианско-демократической партии. Благодаря этой кампании представители левых сил страны были удалены из правительства. Многие подобные деяния пополнили биографию монсиньора Монтини в те напряженные месяцы политической борьбы и в последовавшие затем годы вплоть до того январского дня 1955 года, когда он стал архиепископом Милана. Связи между Монтини и ЦРУ не прерывались и после того, как кардинал оставил свои кабинет заместителя министра иностранных дел, став главой миланского архиепископства. Ежегодно с 1956-го по 1961 год сотни тысяч долларов переправлялись со счетов американских секретных служб в швейцарских банках в адрес миланского архиепископа. Все эти деньги предназначались для ведения политической и антикоммунистической деятельности католических организаций, над которыми шефствовал Монтини.

Но не будем слишком строги к монсиньору Монтини, ибо, как и Папа Павел VI, он вошел в историю Католической Церкви без особых компроматов. 26 августа 1978 года 99 кардиналов избрали на место главы Католической Церкви Альбино Лучани, Папу Иоанна-Павла I. Он правил всего лишь 33 дня…

Ранним утром в небольшом итальянском селении Канале д’Агоро раздался погребальный звон на колокольне приходской церкви. Здесь первыми узнали о смерти Иоанна-Павла I. В этом селении он родился, и печальная новость, минуя все заслоны ватиканской цензуры, дошла до родины и родственников покойного. Погребальный звон в далеком от столицы местечке раздался в 7 часов 20 минут 29 сентября 1978 года, и только десять минут спустя заговорило радио Ватикана. Был передан следующий официальный бюллетень: «Сегодня, 29 сентября, примерно в половине шестого утра личный секретарь Папы, не застав его, как обычно, в часовне при папских апартаментах, вошел к нему в спальню и нашел его мертвым. Свет в спальне был зажжен, словно Папа собирался читать. Немедленно прибывший на место доктор Буцонетти констатировал смерть, наступившую, вероятно, в 23 часа, и квалифицировал ее как внезапную кончину, причиной которой можно считать инфаркт миокарда».

Эта смерть не только ошеломила своей неожиданностью, но и безо всякого сомнения потрясла Католическую Церковь. В ее многовековой истории был только один подобный случай: в 1695 году на Святой престол взошел Алессандро Медичи, названный Папой Львом XI, который правил лишь с 1-го по 2 апреля.

«Его заслугой было то, — писал популярный итальянский журнал «Панорама» после смерти Иоанна-Павла I, — что он говорил языком понятным для всех, очень доходчивым, но в то же время весьма содержательным, что было необычно для священника, не постигшего всех тайн церковной культуры. Его заслугой были также скромность и простота, то есть те качества, в которых Церковь ощущала настоятельную потребность с тех пор, как второй Ватиканский собор положил конец светской власти пап и указал путь возвращения к заветам Евангелия и к первым векам существования Церкви, когда епископ Рима по отношению к остальным епископам был всего лишь первым среди равных».

Его жизнь в римской курии была нелегкой. Некоторые прелаты говорили, что у него практически не было времени для того, чтобы заниматься управлением Церковью, поскольку он был занят подготовкой своих речей, напичканных цитатами и анекдотами, отчасти импровизированными, но отчасти тщательно обдуманными и подготовленными заранее, что требовало большой энергии и много времени. Единственное важное назначение, которое успел сделать за короткое время пребывания на папском престоле Иоанн-Павел I, вызвало недовольство. Когда стало известно, что он поручил кардиналу-негру Бернардену Гатену, уже являвшемуся председателем папской комиссии «Справедливость и мир», возглавить еще один важный церковный орган — «Кор Унум», — это вызвало замешательство и неодобрение.

Действительно, «Кор Унум» — это организация, распоряжающаяся финансовыми средствами, собранными в виде пожертвований во всех концах мира и предназначенными для оказания помощи наиболее бедным странам. В назначении Гатена, который сменил на этом весьма важном посту кардинала Вийо, кое-кто усмотрел первый признак изменения ориентации Папы в управлении ватиканскими финансами. И необычайно мощный финансовый аппарат Святого престола, распоряжающийся колоссальным акционерным капиталом, аппарат, который Папа Павел VI всегда окружал покровом самой строгой тайны, уже начал дрожать при одной мысли о грядущей реформе. Президент института религиозных дел (Ватиканского банка) американский архиепископ Пауль Марцинкус предостерег своих сотрудников: «Учтите, этот Папа думает иначе, и здесь многое изменится».

Когда Альбино Лучани еще был кардиналом, он продал вместе со своим золотым распятием несколько ценных церковных предметов, бывших собственностью его епархии, чтобы оказать помощь одному из приютов для больных детей. А когда он был епископом провинции Витторио-Венето, то вызвал панику у приходских священников и духовенства целым рядом необычайно суровых выступлений, в которых потребовал от них предельной честности в финансовых вопросах.

На Иоанна-Павла I смотрели с беспокойством и в ватиканской дипломатии, привилегированной касте бюрократической системы Святого престола. Дипломатические круги относились к нему враждебно, потому что опасались, что необычайный интерес Папы к местным церквам побудит его расширить прямые отношения Ватикана с епископскими конференциями, что могло бы привести к расширению их полномочий. Это автоматически свело бы на нет роль и вес папских дипломатических представительств за границей. И хотя новый Папа не сделал никакого конкретного заявления, которое могло бы вызвать открытое сопротивление, ватиканская дипломатия была настороже, полна подозрений и недоверия.

И еще несколько штрихов к обстоятельствам смерти папы Лучани. Его бездыханное тело было обнаружено сестрой Винченцей, принесшей утренний кофе. Она сообщила о несчастье секретарю папы Мэджи. Первое, что он сделал, — это позвонил статс-секретарю кардиналу Вийо. Вот как излагал дальнейшие события признанный всеми биограф Папы английский писатель Дэвид Яллоп.

Итак, патер Мэджи позвонил утром кардиналу Вийо, жившему двумя этажами ниже. Менее чем за двенадцать часов до этого Альбино Лучани сообщил Вийо, что его пост займет кардинал Бенелли. Теперь же, после смерти Папы Лучани, Вийо не только остался на своем посту, но и получил уверенность в том, что сохранит его вплоть до избрания нового Папы. Более того, он автоматически становился кардиналом-камерленгом, то есть, по сути, лицом, выполняющим функции главы Церкви. Ранним утром он уже находился в спальне Папы и мог лично убедиться в том, что тот мертв.

Если Лучани умер естественной смертью, то последующие поступки Вийо и отданные им распоряжения выглядят абсолютно необъяснимыми. Его поведение становится понятным только в свете одной гипотезы: либо кардинал Жан Вийо участвовал в заговоре с целью убийства Папы, либо он обнаружил в папской спальне очевидные признаки убийства и сразу же принял решение любым путем скрыть их.

На тумбочке рядом с кроватью лежало лекарство, которое Папа принимал от пониженного давления. Первым делом Вийо сунул в карман пузырек с лекарством. Затем он вынул из рук Папы листки с намеченными проектами отставок и назначений и отправил их в тот же карман. Из спальни исчезли также очки и домашние туфли покойного. С письменною стола в рабочем кабинете «испарилось» последнее завещание Папы. Никто никогда больше не увидел ни одного из этих, так сказать, вещественных доказательств.

Позднее Вийо придумает для обслуживающего персонала папских апартаментов, еще не оправившегося от потрясения, фальшивую версию смерти Папы. Но прежде всего он скрыл тот факт, что первым, кто увидел скончавшегося Лучани, была сестра Винченца, а также отдал приказ не распространять весть о смерти вплоть до получения специальных указаний на этот счет. Затем он принялся звонить по телефону прямо из рабочего кабинета Папы.

О смерти Иоанна-Павла I было сообщено декану коллегии кардиналов почти девяностолетнему кардиналу Конфалоньери, потом главе ватиканской дипломатии кардиналу Казароли. Вийо распорядился вслед за тем, чтобы его соединили с третьим человеком в церковной иерархии, заместителем статс-секретаря архиепископом Джузеппе Каприо, который отдыхал в тот момент на курорте Монтекатини. Лишь после этого Вийо позвонил заместителю главы ватиканской медицинской службы доктору Ренато Буцонетти. Следующий его звонок был в кордегардию швейцарских гвардейцев. Вызвав сержанта Ганса Роггана, Вийо попросил его выставить часовых у входа в папские апартаменты.

Из ближайших сотрудников Папы Лучани лишь патер Диего Лоренци работал с ним еще с венецианских времен. Несмотря на запрет Вийо распространять весть о смерти за пределами папских покоев, Лоренци позвонил личному врачу понтифика доктору Джузеппе Да Росу, который наблюдал Лучани более двадцати лет. Лоренци отчетливо помнит, что врач был не только потрясен, но и ошеломлен. Далее предоставим слово самому пагеру Лоренци. Вот что он рассказывал позже: «Врач отказывался верить своим ушам. Он спросил у меня, отчего умер Папа, но я не знал, что сказать ему. Доктор Да Рос был сбит с толку не меньше, чем я. Он сказал, что немедленно выезжает на машине в Венецию, а оттуда вылетит первым же рейсом в Рим».

Новость начала распространяться по всему Ватикану. Во дворе, примыкающем к зданию Ватиканского банка, сержанту Роггану повстречался епископ Пауль Марцинкус, главный финансист Святого престола. Часы показывали без четверти семь. Марцинкус жил тогда на вилле Стрич, находящейся на римской Виа Ночетта, примерно в двадцати минутах езды на машине от Ватикана. Что мог делать глава Ватиканского банка, никогда не отличавшийся склонностью к раннему пробуждению, в такой момент в непосредственной близости к папскому дворцу, остается загадкой.

Доктор Буцонетти, вызванный для констатации смерти, заявил Вийо, что ее причиной следует считать инфаркт миокарда. По мнению медика, смерть наступила примерно в 11 часов вечера. Как ясно любому врачу, определить час смерти с такой точностью и назвать диагноз после весьма поверхностного и поспешного осмотра можно только пренебрегая врачебным долгом. Кстати, Вийо еще до медицинского заключения, то есть до шести часов утра, уже объявил решение о немедленном бальзамировании тела Папы.

Тела трех предыдущих пап бальзамировали братья Синьораччи. В тот день их поднял телефонный звонок на рассвете, а затем в пять часов утра прибыла машина с ватиканским номером. По мнению препараторов, то, что их вызвали так рано, могло свидетельствовать только о том, что Вийо еще раньше договорился с руководством медицинского института, служащими которого числились Синьораччи. Свои распоряжения, следовательно, он должен был успеть сделать между пятью часами и четвертью шестого утра. Замысел Вийо немедленно приступить к бальзамированию натолкнулся на возражения в римской курии. Кардиналы Феличи и Бенелли, которые были в курсе проектов перемен, задуманных Папой Лучани, выразили недоумение по поводу такой спешки с бальзамированием, о чем не преминули сообщить Вийо по телефону. За стенами Ватикана уже циркулировали слухи о предстоящем вскрытии тела — учитывая обстановку в целом, Бенелли и Феличе считали, что это действительно необходимо. Ведь если смерть произошла вследствие отравления, бальзамирование лишило бы вскрытие всякого смысла.

Итальянский закон гласит, что бальзамирование может быть произведено только с разрешения, подписанного представителем судебного ведомства. Если бы в аналогичных обстоятельствах умер итальянский гражданин, немедленное вскрытие было бы проведено в обязательном порядке.

Один из кардиналов, чье имя не назвала итальянская печать, высказал предположения, которые оправдывали меры по утаиванию истины: «Вийо сказал мне, что произошло трагическое недоразумение. Папа незаметно для себя принял чересчур большую дозу лекарства. Кардинал-камерленг подчеркнул, что если дело дойдет до вскрытия, то этот факт — превышение дозы — официально подтвердится. Никто, естественно, не поверит, что это произошло случайно. Одни станут говорить о самоубийстве, другие — об убийстве. Вот почему было решено не производить вскрытия».

Профессор Джованни Рама, специалист, который предписал Альбино Лучани эффортил, кортиплекс и другие препараты, призванные улучшить его кровяное давление, и наблюдал его с 1975 года, заявил: «О случайном превышении дозы не может быть и речи. Иоанн-Павел I был очень дисциплинированным пациентом. К приему лекарств он относился аккуратно. Он принимал минимальную дозу эффортила. Обычно прописывается 60 капель в день, ему же было достаточно 20–30 капель. Мы всегда соблюдаем сугубую осторожность, прописывая препараты такого рода».

Что же, Вийо, вероятно, придумывал версию о причинах смерти Папы в те краткие мгновения, когда находился в папской спальне, и до того, как положил в карман пузырек с лекарством. Папа умирал в одиночестве в своей спальне, куда он вошел несколькими часами раньше в полном здравии, после того, как принял ряд крайне важных решений, одно из которых затрагивало самого Вийо. И вот статс-секретарь без каких-либо внешних или внутренних медицинских обследований, без судебно-медицинской экспертизы заявил, что известный своей уравновешенностью и здравым смыслом Альбино Лучани случайно убил себя. Быть может, в мистической атмосфере Ватикана истории такого рода и находят доверчивых слушателей. В реальном же мире в таких случаях требуются, очевидно, и реальные доказательства.

Между тем основная часть ключевых улик, которые могли бы позволить установить истину, уже были уничтожены кардиналом Вийо. Прежде всего, пропали медицинский препарат и листки с заметками Папы о предстоящих перемещениях. Исчезло и завещание Альбино Лучани. В нем, наверное, не было ничего существенного, что могло бы пролить свет на причины смерти Папы, и тем не менее оно тоже исчезло вместе с главными уликами. Пропали даже очки и домашние туфли. Почему и зачем?

А в ватиканских коридорах тем временем множились слухи. Рассказывали, например, что сигнальная лампочка вызова у дежурного по папским апартаментам горела всю ночь напролет, но никто не откликнулся на вызов. Говорили также, что в спальне были обнаружены следы рвоты.

Епископы и священники, шушукавшиеся в ватиканских офисах в тот день, вспоминали также трагический инцидент со скоропостижной смертью архиепископа Православной Церкви Никодима, приехавшего с визитом из Ленинграда. 5 сентября 1978 года ему была устроена специальная аудиенция у Папы Лучани. Внезапно, без каких бы то ни было предварительных симптомов недомогания 49-летний русский прелат уронил голову на грудь и упал с кресла, в котором сидел. Несколько мгновений спустя он был мертв. В ватиканских кулуарах говорили, что Никодиму случайно подали чашечку кофе, предназначавшуюся Альбино Лучани. В официальных кругах города-государства Ватикан эти догадки, конечно, отвергали. Но задним числом смерть Никодима воспринималась как предвестие того драматического события, которое позже разыгралось в папских покоях.

В течение всего одного дня, то есть 29 сентября, было убрано все имущество, принадлежавшее Альбино Лучани, в том числе его письма, заметки, книги и даже те немногие личные вещи, которые он держал подле себя. С особой тщательностью сотрудниками статс-секретаря были собраны все конфиденциальные документы. С необычайной быстротой все материальные свидетельства жизни и работы Альбино Лучани были упакованы и вынесены из помещений. В 18.00 все девятнадцать комнат папских апартаментов были полностью очищены от каких бы то ни было предметов, которые могли бы каким-либо образом напоминать о Папе Иоанне-Павле I. Вскоре же двери папских покоев были заперты и опечатаны кардиналом Вийо. Им предстояло оставаться закрытыми вплоть до момента избрания преемника.

Биограф Папы Иоанна-Павла I, а мы уже упоминали о том, что им стал английский писатель Дэвид Яллоп, утверждал, что Альбино Лучани был убит. Он пишет в своей книге: «Перед нами явное убийство. Причем убийство, совершенное не какими-то неизвестными лицами, а людьми слишком хорошо известными, в том числе главой итальянской масонской ложи «П-2» Личо Джелли, который стоял во главе тайного заговора». По глубокому убеждению Яллопа, можно проследить участие в заговоре также Марцинкуса, Кальви и Умберто Орголаии, ближайшего клеврета Джелли. Пана Иоанн-Павел I бросил вызов кардиналу-банкиру Марцинкусу, еще будучи архиепископом Венеции, возражая против продажи Католического банка Венеции банковскому концерну «Амброзиано». А когда предпринятая по его приказу ревизия финансов Ватикана выявила коррупцию, решил с корнем выкорчевать ее. Финансовое положение ложи «П-2» зависело от сотрудничества с Ватиканским банком, связанным целой сетью подставных компаний в Европе, районе Карибского моря, Центральной и Южной Америке, через которые проходили и исчезали миллионы долларов. В центре этой паутины находился Кальви — ближайший друг и сообщник Марцинкуса, — управляющий «Банко Амброзиано» и один из магистров ложи «П-2». Смещение Марцинкуса наверняка вскрыло бы все финансовые махинации ложи. Папа Иоанн-Павел I ознакомил кардинала Вийо со списком лиц, которых он собирался заменить, в том числе, как мы уже говорили, и самого Вийо.

Вийо и Кальви уже мертвы, Джелли и Ортолани скрываются где-то в Южной Америке, Марцинкус якобы находится в Ватикане под домашним арестом.

После смерти Альбино Лучани на папский престол взошел, как известно, кардинал из Кракова Кароль Войтыла, принявший имя Иоанна-Павла II. Впервые за последние столетия духовным пастырем Католической Церкви стал не итальянец. Более того — бывший гражданин бывшего социалистического государства. Папа — поляк. Что это означало? Прежде всего, огромное количество чисто церковных проблем: нужно было обновить устаревший кодекс канонического права, расширить прерогативы епископской коллегии, реорганизовать центральный аппарат Ватикана, упорядочить его финансы. И самая большая проблема — куда вести дальше Святой престол в этом меняющемся мире, который становится более и более непонятным после развала Советского Союза. Конечно, новый Папа был всегда очень осторожен, особенно после неудавшегося покушения на его жизнь.

Вот и совсем недавно, в ноябре 1999 года, в некоторых итальянских газетах появилось сообщение о том, что КГБ СССР во времена Михаила Горбачева якобы готовил «устранение» нынешнего Папы «по согласованию со своими чехословацкими друзьями». Со всей ответственностью заявляю, что это самая бессовестная ложь, даже смехотворная ложь, ибо не было причин для нового покушения на Папу Войтылу, Иоанна-Павла II. Ведь стал он, как свидетельствует его кипучая, несмотря на старость и болезни, деятельность, самым страстным борцом за мир. И вообще, писать о чем-то лучше после того, как будут доступны архивы, даже самого секретного свойства.

Впрочем, об одном из таких архивов я расскажу в следующей главе.

Глава IV

АРХИВ ГЕНЕРАЛА КАРБОНИ

Рабочий день у оперативного сотрудника римской резидентуры, сидевшего под прикрытием корреспондента правительственной газеты «Известия». начинался, как правило. весьма однообразно. За исключением, разумеется, редких выходных дней или более частых командировок в другие города Италии.

Подъем в шесть утра. Обязательная зарядка, к которой приучили еще в разведшколе, и холодный душ чтобы очухаться от последствий дня вчерашнего Разница между Москвой и Римом — два часа. Когда в Риме шесть, в Москве — восемь. А в девять по-московски зазвонит телефон родной редакции. Следовательно, за два имеющихся в распоряжении часа надо успеть выпить чашку кофе и сбегать в облюбованный уже давно газетный киоск, где хозяйничает мои друг и большой любитель выпить Ренато, которого я регулярно снабжаю отечественными поллитровками с сорокаградусной. У него уже лежит приготовленная для меня пачка свежих газет и журналов. Все это надобно просмотреть, настрочить что-нибудь завлекательное и продиктовать (тогда не было иных средств связи) сочиненное известинской стенографистке по телефону.

Так вот стандартно начинался и один из февральских дней 1964 года. В Риме мерзкая погода — идет мокрый снег и тут же тает. Раздается телефонный звонок. Нет, это еще не «Известия». Слишком рано.

— Пронто… (то бишь «алло» или «слушаю»).

— Здравствуйте, с вами говорит генерал Карбони.

У меня екает сердце, голос мой теплеет, я — сама вежливость и галантность.

— Здравствуйте, синьор генерал. Чем могу служить?

— Я написал статью о проблемах мирного сосуществования и необходимости запрещения ядерного оружия, которую хотел бы опубликовать в «Известиях». Вас не затруднит принять меня в вашем корпункте минут через тридцать? Я на машине, в центре города, судя по номеру телефона, неподалеку от вас. Кстати, уточните ваш адрес, который любезно предоставили мне в советском посольстве.

— Ради Бога, синьор генерал. Жду вас с нетерпением.

Я диктую адрес корпункта, с сожалением констатируя, что не успею посоветоваться с шефом. «А может быть, не надо, — успокаиваю я себя; — черт его знает, что это за генерал? Может быть, из итальянского Сопротивления, там ведь тоже были полковники и генералы».

Генерал оказался высоким, худым стариком, не потерявшим, однако, военной выправки.

— Очень рад вас видеть, синьор генерал.

— Генерал в отставке. Меня зовут Джакомо Карбони, может быть, слыхали. Я начинал свою карьеру еще при Бенито Муссолини. Был начальником СИМ. Что это такое? Так называлась тогда Служба военной информации, а проще говоря, военная разведка.

Челюсть моя непроизвольно отвисает, как стрелка барометра перед бурей. Генерал между тем положил на стол аккуратненькую папочку, в которой находилась статья о проблемах мирного сосуществования.

— Простите, генерал, но я не буду сразу читать статью, а попрошу разрешения угостить вас хорошим армянским коньяком и чашечкой кофе по-русски.

— Даже так? Что же, с удовольствием.

Просидели мы с семидесятилетним генералом часа два с половиной. Я экономлю место и перехожу от диалога к телеграфному изложению фактов.

Итак, Джакомо Карбони. Выходец из богатой семьи, избравший военную карьеру. Быстро шагал по лестнице должностей и званий, опережая многих своих сослуживцев. В начале 30-х годов Карбони занял пост начальника Службы военной информации, то есть военной разведки Италии. В этом качестве он в 1939 году отправляется в Берлин, имея личные «деликатные» поручения Муссолини выяснить через конфиденциальные источники «соответствие планов Гитлера по завоеванию мирового господства с реальными возможностями Германии». В строго секретном докладе, представленном впоследствии дуче, генерал сделал весьма пессимистические выводы в отношении перспектив победы германского оружия в мировом масштабе и в осторожной форме посоветовал Муссолини не впутываться в совместную глобальную авантюру. «Неверие» Карбони пришлось не по душе дуче, и генерала сняли с поста начальника разведки, хотя и оставили в секретной службе. А в сентябре 1943 года Джакомо Карбони сыграл не последнюю роль в освобождении Рима от гитлеровцев. Сам он сказал об этом так: «Когда в те трагические сентябрьские дни 1943-го я понял, что нацистский генерал Кессельринг собирается штурмом взять Рим и нет реальной силы противостоять немцам, я отдал распоряжение открыть римские арсеналы и раздать оружие гарибальдийским отрядам Сопротивления, которые в конечном итоге и спасли вечный город от тотального разрушения. Правда, за этот приказ некоторые считают меня до сих пор предателем».

Все сказанное выше — краткое изложение того, что генерал рассказал о себе в ту первую встречу. А расставаясь, он задал мне неожиданный вопрос: «Кого вы считаете, мой юный друг, самым выдающимся разведчиком в мире?» — «Мата Хари», — выпалил я под влиянием недавно увиденного старого боевика о супершпионке времен Первой мировой войны. Карбони саркастически улыбнулся: «Глубоко заблуждаетесь, мой друг, Мата Хари была всего лишь авантюристической потаскушкой, которая получала липовую информацию в постелях у разнокалиберных разведчиков. А гением шпионажа всех времен и народов был и остается англичанин сэр Лоуренс, которого мечтали иметь в своих сетях многие разведывательные службы. Кстати, в следующий раз я кое-что расскажу о нем. Моя мечта — написать мемуары о Лоуренсе и других настоящих разведчиках. Могла бы получиться неплохая книга».

Замечу, кстати, что мечта генерала Карбони заразила и меня. С легкой руки генерала мне удалось собрать довольно обширное досье о секретных службах разных стран. А с Карбони мы назначили встречу через четыре дня.

Изучив рапорт о моем новом контакте, резидент вызвал меня на беседу и безапелляционно заявил: «Незачем тебе тратить время на этого старого вояку. С ним уже занимались наши соседи — военные. Никаких перспектив в оперативном плане. Абсолютно отработанный материал. Кроме того, он в сорок третьем, спасая свою жизнь, переметнулся к американцам и имел тайную встречу с генералом Тейлором — специальным уполномоченным Эйзенхауэра. Они вместе и разработали акцию против Кессельрин-га, раздав оружие партизанам. Вполне возможно, что Карбони пенсионер в агентурной сети ЦРУ. Зачем тебе это нужно?» Мне в принципе это не было нужно, но с генералом журналистских отношений я не прервал.

Итак, на следующей встрече генерал поведал довольно любопытные подробности о полковнике Лоуренсе, о котором мне бы хотелось кое-что рассказать и своим читателям. Дело в том, что деятельностью Лоуренса Аравийского на Ближнем Востоке интересовались немецкая и итальянская секретные службы. И в одной и в другой на него были заведены подробные досье. Генерал Карбони имел оное в своем личном сейфе и поддерживал соответствующий обмен агентурной информацией с немецкими коллегами. «По линии Лоуренса, — особо отметил Карбони, — оперативную разработку вел бывший германский консул в Персии Вассмус, которому, кстати, покровительствовал кайзер Вильгельм II. Именно по его распоряжению Вассмус стал главным резидентом германской секретной службы, руководителем военного и политического шпионажа по всему Персидскому заливу. Так же, как и Лоуренс, проникавший в арабские племена, Вассмус будоражил персидские, чтобы создавать помехи продвижению британских войск. Мы знали, что Вассмус охотился за Лоуренсом, мы знали, что они даже встречались на предмет проведения секретных переговоров, но кто из них вышел победителем из этой дуэли — неизвестно. Впрочем, последний период жизни Лоуренса был вообще весьма загадочен. Что же касается Вассмуса, то он после окончания Первой мировой войны вернулся в Берлин, работал в министерстве иностранных дел и в начале 1915 года был вновь отправлен в Персию, чтобы продолжать тайную борьбу против англичан. Однако его миссия закончилась полным провалом, он был отозван в Берлин, где и умер в 1932 году».

Впервые о Лоуренсе Аравийском я, честно говоря, услышал в 1960 году, когда, будучи мобилизованным в органы государственной безопасности как специалист по Италии, проходил, как вы уже знаете, одногодичный специальный курс в разведшколе номер 101. В кратком курсе истории мирового шпионажа, который читал нам какой-то «профессор» из КГБ, был упомянут и сэр Томас Эдвард Лоуренс, «шпион и лазутчик, слуга британского империализма на Среднем Востоке». Раскрыв в нескольких абзацах «коварные интриги нечистоплотного шпиона из Интеллидженс сервис», наш профессор заключил свой пассаж о полковнике британской разведки неожиданной фразой: «К тому же он был педерастом. Если кто-то хочет познакомиться с ним поближе, в школьной спецбиблиотеке есть соответствующая литература»

Действительно, в нашей школе существовала прекрасная библиотека. В ней можно было найти все, что было запрещено для простых советских читателей. Мне удалось отыскать необходимые источники и я даже выписал в тайный блокнот фразу, которую Лоуренс сказал о себе в мемуарах: «Я в общем-то похож на ловкого пешехода, который увертывается от автомобилей, бегущих по главной улице с двусторонним движением».

Мне хотелось бы специально рассказать о полковнике Томасе Эдварде Лоуренсе — профессионале высочайшего класса, ибо, как думается, не было и нет пока ему равных среди мастеров мирового шпионажа. Несмотря ни на что.

Маркиза Маргерит д’Андюрэн считала себя самой красивой женщиной в Каире. Возможно, она была и права. Высокая, стройная, с короной золотистых волос и многообещающим взором загадочных карих глаз, дама сия неизменно привлекала внимание разновозрастных представителей сильного пола, где бы только ни появлялась. «Если хотите лицезреть маркизу, — зло шутил глава Арабского бюро британской военной миссии в Каире генерал Клейтон, — ищите наибольшее скопление самцов. Она обязательно будет в центре». Однако в тот душный вечер генералу, устроившему дипломатический раут в одной из шикарных гостиниц города, было не до шуток. Только что вспыхнувшая мировая война сделала англичан и французов союзниками. Но здесь, на Ближнем Востоке, британской короне союзники не нужны. Британской короне необходимы колонии, и ими она не хочет делиться ни с кем, в том числе и с французами. Поэтому беззаботными выглядели на том душном приеме только женщины. Впрочем, тоже не все.

Маркиза Маргерит д'Андюрэн, вызывавшая всеобщее вожделение мужчин не только своей красотой и шармом, но весьма легкомысленным отношением к святости брака, была в тот вечер чем-то сильно озабочена. На прием она пришла без мужа. Маркиз Пьер д'Андюрэн, преподнесший своей молодой жене не только благородный титул, но и весьма приличное состояние, давно уже махнул рукой на ее любовные шалости. Значительная разница в возрасте все больше и больше трансформировала его чувства к Маргерит в отцовские. Война застала супружескую пару в Египте, и маркиз не очень торопился возвращаться к родным пенатам. Маркиза тоже не торопилась в Париж, поскольку богатая коллекция ее поклонников пополнилась еще одним экспонатом, на сей раз молодым, стройным и высоким английским офицером. А Маргерит страшно любила высоких мужчин. Он стоял в углу зала, держа в руке фужер с сельтерской водой, в котором позвякивали кусочки льда. Белокурые волосы над высоким лбом, голубые глаза, сухое выбритое лицо. И голос. Гипнотизирующий и чарующий. Маргерит уже решила для себя, что не будет сопротивляться этому обворожительному мужчине. Выждав, когда от маркизы отлетит рой воздыхателей, он подошел к ней со скучающим выражением на лице и, тихо шепнув: «Я жду вас в номере на втором этаже», — незаметно выскользнул из зала.

Это было самое странное свидание в богатой любовными авантюрами жизни Маргерит. Офицер не целовал рук, не стоял на коленях, не пытался увлечь красавицу на необъятное ложе под балдахином из тончайшего шелка, оказаться под которым она была уже внутренне готова. И не говорил страстных слов. Он вежливо попросил ее присесть около туалетного стожка, заняв кресло напротив. И сказал очень просто, как будто бы были они знакомы много-много лет и уже неоднократно беседовали на эту тему:

— Моя дорогая маркиза, помогите, ради Бога, Брионии.

— Я?! Но каким образом, сэр?

— Нам крайне необходимо, чтобы вы познакомились с Саид-пашой и стали бы по возможности его интимным другом.

— А как я с ним познакомлюсь?

— Инструкции вы получите от генерала Клейтона. Он примет вас завтра. Ну как, согласны?

Нет, маркиза действительно не могла устоять перед странной, гипнотизирующей обворожительностью его голоса и… согласилась. Через некоторое время Маргерит д’Андюрэн стала любовницей одного из влиятельнейших вождей арабских племен и начала более или менее регулярно поставлять британской секретной службе нужную секретную информацию.

Военный разведчик Лоуренс получил из Лондона благодарность за очередную вербовку ценного агента. Эта вербовка была одной из наиболее трудных для него. Дело в том, что Лоуренс очень не любил женщин. Патологически и физиологически не любил их всю жизнь.

В нашумевшем английском фильме «Лоуренс Аравийский», который обошел в свое время все мировые экраны, есть эпизод, где героя, попавшего в турецкую тюрьму, насилует турок-надзиратель. Это печальное событие, по мысли авторов киноленты, и делало Лоуренса гомосексуалистом. Однако его биографы склонны утверждать, что сей порок был врожденным и особенно сильно проявился во время учебы в Оксфорде Впрочем, это ведь не самое главное в нашем повествовании…

О Лоуренсе писали книги, ставились кинофильмы, высказывались самые разнополюсные суждения. Он был конечно же абсолютно неординарным военным разведчиком своей эпохи. Этот человек прекрасно знал арабский язык и наречия многих бедуинских племен, изучил не только их быт и нравы, но и религию. Еще до начала Первой мировой войны он исколесил практически всю Аравию, установил тесные связи с вождями наиболее крупных арабских племен, знал как свои пять пальцев их слабые душевные струны, что и позволило ему в конечном итоге выдвинуться в первые ряды организаторов арабского восстания против турок. Именно такой «актер» был нужен Британии на подмостках аравийского театра войны.

Что привязывало английские войска к столь неудобному плацдарму, где приходилось не только вести военные действия, но и вкладывать немалые деньги в создание коммуникаций и баз? Прежде всего стратегическое значение этого района, здесь проходили Генджасская и Дамасская железные дороги — основные артерии снабжения турецкой армии в зоне Суэцкого канала. Воевать с турками, используя регулярные войска, привязанные к своим базам, было очень неудобно. Возникла необходимость в небольших мобильных отрядах, привыкших к длительным переходам по безлюдной пустыне, которые могли бы неожиданно появляться в тылах турецких войск и совершать диверсии на железных дорогах. Поэтому-то и пришла в голову английскому генеральному штабу идея воспользоваться антитурецкими настроениями арабов, чтобы сколотить из них именно такие «летучие» партизанские соединения. Нужен был такой человек, который вошел бы в доверие к корыстолюбивым вождям арабских племен и направил их действия в единое русло, чтобы дать возможность Британии воевать с Турцией чужими руками, не отвлекая дополнительных сил с Западного фронта. Так и появился в поле зрения английской разведки полковник Лоуренс.

Мы тщетно будем искать в его биографии какие-то сверхчеловеческие черты характера, сделавшие его «супершпионом». Отметим лишь сильно выраженное честолюбие, врожденную склонность к авантюризму, удивительное упорство в достижении поставленной цели и редкую способность к изучению иностранных языков. Отметим сие, чтобы лучше понять калейдоскоп жизненных передряг, через которые прошел Лоуренс. В отличие от многих своих коллег по профессии, он был равнодушен не только к женщинам, но и к деньгам. А так был он в общем-то нормальным человеком с обычной биографией.

Томас Эдвард Лоуренс родился 15 августа 1888 года в Северном Уэльсе, в довольно бедной семье, которая после длительных скитаний осела в Оксфорде. Здесь Эдвард начал учиться. «Школа, — напишет он впоследствии в своих мемуарах, — была бесполезным и отнимавшим много времени занятием, которое я ненавидел всеми фибрами моей души». Времени действительно не хватало. Не хватало книг о крестовых походах и археологических находках. Мальчишеская увлеченность историей древнего мира и средних веков переросла позже в серьезное увлечение археологией. Уже будучи в университете, Лоуренс написал дипломную работу «Влияние крестовых походов на средневековую военную архитектуру Европы», получившую первую премию. Высокая оценка его работы была отнюдь не случайной. Прежде чем отдать диплом на профессорский суд, Томас побывал в Сирии, где изучил практически все известные развалины замков крестоносцев.

«Моя бедность, — вспоминает Лоуренс, — позволила мне изучить те слои людей, от которых богатый путешественник отрезан своими деньгами и спутниками.

Я окунулся в самую душу масс, воспользовавшись проявлением ко мне их симпатий. Среди арабов не было различия ни в традициях, ни этнических различий, за исключением неограниченной власти, предоставляемой шейху. Арабы говорили мне, что ни один человек, несмотря на его достоинства, не смог бы быть их вождем, если бы он не ел такой же пищи, как и они, не носил бы их одежды и не жил бы одинаковой с ними жизнью».

Культуру древних и жизнь современных арабов Лоуренс изучал не один. Им руководил известный археолог профессор Хоггарт, сыгравший не последнюю роль в резком повороте судьбы подававшего большие надежды молодого ученого. Дело в том, что Хоггарт был профессором не только в археологии, но и в шпионаже, которым занимался долгие годы, работая на британскую секретную службу. Готовясь к мировой войне, Англия постоянно держала на границе Турции с Египтом ту или иную «экспедицию», которую неизменно возглавлял профессор. Лоуренс проработал бок о бок с ним с 1910-го по 1914 год, неоднократно выезжал по его заданиям в Сирию и Палестину для сбора необходимых английской разведслужбе сведений и установления перспективных контактов. Начав карьеру в географическом отделе военного министерства, Лоуренс был переведен затем в филиал Интеллидженс сервис, постоянно действующий в Каире под названием Арабского бюро, возглавлявшегося уже упоминавшимся нами генералом Клейтоном. С началом Первой мировой войны бюро превратилось в координационный центр британской разведки на Арабском Востоке.

Английскими и неанглийскими историками написана не одна сотня страниц, посвященных тому, как Лоуренс — «друг» арабов — стал незаменимым человеком при свите саудовского короля Хуссейна, а затем вторым «я» одного из его сыновей — Фейсала, под властью которого находились многие племена. Как удачно и вовремя брошенный призыв к объединению арабов для борьбы с Турцией, воевавшей в союзе с Германией против стран Антанты, позволил Фейсалу — Лоуренсу, этому беспрецедентному дуэту, поднять восстание среди местного населения, сплотить его воедино и создать вполне боеспособную армию, которая доставляла много неприятностей и беспокойства регулярным турецким войскам. До самых последних дней войны полковник Лоуренс находился при армии Фейсала в должности военного советника и офицера связи арабского фронта со ставкой английского командования на Среднем Востоке.

Итак, «друг» арабов. Почему бы и нет? Хороший актер отличается от плохого тем, что он искренне верит в то, что играет в данный момент. Лоуренс был хорошим актером. И, как заботливый друг, сотворил совершенно секретную инструкцию по общению с арабами для своих коллег-разведчиков под названием «Двадцать семь заповедей». Прочитаем некоторые из них: «Сгладить плохое начало трудно, а между тем арабы составляют мнение о человеке по наружному виду, на который мы не обращаем внимания. Когда вы влились во внутренний круг племени, вы можете делать с собой и с ними все, что захотите. Добейтесь доверия вождя и удерживайте его. Укрепляйте престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не критикуйте тех планов, которые он захочет предложить. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте эти планы мало-помалу, заставляя незаметно самого вождя вносить новые предложения до тех пор, пока эти планы не будут совпадать с вашими собственными. Чем менее заметным будет ваше вмешательство, тем большим будет ваше влияние. Если вы, находясь среди арабов, сумеете носить их одеяние, вы приобретете такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно и опасно. Поскольку вы одеваетесь как арабы, они не будут делать для вас никаких исключений. Вам придется чувствовать себя как актеру в чужом театре, играя свою роль днем и ночью, не зная отдыха и с большим риском. Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по религиозным проблемам. Говорите о ваших убеждениях что угодно, но избегайте критиковать их взгляды. Не следуйте примеру арабов и не участвуйте в слишком фривольных разговорах о женщинах. Это столь же трудный вопрос, как и религия. В этом отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидные с английской точки зрения замечания могут показаться для них фривольными, так же как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, могут показаться неприличными для нас.

Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже, никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за своими коллегами. Внимательно следите за тем, что происходит, доискивайтесь действительных причин событий. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите, при себе. Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии…»

Полковник Лоуренс сам всегда скрупулезно выполнял свои заповеди. «Только в лоне Арабского бюро Лоуренс смог до конца раскрыть свой талант интригана. Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральный штаб. Лишь небольшая группа экспертов ценила его феноменальные энциклопедические знания и не превзойденное никем умение вести дела с арабами. Лоуренс знал, что у него имеются влиятельные друзья объяснено тем, что Лоуренс выглядел как ярый сторонник освободительного движения арабов. Они понимали, что он вносил живительную струю в их дело, что он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним как со своим братом, как с равным…»

Так ли это? Скорее всего, как утверждается в упомянутом исследовании, это движение явилось средством для превращения арабских земель в британские колонии, что, собственно говоря, и удалось сделать Британии после окончания Первой мировой войны, используя мандаты Лиги Наций. Правда, английский историк Лиддель-Гарт смотрел на эту проблему несколько иначе, считая, что британская мандатная система спасла арабский мир. «Таким образом, — писал он, — Британия была в состоянии дать блестящее подтверждение того, что идея, лежащая в основе мандата, может быть проведена в жизнь и по духу, и по букве. Честь Лоуренса также была восстановлена. Для арабов он приобрел значительно больше того, на что рассчитывал сам. Он завоевал возможность для арабов встать на собственные ноги и воспользоваться этой возможностью соответственно их желаниям и талантам. Большего он сделать не мог. Создание британского государства в Ираке, связанного симпатиями с Британией, было главной целью Лоуренса…»

Таким образом, по Лиддель-Гарту, получается весьма привлекательная картина. Арабы добились того, чего хотели. Британия осталась удовлетворенной. Лоуренс стал героем. Правда ли это? Смотря как и с какой стороны оценивать эти события. Что получили арабы? Фейсал сел на трон Ирана, его брат Абдулла занял трон Трансиордании, чтобы постепенно при активной помощи Британии свести на нет национально-освободительное движение арабов.

Что получила Великобритания? Новые колонии: Ирак, Палестину, Геджас, военно-морскую базу в в Лондоне. Поэтому он, не стесняясь, гнал от себя тех, кто мешал или просто не нравился ему. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером филиала Интеллидженс сервис в Каире, лучше всех изучил арабов и имел наиболее разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был хладнокровен и отважен перед лицом опасности и авантюристичен до предела. Лоуренс превратился в настоящего кочевника, носил одежду бедуинов, прекрасно ездил на верблюдах, был неприхотлив в еде, аскетичен и превратился в конце концов в руководителя арабских повстанческих отрядов, которые весьма эффективно боролись против турок…» Так написано о полковнике Лоуренсе в материалах итальянского института Агостини, занимавшегося исследованием архивных документов многих секретных служб времен Первой и Второй мировых войн.

А вот, например, свидетельство майора Стерлинга, одного из офицеров связи со штабом британских войск: «Прибыв в Абу-Эль-Лиссал, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке, сидящим на великолепном персидском ковре, реквизированном из какого-то турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белые одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок. Охрана была необходимой предосторожностью для полковника, так как его голова была оценена турками в 20 тысяч фунтов стерлингов, а арабы, как известно, вероломны и весьма падки на деньги. Но в данном случае любой человек из охраны Лоуренса с восторгом отдал бы за него жизнь. Что же позволяло ему властвовать и держать в своем подчинении арабов? Частично это может быть Хайфе, нефть и так далее. Короче говоря, англичане надежно закрепили свое господство над Аравийским полуостровом.

Что получил Лоуренс? Моральное удовлетворение, утверждает Лиддель-Гарт. Может быть. Именно моральное, ибо арабское восстание, идейным вдохновителем которого считал себя английский военный разведчик, не оказало никакого влияния на исход послевоенных мирных конференций, определивших судьбу Оттоманской империи и ее арабских областей. На совещании союзников Антанты в итальянском курортном городке Сан-Ремо, которое состоялось в апреле 1920 года, мандаты были окончательно распределены. Под давлением Франции Англия вывела свои войска из Сирии, и французы заняли Дамаск, куда в сентябре 1918 года с небольшим отрядом арабов на верблюдах первым вошел Лоуренс, воспользовавшись отступлением турок. Лучший «друг» англичан Фейсал, свергнутый с трона, осыпал проклятиями своего вероломного «брата» полковника Лоуренса. Но при чем тут полковник? Как военный разведчик Лоуренс блестяще выполнил возложенную на него задачу и занялся другими делами. Правда, бытует еще одна версия. Некоторые исследователи считают, что Лоуренс, будучи глубоко оскорблен хамским обращением со своими арабскими друзьями, разругался вдрызг с Интел-лидженс сервис и удалился от практических дел. Но это всего лишь версия.

В 1921 году Уинстон Черчилль, возглавивший министерство по делам колоний, предложил разведчику пост политического советника в новом управлении по делам Среднего Востока. Когда встал вопрос о денежном содержании, Лоуренс запросил тысячу фунтов в год. Черчилль, заметив, что это была самая скромная просьба, с какой к нему когда-либо обращались, назначил новому советнику зарплату в сумме 1600 фунтов. На конференции в Каире в марте 1921 года Лоуренсу удалось убедить Черчилля в том. чтобы посадить на трон Ирака, подпавшего под мандат Англии, изгнанного из Сирии Фейсала. Таким образом полковник оплатил свой старый долг рывшему «брату». Лоуренс всегда платил долги. Понятие о чести было у него достаточно высоким. Возможно это был его последний крупный долг, который бередил душу британского разведчика. Как только Фей сал занял трон, полковник Лоуренс подал в отставка и, несмотря на уговоры Черчилля, оставил министерство по делам колоний. А в августе 1922 года он неожиданно идет рядовым в британский воздушный флот под фамилией Росса. Сам полковник объяснил свой поступок следующим образом: «Каждый англичанин должен или сам поступить в авиацию, или помогать ее развитию» Правда, имеются сведения о том, что британская разведка попыталась внедрить Лоуренса под вымышленным именем в авиацию для его дальнейшего использования по специальности Однако разведчик не смог сохранить свое инкогнито. Один из офицеров подразделения, где служил новоиспеченный авиатор, кстати старый недруг Лоуренса, раскрыл его истинное имя на страницах одной бульварной газетки. Разразился скандал, и рядовой авиации, он же полковник Интеллидженс сервис, исчез. На время, естественно, потому что примерно через год в небольшом поселке на границе между Индией и Афганистаном в английском авиационном подразделении появляется бортмеханик Шоу, который, знакомясь с индусами, представляется весьма церемонно: Пир-Карам-шах.

Это наш неутомимый герой вновь занялся своим любимым делом. На афганском троне сидит эмир Аманулла, который очень не любит англичан. А они — его, за стремление проводить антиколониальную политику. Нужно найти альтернативу Аманулле, и Лоуренс — Пир-Карам-шах — отыскивает одного из самых жестоких предводителей басмачей. Это — Бачайи Сакао. Лоуренс обладал удивительным талантом делать из любых нужных людей своих верных друзей. Он сулит Сакао трон эмира. Что необходимо для этого предпринять? Немногое. Выполнить все пункты инструкции, которая разработана Пир-Карам-шахом. Вот она: «Что надо в первую очередь сделать? Развернуть среди населения агитацию против реформ Амануллы. Идеи, которые могут вызвать недовольство людей, состоят в следующем. Во-первых, Аманулла отвергает ношение чалмы, которая узаконена пророком. Он хочет, чтобы все носили шляпы. Во-вторых, Аманулла отвергает исламские одежды, которые носили предки афганцев. Он отдал распоряжение всем женщинам снять чадру. В-третьих, он повелел женщинам и девушкам ходить в школы. Он решил, что мужчинам не обязательно носить усы и бороду. В-четвертых, он усматривает добро в пренебрежении к религии. Аманулла отправляет наших жен за границу учиться хорошим манерам, что противоречит установленным традициям. В-пятых, он хочет, чтобы мы лечились у врачей. Он уничтожил лунное исчисление…»

Бачайи Сакао воспринял этот инструктаж как приказ действовать. Через неделю-другую пламя ненависти к Аманулле, как при хорошем ветре, уже перекидывалось от кишлака к кишлаку. Начались бунты, выступления с оружием в руках против правительства. В феврале 1929 года Бачайи Сакао захватил Кабул и провозгласил себя эмиром Афганистана. Действуя по совету Пир-Карам-шаха, новый эмир, кстати, развернул бурную деятельность против Советской Республики. Около двух десятков тысяч басмачей, находившихся в северных районах Афганистана, приступили к активным вооруженным нападениям на советские среднеазиатские республики. Тут-то трон Бачайи Сакао закачался. И Лоуренс понял, что пора уходить.

И был прав, ибо в октябре 1929 года новоиспеченного эмира свергли, а затем казнили.

В Лондоне, куда вернулся полковник Лоуренс, о нем вспомнили, когда вышла книга его мемуаров «Семь столпов мудрости». Интересная книга. Я читал ее в итальянском переводе, а презентовал мне ее на одной из встреч генерал Карбони. Кстати, он рассказал мне и о смерти Лоуренса. Это случилось 19 мая 1935 года на одной из провинциальных дорог неподалеку от Лондона. Никто не видел, как произошла авария мотоцикла, на котором мчался сэр Томас Эдвард Лоуренс, 47 лет. Свидетели подоспели, когда мотоциклист был уже в коме, а его «железный конь», буквально развалившийся на части, валялся в кювете. Генерал Карбони прервал на минуту свое повествование, сделал многозначительную паузу.

— Ты знаешь, мой молодой друг, зачем поехал Лоуренс из пригорода в Лондон? Он поехал на центральную почту, чтобы послать закодированную телеграмму в Берлин. Что там было написано? Лоуренс давал свое согласие на личную встречу с Гитлером, который, как нам стало известно, предложил ему пост шефа диверсионного отдела абвера. Как видишь, те его контакты с Вассмусом, о которых я тебе рассказывал ранее, не прошли даром. Бывший британский разведчик не захотел спокойной жизни, тем более что он стал еще к тому же лучшим другом фюрера английских фашистов Освальда Мосли. Оба они, между прочим, были прирожденными авантюристами. Добавлю, что мотоцикл Лоуренса развалился на обратном пути из Лондона, когда телеграмма о согласии на встречу была уже отправлена, а ее следы остались в личном деле Лоуренса, хранившемся в моем архиве. Ты спрашиваешь, почему развалился мотоцикл? Не знаю. Может быть, потому, что кому-то не захотелось, чтобы состоялась встреча между Лоуренсом и Гитлером?

Сэр Томас Эдвард Лоуренс был похоронен в лондонском соборе Святого Павла среди британских военных героев и артистических знаменитостей. Сие было делом нелегким, ибо некоторые знаменитости через своих живущих на этом свете потомков запротестовали против того, чтобы среди них лежал мужчина с гомосексуальными наклонностями. Потребовалось личное вмешательство сэра Уинстона Черчилля, авторитет которого был и тогда очень велик.

А теперь еще об одном добром деле, которое сделал для России бывший фашистский генерал. Джакомо Карбон и нашел в архивах итальянской контрразведки, где у него остались приятели, истинное имя русского солдата, того единственного русского, которому была присвоена самая высокая на Апеннинах воинская награда — звание Героя Италии. Но сначала немного истории.

Нет места более располагающего к раздумьям, чем кладбище. Наверное, потому, что здесь особенно остро чувствуешь необходимость уважать необратимость времени, спешить, чтобы начать задуманное и завершить начатое. Пройдите по грустным и тихим аллеям последнего пристанища землян, и эпитафии поведают о том, чего хотели и чего не сделали ушедшие из мира сего, или, наоборот, заставят живущих что-то дорассказать за них…

На генуэзское кладбище Стальено я попал не потому, что оно упоминается в туристических каталогах как одна из достопримечательностей. Действительно, вряд ли найдешь еще место, где было бы собрано такое великолепие мраморных памятников, сработанных руками талантливых итальянских скульпторов. Но летом 1962 года меня заинтересовала на Стальено скромная могила русского партизана, захороненного в одном из уголков генуэзского «кампо санто» — так итальянцы называют свои погосты, где спят вечным сном бойцы итальянского Сопротивления, погибшие в боях с нацистами перед самым окончанием войны в начале 1945 года. На плите были выбиты имя, отчество и фамилия русского, звучавшие довольно странно: «Фиедар Александер Поэтан». Место и дата смерти: «Канталупо Лигуре 2.2.1945». Сверху на надгробии стояли еще два слова: «Медальо д’Оро», означавшие, что похороненный награжден Золотой медалью за воинскую доблесть.

Золотая медаль — очень высокая награда. Ее кавалеру при посещении казарм оказываются такие же почести, как и президенту республики. Кавалера Золотой медали обязаны приветствовать первыми высшие чины итальянской армии, независимо от того, является ли он офицером или же простым солдатом. Всего лишь несколько десятков человек в Италии имеют эту награду. В их числе единственный в то время иностранец — наш, русский.

В Ассоциации генуэзских партизан мне показали правительственный декрет, которым Итальянская Республика наградила советского солдата своим высшим воинским отличием: «Являя собой пример дисциплинированности и мужества, — говорилось в нем, — зная, что идет на верную смерть, Фиедар Поэтан во время атаки противника ринулся в гущу врагов и открыл огонь. Нападение было столь внезапным и смелым, что противник растерялся и был вынужден сдаться. Немцы понесли большие потери, было захвачено много пленных. Во время этого героического эпизода, изменившего в тот день весь ход событий, Фиедар Поэтан пал смертью героя во имя идеалов свободы народов».

В архиве Института истории Сопротивления в Лигурии сохранился документ, в котором говорится, что «Фиедар Поэтан, оказавшийся в Италии в лагере военнопленных и узнав, что неподалеку в горной местности действуют партизаны, вместе с группой своих соотечественников сумел ночью бежать из немецкого концлагеря. Организовав внезапное нападение на часовых, он позаботился о том, чтобы захватить у них как можно больше оружия».

— Я прекрасно помню, как Фиедар появился в нашей бригаде. Пришел он не один. Всего их было девять, оборванных и голодных русских парней: Саша Кириков, Онуфрий, Афанасий, Виктор, Василий, Сергей, Степан, Иван и Фиедар — огромного роста, прямо богатырь, мы его потом прозвали «гигантом». Представляясь, он отчетливо произнес имя: «Фиедар» и тише фамилию, вроде как «Поэтан». Наш писарь так и внес ее в боевой список дивизии. Говорите, что странная фамилия? Может быть, вполне это допускаю. Многие ваши фамилии звучат странно для итальянского уха. А тогда, кстати, было не до уточнений. Есть имя — и хорошо, а какое оно — никого не касалось. Каждый день люди рисковали жизнью, и лучшей визитной карточкой партизана была та, которую он демонстрировал в бою, а не за бутылкой вина.

Так говорил о русском герое командир гарибальдийской дивизии «Пинан-Чикеро» Аурелио Феррандо, или Скривия (Молния), когда мы встретились с ним в Ассоциации партизан.

— Обстановка тогда была очень сложной. Зимой 1944/45 года из 25 дивизий немецкого генерала Кессельринга 16 были брошены против партизан, которых было в десять раз меньше. Мы не только выстояли, а спустились с гор, освободили Геную, Турин, Милан и заставили гитлеровцев сложить оружие еще до прихода англо-американцев. В этой нашей победе была заслуга и Фиедара, совершившего свой бессмертный подвиг 2 февраля 1945 года. Он не мог поступить иначе. Помню, послали мы в глубокую разведку друзей Фиедара: Афанасия, Степана и Ивана, наших «призраков» — так их называли за умение незаметно проскочить под самым носом у фашистов. А в тот раз, случилось это 16 декабря 1944-го, не повезло нашим разведчикам. Попали они в окружение и были схвачены в плен. Долго мучили их эсэсовцы. Мы нашли их тела: выколоты глаза, отрезаны уши, перебиты пальцы. Потрясенные стояли партизаны и плакали от ярости и горя. Потом один из бойцов спросил, почему, мол, они ничего не сделали, чтобы спасти себя. Все промолчали, а Фиедар так сказал: «Потому что русские и жить и умирать привыкли не на коленях, а стоя». Что ж, у него слова не расходились с делом, и это он доказал последним своим подвигом…

Утром 2 февраля отряд гитлеровцев, прорвавшись в освобожденную партизанами зону, занял деревню Канталупо. На нас была возложена задача с фланга и тыла ударить по немцам и уничтожить их отряд, который ставил под угрозу срыва план наступательных операций дивизии. Одна из групп, в которую входил и Фиедар, залегла примерно в километре от Канталупо, около дороги, по которой должен был двигаться гитлеровский отряд. Вскоре показались две колонны фашистов. Мы открыли огонь. Враги бросились врассыпную и залегли по другую сторону покрытой снегом дороги. Перестрелка затягивалась. Начало смеркаться. Надежда на то, что гитлеровцы отойдут обратно к деревне, где их ждала засада, не оправдалась. Тогда мы решили обойти немцев с двух сторон. Фиедар и партизан Альпино пошли по правой стороне дороги, пятеро других из группы — по левой. Немцы заметили их и открыли огонь. Положение складывалось очень тяжелое. И вот тогда Фиедар выпрыгнул на дорогу и с криком ринулся в самую гущу врагов, стреляя из своего автомата. Появление партизана было настолько внезапным и ошеломляющим, что многие из нацистов, повыскакивав из укрытий, бросили оружие и подняли руки вверх. Огонь на мгновение прекратился. Этого момента было достаточно, чтобы мы одним броском смяли и обезоружили врага. Тогда-то и раздался последний для него выстрел. Фиедар стад медленно оседать на снег. Разоружив немцев, мы подбежали к Фиедару, думая, что он ранен. Я встал на колени, поднял его голову. Глаза его были закрыты. Он был мертв. Пуля угодила в шею, и по снегу тянулась узкая полоска крови, почти не отличавшаяся от красного гарибальдинекого шарфа, с которым Фиедар никогда не расставался.

— А фамилию свою он никогда не называл?

— Фамилию? Нет, не называл. Фиедар и Фиедар, все к этому привыкли. Мы слыхали, что и в ваших архивах такой фамилии не обнаружили. Печально, конечно. Но как помочь?

Помог генерал Джакомо Карбони. Однажды он принес мне копию со списком русских, участвовавших в Сопротивлении и погибших в боях за освобождение провинции Лигурии. Там-то я и обнаружил все необходимые данные. Фамилия: Полетаев Федор сын Андриана, то есть Андрианович. Дата смерти: 2 февраля 1945 года. Место захоронения: кладбище Стальено в Генуе.

Получив такую информацию, я сообщил ее в наше посольство и в Ассоциацию итальянских партизан. А затем срочно подготовил статью с заголовком «Так, значит, ты — Федор Полетаев» и продиктовал ее сразу же в газету. И тут же начались очень странные вещи. Через два часа меня вызвала Москва, и редактор иностранного отдела незабвенный Михаил Александрович Цейтлин, который все свои статьи подписывал русской фамилией Михайлов, своим скрипучим голосом сказал: «Леня, по-моему, вы очень торопитесь. Источник ваш весьма ненадежен. Поэтому надо все внимательно проверить. Не надо торопиться ни вам, ни нам…» — «Михаил Александрович, — возопил я отчаянно, — но ведь это же сенсация!» — «Не возбуждайтесь, Леонид Сергеевич. — сухо прервал меня Цейтлин. — Престиж газеты превыше всего. Она не должна ошибаться. Я все проверю через свои источники»

И проверил. Милейший Михаил Александрович как я выяснил позднее, отдал мои очерк своему близкому другу писателю Сергею Смирнове, который как раз в это время занимался поисками пропавших героев. Смирнов ринулся, естественно, в архивы Главного разведывательного управления Министерства обороны и нашел подтверждение моему открытию. В газете «Правда» появился огромный подвал о Федоре Полетаеве, подписанный Сергеем Смирновым, а через несколько дней в «Известиях» появилась подвергнутая чудовищной правке моя статья на ту же тему.

Восстановили справедливость бывшие итальянские партизаны. Я получил приглашение от Генуэзской ассоциации явиться на торжественное заседание в связи с очередной годовщиной Сопротивления, где мне под аплодисменты собравшихся была вручена «Гарибадьдийская звезда» третьей степени как первооткрывателю истинного имени Героя Италии Федора Андриановича Полетаева. Кстати, такой же звездой был награжден в свое время Пальмиро Тольятти за идейное вдохновление движения Сопротивления в Италии, хотя в самые тяжелые времена — с 1940-го по 1944 год — он жил в Москве. Тогда же я еще раз побывал на могиле Федора Полетаева. К тому времени ему уже было присвоено звание Героя Советского Союза. По морям и океанам уже плавал танкер «Федор Полетаев», построенный для Советского Союза руками генуэзских судостроителей, это имя было присвоено площадям и улицам, на мраморной надгробной плите все надписи были приведены в соответствие с исторической правдой.

Идя к выходу с кладбища по немноголюдной в тот день галерее с беломраморными изваяниями, увидел я небольшую группку туристов. Молоденькая девушка-гид, старательно грассируя на парижский манер, рассказывала историю монумента, автор которого — известный в Италии скульптор Оренго — прославился не столько оригинальностью своего творения, сколько необычностью полученного им заказа. Сам памятник — приземистая старушка в мраморных кружевах — вряд ли интересен, а история действительно курьезная. Я прослушал ее до конца из уст бойкой девушки-гида. Жила-была в конце прошлого столетия некая Катарина Камподонико — кладбищенская лоточница, которая всю свою долгую жизнь копила деньги на собственное надгробие. Ведь придет же такая идея человеку! Недоедая, Катарина откладывала в чулок заработанные на свечках и крестиках лиры только для того, чтобы увидеть свое мраморное факсимиле прежде, чем покинуть этот лучший из миров. Она успела осуществить свою голубую мечту. Скульптор Оренго, получив сполна гонорар, продемонстрировал лоточнице ее заветный камень.

Когда Федор Полетаев пошел навстречу смерти, он, конечно, не думал ни о памятнике, ни о золотых звездах. Что толкнуло советского сержанта на совершение высшего человеческого подвига на чужой ему апеннинской земле? В декрете Итальянской Республики есть слова: «…Пал смертью героя во имя идеалов свободы народов». Именно так. Эти идеалы всегда были неотделимы от русского характера. Русский характер… Несет он в себе до удивительности неиссякаемый запас патриотизма и интернационализма, особенно в острые и драматические моменты борьбы за свободу тех, кто поднимал высоко ее знамя в разные времена и эпохи.

Именно патриотизм и интернационализм привели передовых русских демократов под знамена Гарибальди, когда итальянцы в 1860 году поднялись на борьбу против австро-венгерского владычества, за объединение Италии. Риссорджименто — возрождение, обновление — так называли этот период историки, Когда зародились эти удивительные узы истинно братской дружбы между русскими и итальянцами? Может быть, во времена Киевской Руси, или позже, когда Петр I посылал россиян постигать ремесла, науки и искусства в итальянские города? Есть что-то общее в характере обоих народов, взаимодополняющее и взаимообогащающее. «И только что я поставил ногу на итальянскую землю, — писал А.И. Герцен, — меня обняла другая среда, живая, энергетическая, вливающая силу и здоровье. Я нравственно выздоровел… я обязан Италии обновлением веры в свои силы и в силы других, многие упования снова воскресли в душе…» Почему пробудились столь высокие чувства в душе русского революционного демократа? Потому что Италия находилась на пороге великого шага в борьбе за свое освобождение и воссоединение, потому что революционное брожение в гуще итальянского народа было сродни тем процессам, которые начали созревать в глубинах русского общества. Что же удивительного в том, что русские и итальянские революционеры подавали друг другу братскую руку помощи. «Бесконечная благодарность судьбе за то, что я попал в Италию в такую торжественную минуту ее жизни, наполненную тем изящным величием, которое присуще всему итальянскому — дворцу и хижине, нарядной женщине и нищему в лохмотьях». Это — тоже слова А.И. Герцена.

История сохранила грядущим поколениям имена некоторых из тех русских, что сражались и погибали на итальянской земле за дело свободы и независимости близкого по революционному духу народа. Имеются сведения о том, что в одном из многочисленных походов Гарибальди принимал участие Ф.П. Комиссаржевский, ставший потом известным актером. Знаменитый ученый-географ Л.И. Мечников был зачислен в штаб Гарибальди по его личному указанию, подучил тяжелое увечье в одном из боев и на всю жизнь остался инвалидом. Русский офицер Н.П. Трубецкой, находясь в Италии, обучал гарибальдийцев артиллерийскому делу. Писательница А.Н. Толиверова ухаживала за ранеными солдатами Гарибальди как сестра милосердия. Она стала близким другом итальянского полководца. Надо сказать, что русские женщины были не редкостью в войсках карбонариев. «В армии Гарибальди было немало русских, не только мужчин, но и женщин», — писал в свое время русский общественный деятель Н.В. Шелгунов, отмечая, что участие в освободительной борьбе Италии лучших представителей России скрепило узы братства и дружбы между русской и итальянской демократией, которые с новой силой проявились в жестокой схватке с фашизмом. История связала две эпохи, связала два поколения, ибо в основе ее была борьба за свободу. Не случайно же многие современные историки отмечают необычайно тесную связь между Риссорджименто и Сопротивлением, которые, несмотря на разделяющую эти два периода сотню лет, несут в себе черты общего, черты глубоких истоков дружественных связей, издавна объединяющих русский и итальянский народы в особенно острые и драматические моменты истории.

«Русские умирают стоя…» Федор не бросал красивых слов на ветер. Когда пришел его час, он пожертвовал своей жизнью ради общей победы над нацизмом. Итальянский поэт Джованни Сербондини писал:

Федор! Слышишь мое «Спасибо!»?

Я тебе благодарен, Федор,

Что ты выбрал нашу Италию,

Чтоб из вражьего плена уйти.

Я, конечно, знаю отлично.

Сколько встреченных на пути

Понимающею улыбкой.

Исподлобья брошенным взглядом

Указали опасность тебе.

Сколько раз усталый, голодный

Ты стучался в лесные избенки.

Сколько раз тарелкою супа

Итальянцы делились с тобой.

...................................................

Федор! Нынче твоя годовщина!

Федор! Слышишь мое «Спасибо!»?

Вся Италия вместе со мною

Говорит «Спасибо!» тебе.

Я исколесил немало итальянских дорог, побывал в больших и малых городах. И не так уж редко мелькал на перекрестке шоссе или на сельском кладбище каменный обелиск с лаконичной надписью: «Партизан Саша», «Партизанка Таня». Их незабываемые подвиги, занесенные в золотые страницы итальянского Сопротивления, еще ждут своего исследователя, нет, не только для истории, но и для нынешнего поколения итальянцев, потому что не перевелись на Апеннинах наследники дуче, пытающиеся опять посягнуть на демократические свободы, завоеванные в схватках с фашизмом.

А вообще-то жизнь полна парадоксов. Действительно, даже во сне не приснится то, что фашистский генерал помог найти имя советского солдата, боровшегося с итальянскими фашистами и ставшего Героем Италии! Еще более удивительное событие произошло тогда, когда один из боссов сицилийской мафии передал в руки советской разведки подробные данные о готовившемся правыми силами государственном перевороте на Апеннинах.

Глава V

МАФИЯ УМРЕТ НЕ ЗАВТРА

Оказавшись в Риме в августе 1962 года, я, естественно, не сразу приступил к разведывательной работе. Нам давался определенный срок для «свободного творчества» без обязательного ежедневного заезда в посольство, где в маленькой комнатушке, под самой крышей здания, находилась наша резидентура. Надо было, чтобы итальянская контрразведка привыкла к новому корреспонденту, к его распорядку дня, занесла его в «чистые» журналисты и сняла бы назойливую «наружку».

Однако время «свободного творчества» кончилось, и в один из солнечных осенних дней я предстал перед своим резидентом. В конце трехчасовой беседы, в которой были поставлены передо мной ближайшие и далеко идущие задачи, шеф сказал:

— Есть еще одна проблема, над которой вам придется поработать: итальянская мафия — самая законспирированная и мощная организация на Апеннинах. Ее люди внедрены в окружение президента, в правительственные политические и общественные организации. В руках этого тайного клана весь подпольный бизнес, начиная с наркотиков и кончая борделями. Нам нужны люди оттуда, ибо они оказывают влияние не только на внутреннюю политику, но иногда определяют и внешнеполитический курс государства, включая даже Ватикан.

— А как проникнуть в эту организацию? Может быть, есть агенты, которые располагают соответствующими связями?

Резидент посмотрел на меня как удав на кролика, в голосе его появился металл.

— Если бы, Леонид Сергеевич, у нас что-нибудь было, я не стал тратить время на наш разговор о мафии… Попробуй поискать. Под вашей журналистской «крышей» это сделать легче, чем под любой другой.

Я вспомнил об этом давнем эпизоде, когда уже, сидя на двух стульях и имея задание резидента «проникнуть в мафию», оказался в Палермо на шикарном приеме, который был устроен сицилийской Ассоциацией производителей цитрусовых. В просторном зале фешенебельного ресторана встретил знакомого по Риму итальянского журналиста, работавшего в газете «Унита».

— Вот уж здесь наверняка собрался весь свет сицилийской мафии, — пошутил я, обращаясь к коллеге.

Он, однако, даже не улыбнулся и, позвенев льдинками в своем стакане с виски, произнес шепотом, наклонившись к самому моему уху:

— Если не все, то «Теста дель серпенте» присутствует.

Если перевести сказанное на русский, то получится «Голова змеи». Так на Сицилии за глаза называют самого верховного главу, то есть «капо дей капи» всей мафии.

— А где же он? — спросил я у коллеги.

Он молча указал глазами на главу ассоциации, который на другом конце длиннющего стола произносил тост за развитие многосторонних связей между сицилийцами и всеми другими жителями планеты. Седые волосы, умные глаза, прекрасно сшитый классический темный костюм, безукоризненный язык. Обаяние, мягкость, доброжелательность. Теперь уж я наклонился к уху корреспондента из «Униты»:

— Ты шутишь?

— Нисколько. Могу ошибиться лишь в том, является ли этот синьор самим «капо дей капи» или одним из его заместителей. Но это станет известно лет через двадцать после его смерти.

А поздним вечером того же дня мне довелось попасть с нашим торгпредом на более узкий, домашний прием к этому человеку. Мы переходили из одной залы роскошной виллы в другую, любовались коллекцией картин хозяина дома, который слыл богатейшим человеком на Сицилии. Голландцы, французы и даже русские художники, подлинники Рембрандта, Гогена. Ренуара, Гойи. Шагала. А меня все подмывало спросить у седовласого синьора насчет мафии: что он думает о ней? Гем более, что имел место повод — все газеты пестрели сенсационными первополосными заголовками об аресте главаря новой мафии Лючиано Лиджо, по прозвищу Примула Росса (Красный Колокольчик). известного своими кровавыми преступлениями на Апеннинах. И спросил, когда мы ненадолго остались втроем: хозяин виллы, его сын и я.

— Новая мафия? — высоко поднял он брови. — Это все выдумки журналистов. Не верьте им. Лючиано Лиджо — «капомафия»? Пустые слухи. Какой он «капо»? Неграмотный батрак, неожиданно разбогатевший, что не так уж редко случается в нашем безумном мире. Почему он вас, синьор Колосов, так интересует? Впрочем, как говорит наша пословица.

И он произнес не очень длинную фразу на диалекте, которую я не понял. Когда же седовласый синьор отошел к гостям, и мы остались вдвоем с его сыном, я попросил перевести эту пословицу на нормальный итальянский язык.

— Она непереводима, — улыбаясь, сказал тот, — но означает, что с этим человеком, о котором вы говорили с отцом, не надо встречаться на узенькой дорожке. Да и вообще, я вам советую, дотторе, от всего сердца советую не ворошить древние сицилийские традиции.

Я, как вы сами понимаете, не мог последовать совету симпатичного наследника редких картин, ибо мафией надо было заниматься всерьез. Сицилийской мафией. А она родилась, как известно, на Сицилии. Вот об этом удивительном острове и его главном городе Палермо мне хотелось бы рассказать. Фрагментарно, естественно.

«Ви раккомандо» — в переводе «советую вам». Сотрудник итальянского министерства иностранных дел дважды многозначительно повторил эту фразу, сначала сделав ударение на «рекомендую», затем на «вам» Я испрашивал разрешения поехать на Сицилию в автомобиле. По пути нужно было пересечь несколько «запрещенных» зон, транзитом конечно. Мне позволили это сделать в порядке исключения, но с условием «не сбиваться с дороги». А мидовец продолжал между тем спрашивать даже с некоторой горечью:

— Почему, собственно, Сицилия? Ну зачем вы, советский журналист, выбрали одну из самых бедных зон Италии? Разве у нас нет более приятных мест?

— Я только что был на севере, а теперь хотелось бы поближе к солнцу, на юг, увидеть противоположный край Италии. И разве Сицилия не хороша? Этна, апельсиновые рощи, море…

Автострада за два часа домчала до Неаполя, а оттуда свернула налево, на Бари, к каблуку итальянского сапога. Мне же нужно направо, на его носок, с которого предстоит перепрыгнуть на Сицилию. Позади Помпея и Сорренто. Шоссе стало узким, дорожные знаки поредели, бензоколонки исчезли, как привидения. И сразу стало очевидным, что в Италии совсем не тесно. Дорога одиноко струилась по склонам гор. Встречных машин почти не было. Первозданная тишина, лиловые тучи, закрывшие весь горизонт, создавали впечатление какой-то ирреальности, чего-то фантастического и неправдоподобного. Казалось, что этот путь выстроен пришельцами из космоса для своих никому не ведомых нужд. В довершение неожиданно выскочили на плечи гор вполне марсианские мачты-треножники и зашагали через пропасти, бодро неся на себе гудящие провода.

Ужинаю на самом конце апеннинского сапога, в маленьком ресторанчике, почти в полном одиночестве. Официант, полный внутреннего достоинства сардинец, обосновавшийся здесь у родных, рассказывает, что с работой туго, многие вербуются во Францию, на бельгийские шахты, на западногерманские предприятия. Закатное солнце бросает в зеленое море черную тень огромной скалы, той легендарной Сциллы, которая вместе со своей сестрой Харибдой казалась древним грекам чудовищем, разбивающим корабли.

Под проливным дождем моя «Джульетта» въезжает в недра огромного парома. Он хлюпает на волнах, брызги долетают до верхней палубы. Мессинский пролив сегодня неспокоен. А вот и Харибда, стоящая на страже Мессины с маяком, подмигивающим Сцилле. Паром въезжает в порт. Вот она, земля Сицилии. По разбитой дороге ночью гоню в Катанию. Отсюда до Рима почти тысяча километров. Нет, Италия не так мала, как на карте. Катания — полумиллионный город, деловой и промышленный центр Сицилии. Здесь лишь вежливо улыбнутся, выслушав анекдот о южанине, который якобы целыми днями лежит на набережной, поплевывая в море. В Катании работают больше северян. Если надо, катанец станет трудиться и по воскресеньям. В городе немало крупных предприятий, больших строительных трестов. Здесь ухитрились в самой середине широкого Сицилийского проспекта воздвигнуть ультрасовременное здание местного банка. Это уже было сделано явно в обход градостроительства. Город — динамичный, работящий и приветливый. Не верится даже, что здесь свила одно из своих осиных гнезд сицилийская мафия, что не проходит буквально и недели без того, чтобы не находили на центральных проспектах и окраинных улочках трупы очередных жертв преступной организации. Мафия…

На Сицилии люди не любят, а может быть, боятся произносить это слово и тем более говорить о том, что за ним скрывается. А скрываются разные дела. И в этом я убедился буквально через день, оказавшись в другом городе.

Палермо не потрясает экзотикой. Сицилийская столица может показаться в общем-то обычным европейским городом с неизменным небоскребом в центре и местным Бродвеем — Виа Рома, где по обеим сторонам мелькают вывески фешенебельных магазинов, знаменитых ресторанов и аристократических кафе, в которых рюмка вермута стоит столько же, сколько целый завтрак в обычном баре. Непрерывным потоком мчатся по широкому проспекту автомашины новейших итальянских марок. На перекрестках улиц терпеливо дожидаются туристов такие же, как в Риме, невозмутимые «коккиере» — извозчики, восседающие на традиционно черных пролетках с красными колесами, с безукоризненно начищенными медными фонарями и неизменными счетчиками-таксометрами, дабы не отпугивать клиентов неизвестностью цены.

Побродив по палермским окраинам, замечаешь, впрочем, что город этот вроде итальянский и в то же время не итальянский. Говорят, что старый Палермо похож на алжирские касба — арабские кварталы. Не знаю, в Алжире не был. Но старые постройки Палермо несут в себе смесь всех стилей и эпох. Что ж, в этом нет ничего удивительного. Кто только не побывал на Сицилии — карфагеняне, остготы, норманны, арабы. После жестоких завоевателей оставались развалины и дети, никогда не знавшие отцов. Не потому ли язык, на котором говорят островитяне, мало чем напоминает итальянский.

Если сказать, что летом здесь жарко, то это будет лишь полуправдой. Улицы сицилийской столицы в полуденные часы напоминают пустыню не только жарой, но и отсутствием пешеходов. Наглухо закрыты ставни домов, шины оставляют на расплавленном асфальте глубокие рубчатые следы. Только к вечеру распахиваются окна, раскрываются двери балконов, и люди с нетерпением ожидают спасительного ветерка с моря, приносящего долгожданную прохладу.

А зимой, когда исчезает солнце, Палермо становится совсем невыразительным городом. Свинцовые тучи, нависшие над пальмами, и туман, оседлавший море, съедают краски, делают одинаково серыми и архитектурное великолепие города, и лица людей. Я улетал в тот раз из Палермо в один из таких дней. На аэродроме толпилось множество людей, ожидавших самолета из Рима, который, заправившись, должен был снова лететь в вечный город. Обсуждалась последняя новость: в городе Марселе бесследно пропали три девочки. Газеты осторожно намекали на то, что происшествие — это дело рук мафии.

«Нет, это не мафия, — сказал один из провожавших меня палермских знакомых. — Если бы это случилось в Палермо, тогда можно было бы предположить. И потом, нельзя же каждое преступление связывать с мафией. Она — явление куда более сложное, чем кажется на первый взгляд. К тому же мафия следов не оставляет».

Вообще-то многие десятилетия и даже века считалось, что мафия следов не оставляет. Находились только ее жертвы, а исполнителей приговоров жестокой и таинственной организации прикрывала «омер-та» — круговая порука. Их имена оставались, как правило, неизвестными. Да и в самом слове «мафия», которому некоторые лингвисты приписывали арабские корни, звучит якобы некая неопределенность: «не было», «не существовало», «не появлялось».

Я, правда» придерживаюсь несколько niioii точки зрения в отношении происхождения этою странного слова. В конце XIII века на Сицилию пришли французские завоеватели, и в огне освободительной борьбы родился естественный и понятный всем лозунг: «Смерть французам, захватчикам и убийцам». Возьмите первые буквы его в итальянской инверсии: «MORTE AI FRANCESI INVASOR! ASSASINI» — и получится слово «MAFIA», которое вошло во все более или менее известные энциклопедические словари. Да, мафия родилась как тайный союз для зашиты свободы и интересов бедняков, а затем, к XIX столетию, она переродилась в организацию, о которой известный итальянский историк и социолог Гаэтано Моска писал так: «Сфера деятельности организаций сицилийской мафии настолько разнообразна, что для сведения ее к общему знаменателю потребовались бы многие страницы специальных исследований. Поэтому ограничимся самым общим определением. Итак, конечная цель мафии — получение незаконным путем максимальной прибыли от общества с использованием таких средств и методов, которые ставят в тупик следствие и правосудие. Мафия разработала свою специфическую технологию преступлений. Она не останавливается перед самыми изощренными убийствами из-за угла, она похищает и пытает свои жертвы, если ей кажется, что это необходимо для того, чтобы спасти от провала одну из организаций мафии или посадить на ответственное кресло нужного человека, когда ему мешают конкуренты…»

Конечно же Гаэтано Моска сказал не все, хотя это вряд ли можно поставить ему в вину. Поэтому сделаем несколько добавлений. Прежде всего, мафия уже перестала быть только «сицилийским феноменом» и расползлась, наподобие раковой опухоли, по многим странам-государствам. Это во-первых. Во-вторых, цель мафии — это не только получение максимальной прибыли от общества незаконным путем. Нынешняя мафия переступила границы разбойного бизнеса. Она активно вторгается в политику, проникает во все сферы, где господствуют крупнейшие монополии, сотрудничает с секретными службами крупнейших государств и даже с неофашистами, которые весьма активизировались как в самой Италии, так и в ряде других европейских государств.

Нынешнюю мафию иногда называют «новой». Действительно, за несколько веков своего существования она претерпела значительную трансформацию, превратившись из средства борьбы против поработителей в орудие порабощения. В эпоху феодализма она стала наемным убийцей у крупных латифундистов, на заре капитализма предложила свои услуги владельцам заводов и фабрик для борьбы с забастовщиками, в настоящее время создала свое государство в государстве. Не в отдельных сенсационных похищениях или жестоких убийствах проявляется в Италии новая мафия, а в конкретных взаимоотношениях с политической властью. Руководители мафии самым непосредственным образом связаны с представителями правящих кругов. Отношения эти обычно развиваются на экономической основе, но в случае надобности они приобретают и политическую окраску. В течение нескольких столетий мафия была признанной властью на Сицилии. Сегодня она — невидимая власть во всем западном мире.

Сицилийский писатель Джузеппе Фава утверждал: «Основная причина существования мафии — в беспросветной нищете, в нищете, что собирает воедино неграмотность и болезни, суеверие и ханжество, отсталость и насилие… Корни мафии — нищета, но ее катализатор — погоня за богатством. У мафии горы денег, но ей этого мало, ей надо еще и еще. Даже когда кажется, что мафия ведет политическую борьбу, скажем за голоса избирателей, она на самом деле борется за деньги: за подряды, которые депутат от мафии сможет гарантировать; за рекомендации, которые он способен дать; за секретную информацию, лицензии на строительство, государственные заказы. Настоящие мафиози — избранная раса, защищенная сотнями друзей, тысячами алиби, покровительством сильных мира сего, кучей денег, на которые можно купить все, начиная с «понимания» государственного чиновника и кончая беспрекословным подчинением наемного убийцы».

Можно соглашаться или не соглашаться со страстным монологом сицилийского писателя. Нищета? Да, это одна из причин жизнестойкости мафии на Сицилии. Алчная погоня за золотым тельцом? Да, деньги — бог этой организации. За них убивают не только посторонних синьоров, но и самих членов мафии, тех, кто пошел против боссов, где-то сболтнул лишнее или хапнул больше, чем положено по чину. Все это, безусловно, правильно, но… Мафия не только «зарабатывает» деньги, но и «работает» на те круги, которые дают возможность заниматься ей подпольным бизнесом. Она все более активизирует, расширяет сферу своей деятельности. Она создает крупные промышленные корпорации, проникает в государственные организации, политические партии. И все это направлено на дестабилизацию положения в стране, потому что именно она — дестабилизация — является самой благоприятной средой для мафиозных дел любого масштаба.

А каков он сам, синьор мафиози? Что из себя представляет тот человек, к которому относятся с почтительным страхом? Ни один итальянский криминалист, социолог или полицейский не сможет дать исчерпывающего определения. Попытки западных кинематографистов, даже самых талантливых, вывести обобщенный тип бандита в виде этакого зловещего сицилийца с усами, в кепке с длинным козырьком и с крупнокалиберной двустволкой за плечами — далеки от действительности.

Мафиози многолик. Деклассированный бродяга и наследный князь, неграмотный землепашец и модный адвокат, пастух и рафинированный аристократ, профессиональный убийца и министр. Они будут стоять на разных ступенях иерархической лестницы мафии и выполнять разные ее поручения. Но все они — мафиози. Иногда на один день, иногда на всю жизнь.

Да, можно смело утверждать, что прежняя мафия уже умерла. Она перестала быть не только сицилийским, но и итальянским феноменом. Она перешагнула границы государств, горы, моря и океаны, обосновалась в Соединенных Штатах под именем «Коза ностра», обрела специфические формы и в Японии, и во Франции, и в Турции, и, наконец, в бывшем Советском Союзе.

И все же повсеместно эту могущественную преступную организацию по привычке называют мафией. Случайность или закономерность? Вполне вероятно, что можно уже говорить о некоем международном картеле по подпольному бизнесу. Во всяком случае, в таких областях, как торговля наркотиками, отмывание незаконно нажитых капиталов, игорные дома, тайные операции с драгоценными камнями, золотом и недвижимостью…

Впрочем, не объять необъятного. Моя задача скромнее, тем более что она ограничена рамками очередной главы моего повествования. И потом, я всегда предпочитал рассказывать лишь о том, что видел своими глазами, слышал собственными ушами и трогал опять же своими руками. Посему речь пойдет об итальянской мафии, самой древней, самой, на мой взгляд, организованной преступной группировке. Древнеримская поговорка утверждает, что для того, чтобы узнать вкус моря, достаточно попробовать каплю его воды.

Итак, итальянская мафия. О том, как я столкнулся с ней дважды, вы уже знаете. А вот проникнуть в нее, вернее, познакомиться с одним из боссов помог мне, увы, уже покойный друг Феличе Киланти, талантливый писатель и журналист, с которым я познакомился на одном из приемов в нашем посольстве. Нет, он не стал агентом. В этом просто не было необходимости. Существует такое понятие в разведке — доверительная связь. Мы во всем доверяли друг другу. И если Феличе узнавал, что через три дня в Италии разразится правительственный кризис, об этом тут же узнавал и я. Киланти очень любил мой корпункт. И потому, что был одинок и относился ко мне как к «младшему брату», и потому, что в холодильнике всегда стояла бутылка «Столичной», которую старый журналист предпочитал почему-то всем остальным алкогольным шедеврам. А если к тому же оставалась баночка черной икры, то радости не было предела. Но в тот памятный вечер Феличе был чем-то озабочен.

— В чем дело, дружище? Почему ты такой встревоженный?

— Да странно все это…

— Что — это?

— Понимаешь, сижу вчера один в своей холостяцкой квартире, не то чтобы очень трезвый, но и не пьяный. Ведь у меня дверь никогда не запирается, а тут, как назло, ни одной живой души. И вдруг звонок. Радостно ору: «Входи, дорогой друг, у меня не заперто». Заходят трое синьоров, вроде бы сицилийцы. Один довольно стар и весьма элегантен, двое — молодые, с усами, смахивают на гангстеров. Приглашаю садиться. Двое молодцов остаются стоять, старичок устраивается в кресле. «Никкола Джентиле, — представляется он, — кровный брат Аль Капоне. Я сейчас на пенсии и собираюсь написать книгу о мафии, серьезную, честную книгу о нашем «почтенном обществе» и ее достойных людях, которых нынешние щелкоперы представляют чуть ли не карманными воришками». — «Пишите, — говорю я как можно вежливее, — кто же вам мешает…» — «Мне никто не может помешать, — сделав многозначительную паузу, отвечает гость. — Но писать книгу будете вы, а я — рассказывать. Вы получите весь гонорар за книгу и еще двойной от меня лично. Почему я выбрал именно вас? Отвечаю: мы читали ваши публикации о мафии. Они легковесны, но у вас хороший стиль. Решайтесь. Я зайду за ответом через три дня в это же время». — «А если я откажусь?» — спрашиваю, мгновенно отрезвев. «Не советую», — тихо говорит старичок, и все трое уходят.

— Ну и что же ты решил?

— Что? Думаю пока.

— Если надумаешь, то возьми меня с собой на первое интервью, а?

— Хорошо, Леонида, если удастся, то возьму и тебя, обязательно возьму.

Я с огромным нетерпением ожидал дальнейшего развития событий. И вот примерно через две недели ранним утром в корпункте раздался телефонный звонок.

— Чао, Леонида, — прохрипел в трубку Феличе, — старик ждет нас на своей вилле под Палермо. Билеты на самолет у меня. Вылетаем завтра утром.

Я не буду описывать, как мы летели, как нас встретили на аэродроме, как принимали на вилле, какая была морская охота на зубатку и какой вкус был у «дзуппа ди пеше» — вкуснейшего рыбного супа. Когда дошло до дела, я спросил у коммендаторе (так называют очень богатых и уважаемых людей на Сицилии) Джентиле.

— Коммендаторе, я смогу опубликовать мое с вами интервью?

— Конечно, сын мой.

— А если я напишу о мафии так, что вам не понравится?

— Это дело твоей совести, фильо мио (сын мой).

— А наказание мне не грозит в этом случае?

— Конечно нет, сын мой. Как бы ты ни написал о мафии в своей книге, это будет нам хорошей рекламой. Ведь о нас так мало знают в России.

Кстати, слово «джентиле» переводится как «вежливый». Ничего не скажешь. Никкола Джентиле был вежливым человеком, а в облике его не было ничего злодейского. Этакий аккуратный старичок-пенсионер со слезящимися глазами. Правда, как по секрету сообщил мне Киланти, на совести «пенсионера» с десяток убийств. Но о них Джентиле предпочел не вспоминать. По его словам, он «всегда соблюдал законы, справедливость и честь». Конечно, эти категории старый ас мафии рассматривал несколько специфически.

Вот он и поведал мне о том, какова организационная структура мафии. Ее первичная ячейка — «десятка», во главе которой стоит полновластный хозяин — «капо». Десятки объединены в более крупные сообщества. Их называют на Сицилии по-разному, но чаще всего «семьей». Глава «семьи» командует мафией селения, города, провинции. На случай своего отсутствия, болезни или отсидки в тюрьме он самолично назначает своего заместителя из «высоких и почтенных братьев». Руководители «десяток», входящих в «семью», занимают посты «советников». Олимп власти возглавляет «капо дей капи», или «король», — неограниченный диктатор. Руководитель «десятки» выбирается тайным голосованием. Главу «семьи» избирают «капи», а «короля» — главы «семей» и их заместители.

— Да, сын мой, мафия — это семья. Большая семья, со своими традициями, понятиями о долге, справедливости и чести. Расскажу тебе один случай, который произошел еще в конце 20-х годов, когда я работал в Америке с самим Аль Капоне. Его называли «королем Чикаго». И не зря, потому что это был настоящий джентльмен, уважавший законы нашего дела, никогда не подводивший своих братьев, но и не прощавший им предательства. Когда один из них стал осведомителем полиции и, разоблаченный нами, бежал за границу, Аль Капоне поклялся найти его и нашел.

Я участвовал в той операции. Мы отыскали предателя в Европе, когда он собирался отбыть из Парижа в вагоне международного экспресса. У нас тоже оказались билеты в тот вагон. Не случайно, конечно. Мой шеф взял все на себя. Ночью он вошел в купе отступника, около часа беседовал с ним, пытаясь выяснить и понять причины его поступка, а потом перерезал ему горло. Жестоко? Нет, сын мой, такова жизнь в нашей семье. Кстати, никто из высшей иерархии мафии не умер спокойно в своей постели, во всяком случае за тридцатилетний период между Первой и Второй мировыми войнами. Все «короли» погибли от рук киллеров, ибо не умели достойно нести бремя предоставленной им высшей власти. Свирепый Тото д’Акуила еще до Первой мировой войны погиб от руки Массария, который занял место «короля». Но и Массария перестарался в одной из операций по продаже контрабандного виски и был убит Аль Капоне, моим шефом.

Да, сын мой, мафия родилась не сегодня и не завтра умрет. Потому что она — образ жизни. Потому что у нее везде корни, и она никому ничего не прощает. Однако я немного утомился и поэтому пожелаю удачи в твоей журналистской деятельности.

Так завершилось мое первое интервью, которое я брал у восьмидесятилетнего ветерана мафии Никкола Джентиле на его вилле. Кто такой Никкола Джентиле? Итальянец, эмигрировавший в Америку и ставший одним из ближайших соратников босса американского филиала сицилийской мафии. Дела итальянских мафиозных эмигрантов стали особенно широко разворачиваться в 20-х годах. В период «сухого закона», введенного американцами, мафиози молниеносно наладили изготовление спиртного, зарабатывая на тайной его продаже баснословные барыши. Затем пришла очередь наркотиков, тайных притонов, шантажа, насилия. Достоянием американской полиции стал своеобразный прейскурант, который гангстеры предлагали своим клиентам, желающим расквитаться с противниками. Итак: «Избиение — 2 доллара; два подбитых глаза — 4; сломанный нос и разбитая челюсть — 10 долларов; отрыв уха — 15; сломанная рука или нога — 19; пуля в ногу — 25; ножевая рана — 25; «крупная работа» — 199 долларов». Прейскурант, кстати, был изобретен «семьей», которую возглавлял Аль Капоне. К 1928 году гангстер завоевал в уголовном мире огромную популярность. «Король Чикаго» весил в те времена 130 килограммов, носил специальные костюмы, в карманах которых незаметно умещалось два пистолета; он принял участие и организовал за несколько лет 215 убийств. Одновременно, как утверждают исследователи уголовного мира, он был «удивительно деликатным» человеком и приходил в обморочное состояние при виде шприца.

Ну а Никкола Джентиле? Проработав в «Коза ностра» многие годы, он возвратился уже после окончания Второй мировой войны в родные сицилийские края, чтобы доживать свои годы «на пенсии», как сказал старый мафиози. Есть, оказывается, такое понятие в мафиозной «семье». Но для того чтобы заработать «пенсию», нужно соблюдать законы «семьи». Такова неписаная демократия мафии. Правда, главы «десяток» и сам «король» официально занимают посты только тогда, когда фактическая власть уже находится в их руках. А путь к власти в мафии — только через трупы. И это никоим образом не скрывал Никкола Джентиле, когда делился богатым опытом из своего американского периода жизни.

Убирать с дороги конкурентов может только тот, кто договорился об этом с ассамблеей мафии. Есть у нее такой нелегальный парламент, куда входят представители наиболее могущественных группировок. Ассамблея приговаривает к смерти ослушников и неугодных людей (после вынесения смертных приговоров их называют «обреченными»), она дает согласие на совершение больших и малых дворцовых переворотов. Тот, кто пытается игнорировать ассамблею, рискует потерять голову.

— Убивали, чтобы стать «капо», — тихим голосом рассказывал при нашей очередной встрече Никкола Джентиле, — или чтобы сохранить за собой место, или для того, чтобы исключить возможность вендетты, чтобы убрать с дороги конкурента, чтобы ликвидировать свидетеля совершенного преступления, наконец, просто из антипатии. Правда, эту роскошь могли позволить себе только те, кто обладал абсолютной властью. Нет, мафиози не знают спокойной жизни. Смерть всегда рядом с ними — когда они дома в постели и когда они в гостях у своих братьев за банкетным столом. К этому привыкаешь.

Никкола Джентиле показал мне два любопытнейших старинных документа на полуистлевшей бумаге. Один — тайный устав мафии, другой — описание ритуала приема нового члена в «онората сочьета» — «почтенное общество» — и текст его клятвы. Старый мафиози не разрешил их сфотографировать или хотя бы переписать их текст дословно. «Ты сделаешь это потом», — строго сказал он.

Привожу эти документы так, как записал позднее в своем блокноте. Итак, вот что написано в уставе: «Безотказно помогать друг другу в осуществлении кровавой мести за оскорбление любого члена братства.

Не жалеть ничего для освобождения любого брата, попавшего в руки правосудия, используя лжесвидетелей, подкуп полицейских и судей.

Справедливо распределять между братьями по решению главы «семьи» все, что заработано и получено в виде любых ценностей законными и незаконными путями.

Быть верными данной клятве и сохранять все секреты «семьи», помня, что любое отступление от законов братства будет караться неизбежной смертью в течение двадцати четырех часов».

А вот как обставлялся ритуал приема нового брата в члены «семьи». Сделав ножом надрез на своей правой руке и сжигая над свечой клочок бумаги с нарисованными на нем черепом и перекрещенными костями, кандидат в братья говорил: «Клянусь своей честью быть верным братству, так же как и братство будет верным мне. Как превращается в пепел это изображение и уходят безвозвратно капли моей крови, так и я обязуюсь отдать всю мою кровь братству. Как не может пепел превратиться в бумагу, так и я не смогу никогда выйти из рядов братства…»

Мои встречи с Никкола Джентиле, уже без Феличе Киланти, стали более или менее регулярными. Дед (такой псевдоним мы ему присвоили в разведке) проникся ко мне большой симпатией, особенно после того, как я подарил ему старинную русскую икону для коллекции, так сказать. На одной из встреч между нами состоялся такой вот странный разговор, который начал сам Джентиле.

— Ты работаешь только на газету, сын мой?

— Разумеется, коммендаторе (я даже глазом не моргнул — врать, смело глядя в глаза собеседнику, меня научили еще в разведшколе). Ни на что другое у меня просто не хватает времени.

— Предположим. Хотя очень жаль, ибо я мог бы сообщить тебе много интересного не для газеты. Понимаешь, сын мой, я очень не люблю американцев, ибо они все время мешали нам в бизнесе, в нашем бизнесе. А теперь вот все настойчивей и настойчивей лезут во внутренние дела Италии, как и в ваши тоже, между прочим. Ты знаешь, почему у нас так часто меняются правительства?

— Из-за политической неустойчивости, — ответил я простодушно.

Никкола саркастически улыбнулся.

— На первый взгляд — да. Да, это так. Действительно, где еще в Европе найдешь столь многоцветную радугу, как в нашем итальянском парламенте? Взгляни на этот амфитеатр, где слева направо восседают посланцы всех возможных в наше время политических партий, и станет ясно, что ни один расклад в этом пасьянсе не может быть прочным. Даже многочисленные, хотя и крикливые республиканцы, которых мы называем призраками, и те в любой момент могут вызвать правительственный кризис, положив или не положив на чашу политических весов их микроскопическую гирьку голосов. А социалисты с их метаниями слева направо в поисках свободных министерских кресел? Левых, правых, лево-правых и право-левых? Тебе никогда не казалось, что эта политическая чехарда напоминает плохой водевиль?

— Нет. Скорее, трагедию. Политическая неустойчивость породила экономическую неразбериху, открыла шлюзы терроризму, развязала руки неофашистам.

— Все это верно, но не в этом дело. Не смена кабинетов создает политическую неустойчивость, а жонглирование этой неустойчивостью меняет правительства. Когда это необходимо по тем или иным соображениям, разумеется.

— Вы хотите сказать, что неустойчивость управляема? Но кем?

Сарказм Джентиле достиг предела.

— Правительством. Только не теми болтунами из сменяющих друг друга многопартийных коалиций, а настоящим правительством, тем, которое иногда называют «теневым кабинетом». Оно было, есть и будет.

— Простите, это мафия?

— Мафия? Нет. Мы этими играми занимаемся весьма редко. Ты никогда не слыхал, сын мой, о масонах?

— Слыхал, вернее, читал. Франкмасонство, или «вольные каменщики», как они себя величали.

— Так вот, моей страной с 1945 года правят эти «вольные каменщики», или, если хочешь, тот самый «теневой кабинет», на который иногда намекает наша всезнающая печать.

Не скрою, тогда я был поражен откровением старого мафиози. Верить в то, что он говорил, было нелегко, сомневаться в его словах в общем-то тоже. При всем своем политическом цинизме человеком он был знающим и не бросающим слов на ветер.

— Но простите, коммендаторе, то, что вы говорите о «теневом кабинете», больше напоминает водевиль, чем чехарда со сменой кабинетов.

— Водевиль? Нет, мой уважаемый друг. Этот «водевиль» кончится когда-нибудь взрывом, поверь мне. Ты знаешь, кто входит в масонскую ложу?

— Нет, не знаю.

— Крупные промышленники и финансисты, влиятельные чиновники из министерств и духовные пастыри, высокопоставленные военные чины и руководители разведывательных служб, политические деятели и люди мафии, полицейские и преступники. Все вместе, но подчиненные высшему масонскому руководству, находящемуся далеко отсюда. Ты никогда не обращал внимания на то, с какой легкостью преступники совершают у нас самые сложные преступления и с каким трудом правосудие распутывает самые примитивные?

Нет, тогда все сказанное Никкола Джентиле я воспринял всего лишь как необычную информацию, достойную изучения. Лишь значительно позже, когда на Апеннинах громыхнул невиданной силы политический скандал, связанный с тайной деятельностью масонской ложи «Панорама-2», или «П-2», как обозвали ее для краткости, лишь тогда я понял, до чего же ценной была информация Деда. А в тот день меня крайне обеспокоила и, признаюсь, сильно встревожила другая информация, полученная от Джентиле. Глядя мне пристально в глаза, он сказал: «Это не для газеты, сын мой, а для тебя, вернее, для вас… В Италии готовится государственный переворот. Действующие лица — правые вместе с нынешним президентом Сеньи, который продался американцам. Исполнители — начальник итальянской разведки и контрразведки (С И ФАР) генерал Де Лоренцо со своим ближайшим окружением и парни из ЦРУ. Это все».

Именно эта информация пошла по назначению. Наша внешняя разведка приняла свои меры. Через агентуру мы получили дополнительные сведения. Несколько позже Дед рассказал о «сценарии» переворота. Нашей службой были предприняты широкие активные мероприятия, в том числе через влиятельных политических деятелей и итальянскую печать, где у нас были свои люди. Но расскажу все по порядку, обратив в первую очередь внимание на основную фигуру готовившегося путча — генерала Де Лоренцо.

«Нет ничего странного в том, что Италия имеет свою службу военной информации и контрразведки, странное заключается в том, что эта служба вышла из-под контроля правительства и направила острие своей деятельности на вопросы внутренней политики. Это совершенно недопустимо, чтобы служба военной информации в демократической стране вела бы слежку за политическими и государственными деятелями, не информируя об этом правительство…» — так писала о деятельности секретной службы Италии реакционная газета «Коррьере делла сера», имея в виду события 1964 года, когда впервые стали достоянием гласности странные дела СИФАР. Поэтому перенесемся и мы в те годы.

Стоял жаркий и душный июль. В стране начался глубокий политический кризис. Ушло в отставку первое левоцентристское правительство (куда наряду с де-мохристианами, социал-демократами и республиканцами впервые вошли представители социалистической партии). Социалисты сопротивлялись нажиму христианских демократов, пытавшихся свести на нет основные положения программы, на базе которой был создан тогда четырехпартийный левый центр. Лидер социалистов Пьетро Ненни в туманной форме намекал журналистам на возможность прихода к власти профашистских сил. Президент Сеньи проводил слишком частые совещания с высшими военными чинами, в частности с генералом Де Лоренцо, бывшим начальником СИФАР, назначенным к тому времени на пост командующего войсками карабинеров, то бишь военной жандармерии. А потом вдруг наступила разрядка. Социалисты пошли на широкие уступки демохристианам. Было создано второе правительство с участием социалистов, и колесо левого центра завертелось в заданном ему направлении. Генерал Де Лоренцо получил новое повышение. Он был назначен начальником генерального штаба всех сухопутных войск. Все вроде бы пришло в норму. Но итальянцы находились в абсолютном неведении по поводу того, что творилось у них за спиной, в кулуарах разведки, в штабах жандармерии.

Кто же такой генерал Де Лоренцо — «человек с моноклем», как его за глаза называли. Он — основной персонаж намечавшегося на июль 1964 года военного переворота. Как утверждали некоторые члены тогдашнего правительства, никто из них даже не предполагал, что готовится заговор против республики и что генерал Де Лоренцо держит его нити в своих руках. Однако ЦРУ об этом знало, потому что генерал давно уже был «своим человеком» у американских разведчиков. Все события, связанные с ним и с деятельностью СИФАР, всплыли на поверхность значительно позже, в начале 1967 года. На смену генералу Аллавене, занявшему после Де Лоренцо место начальника СИФАР, пришел адмирал Хенке. Во время акта сдачи-приема дел адмирал вдруг обнаружил пропажу двух десятков документов. Этими документами оказались… досье на видных государственных и политических деятелей Италии. И вообще ничего не подозревавший Хенке обнаружил, что ставшая подведомственной ему служба уже давно занимается тайной слежкой внутри страны, прослушиванием телефонных разговоров, не ставя об этом в известность ни министра обороны, ни правительство в целом.

На страницах итальянских газет замелькал один и тот же вопрос: на кого же работает СИФАР? Почему так много знает о внутренних итальянских делах американское ЦРУ? Назревал большой скандал. Занимавший в то время пост министра обороны демохристиа-нин Тремеллони назначил комиссию для расследования «непонятной» деятельности СИФАР. Комиссия работала более трех месяцев, изучила тысячи дел и всевозможные досье, допросила под присягой около сотни старших и младших офицеров, занимавших более или менее ответственные посты в СИФАР. Генерал Аллавена сначала отказался отвечать перед комиссией, затем объявил себя больным. Однако под нажимом властей генерал наконец заговорил. Он признался, что изъял некоторые досье из архива СИФАР, а затем уничтожил их, «чтобы ликвидировать документы, содержащие информацию или сведения, не относящиеся к компетенции службы информации». Некоторые из допрошенных офицеров отказались дать какие-либо показания комиссии, другие же все-таки заговорили.

Так, например, полковник Менегуццер показал, что он по приказу бывшего начальника разведки генерала Аллавены изъял из архива СИФАР несколько досье на видных политических деятелей Италии.

Полковник Филиппи заявил, что он занимался «делом» президента республики С'арагаты. но отказался сказать, по чьему приказу он это делал. Подполковник Бруно показал, что он по «специальному пору чению» выезжал в город Равенну с чемоданом, набитым 30 миллионами лир, чтобы подкупить часть сторонников бывших республиканцев и вынудить их проголосовать в пользу лидера Итальянской республиканской партии Ла Мальфа, которому грозила опасность остаться в меньшинстве на съезде партии.

В начале апреля 1967 года генерал Беолкини, возглавлявший комиссию, названную потом его именем, вручил министру обороны Тремеллони доклад о расследовании деятельности СИФАР. Через несколько дней после этого премьер-министр Моро собрал секретное совещание совета министров.

В то утро, это было 15 апреля, дворец Киджи, где проходило совещание, был окружен усиленным нарядом полиции. Министр Тремеллони зачитал коммюнике о работе «комиссии Беолкини» и предложил тут же снять с занимаемых постов генерала Де Лоренцо и его ближайшего коллегу генерала Ведовато. О чем же говорил министр Тремеллони? «Комиссия осудила деятельность генерала Аллавены, который незаконным путем уничтожил ряд досье… Она наложила дисциплинарные взыскания на ряд офицеров, но не за совершенные ими служебные проступки, а за неправильное поведение перед комиссией… Комиссия вскрыла нарушения, совершенные СИФАР с 1956 года, которые достигли своей кульминационной точки в 1959 году, когда руководителям периферийных служб было вменено в обязанность собирать биографические данные на видных людей: депутатов, сенаторов, промышленников, лиц, занимающихся политикой, экономикой, культурной и артистической деятельностью, и, наконец, на священников, архиепископов, представителей разных монашеских орденов с целью получения сведений об их политической ориентации, материальном положении, фривольных увлечениях и низменных наклонностях. Комиссия установила, что досье комплектовались по распоряжению начальников службы, но без соответствующей директивы или приказа ответственных политических деятелей».

Но дело заключалось не только в «нарушениях», допущенных итальянской разведкой, и не столько в ее тесной дружбе с американским ЦРУ. Американская секретная служба не только давала советы, поставляла подслушивающие аппараты и подбрасывала крупные суммы СИФАР на «деликатную» работу. Американские разведчики разработали схему, по которой должна была разыграться итальянская трагедия, получившая название «Плана Соло». Эту схему передал мне старый мафиози Никкола Джентиле.

В один из июльских дней 1964 года подполковник воздушно-десантных войск Роберто Подеста должен был явиться на прием к премьер-министру и инсценировать на него покушение. После своего «ареста» подполковник в показаниях должен был заявить, что его подослали коммунисты. Это создало бы, по замыслам авторов заговора, достаточный прецедент для начала репрессий против левых сил. Ночью того же дня специальные команды из карабинеров, переодетых в штатское, снабженных списками лиц, подлежащих аресту, и дубликатами ключей от их квартир, должны были начать одновременно в Риме, Милане, Турине и Палермо массовые карательные операции. Для перевозки будущих арестованных были подготовлены транспортные средства — воздушные и морские, разработаны эвакуационные маршруты и отведены места для концлагерей на острове Сардиния.

Днем 26 июля 1964 года в кабинете начальника генерального штаба войск военной жандармерии генерала Пикиотти было созвано секретное совещание начальников штабов жандармерии Рима, Милана, Турина и Палермо с участием представителей итальянской разведывательной службы — ее начальника полковника Аллавены и подполковника Бьянки. Генерал Пикиотти проинформировал собравшихся о напряженном положении в стране и сообщил, что по приказу командующего, то есть генерала Де Лоренцо, специальные подразделения жандармерии должны быть готовы к осуществлению массовых арестов по спискам, подготовленным СИФАР. После этою Аллавена и Бьянки раздали присутствующим «голубые пакеты», которые должны были служить руководством к действию в Риме, Милане, Турине и Палермо, то есть в наиболее крупных итальянских городах. Затем участники совещания были приняты генералом Де Лоренцо. Он предупредил их о необходимости быть готовыми к «чрезвычайным действиям» и сообщил, что имеет полномочия от самого президента Сеньи. Генерал предупредил, что приказ о введении чрезвычайного положения отдаст лично он сам. Заметим здесь, что вся подготовка к перевороту проводилась, как выяснилось, в тайне, без ведома министерства внутренних дел, в тайне от целого ряда ответственных лиц и явилась в связи с этим типичным заговором в нарушение самых элементарных конституционных основ.

Приказа генерала Де Лоренцо не последовало. Причина? Их несколько. Подготавливая заговор в Италии, правые силы Италии и американское ЦРУ прекрасно отдавали себе отчет в том, что они столкнутся с яростным сопротивлением народных масс. Перед ними маячила альтернатива создания народного фронта в стране. С другой стороны, резкое поправение социалистов, сползание их на социал-демократические позиции открыли возможность заговорщикам найти общий язык и столковаться с левым центром по всем проблемам как внутриполитического, так и внешнеполитического характера. Альтернатива левоцентристского правительства показалась правым итальянским силам и ЦРУ менее рискованной. Таким образом, переворот был отложен.

Казалось, были соблюдены все правила конспирации, но все же сведения о готовившемся перевороте просочились в печать. Журналисты из буржуазного еженедельника «Эспрессо» Скальфари и Януцци не без помощи советской разведки опубликовали на его страницах разоблачительные документы, которые не оставляли сомнений в реальности заговора. Начался шумный скандал, который вылился в судебный процесс, возбужденный генералом Де Лоренцо против «Эспрессо». Он обвинил журналистов в клевете на него лично и на всю секретную службу в целом. Когда ныне покойный генерал начинал процесс, он был уверен: на поверхность ничего не выплывет, поскольку на всех материалах стоял гриф «совершенно секретно». Видимо, генерал получил кое от кого и гарантии своей неприкосновенности. Однако многое все же стало известно во время разбирательства. Основываясь на документах, опубликованных еженедельником. прокурор Витторио Оккорсио заявил в своей заключительной речи в суде: «В июне — июле 1964 года в связи с правительственным кризисом генерал Де Лоренцо подготовил «чрезвычайный план», не поставив об этом в известность компетентные органы, и тем самым превысил свои полномочия. СИФАР составила списки подлежащих аресту лиц, которые, по распоряжению Де Лоренцо, были переданы командованию войск карабинеров вместе с приказом быть готовыми к арестам и содержанию в концлагерях упомянутых лиц. Проводились секретные совещания с участием высших военных чинов, во время которых генерал Де Лоренцо говорил о наличии сложной политической ситуации и необходимости принятия чрезвычайных мер».

Громовая речь прокурора вылилась, однако, в совершенно неожиданный финал, который можно было сравнить лишь с заключительной немой сценой из гоголевского «Ревизора». После семичасового совещания римский уголовный суд вынес решение осудить «за клевету» журналистов Скальфари и Януцци соответственно на 17 и 16 месяцев тюремного заключения. Кто-то, видимо, приложил немалые усилия и вложил большие средства, чтобы свести процесс на нет. Парламентская неприкосновенность — а к тому времени Скальфари и Януцци были избраны в парламент — спасла их от тюрьмы. Но неприкосновенностью обладал и генерал Де Лоренцо, которого протащили в парламент от неофашистской партии.

Общественное мнение было возмущено. Прокурор Оккорсио тоже. Он решил продолжить расследование. Но ему позарез нужны были свидетели, особенно из СИФАР. Кстати, один из свидетелей был уже мертв.

Выстрела никто не слышал. Когда Лауретта Манадзини, секретарь синьора Рокки — главы небольшой коммерческой фирмы, — пришла на вечернее дежурство, она нашла своего хозяина лежащим на полу в проходной комнате. От правого виска Рокки по светлому паркету растеклась лужица крови. Потрясенная секретарша вызвала полицию. Сыщики из отдела по уголовным преступлениям, приехавшие на улицу Барберини, где находилась фирма, уже ничем не могли помочь ее хозяину. Поэтому они, наскоро составив протокол и забрав труп, ретировались, оставив дежурного. А через полчаса у подъезда дома остановилась черная автомашина, из которой выскочили несколько молодых людей в штатском. Предъявив удостоверения СИФАР дежурному полицейскому, они ворвались в апартаменты синьора Рокки, вскрыли его личный сейф, забрали оттуда документы и, прихватив с собой полуобморочную секретаршу, укатили в неизвестном направлении.

Если посмотреть на улицу Корсо, соединяющую две красивейшие площади — пьяцца Венеция и пьяцца дель Пополо, — сверху, со смотровой площадки памятника Виктору-Эммануилу II, то она покажется прямой как стрела. Она и на самом деле такая. Будто кто-то одним ударом разрубил пополам массив мрачноватых дворцов и старинных зданий этой аристократической части города. По обеим сторонам Корсо глядят на вас вывески крупнейших итальянских банков, известных акционерных обществ и агентств, сверкают на черном бархате ювелирных магазинов бриллиантовые изделия, в вычурных позах сидят за стеклом витрин манекены мужского и женского пола в ультрамодных костюмах, в шубах и платьях без цен, чтобы не отпугивать покупателей. За всем этим шиком и блеском мало кто обращал внимание на скромную вывеску общества «СИАТИ», что в переводе звучало как «Итальянское акционерное общество по промышленно-техническим изысканиям».

Название фирмы не было известно ни в крупных, ни в мелких коммерческих кругах. В толстенном регистре итальянских акционерных обществ с полной и ограниченной ответственностью в разделе на соответствующую букву «СИАТИ» было отведено три строки, одна из которых говорила о более чем скромной сумме номинального капитала фирмы, а две другие о том, что ее главным и единственным акционером является некто инженер Роберто Рибери, который основал свое дело в конце 40-х годов. Может быть, прошло бы еще очень много лет незаметной деятельности «СИАТИ», если бы не случай.

В начале 1967 года во время одного из бурных заседаний сената, на котором обсуждались антиконституционные дела итальянской разведывательной службы, выступил сенатор-демохристианин Мессери. Имя сенатора уже широко прошло по страницам газет и журналов в связи со всевозможными махинациями как СИФАР, так и ЦРУ. Мессери, видимо, решил на всякий случай скомпрометировать своего давнего неприятеля, или, как итальянцы любят говорить, «дорогого недруга» — бывшего министра обороны, социал-демократа Роберто Тремеллони. Сенатор в весьма ехидной форме сделал министру запрос о характере деятельности отдела «РЕИ» — основного подразделения контрразведывательной службы по борьбе с промышленно-экономическим шпионажем, который, как подчеркнул Мессери, «черт знает чем занимается — то ли экономическим контршпионажем, то ли внутриполитическим шпионажем». Удивленный министр ничего не ответил тогда сенатору, ибо, видимо, был не в курсе дел. А клубок между тем стал быстро разматываться. Сенсации следовали одна за другой. Оказалось, что «РЕИ» и акционерное общество с ограниченной ответственностью «СИАТИ» — одно и то же юридическое лицо, а во главе сей двуименной организации бессменно стоял полковник СИФАР Ренцо Рокка, прикрывшийся именем Роберто Рибери. Да, Рокка много лет бессменно руководил одним из наиболее деликатных отделов СИФАР, потому что был ловким службистом, доверенным лицом всех трех христианских демократов, которые занимали пост министра обороны страны, констатировала в те дни итальянская печать. Он был лично известен советникам по крайней мере двух президентов республики — Гронки и Сеньи. Полковника никто не трогал, потому что он являлся обладателем самых больших секретов, и в частности совершенно секретных данных об экономических и политических связях Христианско-демократической партии с наиболее мощными монополистическими кругами итальянского делового мира. Что же, нет ничего удивительного в том, что социал-демократ Тремеллони, заняв пост министра обороны, познакомился с полковником только тогда, когда его карьера уже закончилась. Ну а отдел «РЕИ», какое место он занимал в СИФАР? Краткую справку на этот счет дал в свое время буржуазный еженедельник «Эспрессо»: «Промышленно-экономический отдел СИФАР действительно был когда-то создан как отдел по борьбе с промышленным шпионажем. Однако очень быстро он переродился в основной центр внутриполитического шпионажа в стране. Связанный с наиболее влиятельными экономическими и военными кругами НАТО и США, этот отдел располагал широкой сетью своих информаторов, не последнее место среди которых занимали крупные итальянские промышленники и руководители государственных предприятий. В то время как генерал Де Лоренцо и его сподвижники собирали компрометирующие данные на политических и государственных деятелей, составляли «черные списки» врагов режима, «РЕИ» под руководством заговорщиков создавал политических деятелей, формировал политические течения, сколачивал большинство во время съездов политических партий, устраивал их расколы и объединения, их стратегию и тактику. При избрании Сеньи на пост президента республики вмешательство «РЕИ» было решающим. Чтобы осуществлять эту сложную деятельность, полковник Рокка имел конспиративную резиденцию, которая находилась вне официальных учреждений СИФАР, на улице Корсо под вывеской «СИАТИ». Рокка формально подчинялся начальнику разведки Де Лоренцо и его преемникам на этом посту. Но у него, так же как и у генералов, был еще один хозяин — Конфедерация итальянской промышленности, или Конфиндустрия, — главный штаб частномонополистического капитала Италии. Впрочем, мы не будем злоупотреблять словом «хозяин». Итальянская разведывательная служба послевоенного периода всегда служила двум хозяевам: Дяде Сэму и крупным монополиям Италии.

Итак, полковник Ренцо Рокка был слугой не одного господина. Кроме того, он слишком много знал.

Даже уволенный с поста начальника «РЕИ» после скандала с СИФАР и несостоявшегося государственною переворота в июле 1964 года, он оставался ценным свидетелем тех событий. Видимо, принимая во внимание эти обстоятельства, итальянская газета «Мессаджеро» озаглавила статью о загадочной кончине Ренцо Рокки так: «Бывший полковник СИФАР убит выстрелами из пистолета». Убит, хотя полицейские представили происшествие как «самоубийство». Впрочем, позднее появилось короткое официальное сообщение о том. что экспертиза не обнаружила на «беретте» — пистолете, из которого якобы застрелился полковник, — отпечатков его пальцев. Но эта информация прошла незамеченной, иные сенсации заполнили первые полосы официальных и неофициальных изданий. Один за другим стали исчезать свидетели, которые могли бы пролить свет на многие неясные вопросы, связанные с заговором. Вслед за Ренцо Роккой скончался при невыясненных обстоятельствах заместитель командующего корпусом карабинеров генерал Джорджо Манес, который вел расследование «дела СИФАР» и составил совершенно секретный доклад. Только три человека читали полный, без изъятий текст доклада: генерал Чильери, прокурор Витторио Оккорсио и председатель Христианско-демократической партии (занимавший в то время пост премьер-министра) Альдо Моро. Чильери погиб в очень подозрительной автомобильной катастрофе в 1970 году. Моро похитили и расстреляли террористы из «Красных бригад» в 1978 году.

Но это произошло значительно позже, и к этим фактам и персонажам мы еще вернемся. А чтобы закончить тему провала государственного переворота в Италии, напомним еще раз, что часть разоблачительных документов итальянские политики и журналисты получили от советской внешней разведки через соответствующую агентуру, естественно, через людей, с которыми, в частности, работал и я. А начал всю эту историю, если помните, мой мафиозный «друг», коммендаторе Никкола Джентиле.

Кстати, старый мафиози так и не издал своих мемуаров. Мне позвонил в один из осенних дней грустный Феличе Киланти.

— Чао, Леонида. Мемуары Джентиле не состоятся.

— Что-нибудь случилось?

— Именно. Старик умер.

— Как?

— Говорят, что от инфаркта, ведь ему было под восемьдесят.

— Что же, мир праху его.

— Не знаю, мир ли! Мне по секрету сказали, что в тот день, когда со стариком случился инфаркт, на вилле у него стреляли.

А мне вспомнилось, как, прощаясь со мной последний раз, Никкола Джентиле задумчиво сказал:

— Нет, сын мой, мафия родилась не сегодня и не завтра умрет. Потому что у нее везде корни и она никому ничего не прощает. И еще потому, что она — образ нашей жизни.

Вот именно.

Я уже не говорю о самом Никкола Джентиле. В Палермо был убит со своей женой судья Джованни Фальконе, посвятивший всю свою деятельность борьбе с мафией, которая считала его своим врагом номер один. А через месяц после этого убийства в том же городе погиб от рук мафиози еще один борец с преступным кланом — судья Паоло Борсалино. Его тоже неоднократно «предупреждали». Метод мафиозной расправы повторился. Так же, как и в случае с Фальконе, мощнейший заряд взрывчатки при помощи дистанционного управления вдребезги разнес автомашину Борсалино вместе со всеми, кто в ней находился.

Да, мафия стала оставлять следы. Кровавые следы.

Итальянские масоны, кстати, тоже действуют отнюдь не в белых перчатках. О них в следующей главе.

Глава VI

ЗА КУЛИСАМИ МАСОНСКИХ ЛОЖ

Масоны, как и разведчики, всегда были окружены ореолом таинственности. Впрочем, если о масонах ныне говорят, как о призраках, в давно прошедшем времени, то разведчики, вернее их дела — прошлые и настоящие, — не сходят со страниц мировой печати.

Разведчик, как бы к нему ни относились, не сможет работать, если у него нет надежных агентов, добывающих секретные данные. Существует достаточно много способов вербовки агентов. Тут может быть или единство взглядов и идейная близость, или личная симпатия, или наличие у кандидата на вербовку таких слабостей, как любовь к деньгам, женщинам, азартным играм, зависть, ненависть и так далее… Но твой агент, проверенный в делах, тот, кому ты поверил, должен стать для тебя родней родного брата, ибо это та ценность, которая не имеет цены. Впрочем, не имеет цены в смысле источника информации, но рыночную цену он может иметь, ибо ты платишь ему деньги. Не будем закрывать глаза на нынешнее положение вещей — большинство агентов работает за деньги, так как давно девальвировались общечеловеческие ценности, провозглашенные и Иисусом Христом, и Карлом Марксом. Но остался реальный мир с его рыночной экономикой.

Дед — Никкола Джентиле — раскрыл мне тайные пружины готовившегося на Апеннинах государственного переворота и рассказал о масонах, потому что ненавидел американцев и итальянское правительство, мешавших ему в наркобизнесе. Завербованный мною агент Рем передал мне ценнейшие материалы о деятельности итальянской масонской ложи «Панорама-2» («П-2») и ее магистре Личо Джелли, с которым он находился в тесных отношениях. Платил я моему «другу» неплохой гонорар, а он был не очень богатым человеком. А когда я надоел Рему просьбами написать статью о внутренней политике Италии для «Известий», он мне сказал очень просто и открыто: «Я напишу о том, чего вы не знаете и что угрожает моей стране. Это не для газеты, а для твоей секретной службы. Ты наверняка работаешь и на нее. В моей порядочности можешь не сомневаться. Я знаю, чем рискую. Вы люди суровые. Но мне нужны деньги за мою работу».

Рем меня не подвел. Он работал аккуратно и честно много лет. А теперь перейдем к масонам, итальянским масонам, о которых я пишу на основании когда-то «совершенно секретных» материалов, переданных мне моим незабвенным другом.

Без преувеличения история возникновения масонских лож чем-то напоминает историю рождения ячеек мафии. И те и другие появились как средство защиты и протеста против насилия и мракобесия, с той лишь разницей, что мафия родилась на Сицилии в ХШ веке, а масонские ложи в конце XVI века в Англии. Слово «масон» — от английского слова «mason» — означает каменщик. Да, именно в Англии, когда развернулось широкое строительство каменных дворцов и соборов, длившееся долгие годы, начали складываться устойчивые артели строителей-каменщиков державших в тайне секреты работы, рецепты изготовления строительных материалов и сами орудия труда. Кстати, последние хранились в специальных, сараях «loge» — «ложах», где и собирались сами каменщики, чтобы обсудить свои дела, так сказать, без посторонних глаз и ушей. Шло время. В «братство каменщиков» стали входить уже не только строители, но и просвещенные люди, которые искали пути для борьбы против засилья Церкви и абсолютизма. Первоначальный символ масонских лож: циркуль, угольник и мастерок, — определявший профессиональное един ство людей, стал восприниматься как стремление к свободе, равенству и братству. Не случайно и первый лозунг французской буржуазной революции «Свобода. Равенство и Братство!» был взят у одной из масонских лож, которые к началу XVIII столетия широко распространились сначала во Франции, затем в Италии, а потом и по всей Европе. «Вольные каменщики» оставили свой след в истории целого ряда освободительных движений. Масонами были русские декабристы. Масоном был Джузеппе Гарибальди.

А потом с «вольными каменщиками» произошла та же история, что и с мафией. Сицилийские летучие отряды сопротивления, боровшиеся с иноземными завоевателями, перешли на содержание к крупным феодалам для охраны поместий и обширных земель, для борьбы против зарождавшихся крестьянских движений. Масонские ложи, утратившие революционно-демократические черты, стали служить иным целям. Вступление в масоны, обставлявшееся таинственным ритуалом, стало служить мостом для проникновения в высшие эшелоны власти, средством интриг, заговоров, личного обогащения.

Реакционная сущность масонства была наиболее четко сформулирована на шестом заседании Коминтерна, состоявшемся 29 июля 1920 года. Именно тогда было внесено такое предложение: «Партии, входящие в III Интернационал, должны исключить из своих рядов тех своих членов, которые примыкают к франкмасонству, как мелкобуржуазной организации; это значит, что товарищи, входящие в III Интернационал, в особенности на Западе, не имеют права принадлежать к масонам. Это предложение внесено т. Серрати…»

Несколько позже по указанному вопросу выступил представитель итальянских социалистов Гроциадеи. Он сказал: «Я просил слова для обсуждения вопроса, который был уже поднят, между прочим, т. Серрати. Но так как при той форме, в которой поставил этот вопрос т. Серрати, дискуссия была невозможна, я использую свое слово, чтобы внести предложение о добавлении к тезисам, предложенным Конгрессу, еще следующего пункта: «Всякая партия, желающая принадлежать к Коммунистическому Интернационалу, должна запретить своим членам примыкать к франкмасонству». В действительности, франкмасонство во многих странах является политической организацией, которая как своим отвлеченным, формальным и мелкобуржуазным пониманием общественных отношений, так и самим своим составом служит буржуазному строю как в национальном, так и в международном масштабе. Его влияние может быть еще более опасно ввиду того, что оно является тайной организацией. Достаточно прочесть текст, чтобы понять мою мысль. Этот вопрос не интересует русских, но имеет громадную важность в латинских странах, в Англии и в Америке. Франкмасонство пользуется большим влиянием в этих странах. Оно является политической организацией, стремящейся к завоеванию и удержанию власти; оно группирует чиновников, ученых, дельцов. Эта организация основывается на мировоззрении, резко противоречащем социалистическому, марксистскому мировоззрению. Франкмасоны пытаются затушевать различия между классами и нациями, прикрываясь абстрактной и формальной концепцией теоретических прав. Вдобавок это организация тайная, и так как во многих странах мы еще не имеем нелегальных организаций, то по отношению к франкмасонству мы находимся в худшем положении: товарищи, примыкающие к франкмасонству, могут нас контролировать, в то время как мы не имеем возможности, в свою очередь, контролировать их организации».

Об опасности масонства предупреждал также Георгий Димитров, занимавший пост Генерального секретаря Коминтерна с 1935-го по 1943 год. В статье «Масонство — национальная опасность», опубликован ной в 1943 году, говорилось: «Часто общество удивляется, что известные общественные деятели быстро и совершенно необоснованно меняют свои ПОЗИЦИИ… или говорят одно, а делают совершенно другое — противоположное. Если наблюдать подобное явление на поверхности, то оно представляется нелогичным и совершенно непонятным. Однако когда известно, что они действуют как члены различных масонских лож, то вопрос становится достаточно ясным. Данные деятели, как члены масонских лож, обыкновенно получают внушения и директивы от соответствующей ложи и подчиняются дисциплине, в ней существующей, вразрез с интересами народа и страны».

Георгий Димитров не зря предупреждал об опасности масонства. Оно не умерло. Отнюдь нет. И наиболее активно это движение развивалось в США. И не случайно. В общественно-политической жизни этой страны огромную роль играют лобби, то есть «группы давления». И масонские ложи с их организационной структурой — кастовой замкнутостью и строгой конспирацией — очень удобная форма защиты интересов крупного капитала, путем создания теневых правительств, то есть мощных групп, действующих исподволь, из-за кулис. Масонами в Америке были многие президенты, начиная от Вашингтона и кончая Трумэном. Впрочем, нет, не кончая. В масонах ходил президент Форд, ходили слухи, что к масонам примыкали Кеннеди и Картер, не говоря уж о государственных и политических деятелях более мелкого калибра. Крупнейшие промышленные и финансовые американские тузы имеют близких друзей в ложах, настойчиво проводящих идею «всемирного братства масонов». Она удобна для американского империализма, претендующего на мировое господство, ибо дает возможность использовать масонские ложи различных стран для оказания нужного США влияния на их правительства, политические партии и отдельных деятелей.

Наиболее перспективным американским агентом в Италии оказался Личо Джелли — глава тайной масонской ложи «П-2». Что он за человек? Масоны не любят публиковать свои биографии. Но из материалов Рема, после скандала с разоблачением антигосударственной деятельности ложи «П-2» и ее великого магистра, жизненный путь Джелли предстал в более или менее полном варианте.

Родился он в городе Пистойе в апреле 1919 года. В учебе не преуспевал, в связи с чем был изгнан из школы. Решил разбогатеть на войне — отправился в качестве наемника в Испанию, где воевал на стороне испанских фашистов. Вернулся в родной город убежденным чернорубашечником. Несмотря на незаконченное среднее образование, стал редактором фашистского еженедельника «Ферруччио». Почувствовав наступление конца фашизма в Италии, пытался завязать отношения с партизанами. Его услуги были, естественно, отвергнуты. Над Джелли нависла реальная угроза расплаты за сотрудничество с фашистами. И побывать бы ему у расстрельной стенки перед дулами партизан, если бы не союзники. Они вошли в Пистойю 8 сентября 1944 года. «Война кончена, ребята, — сказал английский офицер, выпуская Джелли из кутузки. — Не трогайте его». И Джелли исчез на несколько лет, а потом появился в Риме в качестве компаньона главы фирмы по производству пружинных матрасов «Пермафлекс». «Только на наших матрасах вы сможете спать спокойно!» — гласила броская реклама фирмы. Но Джелли не спалось. Он рвался к деньгам и власти. В основном к власти, потому что деньги у него уже завелись от успешной торговли пружинными матрасами. И вот тогда на горизонте появилась масонская ложа «П-2», отпочковавшаяся от старейшей и в свое время могущественнейшей в Италии ложи «Великий Восток». Личо Джелли стал ее членом, а потом и магистром.

Когда в пятницу 20 марта 1981 года группа сотрудников финансовой гвардии произвела тщательный обыск на вилле «Ванда» в окрестностях небольшого городка Ареццо, то она искала не ее владельца — главу масонской ложи «П-2» Личо Джелли, а ею друга — сицилийского банкира Микеле Синдону, тесно связанного с мафией и обвиненного во многих финансовых аферах как в Италии, так и в Соединенных Штатах. Но ни Синдоны, ни Джелли гвардейцы не обнаружили. Зато были найдены папки и опечатанные конверты со списками членов ложи и секретной документацией, ознакомление с которыми положило начало крупнейшему в послевоенной истории Италии политическому скандалу.

Списки и документы были переданы итальянским следственным органам. Получил их от Рема и я. Просматривая эти документы, следователи впервые смогли реально прикинуть, какого рода «потенциал» стоит за плечами у Джелли. Вот имена, значившиеся в одном из двух списков: Вито Мичели, генерал (Рим); Луиджи Биттони, генерал (Флоренция); Роберто Маньелло, полковник (Перуджа); Никкола Пичелла, заведующий секретариатом президента республики (Рим); Фаусто Муссо, генерал финансовой гвардии (Больцано); Ренцо Аполлонио, генерал, командующий Тосканским военным округом (Рим); Джованни Чикколо, адмирал (Специя); Джино Биринделли, адмирал, заместитель командующего войсками НАТО в Южной Европе, потом депутат парламента от неофашистской партии (Рим); Луиджи Самуэле Дина, начальник отдела министерства обороны (Рим); Этторе Бруско, руководящий работник государственного телевидения, ответственный секретарь редакции последних новостей (Рим), и так далее. Все имена стали известны лишь весной 1981 года, точнее — 15 июня, когда в результате громовых разоблачений ложа «П-2» была объявлена «тайной ассоциацией, созданной вопреки статье 18 Конституции Итальянской Республики».

Дело происходило в Риме, в огромном зале Дворца конгрессов во время празднования 100-летия присоединения столицы к Итальянскому королевству 20 сентября 1870 года. С тех пор эта дата свято празднуется всеми приверженцами светских принципов власти, в том числе масонами. Так было и тогда. Но некоторые «братья» из левых течений с изумлением обнаружили, что среди приглашенных находится кучка неофашистов из ультраправой группировки «Эуропа чивилита». Группировка эта возникла в 1968 году в результате слияния кружка нацистского идеолога Юлиуса Эволы с группой правых демохристиан, пользовавшихся покровительством воинствующего реакционера и мракобеса кардинала Оттавиани. Легко представить себе шок, вызванный этим «открытием».

Делегацию католиков-фашистов привел в зал, как выяснилось позже, Эльвио Шубба, неофашист и высокопоставленный масон, генеральный инспектор казначейства и председатель компании, издающей ежемесячный журнал весьма правого толка «Инконтро делле дженти», орган некоей Ассоциации взаимопомощи «средних слоев». Еще примечательней был состав самой делегации. В нее входили среди прочих основатель «Эуропа чивилита» Лорис Факкинетти, упоминающийся во множестве судебных дел о террористических акциях чернорубашечников; террорист Бруно Ди Луйя, замешанный вместе с братом в убийстве студента-социалиста Паоло Росси в Римском университете в 1966 году; Бруно Стефано, четыре года спустя обвиненный в убийстве начальника политического отдела Миланского полицейского управления Луиджи Калабрези, но успевший скрыться от ареста; боевик неофашистской группы «Авангуардия национале» Флавио Кампо, который через каких-нибудь два с небольшим месяца окажется среди путчистов «черного князя» Валерио Боргезе (полиция арестует его в 1981 году в подпольной типографии, где печатались фальшивые доллары); Чезаре Перри из руководства «Авангуардия национале»; Стефано Серпьери, осведомитель контрразведки (побывавший едва ли не во всех легальных и подпольных кружках правых экстремистов и тоже участник неудавшегося путча Боргезе).

Организатором этой манифестации чернорубашечников на собрании масонов был, как уже говорилось, Эльвио Шубба. Со страниц своего ежемесячника «Инконтро делле дженти» Шубба еще задолго до того обратился к молодежи, тяготевшей к «Эуропа чивили-та» и Юлиусу Эволе, с призывом объединиться вокруг идеи «черного масонства», слив воедино мистику фашизма и догматы католиков-интегралистов. Для осуществления замысла такого рода требовалась немалая поддержка, и Шубба нашел ее в лице отставного генерала Джузеппе Пьеша, сохранившего связи и авторитет в определенных офицерских кругах армии и секретных служб.

Кто такой генерал Пьеш? Познакомимся и с этим персонажем. Он начал свою карьеру в ОВРА — тайной полиции Муссолини в качестве рядового карабинера. В 1937 году был откомандирован в Испанию в качестве помощника генерала Роатта, начальника военной контрразведки. Из Испании он вернулся уже с повышением, получив лично от Муссолини задание «контролировать» различные шпионские службы. В июле 1944 года после разгрома фашизма Пьеш в результате чистки государственного аппарата остался не у дел, но не надолго.

Вскоре же после прихода к власти демохристианина де Гаспери Пьеша назначают начальником пожарной службы полиции. Его действительная роль уже тогда заключалась совсем в другом: он занимался сколачиванием разрозненных неофашистских групп и кружков и засылкой осведомителей в ряды левых партий. При министре полиции Шельбе (том самом, который «прославился» кровавыми расправами с манифестациями трудящихся и завел досье на всех поголовно деятелей левого лагеря) генерал Пьеш получил задание реорганизовать центральную политическую картотеку министерства внутренних дел. Генерал, таким образом, имел как раз такое прошлое, какое требовалось в кругах «черного масонства», глава которого, Эльвио Шубба, мечтал о возврате к «старым добрым временам».

Итальянская Фемида, включая и службу борьбы с терроризмом, накопила в общем-то внушительный объем информации относительно истинной роли Джелли и его ложи. Однако вплоть до начала 1981 года правосудие не предприняло никаких мер против масонов. Привести в действие заржавевший механизм юстиции не смог даже такой вопиющий документ, как памятная записка, которую представил в марте 1977 года бригадный генерал Сиро Россетти, бывший консультант начальника разведывательной службы Италии Вито Мичели в 1971–1974 годах. В своем меморандуме Россетти (родившийся в 1919 году в Ареццо и командовавший партизанским отрядом в годы Сопротивления) дал подробный, тщательно выверенный анализ деятельности ложи «П-2» в период с 1971-го по 1974 год. Разбору подверглись как сам Джелли, так и деятельность созданной им организации, ее связи в сферах высшей власти. Генерал Россетти сам состоял, не без тайного умысла, в ложе «П-2», куда он вступил в июне 1970 года и даже участвовал в работе ее руководящего совета. Его целью было проверить изнутри, чем же занимаются «братья» закрытой ложи, учитывая, что в их числе были руководящие работники разведки, высшие офицеры вооруженных сил и полиции, высокопоставленные деятели правосудия. Вот почему особо важен тот раздел меморандума, в котором Россетти излагает причины, побудившие его выйти из ложи и официально потребовать ее запрещения.

Уже со второй половины 1972 года существовали как бы две ложи «П-2». Одна, официальная, была, как и полагается, подконтрольна исполнительной джунте «Великого Востока». Во второй, тайной, безраздельно хозяйничали Джелли и его подручные. Именно в тот период, «по личной рекомендации Личо Джелли», как отмечает Россетти, в «П-2» был принят начальник разведывательной службы Вито Мичели.

«Мичели, — вспоминает Россетти, — был одним из тех, кому я высказал свою озабоченность по поводу роста влияния такого подозрительного человека, как Джелли. Однако, несмотря на мою ясную, недвусмысленно негативную оценку этого персонажа, Мичели пошел на установление тесных личных отношений с ним». И не только он. В 1974 году в ложу был принят генерал корпуса карабинеров Джулио Грассини, будущий начальник службы гражданской безопасности. Напомним, что 1974 год был годом еще одной попытки государственного переворота, так называемого «белого путча», замышлявшегося бывшим либералом Эдгаром Соньо и другими реакционерами. Это был также год эскалации «черного терроризма» (бойня, учиненная неофашистами в мае в городе Брешиа, и взрыв поезда «Италикус» в августе), раскрытия подрывной организации армейского офицерства «Роза ветров». Во всех этих заговорах и преступлениях, несущих на себе отпечаток участия зарубежных шпионских служб и международных центров неофашизма, неизменно обнаруживалось присутствие главы «П-2». Россетти характеризует его следующим образом: «Джелли нарочито не скрывал свои широкие возможности проникать в самые различные сферы власти и диктовать свою волю на самых различных уровнях: от секретариата того или иного министра до президентского дворца (Джелли открыто говорил, что Джованни Леоне был избран президентом благодаря ему), от парламента до национальных и международных дипломатических кругов».

Подводя итоги своим наблюдениям, Россетти формулирует следующую оценку лидерам масонов. Это «лица, заинтересованные прежде всего в том, чтобы, спекулируя на проповедуемой ими солидарности братьев-масонов, извлекать из этого выгоду лично для себя». Что касается Джелли, добавляет он, то «очевидна неслучайность его отношений с лицами и группами, так или иначе причастными к подрывной деятельности и неизменно связанными с правыми, неофашистскими кругами. Об этом же свидетельствует его подлинная роль в целой веренице подозрительных уголовных дел. Все это побуждает исключить в качестве мотивов его действий просто склонность к интриганству, жажду обогащения или непомерное честолюбие, но заставляет предположить наличие связей со значительно более крупными центрами власти международного характера. Под этим углом зрения, в частности, заслуживает внимания его утверждение о нажиме, оказанном им на органы правосудия США в пользу банкира Синдоны». Во всяком случае, подчеркивает Россетти, не вызывает сомнения, что только «включение Джелли в некий сложный механизм чрезвычайно обширных размеров позволило главе «П-2» даже при его весьма «скромных личных задатках обзавестись необъяснимой в ином случае способностью не только проникать в любые сферы и на любые уровни, но и оказывать там нажим, граничащий с шантажом».

Дальнейшие события развивались следующим образом. В конце октября 1974 года генерал Мичели был арестован в Риме по распоряжению судьи Тамбурино, который вел в Падуе следствие по делу подрывной организации «Роза ветров». «Неопровержимые улики, собранные в ходе следствия, — указывал в обосновании решения судья Тамбурино, — свидетельствуют о наличии тайной организации, составленной из военнослужащих. Один из членов этой организации, подполковник Амос Спьяцци, как следует из материалов, получил задание установить контакт с правыми экстремистами, в том числе уже судимыми, и способствовать снабжению их финансовыми средствами ради достижения целей, которые со всей очевидностью противоречат нормам и принципам действующей конституции.

В конце ноября того же года кассационный суд принимает решение передать дело, которое вел Тамбурино, двум римским судьям. Последние в марте 1975 года подписывают постановление об освобождении Мичели из-под стражи на том основании, что сам он «не принимал участия в преступном заговоре», а лишь оказывал ему покровительство. В материалах этого следствия судьи то и дело наталкиваются на противодействие масонов. Получив вызов к следователю, великий магистр Сальвини отправляется на допрос со своим доверенным адвокатом и делает все возможное, чтобы выгородить Мичели.

В очередном послании «братьям» в июне 1975 года Сальвини вспоминает одно из положений старинной «конституции» масонов, гласящее: «Если один из братьев станет бунтовать против государства, ему следует не содействовать в этом, а, скорее, сострадать, как глубоко несчастному человеку. Однако этот брат не может быть исключен из ложи, а узы, связывающие его с нею, остаются нерасторжимыми». В заключение этого пассажа Сальвини добавляет, что «таков вот уже на протяжении 252 лет наш основополагающий закон и таким он будет до тех пор, пока будут существовать правительства».

Иными словами, поскольку современные власти не всегда дружественно расположены к масонам, масоны имеют право плести заговоры ради установления более благоприятного для них режима.

Следствие по делу о взрыве поезда «Италикус» подошло к завершению в августе 1980 года, когда сработала новая бомба — на вокзале в Болонье. И вновь сотни людей пролили кровь: 85 человек погибли, 200 получили увечья. Римский судья Велла написал тогда в своем докладе о деятельности ложи «П-2»: «Выявленные обстоятельства и факты позволяют сделать обоснованный и закономерный вывод, что перед нами — организация, которая, вопреки собственным уставным целям, представляет собой самый оснащенный арсенал эффективных и потому опасных орудий подрывных политических акций».

Заместителю генерального прокурора Рима Доменико Сике было дано задание проследить связи масонской ложи «П-2» с международными шпионскими центрами. Во время допроса начальника одного из отделов итальянской разведки полковника Антонио Вьеццера, которому было предъявлено обвинение в том, что он передал Джелли копии секретных досье на политических деятелей, руководителей профсоюзов, журналистов и промышленников, был задан вопрос относительно шпионской деятельности Джелли в пользу иностранных государств. При этом Сика ссылался на статьи, напечатанные в свое время в журнале «Оссерваторе политико» («ОП»), владельцем которого был Мино Пекорелли, убитый террористами весной 1979 года на пороге редакции своего журнала. Опубликованные им материалы стали своеобразным завещанием погибшего журналиста. Одна из статей Пекорелли от 12 января 1979 года озаглавлена «Правда о достопочтенном магистре масонской ложи «П-2». В ней утверждается, что «итальянское масонство представляет собой организацию, подчиненную ЦРУ». Далее Пекорелли писал: «Промышленники и финансисты, политические деятели, генералы и судебные чиновники, принося клятву верности масонству, тем самым становились на службу ЦРУ США, чтобы любым путем преградить коммунистам доступ к власти».

О чем же предупреждал журналист в своих последних материалах, написанных незадолго до смерти? В одной из статей Пекорелли можно прочесть: «В Италии 90 процентов высшего руководства государством, а также крупные промышленники и банкиры принадлежат к масонству».

По полученным мною от Рема материалам вскрылось еще одно обстоятельство. С 1963 года в Италии действовала масонская ложа, предназначенная для офицеров НАТО. Ее отделения были созданы в Неаполе, Ливорно и Вероне. Существует ли до сих пор такая ложа? Говорят, что еще существует и действует. Кстати, именно она пыталась в 1969 году создать под вывеской масонства подрывную организацию, которая должна была способствовать радикальному повороту в итальянской политике. Эта роль отводилась ложе «П-2», активно действовавшей в среде предпринимателей и финансистов. Вторым по влиянию деятелем в области национальной безопасности Соединенных Штатов после Генри Киссинджера был тогда Александр Хейг. Будущий верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, а впоследствии государственный секретарь США, установил в тот период целый ряд контактов с итальянскими «предпринимателями».

Небезынтересно отметить, что в течение 70-х годов, когда в Италии было положено начало и получила широкий размах «стратегия напряженности», в Соединенных Штатах разразился уотергейтский скандал и с политической арены ушли все те деятели, которые способствовали реализации плана, разработанного в 1969 году. Однако приход к власти Рейгана возродил надежды на возможное восстановление связей с влиятельными деятелями США, «друзьями» ложи «П-2». Во всяком случае, многие итальянские генералы и полковники с энтузиазмом приветствовали возможность назначения Александра Хейга на важный пост в администрации Рейгана в случае его победы на выборах. Фамилии многих из этих военных позднее обнаружились в длинном списке членов ложи «П-2». Следует отметить, что итальянские масоны начали проявлять оптимизм по поводу возможного назначения Хейга на руководящий пост по крайней мере за четыре месяца до выдвижения кандидатуры Рейгана на пост президента съездом республиканской партии и за девять месяцев до назначения Хейга государственным секретарем США. И еще: сенсацией стал поспешный визит главы итальянской военной разведки и контрразведки генерала Сантовито в Вашингтон буквально через несколько дней после назначения Хейга на пост государственного секретаря.

Между прочим, известно, что французские масоны обвинили ложу «П-2» в том, что она является орудием «трехсторонней комиссии» (неофициальный консультативный орган, основанный в 1973 году, в состав которого входят видные представители монополистических кругов и политические деятели Северной Америки, Западной Европы и Японии) и ЦРУ. Еще в 1944 году в одном из документов Управления стратегических служб (предшественника ЦРУ) от 15 сентября 1944 года за номером 9а-32199 указывалось, что итальянские правые силы хотят обеспечить масонское прикрытие террористическим группировкам, чтобы дискредитировать компартию. Этот план поразительно совпадал с событиями, которые произошли в Италии с 1969-го по 1979 год.

Видимо, еще слишком рано утверждать, что все известно в этом запутанном деле. Много моментов остаются неясными в сети заговоров, которую плел Личо Джелли. Кстати, в моем архиве сохранилась визитная карточка Личо Джелли. С этим человеком, который представился как крупный промышленник, я познакомился на одном из приемов. А многие его знакомые — политические и финансовые деятели — продолжают отрицать свою причастность к ложе «П-2», несмотря на то, что обнаружены даже номера их членских билетов. Другие признают, что состояли в тайной масонской ложе, но клянутся в верности государству. Кое-кто продолжает отмалчиваться. Но достоянием гласности стали скандальные факты. И чем полнее вырисовывается картина, тем явственнее становится та опасность, которой подвергались демократические институты в Италии. А может быть, подвергаются до сих пор.

Не выяснены, в частности, источники финансирования преступной деятельности Джелли, находящегося где-то в бегах. Но данные об этом поступают. Не так давно стало известно, что большие суммы он получал от управляющего крупнейшим частным банком Италии «Амброзиано». Вернее, бывшего управляющего.

…Над Темзой только-только рассеивался туман, когда случайный прохожий обнаружил тело человека, повешенного на веревке, конец которой был привязан к мосту Блэкфрайерс. Из документов следовало, что покойник был банкиром Роберто Кальви, бесследно исчезнувшим из Рима в связи со скандалом, разразившимся по поводу краха частного банка «Амброзиано» в результате финансовых афер. В кармане дорогого серого костюма Кальви помимо документов были обнаружены 20 тысяч долларов. После того как происшествие стало достоянием печати, итальянские журналисты обратили внимание на странное стечение обстоятельств. Название моста в переводе с английского звучит как «мост черных братьев». А члены ложи «П-2», к которой принадлежал Кальви, одеваются в черное и называют друг друга «фрайерс». Английская полиция выдвинула версию о самоубийстве проворовавшегося банкира. В Италии практически все утверждали: «Кальви был убит. Он слишком много знал о «П-2».

Последний раз его видели 29 мая 1982 года. Тогда он еще был управляющим «Банко Амброзиано» и носил усы. Потом неожиданно исчез.

Первым о таинственном исчезновении Кальви заявил во Дворце правосудия его адвокат Грегори. В версию похищения мало кто верил. Почти все были убеждены, что Кальви сбежал. Некоторые предполагают, что это нечто среднее между бегством и похищением, а точнее, инсценированное исчезновение. Иными словами, Кальви хотел бежать, но не имел возможности скрыться там, где ему вздумается. Прежде чем «насладиться» традиционными прелестями положения беглого банкира, ему предстояло уладить кое-какие финансовые неприятности за рубежом. К тому же он продолжал оставаться управляющим «Амброзиано», и его подпись еще оставалась в силе. Однако судебные органы интересуют не предположения, а следы. И они их в общем-то нашли.

До того как исчезнуть, Кальви связался по телефону с Луиджи Меннини из Ватиканского банка, компаньоном по «Амброзиано» и финансовым авантюрам в Перу. Кальви звонит ему, чтобы отменить назначенное ранее деловое свидание. Вот и все. Впоследствии банкир исчезает. Сбрив усы, чтобы его не узнали, он с фальшивым паспортом летит в Венецию, оттуда отправляется в пограничный Триест, а далее в Австрию. Там его ожидает частный самолет, принадлежащий члену «П-2» владельцу недвижимости на Сардинии Фла-вио Карбони. За штурвалом — еще один член ложи, Паоло Умберти. Он, судя по всему, и доставил Кальви в Лондон.

29 мая 1982 года Роберто Кальви читал заключение генерального прокурора Рима по делу масонской ложи «П-2», в котором многие ее члены были оправданы. По мере чтения Кальви все более убеждался в том, что вроде и ему удалось выпутаться из этой грязной истории. Он не мог тогда предполагать, что спустя каких-нибудь пятнадцать дней его труп будет висеть под одним из мостов через Темзу. Одним словом, тогда он чувствовал себя спокойно. Однако эта иллюзия длилась не долго, всего 48 часов. 31 мая Кальви получил пространное письмо из Итальянского банка. По форме это был ультиматум. Руководство Итальянского банка давало понять, что ему известно о финансовом крахе «Амброзиано» за рубежом, особенно в Южной Америке, где дочерние филиалы «недосчитались» 1 миллиарда 400 миллионов долларов, и требовало объяснить с предельной точностью, как это произошло. Кальви не мог больше увиливать, как раньше. На сей раз Итальянский банк намерен разобраться с «Амброзиано», однако не может предать огласке список людей, имеющих свои интересы в зарубежных филиалах компании.

Так начинался финал авантюристической жизни мошенника банкира, правой руки великого магистра Личо Джелли. Но Кальви так же тесно был связан с другим человеком. Это — Бруно Тассан Дин, директор административного совета крупнейшего в Италии печатного издательства «Риццоли — Коррьере делла сера», член ложи «П-2», которого, как и многих других масонов, обвиняют в мошенничестве. Скандал был подобен землетрясению, эпицентром которого стали самые влиятельные в стране частный банк и издательство. Многие партии и по сей день охвачены паникой. Те, кто вел свою игру на деньги, полученные в банке «Амброзиано», знают, что вскоре это обнаружится. Те, кто пытался прибрать к рукам «Риццоли — Коррьере делла сера», видят, как лопнули их мечты. Те, кто надеялся на благоприятное завершение судебного расследования тайной деятельности главы «П-2» Личо Джелли и его друзей-масонов, просчитались.

В течение долгого времени Кальви не отвечал на настойчивые запросы Итальянского банка. Он конечно же не хотел выдавать тайны своих зарубежных филиалов. Он сопротивлялся до последнего, чтобы скрыть свои темные махинации, сложные финансовые операции, благодаря которым ему удавалось держаться на поверхности. Приходилось идти на обман. Но Итальянский банк все-таки предъявил Кальви счет. Практически это был своего рода приказ уничтожить всю его финансовую систему, созданную за более чем десятилетний срок правления в «Амброзиано». А чтобы управляющий спустил все на тормозах, не проконсультировавшись с другими руководителями «Амброзиано», Итальянский банк обязал Кальви собрать административный совет и представителей профсоюза служащих, дабы проинформировать их об ультиматуме. Для банкира это было равносильно бомбе с часовым механизмом, обезвредить которую было практически невозможно.

С этого момента Кальви стал слишком обременительной, неудобной для всех, легкоуязвимой фигурой. Это сразу же осознали его политические покровители. Он еще об этом не знал, но социалисты, и в особенности христианские демократы, уже считали его «хромой лошадью», которую надо срочно заменить. С их точки зрения, это необходимо сделать, чтобы создать новую, более прочную линию защиты их тайных интересов в банке. И вот в административном совете уже найден человек, готовый столкнуть его со сцены. Это Орацио Баньяско, финансист с мало кому известным прошлым, но обладающий большим весом в Швейцарии, с недавнего времени заместитель управляющего «Амброзиано». К тому же он имеет влиятельных знакомых среди политиков.

Днем 7 июня 1982 года собирается административный совет «Амброзиано». Кальви, стараясь показать свое почтительное отношение к директивам Итальянского банка, зачитывает текст ультиматума. Однако в заключение своего выступления дает понять, что следовало бы проявить особую осторожность в выполнении требований вышестоящей инстанции. Баньяско вскакивает с места — он понял, что пробил его час, — и, размахивая письмом Итальянского банка, требует от Кальви подробного отчета о положении дел в зарубежных филиалах. Более того, он хотел бы изучить интересующие его документы дома, вне стен банка. Кальви протестует: «Если хотите ознакомиться с ними, пройдите в архив, но дома — нет. Документы носят секретный характер, мы рискуем нарушить банковскую тайну». Вопрос ставится на голосование. Победу в соотношении 11 к 4 одерживает Баньяско.

Плотину прорвало. Для Кальви это конец. Он остается практически в одиночестве, потерпев поражение на всех фронтах.

В свое время финансовый авантюрист Синдона, с которым Кальви был тесно связан, предупреждал: «Самое худшее для финансиста, который считает себя еще влиятельным, — это когда политики, только вчера оказывавшие столько внимания, не хотят принять его. Это — предзнаменование конца». Точно так и произошло с Кальви. Когда 9 июня он приехал в Рим, многие двери закрылись перед ним. Рядом остался лишь Флавио Карбони. Он торгует недвижимостью и владеет издательством на Сардинии, вхож в политические круги, знаком со многими влиятельными лицами. Например, с заместителем министра казначейства Джузеппе Пизану. Карбони, правда, уже ничем помочь не может, но у него есть собственный самолет, на фюзеляже которого красуется название компании «Аэркапи-тал». Весь следующий день Кальви проводит в беседах со своими адвокатами. Он детально излагает им все свои неразрешенные проблемы с судебными властями. Это прежде всего апелляционный суд, назначенный на 21 июня в Милане. Но перспективы для него нерадужные. Ранее он был приговорен к 4 годам тюремного заключения за незаконный вывоз валюты. Кроме того, в Милане шли два следствия. Одно — по делу о мошенничестве с валютой, другое — в связи с махинацией, относящейся к 1971 году. В ней были также замешаны Синдона и «один руководитель ватиканского Института религиозных дел, личность которого следовало установить». Еще больше неприятностей ожидало Кальви в Риме, где одновременно проходили пять различных судебных процессов, на которые ему нужно было явиться. Обвинения обычные — мошенничество, использование служебного положения в целях личной наживы, коррупция, нарушение закона о финансировании политических партий. Кальви с горечью признавался потом своим близким знакомым, что ему не удается добиться аудиенции у бывших политических покровителей. А если кто-нибудь из них и принимал его, то это не приводило ни к каким конкретным результатам. «Я встретился на днях с Андреотти, — рассказывал Кальви одному своему другу, — но так и не смог заручиться его поддержкой». Итак, результаты поездки в Рим еще раз убедили его: пора бежать. И он исчез.

…За день до того, как тело Кальви было обнаружено в Лондоне, его личная секретарша выпрыгнула из окна четвертого этажа конторы банка в Милане. Она оставила записку: «Будь трижды проклят Кальви за тот ущерб, который он причинил банку и его служащим».

Так закрылась еще одна страница в толстой книге заговоров против Итальянской Республики. Но естественно, не последняя…

Глава VII

СМЕРТЬ В СУНДУКЕ

Самой первой задачей, которую поставил передо мной резидент, как только я стал заниматься оперативной работой по приезде в Италию, было восстановление связи с агентом по кличке Немец. Он был членом итальянского парламента от социалистической партии и имел широкие связи в правительственных кругах. Немец числился в нашей сети как уже завербованный агент, но постоянно нарушал условия связи, не приходил на встречи, не соблюдал необходимой конспирации и в конце концов в одностороннем порядке прекратил связь вообще. На мои неоднократные попытки вызвать его на «экстренную» встречу специально закодированной фразой по телефону он отвечал неразборчивым мычанием и не являлся на обусловленное место. А оно было обговорено моим предшественником около статуи Водоноса, о которой у нас уже шла речь.

Обсудили мы с резидентом создавшееся положение и решили, что, хорошо проверившись в городе, я позвоню Немцу по телефону и зайду к нему домой. Я так и сделал, представившись корреспондентом «Известий». Сухо, официальным тоном он ответил, что ждет меня дома примерно через полчаса. Встретил он меня почему-то в трусах и майке, провел на кухню, объяснив: «Мне надо попарить ноги, а то болят очень». В кухне действительно стояла маленькая ванночка, из которой шел пар и воняло каким-то лекарством. «Слушаю вас», — процедил сквозь зубы депутат, опустив ноги в ванночку. Вначале я поблагодарил его за прежнюю работу, сказав, что переданная им ранее информация дала нам возможность более объективно оценивать внутриполитическое положение в Италии. «Кому это — нам?» — побледнев, настороженно спросил Немец. «Заинтересованным кругам», — ответил я. Затем я попросил его, небезвозмездно разумеется, написать для меня материал о противоречиях, раздирающих Итальянскую социалистическую партию. Он согласился. Мы договорились встретиться у Водоноса через три дня в семь часов вечера. Постепенно мне удалось приучить Немца к дисциплине и элементарной конспирации. Забегая вперед, скажу, что самую большую помощь оказал он нам во время переговоров советской делегации с концерном «Фиат» о строительстве автомобильного гиганта на берегу Волги в будущем городе Тольятти. А вообще был он надежным источником получения срочной политической информации.

С агентом, которого я лично завербовал после восстановления отношений с Немцем, было легче и как-то свободнее в отношениях. Поэтому и псевдоним я ему присвоил Либеро — «свободный», значит. Социалистом он стал, по-моему, с момента своего рождения еще до начала Первой мировой войны. Адвокат по профессии, участник Сопротивления, старейший член парламента, он согласился нам помогать бескорыстно. Так сказать, вербовка «на идейной основе». И он действительно помогал. Когда вспыхивал очередной правительственный кризис, которых немало случалось на Апеннинах, мы узнавали о нем за неделю. Нам было достоверно известно об интригах, которые ведутся в окружении президента Итальянской Республики, в правительстве, в многочисленных политических партиях. Мы были в мельчайших подробностях информированы об отношениях Италии с нашим «главным противником» — США, о трениях между итальянским правительством и американским конгрессом.

Только однажды Либеро скромно попросил оказать ему «финансовую помощь» в связи с трудностями, которые переживает «его газета». Тогда мы встретились у Колизея. Мы с Либеро пришли с пластиковыми пакетами в руках. В пакете моего агента лежали свежие газеты, а в моем — несколько пачек стодолларовых купюр. Незаметно обменявшись пакетами, мы разошлись. Либеро тоже помог нам в операции по спасению «сделки века» с «Фиатом» и познакомил меня с очень интересным человеком, о котором речь пойдет дальше.

Мауро де Мауро. Сицилийский журналист, корреспондент палермской газеты «Ора». Это имя известно почти каждому итальянцу, поскольку то был неистовый газетчик, который неожиданно «расцвел» на страницах итальянской печати и таинственно исчез из жизни. Мауро де Мауро лез в самые горячие точки бурной внутриполитической жизни Италии: разоблачал возрождающийся неофашизм, раскрывал секреты преступлений мафии, боролся с терроризмом как правым, так и ультралевым, был непримиримым врагом организованной преступности и коррупции. Меня познакомил с ним, как я уже сказал, Либеро на каком-то бурном митинге, который проходил на самой вместительной Народной площади в вечном городе. Я пригласил его на другой день в корпункт, и затем наше знакомство переросло в настоящую дружбу. Я бывал у него в Палермо, мы встречались в других городах, и интуитивно я чувствовал, что Мауро в любой ситуации останется верным товарищем. Он очень доверял мне, я — ему. Его помощь с течением времени становилась все более и более значительной. И в какой-то момент мы оба поняли, что встречаться нам в ряде случаев лучше не на глазах почтеннейшей публики, а конфиденциально. Последний раз я его должен был увидеть в Палермо 16 сентября 1970 года, но, увы… Он не вышел на назначенную встречу, а 18 сентября палермские газеты, а вслед за ними и все другие средства информации сообщили, что Мауро де Мауро бесследно исчез.

В сферу моей разведывательной работы входило и изучение ситуации внутри партии «Итальянского социального движения», то есть неофашистов. Мауро де Мауро во многом помог мне открыть те тайные пружины, которые приводили в действие механизм, запущенный последователями Бенито Муссолини. Но буду рассказывать все по порядку, стараясь придерживаться временной логики.

Черепа и кинжалы, перекрещенные кости — все это на знаменах, мундирах, погонах и кокардах. Обратите внимание — все символы фашистов воспевают смерть. Игра в устрашение? Нет, программа. Через насилие и кровь — к власти. Прошло более пяти десятилетий с тех пор, как умолкло эхо последнего выстрела последней мировой войны. Смешался с пылью Нюрнберга прах нацистских убийц, в глубоких стариков превратились те, кто, прикрывшись чужим именем или воспользовавшись купленным милосердием, сумел избежать возмездия за газовые камеры и крематории Освенцима, Майданека, Дахау. Для нынешнего поколения молодых уже потеряли свое страшное звучание названия этих городов, где работали фабрики смерти, где кости чудовищно умерщвленных людей перемалывались в муку, содранная кожа натягивалась на абажуры для торшеров, а волосами женщин и косичками девчонок набивались солдатские матрацы.

Однако вновь поднимают голову те, кто вытащил из сундуков черные рубашки, те, кому сумели привить вкус к убийствам, поджогам и насилию, те, кто орет фашистские гимны, проповедует расовую ненависть, раздувает огонь фашистского террора, пытается объединиться в «черный интернационал» для того, чтобы попробовать возвратить Европу к временам нацистского мракобесия.

Международная федерация участников движения Сопротивления опубликовала в свое время документ «Неофашизм в Италии». В предисловии к нему говорится: «Среди приверженцев прошлого особое место занимает итальянский неофашизм. Опасность, которую он представляет, возможно, недооценивается за рубежом из-за неосведомленности. Неофашизм в Италии отнюдь не новое явление. Уже через несколько месяцев после войны он снова всплыл на поверхность. Поэтому возникает вопрос: не следует ли назвать его просто «фашизм», а не «неофашизм»?

«Итальянское социальное движение» (ИСД) — фашистская партия, основным ядром которой явились недобитые чернорубашечники, — родилась в вечном городе в самом конце 1946 года. В числе ее основателей находились бывший секретарь римских фашистов Артуро Микелини и выдававший себя за внебрачного сына Муссолини некто Нино Ромуальди.

В стране, где фашизм господствовал более двух десятилетий, где его приверженцам предоставлялись немалые льготы и где оставшиеся не у дел чернорубашечники усматривали в возврате к прежней диктатуре единственную возможность вернуть утраченные привилегии, создание новой партии должно было, естественно, найти определенный отклик. И действительно, в ИСД потянулись вылезшие из нор приспешники Муссолини, мелкие государственные служащие, лавочники, ремесленники и разный сброд: от мелких жуликов до профессиональных сутенеров. Нет, до поры до времени они не показывали зубы, старались держаться немного правее крайне правого крыла правящей Христианско-демократической партии, выдавали себя за «представителей порядка», которые имеют одну-единственную цель — «преградить путь левым», защитить демократический строй, который-де фашисты «очень уважают». Это пришлось в свое время по вкусу правящим кругам. Чернорубашечникам предоставили возможность включиться в политическую жизнь страны, добиться признания в качестве оппозиционной партии, существующей в соответствии с конституцией. На первых после вступления в силу республиканской конституции всеобщих выборах, состоявшихся 18 апреля 1948 года, ИСД получила около 527 тысяч голосов. Это пока немного. Всего лишь около 2 процентов от общего числа избирателей. Но в списках итальянского парламента уже официально числились семь депутатов, представляющих «Итальянское социальное движение». На следующих выборах, в 1953 году, ИСД получила втрое больше голосов. Они уже «официально» высказывают мнение по всем наиболее важным экономическим и политическим проблемам страны, как и полагается «респектабельной» партии, находящейся в оппозиции. Правда, пока еще не слышно разговоров о необходимости «нового порядка» в Италии. Усиливается лишь антидемократический вой чернорубашечников, который приятно щекочет нервы некоторым представителям итальянской промышленной и финансовой олигархии и кое-кому за рубежом. В самой партии идет глухая борьба между Артуро Микелини, который поставил ИСД в услужение Христианско-демократической партии, и Джорджо Альмиранте — представителем «твердолобых», призывающих к открытому и систематическому насилию. Схватка закончилась неожиданно. Не подготовленный к длительным идеологическим дискуссиям старый бухгалтер Микелини, страдавший к тому же сердечной недостаточностью, отправился в июне 1969 года в мир иной. Альмиранте занял пост секретаря ИСД. Голос его немедленно приобрел металлический тембр. «Мы — та партия, которую ждала антикоммунистическая Италия, — изрекает он на митингах. — Мы получим голоса не только тех, кто охвачен возмущением и гневом. Называя нас фашистами, они делают нам комплимент. Мы — фашисты и боремся за спасение Италии от пагубных последствий демократии». Ближайшие сподвижники итальянского нового фюрера выражаются менее замысловато: «Демократия — зараза, и ее надо задушить». Это уже что-то из арсенала Бенито Муссолини. Пятьдесят с лишним лет тому назад, готовя поход чернорубашечников на Рим, он орал, потрясая кулаками и брызгая слюной: Мы переломаем всем кости, беспощадно, как хирурги…»

Ныне в Италии уже никто не сомневается в том, что «социальное движение» стоит во главе широкого «черного заговора» реакции. Стратегия итальянских чернорубашечников не отличается новизной!. Используя внутриполитическую неустойчивость и экономические неурядицы, характерные для Италии последних лет, ИСД путем террора пытается усилить напряженность в стране, посеять страх и неуверенность среди населения. Террористические группы неофашистов нападают на забастовщиков, совершают налеты на помещения профсоюзных и демократических организаций, провоцируют выступления наиболее отсталых, деклассированных элементов во всех уголках Апеннинского полуострова.

Когда итальянские неофашисты перешли от отдельных провокаций к массированному осуществлению стратегии напряженности? Известна точная дата — апрель 1966 года. Сначала прогремели взрывы бомб на Миланской ярмарке, затем, через неделю, — в здании Падуанского университета. Далее, в августе, последовала целая серия железнодорожных диверсий в районах Виченцы, Пескары, Венеции и других городов. Год заканчивался кровавым преступлением в Милане.

Двенадцатое декабря 1969 года. На площади Фонтана в Милане только что открылись после обеденного перерыва двери Сельскохозяйственного банка. В 16 часов 30 минут в вестибюле раздается ужасающей силы взрыв. Прибывшие полицейские подводят трагический итог: 16 человек убито, 88 ранено. Среди них старики, женщины, дети. Через двадцать пять минут срабатывает «адская машина» в подземном переходе Трудового банка, но уже в Риме. Машины «Скорой помощи» увозят 16 тяжелораненых. Неофашистская пропаганда немедленно заявляет, что преступления — дело рук «красных». Полиция с удивительной готовностью подхватывает эту провокационную версию и арестовывает анархиста Пьетро Вальпреду. Но в итальянской разведке сидят люди, которым прекрасно известно, что кровавые террористические акты в Милане и Риме — дело рук неофашистов. Более того, они располагают документом, который красноречиво доказывает это. Но об этом документе узнают всего лишь через пять лет. Почему? Очень просто.

1969 год вошел в итальянскую историю как год небывалого подъема демократического движения по всей Италии. Рабочие наиболее крупных предприятий начали мощные забастовки, почти 5 миллионов рабочих и служащих готовились к заключению новых трудовых соглашений. Все экономические и политические проблемы, накопившиеся за годы правления христианских демократов, обострились до предела. Бурлили университеты. Протест молодежи отражал и всеобщее недовольство. Левые силы все более решительно разоблачали сущность режима. В этих условиях правящие круги, воспользовавшись преступлениями неофашистов, свалили вину за кровавые беспорядки на левые группы, чтобы вызвать хаос в стране и попытаться сместить вправо ось ее политической жизни. Главный прокурор республики отстранил от расследования дела о взрывах в Милане и Риме одного из следователей, который уверенно пошел по следу неофашистов. Целый ряд высших полицейских чинов не дал представителям судебных органов никаких дополнительных материалов, хотя имел в руках абсолютно неопровержимые доказательства, снимавшие обвинение с анархиста Вальпреды. Он оказался в тюрьме. Левые группировки были официально обвинены в терроризме. Неофашисты, почувствовав, что их не только не трогают, но даже оберегают, начали готовиться к более серьезным акциям.

Весна 1970 года. В окрестностях Турина мощным зарядом динамита выведена из строя высоковольтная линия электропередачи. Террористические акты, мелкие и крупные, нарастают как снежная лавина. Напряженность все более усиливается. Руководитель одной из наиболее активных групп неофашистов «Новый порядок» князь Валерио Боргезе собирает силы для государственного переворота. Боргезе, или «черный князь», как его называют в Италии, командовал во время войны фашистским соединением «X флотилия МАС», тесно сотрудничавшим с эсэсовцами. В 1946 году Боргезе был осужден как военный преступник, но уже в 1949 году вышел на свободу. Большие деньги и большие друзья помогли «черному князю» вновь возглавить ряды чернорубашечников. Заговор против республики Боргезе начал готовить еще весной 1969 года, когда в Генуе собралось секретное совещание неофашистов, на котором присутствовали «некоторые представители» крупных финансовых и промышленных кругов провинции Лигурия. «Черный князь» потребовал тогда денег на «подготовку государственного переворота с целью установления националистического режима или президентской республики». Вооруженное выступление было назначено на 8 декабря. В спортивном зале на улице Элеанно в Риме, где собралось около пяти сотен заговорщиков, появился запыхавшийся Боргезе и неожиданно приказал всем расходиться в связи с тем, что «переворот не может состояться из-за непредвиденных обстоятельств и поэтому переносится на 19 марта следующего года на день праздника святого Джузеппе».

В феврале 1971 года министр внутренних дел Италии официально заявил в парламенте о готовившемся государственном перевороте. «Черный князь» без особых трудов покинул пределы Италии. Сначала он оказался в Греции, затем нашел приют в Испании. Но его сторонники не унимаются. На политической карте правоэкстремистских организаций появились новые группировки: «ДЖЕРСИ», «Роза ветров», «Джустициери д’Италия» и «Восемнадцатый легион». Они присоединились к ранее существовавшим группам, течениям и кружкам профашистского толка, таким, как «Новый порядок», «Национальный авангард», «Группы национального действия», «Молодая Италия», «Молодая Европа», «Оролоджио», «Эуропа Чивилита», «Добровольцы ИСД»…

Но вернемся к документу о взрывах в Милане и Риме. Три странички машинописного текста, озаглавленные просто, но неясно: «Приложение № 2», поступили в Римское полицейское управление 17 декабря 1969 года, то есть через пять дней после кровавых событий, и затем несколько лет они пропылились в архивах итальянской разведки. О чем говорили три листочка?

О том, что взрывы бомб в Милане и Риме — дело рук неофашистской организации «Новый порядок» и ее двух руководителей Франко Фреда и Джованни Вентуры. Оба чернорубашечника находились в тюрьме с апреля 1971 года, но следствие по их делу до сих пор не закончено, поскольку миланской прокуратуре, которая его ведет, не хватает «доказательств». Оба неофашистских руководителя, естественно, полностью отрицали свою причастность к преступлению. Теперь, когда следствию удалось заполучить разоблачительный документ, дело вступило в свою завершающую стадию.

Беспрецедентный факт сокрытия разоблачительного документа органами итальянской безопасности — не единственный в своем роде. Через месяц после секретного совещания «черного князя» Боргезе с лигурийскими промышленниками и финансистами в апреле 1969 года, когда он просил денег на готовящийся государственный переворот, командующему корпусом карабинеров была вручена докладная записка о подробностях этой встречи. Но и она была сдана в архив безо всякой резолюции. О ней вспомнили только в марте 1971 года, когда началось расследование дела о подготовке князем римского путча. «Запись этой встречи в Генуе, — заявили в римской прокуратуре, — могла стать решающей уликой для обвинения неофашистов во главе с Боргезе, а также его сообщников, освобожденных из-за недостатка доказательств».

Утром 16 октября 1973 года прокурор города Падуя Альдо Фаис продиктовал обвинительное заключение по делу об участии помощника комиссара полиции Соверио Молино в новом, только что раскрытом заговоре неофашистов, который имел целью свержение в Италии республиканского строя. Главный штаб заговорщиков находился в небольшом городке Ортанова. В него входили пять видных фашистов: Джанкарло Де Марки — бывший солдат «черной бригады», отличившейся наиболее зверскими методами расправы с партизанами в конце Второй мировой войны; Джанпаоло Казуччи — бывший доброволец нацистской армии; Эудженио Риццато — один из руководителей марионеточной «республики Сало» — последнего прибежища Муссолини; Сандро Рампаццо — член неофашистской организации «Новый порядок» и Сандро Седона — бывший член ИСД. Все пятеро главарей этой террористической группы были самым тесным образом связаны с Валерио Боргезе. Я подчеркиваю, «террористической», потому что путч должен был начаться с убийств.

По планам неофашистов, премьер-министра Италии должны были арестовать в начале 1974 года и расстрелять в горном местечке Аспаго, где он обычно проводит отпуск. Председателю палаты депутатов предстояло погибнуть от бомбы, брошенной в его автомобиль. Министра внутренних дел предполагалось убить у дверей его собственного дома в Генуе. Секретарю Итальянской социалистической партии смерть была уготована в его родном городе Неаполе.

Почему же к следствию по делу террористов был привлечен помощник комиссара полиции Молино? В июне 1969 года он проводил обыск на квартире уже упоминавшегося нами неофашиста Эудженио Риццато. Были найдены пистолет, фашистские листовки, портреты Муссолини и, что самое главное, — досье с перечнем примерно 400 адресов политических деятелей, подлежащих физическому уничтожению, а также списком казарм и укрепленных пунктов, подлежащих занятию в первую очередь. В своем служебном рапорте Молино упомянул о найденном пистолете, но умолчал о досье. Более того, он предупредил одного из руководителей «Нового порядка» Франко Фреда о том, что его телефон прослушивается полицией. После того как Соверио Молино был обвинен в «сокрытии улик», разгневанный министр внутренних дел лишил его всех званий и регалий. Это было сделано, естественно, не только для того, чтобы наказать нарушившего присягу сотрудника полиции, но и вернуть силам правопорядка утраченное доверие общественности, узнавшей, что многие служащие полиции и министерства внутренних дел замешаны в неофашистских преступлениях. Среди них — карабинеры, утаившие улики против чернорубашечников, агенты секретных служб, которые сотрудничали с фашистскими провокаторами, работники прокуратуры и судов, делавшие все возможное, чтобы не предавать виновных суду.

Утверждают, что избирательная база ИСД относительно невелика. Может быть. Но она расширяется за счет наиболее отсталых в экономическом отношении районов страны, где особенно высок процент неграмотности и безработицы. Недаром же говорят, что на сей раз фашизм «наступает на Апеннины с юга». Чернорубашечники — ловкие демагоги, включая их главаря — военного преступника Альмиранте. Они обещают «порядок» в стране, «классовый мир», «всеобщее благосостояние». Конечно, только политическим слепцам неясно, что в основе «Нового порядка» Альмиранте и его приспешников лежат старые догмы бесславно закончившего свои дни дуче.

Конечно, нельзя сравнивать Италию 30—40-х годов и нынешнюю Италию, прошедшую через горнила антифашистской борьбы. Было бы абсурдом предположить, что «Итальянское социальное движение» может захватить власть в нынешних условиях. Но факт существования ИСД — это постоянно действующий катализатор беспорядков и нагнетания напряженности, это потенциальная «пятая колонна», на которую делают ставку определенные силы, не теряющие надежды повторить «греческий эксперимент», вошедший в историю как путч «черных полковников», или чилийскую драму с генералом Пиночетом в главной роли. Во всяком случае, неофашисты с симпатией относятся к мафии, а та, в свою очередь, очень дружит с итальянской масонской ложей. Этот «триумвират» был автором многих кровавых дел. Одно из них — убийство Энрико Маттеи, президента крупнейшего в Италии и одного из крупнейших в Европе нефтехимического общества ЭНИ.

В середине 50-х годов мне, тогда еще работнику торгового представительства в Риме, довелось присутствовать на беседе с президентом ЭНИ. Речь шла о первых крупных закупках Италией советской нефти. «Надо освободить Европу от владычества нефтяных картелей, — говорил тогда Маттеи. — Сколь долго можно терпеть их грабительскую политику?» Наверное, тогда ему впервые пришла идея о возможности строительства гигантского газопровода, который мог бы снабжать Италию советским газом. Впоследствии, когда стала успешно реализовываться сделка между советскими внешнеторговыми организациями и ЭНИ о поставке в Италию сибирского метана в обмен на стальные трубы для газо- и нефтепроводов, рассчитанная на двадцатилетний период, все казалось простым и естественным. Тогда же, в разгар «холодной войны», покупка советской нефти и смелые идеи инженера Маттеи вызвали бурю негодования у нефтяных королей. «Маттеи продался коммунистам…», «Президент ЭНИ разрушает нефтяной рынок…» — кричали заголовки некоторых буржуазных газет. В потоке почты, которая ежедневно ложилась на стол инженера, все чаше и чаще стали попадаться анонимные письма с угрозами. Пилоту Бертуцци приходилось каждый раз перед вылетом тщательно осматривать личный самолет Маттеи.

Октябрь 1962 года. От одного из своих агентов мне удалось узнать, что на Маттеи готовится покушение. Авторы — разгневанные монополисты из «Семи сестер», исполнители — люди из ЦРУ и мафии. Я срочно вылетел в Палермо под предлогом получения интервью у «нефтяного короля» Италии и большого друга нашей страны. Но Энрико Маттеи только посмеялся над моими опасениями. «Катись-ка ты, Леонида, обратно в Рим, — сказал он хохоча. — Чего ты выдумываешь? Меня охраняют лучше, чем членов вашего Политбюро». И я покатился в Рим.

А 31 октября 1962 года «Известия» напечатали подготовленный мной некролог «Энрико не вернулся». Его личный самолет с верным пилотом у штурвала взорвался в небе между Палермо и Миланом от подложенной бомбы с часовым механизмом.

Имя прогрессивного итальянского кинорежиссера Франческо Рози широко известно как на Апеннинах, так и за рубежом. Его киноленты отличают не только высокая художественная и политическая заостренность, но и поразительная для избранного им жанра документальность, стремление не только рассказать о событиях, но и раскрыть их. Правда, в тот раз, около двух лет спустя, после просмотра для узкого круга лиц премьеры фильма «Энрико Маттеи», Рози на мой вопрос о причинах трагической гибели президента общества ЭН И лишь безнадежно пожал плечами:

— Я хотел еще раз привлечь внимание общественного мнения к обстоятельствам его смерти, обстоятельствам, которые мне не удалось выяснить по не зависящим от меня причинам.

Кинокартина начинается и заканчивается одним и тем же эпизодом. Окутанные предрассветным туманом, молчаливо стоят деревья на лесной поляне. Ковш экскаватора поднимает из глубокой ямы, наполненной жидкой грязью, обломок фюзеляжа самолета. Карабинеры несут что-то в простыне. Люди, окружавшие место катастрофы, отворачиваются. В простыне то, что осталось от инженера Маттеи, его личного пилота Бертуцци и американского журналиста Уильяма Мак-Хейла, который в это время заканчивал биографическую книгу о президенте ЭНИ. Так оно было и на самом деле. Фильм рассказывает об этом незаурядном человеке, начавшем самостоятельную жизнь с мытья тарелок в неаполитанской траттории «Тетка Тереза», отважно сражавшемся в рядах Сопротивления и возглавившем в конце 40-х годов крупнейшее государственное объединение страны. Да, Маттеи представлял интересы национальной буржуазии, и на этот счет ни у кого не возникало никаких иллюзий. Но он был антифашистом и патриотом своей родины. Именно он доказал возможность создания в Италии национальной нефтехимической промышленности, освобождения ее от кабалы, навязанной после войны международным нефтяным картелем. Союз американских, английских и голландских нефтяных королей в течение десятилетий диктовал цены на нефть и нефтепродукты на европейских рынках, определял условия нефтяных концессий. Маттеи первым пробил брешь в нефтяной блокаде сначала на Апеннинах, а затем и в некоторых ближневосточных странах, где он предложил более выгодные для развивающихся государств условия распределения прибылей.

Поздно вечером в субботу, 27 октября 1962 года, неожиданно заработали телетайпы редакций всех итальянских газет и дежурные срочно засели за переверстку подготовленных на утро первых полос, хотя полученное сообщение занимало всего несколько строк: «Милан, 27-е. Самолет инженера Маттеи упал в местечке Баскапе провинции Павия. Сообщение получено от представителей миланского аэродрома Линате».

Вот уже более трех десятков лет остается неразгаданным «дело Маттеи», потому что никто официально не решается заявить, погиб ли президент ЭНИ в результате несчастного случая или по злому умыслу. Франческо Рози хотя и намекнул в своем фильме на то, что авиационная катастрофа не была случайностью, однако не поставил всех точек над «Ь. Нет, отнюдь не потому, что ему не хватило мужества. Сценарий фильма писал человек, который обещал режиссеру предоставить документальные данные о причастности к гибели Маттеи агентов ЦРУ и киллеров из сицилийской мафии, действовавших по поручению нефтяного картеля. Но сценарий так и не был завершен.

Январь 1968 года. В течение нескольких дней трясет землю в западной части Сицилии. Восемьдесят три подземных толчка, сила которых доходила до 9 баллов, стерли с лица земли 14 городов и населенных пунктов. Более 10 тысяч разрушенных домов, тысячи убитых.

Я прилетел в Палермо на другой день после трагедии. Первый визит, естественно, к коллегам — итальянским журналистам из газеты «Opa». В редакции сизым туманом стоит табачный дым. Многие работники не спали всю ночь. Готовили экстренный выпуск газеты, организовывали автоколонну с продовольствием и лекарствами для районов бедствия. В коридоре сталкиваюсь нос к носу с Мауро де Мауро.

— Чао, Леонида, чао, дорогой. Ты за репортажем для «Известий»?

— Да, Мауро, только за этим. Личное задание от главного редактора.

— Молодец. Напиши о сицилийской трагедии и обязательно упомяни об этих сволочах, которые хотят заработать даже на смерти.

— О каких сволочах, амико?

— О моих «друзьях» мафиози. Сотни погибших, а они цены на гробы подняли, подонки. Ни стыда, ни совести у этих скотов. Кстати, знаешь, я решил продолжить расследование гибели Энрико Маттеи, которое начал кинорежиссер Франческо Рози. Я даже обещал ему написать сценарий для второй серии фильма. Есть кое-какой материал и для тебя. Одной из активных фигур в подготовке убийства Маттеи был Лючиано Лиджо. Это один из главарей новой мафии. Может, пригодится тебе для работы? Подожди минутку.

Мауро побежал в свой кабинет и вернулся с пачкой отпечатанных на машинке материалов.

— Почитай, — сказал Мауро, — тут все достоверно. А теперь — чао, я срочно выезжаю в эпицентр землетрясения. Может, там увидимся. А так звони, если что нужно. Чао.

У нас был обусловлен телефонный звонок с ничего не значившими фразами. Это означало, что через три дня он выходит вечером в 9 часов на условленное место на окраине Палермо.

Бывший подполковник итальянской военной контрразведки Энцо Сальчиоли, замешанный в провалившемся заговоре против Итальянской Республики летом 1964 года и бежавший сначала в Западную Германию, а затем обосновавшийся в Швейцарии, писал в своих мемуарах, изданных в конце 70-х годов: «В моем распоряжении есть документы, касающиеся гибели Энрико Маттеи. Он проводил политику, которая не устраивала некоторые круги как в Италии, так и вне ее. Его особые отношения с нефтедобывающими странами Востока были как бельмо на глазу. Но его погубило не только это. Маттеи мечтал о президентском кресле. Как только стало известно, что он со своими демократическими замашками может стать серьезным претендентом на этот пост, ему был вынесен смертный приговор. Влиятельные политические деятели приказали его убрать, поручив это мафии. В самолет была подложена бомба с часовым механизмом, которая взорвала самолет Маттеи, когда он находился в воздухе».

Добавим, что Энцо Сальчиоли, поддерживавший тесные связи с ЦРУ, занимал в свое время пост начальника генерального штаба в нелегальном правительстве Италии, находящемся в эмиграции и надеющемся на установление тоталитарного режима на Апеннинах. Добавим также, что особые отношения антифашиста Энрико Маттеи с нефтедобывающими странами заключались в том, что он предлагал им более выгодные условия сотрудничества, чем межнациональные нефтяные монополии, и стоял как кость поперек горла американским, английским и другим промышленно-финансовым тузам, проводя независимую экономическую линию, в том числе и политику тесного сотрудничества с Советским Союзом и другими социалистическими странами.

Сам Лючиано Лиджо уже ничего не расскажет. Его тоже убрали. Но он был виновен в гибели Мауро де Мауро, к трагической судьбе которого я и возвращаюсь.

Мне по своей оперативной работе были нужны материалы о внутриполитическом положении на Сицилии. Как и было оговорено с Мауро, я позвонил ему в Палермо утром 14 сентября 1970 года. Ничего не значащий приятельский разговор. Но мы оба знали, что встретимся в заранее обусловленном месте 16 сентября вечером. Я приехал на своем автомобиле в Палермо. Но в день обусловленной встречи Мауро, как уже говорилось, не пришел. Подробности таинственного исчезновения журналиста стали известны мне позже из разных источников, в том числе и агентурных.

16 сентября 1970 года Мауро де Мауро позвонил из редакции домой и сказал, что немного задержится на работе. Около десяти часов вечера он вышел из здания редакции, поболтал несколько минут со швейцаром, сел в свой автомобиль и медленно, вместе с потоком машин, которыми в эти часы были перегружены неширокие магистрали Палермо, двинулся к своему дому. На углу улицы Пиранделло журналист остановил свой автомобиль, зашел в ближайший бар, купил пачку сигарет и бутылку вина. Когда он подъезжал к своему дому, у парадного входа стояла его дочь вместе с женихом. Оставив дверь открытой, они поднялись в квартиру. Подойдя к открытому окну, дочь Мауро услышала громкий голос отца, который что-то объяснял стоявшим около его машины людям. Судя по разговору, все они были знакомы между собой. Затем Мауро сел за руль, рядом с ним и на заднем сиденье разместились трое его собеседников. Автомашина на большой скорости скрылась за поворотом улицы.

С тех пор Мауро де Мауро бесследно исчез.

На одной из палермских окраин полиция нашла к вечеру следующего дня брошенный автомобиль журналиста с раскрытой пачкой сигарет на сиденье и бутылкой вина.

«Мауро де Мауро, — писала в те дни газета «Ора», — отсутствует уже пять дней. Он был украден на ваших глазах. Помогите нам. Это призыв к каждому из вас. Полицейского расследования далеко не достаточно. Примите участие в наших поисках. Даже самый незначительный факт может оказаться бесценным». Было бы неправдой сказать, что итальянцы не откликнулись на трагический призыв газеты. Сицилийского журналиста искали повсюду: в его родном городе, по всему острову, по всей Италии и даже за рубежом. Но все было тщетно.

Примерно через год после исчезновения журналиста в итальянской печати появилась очередная сенсация. Один из сицилийских священников, имя которого названо не было, сообщил полиции содержание исповеди некоего Джузеппе, киллера палермской мафии, предполагаемого похитителя де Мауро. Вот как разворачивались, согласно исповеди, события того сентябрьского вечера 1970 года. Когда де Мауро вышел из машины рядом со своим домом, к нему приблизился Джузеппе, который был давно знаком с журналистом. Он представил ему двух своих друзей, заявив, что они располагают уникальными материалами по «делу Маттеи». Мауро сразу же согласился поехать домой к одному из них, чтобы посмотреть «товар» и столковаться о цене. На квартире, куда привезли Мауро, журналисту насильно ввели наркотики. Потом во время допросов и пыток их вводили ему регулярно. Что пытались узнать киллеры? Об этом исповедовавшийся не сказал. В Палермо на одной из конспиративных квартир мафии Мауро де Мауро держали 19 дней. Затем в санитарной машине журналиста перевезли в рыбацкий домик на одной из окраин города Агридженто. Там его продержали еще трое суток. На рассвете 8 октября де Мауро привезли на пустынную пристань и посадили на рыбацкую шхуну. Здесь его (мертвого или в бессознательном состоянии — этого никто не знает) «упаковали» в железный сундук, набитый камнями, и бросили в открытое море.

Новость, прошумев на первых полосах итальянских газет, была вскоре забыта. Ни имени сицилийского священника, ни фамилии киллера, укравшего Мауро, так никто и не узнал.

Для читателей вряд ли представит интерес официальная биография бывшего генерального прокурора Палермо Пьетро Скальоне, у которого я однажды брал интервью для своей газеты. И подчеркиваю слово «официальная», потому что о личной жизни прокурора было известно очень немного, ибо, как истинный сицилиец, он не любил рассказывать о себе. Итак, родился Скальоне 2 марта 1908 года в небольшом местечке Леркара-Фридди и был убит 5 мая 1971 года на окраине Палермо. Вся жизнь прокурора была связана с Сицилией и преступлениями мафии. Небезынтересно, что за первые пятьдесят дней после того, как он был назначен на свою должность, в Палермо было совершено 56 убийств, в которых были замешаны крупнейшие враждующие между собой группировки сицилийской мафии. Скальоне знал многое, хотя немало дел, которые он вел, ложились на архивные полки с пометой: «Следствие прекратить за недостаточностью улик».

За несколько дней до своей смерти прокурор на пресс-конференции сделал сенсационное заявление. Он пообещал не только выяснить «в самое ближайшее время», кто украл де Мауро, но и доказать связь между исчезновением журналиста и таинственной гибелью президента ЭНИ. Утром 5 мая Скальоне вышел из своего дома на улице Маркезе Уго вместе с сыном Антонино и сержантом карабинеров Себастьяно Д’Агостино. Они сели в автомобиль и поехали в центр города. Там сын и карабинер вышли. Прокурор же направился на кладбище «Дей капуччини», куда он приезжал почти каждое утро, чтобы возложить на могилу своей жены букет свежих цветов. Обратно автомашина Скальоне возвращалась по Виа дей Чипресси — одной из окраинных и пустынных улочек города. Полиции удалось найти всего лишь одного свидетеля происшествия — 11-летнего мальчишку. Вот его рассказ: «Голубому «фиату» (машина Скальоне) неожиданно преградил путь белый «фиат», из которого вышли двое. Еще двое людей показались из дверей одного из близстоящих домов. Все четверо вытащили пистолеты и стали стрелять в голубой «фиат». Потом сели в свой автомобиль и уехали». Прибывшая на место происшествия полиция нашла мертвого шофера и истекающего кровью прокурора, который умер от одиннадцати огнестрельных ран по пути в госпиталь. Мальчишка-свидетель, допрошенный вторично, сказал, что «фиат» незнакомцев был… не белого, а черного цвета, а сколько было преступников, он уже не помнит.

Где-то в конце 1972 года в Италии вышла книга прогрессивного журналиста Рикардо де Санктиса «Преступления рядом с властью», где он собрал весьма любопытные материалы о загадочной смерти Маттеи, Мауро и Скальоне. «Я ни минуты не сомневаюсь в том, — заявил он на пресс-конференции в римской Ассоциации иностранных журналистов, — что все три преступления совершены с участием мафии и американской секретной службы». Конечно, ни мафия, ни ее американский филиал «Коза ностра», ни ЦРУ не оставили своих визитных карточек. Но связь между гибелью Маттеи и трагической судьбой двух людей, пытавшихся пролить свет на эту историю, более чем очевидна. Итальянский специалист по расследованию деятельности мафии, историк Микаеле Пантелеоне привел неопровержимые данные о том, что один из главарей «Коза ностра» Карлос Марчелло (он же Ка-лоджеро Минакори), известный под кличкой Малыш, принимал участие в секретном совещании американских нефтепромышленников в Тунисе в октябре 1962 года. После его окончания он срочно вылетел в Мадрид и затем вернулся в Катанию, вернулся за два дня до трагической гибели Энрико Маттеи. «В августе 1970 года, — пишет в своей книге де Санктис, — в Палермо прибыл один из представителей американской службы, который был знаком с де Мауро еще с 1943 года. Агент ЦРУ неоднократно пытался встретиться с сицилийским журналистом. Мы не знаем, состоялись эти встречи на самом деле или нет. Но бесспорным остается факт срочного отъезда американского гостя из Палермо через четыре дня после таинственного исчезновения Мауро де Мауро».

Конечно, никто не сомневается в том, что Мауро нет в живых, хотя формулировка «бесследно исчез» до сих пор остается официальной версией финальной точки в жизни отважного итальянского журналиста. Многие его предсказания сбылись. Сколько раз говорил он мне при встречах: «Поверь мне, амико, в Италии уже родился преступный концерн, в который входят мафия, масоны, фашисты и террористические группы, даже если и называют себя «Красными бригадами». Они работают за деньги, на которые не скупятся ребята из ЦРУ».

Я вспомнил эти слова моего друга, когда на Апеннинах произошло самое мерзкое злодеяние — убийство Альдо Моро, одного из самых выдающихся итальянских государственных и политических деятелей послевоенного времени.

В тот весенний день 16 марта 1978 года в Рим пришла летняя погода. Распустились акации, поползли по стенам домов гроздья глициний. Ярко-зеленым ковром покрылись газоны. Ярко светило солнце. Было около десяти часов утра, когда Альдо Моро, председатель Национального совета Христианско-демократической партии, занимавший в разные годы наиболее высокие посты в итальянском правительстве, включая пост премьер-министра, вышел из своего дома. Он сел в синий «Фиат-1300» на заднее сиденье с правой стороны. За рулем был старший капрал корпуса карабинеров Доминико Риччи, рядом с ним — фельдфебель Оресте Леонарди, на протяжении многих лет телохранитель бывшего председателя совета министров. В сопровождавшей машине марки «альфетта» находились три других охранника: заместитель бригадира полиции Франческо Дзидзи и полицейские Джулио Ривера и Рафаэле Йоццини.

Нападение произошло на перекрестке улиц Фани и Стреза. Белый «Фиат-128» с дипломатическим номером внезапно резко затормозил перед машиной Моро. Ехавшая сзади машина с охранниками тоже была вынуждена затормозить. В следующее мгновение двое людей в штатском выскочили из белого «фиата». Одновременно еще четыре человека в темно-синих костюмах авиакомпании «Алиталия» с автоматами и пистолетами в руках рванулись с тротуара к машинам и сразу же открыли огонь. Неизвестные действовали хладнокровно. На «альфетту» обрушился шквал автоматных очередей. В «фиат» председателя ХДП стреляли только из пистолета. Цель террористов была ясна: убить охранников и захватить живым Моро. Никто не успел даже спохватиться, за исключением полицейского Йоццини. Он выпрыгнул из автомобиля и выстрелил три раза. Возможно, ему удалось ранить одного из нападавших: на белом «фиате» и другой машине, которую использовали для побега злоумышленники и позже нашли в противоположном конце города, были обнаружены следы крови. Йоццини убили двумя выстрелами в голову. В течение нескольких секунд бойня закончилась. Были убиты все, за исключением Моро и заместителя бригадира полиции Дзидзи, который скончался под скальпелем хирурга в госпитале «Дже-мелли». Моро волоком вытащили из машины и посадили в «фиат», который стоял наготове с включенным двигателем и сразу же покинул место преступления. Оставшиеся террористы сели в белый и голубой «фиаты». Двое других террористов, по показаниям очевидцев, скрылись на мотоцикле марки «хонда».

Десятки человек слышали выстрелы, тревогу поднял патруль одной из дежурных машин, которая находилась неподалеку. Прибыв на место преступления, полицейский патруль передавал срочные радиосообщения. В воздух поднялись семь вертолетов, десятки полицейских автомобилей перекрыли движение вдоль улиц, ведущих из Рима и при въезде на автострады. Но похитителей и след простыл.

Позднее вскрылись странные детали, которые свидетельствовали о существовании заранее продуманного плана с участием многочисленных сообщников террористов. В районе похищения была блокирована связь. Телефонная компания СИП, правда, отрицала возможность саботажа, но главный прокурор Джованни де Маттео в беседе с журналистами заявил тогда, что отключение телефонов — свидетельство тщательно подготовленной акции. Кроме того, целый поток ложных сообщений обрушился на газеты, центральный дежурный пункт корпуса карабинеров, министерство юстиции. Создавалось впечатление, что различные члены подпольной организации получили задание дезориентировать власти, и прежде всего силы общественного порядка. Анонимные звонки сообщали о перестрелке во Фьюмичино, взрыве бомбы в городском автобусе, об убийстве на пьяцца Венеция, о взрывном устройстве, якобы заложенном в одном из автомобилей, и, наконец, о многочисленных столкновениях перед школами, которые никогда не происходили ни до, ни после похищения.

На месте преступления были найдены 77 гильз, фальшивые усы, темно-синяя фуражка, потерянная одним из нападавших сумка.

Террористы не долго сохраняли инкогнито. «Мы из «Красных бригад», мы украли Моро», — раздался первый телефонный звонок в римскую префектуру. А потом начались торги. Пятьдесят четыре дня террористы, маскирующиеся под «красных», шантажировали межминистерский комитет по вопросам безопасности и все демократические силы страны, требуя в обмен на жизнь Моро освобождения тринадцати членов организации, находящихся в заключении или под судом за совершенные преступления — убийства, грабежи, похищения с целью вымогательства денежного выкупа.

Требования террористов были отвергнуты. «Мы не можем опуститься до переговоров с людьми, которые хотят уничтожить демократию, которые без колебаний убивают, похищают и угрожают новыми убийствами. Любые переговоры или любые уступки означали бы прежде всего оскорбление памяти погибших сотрудников сил порядка и других жертв, оскорбление их семей. Далее, всякая уступка лишила бы нас возможности требовать от сил правопорядка выполнения их долга на службе республики, демократии, безопасности граждан. И наконец, любые переговоры перечеркнули бы возможность разорвать цепь шантажа террористов по отношению к государственной власти. Ведь в этом случае открылась бы брешь, получил бы признание принцип, в соответствии с которым убийцы и похитители могут выторговать взамен все, что хотят, — признание и даже награду. Именно так рассуждали мы, коммунисты, выразив тем самым то всеобщее чувство элементарной справедливости, которое питает каждый гражданин. Это чувство отражает не бессердечие, ибо мы, разумеется, не чужды соображениям гуманности, а прежде всего стремление защитить конституционный порядок от посягательств подрывных элементов». Такую позицию заняли итальянские коммунисты. Не самую лучшую, на мой взгляд, но она была поддержана практически всеми политическими партиями страны, которые, кстати, выразили единодушное мнение о том, что «Красные бригады» и другие подобные им организации стали отныне врагами не только борцов-антифашистов, но и всех граждан.

Через пятьдесят четыре дня шантажа и угроз тело Моро, убитого в спину из автомата, было найдено за задним сиденьем автомашины «рено», припаркованной к тротуару небольшой римской улочки Каэтани, в самом центре города.

Почему именно Моро стал жертвой террористов? Ответ несложен. Он был крупнейшим государственным и политическим деятелем своей страны, который лучше других понимал необходимость сделать шаг вперед в сторону сотрудничества с рабочим движением, способствовал созданию парламентского большинства даже с участием коммунистов. Так о Моро сказали сами итальянские коммунисты. Моро был трезвым и дальновидным политиком. Одним из первых он начал диалог с социалистами и пошел на создание правительственной коалиции с их участием. Единожды высказавшись за разрядку международной напряженности, Моро уже не сходил с твердо занятой позиции, и именно его подпись стоит под Заключительным актом общеевропейского совещания в Хельсинки. Он был сторонником всемерного расширения советско-итальянских отношений, и в том, что они в последние годы непрерывно развивались по восходящей, доля его труда. И ни для кого не секрет — ни в Италии, ни за ее пределами, — что если руководство ХДП согласилось в конце концов впервые за три десятилетия на образование в стране парламентского большинства с участием коммунистов, то это произошло в определенной степени благодаря позиции Моро, несмотря на окрик из-за океана о нежелательности участия И КП в управлении государственными делами на Апеннинах.

Напомним, что террористы похитили Моро, убив пятерых его телохранителей в тот день и в те часы, когда рождалось новое парламентское большинство. Подчеркнем то обстоятельство, что автомобиль с прошитым пулями телом Моро был оставлен в той точке, которая находится примерно на одинаковом расстоянии от здания ЦК Итальянской компартии и штаб-квартиры национального совета ХДП. Что это, случайность? Вряд ли. Вероятнее всего, намек на нежелательность диалога между коммунистами и христианскими демократами.

Стрелять в безоружного жестоко. Убивать за убеждения — бесчеловечно. Расправа с Моро к тому же бессмысленна. Не потому, что в ней не было тайного умысла, а бессмысленна для ее авторов и исполнителей, потому что вызвала обратный эффект — не страх, не хаос, на который рассчитывали, а бурный протест итальянского народа, который еще раз воочию убедился в том, что, в какие бы политические одежды ни рядились террористы, они всегда стремились помешать Италии идти по пути демократического развития.

Глава VIII

РУЖЬЕ ЗА «СДЕЛКУ ВЕКА»

В этой главе основные роли будут играть четыре персонажа: Тольятти, Мариэтта, Пайетта и Валетта. Не подумайте, что это забавное словосочетание. Отнюдь нет. Все эти фамилии в той или иной степени причастны к заключению в 1966 году так называемой «сделки века», невероятному для тех бурных времен «холодной войны» соглашению с крупнейшим итальянским концерном «Фиат» о строительстве в СССР автомобильного завода. Сегодня этот волжский автогигант продолжает выпускать популярные «Жигули», первые образцы которых один к одному повторяли дизайн знаменитой «народной малолитражки» фиатовского производства. И название города, где обитает ВАЗ, осталось прежним. Город Тольятти. Назван он так после заключения «сделки века» в память одного из основателей и долголетнего Генерального секретаря Итальянской компартии (ИКП) Пальмиро Тольятти, известного также под именем Марио Корренти, а также «товарищ Эрколи», когда он работал до 1944 года на иностранном радиовещании в Москве.

Мариэтта — это знаменитая советская писательница Мариэтта Шагинян, с которой я мотался по Италии, хотя основной целью нашего путешествия был город Турин — столица концерна «Фиат». Джанкарло Пайетта был секретарем ЦК И КП по пропаганде, а Витторио Валетта занимал в те времена кресло генерального директора фирмы «Фиат».

А начиналась эта автомобильная эпопея гораздо раньше. Утром 5 августа 1962 года электровоз плавно замедлил свой бег у платформы римского вокзала Термини, белокаменного сооружения с огромным железобетонным козырьком над центральным входом, где даже при большом количестве приезжающих и отъезжающих никогда не бывает столпотворения. А вскоре я познакомился с моими новыми коллегами — корреспондентами «Правды», ТАСС, АПН, радио и телевидения. Из всех журналистов я был знаком лишь с правдинским корреспондентом Володей Ермаковым, с которым дружил и даже пытался писать с ним статьи во время своей первой командировки в Италию. О моей «двойной» жизни разведчика и собкора «Известий» знал только он. Остальные «чистые» журналисты, может быть, и догадывались о моей принадлежности к спецслужбам, но делали вид, что это в порядке вещей. Ермакову я сказал все, что можно было сказать, но в делах своих его не использовал и вообще старался оберегать Володю от знакомых мне по работе стукачей из контрразведывательной службы, которые весьма назойливо набивались ему в друзья.

Был еще один человек с «двойным дном», который некоторое время проработал корреспондентом ТАСС. Но он как-то не прижился в нашей компании. Имел он прозвище Нежный, ибо постоянно пребывал в полупьяном состоянии и все время лез ко всем целоваться. Вообще, у всех были свои прозвища. Меня прозвали Кисой, видимо за врожденную ласковость характера; Володю Ермакова — Аристократом, поскольку отличался он изысканностью манер; корреспондента Всесоюзного радио и телевидения Илью Петрова — Заикой. Правда, он феноменально чисто вел свои репортажи, а вот в обыденной жизни не мог произнести с одного захода даже слово «мама».

Володя Ермаков сразу же начал мне помогать. Именно благодаря ему я близко познакомился с самим Пальмиро Тольятти. Володя, как представитель «Правды», находился с ним в дружеских партийных отношениях. Произошло это во время приема в нашем посольстве по случаю праздника — дня Великой Октябрьской социалистической революции — 7 ноября 1962 года. Мой друг подвел меня к генсеку.

— Компаньо Тольятти, вот новый корреспондент газеты «Известия» Леонид Колосов. Он, кстати, прекрасно знает итальянский.

Мне показалось, что Володька как-то фамильярно разговаривает с такой выдающейся личностью, поэтому я вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками и в самой изысканной форме отчеканил:

— Леонид Колосов. Очень рад с вами познакомиться. Как вы себя чувствуете, товарищ Тольятти?

Генсек слабо улыбнулся, протянул мне вялую руку и, к моему удивлению, произнес на ломаном русском:

— Ты коммунист, компаньо Колосов?

— Да, коммунист, — пробормотал я, тупо глядя на Тольятти.

— А у нас, итальянских коммунистов, принято обращаться друг к другу на «ты»… А вот «вы» мы говорим или официантам, или классовым врагам.

Пальмиро Тольятти, широко улыбнувшись, похлопал меня по плечу:

— Ничего, привыкнешь, Леонид. Желаю тебе успеха.

Мне не раз доводилось бывать у Тольятти и с партийными делегациями, и брать интервью, и даже беседовать с глазу на глаз, когда он начал высказывать крамольные мысли по поводу «особого итальянского пути к социализму» и о «еврокоммунизме» вообще. Никогда не забуду одного его, особенно актуального сейчас, высказывания. «Ты знаешь, мой друг, почему так тяжело приходится Советскому Союзу? Давай немного пофилософствуем. Ну, во-первых, Россия — огромная страна, и в ней очень тяжело навести порядок. Не то что в Германии, например. Во-вторых, Россия — это недоношенное дитя цивилизации. Почему? У вас не было рабовладельческого строя, который хоть из-под палки, но научил работать иные народы. У вас не было капитализма в чистом виде, который создал бы настоящий рынок. Поэтому и социализм у вас недоделанный. Ему не на что опереться, кроме насилия. Впрочем, это, мой друг, не для печати!» И еще. Он прочитал мне однажды весьма любопытную краткую лекцию о государственном капитализме. Это было незадолго до его смерти. Я брал очередное «интервью», хотя знал, и все понимали то, что материал в газете напечатан не будет.

«Все, над чем бьются лучшие умы, — говорил мне Тольятти, — уже написано. Налог на собственность, налог с оборота, банковский аудит. Рикардо был великолепным банкиром, знал финансы. Что такое собственность? Что такое внешняя торговля, когда она выгодна, когда невыгодна? Должны быть налоги на доходы, и не надо давить производителя. Так вот, могут быть три типа экономики. Первый — при котором государственный сектор занимает превалирующее положение над частным. Такова итальянская экономика: государство не выпустило из рук ни судостроение, ни железнодорожный транспорт, ни тяжелые отрасли, ни крупнейшие банки. В результате цены можно контролировать, кредиты тоже и так далее. Второй тип экономики, когда государственный сектор примерно равен частному, как в Англии и в какой-то степени Франции. Там сохраняется определенный баланс. При такой экономике правительство служит сразу двум господам — и частному капиталу, и государственным интересам. Наконец, третий тип экономики, когда крупнейшие монополии подчинили себе государство, как в США. Ничего другого не дано, и нам нужно выбирать из этих трех моделей».

Говорят, дескать, Тольятти начал предавать коммунистическое движение. Все это белиберда. Потому что он, может быть, одним из первых понял, что коммунизм в том виде, в котором он существовал в Советском Союзе, — это утопия. Он понял, что нужен другой путь.

Я задавал генсеку, как мне казалось, коварные вопросы. На что он усмехался и говорил: «Я понимаю, о чем ты. Я считаю, что государственный капитализм — это самая удачная форма устройства, которую избрала Италия. Потому что именно госкапитализм даст возможность прийти ему на смену настоящему коммунизму, когда будет создан настоящий рынок, народ будет обеспечен, когда создадутся настоящие условия для такого скачка. Кстати, почему бы вам не попробовать начать дела с концерном «Фиат»? Это частная монополия. Но ее автомобили стоят дешевле, чем у государственной компании «Альфа-Ромео».

Что же, это была первая наводка на возможность поправить автомобильные дела Советского Союза за счет Италии. Эту информацию я направил в Центр, который, правда, уже не верил Пальмиро Тольятти.

Сам Тольятти переживал свой разлад с Коммунистической партией Италии, и, думаю, это в значительной степени подорвало его здоровье. В общем, я продолжаю считать Тольятти более выдающимся, более значительным человеком, чем даже Грамши, родоначальник итальянского коммунистического движения. Поэтому те люди, которые пытаются переименовать город Тольятти во что-то другое, я считаю, совершают глубочайшую ошибку.

В силу моей профессии — а мы все-таки углубленно занимались изучением его биографии — я много знаю о Тольятти. Ничего компрометирующего в его деятельности не было, кроме его свободных мыслей и разочарования в коммунизме.

Но продолжу свое повествование. Итак, в наследство от моего предшественника я получил небольшую квартирку на улице Лаго ди Лезина, арендованную под корпункт, с отключенными за давние долги газом и электричеством, и автомобиль «Фиат-1400», который я невзлюбил с первых же дней. Даже при самом осторожном включении сцепления он прыгал, как лягушка, и первый десяток метров катился дрожа, как конь после купания в ледяной реке. Кроме того, «1400» не укладывался ни в какие нормативы по потреблению бензина, и у него плохо функционировал ножной тормоз: при нажатии на педаль, которая проваливалась куда-то далеко в чрево машины, колеса неумолимо продолжали катиться вперед. Какие фокусы выделывал на нем мой предшественник — одному Богу известно. Скорее всего, он просто был профаном в автомобильном деле, а наемного шофера разведчику не полагалось.

Автомашина, как и жена, — друг журналиста, особенно зарубежного, да еще «не чистого», то бишь с исполнением основных функций по линии внешней разведки. Без четырех колес существовать представителю нашей профессии просто невозможно. Но когда автомобиль есть, его нужно уметь водить. Причем не просто водить, а быть виртуозом, почти циркачом. Я, разумеется, говорю о Риме. В таком старом городе, при населении примерно два с половиной миллиона человек, разъезжают по узким улочкам около двух миллионов машин. Когда вечером я ставил на стоянку свой темно-синий «фиат», хозяин маленького нашего гаража, оглядев машину, всплескивал руками и удивленно восклицал: «Мамма миа! Вы сегодня опять без единой царапины!» Его эмоции были вполне искренними. Согласно официальной статистике, в Италии от автомобильных катастроф каждый час погибает два человека, а количество раненых или получивших увечье достигает в год нескольких сотен человек. И дело заключается не только в итальянском темпераменте. Просто половина шоферов-любителей в Италии знают только то, как заливается бензин, и, честно говоря, попросту не умеют водить машину. Получить автомобильные права в Италии — плевое дело. Сунул взятку — и права в кармане. Никаких экзаменов сдавать не надо.

Повседневная автомобильная сутолока на римских улицах меня тоже очень утомляла и выводила из равновесия, тем более что приходилось еще следить за тем, чтобы сзади не было хвоста итальянской контрразведки. Единственная отдушина — выразить свои эмоции громко на родном языке, не боясь быть понятым окружающими, — тоже однажды подвела. Весьма пожилая дама с белыми кудельками настойчиво пыталась как-то раз вывернуть свой шикарный «мерседес» из крайнего левого ряда вправо, вопреки указательному знаку, да и самой элементарной логике. И конечно, синьора чуть было не въехала мне в крыло. Скорее интуитивно, чем сознательно, я притормозил свой «1400». Обретя дар речи, я до конца опустил стекло.

— Да куда же ты, старая стерва, едешь?

«Кудельки» внимательно выслушали мою страстную тираду и, мило улыбаясь, произнесли на чистейшем старорусском языке:

— Как приятно, сударь мой, услышать на чужбине родные слова. Спасибо, хотя вы, простите, большой хам.

С тех пор я стал шептать разные слова про себя. Но все это было потом, когда из редакции пришли деньги на новый автомобиль.

Конечно же я никогда не думал, что воспылаю к «Фиату» такой горячей любовью, что она потребует от меня максимум хитрости и изворотливости, дабы заключить «сделку века».

Весна 1966 года. По внешнеторговым каналам идет зондаж в отношении возможностей заключения научно-технического соглашения с фирмой «Фиат» о строительстве автомобильного завода в Советском Союзе. Место еще точно не определено, но мне по линии политической разведки было дано задание выяснить, каково финансовое состояние итальянского автомобильного гиганта, как относится к нему Конфедерация итальянских промышленников, представляющая крупный капитал Италии, правительство, премьер-министр и сам президент республики. Еще с недавних времен, работая в нашем советском торговом представительстве, познакомился я с тогдашним генеральным директором «Фиата», профессором Витторио Валеттой, очень энергичным, умным человеком и весьма хитрым политиком. Но как к нему подъехать? И вот неожиданно фортуна поворачивается ко мне своим прекрасным лицом.

Передав однажды в «Известия» очередной репортаж об очередном скандале в парламенте, я услышал в трубке голос телефонистки Зоиньки. «Ленечка, с тобой хочет поговорить главный». Лев Николаевич Толкунов редко разговаривал по международному телефону с собкорами газеты. Гадаю, что будет: очередной втык или благодарность за нашумевший очерк о герое Италии Федоре Полетаеве. Голос Льва Николаевича, самого любимого мною шефа из всех главных редакторов «Известий», как всегда, спокоен и ровен.

— Леонид Сергеевич, ваш очерк о Полетаеве хорош. Поздравляю. Кстати, вам знакома наша знаменитая русская писательница Мариэтта Шагинян?

— Разумеется. Я читал ее захватывающий детектив «Месс-Менд» (больше я ничего не знал о ней).

— «Месс-Менд» — это не детектив, а приключенческая повесть, — мягко поправил меня Лев Николаевич. — Она — член-корреспондент Академии наук Армянской ССР и вообще очень подвижный человек, несмотря на то, что родилась в 1888 году. Так вот, она приезжает к вам в Италию. Оказать ей максимальное внимание, повозить по стране — она скажет, какие города хочет посетить, денег особенно не экономить, а мы пока освободим вас от обычной журналистской работы. Да, чуть не забыл. Мариэтта Сергеевна очень хочет посетить автомобильные заводы «Фиат». У вас есть возможность организовать приглашение писательнице на концерн?

— Конечно, Лев Николаевич. Я лично знаком с генеральным директором Витторио Валеттой.

— Значит, встречайте Мариэтту Сергеевну послезавтра на вокзале.

Резидент, когда я ему доложил о телефонном разговоре с главным редактором, тоже был озадачен.

— Черт его знает, — сказал он меланхолично, — мне известно лишь то, что она знаменитая писательница и ее очень любят в ЦК КПСС. Так что выполняй.

Знаменитая бабка, которую я встречал на римском вокзале Термини, мне сразу не понравилась. Во-первых, внешне: волосы на подбородке, усы под носом, злое лицо и резкий, как у вороны, каркающий голос. Во-вторых, она тут же, невнятно поздоровавшись, начала мною командовать:

— Носильщика не берите, у меня нет на него денег. Донесите чемоданы сами, ведь вы же здоровый малый. Мы поедем в тот отель, который я выбрала сама (она назвала какое-то заведение, доселе мне неизвестное). Завтра отправимся в Венецию — у меня там живет мой дальний родственник Гриша Шилтьян. Он художник. Затем в Турин, на «Фиат», а затем далее. Я, надеюсь, вы уже договорились о визите?

— Мариэтта Сергеевна, рад вас приветствовать в вечном городе. Насчет носильщика не беспокойтесь — все будет оплачено не за ваш счет. Кроме того, я мог бы предложить вам очень хорошую гостиницу неподалеку от моего корпункта. Расходы по проживанию в ней я тоже беру на себя. И наконец, последнее.

Я уже договорился на послезавтра о визите на фиатовские заводы, а завтра мы посмотрим Рим. Потом я отвезу вас в Венецию с большим удовольствием, ибо тоже знаком с блестящим художником Григорием Ивановичем Шилтьяном и даже опубликовал о нем очерк в «Известиях».

Бабка удивленно пошевелила усами и внимательно поглядела на меня.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но в гостиницу мы поедем именно в ту, которую я вам назвала. Она очень недорогая, а государственные деньги надо тоже экономить.

С большим трудом, при помощи многочисленных полицейских, около которых я останавливался, чтобы спросить, как мне проехать по запутанным римским улочкам, мы, наконец, добрались до так называемого отеля, у которого даже не было названия. При ближайшем ознакомлении им оказалось дешевое заведение типа борделя для солдат и любителей недорогих путан. Комната, которую предложили знаменитой русской писательнице, была без туалета, не говоря уже о ванне. Все «удобства», так сказать, находились в конце коридора, где топтался какой-то тип. Но Мариэтта Сергеевна оказалась непреклонной.

— Я переночую здесь, — твердо изрекла она. — Это даже интересно.

А через два дня мы отправились в Турин на моей новой быстроходной автомашине французской фирмы «Ситроен». У товарища Шагинян, кстати члена КПСС с 1942 года, моя шикарная машина вызвала некоторое раздражение.

— Надо быть скромнее, — пробурчала она, плюхаясь на заднее сиденье, — нельзя так расточительно тратить народные деньги. Ваше «ландо» могло бы быть поскромнее.

— Мариэтта Сергеевна, — ответствовал я, — «ситроен» — не предмет роскоши, а средство передвижения. Автомобиль очень быстроходен и надежен в эксплуатации. А это весьма немаловажно в моей, — я сделал ударение на слове «моей», — журналистской работе.

Но писательница, видимо, ничего не знала о моей «журналистской» работе.

— Кстати, нам совершенно незачем мчаться сломя голову, — продолжала бурчать она, — я хоть и русская, но совершенно не люблю быстрой езды, несмотря на то, что наш великий Гоголь утверждал обратное.

И все-таки мы помчались. Великолепные амортизаторы «ситроена» съедали скорость, и она была абсолютно неощутима. К тому же я привык скрываться от итальянской «наружки», и стрелка спидометра всегда болталась где-то недалеко от отметки 100 километров в час. Я включил приемник. Из динамиков зазвучал сладкий голос, воспевавший прекрасный Неаполь. Шагинян опять заерзала на сиденье.

— Выключите эту гадость, пожалуйста!

— Это не гадость, Мариэтта Сергеевна, а прекрасный итальянский певец Марио Дель Монако.

— Я, к вашему сведению, училась в Германии и люблю только баварские песни. А эти ваши итальянские леденцы вызывают у меня изжогу.

— Вы учились в Германии?

— Да. И окончила там медицинский факультет. А потом — революция, и мне пришлось стать писательницей.

— Пришлось?

— Конечно. Я не могла пройти мимо великих революционных событий. Кстати, вы, наверное, не знаете, что в жилах Ленина текла еврейская кровь?

— Как?

— А вот так. Когда я писала тетралогию «Семья Ульяновых», в моих руках находилось много архивных материалов, из коих я узнала, что по линии матери в роду Владимира Ильича были евреи. Конечно, тогда об этом было грешно говорить, ибо меня наверняка бы ожидал расстрел за антисоветскую деятельность.

— А сейчас?

— Сейчас другое время. Вы знаете, когда этот идиот Хрущев собрал представителей интеллигенции, среди которых была и я, и стал нас упрекать в том, что мы зря едим государственный хлеб с маслом, ваша покорная слуга встала из-за стола и, сказав: «Тогда жрите вы хлеб с маслом сами», — уехала домой.

— И что было потом?

— Ничего. Вскоре сняли Хрущева, а я вот у вас, в Италии.

И в этот момент перед носом моего мчавшегося по автостраде «ситроена» оказалась выскочившая невесть откуда бродячая собака. Мимолетный взгляд в зеркальце назад, где я увидел висящий у меня на хвосте «мерседес», подсказывал мне единственно правильный выход — не тормозить. Сбитая автомобилем собака осталась лежать на шоссе, «мерседес» спокойно обогнал меня по всем правилам слева и полетел дальше, а бабка начала вопить.

— Вы — убийца, — орала она, — вам на живодерне работать, а не журналистом!

Выждав, пока закончится трагический монолог, я спокойно сказал:

— Дорогая Мариэтта Сергеевна, если бы я затормозил, «мерседес» врезался бы в нас со страшной силой, и мы с вами, возможно, уже приветствовали бы святого Петра.

Молчание в машине длилось не долго. Писательница его просто не выносила.

— Вы верите в бессмертие души, Леонид?

— Я — коммунист, Мариэтта Сергеевна.

— Это ничего не значит. Возможно, в убитой вами собаке жила переселившаяся в нее душа какого-нибудь итальянского мореплавателя, который погиб во время кораблекрушения.

— Почему именно мореплавателя?

— Потому что Италия — морская страна. Так вот, мореплаватель, возможно, был нехорошим человеком, и ему не дали прежнюю земную оболочку.

— Вот видите, сделали мореплавателя собакой.

— Убивать нельзя никого. Вот мне уже за семьдесят, но я не боюсь смерти, так как моя душа станет душой другой Мариэтты, ибо я всю жизнь творила только добро.

— Дай-то Бог!

В Турин мы приехали уже к вечеру, довольно подуставшие от слишком однообразной дороги и пережитых волнений. Итальянскую автомобильную столицу я знал хорошо, мы сразу же нашли очень приличный отель, против которого Мариэтта Сергеевна возражать не стала, ибо она уже знала, что за все заплатит редакция моей газеты.

Утром нас принял профессор Витторио Валетта, генеральный директор мощнейшего автомобильного концерна.

Шестидесятые годы в Италии были ознаменованы поисками новых путей во внутренней политике. Ими занялись прежде всего те круги итальянской буржуазии, которые были связаны с наиболее развивающимися отраслями промышленности, приносившими огромные сверхприбыли, что позволяло подкупить определенную часть трудящихся и профсоюзы. Неудивительно поэтому, что политическими новаторами от класса буржуазии выступили круги, группировавшиеся вокруг концерна «Фиат», с одной стороны, и государственного нефтехимического объединения ЭНИ — с другой. Могу с уверенностью утверждать, что такие лица, как Витторио Валетта и президент ЭНИ Энрико Маттеи стали отцами новой политики итальянской буржуазии. А конкретную форму ей придали люди типа Фанфани, Моро, Румора, Андреотти, Коломбо, принадлежавшие к старому поколению политических деятелей страны, вовремя изменивших политическую ориентацию в свете новых требований народившегося монополистического капитала. Эта новая политика, получившая с 1962 года название «левого центра», означала собой союз христианских демократов с социалистами, социал-демократами и республиканцами и действительно была сдвигом влево.

Профессор Валетта узнал меня сразу:

— А, рад вас видеть. Что, переквалифицировались из журналиста в коммерсанта?

Я не стал развивать тему о смене моей профессии и поспешил представить Мариэтту Сергеевну, подробно перечислив все ее титулы и звания, добавив, что она в данный момент является «самой известной советской писательницей». Профессор церемонно поцеловал ей руку и предложил для начала объехать на открытой машине самые важные центры «Фиата». В результате трехчасового путешествия вместе со специально выделенным гидом Мариэтта Сергеевна узнала, что «Фиат» родился позже, чем она, — в 1899 году. Что ежегодно его заводы, на которых трудятся более 140 тысяч человек, выпускают полтора миллиона автомобилей в год, а это составляет 80 процентов всего автомобильного производства Италии. Кроме того, Мариэтте Сергеевне стало известно, что «Фиат» производит дешевые «народные» автомашины, которые доступны по цене простому человеку, что фиатовские рабочие получают одну из самых высоких заработных плат в стране, что дети этих рабочих имеют бесплатные ясли и детские садики, а также бесплатные семилетние школы, что наиболее талантливые ребята направляются на учебу в университеты и технические учебные заведения, в том числе и за рубеж, а затем, окончив их, возвращаются на заводы концерна, занимая должности инженеров, бухгалтеров, специалистов по рекламе и так далее.

— Да это же полный социализм! — воскликнула вконец ошарашенная писательница, но затем, подумав, добавила убежденно, обращаясь ко мне: — И все-таки ваш Валетта типичный эксплуататор!

А затем был шикарный обед с «эксплуататором», во время которого Мариэтта Сергеевна и генеральный директор «Фиата» обнаружили, что оба прекрасно говорят по-немецки. Я-то знал почему. Во время войны Валетта работал на немцев, выпуская для них и автомобили, и дорогую технику. Короче говоря, мои услуги переводчика сразу же оказались ненужными. После обеда мы перешли в кабинет Валетты, где старики продолжали оживленно болтать по-немецки, а я, удобно пристроившись в старинном кресле, даже задремал. И вдруг мой блаженный покой нарушился басовитыми, почти мужскими рыданиями Мариэтты Сергеевны. Я открыл глаза. Писательница обнимала вышедшего из-за стола профессора Валетту, у которого из глаз тоже текли слезы.

— Что с вами, Мариэтта Сергеевна?

— Не суйте свой нос куда не надо, Леонид! Потом все расскажу. Это замечательный человек, замечательный! Как вы, журналист, могли пройти мимо такого исторического персонажа?!

— Я всегда с большим уважением относился к профессору Витторио Валетте и его роли в становлении итальянского автомобилестроения.

— Помолчите уж лучше.

Я замолчал. Валетта вернулся за письменный стол, вынул из красивой рамки свою фотографию, сделал на ней теплую (я потом прочитал) надпись и отдал растроганной бабке. А потом нам вручили сувениры. Писательница получила большую картонную коробку, а я — маленькую коробочку, в которой находился изящный швейцарский будильник. Когда мы уезжали, Мариэтта Сергеевна поведала мне удивительную историю, которую я впервые рассказываю читателям.

Конец апреля 1945 года. Уже расстрелян Муссолини и вместе со своей любовницей Клареттой Петаччи повешен вверх ногами на железной балке одной из бензоколонок на площади Лорето в Милане. Освобожден партизанами и Турин, где арестованы некоторые инженеры «Фиата», в том числе и главный инженер Витторио Валетта. Итальянские товарищи быстренько приговаривают их к расстрелу. Но приговор должен утвердить кто-либо из руководства Сопротивления. Список, к счастью, попал в руки заместителя командующего корпусом добровольцев Сопротивления Луиджи Лонго. «Вы что, совсем рехнулись? — грозно спросил товарищ Лонго у партизан. — А кто будет автомобили производить в послевоенной Италии? Разве можно уничтожать цвет инженерной мысли? Освободить немедленно инженера Валетту и иже с ним».

— Ты понимаешь, Леонид (бабка заметно помягчела ко мне и стала называть на «ты»), коммунист спас жизнь капиталисту, да еще пособнику гитлеровцев! Разве это не удивительнейший парадокс нашей жизни? И с тех пор они дружат между собой: генеральный директор «Фиата» и Генеральный секретарь Итальянской компартии. И ты знаешь, но это страшный секрет: когда коммунистам бывает туго, Валетта помогает им деньгами. Вот молодец! Я просто влюбилась в этого человека. Ну и очерк я отгрохаю о нем и его концерне.

И отгрохала. Ее статью, не посоветовавшись со мной, опубликовали «Известия», опубликовали в тот день, когда по призыву Всеобщей итальянской конфедерации труда и коммунистов по всей стране была объявлена всеобщая забастовка. Подключились к ней и фиатовцы. Вот тут-то к ним на митинг, как мне рассказывали позже, вышел профессор Витторио Валетта с газетой «Известия» в руках. Он с выражением прочитал перевод статьи Мариэтты Шагинян о том, каким великолепным является концерн «Фиат», какие изумительные на нем трудятся рабочие и инженеры и какие замечательные автомобили они выпускают.

— У нас, вероятно, предстоят серьезные переговоры с советскими товарищами по поводу строительства в СССР автомобильного гиганта, — заявил в заключение генеральный директор, — а вы мне подкладываете такую свинью этой, совершенно вам не нужной стачкой.

Сказал и ушел с митинга. И заработали конвейерные линии «Фиата», и не получилось в Италии всеобщей забастовки. Об этом написали все итальянские газеты.

А орган Итальянской компартии газета «Унита» поместила передовую статью за подписью члена ЦК Компартии Джанкарло Пайетты, в которой выражалось удивление по поводу того, как могут «Известия» — правительственная газета — держать в Италии в качестве собственного корреспондента такого идиота, как Леонид Колосов, который не только ничего не смыслит в классовой борьбе, но и подыгрывает итальянскому монополистическому капиталу. Затюканный партийными делами член ЦК не удосужился выяснить имени автора известной статьи. Но наше посольство в Риме сработало молниеносно. Во всяком случае, утром в телефонной трубке зазвучал необычно сухой голос главного редактора, моего любимого Льва Николаевича.

— Леонид Сергеевич, я прекрасно понимаю, что произошла досадная ошибка. Вам нужно немедленно найти товарища Джанкарло Пайетту и попросить его официально заявить, что он перепутал автора статьи. Иначе я не смогу спасти вас.

Я был знаком с Джанкарло, очень хорошо знаком. В ЦК на улице Боттеге Оскура, куда я сразу же дозвонился, мне сказали, что компаньо Пайетта отбыл на аэродром Фьюмичино, откуда должен улететь в Париж, рейсом таким-то в полдень. Времени оставалось в обрез. В этот день я, вероятно, установил мировой рекорд по скорости на своем «ситроене». Мне дико повезло. В зале ожидания я сразу же нашел Пайетту. Увидев меня, он отвернулся.

— Джанкарло, дорогой! — завопил я отчаянно. — Статью писал не я, а старая ведьма Мариэтта Шагинян, наша знаменитая советская писательница. Меня даже не предупредили о том, что ее фиатовский панегирик собираются печатать!

— Как?! Разве не ты автор этого бреда? — Пайетта побледнел. — Какого же дьявола мне не назвали автора? Но я был в полной уверенности, что это ты напакостил нам!

— Ты что же, меня за ренегата считаешь, Джанкарло?!

— Что же делать, Леонид?

— Ты можешь мне написать на листочке, что перепутал автора статьи о «Фиате» в «Известиях», которую совершенно справедливо критиковал? Иначе меня вытурят из Италии.

— Давай блокнот.

Джанкарло вытащил авторучку и написал в моем блокноте: «Официально заявляю, что допустил ошибку, критикуя Леонида Колосова, который никакого отношения к указанному материалу, как оказалось, не имеет. Приношу товарищу Колосову свои искренние извинения». Далее следовала подпись моего друга Джанкарло. Расцеловав его, я помчался обратно в Рим, срочно вызвал Москву, продиктовал текст записки, попросил срочно ее перепечатать, быстро отнести к главному редактору и оставить меня на связи с редакцией. Пока я разговаривал с иностранным отделом, бухгалтерией и прочими службами, все было сделано. Меня соединили со Львом Николаевичем. Голос его заметно потеплел.

— Записку, Леонид Сергеевич, храните как зеницу ока. Кстати, подпись на ней есть?

— Собственноручная. Джанкарло тоже был искренне огорчен. Его подвела секретарша.

— Очень хорошо. Я сегодня все доложу по инстанции. Работайте спокойно.

— Спасибо.

— Это вам спасибо за оперативность.

Возвращаясь из Парижа, Пайетта заехал в Москву. Его, между прочим, спросили в Международном отделе ЦК КПСС — писал ли он записку в защиту собственного корреспондента «Известий». Он все подтвердил. Честный был компаньо, Джанкарло Пайетта.

А через некоторое время в Риме начались переговоры о строительстве на Волге автомобильного завода, основную роль в котором должен был играть «Фиат», и о предоставлении им солидного кредита Советскому Союзу. Главные роли в переговорах исполняли министр автомобилестроения СССР Тарасов и почетный президент концерна «Фиат» профессор Витторио Валетта (его к тому времени повысили в звании). Обстановка была сложной. В разгаре была «холодная война», и американцы всеми силами пытались помешать развитию советско-итальянских отношений. И политических, и экономических, тем более что премьер-министр Альдо Моро начал проводить антиамериканскую политику и делать заметные шаги к сближению с Советским Союзом.

Я не буду рассказывать о всех перипетиях переговоров. Они были достаточно сложны и скучны для рядового читателя. Вопрос стоял о строительстве завода по производству легковых автомобилей в СССР, в том месте, которое будет потом названо городом Тольятти, с привлечением, помимо «Фиата», ряда смежных предприятий. События приняли трагический характер, когда речь зашла о предоставлении нам кредита. Вернее, не о самом кредите, а о процентной ставке по нему. На итальянском финансовом рынке она колебалась между 7 и 8 процентами годовых. Именно 7 процентов потребовала итальянская сторона, заявив, что не может сделать ни одного шага в сторону уменьшения. Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин со своей стороны установил для нашей делегации крайний предел в 5 процентов с небольшим резервом. Переговоры зашли в тупик. Министр Тарасов заявил, что он вынужден будет собирать чемоданы и ехать в Москву.

Тогда-то наступила моя очередь. Резидент вызвал меня и прямо поставил вопрос: «Чем можешь помочь? Какие люди у тебя есть в окружении президента, премьер-министра и самого Валетты? Те, естественно; которые могут повлиять на переговоры».

Таких людей у меня было двое. Сенатор-социалист, бывший участник Сопротивления, видный итальянский политический деятель, умерший в декабре 1978 года. Он проходил в нашей агентурной сети под псевдонимом Либеро. Был он искренним и бескорыстным, я повторяю, бескорыстным другом Советского Союза и всегда помогал нам в самые тяжелые минуты, особенно когда не было других, кроме него, источников конфиденциальной информации. Фамилию второго агента, депутата парламента, я тоже пока раскрыть не могу. В наших документах он значился как Немец и имел большие связи в тогдашнем правительстве «левого центра».

С Либеро я увиделся вечером на другой день после разговора с резидентом, вызвав его на встречу условным телефонным звонком. Объяснил ему ситуацию. Сенатор горестно покачал головой. «Трудное положение», — сказал, подумав. И тут у меня родилась в голове крамольная мысль. «Сенатор, — горячо затараторил я. — У Тарасова есть запасной вариант. Если итальянская сторона не пойдет на уступки, он через некоторое время начнет переговоры с французской фирмой «Рено». Неужели вы допустите, сенатор, чтобы такой колоссальный заказ перешел к «лягушатникам»? Я, например, если бы был итальянцем, просто не простил бы себе этого. Ведь «Фиат» лучше «Рено».

То, что я сказал сенатору, было абсолютным враньем, но он воспринял мой монолог очень серьезно. «Хорошо, — ответил Либеро, — попробуем что-либо предпринять. У меня неплохие личные отношения с президентом Сарагатом, еще более теплые — с премьер-министром Моро, да и Валетту я знаю очень давно. Но мне нужен весь завтрашний день. Встретимся утром послезавтра. А Тарасов пускай потянет переговоры и не рвется в Париж».

С Немцем я встретился в тот же день, но уже ночью. Он был деловым человеком и сразу все понял. Его тоже обеспокоила моя липовая версия о возможности заключения сделки с французами. «Этого ни в коем случае нельзя допустить, — грозно заявил он. — Такой заказ! Это же новые рабочие места для тысяч наших трудящихся. У меня неплохие связи в нынешнем правительстве, а некоторые министры вообще числятся в друзьях. Встретимся послезавтра утром». — «Давай лучше после полудня», — предложил я, памятуя об утренней встрече с моим первым агентом.

Резидент моментально довел мою информацию до сведения министра Тарасова. Переговоры, как я припоминаю, были прерваны на один день. А на утренней встрече Либеро с нескрываемой радостью сообщил, что в высшем эшелоне принято решение пойти навстречу советской стороне и снизить «в разумных пределах» процент по кредиту. «Тарасов может занять твердую позицию», — убежденно сказал мне сенатор на прощанье. А тремя часами позже я уже встречался с Немцем. Он был более конкретен, ибо достал из бокового кармана небольшой листочек бумаги. «Это совершенно секретное решение правительства о том, что итальянская сторона в крайнем случае может согласиться на 6 процентов годовых по кредиту, — сказал Немец. — Но Тарасову надо самым нахальным образом настаивать на 5 процентах. Это мой самый настойчивый совет». На мои глаза даже слезы навернулись. «Друг мой, мы никогда не забудем твоей услуги и щедро отблагодарим тебя». Я опять превысил свои полномочия насчет щедрости. «Это было бы очень кстати», — скромно ответил Немец.

Мы действительно отблагодарили щедро. Но немного позднее. А тогда я помчался к резиденту с ценнейшей информацией. Выслушав мое донесение и прочитав секретный листочек, он аж онемел от изумления. «Ну и молодец ты, Киса, — впервые упомянул он мое прозвище. — Я бегу срочно докладывать информацию, а ты исчезни на время, чтобы не засветиться. Исполняй только свои журналистские обязанности. Никаких встреч с агентурой, понял?»

А дальше события покатились как по маслу. На ближайшем заседании двух переговаривающихся сторон министр Тарасов с железной твердостью потребовал от итальянцев 5 процентов годовых по кредиту. После некоторых колебаний и всяческих словесных баталий итальянская сторона согласилась на 5,6 процента. «Сделка века» была заключена. Это случилось 16 августа 1966 года.

На другой день состоялась пресс-конференция почетного президента «Фиата» профессора Витторио Валетты, подписавшего генеральное соглашение о научно-техническом сотрудничестве и строительстве в СССР завода легковых автомобилей. Я пробился поближе к профессору. Он заметил меня, поманил пальцем. Я подошел, и он тихо-тихо сказал, хитро улыбаясь: «Ты прав, журналист, «Фиат» лучше «Рено». Кстати, передай сердечный привет моей дорогой Мариэтте Шагинян».

А потом Валетта сделал заявление, которое было напечатано в «Известиях»: «Речь идет о колоссальном деле, в котором будут участвовать итальянские и советские специалисты. Я очень доволен тем, что произошло, но прекрасно отдаю себе отчет и в той ответственности, которую мы на себя взяли. Перспективы сотрудничества между Италией и Советским Союзом самые грандиозные…»

В резидентуре, куда я забежал в тот же день, меня ожидал еще один сюрприз. Мой шеф встал из-за стола и крепко обнял меня. «Это я выполняю просьбу министра Тарасова. Вчера он мне сказал буквально следующее: «…Обними и расцелуй того парня, который принес информацию, и по возможности щедро награди. Он сэкономил нашему государству около 40 миллионов долларов». Ну, целовать я тебя не буду, а вот насчет награды чего-нибудь придумаем».

Дня через три после этого волнующего события из Центра пришла телеграмма с текстом приказа за номером 1075. «За умелую работу с агентурой, в результате которой была получена ценная экономическая информация, принесшая большую выгоду Советскому государству, приказом руководителя нашего ведомства тов. Лесков (таков был мой псевдоним в бывшем Первом главном управлении. —Л.К.) награжден ценным именным подарком». Подарок я получил, приехав в отпуск. Великолепную двустволку ручной работы 12-го калибра с серебряной именной монограммой. На охоте она неизменно вызывала нескрываемую зависть егерей. Еще бы! Стоила-то она 40 миллионов долларов плюс внеочередное воинское звание товарищу Лескову.

А через два с половиной года итальянский еженедельник «Астролябио» от 5 января 1969 года поместил очень пространную и весьма любопытную статью, озаглавленную «Что происходит в городе Тольятти», которую я цитирую с некоторыми сокращениями. «Легко понять, — писал еженедельник, — что в Советском Союзе с энтузиазмом говорят о «Фиате», даже с излишним энтузиазмом, если учесть, что пару лет назад газета «Унита» вступила в бурную полемику с серией статей, опубликованных в «Известиях» (это все Мариэтта Сергеевна Шагинян. — Л.К.), официальном органе Советского правительства, в которых «Фиат» представляли как своего рода рай для трудящихся. В то же время «Унита» постаралась не критиковать условия контракта, хотя повод для этого можно было бы найти… Известно, что деньги предоставляются на международном рынке примерно из 7–8 процентов годовых и что именно столько Москва была готова заплатить. Однако известно также, что в Италии деньги стоят дороже: в 1966 году, когда был подписан контракт, они стоили более 7 процентов годовых. Так вот, разница в 1,4 процента годовых с 320 миллионов долларов составляет около 4,5 миллиона долларов в год. Если эта сумма выплачивается в минимальный срок, то есть за восемь с половиной лет, а именно на такой срок формально предоставлен кредит, то это означает около 40 миллионов долларов, которые сэкономили наши партнеры. Следует сказать, что «Фиат» действует с полной гарантией как благодаря любезной помощи, которую ему предоставило государство, так — и это следует признать — благодаря ловкости своих управляющих. Что касается последних, то необходимо напомнить, что в период подписания контракта профессор Валетта предоставил Советскому Союзу скидку в сумме нескольких десятков миллионов долларов…»

Ну вот и все. Хорошо, что и сейчас по нашим дорогам и автострадам ближнего и дальнего зарубежья, как принято сейчас говорить, бегают миллионы «Жигу-лей»-«фиатов». Есть в этом заслуга моих бывших агентов, царство им небесное, и какая-то толика моего участия в «сделке века». Подаренное мне руководителем КГБ ружье я берегу, но ни разу еще не использовал его по назначению. Заповедь «не убий» продолжает действовать. Хотя дважды мне предстояло принять участие в убийстве. Первый раз это должно было произойти в Испании.

Глава IX

СТРАНА СЕРВАНТЕСА

Как-то прочитал в старинном испанском путеводителе такие вот строки: «Сервантес рассказал о нашей земле, она расцвела на полотнах Веласкеса, Колумб привез ее горсть в Америку…» Здорово, не правда ли?

Да, можно просмотреть десятки фильмов о стране, переговорить с сотнями очевидцев, побывавших в ней, иметь под руками самые зазывные путеводители, и все же реальность, как правило, окажется ни на что не похожей.

Моему поколению Испания запомнилась по трагической кинохронике конца 30-х годов. У касс ныне исчезнувшего маленького кинотеатра «Новости дня» на Тверском бульваре стояла длинная очередь. А на экране душного зала рвались бомбы, рушились стены домов, на булыжниках мадридских мостовых лежали мертвые бойцы Интернациональных бригад, среди которых были и наши, русские парни. Это о них скажет ныне почти что забытая, но тогда легендарная Долорес Ибаррури, или Пасионария, как прозвали ее на Пиренеях: «Они пришли в Испанию по доброй воле, чтобы сражаться на нашей стороне, а если нужно — умереть за наше дело. Презирая опасность, не обращая внимания на усталость, не жалея ради Испании ни крови, ни самой жизни, они отважно воевали бок о бок с испанцами».

Да, тогда я, десятилетний мальчишка, мечтал стать разведчиком у отважных республиканцев, носил в знак солидарности добытую по огромному блату пилотку, которую тогда называли «испанкой», и люто ненавидел кровавого палача Франко, фашиста и убийцу, которого готов был задушить собственными руками, если бы представилась такая возможность. И что вы думаете? Много-много лет спустя такая возможность представилась, вернее, могла бы представиться. Но об этом немного позже.

А затем пришла очередь Сервантеса. Учительница русского языка и литературы Клавдия Ивановна, самая любимая моя учительница (имена других я уже забыл), настоятельно советовала прочитать главное сочинение гениального писателя под названием «Хитроумный идальго Дон-Кихот Ламанчский». Прочитал. Тогда мне почему-то больше понравился не благородный странствующий рыцарь, а его оруженосец Санчо Панса. И только потом понял я, что под пародией на рыцарский роман скрывается удивительно реалистическая картина народной жизни Испании.

Я перечитывал этот роман в самые разные периоды своей жизни: и когда было очень весело, и когда очень грустно. Испания стала для меня такой же родной и близкой, как и Россия, тем более что в испанской земле остались навечно наши, русские, и другие, разноплеменные бойцы-антифашисты. Это о них напишет американский военный корреспондент и великий писатель Америки Эрнест Хемингуэй в феврале 1939-го: «Этой ночью мертвые спят в холодной земле Испании. Снег метет по оливковым рощам, забивается между корнями деревьев. Снег заносит холмики с дощечками вместо надгробий… Но весной пройдут дожди, и земля станет рыхлой и теплой. Ветер с юга мягко овеет холмы. Черные деревья опять оживут, покроются зелеными листьями, и зацветут яблони. Весной мертвые почувствуют, что земля оживает. Потому что наши мертвые стали частицей испанской земли, а испанская земля никогда не умрет… Как земля никогда не умирает, так и тот, кто был однажды свободен, никогда не вернется к рабству. Крестьяне, которые пашут землю, где лежат наши мертвые, знают, во имя чего они пали…»

Да, в то время мы, советские мальчишки и девчонки, пожалуй, впервые поняли, что жизнь — это не кино, что она сложнее самых четких формул. Нам казалось невероятным, что можно утопить в крови знаменитый лозунг «No pasaran!». Мы еще не знали, что всего через несколько лет в лужи от июньского дождя будут брошены у стен Мавзолея знамена разгромленного немецкого фашизма, фашизма, который зарождался и в Испании.

Время неумолимо движется вперед, такова диалектика жизни. С того дня, когда в «Новостях дня» полыхала охваченная пожаром Гражданской войны Испания, прошли десятки лет. Многое изменилось в мире. Что стало с Испанией? Нынешнее поколение знает о той войне или по воспоминаниям раннего детства, или по рассказам отцов и матерей. Нет, о Гражданской войне не забыли. О ней нельзя забыть. Она навсегда останется самой трагической страницей в современной истории Испании, как в любой другой стране, где к власти пришли фашисты. «Фашисты могут пройти по стране, проламывая себе дорогу лавиной металла, вывезенного из других стран. Они могут продвигаться с помощью изменников и трусов. Они могут разрушать города и селения, пытаясь держать народ в рабстве. Но ни один народ нельзя удержать в рабстве». Эта жгучая фраза тоже принадлежит перу Хемингуэя. Да, это так! Ни один народ нельзя удержать в рабстве. Только что понимать под рабством?

…Пишу эти строки и думаю: на кой черт нынешним туристам, открывающим для себя прекрасную Испанию или приезжающим сюда с очередным визитом, вспоминать прошлое и рассуждать о том, был или не был фашизм рабством? Может быть, то, что я скажу, покажется крамолой, но можно ведь немного пофилософствовать. Я много лет проработал в Италии, крепко подружился с Испанией, да и с Германией у меня было не только шапочное знакомство. Муссолини, Франко и Гитлер. Три главных фашиста, трое военных преступников, которых осудило Человечество и сама История. Муссолини был расстрелян полковником Сопротивления Вальтером Аудизио, известным под кличкой Валерио, у которого я когда-то брал интервью; Франко умер своей смертью, хотя был приговорен к «высшей мере» другом своей юности; Гитлер покончил с собой, приняв яд. Но… За время правления дуче Италия стала экономически развитой страной и ликвидировала безработицу, каудильо превратил Испанию в жемчужину туризма и вытащил народ из средневекового оцепенения, Гитлер сделал из Германии передовое индустриальное государство с новейшими технологиями, которым могли позавидовать и Европа, и Америка. Парадоксально, но разваленная Россия стала тем стальным кулаком, который разбил нос фашизму, а Советский Союз стали называть позднее сверхдержавой, которую боялись и уважали. Я тоже ненавижу фашизм, как идеологию зла и насилия. Он был гнусным в Германии, непонятным в Италии, слишком затянувшимся и в какой-то степени «одемокраченным» в Испании. Тем не менее народы всех трех стран, переболевших фашизмом, живут все же лучше, чем многострадальный русский.

Самый любопытный, между прочим, памятник в Испании, из современных, — это огромный темносерый крест, который воздвигнут в полусотне километров от Мадрида, когда едешь из столицы в знаменитый город Ла-Карунья. Его можно усмотреть и из некоторых точек Мадрида, но только в ясную погоду. Высотой он 150 метров. Длина перекладины достигает примерно 50 метров. Ну и вес креста соответственно — около двухсот тонн. Испанцы считают этот каменный шедевр символом примирения и объединения испанского народа, который потерял в годы Гражданской войны миллион человеческих жизней с той и с другой стороны. Появился крест в 1959 году вместе с базиликой и другими богоугодными заведениями в Валье-де-Лос-Каидос по воле Франсиско Франко, который и себя завещал похоронить в базилике рядом с гигантской братской могилой, ибо на этом месте шли жесточайшие бои между республиканцами и франкистами. Каудильо, как известно, не сел на скамью подсудимых в Нюрнберге, Международный военный трибунал посчитал, что он не очень активно помогал Гитлеру в развязанной фюрером кровавой вакханалии.

Я посетил этот уникальный погост, вырубленный в горе, походил, остановился и подумал: может быть, смерть действительно примиряет врагов? И может быть, незачем убивать друг друга из-за всяческих бредовых идей, вне зависимости от того, как их называют: фашизм, социализм или демократия.

В Испании я побывал трижды. Один раз теоретически, другой раз как разведчик со специальным заданием Международного отдела ЦК КПСС и третий раз как обычный турист-пенсионер. Первые две поездки были весьма необычными и сопряжены с немалым риском и неожиданностями…

В Риме осень. Правда, в октябре ртутный столбик термометра не падает так резко, как иногда в Москве. Но тем не менее осень. Она в первых желтых листьях на тротуарах, в особых поблекших красках римского неба и запахе жареных каштанов, которые готовят на маленьких печурках бойкие уличные торговцы и торговки.

У меня на полдень назначена встреча с агентом — одним из итальянских политических деятелей старшего поколения, социалистом, активным участником Сопротивления. В нашей агентурной сети он значится под псевдонимом Вест. Работает на советскую внешнюю разведку давно. Мне его передали, если память не изменяет, уже из третьих рук. Приносит довольно любопытную информацию о внутриполитическом положении и межпартийных дрязгах в многочисленных группах и течениях Италии. Вхож в окружение президента. В 1966 году, а именно об этом периоде пойдет речь, им был социал-демократ Джузеппе Сарагат.

Вест аккуратен, неплохо соблюдает правила конспирации, донесения приносит на маленьких листочках, исписанных бисерным почерком, и отдает их по всем классическим канонам разведки в конце встречи, чтобы не завалить в случае чего своего советского друга. Но мой почтенный агент уже стар и серьезно болен. Посему встречаемся мы с ним два-три раза в месяц и в не очень отдаленных уголках вечного города, хотя он пока еще довольно уверенно сидит за рулем своей старенькой «альфа-ромео». Предусмотрен, правда, закодированный телефонный звонок на случай экстренной встречи, но мы к нему пока еще не прибегали. Увидеться на сей раз мы должны на ближней римской окраине в конце улицы Номентана, если ехать от центра города.

Эта улица, может быть, не очень красивая, но наверняка одна из самых зеленых и широких улиц итальянской столицы. Знаменита она тем, что здесь расположен шикарный особняк, который Бенито Муссолини когда-то подарил своей любовнице Кла-ретте Петаччи, а после окончания войны в нем разместилось советское консульство. Имеется напротив виллы небольшой скверик, названный Парком Паганини, хотя неизвестно, почему ему присвоили имя великого итальянского скрипача. Так он и называется — Парк Паганини, с большой буквы. Но встреча с Вестом не здесь, потому что на противоположной стороне, немного наискосок, — ворота нашего консульства…

На свидание я выезжаю в десять часов. Надо провериться, хотя мой зеленый «ситроен» — не редкость на улицах и, благодаря стараниям моих итальянских друзей, ходит под обычным римским номером. Но «наружка» время от времени сопровождает меня на предмет «профилактики». Я катаюсь по городу, заезжаю в супермаркет, где покупаю какую-нибудь мелочь по заданию жены, потом еду в старую часть Рима — там много узких переулков с поворотами, и автомобиль итальянской «наружки», если он крутится за тобой, легко обнаружить. Вроде все чисто. Есть еще один, мною изобретенный и любимый, способ проверки. Выбираю широкую улицу и стараюсь ехать до ближайшего светофора так, чтобы попасть под желтый свет. Когда он переключается на красный, я рву из переднего ряда на полной скорости. Если никто не устремляется за мной — это еще одно подтверждение, что я чист. Итальянцы не любят платить штрафы, ну а мне в случае чего все компенсирует любимая редакция «Известий» или резидентура. Так, без хвоста, я подъезжаю к месту встречи, оставляю «ситроен» в укромном уголке, а сам иду не спеша пешочком еще метров восемьсот, с удовольствием вдыхая не очень загаженный здесь бензиновой гарью осенний воздух.

Вест сидел на скамейке с газетой «Аванти» в руках. По его горестно опущенным плечам я почувствовал, что случилось неладное. Мы поздоровались, он обнял меня как-то по-отечески.

— Как дела, онореволе? (Так называют здесь членов парламента. — Л. К.)

— Неважно, мой юный друг. Ты же знаешь, что меня одолевают всякие хвори. Я практически не выходил из дома все это время, разве что в клинику. Посему ничего не принес тебе.

— Так чего же страшного, дорогой онореволе? Подождем, когда вы будете чувствовать себя получше, тем более что никаких экстраординарных событий на арене римской политики вроде бы не происходит.

— Страшного вообще ничего нет в жизни, кроме смерти. А она, к сожалению, уже ходит за мной по пятам. Буду краток, мой юный друг. У меня обнаружили рак печени, и жить мне осталось от силы полгода. Это со всей откровенностью объявил старый друг профессор-онколог. Мы всегда говорили друг другу только правду.

Я, наверное, сразу побледнел от неожиданной вести. Мне так безумно стало жалко старика, что подступил комок к горлу. Еще в разведшколе нам внушали одну и ту же заповедь: «Сам сгорай, а агента спасай». Я порывисто взял холодные тонкие руки Веста в свои.

— Онореволе, дорогой друг, может, это ошибка? Может, все обойдется?

— Нет, не ошибка. Подозрения существовали давно, но я все откладывал клиническое обследование. Не огорчайся, Леонида. — Он грустно улыбнулся. — Надо быть философом. Еще великий Данте сказал, что «жизнь — это всего лишь быстрый бег к смерти». Да и потом, нужно ли ее бояться, старуху с косой? Кстати, еще один наш классик, но уже более современный, Джакомо Леопарди, успокоил человечество весьма кратким афоризмом: «Только два прекрасных момента существуют в жизни — любовь и смерть». Любовь прошла, а вот перед смертью хотелось бы что-нибудь сделать для вас значительное.

— Простите, онореволе, — решил и я блеснуть своей эрудицией, — а вот я почему-то вспомнил старого циника Ницше. Он говорил, что «каждый день своей жизни нужно воспринимать так, как будто бы он первый и последний…».

— Ницше был гениальным философом. Так вот, слушай меня внимательно. В молодые годы я довольно долго жил в Испании и там познакомился с неким Франко Баамонде Франсиско. Он был немного старше меня. Нас сблизили социалистические идеи, и вскоре знакомство переросло в крепкую и пылкую дружбу, ну как у ваших Герцена с Огаревым. А потом я уехал, но дружба сохранилась. После мятежа 1936 года Франсиско стал диктатором Франко. Сегодня он враг испанского народа, предатель и мой личный враг. Но он же не знает об этом, и, если я появлюсь у него в гостях, он примет меня как старого друга. Можно было бы для начала возобновить с ним переписку, где я представлюсь промышленником, ведь я на самом деле один из директоров крупной фирмы. Понимаешь, каудильо стал тормозом тех демократических процессов, которые назревают в родной и для меня Испании. Если бы не он, на Пиренеях давно бы была восстановлена республика и начался процесс борьбы за построение социализма. Короче. Я готов совершить акт возмездия. Для этого мне нужно особое оружие. Ну, например, специальная авторучка. Я тут видел по телевизору какую-то чепуху про Джеймса Бонда, ну этого идиотского агента 007. Так вот у него была стреляющая авторучка, понимаешь?

Моя челюсть непроизвольно отвисла до самого узелка галстука, который вдруг стал стягивать шею, как удавка у приговоренного к повешению. Я тупо уставился на Веста.

— Вы серьезно, онореволе?

— Более чем. Моя смерть не будет бесполезной! Ведь понесли же наказание Гитлер, Муссолини, другие преступники. Почему же Франко должен выйти сухим из воды? Ведь вы же не считаете его, я надеюсь, другом Советского Союза?

— Конечно же нет, онореволе! Однако надо все тщательно продумать, нужно время.

— Согласен, мой друг, но надо спешить, мои силы тают с каждым днем. Когда встретимся?

— Через неделю на этом же месте. В полдень.

— Договорились.

Глаза Веста горели каким-то лихорадочным огнем. Он ушел первым шаркающей старческой походкой. Бывалый конспиратор тоже прятал свою «альфа-ромео» где-то за углом.

…Челюсть резидента тоже отвисла, когда я доложил ему о предложении Веста.

— Мой дорогой, а старик, случайно, не рехнулся? Ты не заметил странностей в его поведении?

— Нет, шеф. Он вел себя спокойно, говорил логично, с большой убежденностью и верой в правоту своего дела.

— Надо срочно дать информацию в Центр. Ты когда назначил ему очередную встречу?

— Через неделю на том же месте в то же время.

— Правильно… Хотя место встречи и время надо было изменить. Впрочем, не это самое главное. Не сочтут ли нас с тобой сумасшедшими там, в Центре?

Ответ из Центра пришел через четыре дня. Резидент срочно вызвал меня к себе из корпункта условным телефонным звонком из посольства. В своей резидентской каморке, защищенной от любых подслушиваний, где помещались только стол шефа и несколько стульев, он показался мне необычно серьезным и торжественным.

— Леонид Сергеевич, из Центра пришла шифровка. — Он вынул из папки расшифрованную телеграмму и стал пересказывать мне ее своими словами. — В общем, так. Нужно начать серьезную психологическую подготовку Веста. Встречи сделать более частыми и еще более конспиративными. Не выступать ни от какого имени конкретно. Будешь говорить от себя лично, иногда употребляя слово «мы». Повторяю, операцию берешь под свою личную ответственность. Скажи, что все расходы по поездке ложатся на тебя. Перед отъездом в Мадрид вручишь ему компенсацию для семьи. Особенно следи за состоянием его нервной системы. Спроси, может быть, ему нужны какие-нибудь редкие лекарства. Все. Докладывать мне о дальнейшем развитии событий, связанных с делом, немедленно. Ну а остальное (он перевернул третью страницу шифротелеграммы) касается лично меня. Желаю успеха, Леонид Сергеевич.

Подходя на следующей встрече к заветной скамейке, я уже издали заметил Веста, который быстро поднялся и засеменил в мою сторону. Он был очень возбужден и, забыв поздороваться, взял меня под руку.

— Давай пройдемся, Леонида. Ты не представляешь, какая удача! Я ведь тоже не терял времени даром. Старые друзья помогли мне поговорить с Франсиско по телефону. Представляешь? Он узнал меня, вспомнил и пригласил в любое удобное время посетить его на правах старого друга юности. Ну а вы-то согласны?

У меня, честно говоря, екнуло сердце. «Черт возьми, а ведь дело принимает действительно серьезный оборот», — подумал я про себя, а на лице изобразил радостное удивление.

— Онореволе, поздравляю! Это колоссальный успех. Что касается вашего предложения, то я полностью согласен с планом операции, и мы будем готовить ее с вами вдвоем. Только вдвоем, понимаете? Необходимые средства для поездки и соответствующую компенсацию вам предоставят.

— Леонида, друг мой! Какие средства и какая компенсация?! Ведь я же очень не бедный человек. Ничего не нужно, кроме необходимого устройства и небольшой тренировки с писто… то есть, я хотел сказать, с авторучкой. Впрочем, я был бы рад, если бы ты слетал со мной в Мадрид и подождал финала. Как считаешь?

У меня второй раз екнуло сердце. Резиденту нужно докладывать все или почти все, что касается оперативных дел, особенно столь экстраординарных. Утаиваются лишь романы и семейные неурядицы. Я дословно воспроизвел резиденту свой разговор с Вестом и его пожелание. Резидент как-то сразу погрустнел.

— Сообщу в Центр срочно, Леонид Сергеевич. Продолжай интенсивно работать с Вестом и будь предельно внимателен к динамике его психического состояния.

Ответ из Центра пришел очень быстро. Резидент опять пересказал его, заглядывая в недоступную для меня шифротелеграмму.

— Центр согласен, чтобы ты сопровождал Веста в Мадрид. Паспорт тебе сделают на имя итальянского репортера. Устроишься в той же гостинице, что и Вест. И будешь ждать до конца. Возьмешь какое-нибудь интервью — у нас там есть человек, который тебе поможет. Короче, дорогой Леня, вся ответственность ложится на тебя. Ты автор проекта и его исполнитель, понимаешь? Да, потребуется еще немного времени, чтобы подготовить техническое снаряжение и документы. Так что ты мягко сдерживай порывы агента.

Мои встречи с Вестом участились. Он постоянно пребывал в сильном нервном напряжении и таял буквально на моих глазах. Только на посеревшем лице горели лихорадочным огнем глаза. Потом меня смутило еще одно обстоятельство. Мой агент вдруг ударился в воспоминания, много рассказывал о Франко, об их юношеской дружбе, и где-то в его словах я начал улавливать нотки какой-то скрытой симпатии к молодому Франсиско.

После одной из встреч, мучаясь бессонницей, я вдруг с необыкновенной ясностью представил себе такую картину.

Мы с Вестом, благополучно преодолев все сложности, прилетаем в Мадрид и устраиваемся в гостинице. Мой агент назначает встречу с каудильо, а я остаюсь в номере и, включив телевизор, жду экстренного правительственного сообщения. А в шикарном кабинете Франко, встав из-за стола, обнимает своего давнего друга, может быть, даже со слезами на глазах. Сердце Веста не выдерживает, он тоже плачет и говорит: «Дорогой Франсиско, прости меня, грешного, что приехал к тебе со злодейскими намерениями. В отеле «Виктория» сидит под личиной корреспондента один мужик из советской разведки и ждет, когда я выстрелю в тебя из этой авторучки. Кстати, возьми ее себе на память…» Видение было настолько явным, что я с самого утра, не передав в родную газету обязательной информации, ринулся к резиденту. Он внимательно выслушал мой не очень связный монолог.

— А ты сам не струсил, Леонид Сергеевич?

— Нет, шеф. В разведку идут работать не для того, чтобы разводить цыплят. Я готов ко всему. Но представляете, какой разразится скандал, если сработает такой сценарий! И как пострадает авторитет не только нашей службы, но и государства. Уж лучше тогда я поеду один с «бомбой» для диктатора.

— Не говори глупостей, Леонид. Дело очень серьезное, и твои соображения заслуживают самого пристального внимания. Я срочно запрошу начальство. Завтра приезжай с утра.

Ответ из Центра пришел. Я это понял сразу по выражению глаз моего шефа, когда назавтра явился к нему утром.

— В общем, Леонид Сергеевич, последнее слово за тобой. Никаких претензий к тебе не будет. Советуют не спешить, еще раз все взвесить и, самое главное, не ошибиться в оценке душевного состояния Веста и его здоровья, естественно. Докладывай мне все, что еще надумаешь, в любое время суток.

Встречи с Вестом продолжались. Мне, честно говоря, все больше не нравилось ни его физическое состояние, ни психологический настрой. Он как-то сник и тоже вроде бы перестал торопиться в Мадрид, но мы тем не менее продолжали разрабатывать различные варианты и детали предстоящей поездки. Однажды Вест не вышел на очередную встречу. Не состоялась она и на другой день как «запасная». На третий день я, проверившись, позвонил из города по телефону ему домой, приготовив специально закодированный по сему случаю текст. Но меня не стали слушать. Грустный женский голос произнес в трубку: «Онореволе скоропостижно скончался вчера от обширного инфаркта миокарда. Похороны на римском кладбище Тестаччио».

Старик Вест очень любил испанского поэта Федерико Гарсия Лорку, а с его легкой руки и я открыл для себя этого замечательного стихотворца, которого на рассвете 20 августа 1936 года тайно расстреляли фашисты по приказу Франко. Поэт-трибун, защитник свободы и справедливости, относился к смерти так же, как и его почитатель Вест…

Хочу уснуть я сном осенних яблок

И ускользнуть от сутолоки кладбищ.

Хочу уснуть я сном того ребенка,

Что все мечтал забросить сердце в море.

Не говори, что кровь жива и в мертвых,

Что просят пить истлевшие их губы.

Не повторяй, как больно быть травою,

Какой змеиный рот у новолунья.

Пускай усну нежданно,

Усну на миг, на время, на столетья,

Но чтобы знали все, что я не умер,

Что золотые ясли — это губы,

Что я товарищ западного ветра,

Что я большая тень моей слезинки…

Вот эти последние строки я хотел бы прочесть у надгробия Веста. Но — увы. Резидент категорически, но в очень мягкой форме запретил мне идти на похороны. «Засветишься, дорогой мой, — сказал он. — А сейчас это уже ни к чему».

Но я, признаюсь, пошел. Было много народу и полиции. Я не стал подходить близко к месту траурного действа. Сняв шляпу, я поклонился тому, кто был Вестом. Защемило сердце. Я любил старика. Он чем-то напоминал моего отца. Дело о покушении на Франко закрыли. И о нем больше никто не вспоминает.

И вот сейчас я думаю: может быть, я действительно струсил тогда? И в автомобильных авариях побывал, и стреляли в меня, и «наружка» хватала, и несколько раз собирал чемоданы, чтобы смотаться из Италии, была и «подстава» контрразведки. Нет, не трус. Но может быть, подсознательно сработала вдолбленная в далеком детстве бабкой Авдотьей, постоянно таскавшей меня в церковь, заповедь «не убий». Я ее запомнил на всю жизнь, забыв о некоторых других.

А теперь перенесемся в год 1969-й. Я возвратился из Италии в Москву, и Первое главное управление КГБ оставило меня под «крышей» газеты «Известия» как перспективного сотрудника. Главный редактор газеты Лев Николаевич Толкунов, побывавший у меня в гостях на Апеннинах и даже написавший совместно со мной три больших очерка об итальянских делах, даже назначает Колосова заместителем редактора иностранного отдела. Но «контора» мешает: я веду номер, а мне звонит шеф 5-го отдела или его заместитель и требует немедленно прибыть на службу, ибо пришла из Италии очередная шифротелеграмма, в которой никто не может разобраться. Или следует безоговорочное указание: немедленно на партсобрание отдела, или еще что-нибудь… Ну кому объяснишь, что ты подневольный кагэбэшник, должен подчиняться приказу, хотя «горит» международная полоса? Я издергался вконец.

Сижу однажды в кабинете, правлю очередную статью какого-то собственного корреспондента. Звонок по внутреннему телефону. Говорит помощник главного редактора, мой друг, покойный Коля Иванов: «Леня, зайди срочно ко Льву Николаевичу». Вхожу в кабинет. Толкунов выбирается, прихрамывая, из-за своего необъятного стола и садится напротив меня за длинную «заседательницу» для членов редколлегии.

— Леонид Сергеевич, как у тебя с французским?

— Это был мой основной язык в Институте внешней торговли. В принципе говорю, читаю, перевожу. Но итальянский знаю лучше.

— Итальянский не надо. Поедешь со мной в Женеву на международный симпозиум по средствам массовой информации?

— С удовольствием, но…

— «Но» уже устранено через Международный отдел ЦК.

Мы со Львом Николаевичем в Женеве. Я не буду рассказывать про симпозиум, ибо это было очень скучно. Моя роль свелась к тому, что я зачитал по бумажке какое-то заявление на французском языке, которое составили для Толкунова в Международном отделе ЦК. А потом были разные визиты. Один из них организовал я. Мы пошли в гости к заместителю резидента советской разведки, с которым я когда-то работал в Риме. Прием был скромным — с обилием выпивки и минимумом закусок. Льву Николаевичу мой коллега явно не понравился.

— Тусклый какой-то человечек и, видно, очень жадный, — говорил он мне, когда мы прогуливались близ Женевского озера. — У вас все в КГБ такие жмоты?

— Нет, Лев Николаевич. Он просто очень изменился с римских времен. Видимо, здесь жизнь дороже, а денег платят меньше.

— Слушай, Леонид, — вдруг переменил тему главный редактор, — а тебе не надоела твоя «контора»? Ведь ты же способный журналист, и мне докладывали, как тебя дергают с Дзержинки. Мотай-ка ты оттуда, пока не поздно.

— Лев Николаевич, скажу тебе честно, как на духу. Из «конторы» уходят или в наручниках, или ногами вперед.

— Есть третий путь. О нем я как-нибудь скажу тебе в Москве.

— И потом, у меня патологическая склонность к авантюризму.

— Вот это другое дело, — оживился Лев Николаевич. — Раз ты такой Джеймс Бонд, то слушай. Меня попросили некоторые ответственные круги в ЦК найти толкового журналиста, чтобы он смог выбить себе визу в Испанию. Франко уходит с политической арены, в стране нарастает демократическое движение, хотя неизвестно, кто придет к власти. Нам нужно знать объективную обстановку. Ты мог бы взяться за эту миссию?

— Мог бы.

— Вот так сразу?!

— Да, Лев Николаевич. Но для этого мне нужно слетать в Рим. Там работает один ответственный человек из испанского посольства.

— Кто же он?

— Консул. А вообще-то профессионал из испанской разведки. Мы с ним очень дружили. Он любит водку и антисоветские анекдоты, а я херес и испанские песни, которые он классно исполнял с гитарой в руках. Но мы сразу же поняли друг друга и не стали приставать со взаимными нескромными предложениями. Просто дружили. Даже семьями.

— Когда ты можешь вылететь в Рим?

— Хоть завтра, если мне оформят визу и дадут денег.

Лев Николаевич все устроил. Из Женевы я вылетел в Рим. Мой давний друг — испанский консул встретил меня с распростертыми объятиями.

— Амиго Колосов, какими судьбами?

— Обычными. Ведь все дороги ведут в Рим.

— Тебе что-нибудь здесь нужно?

— Да. Мне необходимо получить визу в Испанию. Можно это сделать?

— Нельзя. У нас же нет дипломатических отношений. А зачем тебе нужно в Испанию, что ты там забыл?

— Есть идея установить с твоей родиной дипломатические отношения. Для этого я встречусь с разными людьми и напишу серию доброжелательных очерков об Испании, которые обязательно будут опубликованы в «Известиях».

Консул ничего не ответил и пригласил меня в ресторан отобедать. Я сказал, что это я приглашаю его посидеть в самое шикарное — знал я такое — римское заведение. После застолья, когда мы прощались, мой испанский коллега промолвил, положив мне руки на плечи:

— Хорошо, Леон. Я тебе верю. Завтра приходи с шестью фотографиями. Заполнишь документы, и я попробую раскрутить это дело. Каудильо действительно стал слаб, и нашим странам надо налаживать нормальные отношения.

Мой доклад Толкунову после недельной командировки в Рим не вызвал никакой бурной реакции. Шеф был очень спокойным человеком. Он улыбнулся своей обаятельно-хитрой улыбкой.

— Хорошо, Леонид Сергеевич. Посмотрим, что получится, а пока иди, спокойно работай и держи язык за зубами, особенно в своей «конторе».

А через девять месяцев из Франции пришла телеграмма о том, что корреспонденту «Известий» господину Колосову следует срочно вылететь в Париж, явиться в испанское посольство и получить визу сроком на месяц для журналистской поездки по Испании. Тут уж забегал сам Лев Николаевич.

— Леонид Сергеевич, я тебя освобождаю от всей работы в редакции. «Контору» тоже можешь не посещать. Через час мы едем на прием к Борису Николаевичу Пономареву (секретарь ЦК КПСС, заведующий Международным отделом. — Л.К.). Затем у тебя сегодня же визит к начальнику 1-го европейского отдела МИД Ковалеву, который даст тебе ряд инструкций, а на послезавтра мы планируем твой вылет.

Академик Пономарев принял нас в своем кабинете и сразу же приступил к делу. Мои задачи, помимо журналистских, сводились к четырем основным направлениям:

— выяснить, что происходит с Франко и каков настрой у его ближайшего окружения;

— выяснить внутриполитическое положение и степень влияния коммунистов на демократическое движение;

— постараться взять интервью у кого-либо из молодых деятелей нынешнего правительства;

— выяснить, какова роль влиятельной католической организации «Опус деи» в нынешних политических процессах.

— Борис Николаевич, — сказал в заключение встречи Толкунов, — я вам уже говорил, что у Леонида Сергеевича немного специфическое положение — он пока еще является офицером нашей внешней разведки.

— Я об этом знаю, — жестко отрезал Пономарев. — Товарищ Колосов выполняет ответственное задание ЦК и поэтому не обязан идти с докладом к своему руководству. Желаю удачи.

Я доложил на всякий случай о своей миссии бывшему тогда начальнику ПГУ (внешняя разведка) КГБ СССР Александру Михайловичу Сахаровскому.

— Да, я знаю о вашем задании, — как-то вяло промямлил он. — Выполняйте. Посмотрите что и как. Потом напишете краткие справки на всех интересных испанцев, с которыми встретитесь.

Начальник 1-го европейского отдела МИД Анатолий Гаврилович Ковалев произвел на меня гнетущее впечатление. В течение двух часов «Гаврилыч» рассказывал мне о внутриполитическом положении в Испании в основном по материалам ТАСС, которые я уже читал. Затем около получаса он поучал меня, как в осторожной форме в разных кругах я должен настойчиво проводить мысль о том, что «Советский Союз не имеет никакого отношения к золотому запасу Испании», который якобы республиканцы вывезли к нам.

А дальше все пошло как по маслу. Меня снабдили солидной суммой долларов на прожитье, на то, чтобы взять напрокат автомобиль, на представительские расходы, вручили кучу сувениров, включая палехские шкатулки и матрешки, водку в экспортном исполнении и паспорт с французской визой. А самое главное, дали человека, который должен был помочь мне в Мадриде, ибо там, кроме представителя агентства Черноморского пароходства, никого не было. Этим человеком оказался руководитель мадридской фирмы «Ваймер» Хесус Сантивери Капдеви-ла. Вы помните, в Москве в 60-х годах вдруг появились испанские рубашки? Так вот их продавала нам полулегально по клирингу компания «Ваймер» в обмен на советские тракторы. На него, сказали мне, я могу рассчитывать почти что во всем.

Лечу самолетом «Аэрофлота» ранним утром в первом классе, куда попал через депутатский зал Шереметьева, то есть без таможенного досмотра и всяких других формальностей. Хорошо, когда чувствуешь себя личностью и с тобой очень вежливо разговаривают. К тому же первый класс — это практически неограниченная бесплатная выпивка, шикарный обед с черной икрой на закуску и всяческие сладости с фруктами на десерт. В салоне практически пусто, всего несколько человек, и среди них одна скромно одетая, хрупкая женщина. Присматриваюсь, даже надеваю очки на нос. До удивления знакомое лицо. Боже ты мой! Да это же Майя Плисецкая! Представляюсь. Так, мол, и так — специальный корреспондент «Известий». Лечу в Мадрид. Нет дипломатических отношений? Ну и что, Майя Михайловна? Я — первый посланец мира от правительственной газеты.

Плисецкая не по-звездному проста со мной.

— В Мадрид? Неужели? Какой же вы счастливчик! А я вот только в Париж по разным грустным делам — лечу хоронить знакомого артиста. Кстати, а почему бы нам не пообедать вместе?

Действительно, почему бы нет? Мы садимся рядом в середине салона подальше от малочисленных пассажиров, откидываем столики. Подходит очаровательная стюардесса.

— Что будете пить?

— Может быть, коньяк? — Майя вопросительно смотрит на меня.

— Конечно. И знаете, поставьте-ка нам всю бутылку.

Стюардесса изумленно смотрит на звезду советского балета.

— Да, действительно, что вам мотаться туда-сюда, милочка. Мы сами будем разливать, по мере надобности. И минеральной воды, пожалуйста.

Коньяк армянский, пятизвездочный. Обед в полном разгаре. С каждой рюмкой на душе становится все теплей и теплей. После третьей я предлагаю по журналистскому обычаю перейти на «ты». Майя соглашается.

— А какая из моих партий тебе больше всего нравится?

— Умирающий лебедь Сен-Санса. Я каждый раз поражаюсь, когда вижу твои неповторимые руки-крылья.

— Ничего себе лебедь, вернее, лебедиха, зашибающая коньяк. — Плисецкая засмеялась. — Допьем?

— Конечно. Твое здоровье и за будущий визит твой в Мадрид. Ты обязательно посетишь этот донкихотовский город, и испанцы упадут к твоим прекрасным ногам!

А ведь я как в воду смотрел. Работает нынче Майя Плисецкая в Испании. А тогда, в самолете, балерина только грустно вздохнула.

— А ты был в Мадриде?

— Был однажды, — соврал я, вспомнив свою несостоявшуюся криминальную поездку вместе с покойным Вестом. — Хочешь, расскажу о нем?

— Очень хочу. — Майя откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — Рассказывай, журналист.

Мадридцы говорят: Кастилия — сердце Испании, а площадь Пуэрта-дель-Соль — сердце Мадрида. И это действительно так. На этой площади, название которой переводится как «ворота солнца», сходятся девять улиц, и отсюда, как от нулевой отметки, начинается отсчет километрам испанских дорог, разбегающихся по испанской земле. А совсем рядом другая площадь — Пласа Майор. Этакий ровный четырехугольник, вымощенный брусчаткой, который похож на внутренний двор, обрамленный четырехэтажными зданиями, составляющими единый архитектурный ансамбль с колоннадой и шестью арками.

Пласа Майор родилась тринадцать лет спустя после того, как король Филипп III объявил в 1606 году Мадрид столицей Испании. Ее облик дошел почти что нетронутым до наших дней, и седые камни площади помнят и шумные ярмарки, и ужасные костры инквизиции. Но многим нынешним туристам не до ужасов прошлого. Здесь ныне царит шумное веселье. Ну кому не хочется попробовать знаменитую испанскую паэлью, аппетитные жареные шампиньоны, разные сорта удивительного сыра манчего, который не похож ни на один из известных нам сыров.

Майя открыла глаза.

— А сколько ты пробудешь в Париже?

— Несколько часов. Надо получить визу в испанском посольстве — и опять на самолет, в Мадрид.

— Тебя кто-нибудь встретит?

— Да. Один товарищ из посольства. Он ждет меня в аэропорту, чтобы отвезти к испанцам.

— Меня тоже будут встречать. Ну что же, до встречи в Москве. Милости прошу на любой спектакль в Большом.

— Спасибо, Майя. Мы обязательно увидимся. Я никогда не забуду о нашей встрече.

— Я тоже. — Майя улыбнулась. — И все-таки как бы мне хотелось оказаться в Мадриде вместе с тобой, журналист…

В Париже события развивались по плану, безо всяких осложнений. Встретил меня наш товарищ из посольства и сразу же повез получать визу. Испанский консул долго жал мне руку и говорил разные красивые слова. А когда сотрудник принес мою «зеленокожую книжицу», ибо снабжен я был по указанию товарища Пономарева дипломатическим (на всякий случай) паспортом, наступил самый торжественный момент. Вручая документ со штампом, консул проникновенно сказал:

— Мы разрешаем вам путешествовать по Испании безо всяких ограничений и запретных зон, ибо вы едете как журналист и, надеемся, как наш друг. Именно поэтому моя личная и наша общая просьба к вам — напишите об Испании и ее народе объективно.

Выдержав паузу, я по возможности искренне ответил:

— Господин консул! Клянусь, что напишу честно об Испании, советские читатели очень соскучились по стране Сервантеса. И я тоже.

Мы крепко пожали друг другу руки, и я поехал в аэропорт, где меня приняла на борт французская «каравелла», летевшая вечерним рейсом в испанскую столицу.

Мадрид открылся мне поздним вечером из иллюминатора самолета. С высоты птичьего полета загадочная для меня столица была похожа на фантастическую брошь из светящегося изнутри янтаря. Оказалось, что неоновые фонари в Мадриде практически все желтые. Испанский таможенник долго вертел мой загадочный зеленый дипломатический паспорт, а затем меня встретил представитель агентства Черноморского пароходства, чья единственная услуга заключалась в том, что он подбросил меня в отель «Виктория». Да, да, в ту самую «Викторию», где мы собирались остановиться с моим покойным агентом Вестом. Представитель был чем-то очень обеспокоен.

— Знаете, — Леонид Сергеевич, обстановка сейчас в Испании очень сложная. За мной все время хвост таскается. А я тут один, понимаете? Чтобы отправить почту, приходится летать в Париж. Да и шифросвязь тоже только там. Поэтому вами будет заниматься фирма «Ваймер». Ее президент очень хороший человек и большой друг Советского Союза. Впрочем, вам о нем говорили в Москве, не так ли?

Да, говорили, предупреждая, однако, что никто стопроцентных гарантий моей безопасности дать не может. А я и не ждал. В моей работе в Италии вообще никаких гарантий не было. Приходилось рассчитывать только на собственную интуицию и врожденную склонность к авантюризму. Они меня в общем-то не подводили. И тогда не подвели. Президент фирмы «Ваймер» оказался отличным человеком, и, если он жив сейчас, я еще раз готов низко поклониться ему за то, что он сделал для советского журналиста, чтобы тот смог выполнить свою нелегкую миссию, которая называлась «ответственным заданием ЦК».

В тот поздний октябрьский вечер я поднялся в заказанный мне номер в гостинице «Виктория». Спать не хотелось. Из окна ночная улица казалась зашитой фантастическим желтым свечением. Позже, проехав многие сотни километров, я понял, что испанцы вообще неравнодушны к желтом цвету. Он в неоновых фонарях городов, в одежде их обитателей, в трехцветье испанского государственного флага и в стихах Гарсиа Лорки:

На желтой башне

Колокол

Звенит.

На желтом ветре

Звон

Плывет в зенит.

Над желтой башней

Тает звон…

Вспомнилось мое первое интервью в Италии, которое поручил сделать главный редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей. «А почему бы не взять интервью у испанской путаны?» — пришла мне в голову неожиданная мысль. Действительно, почему бы нет? Испанский похож на итальянский. И к тому же мой французский в те времена был тоже на достаточно европейском уровне. «Парле ву франсэ, мадемуазель?» и так далее… Ну чем я рискую? Ведь не должен я докладывать обо всем товарищу Пономареву. Это во-первых. И во-вторых, почему журналист не может вторгнуться в острую социальную проблему? Тем более, что проституция родилась вместе с человеком и исчезнет вместе с человечеством. Таким вот образом рассуждая, я вышел из отеля на улицу. Мадрид засыпает очень поздно. Ярко горели огни реклам, переливались цветными фонариками названия магазинов, ресторанчиков и кафе. По тротуарам фланировали стайки молодежи, шумливой, смеющейся, одетой самым фантастическим образом. По старой привычке побродил вокруг отеля по разным переулкам-закоулкам, чтобы удостовериться в отсутствии хвоста. Нет, все чисто. Испанские «наружники» не любят таскаться по ночам. А вероятнее всего, еще не получили приказ на мой счет. Посему направился я на поиски «жриц любви». Испанские проститутки внешне мало чем отличаются от итальянских. Так же нескромно и броско одеты и тот же профессиональный, равнодушно-заинтересованный «сексуальный» взгляд ярко накрашенных глаз. Выбрал одну девушку. Стояла в одиночестве, прислонившись спиной к углу дома, небрежно держа в руках черную сумочку. «Буона нотте» («доброй ночи»), — приветствовал я ее. Она ответила теми же словами, вроде бы по-итальянски, но с жестковатым испанским акцентом. Вы знаете, чем итальянский язык отличается от испанского? В общем-то одна и та же романская группа, слов и сочетаний схожих много. Только итальянская речь более мягкая и певучая, словно говорящий держит во рту сладкий леденец, а у испанца на языке маленький кусочек красного перца. Короче говоря, мы с Лаурой, так звали девушку, быстро договорились. Цена ее была вполне сносной, дешевле, чем, скажем, в Риме, и в отель она идти не побоялась. Наоборот, одобрила даже, сказав, что в «Виктории» все портье у нее знакомые. Поднялись в номер, выпили водки, закусили.

— Ты итальянец?

— Наполовину. Мама у меня югославка.

— Тогда ты похож на маму. Итальянцы очень жадные и предпочитают заниматься любовью в кредит.

— Зачем усложнять жизнь.

— Правильно. Как в магазине. Ты женат?

— Нет. В разводе.

— А, понятно. Женщин любишь?

— Очень…

Мадрид вновь открылся мне ранним утром из окна номера на последнем этаже отеля «Виктория» колокольным звоном соборов, красными черепичными крышами, ярким солнцем и… желтым небом. Нет, в общем-то небо было голубым, но с желтоватым налетом. Может быть, такое оно бывает осенью? Секрет небесной желтизны раскрылся сразу же, как только я оказался на улице, где меня ждал шофер фирмы «Ваймер», чтобы отвезти на свидание к сеньору Капдевиле. Ехали мы медленно. С чем можно сравнить автомобильное наводнение в Мадриде? С Парижем, Римом? Можно и не сравнивать. Над городом висит непроходящее облако бензиновой гари и даже на бульварах вы не можете избавиться от сладковатого привкуса выхлопных газов. Здесь можно часами крутиться в поисках места для кратковременной остановки по узким переулкам и уголкам города — и все бесполезно. Автомобили залезли на тротуары, заняли все пустующие пятачки. В общем, как сейчас у нас в Москве.

— Как вы боретесь с этим автомобильным нашествием, амиго? — спросил я у шофера.

— Строим подземные гаражи, — ответил он. — И не только подземные, а даже четырех- и пятиэтажные, но все бесполезно. Туристический бум, он ведь и автомобильный тоже.

Знакомлюсь с президентом фирмы. Передо мной высокий, черноволосый, сразу же располагающий к себе человек. Очень прилично говорит по-итальянски. После обмена любезностями и непременного разговора о погоде я приступил к подробному и откровенному изложению всех моих пожеланий, закамуфлировав их, естественно, журналистскими интересами.

— Хорошо, — подытожил нашу беседу Капдевила. — Постараемся все сделать как надо. Для этого потребуется некоторое время. Поэтому мы хотим поначалу устроить вам ознакомительную поездку по стране. Вы можете посетить даже военную базу в городке Паломаресе, где недавно американский самолет потерял атомную бомбу, хорошо, что без взрывателя. Кстати, как у вас с транспортом?

— У меня есть деньги на аренду автомобиля. Имеются международные водительские права и десятилетний стаж дружбы с баранкой.

— Отлично. Какую бы марку вы предпочли?

— «Ситроен ДС-24». Я им пользовался в Италии.

— Договорились. Завтра к вечеру будет «ситроен».

В поездке вас сопровождает один из советников нашей фирмы. Он поможет вам установить контакты с интересующими лицами и покажет большие и малые города нашей страны.

Сеньор Капдевила замолчал, пристально посмотрел на меня, встал из-за стола, подошел к окну кабинета и поманил пальцем. Я подошел к нему вплотную. Он наклонился к самому моему уху, прошептал:

— Сеньор Колосов, ваш компаньон по поездке только вчера стал советником нашей фирмы. Имейте это в виду.

— Спасибо, сеньор. Буду иметь в виду.

— И еще. Я не уверен, что «ситроен», который мы вам дадим в аренду, будет «чистым», поскольку станет известно, что он предназначается для советского журналиста. Так что в автомобиле вас всегда будет трое: вы, мой советник и «баг».

— Понимаю. По-русски мы этого пассажира называем «жучок».

— «Жучьок»? Пусть будет «жучьок». Так что не ведите крамольных бесед и не пытайтесь превратить вашего спутника в коммуниста. Это опасно.

Мы возвратились на свои места. Капдевила сел за свой обширный президентский стол, я пристроился в кресле напротив.

— Итак, сеньор Колосов, в путешествие вы отправитесь послезавтра. Сегодня другой мой советник, — президент сделал ударение на слове «другой», — отвезет вас на последнюю в этом сезоне корриду. Вы когда-нибудь видели корриду?

— Нет. Живьем нет. В кинофильмах — да, приходилось.

— На этом зрелище надо не только присутствовать, но и участвовать в нем.

Корриду конечно же надо смотреть живьем. Правильно сказал сеньор Капдевила. Когда я вместе со своим сопровождающим от его фирмы приехал на окраину Мадрида, которая называется Вентас, и пошел к огромному зданию с арками и с амфитеатром, рассчитанным на 23 тысячи зрителей, настроение у меня было, прямо скажем, скептическим. Ну что интересного в убийстве животного, которое заранее обречено? Я не предполагал, конечно, что через несколько мгновений буду визжать и скандировать вместе с испанцами традиционное «о-ле!». Коррида — единственное в своем роде представление, которое захватывает куда больше, чем футбольный матч. Недаром Проспер Мериме, совершивший пятимесячное путешествие по Испании в 1830 году в качестве специального корреспондента парижского журнала «Ревю де Пари», начал свою серию очерков с корриды.

Коррида родилась более тысячи лет тому назад и представляла поначалу хаотическую потасовку с быками. Но в конце XVIII века были введены строгие правила и торжественный ритуал с парадом всех участников в начале представления и потом по минутам расписанной программой, когда под призывные звуки трубы ярко разодетых пикадоров сменяют бандерильеро, а тех — самое главное лицо в представлении — блистательный и грациозный, как балерина, тореро. Конечно, не все единодушны в оценке «тавромахии» — искусства боя быков. Но вот что сказал мой сопровождающий: «Да, коррида пронизана опасностью и заканчивается смертью. Но доминируют в ней все же отвага и ловкость». Когда-то право на участие в бое быков давал лишь почетный титул гранда, потом грандов сменили профессионалы, так сказать, тореро. В Испании был создан даже единственный на нашей планете профсоюз — синдикат тореро.

Коррида запечатлена на картинах великих художников Веласкеса и Гойи, о ней писали, помимо Ме-риме, Хемингуэй, Куприн и многие-многие другие. Куда уж мне. И все же скажу, что меня потряс заключительный акт действа, когда на арене остаются истыканный дротиками, окровавленный, разъяренный бык и тонкий, стройный тореро с красной «тряпкой» и шпагой в руках. Это поистине танец Смерти, хотя шансы неравны. И вот наступает момент, когда к дрожащему от ярости животному медленными шагами приближается его соперник и, покачиваясь на носках, как кобра, вдруг наносит молниеносный смертельный удар своим жалом. Бык. падает на колени, а потом валится к ногам тореро. Мертвая тишина, звенящая над ареной, взрывается овациями и криками многотысячной толпы зрителей. Все вскакивают со своих мест и орут словно сумасшедшие. Я тоже тогда вскочил и вдруг заплакал, то ли от жалости к быку, то ли от сочувствия к международному обществу защиты животных.

Впрочем, скажем ради справедливости, что не всегда поединок заканчивается в пользу тореро. И свидетельство тому «Плач по Игнасьо Санчесу Мехиасу», великолепное стихотворение Лорки, посвященное убитому тореро. Вот отрывок из него:

И было бедро пропорото рогом

в пятом часу пополудни.

И гулко ударил большой колокол

в пятом часу пополудни.

Трезвон хлороформа и дымной крови

в пятом часу пополудни.

В трауре улиц безмолвные толпы

в пятом часу пополудни.

А сердце быка так яростно билось

в пятом часу пополудни.

Когда заморозились капли пота

в пятом часу пополудни,

и стала арена желтее йода

в пятом часу пополудни,

то смерть положила личинки в рану

в пятом часу пополудни.

Было пять часов пополудни,

было точно пять часов пополудни…

Бывает и так, правда, не очень часто. А тогда после смерти трех быков были традиционные «круги почета», когда упряжки лошадей тащили убиенных животных по арене мадридской Пласа Монументаль. Я до сих пор храню в своем архиве билет и афишу той корриды. Первый ряд, пятьдесят седьмое место. Цена — сто пятьдесят песет. А происходило это эксклюзивное зрелище 18 октября, и участвовали в нем трое самых знаменитых тогда тореро: Хоакин Берна-до, Антонио Гарсиа Куррито и Блае Ромеро по прозвищу Платанито. А после окончания корриды мой гид повел меня в особый ресторан, где готовят бифштексы из быков-гладиаторов, погибших на корриде. И вы знаете, я слопал безо всяких переживаний целых два бифштекса. Один — с кровью, другой — хорошо прожаренный, в аранжировке всевозможных овощных салатов, которые испанцы готовят просто великолепно. Сначала мы пили какое-то красное вино, не помню, однако, какое. Да и как запомнить, когда в Испании официально зарегистрировано около трехсот сортов вин.

В гостиницу я вернулся поздно, изрядно набравшись, и решил не испытывать судьбу никакими другими прогулками, ибо на следующий день мне предстояло отправиться в путешествие по Испании.

Ну конечно же мы сразу распознали друг в друге «секретных» людей. Но Франсиско оказался славным малым. Не приставал ко мне с расспросами, а я не приставал к нему. Как и договорились: один день он сидел за рулем, другой — я. Один день я его поил-кормил и платил за постой, другой — он. Прямо-таки по-братски. Около двух недель длилось наше путешествие. Мы проехали более двух тысяч километров по испанской земле, побывали в десятке больших и малых городов — Валенсия, Бильбао, Сарагоса, Гвадалахара, Барселона, Толедо, Севилья, Гренада. Поговорили официально и по душам с деловыми людьми и журналистами, с правительственными чиновниками, кинематографистами и простыми людьми.

Конечно же разговоры касались и наших государств. Как живет народ, о чем думает, к чему стремится. Франсиско хвалил Испанию, я, естественно, свой родной Советский Союз. Он с уважением говорил об усилиях, которые предпринимает Франко для демократизации страны и укрепления ее экономики, я превозносил заслуги Леонида Ильича Брежнева в светлом деле борьбы за мир. Говорили мы эти конфетные слова, внутренне подтрунивая друг над другом, поскольку врали без зазрения совести. У меня было задание выяснить перспективы послефранкизма, а также разузнать о таинственной религиозной или масонской организации под названием «Опус деи», что в переводе означает «Божье дело», которая якобы оказывает большое влияние на деяния Франко.

— Франсиско, — спросил я, когда мы мчались по какому-то шоссе, — а что будет, если, не дай Бог, умрет ваш каудильо? Ведь он уже в преклонном возрасте и, говорят, очень болен.

— А что будет, Леонид, если, не дай Бог, умрет ваш Брежнев? Я слыхал, что он тоже тяжело болен.

— У нас? Ничего не произойдет. Просто придет новый Генеральный секретарь ЦК, «верный ленинец», и мы будем идти намеченным путем дальнейшего строительства развитого социализма. Как у нас говорится: «Наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи».

— У нас тоже цели ясны, хотя «товарищи» мешают работе. Но второго каудильо не будет. Скорее всего, придет король, как гарант власти, а править будет парламент. Видимо, парламент.

— А Церковь? Вот, например, в Италии, где я проработал много лет, большую роль играет Ватикан. А у вас? Вы ведь тоже вроде католики. Мне кто-то говорил, что большим влиянием в стране пользуется некая «Опус деи».

Франсиско внимательно посмотрел на меня и даже притормозил, ибо именно он сидел за баранкой «ситроена», а я — рядом.

— Почему «некая», Леонид? Это очень уважаемая организация. Она тебя интересует?

— Да нет, я просто так. Ведь мы, русские, как первоклассники — ни черта не знаем о вашей стране. Ведь столько лет изоляции. Надо же знакомиться заново. Я для этого и приехал сюда, чтобы поговорить, а потом честно написать в «Известиях».

— Да, надо, конечно, честно. У меня есть кое-какие связи с руководством «Опус деи». Вернемся в Мадрид, я постараюсь тебе помочь. Взамен ты мне устроишь поездку в Россию. — Франсиско весело засмеялся. — А сейчас отвлекись от политики и посмотри на природу. Ведь какая красота вокруг!

В деревне Паломарес, расположенной на берегу Средиземного моря и ставшей знаменитой потому, что неподалеку от нее находится американская военно-воздушная база, один из самолетов которой уронил в воду атомную бомбу, к счастью, без взрывателя, мы остановились. Во-первых, Франсиско, выполняя наверняка чьи-то указания, хотел показать советскому журналисту, что он может кататься по стране безо всяких ограничений и даже лицезреть засекреченную военную базу «мирового жандарма». Во-вторых, я понял, почему меня привезли на пустынный пляж, только позднее, вернувшись в Мадрид. Ну какой русский удержится, чтобы не искупаться в прозрачных волнах Средиземного моря, несмотря на октябрь, когда купальный сезон уже кончился.

Франсиско не очень сопротивлялся, когда я высказал горячее желание искупаться.

— Смотри, Леонид, не превратись в белого медведя, — пошутил он. — Температура воды не выше четырнадцати. Но желание гостя — закон для нас, испанцев. Ты купайся, а я пока открою бутылку коньяка и сфотографирую тебя на память.

Море было ласковым и очень холодным. Вылез на берег, стуча зубами, и сразу же опрокинул наполненный до краев бумажный стаканчик знаменитого испанского коньяка «Фундадор». Стало теплее. Франсиско растер меня мохнатым полотенцем.

— Загадочный народ вы, русские, — только и сказал он.

Я увидел свою «купающуюся» фотографию в одной из испанских газет уже перед самым отлетом в Москву. Оказалось, что в испанской печати прошла целая кампания по поводу возможного радиоактивного загрязнения моря возле Паломареса атомной бомбой, потерянной американским стратегическим бомбардировщиком. Прокатились даже по испанским городам демонстрации протеста и против бомбы, и против американских военных баз на испанской земле вообще. А тут — заголовок в газете: «Советский журналист не боится радиации» — и я, вылезающий из моря на пляже близ Паломареса. Ну конечно же пришлось сделать вид, что ничего не читал и не слышал. Хорошо, что никто не настучал на меня в Москву. А то бы не сносить головы «пособнику американского империализма». И все-таки я подстраховался. В одной из трех обширных статей «Встреча с Испанией», опубликованных в «Известиях» после возвращения из длительного и авантюрного вояжа, я писал: «Вряд ли стоит много говорить о том, что испанский народ неоднократно выражал свое негативное отношение к американским военным базам. И демонстрациями протеста, и листовками, и надписями на стенах домов.

В беседе со мной политический обозреватель барселонской газеты «Вангуардия эспаньола» Дель Арко пытался приуменьшить опасность, вытекающую из факта нахождения на испанской территории американских бомбардировщиков с атомными бомбами. «Да, на нашей территории имеется кое-какой иностранный военный потенциал и материальная часть», — говорил он меланхолично. «Но эта материальная часть теряет атомные бомбы, — заметил я. — Об этом всегда напоминает Паломарес! Бомбы, упавшие около Паломареса, могли взорваться. А кто может гарантировать, что еще один из американских бомбардировщиков не потеряет их вновь? Такая возможность отнюдь не исключается, так же как не исключается возможность для Испании быть втянутой США в авантюры на Средиземноморье…»

А тогда, не подозревая, что Франсиско уже провел одно «активное мероприятие», я рванул в рыбный ресторан обедать, потому что, как сказал мой гид, в Паломаресе готовят удивительный «сопе де песка», то есть рыбный суп. В Италии его называют «дзуппа ди пеше». Но, так же как и спагетти, итальянская уха имеет множество вариаций. Можно откушать «дзуппу» только из мидий с разными приправами, можно только из осьминога, а можно из целой гаммы даров моря, включая и разнообразные сорта рыб. Бульон чаще всего разбавляют концентрированным томатным соком, и тогда он приобретает цвет революционного знамени, а иногда он бывает совсем прозрачным.

Прежде чем приступить к дегустации «сопе де песка» в Паломаресе, мы с Франсиско приняли аперитив в виде анисовой водки — «Анис дель Моно». Затем мы набросились на свежие, только что привезенные устрицы. В ресторанчике они стоили, прямо скажем, недорого. Раскрываешь раковину, берешь разрезанный лимон, капаешь на это еще вроде бы живое существо, а потом глотаешь его со створки, не жуя. Обалденное ощущение! Правда, в Италии я однажды был наказан за свое чревоугодие. Наглотавшись устриц прямо на рыбном базаре города Бари, я схватил вирусный гепатит. Но меня вылечил удивительный итальянский доктор Дарио Спаллоне. Он был, кстати, личным врачом двух генеральных секретарей Компартии — Пальмиро Тольятти и Луиджи Лонго, которые умерли, как известно, своей смертью. Лечил Спаллоне и сотрудников совпосольства, а со мной просто дружил. «Не увлекайся больше устрицами», — напутствовал он меня, когда курс лечения был успешно завершен.

Откушав устриц, которые запивали хересом, мы приступили к дегустации «шашлыка» из королевских креветок. Замаринованные в белом вине и присыпанные экзотическими травками, они насаживаются на тонкие шампуры и жарятся на углях, обрызгиваемые белым вином. Такого нежного и потрясающего «шашлыка» я больше нигде не вкушал. Ну а потом — мороженое с кусочками ананаса и чашечка крепчайшего кофе с заключительной рюмкой уже французского «Мартеля». Кто-то опустил монету в музыкальный автомат, и понеслись, именно понеслись бешеным ритмом переборы гитар под звуки кастаньет.

— Это — фламенко, — спокойно отреагировал Франсиско. — А его нужно слушать и смотреть, вернее, смотреть и слушать в Гранаде, хотя можно и в Севилье, где оно вроде бы и родилось.

Помните романс «От Севильи до Гренады в тихом сумраке ночей раздаются серенады, раздается звон мечей…»? В общем, все правильно, ибо серенады повсюду, а вот уникальная сталь в мечах, кинжалах и ножах — это только в Толедо. Она уникальна, и один бандитский ножичек «оттуда» хранится до сих пор в моей коллекции.

В Севилью мы с Франсиско попали, путешествуя по земле Андалусии, воспетой великим Лоркой. А земля эта началась неожиданно. В городе Сьерра-Морена большой придорожный щит оповещал путника о прибытии в андалусский край. С перевала открылись красивейшие земли, аккуратно прореженные уходящими за горизонт колоннами изумрудных оливковых деревьев. На берегах Гвадалквивира их сменили осенние сады и щедрые огородные плантации. На территории Андалусии могут свободно уместиться Бельгия с Данией, и живет здесь значительная часть испанского населения. В общем, это сельскохозяйственный, неиндустриальный край, довольно отсталый, ну вроде как Сицилия у Италии, этакая экономическая и политическая «золушка».

Севилья — красивейший город Испании и самый красивый в Андалусии, хотя не сразу улавливаешь биение его пульса. Кажется, что здесь царит вечный праздник. В характере севильцев слилось благородство и легкое лукавство, они всегда расположены к веселью. Но проходит еще несколько часов после первых контактов — и чувствуешь, что здесь бушуют и политические страсти. В кафе, где меня на некоторое время оставил Франсиско, группа севильцев громко поносила, насколько я понял, правящую верхушку, которая ничего не хочет делать для экономического возрождения края и ликвидации безработицы, особенно тяжелой среди сельскохозяйственных рабочих. «Митингуешь? — Франсиско внимательно поглядел на меня, ибо я пересел поближе к возмущенным завсегдатаям кафе. — Нечего тут разводить коммунистическую пропаганду. Едем в Гранаду. Там сегодня праздник фламенко».

Гранада лежит в плодородной долине у подножия величественного горного массива Сьерра-Невада. Город увенчан акрополем — знаменитой Альгамброй, сохранившейся еще со времен древней мавританской цивилизации. Живописные сады с огромным множеством весело журчащих ручьев, роскошные дворцы, пришедшие из прошлых столетий. А в двадцати километрах от Гранады — скромная, пыльная деревушка с мировой славой Фуэнте-Вакерос. Здесь родился Федерико Гарсия Лорка, о котором Пабло Неруда сказал: «…Какой поэт! Я не встречал больше ни в ком такого сочетания блистательного остроумия, таланта, крылатого сердца и блеска под стать хрустальному водопаду».

— Леонид, фламенко состоится сегодня вечером в саду Нептуно, — объявил вездесущий Франсиско, — а сейчас едем обедать. По пути я тебе расскажу кое-что о нашем самом популярном песенном танце.

Есть различные стили фламенко. Исключительной техники и физической силы требует сапатеадо, то есть танец с дробью каблуков, который танцуют преимущественно мужчины. Другой стиль основан на движении рук, а третий — на движении всего тела.

На маленькой сцене в саду Нептуно я увидел все стили. Стройные танцовщики выбивали умопомрачительные ритмы своими каблуками под зажигающими кровь аккордами гитар. Как два лебедя плыли, очаровывая фантазией движений, две танцовщицы в длинных ярких платьях, ниспадавших к полу пышными складками. А потом вышла звезда концерта в мужском костюме — ее звали, если память мне не изменяет, Кэти, — чтобы исполнить самый трудный «мужской» танец сапатеадо. Она объявила, что танец этот она посвящает (видимо, успел сработать Франсиско) «редкому гостю, русскому журналисту Леониду Колосову». Двадцать минут меня трясло как в лихорадке. Это была дробь каблучков, то затихающая, то усиливающаяся, словно диалог двух влюбленных, затем танцовщица вдруг превращалась в кобру, завораживающую покачиванием своего гибкого, чешуйчатого от блесток костюма тела, потом передо мной вдруг возникал образ умирающего лебедя, и вновь сумасшедший ритм с дробью кастаньет.

Танцует в Севилье Кармен

У стен, голубых от мела,

И жарки зрачки у Кармен,

А волосы снежно-белы.

Невесты,

закройте ставни!

Змея в волосах желтеет,

И, словно из дали дальней,

Танцуя, встает былое

И бредит любовью давней.

Невесты,

закройте ставни!

Пустынны дворы Севильи,

И в их глубине вечерней

Сердцам андалусским снятся

Следы позабытых терний.

Невесты,

закройте ставни!

…Мы возвратились в Мадрид поздно вечером, и Франсиско отвез меня в ту же «Викторию», где оставался забронированным тот же номер на седьмом этаже. Мы с моим спутником остались довольны друг другом. Никто никого не завербовал, да и не пытался этого сделать, посему расставание было теплым. А в полдень я уже был в кабинете президента Капдевилы.

— Ну как поездка, как мой советник?

— Все в лучшем виде, сеньор президент. Поездка — просто фантастическая, а твой советник — выше всех похвал.

— Да? Ну что же, я очень рад. А у меня для тебя три приятных сюрприза. Садись, пожалуйста. Итак, начнем сначала. Несколько наших газет опубликовали о тебе статьи, хорошие, в общем, материалы. Вот «Эль Пиис». Видишь, крупный заголовок «Леонид Колосов — журналист «Известий». Фотография симпатичная. У нас такого размера только каудильо печатают. Что написано? Что ищешь контактов, стараешься понять ситуацию в стране и все время твердишь, что «русские и испанцы соскучились друг по другу». Твоя поездка и разговоры не повисли в воздухе, как видишь. А вот еще одна газета. Здесь карикатура на тебя, но не безобразная. Да и текст оригинальный. Вот слушай: «Русский бродит по Испании… Чудной он парень, этот журналист. Никак не поймешь: то ли посланец мира, то ли шпион. Но очень симпатичный человек и внешне, и по характеру. И что самое главное, все время твердит о своей любви к нашему народу и все время улыбается, как испанец, выигравший лотерею…» В общем, я тебе все подобрал в этой папке. Прочитаешь на досуге.

— Насколько я понимаю, это первый сюрприз. А второй?

— Второй сложнее. Поскольку о тебе стало известно не только в широких, но и в узких кругах: твоим визитом заинтересовались наверху. Вот пришло приглашение тебе на прием, который устраивает наш каудильо для иностранных журналистов у себя во дворце.

— Когда?

— Завтра в шесть вечера.

— Амиго Капдевила, ты же понимаешь…

— Понимаю. Ты не знаешь, что делать?

— Я знаю, что делать, но не знаю, как элегантно избежать приема. У нас нет дипломатических отношений, а я — представитель правительственной газеты. Меня просто-напросто расстреляют.

— Расстреляют?

— Да нет, я шучу. Но будут большие неприятности.

Но я не шутил. Вы представляете, что сделал бы со мной товарищ Пономарев, если бы узнал, что я здоровался с «кровавым диктатором Франко»? Страшно было подумать.

— Ладно, Леонид. Спустим все на тормозах, тем более что на завтра, и это третий сюрприз, мы организовали встречу с генеральным директором управления торговой политики министерства торговли, на послезавтра — с заместителем комиссара по планированию и завтра-послезавтра тебя будет ждать на тайное свидание заведующий отделом печати и протокола «Опус деи» монсеньор Хавиер Айеста. Франсиско все устроил. Отвезет тебя туда и обратно мой личный шофер. Кстати, вот тебе некое печатное издание, которого нет в свободной продаже. Это брошюра монсеньора Эскрива де Балагера. Называется она «Что такое «Опус деи»?» и напечатана на итальянском языке для друзей-католиков на Апеннинах. Возьми на память как подарок от меня. Брошюра, я думаю, окажется небесполезной.

У меня, как я уже говорил, появилась возможность лично познакомиться с представителем «Опус деи». На листочке из блокнота, который я получил от моего друга Капдевилы, значилось: «Хавиер Айеста, шеф Паблик релейшнз (отдел общественных отношений. — Л.К.) «Опус деи», ул. Витрубио, 3. 10.30».

Ровно в 10.30 утра личный шофер президента фирмы «Ваймер» подвез меня к парадным дверям небольшого уютного особняка. Встретил меня учтивый сеньор в черном костюме. Спросив фамилию, бросил коротко: «Вас ждут» — и повел вниз по лестнице. В небольшой приемной, увешанной картинами старых мастеров, меня никто не ждал. Тяжелые портьеры преграждали путь щедрому и жаркому, несмотря на осень, мадридскому солнцу. Здесь царили полумрак, прохлада и абсолютная тишина. Прошло минут пять. Послышались шаги. В дверях показался молодой, 30–35 лет, человек в черном костюме, ослепительной белой рубашке с ярким галстуком. Представился.

— Хавиер Айеста. На каком языке, сеньор, предпочитаете говорить?

— На итальянском. Простите, как вас называть — падре или сеньор?

— Сеньор. Я — архитектор по специальности и пока не собираюсь бросать свою профессию.

Сеньор Айеста с удовольствием изъявил согласие рассказать советскому журналисту о том, что такое «Опус деи». Голос сеньора звучал негромко и убеждающе.

— «Опус деи» — это сугубо религиозная организация, где священников очень немного, что-то около пяти процентов. Каков социальный состав? В основном рабочие, крестьяне, ремесленники, интеллигенция. Свои идеи организация пропагандирует через благотворительные организации, церковные школы, ремесленные училища для рабочих и крестьян, студенческие кружки, через некоторые университеты, различные культурные центры, дома духовного уединения и так далее. Много внимания уделяется молодежи. «Опус деи» вообще организация молодая. Средний возраст ее членов не превышает 45 лет. Какая программа? Никакой программы. Только свобода и равенство для всех, стремящихся быть ближе к Богу, их духовное совершенствование.

— А может ли атеист быть членом «Опус деи»?

— Членом — нет, но симпатизирующим — да.

— А не может ли «Опус деи» превратиться в политическую партию типа Христианско-демократической партии в Италии?

Мне показалось, что мой собеседник даже немного растерялся.

— Ни в коем случае! У нас сугубо религиозная организация, не имеющая никакого отношения к политической борьбе. Человек, начинающий заниматься политикой внутри «Опус деи», автоматически исключается из ее членов.

— А политическая борьба вне организации?

— Это личное дело каждого. «Опус деи» в это не вмешивается.

Иногда задают вопрос, как мог каудильо допустить к власти «Опус деи», являющуюся антиподом фаланги? Отвечая на этот вопрос, французский журнал «Пари матч» писал: «Вероятно, каудильо считал «Опус деи» сообществом деятелей, способных американизировать Испанию и «реабилитировать» франкизм. Это «белое масонство», состоящее в основном из технократов, кажется созданным для того, чтобы организовать в Испании общество потребления. По сравнению с фалангой, которая была обременительным прошлым, «Опус деи» показалось многообещающим будущим…»

С монсеньором Хавиером Айестой мы расстались по-дружески тепло. Раза три во время беседы он вдалбливал мне один и тот же тезис, явно нацеленный для передачи московским верхам: «Если в Испании к власти придут коммунисты, то «Опус деи» не будет против воли Господней и обязательно наладит деловые отношения с ними». Кстати, этот тезис очень понравился товарищу Пономареву, когда я докладывал о результатах своего визита в Испанию. А Хавиер Айеста в течение нескольких лет присылал в Москву поздравительные открытки к Рождеству Христову. Тоже приятно.

А тогда после трехчасовой беседы с монсеньором я уединился в своем номере на седьмом этаже, чтобы передохнуть, привести свои мысли в порядок и кое-что записать своим русско-итальянским шифром в блокноте, который всегда носил во внутреннем кармане пиджака. Но блаженство длилось не долго. Меня ждал четвертый сюрприз. Раздался телефонный звонок. Я снял трубку.

Чей-то незнакомый мужской голос прохрипел на ломаном итальянском языке:

— Синьор Колосов? С вами говорит Отто Скорцени. Я нахожусь в вестибюле гостиницы. Разрешите подняться в ваш номер? Мне хотелось бы побеседовать с вами кое о чем.

Времени для раздумий не оставалось. И решил я рискнуть, хотя это был смертельный риск.

— Поднимайтесь. Я жду вас, синьор Скорцени.

А теперь некоторое отступление. В беседе на Старой площади товарищ Пономарев особо предостерег меня от контактов с официальным окружением Франко и от встреч со скомпрометировавшими себя в международном масштабе личностями, которые, возможно, захотят установить контакт с представителем правительственной газеты. «Необдуманными встречами вы, товарищ Колосов, — сказал заведующий Международным отделом ЦК КПСС, — можете нанести ощутимый ущерб стране, которую представляете, и себе лично, как журналисту, естественно. Понимаете, о чем идет речь? Поэтому будьте предельно осторожны».

Конечно же я — авантюрист. Вернувшись в Москву и докладывая товарищу Пономареву о результатах «испанской миссии», мне ничего не оставалось, как рассказать правду, но не всю.

— Товарищ Пономарев, мне прислали официальное приглашение на прием для иностранных журналистов, который устроил Франко.

— Ну и что, товарищ Колосов?

— В очень элегантной форме, при помощи испанских друзей, мне удалось не попасть на это мероприятие.

— Прекрасно.

— Ко мне на беседу напрашивался небезызвестный военный преступник Отто Скорцени, скрывающийся в Испании.

— Ну и что, товарищ Колосов?

— В категорической форме я отказал ему во встрече.

— Вы абсолютно правильно поняли свою миссию. Скорцени должен предстать перед судом. Ему нет прощения, и для него еще будет «персональный» Нюрнберг. Вы поступили, как и надобно поступать коммунисту.

Соврал товарищу Пономареву? Соврал. А что было делать? Через год после моей командировки в Испанию отправился писатель Юлиан Семенов — мой хороший приятель, между прочим. Его крамольные статьи я публиковал в «Неделе», когда занимал пост заместителя главного редактора еженедельника. Вернувшись в Москву, Юлиан позвонил мне:

— Ленька, привет! У меня для тебя сенсация!

— С приездом, Юлик. Что-нибудь надо опубликовать?

— Да, но про это потом. Я встречался с Отто Скорцени, представляешь!

— Представляю… — Мне сразу же стало почему-то грустно и тревожно на душе.

— Так тебе от него горячий нацистский привет. Что ж это ты, собачий сын, скрыл свою встречу со Скор-цени и ничего не напечатал? Ведь это же сенсация!!!

— Юлиан, слушай меня внимательно. — Я начал говорить в телефонную трубку очень медленно и жестко. — Отто Скорцени действительно набивался на встречу со мной, но я ему отказал, понимаешь?! Отказал в самой категоричной форме.

— Но он мне рассказывал, что вы с ним. ухлопали чуть ли не целую бутылку виски и что ты очень милый парень.

— Ты что, глухой, что ли, товарищ Семенов?! Мало ли что может выдумать фашист для своей рекламы. Я уже доложил заведующему Международным отделом ЦК, что меня хотели спровоцировать на беседу с нацистским преступником, но я уклонился от нее, понимаешь? Мои действия были одобрены товарищем со Старой площади.

Наступила долгая пауза. Потом Юлиан Семенов вздохнул в трубку и тусклым голосом произнес:

— Ну не было, так не было. Только вот я одному товарищу рассказал о твоей эпопее. Но я с ним переговорю. До встречи, Леня.

Встреча не состоялась. Юлиан куда-то уехал в командировку. Своего интервью со Скорцени для опубликования в «Неделе», где мне была отдана в безраздельное господство вся контрпропагандистско-шпионская тематика, он так и не предложил. А вот один ответственный товарищ из органов в дружеских беседах все допытывался: было или не было? «Ну что ты пристаешь ко мне, — отвечал я каждый раз одинаково. — Прямо как царь Менелай из «Прекрасной Елены», который все никак не мог успокоиться: взошел или не взошел на прекрасную Елену его соперник Парис. Ну, скажем так: взошел, но не поимел». Отстал мой прилипчивый коллега из органов. Помер он, а то бы разочаровал я его сейчас.

…Вошел в мой номер «Виктории» здоровенный, весьма пожилой и обрюзгший малый. На лице глубокий шрам, который рассекал левую половину щеки от уха до подбородка.

— Буонджорно. Отто Скорцени. — Он протянул руку.

— Леонид Колосов. Буонджорно, синьор Скорцени. — Я пожал протянутую руку. — Садитесь, прошу вас.

— Благодарю. Я бы хотел побеседовать с вами. Мне известно, что вы несколько лет работали в Италии корреспондентом «Известий».

— Совершенно верно.

— Я люблю Италию.

— Я тоже люблю Италию.

— А вас заинтересовал бы рассказ о том, как я освобождал Бенито Муссолини?

— Мне кое-что известно об этой операции от самих итальянцев, но от вас было бы услышать вдвойне интереснее. Все же из первых уст. Кстати, хотите выпить?

— Если можно, не откажусь…

Мои московские запасы водки кончились. В холодильнике стояла початая бутылка виски, имелись оставшиеся чудом две баночки красной икры, несколько лимонов и сухое печенье. Да был еще лед в морозильнике и бутылка содовой воды. Все это я выставил на стол, включая фужеры. «Прозит…» — «Прозит…» Выпили сразу. Мне вспомнилась одна брошюра, посвященная «человеку со шрамом». Что-то вроде розыскного листа на преступника, подлежащего аресту. Там была краткая справка на Отто Скорцени. «Бывший начальник военного отдела секретной службы СС. С 1942 года специальный агент Гитлера, особо доверенное лицо фюрера. После войны скрылся в Западной Европе, избежав наказания за свои преступления. Ныне он держит в своих руках нити подпольной армии фашистских убийц и диверсантов, орудующих в государствах нескольких континентов…»

Такой вот человек сидел передо мной и пил виски с содовой. Наша беседа продолжалась около двух часов. Впрочем, еще одно отступление. На след Отто Скорцени я впервые вышел, находясь в Италии под «крышей» собкора «Известий» в декабре 1968 года. От одного из своих агентов я узнал, что в городе Пизе вечером во вторник, 17 декабря, задержан бывший «личный агент Гитлера», который приземлился на небольшом спортивном самолете в городском аэропорту Сан-Джусто-ди-Пиза в сопровождении четырех американских журналистов из одной телевизионной компании, которые якобы хотели снять сюжет на том месте, где Скорцени «освободил» арестованного в сентябре 1943 года Бенито Муссолини. Агент добавил, что, по сведениям, которыми он располагает, Отто Скорцени будет, как персона нон грата, выдворен обратно в Испанию с римского аэродрома Фьюмичино. Тогда еще наша разведка охотилась за «военным преступником». Было принято решение, что я попытаюсь «взять интервью» у Скорцени, чтобы потом разразиться гневной статьей о том, как итальянцы упустили подсудного злодея. Действительно, в среду 18 декабря 1968 года Скорцени оказался в римском аэропорту в сопровождении комиссара полиции Дженнаро Фиорентино. Я их увидел вдвоем. Но Скорцени категорически отказался дать интервью группе итальянских журналистов, среди которых был и я.

А теперь я кратко расскажу о поистине фантастической операции Скорцени по вызволению Бенито Муссолини из плена. Все остальное из нашей эксклюзивной беседы я оставляю для будущей книги. Беседа была действительно эксклюзивной, ибо военный преступник вдруг предстал передо мной как профессионал высочайшего класса.

Итак, 26 июля 1943 года, на другой день после ареста Муссолини, в ставку Гитлера «Волчье логово» вызывают гауптштурмфюрера Отто Скорцени.

— У меня есть для вас задание, — говорит ему Гитлер. — Вчера арестован мой друг и наш верный союзник Муссолини. Его надо немедленно спасти, иначе его выдадут союзникам. Поручаю лично вам эту операцию, имеющую очень важное значение для дальнейшего ведения войны. Знать об этой операции должны только пять человек, включая вас. Вы лично отвечаете мне за строжайшее сохранение тайны.

— Все ясно, мой фюрер. Не пожалею сил! — Скорцени вытягивает руки по швам.

Операции присваивается кодовое название «Дуб». Отто Скорцени разрабатывает тайный план совместно с командующим парашютным корпусом генералом Штудентом. В ней будут участвовать двенадцать грузовых планеров ДФС-230, предназначенных для высадки десанта прямо в горах Абруццо, где находился плененный дуче. Операция началась вылетом планеров с аэродрома Пратика-де-Маре в Италии. Уже на старте два перегруженных планера рухнули на землю. Погода испортилась. Еще два планера не долетели до места. Первым вершины Абруццо достиг планер Скорцени. Охрана Муссолини оказалась застигнутой врасплох, ибо в операции принимал участие итальянский генерал Солетти, сохранивший верность своему дуче. Он выкрикивал всякие команды на итальянском языке, чем еще больше ввел в заблуждение солдат охраны. Личные стражники Муссолини гостеприимно распахнули двери перед «своим» итальянским генералом Солетти. Но тут уже вступил в игру сам Скорцени. «Мани ин альто!» («Руки вверх!») — зычно рыкнул он на чистейшем итальянском. Тогда он выучил только эти два слова. Все остальное было делом заранее отработанной диверсионной техники.

Скорцени лично доставил Муссолини в растенбургскую штаб-квартиру фюрера. «Этой услуги я не забуду никогда!» — пообещал ему Гитлер. Геринг, Кейтель, Гиммлер и Геббельс тоже поздравили нацистского диверсанта. Фюрер тут же произвел его в штурмбаннфюреры СС и лично повесил на шею «Рыцарский крест». Геринг снял со своего белого парадного мундира «Золотой почетный знак летчика» и приколол его на грудь Скорцени. Пообещал наградить своего спасителя и сам дуче — наградить высшим орденом «Ста мушкетеров», но не успел. Да и вообще, нужна ли была эта операция? Ведь Муссолини к тому времени уже стал политическим трупом.

— Скажите, синьор Скорцени, вам было жалко Муссолини, особенно после его в обшем-то позорной смерти? Никого, пожалуй, из фюреров не вешали за ноги.

— Так ведь это только итальянские коммунисты додумались до такого средневекового позора. Зачем убивать человека два раза? Достаточно было расстрела. Дуче? В общем-то он оказался слабым и трусливым человеком. А жалко было своих усилий. Впрочем, почему жалко? На то мы и разведчики, чтобы рисковать. Такая уж профессия. Может получиться, а может и нет. Вот меня называют военным преступником. Почему? Я — разведчик, профессионал, австриец по национальности. Работал на Германию и Гитлера. За деньги работал. Разведчик Лоуренс работал на Великобританию и Черчилля. Разведчик Рихард Зорге, немец по национальности, работал на советскую секретную службу. Почему же я — преступник? Ведь наша профессия — особая профессия.

Бутылка виски опустела. Мы перешли с ним на «ты».

— Отто, я обещаю, что когда-нибудь напишу о тебе правду, — пообещал я. — Одна просьба: никому пока не рассказывай о нашей встрече.

Я улетал из Испании рано утром. Почти месяц пропутешествовал по этой сказочной стране. Самолет легко оторвался от бетонной дорожки и потом долго летел над Пиренеями… А они проплывали под крылом самолета, величественные, покрытые белыми шапками вечного снега.

— Молодец, — прокомментировал мой краткий рассказ о поездке Лев Николаевич Толкунов. — Молодец, что не пошел на прием к Франко, это был бы скандал. А вот в отношении Скорцени — это ты дал маху. Прошляпить такую сенсацию!

Если бы он тогда знал! Главный редактор сразу же засадил меня за составление памятной записки для ЦК. Копия ее сохранилась у меня до сих пор. «В Испании, — начиналась она, — все более настойчиво пробивает себе дорогу идея о развитии торговых и об установлении дипломатических отношений с Советским Союзом. Эти пожелания высказываются открыто не только деловыми и коммерческими кругами, непосредственно заинтересованными в советском рынке, но и некоторыми крупными чиновниками, входящими в нынешнее правительство, не говоря уже о министре иностранных дел Испании Лопесе Браво, которого считают инициатором диалога с Востоком…»

Главного редактора «Известий» похвалили в ЦК КПСС. Еще больше отблагодарил он меня. Во-первых, в экстренном порядке были опубликованы в «Известиях» три моих очерка, которые широко перепечатали за Пиренеями в разных газетах и снабдили добрыми комментариями. Во-вторых, Лев Николаевич нашел «третий путь» ухода из КГБ. Однажды он вызвал меня в кабинет.

— Ты действительно хочешь стать «чистым» журналистом?

— Да. Но из этой затеи ничего не выйдет, Лев Николаевич.

— Тогда слушай.

Он снял трубку «кремлевки» и набрал какой-то четырехзначный номер.

— Юрий Владимирович, здравствуй. Ты помнишь, я тебе говорил о Колосове? Так отдаешь его мне? А то ведь погубите талантливого журналиста. Что? Конечно, конечно, поможем с кадрами. Спасибо, до встречи.

Мой главный был хорошим другом Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова. Через неделю меня уволили в запас «по состоянию здоровья». Так я ушел из внешней разведки. Нет, я не жалею. Но с благодарностью вспоминаю годы, проведенные в разведке.

Глава X

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ…

Так звучит на русском языке популярное французское изречение. А произнес эти загадочные слова — «Cherchez la femme!», как утверждает историческая хроника, французский король Франциск I, взошедший на престол в 1515 году. Фраза сия была высказана в гневе, ибо накануне очередного кровопролитного сражения из войска его величества бесследно пропал один из самых верноподданнейших генералов. Как потом выяснилось, сбежал он, соблазненный какой-то потрясающей красавицей, вроде бы даже подосланной из вражеского стана.

А позднее то же самое словосочетание вспомнил один из персонажей романа «Могикане в Париже» Александра Дюма-отца, полицейский по профессии. Рассуждал он примерно так: «В каждом преступлении обязательно замешана женщина. Когда на стол кладут очередное уголовное дело, я сразу же даю указание: ищите женщину! Как только ее находят, появляется и сам уголовник».

Мне уже, напомню, за семьдесят. И до сих пор я не могу до конца понять вечную загадку, которая называется Женщиной! И не мне объяснять вам, что чем таинственнее это Божье творение, тем оно желаннее. Конечно, мы по-разному воспринимаем женщин. И это в немалой степени зависит от профессий мужчин. Не преувеличу, если скажу, что наиболее остро стоит «женский вопрос» у представителей самой древнейшей профессии, у разведчиков, или шпионов, если хотите. Мне выпало счастье, и я говорю это совершенно искренне, подвизаться на этом опасном и увлекательном поприще. И конечно же сталкиваться с представительницами прекрасного пола в разных вариантах и с разными последствиями.

«Женщины более мудры, чем мужчины, — утверждал английский философ Стефенс, — потому что они знают меньше, а понимают больше». Может быть. Хотя мне лично по душе то, что написал о Женщине еще один гениальный англичанин — Вильям Шекспир в одном из своих сонетов:

Мы вянем быстро, так же. как растем.

Растем в потомках, в новом урожае.

Избыток сил в наследнике твоем

Считай своим, с годами остывая…

Вот мудрости и красоты закон.

А без него царили бы на свете

Безумье, старость до конца времен,

И мир исчез бы в шесть десятилетий…

Но существует на земле то, что страшнее увядания. Это войны. Они не щадят никого. Ни стариков, ни женщин, ни детей. И нет врага у войны более яростного, чем женщина, потому что она дарит жизнь. А войны были не такими уж редкими гостями человечества, особенно на нашем континенте. Подсчитал один швейцарский ученый, что за пять с половиной тысяч лет европейцы жили в мире менее трехсот. Из пятнадцати тысяч войн — больших и малых, что вспыхивали на нашей планете, — более половины пришлось на Европу. Зайдите в любой исторический музей, и всегда, или почти всегда, рядом с примитивной ступкой для размельчения зерен вы обязательно увидите боевую палицу, рядом с веретеном — лук и стрелы, рядом с плугом — длинноствольную пищаль, рядом с ткацким станком — скорострельный пулемет. Дым войны рассеивался над Европой ненадолго. В XII веке войны погубили 3,3 миллиона европейцев, в XIII — уже 5,4 миллиона, в XIX веке — 5,7 миллиона. Во время Первой мировой войны погибло около 10 миллионов человек. Вторая мировая война унесла более 50 миллионов человеческих жизней, а может быть, и больше.

И хочется верить, что придет время, когда земляне воздвигнут прекрасный монумент Женщине, символу постоянного обновления жизни, жизни на мирной нашей планете. Я в это верю и глубоко презираю тех представителей сильного пола, которые совершали или совершают любое насилие над женщиной. Именно за это деяние один из доблестных героев итальянского Сопротивления, коммунист, стал ничтожной личностью для меня, когда открылись некоторые подробности из его «боевой» жизни.

Он сидел напротив меня в римском корпункте «Известий», обливаясь горючими слезами. Выглядел беспомощным, с горестно опущенными плечами и осунувшимся, очень постаревшим за время, прошедшее с первой встречи, лицом. Этот почти легендарный человек, бравые фотографии которого обошли когда-то почти все газеты мира. Как же! Полковник итальянского Сопротивления Вальтер Аудизио, или Валерио — таково было его «номе ди баттилья», а если проще — партизанская кличка. Именно он собственноручно расстрелял Бенито Муссолини, а заодно и его любовницу, Кларетту Петаччи, которая оказалась рядом.

Поэтому и плакал бывший пожизненный сенатор-коммунист Вальтер Аудизио, заочно приговоренный к смертной казни прежними и новыми сторонниками убиенного дуче и вынужденный по сему случаю жить практически на нелегальном положении в своей родной Италии, каждодневно ожидая или пули в затылок, или ножа в бок.

— Нет, я не боюсь смерти, Леоне, — говорил, вытирая слезы, мой гость. — Но опять прокатилась газетная волна разных небылиц, в которых меня обвиняют в убийстве женщины, чья вина заключалась лишь в том, что она спала в одной постели с Муссолини. Мне уже не под силу это переносить. Я не мог убить женщину, понимаешь, женщину, клянусь тебе Богом, чертом, памятью своей матери и своей честью, наконец! Это была трагическая случайность, роковое стечение обстоятельств.

— Но послушай, Вальтер, она все же была расстреляна. Может быть, не тобой, а другим сопротивленцем, ведь вас же была целая группа исполнителей приговора. Кстати, ее имя упоминалось в приговоре, вынесенном Муссолини?

— В том-то и дело, что нет. Но автоматную очередь она получила из моих рук. В последний раз рассказываю тебе, как все происходило, и эта версия — самая правдивая из всех, которые известны по сей день. А было это так. Мы нашли дуче вместе с Петаччи в крестьянском доме деревни Джулино-ди-Медзагра, неподалеку от швейцарской границы. Нам было известно, что представители американской и английской разведок получили приказ взять во что бы то ни стало Муссолини и сохранить ему жизнь. Этого нельзя было допустить. Луиджи Лонго (тогда заместитель командующего корпусом добровольцев освобождения, а затем генсек Итальянской компартии. — Л.К.) категорически заявил мне: «Или ты расстреляешь Муссолини, или мы расстреляем тебя, Валерио». Приказ был абсолютно ясен для меня: Италия должна была сама, без посторонней помощи перестать быть фашистским государством путем совершения акта высшего возмездия. Кстати, Лонго и подписал смертный приговор бывшему дуче.

— Но при чем же тут Петаччи? Он что-нибудь говорил о ней?

— Да. «В крайнем случае ликвидируешь и эту потаскуху», — так прозвучали его последние напутственные слова уже мне вдогонку…

Так вот, продолжаю. Отряд союзников, когда мы прибыли на место, шел буквально по нашим следам. Времени не было. Мы усадили Муссолини и Петаччи в машину и привезли их к каменной ограде виллы Бельмонте в той же деревне. К воротам виллы поставили только Муссолини. Петаччи осталась у каменной ограды. Я крикнул ей: «Уходи отсюда куда глаза глядят! Ты нам не нужна, уходи». Она словно окаменела, глядя на Муссолини, который трясся от страха и бормотал что-то несвязное. Я прочитал слова приговора: «По приказанию генерального командования корпуса добровольцев мне поручено осуществить акт справедливости от имени итальянского народа». Бывший дуче зарыдал навзрыд и стал умолять сохранить ему жизнь. Я поднял автомат, и в это время как метеор сорвалась с места до того стоявшая неподвижно Кларетта Петаччи. «Умри, как мужчина, Бенито!» — закричала она, пытаясь прикрыть своим телом Муссолини, и… попала под автоматную очередь вместе с ним. Остальное ты знаешь. Но для меня ее смерть — проклятие на всю жизнь. Я не мог, понимаешь, не мог убить женщину, ибо это ниже достоинства и чести мужчины. Ты веришь мне, Леоне?

— Верю, Вальтер, конечно верю. Хотя ничем не могу тебя утешить. Может, только тем, что виновата она сама, а поступок ее у меня вызывает глубокое восхищение. Прости меня, конечно.

— У меня тоже. Не всякая женщина способна на такую жертву, и это тем более тяжко для меня.

Мы обнялись. Я на минуту представил себя в роли Вальтера Аудизио, и мне стало до того жалко этого человека, что я чуть было не заплакал.

Впрочем, не только жалость побудила меня поддерживать доверительные отношения с сенатором. Мне показалось, что он может кое-чем помочь в моей оперативной работе. Я не ошибся. Не часто, но довольно регулярно получал я от него весьма интересную информацию, особенно о положении дел в крайне левом коммунистическом движении, которое получило потом название «Красных бригад». Он вывел меня на некоего экономиста Джузеппе Реджиса, который открыл мне источники финансирования маоистских экстремистских групп. Да, денежки тогда текли не с секретных счетов ЦК КПСС, а от китайских товарищей и американского ЦРУ. Вскоре, кстати, Реджис стал казначеем маоистского течения, а несколько позже я получил информацию о том, что главного казначея «случайно» застрелили в Китае. Как сообщил один из моих источников, Реджис стал со временем путать свой карман с партийной кассой.

Вальтер Аудизио познакомил меня с любопытной личностью — адвокатом Эрнесто Таттони, тоже активным участником итальянского Сопротивления. Сначала адвокат рассказал мне удивительнейшую историю о том, как в июле 1943 года английская военная разведка сорвала террористическую акцию против Муссолини, когда он встречался с Гитлером на вилле «Гаджа», неподалеку от городка Беллуно на севере Италии. Там действовала с 1941 года антифашистская группа молодежи, которую возглавляли адвокат Флавио Муле и профессор латыни Кончетто Маркези. Входил в группу и Таттони. Именно он принес в июле 1943 года взбудоражившую всех весть, что в ближайшие дни в семи километрах от Беллуно на вилле «Гаджа» состоится встреча между фюрером и дуче. План был прост: поскольку виллу охраняло небольшое подразделение эсэсовцев, в самый разгар секретной встречи ворваться туда группой боевиков из четырех десятков человек, которая была специально подготовлена из антифашистской молодежи, и забросать виллу гранатами. Приказ о начале акции должен был дать профессор латыни Маркези через своего посыльного. Его ждали с нетерпением. Он примчался наконец, весь потный, с головы до ног покрытый пылью. Соскочив с велосипеда, прохрипел, задыхаясь:

— Быстрее, ребята, уже три часа, как заседают. Известие пришло с запозданием. Быстрее, как можно быстрее.

Боевая группа была уже готова. Проверили гранаты и помчались на велосипедах к заросшему густым лесом холму, на котором стояла вилла «Гаджа». Велосипеды оставили у опушки леса, по-пластунски добрались до виллы. Всех поразила удивительная тишина на «Гад-же». Двое парней перемахнули через забор. Через некоторое время вернулись бледные: «Ребята, вилла пуста. Там никого, кроме обслуги».

Гитлер и Муссолини с сопровождающими их лицами уехали. А на следующее утро газеты на первых полосах сообщили: «Вчера в одном из северных городов Италии состоялась конфиденциальная встреча дуче и фюрера. Во время переговоров были затронуты вопросы военного характера».

— Скажите, адвокат Таттони, а что же помешало акции?

— Что помешало? Посыльного направлял профессор Маркези. Перед смертью он признался, что специально задержал его, ибо решил в последний момент, что план обречен на провал. А еще позднее мы узнали, что наш профессор латыни с самых юношеских лет был агентом английской разведки. Видимо, англичане решили не проводить акции. Впрочем, кто знает, где истина? Вот совсем недавно мне стало известно, что мой друг Аудизио пристрелил Кларетту Петаччи, не имея на это никакой санкции. Вы что-нибудь слышали о Петаччи? Это — любовница Муссолини.

— Как?!

— А вот так. Впрочем, я вам ничего не говорил.

Наши отношения с адвокатом Таттони становились все более близкими. Он стал снабжать меня на неофициальных встречах очень любопытной информацией о положении в социалистической партии, которая к тому времени уже раскололась. Я даже начал придумывать псевдоним для своего нового друга, и вот на одной из встреч в парке Боргезе мой адвокат вдруг ошарашил меня:

— Компаньо Колосов, меня вчера вызывали в контрразведку и провели со мной профилактическую беседу о слишком частых и подозрительно конфиденциальных с вами встречах. Так что нам лучше пока разойтись по своим углам.

— Конечно, мой друг Таттони. Я не хочу быть причиной каких-либо неприятностей для вас. Спасибо за все. Арриведерчи.

Мой резидент был весьма встревожен информацией о неудачной разработке перспективного кандидата на вербовку.

— Ничего не поделаешь. Придется на время замереть, мой дорогой, и на всякий случай собрать чемоданы. Дело очень серьезное.

Я замер. И довольно надолго. Но кругом все было спокойно. У нас были свои довольно надежные связи в итальянской контрразведке. Нам, в частности, удалось выяснить, что адвокат Таттони никаких бесед в секретной службе не имел, и вообще его считают большим болтуном. Да, видимо, струсил адвокат и меня напугал до смерти. Но реплики его в отношении Вальтера Аудизио я не забыл. И вот после последней, покаянной беседы с Валерио напросился я на беседу с председателем Итальянской компартии Луиджи Лонго. Она была потом напечатана в «Неделе».

В ожерелье небольших городков, окруживших итальянскую столицу, одинаково гостеприимных, но абсолютно не похожих друг на друга, Дженцано, пожалуй, может показаться менее интересным. Здесь не побродишь по древним развалинам канувших в вечность цивилизаций, не услышишь многоголосого хора дивных фонтанов Тиволи, не выпьешь золотистого фраскати, чьим гордым именем не очень сведущие в делах Бахуса чужеземцы именуют все белые итальянские вина. Да и само название города как-то не стало объектом пристального внимания историков. Некоторые утверждают, что оно родилось от двух слов: «дженте» и «сана», то бишь «здоровый люд», который в античные времена покинул развратное урочище римских цезарей, чтобы в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный на девственных равнинах и холмах Лацио. Кто знает, может быть, так и было на самом деле? Во всяком случае, всегда отличались дженцианцы завидным трудолюбием и крепким здоровьем.

Вот здесь-то и расположилась вилла ныне покойного председателя И КП Луиджи Лонго. Построил эту виллу, якобы на свои средства, некий скромный доктор-коммунист, отгрохавший потом себе шикарную частную клинику, где лечились в те времена члены ЦК И КП, а также члены советской колонии в Риме. Кстати, такую же виллу, помимо клиники, сотворил тот же самый «дотторе-профессоре», как его называли, и для себя в том же Дженцано. Но если порыться в архивных документах хозуправления Международного отдела ЦК КПСС, то наверняка найдется бумажка, подтверждающая, что денежки на строительство этих вилл пришли опять-таки из ЦК КПСС, то есть из нашего кармана. Ну да Бог с ними.

Хозяин виллы очень домашний и совсем не был похож на того деятеля, которого я привык видеть на парламентской трибуне, конгрессах, митингах и дипломатических раутах. Выслушав нудное повествование коммунистического старца о том, как он встречался с Владимиром Ильичом Лениным на IV конгрессе Коминтерна в Москве в 1922 году, как переживал горечь поражений Интернациональных бригад в Испании, где находился под именем товарища Галло, как боролся с фашизмом в Италии и как, наконец, он обожает Советский Союз, я собрался с духом и задал мучивший меня вопрос:

— Компаньо Лонго, извините меня, пожалуйста, но то, что я спрошу, представляет для меня чисто личный интерес.

— Пожалуйста. Рад ответить на любые ваши вопросы.

— Скажите, вы лично отдавали приказ расстрелять вместе с Муссолини его любовницу Кларетту Петаччи?

Лонго как-то сразу напрягся, добродушная, отеческая улыбка моментально слетела с его лица.

— Почему вас интересует эта женщина?

— Потому что она — женщина. Мне рассказывал главный исполнитель приговора полковник Вальтер Аудизио, что именно вы дали ему устный приказ ликвидировать вместе с дуче его любовницу.

— Это абсолютная ложь! — Голос председателя ИКП сорвался на фальцет. — Я, наоборот, сделал выговор Аудизио и его группе за ту позорную вакханалию, которую они устроили с расстрелянными фашистами и особенно с Петаччи на площади Лорето в Милане.

Вакханалия была действительно позорной. Убив Муссолини и Петаччи, бравые ребята Вальтера Аудизио бросили их окровавленные трупы в кузов грузовика и помчались в городок Донго на берег озера, где зверски, повторяю, зверски, без суда и следствия перестреляли еще пятнадцать бывших фашистских руководителей примерно в том же стиле, как наши «славные чекисты» расправились с несчастной семьей Николая И. Погрузив убиенных, палачи поехали в Милан на площадь Лорето, где повесили вверх ногами на железной перекладине свои жертвы, не пощадив труп Кларетты Петаччи в разодранной до бесстыдства одежде. И все это происходило под улюлюканье и громкие аплодисменты рехнувшейся от жажды мести толпы. Посмотрите на сохранившийся у меня снимок, сделанный американским фоторепортером (сами синьоры итальянцы ныне стыдятся этого фотодокумента). Ну не скоты ли те, кто устроил этот людоедский шабаш, на котором, оказывается, присутствовал и сам «герой» — полковник Валерио!..

Ах, Вальтер, Вальтер, зачем же было врать? Или совесть действительно загнала твое сердце в угол, а потом оно не выдержало, сведя тебя в могилу от инфаркта миокарда? Открываю страницу 3151 двенадцатого тома «Истории Италии», выпущенной издательством «Фрателли Фаббри Эдитори». Там говорится о том, как в помощь Вальтеру Аудизио, вернее, в его распоряжение прибыл некий ответственный партизан по кличке Педро. Читаю: «В городке Донго полковник Валерио срочно приказал вызвать к себе Педро и сразу же сказал, что он прибыл сюда для того, чтобы расстрелять Муссолини и пятнадцать пойманных фашистских руководителей. Педро возразил, заявив, что надо подождать еще дополнительных указаний от высшего командования — Комитета национального освобождения. «Здесь командую я», — резко заметил полковник Аудизио и стал читать список захваченных пленников, ставя крестик против фамилий тех людей, которые должны быть расстреляны. Такой же крестик Валерио поставил, вписав фамилию Кларетты Петаччи. «Ты хочешь расстрелять женщину?! Она же ни в чем не виновата!» — не выдержав, закричал Педро. Валерио резко его оборвал: «Не я их приговариваю к смерти. Она уже была приговорена». Муссолини и Петаччи высадили из автомобиля. «Давай пошевеливайся! — заорал на пленников полковник. — Поставьте их рядом к воротам». Прозвучали две автоматные очереди. Первая очередь перерезала Петаччи, затем прошитый пулями упал Муссолини».

Кларетта Петаччи. Очень красивая женщина. О ней мне известно по очерку в изданной в Италии «Истории шпионажа»: «В определенный момент ОВРА — итальянская секретная полиция получила возможность быть в курсе любого шага или сокровенных мыслей Муссолини, благодаря его любовнице Кларетте Петаччи, которая стала осведомителем заместителя министра внутренних дел страны Гуиди Буффарини. Впрочем, сама она была искренне уверена в том, что это спасает дуче от разных неприятностей и опасностей».

Что же, и такое может быть. Но за это имел право набить морду Кларетте только сам Бенито.

Да, преступники должны нести наказание. Был же Нюрнбергский процесс, и самых главных нацистов повесили. Но среди них не было ни одной женщины. Женщину можно наказывать, но ее нельзя убивать и тем более глумиться над ее трупом. Бесчеловечно было сжигать Жанну Д’Арк, отрубать голову Марии Стюарт или вешать Зою Космодемьянскую. Женщина — носительница жизни на земле. Такое предназначение дал ей Господь Бог. Хорошая она или плохая, но она продолжательница рода человеческого.

Если бы тогда, в мае 1965 года, я был абсолютно уверен в том, что полковник Валерио отнюдь не случайно убил Кларетту Петаччи, которая к тому же не упоминалась даже в наскоро начирканном Луиджи Лонго приговоре, то я бы выгнал Аудизио из своего корпункта, несмотря ни на что. А сегодня, когда я знаю, что Вальтер Аудизио еще и плясал на трупах врагов на площади Лорето и вешал за ноги убиенную Кларетту Петаччи, я без омерзения не могу вспоминать его «скорбную» физиономию в корпункте. Какой он герой Италии? Обыкновенный тщеславный лжец. И трус к тому же.

Впрочем, трусы бывают разные. Я тоже трусил, особенно когда приходилось привлекать женщин для проведения разведывательных операций. Мне не хотелось их подводить, хотя ведомство делало резкое различие между использованием представительниц прекрасного пола для «дела» и «просто так». Я не буду рассказывать о всех случаях в моей практике. Их было немало. Остановлюсь на тех, которые остались в памяти надолго.

Роюсь недавно в своих архивах и нахожу пожелтевший листочек, помеченный апрелем уже далекого 1964 года. А на нем наспех написанное мной четверостишие:

Я вытащил из памяти занозу,

В пересеченье бесконечных линий,

Мне в Портофино видятся березы,

А ты в Москве… стоишь у синих пиний…

Нет, я не буду обсуждать поэтические достоинства стиха, которые могут быть и невысоки. Просто поясню, что Портофино — это шикарнейший курорт неподалеку от Генуи, а пинии — средиземноморские сосны, среди которых гуляла одна девушка, по которой я заскучал, как только она уехала из Италии. Вообще-то, их было две. Но расскажу по порядку всю эту историю.

Итак, март 1964 года. В Италии это уже не весна, а самое настоящее лето. Ярко светит солнце, распустилось и расцвело все вокруг. Изумрудная трава, лиловые глицинии и белые, как хлопья снега, цветы миндаля.

Из окна гостиницы, что выходит на Центральную площадь Генуи, виден памятник Христофору Колумбу. Он родился здесь, в этом городе, чтобы потом открыть Америку. Великий Данте почему-то не любил генуэзцев. В «Божественной комедии» имеются такие строки: «О генуэзцы, эти ненормальные люди, преисполненные ужасными пороками, почему вы до сих пор не исчезли с лица земли?» А вот в XVIII веке архангельский мужик Михайло Ломоносов писал о том, что придет время, когда «…Коломбы русские будут прокладывать дорогу в неведомое». Не потому ли Генуя одной из первых наградила своей высшей премией — «Золотой каравеллой» — Юрия Гагарина, первооткрывателя Вселенной. И в те мартовские дни шестьдесят четвертого года город тоже стал первооткрывателем, ибо здесь впервые распахнула свои двери советская торгово-промышленная выставка. Открывал ее Алексей Николаевич Косыгин. Приехали видные политические и общественные деятели, представители соцреалистической литературы, народные артисты и команда красивейших манекенщиц, которые вообще впервые в истории русско-итальянских отношений должны были потрясти видавших виды генуэзцев достижениями советской моды, начиная с легких платьев и кончая великолепными меховыми шубами.

С этого-то все и началось. Нет, не с шуб, а с манекенщиц. Вернее, с одной из них, которую звали Лиля. После вечернего показа мод, прошедшего, честно скажу, с грандиозным успехом, я вместе с моим другом, корреспондентом «Правды» Володей Ермаковым, ринулся брать интервью у руководительницы команды «русских красавиц», как окрестила вся итальянская печать наших манекенщиц. И тут появилась она, Лиля, уже без макияжа и лисьей шубы, коей повергла в обморок генуэзских модниц. Она была очень красива, даже переодетая в свое скромное платьице.

— Извините, Леонид Сергеевич, — молвила Лиля, скромно потупив глаза, — я хотела бы неофициально обратиться к вам. Дело в том, что моя подруга и ваша московская знакомая Тоня попросила передать вам небольшую посылочку.

Мы отошли в сторонку, в то время как Володя продолжал активно брать интервью. Лиля протянула небольшой сверток, в котором оказалась буханка черного хлеба, бутылка водки «Московская» и маленькая записочка. Писала действительно Тоня — жена одного моего давнего приятеля, которая в свое время работала в Доме моделей. «Дорогой Ленечка, — читал я в записке, — посылаю тебе с близкой подругой небольшой сувенир вместе с пожеланиями успехов в работе и счастья в жизни. Покажи Лиле, если сможешь, город Геную и ее окрестности». Лиля выжидающе глядела на меня своими наивными серыми глазищами, опушенными длинными ресницами.

— А когда вы свободны?

— Завтра утром.

— Хорошо, я заеду за вами в гостиницу, ну, скажем, к девяти утра. Ждите меня на улице.

— Извините, а можно я поеду со своей подругой Региной? Вас это не обременит? — спросила она.

— Нет. Ради Бога…

— Ой, большое спасибо.

Лиля пожала мне руку, повернулась и ушла, грациозно покачивая бедрами. Володя, закончив интервью, подошел ко мне.

— Что это у тебя в руках?

— Буханка черного хлеба и бутылка водки, которые привезла эта красавица от одной моей знакомой из Москвы.

— Прекрасное дополнение к сегодняшнему ужину в гостинице. Но ты с ней слишком долго разговаривал. О чем, не секрет?

— Нет. Завтра Лилю и ее подругу Регину нужно немного поразвлечь, повозить по окрестностям Генуи.

— Да?! Возьми меня в компанию, Ленечка, будь другом. Я дам своего шофера, Марио.

Из Генуи Володе нужно было передать для своей газеты несколько репортажей о первой в итальянской истории советской торгово-промышленной выставке, а мне, помимо репортажей, предстояла тайная встреча с очень ценным нашим агентом, видным итальянским политическим деятелем. А тут вот неожиданная просьба манекенщицы. А друг между тем не унимался.

— Возьми меня, старик, не пожалеешь. И место я придумал потрясающее. Неподалеку здесь городок Портофино. Удивительнейшее место, скажу тебе. Даже легенда такая существует. Однажды Господь Бог распределял, где кому жить на Апеннинском полуострове, Портофино он оставил себе. Но когда все было распределено, оказалось, что одному маленькому племени ничего не досталось. Пощелкал языком Господь от досады и, махнув рукой, сказал: «Бог с вами, владейте этим райским уголком, а я как-нибудь обойдусь…» Представляешь, старик, какая там красота!

— Ну ладно заливать-то, Володька! Черт с тобой, поехали. Только никому ни-ни.

Я знал, что в составе советской делегации находился один из представителей нашей контрразведывательной службы, которых в народе называли «искусствоведами в штатском». Знал его даже в лицо, хотя забыл по давности имя-отчество. Что-то этакое простое и исконно русское, вроде Василий Иванович. Но, честно говоря, я понадеялся на то, что и Василий Иванович знал, кто такой собственный корреспондент «Известий».

Ранним утром на другой день серебристый «Фиат-2300», принадлежавший корпункту «Известий», подкатил к гостинице, где проживали члены советской делегации. Лиля и Регина уже ждали нас на тротуаре. Увидев девушек, Володя потерял дар речи. «Мам-ма мия…» — только и сумел промолвить он. И мы по узкому шоссе, бегущему по скалистому берегу Лигурийского побережья, покатили в Портофино. За рулем сидел шофер корпункта «Правды» Марио Мольтони, рядом с ним я, а на заднем сиденье с двумя прелестными манекенщицами по бокам расположился уже обретший дар речи и не умолкавший всю дорогу сладкоречивый Володя Ермаков.

Удивительно красивый этот городок Портофино. Публики здесь не много. Не очень-то наездишься по дороге, где через каждые двести метров крутой поворот, а в самом широком месте с трудом могут разъехаться два автобуса. Так и превратился Портофино в фешенебельный курорт.

Выйдя из автомобиля и оглядевшись вокруг, наши прелестные спутницы выдохнули лишь: «Ох!!!» Да и мы, признаться, были тоже потрясены. Побродив немного по окрестностям и покатавшись на яхте, вся наша компания осела в небольшом уютном ресторанчике на берегу залива. Володя под ласковым взором кареглазой Регины стал диктовать обширную программу нашего обеда элегантному официанту. Обед прошел очень славно, и мы, благодушно развалясь в удобных креслах, ожидали официанта, чтобы расплатиться. Он не замедлил появиться и поставил тарелочку со счетом перед Володей. Судя по выражению его глаз, после того как он проштудировал весь счет, произошло что-то непоправимое. Ничего не подозревавшие девушки выпорхнули из ресторана вместе с шофером корпункта «Правды». Володя сурово посмотрел на меня.

— Сколько у тебя наличных денег, старик?

— Тысяч тридцать лир. — По тем временам это было не так уж мало.

— И у меня тридцать. А ты знаешь, сколько насчитали за обед? Семьдесят пять. Воспользовались тем, что мы иностранцы и с красивыми дамами. Что будем делать?

— Платить, разумеется.

— Чем, мой дорогой друг?

— У меня есть чековая книжка.

К счастью, прихватил я с собой чековую книжку Римского банка, где у меня был открыт счет для оплаты расходов по содержанию корпункта. Выписав чек, который официант принял без удовольствия, но потом смягчился, получив щедрые чаевые наличными, мы вышли из ресторана.

В автомобиле, чтобы двинуться в обратный путь, мы расселись уже по-иному: Володя с Региной заняли заднее сиденье нашей просторной машины, а мы с Лилей пристроились, тесно прижавшись бедрами друг к другу, рядом с шофером. Настроение было лирическое. Нам всем вдруг показалось, что мы с девушками знакомы уже много-много лет. Из динамиков приемника неслась страстная мелодия модной тогда песни. В результате мы немного опоздали к «сфилате» — показу мод. Я разыскал, как вы сами, конечно, догадались, Василия Ивановича.

— Извините, Василий Иванович, тут произошла небольшая накладка. Попали в автомобильную пробку и задержались немного. Вы уж по-товарищески защитите девушек от начальницы. Виноват во всем я.

Василий Иванович широко улыбнулся и ласково погладил меня по плечу.

— Ах ты, баловник! Я в курсе, что вы с Ермаковым катались в Портофино, — завидую. Ничего, не волнуйся, друг, все будет в порядке, и никто ничего не узнает. Выход девочек передвинули на конец показа мод. А вот ты мне помоги. У меня тут список разного барахла, — он вытащил из кармана мелко исписанный листочек бумаги, где, как сейчас помню, было 36 ширпотребовских позиций, — которое нужно купить родным на мои командировочные. Может, сходишь со мной в магазин завтра утром, а?

— Какие могут быть вопросы, Василий Иванович, конечно помогу. Все сделаем в самом лучшем виде.

Поздним вечером мы предложили нашим девушкам посидеть в обычной траттории, в которую ходит простой народ.

— Нет, — ответили наши прелестницы, — на этот раз мы приглашаем вас в наш номер в гостинице. У нас имеются разные московские вкусности, по которым вы наверняка соскучились в вашей благословенной Италии.

И отправились мы в гостиницу. Такого чудного, домашне-уютного, ласкового вечера у нас с Володей не было уже давно.

А утром я шастал с «искусствоведом» Василием Ивановичем по генуэзским магазинам и рынкам. Ему надо было купить много и подешевле. На последние пять пунктов, приходившихся на тещу, у Василия Ивановича не осталось денег. Он грустно и растерянно посмотрел на меня.

— Да, просчитались маненько. Теща мне этого не простит.

— Ничего, не огорчайтесь, — сказал я бодро, доставая бумажник, — я не обеднею, а тещу обижать нельзя.

Мне показалось, что Василий Иванович вот-вот заплачет и станет меня обнимать.

— Преогромное тебе русское спасибо, — прощаясь, произнес он, крепко пожимая руку, — будешь в отпуске в Москве, заходи обязательно.

Ну а я, побродив довольно долго по Генуе, дабы убедиться, что за мной нет «наружки», пошел на встречу с ценным агентом. Получив от него информацию, я отправился восвояси. Как стало потом известно, добытая мною политическая информация была срочно доведена до сведения аж самого Алексея Николаевича Косыгина и получила, как мне доложили, его благосклонное одобрение.

В отпуск в Москву я отправился, помню, в июне с неплохими, кстати, результатами по оперативной работе. Явившись в «контору», я предстал в тот же день перед своим шефом-начальником. Принял он меня суховато, хотя и похвалил за «достигнутые успехи». А после часовой беседы сказал:

— Леонид Сергеевич, вам надлежит завтра явиться на заседание парткома нашего управления в 11 часов 15 минут.

— Зачем?

Мой вопрос был, конечно, не только наивным, но и глупым. Начальник презрительно поглядел на меня:

— Не знаю, Колосов. На парткоме вам все объяснят.

Членом парткома от нашего отдела был доброй памяти Валя Кованое, мой приятель. Он работал одно время в Италии по линии «ГП» — главный противник, то есть США, но нарвался на «подставу», провокатора итальянской контрразведки, и ему пришлось срочно мотать из Италии. Такое случалось в нашей разведжизни не так уж редко. Я нашел Валю в отделе.

— Старик, зачем меня тянут на партком?

— Вот, ты кстати. А я тебя искал, чтобы спросить, в чем дело. В повестке записано кратко: «Об аморальном поведении в Генуе т. Колосова во время торговопромышленной выставки». Большего мне выяснить не удалось. Вспоминаешь что-нибудь?

— Да нет. Возили мы с Вовкой Ермаковым из «Правды» в Портофино двух знакомых манекенщиц. А потом посидели у них в номере гостиницы. Допоздна, правда.

— Понимаю, понимаю. — Валя явно засомневался. — Но ты, старик, лучше говори всю правду. Там у них на вас с Володькой телеги лежат преогромные, со всеми подробностями.

Секретарь парткома глядел на меня ласково и улыбался весьма добродушно. Перед ним лежала папка, видимо с «телегами» на меня и Ермакова вместе с прочими оперативными бумагами.

— Леонид Сергеевич, вы, как тут мы прочитали, прекрасный оперативный работник, хороший семьянин. У вас высоконравственная жена, которая активно помогает и в наших делах, две прелестные дочери. Какого черта потянуло вас на этих… девушек в Генуе? Вы очень большой любитель женщин?

Я решил продолжать в шутливом тоне:

— Нет. Но в принципе я их предпочитаю мужчинам.

Секретарю, видимо, не понравилась моя шутка. Глаза его потускнели, голос приобрел металлический тембр.

— Ваши… м-м-м… девушки все рассказали своим подругам, а среди них были агенты контрразведки. Нам известно все: и о вашей поездке в Портофино, и о том, что вы провели ночь в постелях с двумя манекенщицами, и о том, что сделали им богатые подарки в ущерб вашим семейным бюджетам, между прочим. Известно также, что инициатором поездки и всей любовной авантюры был корреспондент «Правды» Ермаков. Он тоже характеризуется не совсем положительно по своим моральным качествам. Он и вас использовал для того, чтобы прикрыть на всякий случай свои грехи.

И тут я понял, что подставляют под топор Володькину голову. Может быть, для того, чтобы смягчить удар по мне, грешному.

— Товарищи! Вы можете думать обо мне что угодно. Но Владимира Ермакова не трогайте, ибо именно я вовлек его во всю, как вы ее называете, «любовную авантюру» с манекенщицами. Кстати, одна из них была моей московской знакомой.

— А почему же тогда вы с Ермаковым, которого выгораживаете неизвестно почему, утром принесли в спальню девушкам по охапке роз? За что?!

— Просто так. Из симпатии. В благодарность за прекрасно проведенный вечер.

— Вот видите, товарищи, как неискренне ведет себя Леонид Сергеевич. Чтобы честно признаться: так, мол, и так, виноват, согрешил. Какие будут предложения? У нас есть мнение объявить товарищу Колосову строгий выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку и поставить вопрос перед руководством об отзыве его из загранкомандировки.

— По-моему, достаточно строгого выговора, — предложил один из членов парткома. — У нас и так не хватает оперативных сотрудников в Италии. Так зачем же ломать молодому разведчику жизнь.

И тут встал Валя Кованов. Он долго и горячо говорил о том, какой я хороший и как благородно и жертвенно поступил по отношению к женщинам и товарищу Ермакову. Кроме того, он обратил внимание на большое число перспективных агентурных разработок у меня на будущее и, помимо всего прочего, отметил, что я кандидат наук, прекрасно знаю итальянский язык и умею располагать к себе широкий круг возможных кандидатов на вербовку, начиная от манекенщиц и кончая сенаторами.

— Я предлагаю, — взволнованно закончил свой страстный монолог Валя, — строго указать товарищу Колосову на недопустимость такого поведения в сложной оперативной обстановке, без занесения в учетную карточку.

На том и порешили.

— Как мне расценивать происшедшее? — спросил я Валю Кованова, когда мы остались вдвоем.

— Как легкое землетрясение, — ответил он, грустно улыбаясь.

Другой близкий моему сердцу человек, ныне покойный начальник нашего «итальянского направления», Леня Морозов показал некоторое время спустя мои генуэзские «телеги». Одну написал Василий Иванович. Более эротического сценария о нашей с Володей «генуэзской истории» я не читал в своей жизни никогда. Другую «телегу» настрочила агент Василия Ивановича, манекенщица из той генуэзской группы, которая сумела «откровенно» поговорить с Лилей и ее подругой в Москве, передавшей ту самую злосчастную посылку. Так вот эта, последняя, то бишь Тоня, будучи женой моего друга и «хорошо зная меня лично», сообщила агенту «массу интересных подробностей».

Супруге своей я ничего не рассказал о «легком землетрясении», и мы спокойно уехали отдыхать.

В ноябре посольство СССР, как всегда, устраивало шикарнейший прием по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской революции, на который тратилась, как правило, половина всех средств, выделяемых послу на целый год. Водка и шампанское лились рекой, столы ломились от семги, красной и черной икры, заливной осетрины, копченой севрюги и прочих яств. Жена моя болтала в кругу могущих «представлять интерес» иностранных женщин, я бродил по залу со стаканом виски. Приемы для нас, оперативных сотрудников римской резидентуры, тоже были «работой». Резидент даже придумал формулу на этот случай: «Чем меньше опрокинутых рюмок, тем больше будет интересных знакомств». В этот момент увидел я свою жену, приближающуюся ко мне с двумя прекрасно одетыми дамами — старушкой с седыми волосами и примерно сорокалетней черноволосой красавицей.

— Познакомься, Леня, — жена заговорщически подмигнула, — это наши русские, хотя и американки: Милица Сергеевна и…

— Элена Смайле, — сама представилась черноволосая красавица, подавая руку. — Ваша супруга сказала, что вы постоянный корреспондент «Известий» в Италии. О, это интересно. — Она говорила с легким английским акцентом. — Вы, журналисты, прогрессивные люди. Поэтому я пошла смело знакомиться с вами, хотя являюсь дочерью бывшего царского генерала, а моя тетя — его родная сестра. Вас не будет смущать наше знакомство? Вам не попадет… как это называется? Ах да! По партийной линейке.

— По партийной линии, — поправил я свою собеседницу. — Нет, не попадет. Вы же наша соотечественница, как-никак. А как же вы оказались в Риме, мадам, или, простите, мадмуазель?

— Мадам. Я в разводе. Мадам Элена Смайле. Очень просто оказались. Прилетели самолетом из Вашингтона. Я там работала после развода, и вот послали на работу в американское посольство.

— Это интересно?

— Как вам сказать? Работа хлопотливая. Я — секретарь американского военно-морского атташе.

У меня вновь сильно екнуло сердце. У жены непроизвольно полезли вверх брови, и она под каким-то предлогом поспешила увести бабусю в другой конец зала. Жена ведь тоже помогала мне в «охоте». Мы остались вдвоем с Эленой. Обычная биография. Отец — белогвардейский генерал. Вдовец. Последнее место службы — армия Колчака. Потом разгром. Бегство в Маньчжурию. Жизнь в Харбине. Там Элена уже после окончания войны и смерти отца познакомилась с американским офицером, вышла за него замуж и переехала в Вашингтон вместе с теткой. Знание языков и стенографии позволили после развода поступить на работу в военное ведомство. И вот — Рим.

— Мой дорогой, — говорил взволнованно резидент после того, как я ему рассказал о новом знакомстве. — Это сам Господь вознаграждает тебя. Немедленно направим запрос в Центр. Если «золотая рыбка» не подстава, то это просто сокровище. А ты пока развивай дальше знакомство на семейной основе. Денег не жалей.

Я начал развивать. Семейные обеды, коллективные походы в театры и кино, уик-энды на природе с настоящим кавказским шашлыком. Элена и Милица Сергеевна были очень довольны.

— Мы как будто бы вновь обрели семью, — щебетала старушка. — Вы такая чудесная семейная пара. С вами так легко и хорошо. А главное, можно свободно поговорить на русском языке по душам.

Между тем из Центра пришла бумага о том, что Элена Смайле не числится в списках сотрудников американской разведки и что с ней товарищу Лескову, то бишь мне, надобно самым активным образом развивать отношения и заняться активной разработкой «этого ценного объекта», которому присвоили псевдоним Лада.

Резидент был торжествен и строг.

— Отправляй жену в Москву на зимние каникулы к детям, а сам начинай любовную интригу. Как только затащишь ее в постель, заставишь носить копии секретных документов. Судя по всему, она в тебя влюбилась. Если состоится вербовка, это будет блестящей твоей операцией.

Тут уж возмутился я. Вспомнил свое «генуэзское приключение» и позорное битье на парткоме.

— Шеф, — начал спокойно я. — Как же так получается? За невинный флирт с манекенщицей вы всаживаете мне «строгача», а за любовные утехи с белогвардейской дамой вы мне сулите орден! А если узнает моя жена? Значит, развод и — прощай семейная жизнь?! А вы подумали о моих малолетних детях?!!

— Перестань молоть чепуху, капитан (я еще был капитаном), — резко оборвал меня резидент. — С женой, если что случится, мы переговорим, и она поймет, что интересы Родины превыше всего.

Супруге своей я намекнул на складывающуюся ситуацию в связи с активной разработкой Лады. Она все поняла правильно. К моему удивлению, и Элена отправила Милицу Сергеевну в Вашингтон. Об этом она мне сообщила, позвонив в корпункт буквально через два дня после отъезда моей жены.

— Когда встретимся? — спросила Элена.

Я знал, что мой телефон прослушивается контрразведкой, и назвал ей место встречи, которое ни у кого не вызвало бы подозрений.

— Завтра в восемь вечера в ресторане «Эст, эст, эст».

— Хорошо, договорились. — Элена повесила трубку.

Послышался характерный щелчок телефонного автомата. Видимо, звонила с улицы, во время разговора были к тому же слышны гудки автомобилей. «Молодец», — подумал я тогда. Ресторан я выбрал очень дорогой — в самом центре Рима, на площади Святых Апостолов. Народу там собиралось не так много и среди присутствующих или вновь входящих нетрудно было выявить «наружку».

У ресторана, вернее, его названия была своя история, очень, между прочим, древняя. В 1111 году в свите императора Генриха V, направлявшегося в Рим, присутствовал некий вельможа, который очень любил выпить и считал Бахуса самым главным своим божеством. Он посылал слугу впереди кортежа, приказывая ему ставить на винных лавках с хорошим вином слово «Эст!», то бишь «Есть!». Слуга прилежно выполнял волю своего хозяина на всем пути, а однажды вдруг исчез. Вельможа забеспокоился, но в небольшом местечке Монтефиасконе, уже под самым Римом, увидел на двери невзрачного винного погребка знакомый почерк. «Эст! Эст!! Эст!!!» было начертано на ней огромными буквами. А в самом погребке возле наполовину опорожненной бочки сладко храпели пьяные в стельку хозяин погребка и слуга вельможи. С тех пор в течение многих веков римский ресторан «Эст, Эст, Эст» угощает своих респектабельных посетителей только монтефиасконским вином. Во всяком случае, так уверяет хозяин ресторана, активно общающийся с его посетителями. Впрочем, вино действительно преотличное. Это подтвердила и Элена, когда мы начали ужин. Фирменные спагетти «аль аррабията», то есть «бешеные» с острейшим соусом — фамильным секретом самого хозяина, флорентийские бифштексы с кровью из нежнейшей телятины со спаржей, земляника со сливками и кофе с рюмкой кровавого ликера. Впрочем, от кофе мы отказались. «Попьем кофе у меня дома», — как-то очень по-домашнему молвила Элена. Она была очаровательна в тот вечер. Она вообще была очаровательной, эта женщина. Высокая, стройная, несмотря на свой бальзаковский возраст, длинноногая, зеленоглазая, с копной роскошных волос. Во время ужина мы болтали о всякой всячине. Только один раз она спросила, пристально поглядев в мои глаза:

— Почему ты, Льёня, — она говорила с небольшим английским акцентом и почему-то вставляла мягкий знак в мое имя, — не интересуешься моей работой?

— Потому что меня интересуешь только ты.

— Я тебе нравлюсь?

— Мои глаза ответят тебе на этот вопрос.

— Тебя не смущает, что я работаю в американском военном атташате?

— Конечно нет. Ведь я всего лишь только журналист. И все равно не буду брать у тебя интервью, потому что…

— Я тебя люблю, — прервала меня Элена. — Такое происходит со мной впервые в жизни. Едем ко мне.

«Вот и пробил мой час», — подумал я и тут же вспомнил строгие глаза резидента. «Если ты, мой дорогой, затащишь Ладу в постель, — поучал он, — она тебе сразу же начнет таскать копии секретных документов от своего морского атташе. Потому что ничто так не привязывает к мужчине стареющую женщину, как интимные отношения». Поднявшись на третий этаж красивого особняка в уютную квартиру, где обитала Элена, мы, не успев снять плащей, сразу же стали целоваться. Что делать? Я был молод и горяч, а Элена опытна и красива.

— Подожди меня в гостиной, — прошептала Элена, выскальзывая из моих объятий, — я быстро вернусь.

Из ванной комнаты она вышла в роскошном пеньюаре и с распущенными волосами.

— Милый мой, — сказала печально, — фейерверка не получится. У меня, оказывается, начались «женские дела». Отложим наше торжество плоти на четыре дня. Ты ведь приедешь ко мне опять?

— Конечно приеду. — Сказать, что я был очень обрадован таким поворотом событий, было бы нечестно.

В тот момент мне очень хотелось наплевать на разведку и просто лечь в постель с Эленой. Она улыбнулась.

— Ну и отлично, а сейчас будем пить кофе с коньяком. Или предпочитаешь виски?

— Лучше виски со льдом и без кофе.

— Хорошо, милый.

Было далеко за полночь, когда я собрался уходить.

— Элена, лапушка, у меня к тебе одна просьба. Понимаешь, мне надо срочно передать в «Известия» статью о скандале, который разразился вокруг строительства секретных военных баз на Сардинии для ваших атомных подлодок. Ты не могла бы что-нибудь найти у своего морского атташе? Поверь, это чисто журналистская просьба. Сможешь — хорошо. Не получится — тоже не беда, проштудирую побольше газет, в том числе и американских.

Пауза была довольно долгой. Элена опять внимательно поглядела в мои «наивные» глаза.

— Постараюсь что-нибудь найти. Ну как не помочь советскому журналисту.

— Хорошо. И вторая просьба. Давай встретимся послезавтра вечером под портиками площади Санта Мария ин Космедин. Около «пасти тритона». Знаешь? Очень хорошо. Я тебя жду в любом случае, с материалами или без оных, в восемь вечера. Потом поужинаем вдвоем. Я уже не могу без тебя.

— Приду. А почему такая таинственность? Вечером, под портиками.

— Никакой таинственности нет. Просто осторожность. За тобой ведь могут присматривать. За мной тоже. И будет печально, если мы потеряем друг друга.

Под портиками старейшей римской церкви Санта Мария ин Космедин до сих пор сохраняется, как реликвия, вделанный в стену большой мраморный круг с изображением оскалившейся пасти тритона. Человека, в правдивости которого возникали сомнения, в древние времена заставляли класть руку в пасть тритона и повторять свои показания. Если человек лгал, то лишался руки. Дети и наивные туристы до сих пор боятся сунуть руку в пасть тритона — чем черт не шутит. А вот истинные римляне, те — нет. Он и-то знают, что в те далекие времена за стеной с изображением тритона стоял всамделишный палач и отрубал руки тем, в чьей виновности у судей уже не было никакого сомнения.

Между прочим, «пасть тритона» была идеальным местом для встреч с агентурой и моментальных передач. Всегда полно туристов — легко затеряться в толпе. А если подойти с агентом к «Тритону» и совершенно естественно сунуть руку ему в пасть, то можно незаметно передать микропленку или другой небольшой секретный предмет, умещающийся в ладони.

Я несколько раз пользовался «пастью правды» для моментальных передач. И всякий раз удачно.

Резидент был доволен ходом разработки Лады, хотя пожурил меня за просьбу относительно документов:

— Немного торопишься, мой дорогой. Ну ладно, тебе пока везет. Если все получится, можешь вертеть дырку в лацкане пиджака для очередного ордена.

Дырки вертеть не пришлось. Через день мы встретились с Эленой снова. Я выехал на встречу за полтора часа, чтобы покружиться в предместьях вечного города и выяснить, нет ли за мной хвоста. Итальянская «наружка», слава Богу, в этот день оставила меня в покое. Элен стояла у «пасти тритона». Она была жутко расстроена, в огромных глазах стояли слезы.

— Я ничего тебе не принесла, Льёня. У меня большое несчастье. Пришла телеграмма из Вашингтона — тетя при смерти. Она у меня единственный родной человек. Мне срочно заказали билет на самолет. Приедешь проводить?

— Конечно приеду.

Мой шеф был очень огорчен. Даже не меньше, чем я.

— Вас наверняка засекла американская служба контрразведки. Ведь я же говорил тебе, что не надо торопиться. Ах, какая досада! Лада была номером один в плане резидентуры. А теперь могут усилить слежку за тобой. Так что срочно законсервируй все встречи. Но ты не приходи в отчаяние, мой дорогой. Разведка — это игра. Чет — нечет, выиграл — проиграл. Конечно, журналистская жизнь легче и престижнее. Но тебя же никто не тянул силком в нашу службу?

Да, не тянул.

Тогда все обошлось благополучно. Меня американцы не засекли. Вот только Элена, как я узнал позже, погибла в автомобильной катастрофе после похорон своей тетушки. Случайно. Так мне сказали позже в Москве…

Происходили и веселые, я бы сказал, даже комичные случаи. Вспомнилась одна история, за которую меня до сих пор презирают все знакомые, вне зависимости от социального положения, возраста и профессии. Все началось с того, что в начале 1964 года на итальянские экраны вышла кинолента режиссера Коменчини «Девушка Бубе». Заглавную роль в ней играла малоизвестная тогда, молодая актриса Клаудия Кардинале. Но поскольку картина была о трагической любви итальянского партизана-коммуниста и простой деревенской девчонки, на нее отозвалась газета «Известия» большой статьей своего собственного корреспондента, то есть вашего покорного слуги. Статью перепечатали многие газеты, и фильм купили почти все бывшие социалистические страны по совету советского министра культуры Екатерины Фурцевой. Так или иначе, но капелькой своей дальнейшей популярности Клаудия обязана советской правительственной газете.

И вот однажды в римском корпункте «Известий» зазвонил телефон. Его хозяин, то есть автор, пребывал в это время в приятном холостяцком одиночестве.

— Это Клаудия Кардинале, — зазвучал в трубке характерный хрипловатый голос актрисы. — Синьор Колосов, можно к вам заглянуть на несколько минут?

— Конечно. А вы знаете адрес?

— Да. Мне его сказали в вашем посольстве. Я еду.

Минут через пятнадцать в корпункт явилась элегантнейшая Клаудия. В руке она держала черную продолговатую коробку. Я пригласил ее в гостиную. Она открыла свою ношу — на красном бархате лежала бутылка французского коньяка.

— Это коньяк наполеоновских времен, — гордо заявила Клаудия. — Это сувенир вам в подарок за прекраснейшую рецензию в «Известиях» на мой фильм. Она мне очень помогла, это рецензия.

Потом была традиционная чашечка черного кофе, сваренного мною впопыхах, затем рюмка-другая коньяка, затем наступила неловкая пауза. Клаудия смотрела на меня подбадривающе и выжидающе одновременно. А я, честно говоря, думал о том, не приехала ли за ней итальянская «наружка» и не придут ли нас проведать, если мы с актрисой окажемся вдруг в моей спальне. Выручил телефон. Я взял трубку. Дежурный посольства срочно требовал меня к послу. Это вообще-то был условный сигнал. Меня просто (так оно и оказалось на самом деле) добивался резидент, чтобы дать очередное задание.

— Я очень сожалею, Клаудия, но меня требует к себе посол. Надо ехать. Он у нас человек очень строгий.

— Действительно посол? — Она насмешливо посмотрела на меня. — Как же не вовремя звонят эти советские дипломаты. Ну что ж, поедем. Тебя (после коньяка мы перешли на «ты») подвезти?

— Нет, зачем же. Я тебя провожу.

Садясь в лимузин, она вновь насмешливо взглянула на меня:

— Мне кажется, мой друг, что второго такого случая не будет.

Несколько лет спустя я встретился со звездой итальянского кинематографа на приеме по случаю Недели советских фильмов в Милане. Клаудия Кардинале стояла в кругу своих многочисленных поклонников с бокалом шампанского в руке.

— О, Леонид! — Она вышла из кольца своих воздыхателей. — Какими судьбами? По-прежнему корреспондент «Известий», да? Простите, господа, но мне нужно поговорить с этим синьором с глазу на глаз.

Мы отошли в угол зала. Она опять насмешливо, как тогда в корпункте, посмотрела на меня.

— Скажи, Леонид, только честно скажи. Почему ты тогда удрал от меня?

— Ты же слышала телефонный разговор, Клаудия. Меня вызвал посол. Действительно было чрезвычайно спешное дело.

— Правда? А я, грешница, подумала, что ты просто струсил.

Что же, может быть, и струсил. Всякое бывает. И я, может быть, не стал бы писать об этом эпизоде, если бы сама актриса не рассказала в виде анекдота, какой попался ей однажды придурковатый и нерешительный советский журналист, который удрал от такой красавицы. Впрочем, стой. Поскольку речь зашла о представительнице святого искусства, то продолжу эту тему в следующей главе.

Глава XI

ПАРИЖ СТОИТ МЕССЫ

Он постарел, мой дорогой друг Эмилио. В длинных волосах, зачесанных назад, седина явно берет свое. И только темно-карие глаза, смешливые и печальные одновременно, остаются по-прежнему молодыми.

Мы с Эмилио Монтаньяни идем по улицам города. У него масса знакомых. Да и что в этом странного? Художник Монтаньяни давно уже признанный певец своего города. Его произведения — в местных картинных галереях, в частных коллекциях, в тратториях и кафе. Они перешагнули не только крепостные стены Сиены, но и всей Италии. Вы увидите картины Монтаньяни в Риме, в знаменитой флорентийской галерее Питти, в музеях Чикаго, Парижа и других европейских и неевропейских городов. Монтаньяни — лауреат многих премий.

Когда мы расставались с ним последний раз, я задал художнику один-единственный вопрос:

— Эмилио, о чем ты мечтаешь?

— Побывать в Париже. Ты слышал когда-нибудь крылатую фразу «Увидеть Париж и умереть»?

— Когда-то слыхал. Но более известна фраза «Париж стоит мессы». Вот только почему?

— А дьявол его знает. Мне больше нравится первая. Я очень хотел бы увидеть Париж и умереть.

Эмилио Монтаньяни уехал в Париж и там умер. От цирроза печени.

Между тем фраза «Париж стоит мессы» стала настолько знаменитой, что вошла практически во все энциклопедические словари разных стран и народов. А произнес это магическое словосочетание отпрыск Антуана Бурбона, родившийся в 1553 году, нареченный именем Генрих и ставший уже в девятнадцать лет королем испанской Наварры. Это был боевой и очень тщеславный юноша, возглавивший французских гугенотов, другими словами протестантов, во время кровавых религиозных войн. Впрочем, Генрих олицетворял собой не только непомерно раздутое тщеславие или честолюбие, но и идеологическую неустойчивость. Короче говоря, когда Париж провозгласил, что признает Генриха королем только в случае принятия им католической веры, он, не колеблясь, превратился из протестанта в католика и занял королевский трон во французской столице, произнеся при этом те самые исторические слова. Хотя для Генриха IV Париж, видимо, все же не стоил мессы. Да и не любил покойный Париж, не восхищался его неповторимыми красотами. Некогда было, да и оппозиция одолевала.

А Париж невозможно не любить. Это я понял сразу же, как только оказался в этом неповторимом городе. До этого крылатая фраза «Увидеть Париж и умереть» как-то меня не волновала. Первый мой визит во французскую столицу имел место в августе 1966 года. Я находился в Москве в очередном отпуске и собирался вновь отправляться в вечный город. Жена, первая жена, с детьми оставалась в Москве еще на месяц по семейным обстоятельствам. Мои вещи были собраны, мой родной 5-й отдел ПГУ КГБ в лице его начальника провел со мной воспитательную беседу, сдержанно похвалил за достигнутые успехи, дал ЦУ на ближайшее будущее. Я заехал в газету «Известия», чтобы попрощаться с ребятами из иностранного отдела. Меня вдруг срочно вызывают к главному редактору Льву Николаевичу Толкунову. Он пришел в «Известия» из самой главной по тем временам партийной газеты «Правда», где занимал должность ответственного секретаря. Отличался он удивительно мягким характером, никогда не кричал на подчиненных, а если и увольнял кого из газеты за разные прегрешения, то уходил тот человек обязательно на более высокую должность, с более высоким окладом. Замечательный, в общем, был человек. Так вот явился я к нему в тот день в кабинет, и между нами произошел короткий диалог:

— Леонид Сергеевич, ты очень любишь ездить поездом?

— В принципе не очень. Лучше самолетом. Быстрее, приятнее и надежнее.

— Вот я тоже так думаю. Поэтому дано указание срочно заказать тебе билет на самолет Москва — Париж — Рим.

— А почему через Париж? Ведь летает же прямой самолет до Рима.

— Вот в том-то и дело. Есть у меня к тебе небольшая просьба, вернее поручение. В Париже у нас корреспондентом сидит Лев Володин. У тебя с ним хорошие отношения?

— Даже дружеские. Он свой парень, да и журналист отличный.

— Прекрасно. Ты передашь этот пакет Леве, мое к нему послание. Просьба не вскрывать. Понятно?

— Понятно.

— Далее. У тебя большой багаж?

— Нет. Один чемодан. Жена с девчонками еще месяц побудут в Москве, потому что…

— Не важно. Раз нужно, так нужно. Значит, возьмешь с собой небольшую посылку с представительскими продуктами для корпункта Володина. Если будет перевес багажа, мы оплатим.

— Нет проблем, Лев Николаевич. Все исполню как надо.

— Ну, тогда с Богом, вернее с коммунистическим приветом.

Главный редактор встал из-за своего необъятного стола и подошел ко мне попрощаться. И тут меня обуяло необыкновенное нахальство.

— Лев Николаевич! А можно мне задержаться на недельку в Париже?

— Зачем?

— Я никогда не был в этом городе и всю жизнь мечтал в нем побывать. — Меня все более охватывало вдохновение, связанное с враньем, естественно. — Париж мне даже во сне снился. Я все пластинки с французскими песнями собрал. Ведь основной язык у меня в институте был французский. Я до сих пор говорю на нем свободно и пою даже. «Париж, Париж, ты в синеве ночной огнями яркими горишь…» — Я начал петь, а петь я умел, известную французскую песню на русском языке. — Я биографии всех шансонье наизусть знаю. Шарль Трене, Марсель Шевалье, Жорж Брассанс, Ив Монтан, Фрер Жак, Шарль Азнавур, Эдит Пиаф, Мирей Матье…

Толкунов захохотал. У него даже слезы на глаза навернулись.

— Ну, Аллах с тобой, Леонид. Даю тебе семь дней. А «контора» твоя возражать не будет?

— Что вы, Лев Николаевич! Конечно нет. Им моя командировка в Париж тоже вот как нужна! Они даже спрашивали, не могу ли я как-нибудь, договорившись с вами, остановиться на несколько дней и кое-что передать резиденту.

Я нагло врал. Никто в моем отделе таких пожеланий не высказывал. Но я был уверен в том, что Толкунов проверять не будет. Он мне очень верил, а я его редко обманывал. Очень редко.

— Ну что же, тогда договорились, — Лев Николаевич крепко пожал мне руку и лукаво улыбнулся, — желаю удачи во всем.

Я вышел из кабинета, спустился на четвертый этаж, попрощался с коллегами-журналистами и помчался на встречу с коллегами-разведчиками.

Своему кагэбэшному начальнику я врал тоже, утверждая, что товарищ Толкунов попросил меня на неделю задержаться в Париже, чтобы помочь нашему корреспонденту Льву Володину в подыскании новою помещения для корпункта и в составлении плана пропагандистских статей по тематике, предложенной ответственными товарищами из ЦК КПСС. Я прекрасно понимал, что магическая аббревиатура из шести букв положит начальника на обе лопатки, ибо еще в разведшколе нам вдалбливали, что «КГБ — это верный слуга партии». Так оно и получилось. Шеф призадумался и, сказав, что с мнением кандидата в члены ЦК товарища Толкунова надо считаться, по внутреннему телефону набрал какой-то номер. Вскоре в кабинет явился начальник «французского направления», тоже знакомый мне человек. Разговор состоялся недолгий. Из него я понял, что, во-первых, мне надо «поработать» с товарищем Володиным, поскольку он никак не идет на сотрудничество с нашими коллегами в Париже, и, во-вторых, пользуясь своей журналистской «крышей», постараться выяснить, что за люди работают в новой антисоветской организации под названием «Международная литературная ассоциация», сокращенно МЛА. Точный адрес этой ассоциации мне должны дать ребята из парижской резидентуры. На эту «операцию» мне предлагалось пригласить Леву Володина, не раскрывая ему, естественно, деталей мероприятия.

Самолет «Аэрофлота» приземлился в аэропорту Бурже. Был вечер, над Парижем висели облака и моросил дождичек. Лева Володин встретил меня с радостной улыбкой. Заграбастав меня в мощные объятия, он заорал на весь зал ожидания, да так громко, что находившаяся неподалеку элегантная дама отшатнулась в сторону, а ее собачка благородных кровей на поводке с испуга присела на задние лапки.

— Ленька, дорогой ты мой! С прибытием тебя, старик! Я все знаю, мне позвонили из редакции, и я очень рад, что неделю побудем вместе. Итак, какие будут распоряжения?

— Я твой гость, Левка. Посему парадом командовать будешь ты. Но сначала, чтобы не забыть, возьми этот пакет от главного редактора, а то он мне весь карман прожег. Все боялся, как бы не потерять. Видимо, послание сверхсекретное — видишь, как заклеен. Но все же убедись, что я его не вскрывал.

— Иди ты к черту! — Володин небрежно сунул конверт во внутренний карман легкого пиджака. — Какие могут быть секреты от тебя, дружище!

— Нет, нет, ты не шути! Вынь конверт и убедись, что сургучные печати на месте. Ну ладно, ладно. Я шучу, конечно. Теперь держи эту коробку. Здесь представительские продукты для твоего корпункта. Судя по тому, как в коробке что-то булькает и гремят какие-то железяки, тебя осчастливили экспортной водкой и банками с икрой. А от меня в чемодане лежит пара бутылок армянского коньяка. Но это неприкосновенно до гостиницы.

— Какая гостиница! Никаких отелей. Зачем тратить редакционные деньги! Будешь жить у меня в корпункте. Мне не надо будет таскаться за тобой каждый день.

— Ты прав, как всегда, мон шер! Я полностью в твоем распоряжении. Но ведь сегодня еще есть время. Может, заедем полюбоваться на Эйфелеву башню, Триумфальную арку и Елисейские поля, если это по пути?

— Эйфелева башня? Да ты свихнулся, что ли, старина! Все это успеем потом. Знаешь, что делал восточный мудрец и весельчак Ходжа Насреддин, прежде чем остановиться в том или ином городе?

— Знаю. Сначала он ехал на базар, чтобы убедиться в изобилии и разнообразии продуктов, потом посещал местное кладбище, дабы посмотреть, уважают ли горожане память предков своих. И если все было в порядке, Насреддин осчастливливал своим пребыванием городище сие.

— Правильно. Молодец Колосов. И везде-то вы были, и все-то вы знаете. А теперь слушай. Мы сейчас заедем ко мне в корпункт, где ты оставишь вещи и приведешь себя в порядок. Да и я тоже переоденусь. Затем я свожу тебя в «Мулен Руж» — знаменитую «Красную мельницу». Там мы усладимся стриптизом, которого нет в твоей католической Италии, посмотрим на голых девок в канкане, послушаем хорошие песенки и поужинаем. Потом, завтра, съездим на русское кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа. Это в нескольких десятках километров от Парижа, а вот вечером я поведу тебя в «чрево Парижа» — знаменитый парижский базар. Отдадим должное мудрецу Насреддину.

Мы сели в «Пежо-403», который был кое-где помят и оцарапан.

— Вожу лихо, — улыбнулся Лева. — Какой же русский не любит быстрой езды.

Да, за рулем Володин был настоящим лихачом. Мчались мы по парижским улицам с бешеной скоростью, все время с гудением обгоняя медлительных водителей. Были и пробки. Но и здесь Левушка все время пытался найти дырку, чтобы выскочить вперед. В общем, автомобилистом он был страстным, вроде меня. Но у меня все было по необходимости: почти каждый день приходилось убегать от хвоста. А он мчался из любви к искусству. Французская контрразведка его не волновала. Он был «чистым» советским корреспондентом. Короче говоря, мы быстро доехали до корпункта, привели себя в порядок. При мне Лева вскрыл и прочитал послание Льва Николаевича.

— Ничего особенного, — сказал он мне. — Скоро в Париж приедут его хорошие знакомые. Вот он мне и расписал всю программу их пребывания: где и как их максимально ублажить с минимальными затратами. В общем, все нормально, Ленька. А теперь помчались в «Мулен Руж», мой дорогой итальянец.

Мы славно посидели в кабаре. Это сейчас уже никого не удивишь голыми телесами. Иногда на нынешних стриптизерш и смотреть-то противно. А в «Мулен Руж» все эстетично, несмотря на обнаженные груди удивительно изящных танцовщиц. Вышли мы из кабаре очень довольные жизнью и друг другом.

— Ленька, а пойдем по бабам? Местные девочки, между прочим, более качественные, чем твои итальянские.

— Нет, Левушка, был у меня один печальный случай с дамами пару лет тому назад в Генуе.

— Ну и чем дело кончилось?

— Настучали на меня. А к тебе пристают местные «искусствоведы» из резидентуры?

— Кагэбэшники, что ли?

— Они самые.

— Ты знаешь, пристают. Предлагают тайное сотрудничество. В общем, предлагают стать стукачом. А я не могу. Противно это душе моей.

— Да, стучать не надо. От этого категорически отказывайся. А вот помочь им надо. Может, попадутся какие-нибудь французы, которые из симпатии к нашей стране или за деньги могут давать конфиденциальную информацию. Или сам получишь интересные сведения, не из печати разумеется. Вот здесь ребятам помочь надо. И они тебя из какой-нибудь случайной беды выручат.

— Советуешь?

— Советую, Левушка.

В пьяном виде Лев Володин водил свой «пежо» так же лихо, как я свой «ситроен» в Риме. Мы благополучно вернулись в корпункт и сразу же завалились спать. Пробуждение было тяжелым. Сказывалась ночь, проведенная в «Мулен Руж». Однако программу, которую мы наметили, надо было выполнять. Я растолкал своего товарища, и вскоре мы спустились, сели в «пежо» и поехали на русское кладбище.

Есть ли место на свете тише и печальнее, чем кладбище? Переступаешь черту, отделяющую мир живущих от последнего их прибежища, и сразу же все меняется. И вокруг тебя, и в самом тебе. Кажется, что и птицы поют здесь сдержаннее, и деревья шелестят своими зелеными плащами тише, и, сам того не замечая, невольно переходишь на шепот.

Откуда это? Может, с тех давних, очень давних, забытых даже историей времен, когда живые искренне верили в то, что громкой речью могут потревожить сон ушедших? А может быть, из-за неодолимого страха перед смертью, вернее, перед неизбежностью прихода зловещей старухи с косой, которая открывает окованные железом ворота замков королей с такой же легкостью, как и ветхие двери хижин бедняков?

О смерти думали всегда, ее стремились осмыслить все. И великие, и невеликие мира сущего. Одни — с покорностью рабов, другие — с бессильной яростью бунтарей, третьи — с легким скепсисом всепонимающих философов. Древнеримский император Марк Аврелий считал, что «смерть похожа на рождение, ибо есть такое же таинство природы, и о ней не надо думать плохо». Не противоречит диалектике и библейское изречение о том, что «живая собака лучше, чем мертвый лев». Мольер с тонким ехидством успокаивал современников: «Умирают всего лишь один раз, и при этом надолго». Английский поэт Франклин Бенджамен говорил, что в «современном мире нет ничего более постоянного и устойчивого, чем смерть и налоги», а его французский коллега Франсуа Шатобриан дал жизнь актуальному афоризму: «Если кто-нибудь и вернется в этот мир через несколько лет после своей смерти, я очень сомневаюсь, что его встретят с буйной радостью те же самые люди, которые горько рыдали на его похоронах…»

Но мертвые не возвращаются. И потом, разве дело в смерти? Видимо, все-таки не высота памятника и не редкость камня, из которого высекли его, венчают человеческую жизнь, а те дела, что оставил смертный на земле. Во всяком случае, не сговариваясь, пришли мы к этому не новому выводу, когда оказались по ту сторону ворот русского кладбища в Сен-Женевьев-де-Буа. Здесь действительно похоронены одни русские: и те, которые покинули Россию более полувека назад, и те, что оказались вне пределов Советского Союза.

Кладбище оглушило безмолвием. Батюшка из маленькой церквушки уехал, как нам сказали, по срочным делам в Париж, двери белого домика с душеспасительной надписью: «Отдохните. Укройтесь от непогоды. Молитвенно помяните подумавшего о Вас» — были закрыты на большой висячий замок. Заглянув в окошко домика, мы узрели, что там идет ремонт. Гида у нас не было, и мы медленно пошли по аллеям, читая столь знакомые глазу русские фамилии на памятниках и крестах, с короткими и длинными эпитафиями. Не очень известный широкому кругу читателей итальянский публицист Уго Ойетти незадолго до смерти писал в одном из своих последних опусов: «Кладбища меня не пугают. Напротив, они навевают скуку. Будто бы идешь по огромной ночлежке, где каждая эпитафия — сплошное вранье». Очень категорично, хотя… Весь вопрос в том, с какой стороны взглянуть на дела усопших и на то, что написано о них. Краткая эпитафия на скромном обелиске, что стоит по правую руку, если пройти немного по центральной аллее: «Вика Оболенская, урожденная Вера Макарова. Лейтенант Ф. Ф. К. 24.6.1911 — 4.8.1944. Убита нацистами в Берлине».

Княгиня Вера Аполлоновна Оболенская. Очаровательная Вики, как называли ее многочисленные поклонники. Когда началась война между Францией и фашистской Германией, ей еще не было тридцати. Она, не раздумывая, вступила в ряды Сопротивления, хотя, казалось, ничто не толкало ее на опасный путь. В подпольной организации Вика заняла пост, ответственного секретаря. Она вела разведку, организовывала побеги военнопленных, принимала добровольцев во французские войска, формировавшиеся в Англии и Северной Африке, организовывала доставку из-за границы оружия, боеприпасов, техники, денег. Когда гитлеровские полчища вторглись на советскую землю, борьба для Вики Оболенской приобрела особый смысл. Она никогда не переставала считать себя русской, хотя большую часть жизни прожила во Франции. Вику схватили вместе с другой подпольщицей в декабре сорок третьего. Восемь месяцев допросов, но ни одного слова признания.

Адреса, явки, фамилии, клички связных — все, что ответственный секретарь держала в своей памяти, все осталось «вещью в себе». Один из гестаповских следователей назвал ее «княгиня — я ничего не знаю». Оболенскую судили отдельно от всех. Военный трибунал приговорил ее к смертной казни, а она отказалась подавать прошение о помиловании. «От врагов моей Родины я ничего ни просить, ни получать не желаю», — сказала она прокурору, который предложил ей написать это прошение. Вера Аполлоновна Оболенская мужественно встретила смерть. Страшную смерть. Ей отрубили голову.

Мы стояли перед обелиском, под которым не было могилы — тело казненной фашисты уничтожили. Долго смотрели на овальную фотографию очаровательной Вики — лейтенанта войск «Сражающейся Франции», кавалера ордена Отечественной войны первой степени, ордена Почетного легиона, Военного креста и медали Сопротивления, и думали о том, сколь сильно было развито чувство патриотизма, мужество и честность в этой хрупкой, элегантной, обаятельной женщине, родившейся русской.

Мы положили букетик весенних цветов рядом с обелиском лейтенанту-княгине.

А навстречу между тем высыпала небольшая стайка школьников — мальчишек и девчонок. С ними морщинистая старушка в пенсне в роли экскурсовода. Одета на французский манер, а обличье русское. «Иси ля томб дю гранд экривэн рюсс Иван Бунин», то бишь «Похоронен здесь великий русский писатель Иван Бунин». Что же, хорошо, если французские школьники узнают о русском писателе Бунине. И в нас старушка учуяла, видно, соплеменников.

— Простите, господа, вы русские?

— Да, из Москвы.

— О-ля-ля… Москва, как она?

— Стоит и строится.

А когда мы покидали кладбище, Лева обратил мое внимание еще на одну могилу. В ней похоронен белый генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин. На могиле лежал венок из свежих цветов, обвитый красной лентой, на которой было написано: «Генералу Антону Деникину от общества «Франция — СССР» в день юбилея».

— Ничего себе. Это как же?

— Успокойся, Леня. Расскажу тебе историю, которую сам услышал от одного деятеля из этого самого общества. Не знаю, правда это или нет, но слушай. Значит, когда началась Великая Отечественная война, генерал находился в эмиграции в Париже, был членом антисоветского Народно-трудового союза, сокращенно НТС, но в целом не принимал активного участия в политической жизни. А потом в Париже появился генерал Власов, генерал-предатель, который стал воевать на стороне фашистов. Однажды, а это случилось в 1943 году, Власов посетил Деникина и предложил ему занять пост начальника генерального штаба власовской армии. Говорят, что старик побагровел и заорал на своего нежданного гостя: «Я ненавижу большевиков, милостивый государь! Но я люблю Россию и никогда не стану предателем моей Отчизны. Вон из моего дома, негодяй!» Поначалу немцы хотели убрать строптивого генерала, но потом раздумали. А вдруг остынет и еще пригодится.

Утверждают, что Сталину доложили через тайные каналы о диалоге между Деникиным и Власовым. Все знали, что Деникин в Париже. Арестовать его ничего не стоило, но Иосиф Виссарионович твердо сказал: «Антона не трогать! Дайте ему умереть спокойно и достойно, как настоящему русскому человеку». Он и умер своей смертью от инфаркта в 1947 году. Вот так-то. Ну хватит о грустном. Дунем теперь, Леон, в Париж, чтобы не опоздать сходить на рынок.

Сегодня его нет, этого уникального рынка. Снесли. Но памятники на то и памятники, чтобы о них сохранялась память. Может быть, поэтому и интересно вспомнить о том, что я увидел более тридцати лет тому назад. Как гласит французская народная поговорка: «Без прошлого нет настоящего, а тем более будущего».

Прощание всегда грустно. Тем более прощание с добрым старым другом. Таким для парижан был гигантский ночной рынок в самом центре, знаменитое «чрево Парижа». Больше века рынок кормил жителей всего города. Он стал такой же достопримечательностью французской столицы, как Большие бульвары, Монмартр с его художниками, Эйфелева башня, Елисейские поля. Ему посвящали свои строки многие выдающиеся писатели и поэты Франции.

О нем писали Эмиль Золя и Доде, Луи Арагон и Андре Бретон. Маленький бесстрашный герой Виктора Гюго Гаврош сражался и погиб на баррикаде на углу самых «рыночных» улиц — Рамбюто и Мондетур. А сколько поколений парижан заворачивали поздно вечером из театра или из гостей, чтобы пропустить последний стаканчик в одном из многочисленных бистро или ресторанчиков «чрева»!

Это было прелестью и традицией рынка. Любой человек мог прийти сюда, поплутать по запутанному лабиринту ящиков, гор мешков, заглянуть в кафе, где наскоро глотали горячий кофе с сандвичем грузчики или мясники, постоять с ними у стойки, поболтать. Ходи, рассматривай дары природы.

Немало традиций и легенд создано самим рынком, его постоянными работниками и клиентами. Здесь свой маленький мирок, свои нравы и даже свои клошары — бродяги. В отличие от городских попрошаек они часто работали грузчиками и с начала нашего века даже носили особое, почти официальное название: «помощники из подкрепления». Клошары много лет издавали на рынке свою двухстраничную «Газету нищих», в которой ежедневно сообщалось о всех богатых свадьбах, помолвках, крестинах и прочих церемониях, где можно было поживиться. Ученый Александр Вексильяр даже написал докторскую диссертацию по социологии о клошарах «чрева Парижа».

Из истории Парижа известно, что первый оптовый городской рынок упоминается еще в 1181 году при короле Филиппе-Августе, а традиция уходит корнями во времена завоевания Галлии римлянами. Но то «чрево Парижа», которое мы со Львом увидели, сравнительно молодо. В середине прошлого века по проекту архитектора Бальтара было построено несколько железных ангаров для рынка, стоящих и поныне. Но торговля давно уже выплеснулась за их пределы на улицы, загромоздила центр города по соседству с Лувром. Легко понять, какие неудобства испытывали парижане только оттого, что тысячи грузовиков дважды в ночь пересекали город, доставляя тысячи тонн продуктов на рынок.

И, несмотря на давние традиции, на любовь парижан к своему базару, несмотря на легендарные истории, связанные с ним, муниципалитет города еще в 1958 году решил перевести ночное торжище за пределы города. Около аэродрома Орли, близ местечка Рэн-жис, был выбран пустырь, где с 1964 года велись работы по созданию современного, оборудованного по последнему слову техники нового «чрева» французской столицы. Вопрос о переносе рынка настолько назрел, что решение о его выводе за городскую черту, по существу, не вызвало ни споров, ни возражений.

Мы со Львом Володиным успели все же побродить ночью по «чреву», зайти в ресторанчик, где отведали знаменитый луковый суп, посидеть в маленьком кафе, посмотреть на людей, самых разных женщин и мужчин, принадлежавших, судя по манерам, к разным сословиям от низшей до высшей ступени. И луковый суп, и француженки произвели на меня неизгладимое впечатление.

Не знаю, догадывался ли Лева о моем «двойном дне». Он меня об этом не спрашивал, а я ему ни на что не намекал. Но в «Известиях» я появился нежданно-негаданно, и ребята из иностранного отдела, в том числе и Лев Володин, относились ко мне сначала несколько настороженно. Смущало их только то, что я без боязни рассказывал антисоветские анекдоты, был кандидатом экономических наук, свободно владел редким тогда итальянским языком, а оказавшись в Риме корреспондентом, чуть ли не каждый день печатался «в родной газете.

На следующее утро Лева отвез меня в посольство.

— Ты, старик, иди, а я подожду тебя в машине, — лукаво сказал он, — Мне чего-то сегодня неохота видеть дипломатов. Недипломатическое настроение, понимаешь.

В посольстве меня ждали и сразу же проводили в кабинет советника Алексея Алексеевича Крохина. Он приехал в Париж по второму разу, проработал до этого во славу советской внешней разведки с 1950-го по 1954 год. Мне нравился этот, ныне покойный, генерал и своей интеллигентностью, и редким для чекистов обаянием. Ко мне он тоже отнесся с большим вниманием.

— Здравствуйте, Леонид Сергеевич! С приездом. Как устроились? Хорошо? Прекрасно. Не надо ничем помочь? Не надо. Тоже хорошо. Теперь о деле. Появилась тут одна новая организация, которой руководит супружеская пара антисоветчиков — Анита и Николай Рутченко. Они создали этакий пересыльный пункт антисоветской литературы, которая по разным тайным каналам пересылается в Советский Союз. Неплохо бы посетить это учреждение и побеседовать с супругами под видом корреспондента «Известий». Запишите точный адрес. Записали? Хорошо. Кстати, в этом деле мог бы помочь ваш коллега Лев Дмитриевич Володин. А потом можно было бы напечатать об этих «просветителях» статью в «Известиях». Мы попросим об этом вашего главного редактора.

— Я вас понял, Алексей Алексеевич. Все будет сделано в лучшем виде сегодня, и я вам доложу. Теперь одна просьба, вернее пожелание.

— Пожалуйста.

— Несколько слов о Леве Володине. Мы с ним хорошие друзья. И он мне пожаловался, что ваши сотрудники все время убеждают стать стукачом, то есть работать по советской колонии. А у него это вызывает очень отрицательную реакцию.

— Да? Ах, черти полосатые! Я вызову кого следует и поговорю.

— С другой стороны, его можно было бы использовать в качестве наводчика на интересных для нашей службы французов и для сбора нужной информации. В этом он готов помочь. Сам говорил мне об этом.

— Спасибо за информацию. Мы подумаем. Желаю вам успеха.

Забегая вперед, скажу, что мы побывали в Международной литературной ассоциации, а немного позднее в «Неделе» была опубликована соответствующая разоблачительная статья. Напомню также, что шла тогда «холодная война» и мы были врагами. Это сейчас напротив моего дома находится московское отделение радиостанции «Свобода». Тогда мы строили развитой «социализьм», как произносил это слово Никита Хрущев, а теперь свободную экономику, понимаешь. Так что излагаю я наш совместный с Володиным визит в стиле второй половины 60-х годов.

В тот день с утра опять лил дождь, парижские тротуары покрылись лужами. Опустели кафе, прохожие, нахохлившись, торопились добраться до своих подъездов. А мы все ехали и ехали в упорной веренице автомашин от светофора к светофору. Казалось, что у этой дороги так и не будет конца. Лева, привыкший к такому движению, с полным безразличием, автоматически включал и выключал передачи коробки скоростей, чадил сигаретой. Минут через сорок он, наконец, свернул в переулок, сделал еще пару поворотов и остановил «пежо».

— Прошу, мон шер. Видишь дом 8-бис. На той стороне. Пошли.

Мы вышли на мокрый асфальт. Теперь все зависело только от нас: отыскать на строго прямой, короткой, как ствол пехотного автомата, улочке нужную нам квартиру, а точнее, штаб-квартиру одного из отделений так называемой Международной литературной ассоциации.

Полутемный вестибюль, лестницы, переходы, лифт. В сумрачном, без окон, пространстве грязно-бурых отсеков каким-то седьмым чувством определяем нужную дверь — ни номера, ни таблички, указывающей на имя квартиросъемщика. Обмениваемся немыми взглядами, выражающими взаимный вопрос: «Будем звонить?» Звоним. На пороге располневшая женщина неопределенного возраста.

— Можно ли повидать Аниту Рутченко? — спрашиваем по-русски.

— Вы предварительно созванивались? Согласовывали время визита и вообще? Она занята, даже дверь кабинета заперла. Разговаривает с важным клиентом по телефону.

— Мы можем подождать. Мы — советские журналисты. Представляем газету «Известия». Вот наши визитные карточки.

— Да, да, господа, но вы… впрочем… проходите. Посидите здесь, в коридоре.

Устраиваемся. На стенах рекламные плакаты какого-то фестиваля. На полу упакованные в коричневую оберточную бумагу пачки книг. Из кабинета хозяйки заведения доносится ее резкий голос. Говорит с кем-то по-английски. Из узкого, как слепая кишка, затемненного коридорчика напротив доносится русская речь: «Надо срочно заказать «Синтаксис». Будем отправлять?» — «Естественно».

Входная дверь только и успевает открываться и закрываться. Входят и выходят колченогие старики и здоровенные парни, «христосуются» с располневшей секретарем-привратницей. До нас долетают обрывки слов: «ваше превосходительство», «светлейший», «подпоручик». Терминология вполне под стать самой атмосфере этого неуютного, чужого нам дома. Но привели нас сюда и журналистская любознательность, и желание уяснить, чем живут эти люди, которые именуют себя по старинке «превосходительствами».

Еще раз хлопнула дверь. Анита Рутченко хочет выяснить цель нашего неожиданного визита. А нам, собственно, и скрывать нечего: командировка ограничена временными рамками, созваниваться — значит терять драгоценные часы и минуты.

— Наша организация некоммерческая, господа. Мы как бы клуб книголюбов, библиофилов, так сказать. Занимаемся обменом книг: я вам эту, а вы мне ту. По закону, мы не имеем права торговать литературой, — щебечет Анита, раскладывая на столике английские книжки, брошюрки. — Есть, конечно, и на русском.

В Мюнхене под «крышей» радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа» (РС-РСЕ) Центральное разведывательное управление США давно организовало так называемый отдел специальных проектов. Сотрудники этого аппарата с самого начала были обязаны, наряду с выполнением других «задач», разрабатывать печатные материалы, которые переправляются на Восток, равно как и уметь «применять в антикоммунистической борьбе научные и культурные силы эмиграции».

В связи с тем, что отдел специальных проектов был разоблачен в печати многих стран, его духовные отцы и лидеры нынешней «психологической войны» решили прикрепить к фасаду отдела новую вывеску: «Международная литературная ассоциация» (МЛА). Анита Рутченко и ее муж Николай как раз и являлись парижскими проводниками в жизнь этой «книжной программы», которой руководят из США, а точнее — из ЦРУ. В одном из отчетов о деятельности отдела специальных проектов подчеркивается, что «парижский филиал МЛА старается обработать почти каждую советскую делегацию, прибывающую во Францию». И дальше: «Большая часть русских книг — это выдающиеся произведения литературно- или религиознофилософского толка, высылаемые эмигрантской интеллигенцией друзьям и коллегам в Советском Союзе». Стало быть, Анита Рутченко вместе со своим мужем и трудится в парижском центре «книжного» департамента американской разведки.

А вот и сам хозяин. Он признается, что сильно устал: «Перепил вчера, сами понимаете…» Словоохотлив этот 63-летний уроженец Кишинева. В 1930 году перебрался в Ленинград. Жил на Кировском проспекте. В 1935-м поступил в Ленинградский государственный университет, однако вскоре был отчислен как неуспевающий. Пристроился работать в библиотеку. В августе 1941 года добровольно сдался в плен фашистам. Его сделали подсадным осведомителем в лагере советских военнопленных под Гатчиной. Проявил себя преданным лакеем гитлеровцев, за что и был зачислен в разведшколу фашистской армии «Зет-Норд». Предавал и расстреливал своих товарищей, забрасывался в тыл Советской Армии, использовался для допросов и расстрелов советских военнопленных в Красном Селе, Павловске, Пушкине.

В 1943 году служба СД привлекала Рутченко к своей деятельности в Кировограде, Харькове, Днепропетровске. Он участвует в допросах и расстрелах советских партизан и подпольщиков, принимая щедрые вознаграждения от гитлеровцев.

И снова вверх по лестнице, ведущей вниз: Рутченко направляют в Берлин, где по указанию абвера он приступает к подготовке диверсионно-террористических групп для заброски их в среднеазиатские республики СССР. На Рутченко обращают внимание и главари Народно-трудового союза (НТС), находившегося в постоянном контакте с немецкими фашистами. Идет год 1944-й. Фашисты терпят поражение за поражением. Крах гитлеровской Германии неминуем. Но раненый враг опаснее вдвойне. Рейхсфюрер Гиммлер спешит собрать под свое знамя разного рода предателей и энтээсовских функционеров, сколотить новую группу диверсантов «вервольф». Приближенные знакомят своего шефа с Рутченко, на которого «можно возложить деликатные задания».

После войны г-н Рутченко добился сначала контактов, а затем — теснейших связей со спецслужбами США. Ему доверяют, ему платят деньги. Наконец, назначают шефом НТС в Вене. Но там почва начинает ускользать из-под ног предателя. Ему не везет. Рутченко продолжает выслуживаться, стремясь склонить к измене то одного, то другого офицера из советской военной администрации в Австрии, однако все впустую.

«Не лучше ли, пока не поздно, перебраться в Париж, — рассуждает он, — туда, где человек, к которому неплохо относятся американские спецслужбы, может всегда пригодиться?!» Вспомнив, что он написал не один донос на советских людей, Рутченко убеждает всех, что он вполне может работать на ниве журналистики. Имея довольно слабое представление об истинном положении дел в Советском Союзе, он, чтобы «поднять уровень» своих статеек, старается втереться в доверие к приезжающим из СССР в командировки людям, ловит на ходу любую информацию, а затем, препарировав ее в антисоветском духе, продает радиостанции «Свобода».

И вот теперь он сидит перед нами — шарфюрер Николай Рутченко.

— Зарабатываю кое-как на жизнь журналистикой, — говорит он. — Пишу на экономические темы. Книжки книжками. Они большого дохода не дают. Так, чего доброго, и ноги протянешь.

— На кого же вы сетуете? На капитализм, в который вы, так сказать, добровольно переселились, или на каких-то конкретных людей, окружающих вас?

Он отвечает сразу, видно, что раздражение накопилось давно, раздумывать не надо:

— Видите ли, сейчас к нам время от времени заявляются разные, так сказать, «свеженькие» прохвосты, которые выезжают из России якобы в Израиль, а оседают в Париже или Мюнхене. В Израиле, чего доброго, в армию можно угодить, попасть на фронт, пулю схватить. А здесь поспокойнее, поуютнее. Хапуги они. — В его словах сквозит ненависть и ревность. — Обжирают они нас, лезут в тепленькие местечки. У них, конечно, знаний побольше, да и ум поизворотливей.

— Говорят, что недавно в Париже состоялась своего рода сходка отщепенцев с надеждой объединиться, чтобы жить в мире и дружбе. Судя даже по вашим репликам, вас раздирают противоречия. «Отцы» недовольны «детьми», и наоборот. Верно это?

— Да, собирались мы тут. — Рутченко не хочет вдаваться в подробности.

Сборище проходило под девизом «помощи проникновению свобод в Советскую Россию». Разного рода и возраста «правозащитники», состоящие, как, например, наш собеседник Рутченко, в НТС, равно как и не входящие в него, кричали и размахивали руками по поводу того, что, мол, «вновь приезжающие господа используют свое положение для личного обогащения», что с этим пора кончать. Выступления участников сборища ярко свидетельствовали, что вся эта разношерстная гоп-компания разрознена на отдельные группки, отчаянно враждующие между собой. Не случайно, когда один из «превосходительств» выдвинул старую как мир идею о сколачивании, «пока не поздно», своего эмигрантского правительства «для России», некто Вл. Алой не сдержался и зло парировал: «Уж как-нибудь 150 миллионов русских обойдутся без нашего «правительства», господа. Чушь собачья все это!»

Дни летели быстро, и вот уже завтра мне надо улетать в Рим с аэродрома Орли. Мой друг-приятель загрустил.

— Я тебе ничего не успел показать здесь по-настоящему, Ленька. Надо бы поездить по стране, позагорать на море.

— Да брось ты, старик. Париж — это зеркало Франции. Достаточно было и его. Спасибо тебе за все преогромное.

— Вот я все думаю, что ты за человек такой, Ленька. Никак тебя не раскушу. Но, честно говоря, в разведку бы с тобой пошел на войне. Тут у меня книжица одна есть, которая толкует разные человеческие имена. Вот Леонид. Прочитать?

— Прочитай, Левушка.

— На французском или в переводе?

— Лучше в переводе, а то у меня чего-то итальянский путается с французским.

— Ну ладно, слушай в переводе. Итак: «Леонид. Происходит от древнегреческого имени Леонидас: «Леон» — лев и «идас» — внешность, наружность. Буквально — сын льва, львенок, похожий на льва. С детства очень серьезно относится к своему здоровью. Он достаточно самолюбив и не позволит, чтобы его считали менее достойным тех, с кем он учится. Взрослый Леонид достигает хороших успехов в избранной специальности. Может работать сварщиком, водителем автокрана, быть журналистом или государственным деятелем. На любой работе у него установятся хорошие отношения с товарищами и начальством. Причиной этому служит достаточно гибкий характер Леонида, способность приспосабливаться к людям и обстоятельствам, умение улаживать конфликты. Но там, где это нужно, он способен быть твердым, принципиальным и неуступчивым.

В отношениях с женщинами Леониды представляют собой тот классический тип мужчины, путь к сердцу которых лежит через желудок. Конечно, Леонид не лишен высоких чувств, но все же может приглушить эти чувства ежедневными макаронами и вареными яйцами. Леонид брезглив, недостаточно тщательно вымытая тарелка может надолго испортить ему настроение. Жена Леонида должна помнить еще об одном: он очень болезненно относится к прилюдным упрекам. И если ей непременно хочется сделать ему выговор, то лучше подождать, когда вокруг никого не будет. Ревнив. Не прочь провести вечер за бутылкой вина. В нетрезвом виде становится особенно ревнивым.

Удачи в браке, скорее всего, стоит ожидать, женившись на одной из тех, кого зовут Алла, Анна, Берта, Валентина, Вера, Ника, Людмила, Наталья, Полина. Наименее подойдут Леониду Агнесса, Венера, Веста, Владлена, Гелена, Доминика, Татьяна, Яна. Семейная жизнь с Галиной может оказаться наиболее трудной». Ну как, подходит?

— Почти. Но я не ревнив, Левушка, ни в трезвом, ни в пьяном состоянии. Этому научила меня одна девушка в далекой молодости, которую я очень любил и ревновал. Надеждой ее звали. Ей надоели мои отелловские страдания, и однажды она мне сказала: «Ленечка, изменить я тебе могу в любой момент, даже с дворником в подворотне, и ты об этом никогда не узнаешь. Поэтому если любишь, то верь. А если не любишь, то катись к чертовой матери». И второе. Мою жену зовут Евой, а ее имени в этом списке нет.

— Значит, будет другое имя. Не может врать древняя книга.

А ведь как в воду смотрел мой друг Лева. Вторую жену, которая вошла в мою жизнь в марте 1976 года, зовут Натальей, или Натали, как называю я ее иногда на французский манер. Действительно не соврала древняя книга, отрывок из которой на имя Леонид отстучал мне Лев на память в тот вечер на пишущей машинке.

А утром следующего дня я улетел в Рим, чтобы вновь вернуться в Париж на несколько недель весной 1979 года. Это тоже была спецкомандировка, но Левы уже не было в живых. Вернувшись в Москву в августе 1968 года, он вновь уехал собственным корреспондентом в Париж в декабре 1974 года, а 13 сентября 1978 года — я до сих пор помню это число — мой друг скоропостижно скончался в своем корпункте. Его тело было доставлено в специальном гробу в Москву, и я вместе с другими известинцами хоронил его на Новокунцевском кладбище, где уже спят вечным сном многие мои коллеги по газете. Я любил Льва, он был порядочным человеком и прожил достойную жизнь. И что самое главное, его никто не предавал. А меня предавали. Когда я заканчивал разведывательную школу, мой наставник сказал на прощанье: «Не заводи, сынок, друзей в КГБ. Пусть будут лишь коллеги. Так в разведке спокойнее». Он был прав, мой старый наставник.

Глава XII

ПЕРИПЕТИИ СУДЬБЫ

Я долго думал над этой темой. Сами понимаете, что приятнее писать о чем-нибудь более веселом или, скажем, героическом. Но героизм, или геройство, как определяет это человеческое качество наш уникальный толкователь слов Владимир Даль, есть «доблесть, славная отвага, самоотвержение», и родилось оно вместе со своим антиподом — предательством.

Предательство — низшая ступень падения человека, какими бы причинами оно ни было вызвано и в каких бы формах ни проявлялось. И конечно же оно разрушительно в разведке, особенно во внешней, когда «действо» разворачивается за рубежом. Не всем моим коллегам-ветеранам довелось столкнуться с предательством за время работы в спецслужбах. Мне довелось. И пострадал я не только от предателя Олега Лялина, лично знавшего меня по разведшколе и, как принято было говорить, «сбежавшего на Запад», но и от тех подонков, которые, пользуясь секретностью нашего ведомства, гадили мне тайно, то ли от зависти, то ли от врожденной склонности к подлостям. Их трое, этих подонков. Они еще благоденствуют, пребывая в пенсионном безделье. С одним (помимо Лялина) я учился в той же разведшколе (напомню, что его звали Валей). С двумя другими — близко столкнулся по работе в Москве и за рубежом. Мы даже водку пили вместе, а некоторые лобызали меня в пьяном угаре, размазывая слезы по щекам. Нет, не назову имен и фамилий, чтобы не было им стыдно перед внуками. Но они узнают себя. А истории, которые я расскажу, пусть послужат уроком и предостережением другим, молодым разведчикам.

Заканчивается 1969 год, седьмой год моей «шпионско-журналистской» деятельности в Италии. Готовлюсь к отъезду в Москву. Устал страшно. Осточертели агенты, встречи, «наружка», от которой надо бегать, и даже молоденькие секретарши из совучреждений в Риме. Как-то говорю резиденту:

— Если не отправишь домой в ближайшее время, набью морду первому встречному полицейскому и уеду из этого вечного города как персона нон грата.

Резидент улыбнулся:

— Шутник ты, Леонид Сергеевич, ведь скучать будешь. Другие-то зубами за загранку держатся. Боятся стать этой самой «персоной», поэтому и не рискуют.

Подготавливаю своих агентов к передаче новым своим коллегам и выдавливаю из источников информацию. Да, устал… Среди недавно приехавших в вечный город коллег особенно беспокоит один. Не понравился он мне сразу и внешне и внутренне. Болтлив не по делу. Опыта оперативной работы не имеет. Трудился в центральном аппарате КГБ на ниве обработки агентурной информации. На первой же встрече — передаче агента, состоявшейся в ресторане, — вел себя более чем странно. Это он потом будет всячески препятствовать моему возвращению в Рим под всевозможными предлогами, включая мой «неустойчивый моральный облик». В этом ему будет активно содействовать другой коллега, которого за малый рост прозвали «шибздиком». Работал он под другой «крышей» и занимался в основном внутренней жизнью сотрудников советской колонии. Таких мы называли между собой «гнидами». Иудино существо этих людей проявится позднее. Итак, подытожим. Их четверо: Лялин и еще трое кагэбэшников, которые предавали меня.

После окончания очередной «загранки» работаю под прикрытием сначала в «Известиях», потом в «Неделе» — заместителем главного редактора. Как вы уже знаете, меня действительно «по-хорошему», то бишь по состоянию здоровья, увольняют в запас. Впрочем, причины для этого есть. Автомобильная авария с тяжелыми травмами дает о себе знать. Но я еще не вольная птица, ибо продолжаю работать на Пятое (идеологическое, как его называли) управление КПЗ СССР, которое использует меня в качестве журнал иста в новой области нашей древнейшей профессии — контрпропаганде. А в 1970 году Лев Николаевич Толкунов вновь направляет меня в Италию собственным корреспондентом газеты, уже «чистым» или, правильнее, «получистым» журналистом, потому что я вовсю помогаю в работе моим коллегам по разведке. Вот тут и проявился пока первый из предателей — Олег Адольфович Лялин.

Мы расстались с ним по-дружески после окончания разведывательной школы, потеряли друг друга из вида, а потом и вовсе забыли о прежнем знакомстве. В конце ноября 1972 года меня, как старого коллегу и консультанта по шпионским делам, попросил зайти резидент. Он сразу же показал мне фотографию молодого мужчины:

— Узнаешь, Леня?

— Да, что-то знакомое.

— Это — предатель Олег Лялин, который учился с тобой в разведшколе и с которым ты активно общался.

— Да, да. Теперь узнаю. Прошло много лет, как мы расстались.

— Не очень много. Теперь слушай. Лялин, работавший в Лондоне под «крышей» одного внешнеторгового объединения, был завербован английской контрразведкой МИ-5 весной 1971 года, а в сентябре того же года скрылся из резидентуры. Ущерб, нанесенный им, чрезвычайно велик. Пока еще трудно определить его масштабы и количество заложенных Лялиным наших сотрудников. Из Центра пришла ориентировка. Предатель Лялин приговорен к высшей мере наказания. Привести в исполнение приговор может каждый, кто его встретит. За это полагается правительственная награда. По имеющимся данным, Лялин находится сейчас во Флоренции в гостинице (название, честно говоря, я сегодня просто забыл. — Л.К.). Имеются сведения, что он сделал себе пластическую операцию. Так что действуй, Леонид Сергеевич. Тебя-то он наверняка заложил. Посему тебе и карты в руки.

— Хорошо. Я поеду во Флоренцию и попробую с ним переговорить на предмет перевербовки.

— Попробуй. Но возьми на всякий случай «пушку» из сейфа. Только не нашу, вальтер там есть. Очень удобная игрушка со стертым номером.

Я отправился во Флоренцию, сообщив по телефону в редакцию «Известий», что еду в командировку собрать материал для очерка «Осенняя жемчужина Тосканы». Прикрытие было обеспечено. Высокого молодого мужчину в плаще я увидел в вестибюле гостиницы на другой день. Это был и Лялин, и не Лялин. Мы взглянули друг на друга. Он абсолютно равнодушно отвернулся от меня и пошел к выходу. Через несколько минут вышел на улицу и я. Раннее утро. Моросит дождь. Прохожих не видно. «Лялин» медленно идет по направлению к мосту через Арно.

Я за ним. Подойти или не подойти? Легче, конечно, вытащить вальтер — затылок в двух десятках метров. А как же заповедь «не убий»? А вдруг это вообще другой человек? Так и проходим весь мост. Он сворачивает в один переулок, я — в другой…

Мой доклад резиденту по возвращении в Рим не вызвал больших восторгов.

Риск — благородное дело. Но если ты упустил Лялина, — сказал он, — тебе аукнется, так и знай.

Ну как в воду смотрел мой резидент. Приехав в 1973 году в очередной отпуск, я уже обратно в Италию не вернулся, даже для того, чтобы забрать свои вещи. Мне их переправил другой мой недоброжелатель. Некоторых вещей я так и недосчитался. Лев Николаевич Толкунов, главный редактор «Известий», вызвав меня в кабинет, грустно поведал о том, что предатель Лялин заложил меня среди многих прочих разведчиков, и посему мне надо отсидеться в Москве для собственной же безопасности. Особенно на этом, как я потом узнал, настаивал однокашник Валя из школы номер 101, пробившийся в начальство.

Забыл сказать, что перед уходом из внешней разведки мой непосредственный начальник, покойный полковник Леня Морозов, с которым я очень дружил и который мне беззаветно доверял, оставил меня в своем кабинете наедине с моим личным делом.

— Я совершаю должностное преступление, Киса (так меня прозвали в отделе. — Л.К.), но почитай, что о тебе написали друзья-стукачи. Я запру тебя на двадцать минут.

Боже ты мой! Даже Мопассан не мог изобрести такого «милого друга», каким оказался Леонид Лесков, он же Колосов. Конечно, были отмечены и высокий профессионализм, и прекрасная языковая подготовка, и достигнутые оперативные успехи, отмеченные наградами и поощрениями. Но по данным «друзей», я вел слишком шикарный, не по средствам, образ жизни, переспал не только с женой посла, но и со всеми секретаршами совучреждений в Италии, основное время уделял газете, чтобы «прославиться», лез к начальству, забыв о партийной совести и скромности, рассказывал антисоветские анекдоты, непочтительно отзывался о товарище Брежневе и так далее. Были в деле конфиденциальные мнения о моем нескромном поведении и упомянутого однокашника Вали, и двух «итальянских» коллег. Не было только никаких сведений о моих отношениях с Лялиным. Они появятся позже.

Да, конечно, интересно прочитать свое личное дело. И цену узнаешь своим друзьям и знакомым, ну и в плане самокритики очень полезно…

А теперь вернемся к Олегу Адольфовичу Лялину, предателю Родины, помершему в октябре 1996 года в каком-то лондонском предместье, как сообщали английские газеты, от сердечного приступа. Я ничего, как уже говорил, не знал и не слыхал о Лялине после окончания разведшколы. И подробности его последующей жизни и деятельности узрел в книге другого, более высокопоставленного изменника — полковника КГБ Олега Гордиевского, который в 1990 году выпустил нашумевшую книгу «КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева». Гордиевский был одно время резидентом КГБ в Лондоне и хорошо знал Лялина. Вот несколько штрихов к его портрету:

«Еще более серьезный ущерб нанесла КГБ измена Олега Адольфовича Лялина, который бежал из лондонской резидентуры в сентябре 1971 года. Лялин, специалист по рукопашному бою, прекрасный снайпер и парашютист, работал в Отделе «В» Первого главного управления, который был основан в 1969 году вместо старого 13-го («мокрые дела») отдела, серьезно скомпрометированного после бегства Хохлова и Сташинского. Отдела «В» имел более широкую специализацию, чем его предшественник.

В его функции входила подготовка чрезвычайных планов, которые предусматривали проведение диверсий в различных коммунальных службах, на транспорте и на объектах связи в других странах в случае начала войны или возникновения кризиса, способного привести к войне.

Весной 1971 года, примерно за шесть месяцев до своего бегства на Запад, Лялин был завербован МИ-5 и сообщал сведения о планах проведения диверсий в Лондоне, Вашингтоне, Париже, Бонне, Риме и других столицах западных государств. Он сообщил, что в каждой столице сотрудникам Отдела «В» было приказано наметить важнейших деятелей и следить за их перемещениями, чтобы можно было их ликвидировать в случае возникновения критической ситуации. Главная задача Лялина заключалась в том, чтобы выявлять наиболее важные объекты, которые можно было бы нейтрализовать в случае начала войны. Некоторые планы Отдела «В» были столь же невероятны, как и планы ЦРУ по ликвидации Кастро. По одному из таких планов, о котором рассказал Лялин, советские агенты под видом посыльных и курьеров должны были разбрасывать «по коридорам власти» бесцветные ампулы с ядом, которые убивали каждого, кто на них наступал.

После бегства Лялина в московском Центре сложилась критическая ситуация. Не иначе как по указанию Политбюро, Отдел «В» был упразднен, а его сотрудники были отозваны из зарубежных резидентур. Вскоре после бегства Лялина МИ-5 убедила правительство Хита отдать распоряжение о массовой высылке советских разведчиков. Девяносто сотрудников КГБ и ГРУ в Лондоне были высланы из страны. Еще пятнадцать человек, находившихся в отпуске в Советском Союзе, получили уведомление, что обратный въезд в страну им запрещен. Таким образом, общее количество высланных составило сто пять человек».

Вообще-то врагов у меня было не так уж много и во внешней разведке, и в газете. В «Известиях», например, я особенно не полюбился двоим. И надолго. Вероятнее всего, потому, что сразу же начал писать и печататься, получая похвалы от самого высшего редакционного начальства. Завистники они были отменные, и не только ко мне, но и к другим своим коллегам. Прорывались они в «загранку», перешагивая, что называется, через трупы. Интриги двух «гениев злодейства» все же не прошли даром. Одному удалось захватить корпункт в Риме без знания итальянского языка и умения писать вообще. Однако счастье продолжалось не долго. Уже в послезастойные времена корпункт прикрыли за отсутствие интересной информации. Но его собкор быстро переквалифицировался. Сначала он начал продавать в Россию подержанные итальянские автомобили, потом обувь, а затем сколотил какую-то благотворительную ассоциацию, в которой заколачивает деньгу в роли президента, попрошайничая у богатеньких.

Его приятель в качестве собкора «Известий» оккупировал Испанию, но опять-таки не преуспел как журналист. Тоскливые репортажи о сплошных политических кризисах в стране Сервантеса очень скоро набили оскомину. Корпункт закрыли. «Испанец» не обладал коммерческими талантами своего приятеля и посему стал иждивенцем у своей супруги, которая преподает вроде бы до сих пор русский язык в Мадридском университете, зарабатывая на хлеб насущный.

Нет, не по злобности характера написал я об этих недоучках от журналистики, а для того, чтобы упредить молодых газетных боссов от ошибок в подборе кадров. Журналист должен обладать талантом не в интригах, а в творчестве. Журналист, как и разведчик, должен быть честен перед собой и перед народом, из которого вышел. Иначе надо идти в торговлю или в сутенеры. Конечно, друг в истинном понимании этого слова — явление довольно редкое. Мой наставник из разведшколы, царство ему небесное, поучал меня:

— Леня, друзей в жизни почти не бывает. Поэтому не верь никому, кроме самого себя. А себе — только по воскресеньям. Тебя когда-нибудь да предадут те, кого ты считал по наивности друзьями. И помни: нет врага опаснее, чем бывший друг.

Владимир Даль посвятил слову «друг» аж целых две колонки, но мне запомнились больше всего такие слова: «Не бойся врага умного, бойся друга глупого». И еще: «На друга надеяться — самому пропадать». Вот так-то. Потом и мне на закате жизни стало ближе слово «приятель» или «хороший приятель». Друзьями я старался не называть ни старых, ни новых знакомых. Почему? Потому что недругов немало было.

Впрочем, бывали и исключения. Когда меня назначили заместителем главного редактора «Недели», отделом репортажа, новостей и спорта руководил Эдуард Моисеевич Церковер, очень талантливый журналист. Поначалу он возненавидел меня, всячески противился моему назначению на руководящую должность и тем нововведениям, которые я пытался привнести. Но когда я несколько раз вытащил Эдика из больших неприятностей, в кои он попадал по пьяни и по глупости, тот возлюбил меня до конца дней своих и даже посвятил такие вот стихи:

Его стихия — жест и поза.

Любимый жанр — канцони в прозе.

Он — вечно юный мафиози,

Всегда бушующий тиффози.

Деянья нашего синьора

Подчас зависят от момента.

Он то аллегро до упора.

То просто «дольче фар ниенте»[1].

Особы не мужского пола

Отнюдь не против Леонида:

И внешне он не Квазимодо,

А уж душой — Лоллобриджида…

Его натура многолика,

В нем сразу и зима и лето.

Он и Де Сантис, и Де Сика,

Он и Ромео, и Джульетта.

Какой «дотторе» именитый

В диапазоне с ним сравнится?

Он и Джузеппе, и Бенито.

И Рем, и Ромул, и волчица!

У Эдуарда не складывалась семейная жизнь. Он то расходился, то сходился со своей женой, которая никак не могла родить ему детей. Не потому, что не хотела, а просто не могла по разным чисто женским причинам. А он очень любил детей. Когда у нас с Натальей (моей второй женой) родилась Машка, он написал:

Я смотрю на твою фотографию

И жалею, что ты не моя.

Наши разные биографии,

Не стыкуются наши края.

Маша-Машенька, девочка-солнышко.

Почему ты не дочка моя?

Потому что не вышло полностью,

Потому что есть в сердце полости,

Не заполненные до края.

Я тебя подожду, чудесную,

Я тебя подожду, непосредственную.

Чтобы ты своей собственной песнею

Подтвердила судьбу наследственную…

Я встретил Эдуарда, когда вернулся из Югославии, а наша «Неделя» развалилась. Он работал в каком-то другом издании. Встретились на улице около станции метро «Новослободская». Обнялись, расцеловались. Эдик выглядел усталым и очень расстроенным.

— Эд, что с тобой?

— У меня вчера сдохла собака. Теперь очередь за мной.

— Да брось бы! Давай встретимся через недельку. Я вот утрясу свои дела после приезда.

— Давай. Позвони мне. Вот телефон.

Но через неделю позвонил наш общий знакомый:

— Леня, вчера умер от инфаркта Эдик Церковер…

У итальянцев есть странное словосочетание: «Мио каро немико», то есть «мой дорогой недруг». Нет, он не был моим недругом, мой дорогой Эдуард. Царство ему небесное. В тот день я плакал, хотя плачу очень-очень редко.

Встретился мне в жизни и другой нестандартный человек, который оставил в моей судьбе незабываемый штрих.

Так вот был у меня среди разномастных знакомцев в «Известиях» один очень хороший приятель, который не имел прямого отношения к пишущей братии. Когда я пришел в «Известия», он занимал пост заместителя директора издательства газеты по хозяйственной части. В ведении Владимира Ивановича Десятникова находились и все известинские корпункты, а поскольку я уже был кандидатом на поездку в Италию, мы познакомились. И сразу же понравились друг другу.

Мы с ним стали как двоюродные братья. Даже отдыхали иногда вместе.

В свой предпоследний отпуск — а это был уже второй, «полушпионский» этап моей работы в Италии — я приехал в октябре один: жена осталась на боевом посту в корпункте в Риме вместе с младшей дочерью Ириной. На Белорусском вокзале меня встречал Во-лодька, приехавший на известинской «Волге». Обнялись, расцеловались. Приятель внимательно посмотрел на два моих пижонских чемодана из настоящей кожи.

— А я тебе костюм привез, Володя. Вроде бы как будущий новогодний подарок.

— А я тебе путевку в Гагры приготовил. Вернее, нам двоим. Там сейчас тепло и иногда купаться можно. Поедем?

— Конечно. А когда?

— Послезавтра.

…Гагры. Санаторий перворазрядный. У нас двухместный люкс с двумя сортирами, двумя спальнями и гостиной. Приехав и распаковавшись, мы пошли прогуляться по берегу моря, несмотря на то что погода не располагала к совершению моциона. Моросил мелкий дождь. Волны лениво лизали безлюдный пляж, перекатывая гальку с места на место. Над морем, как вата, нависли серые облака, не оставив ни одного голубого просвета. У Володи вдруг начался приступ моральной самокритики.

— Кругом одна дрянь, понимаешь? Только деньги. Никакой искренности, никакого понимания. Что за век такой?! Поневоле сам сволочью становишься. Так и хочется плюнуть себе в душу.

— Ну чего ты, Володька, разнервничался. Не все так плохо, кроме погоды. Да и тучи скоро уйдут. Знаешь, что было написано на перстне у царя Давида?

— Не знаю я никакого Давида.

— Нет, ты послушай. На перстне было начертано: «Все проходит. Пройдет и это». Жизнь ведь не стоит на месте. Все меняется. Ведь мы же с тобой дружим? Уже хорошо. А потом обязательно встретятся еще в жизни прекрасные, интересные люди, и, может быть, чистая любовь такой же чистой, незапятнанной нынешним развратом прекрасной девушки.

Мой страстный монолог, в который я сам не особенно-то верил, произвел впечатление на приятеля. Он даже остановился, положил мне руку на плечо и грустно произнес:

— Была и у меня чистая любовь, но в самый последний момент сбежала.

— То есть как сбежала?

— Можно сказать, из-под венца. Хочешь, расскажу?

— Конечно.

— Познакомили меня с одной девушкой из Ленинграда. Звали ее Наташей, а я сразу же перевел ее имя на французский лад — Натали. Чем-то она напоминала героиню из песни Шарля Азнавура. Красавица. Глаза серые с длиннющими ресницами. На голове копна белокурых волос, и точеная фигурка. Прекрасная семья. Отец — профессор, заведующий кафедрой Ленинградского строительного института, мамаша — обаятельная женщина и прекрасная хозяйка. Сама Натали закончила тот же строительный институт и одновременно Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии. Поступила в аспирантуру и даже диссертацию начала писать. Короче говоря, втюрился я в нее по уши и сделал предложение. Родители Наташи вроде бы не возражали, а она все отшучивалась. В очередной мой приезд в город на Неве было решено, что мы с Наташей отправимся в Москву, чтобы я познакомил ее с моим отцом — он был еще жив — и показал свою квартиру, где предполагалось начать нашу супружескую жизнь. Она пришла в гостиницу, где я остановился, часа за три до отлета в Москву. Помню, что в руках у нее был миниатюрный чемоданчик, и я еще подумал, что он очень мал для предполагавшейся поездки в столицу. Разговор явно не клеился. Тогда я решил позволить себе некоторые вольности. Она резко встала с дивана, сбросила мою руку со своей талии и сказала: «Володя, у нас с тобой еще много времени, а я забыла об одном срочном деле. Подожди, вернусь через сорок минут». И ушла. Когда приехала машина, чтобы везти нас на аэродром, я позвонил Натали домой. Трубку взял ее отец, Сергей Васильевич. Голос его был весьма официален: «Владимир Иванович, Наташа просила передать вам свои извинения за несостоявшуюся поездку. У нее неожиданно изменились планы. Она вам позвонит в Москву завтра или послезавтра». Я улетел один. Ни на другой день, ни на третий телефонного звонка из Ленинграда не последовало. Я тоже звонить не стал.

— Ну история! Чем же все кончилось?

— Просто у меня оказался конкурент — какой-то музыкант. Вскоре Натали действительно вышла за него замуж. Он дирижировал каким-то оркестром, и они переехали в Москву. Но через пол года моя бывшая невеста развелась со своим дирижером, осталась в Москве и работает в ЦК ВЛКСМ в отделе строительства. Мы с ней иногда видимся. Как старые друзья, так сказать. Кстати, идея! Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

— Почему бы и нет.

По нашем возвращении из отпуска в Москву такая встреча состоялась. Она была назначена в Доме журналиста. Я заказал самые изысканные закуски и напитки. Натали должна была подойти ко входу в ресторан. Я уселся за столом, мой приятель пошел встречать нашу гостью. Она явно запаздывала. И когда мне начало казаться, что все затеянное сорвется, появились они. Такой красивой женщины я не видел давно. Золотистые волосы, огромные глазищи, смотревшие на меня наивно и загадочно, чудный завораживающий голос.

— Меня зовут Наташа… А я с вами уже знакома, Леонид Колосов. Заочно, конечно.

— Очень приятно. Володя рассказал?

— Нет. Я регулярно читаю ваши статьи и репортажи из Италии. Они такие необычные. То мафия, то интервью с Софией Лорен, то новый итальянский художник, о котором мы доселе не слыхали, то финансовый кризис, потрясший Апеннины. Но больше всего мне нравятся ваши статьи по искусству. Никто до вас столько не писал о театре, кино и шедеврах итальянских музеев. Вы открыли мне совсем другую Италию.

— Спасибо. Но я, видимо, не заслужил столь высоких оценок.

В разговор вмешался Володька:

— Хватит трепаться, Ленька. Ты пришел в «Известия» с солидным багажом, недаром тебя печатают почти каждый день. А что касается Италии, то надо было выходить за меня замуж. И нас бы Ленька пригласил к себе в гости на Апеннины, скажем от имени коммунистической газеты «Унита». Правильно я говорю?

— Правильно. — Я действительно мог это сделать. — И повозил бы вас по разным городам и весям.

— Вот так-то, Натали. Жалеешь, что не вышла за меня замуж? Только честно скажи. А Ленька — мой лучший друг.

Это была удивительная встреча. Мы проводили Наташу-Натали домой. И еще погуляли молча вдвоем, прежде чем расстаться.

— Ну как? — спросил Володя грустно.

— Нет слов, Володька. Ты, конечно, проиграл тогда. Надо было побороться. Такую женщину не по кабакам водить, а по театрам. Кстати, можно я ее приглашу в Большой?

— Только через мой труп.

В голосе Володи появился металл, и мы закончили разговор. Я уехал в свой вечный город, и текучка унесла всю лирику воспоминаний о Натали. А потом, в следующий мой приезд в Москву, мне поручили вместе с одним из коллег по ведомству срочно подготовить брошюру о злодействах израильской разведки Моссад. Коллега прекрасно знал французский, а большая часть закрытых материалов была именно на этом языке. Писали мы наше произведение в известинском доме отдыха «Пахра», где нам выделили отдельную дачу. Отдыхающих было мало, ибо работали мы в середине зимы. Столовая была практически пуста, и за наш столик подсел за компанию инженер, который работал на строительстве нового фасада редакции «Известий». Меня, как «знаменитого собкора» газеты, он признал сразу. Мой коллега представился дипломатом, который дружил со мной якобы со студенческих времен. За завтраком, обедом и ужином болтали о разном, а в основном рассказывали анекдоты. Однажды утром наш знакомец, оказавшийся хорошим остроумным парнем, обратился к нам с просьбой:

— Ребята, вы не смогли бы завтра выйти к завтраку хорошо выбритыми и прилично Одетыми?

— А что, намечается какой-нибудь дипломатический прием?

— Ко мне на субботу и воскресенье приедет любимая женщина, и я хотел бы похвастаться перед нею моими знаменитыми знакомыми. В общем, чтобы форма соответствовала содержанию.

— Ну что же, хорошо. Мы согласны. К завтраку джентльмены будут в надлежащей форме.

Утром мы с «дипломатом» тщательно побрились, надели белые рубашки, повязали галстуки и облачились в костюмы. За столом никого не было. Заняли свои места, не обращая внимания на вытаращенные глаза нашей официантки Зиночки, привыкшей видеть нас в расхлестанной спортивной форме. Наш знакомец, Виктор, появился минут через десять, бережно держа изящную даму под руку. Светлана, как представилась она, была красива, в меру кокетлива и немногословна.

— А скажите, — спросила она меня, — вы, случайно, не помните Наташу, с которой познакомились однажды, будучи в Москве? Впрочем, видели вы ее всего один раз в Доме журналиста. Она моя подруга и до сих пор вспоминает о вашей мимолетной встрече.

Ну конечно же я вспомнил. Вспомнил, но ничего не сказал в ответ. Из врожденной, вернее, профессиональной осторожности. А потом Светлана уехала. Кончился отпуск и у Виктора. Прощаясь, он сказал мне:

— Мне твой (мы перешли на «ты») дипломат не понравился. А тебя я приглашаю на свой день рождения через три дня. Ты еще не уедешь в Италию?

— Нет. У меня еще дела в Москве. Так что спасибо за приглашение. Обязательно приду.

Я выбрал из своих итальянских запасов какой-то подарок Виктору и приехал в его холостяцкую квартиру к назначенному часу. Гости были в сборе. Светлана на правах хозяйки представила меня присутствующим и усадила на стул. Начались тосты, поднялся обычный застольный шум. Неожиданно зазвенел входной звонок. Светлана побежала встречать запоздавшего гостя. И вошла она… Вы догадались? Это была Натали. Светлана усадила ее рядом со мной на пустовавшее место.

— Доволен? — спросила она у меня, хитро улыбаясь.

— Спасибо тебе, Света.

А потом начался ураган любви — другого слова не подберу. У нее была кооперативная однокомнатная квартирка на Красной Пресне. А у меня в московской резиденции находилась младшая дочь, которой было безразлично, когда приходит домой вечно занятый и засекреченный папа. У нас с Натали было всего пять дней. Я должен был возвращаться в свой римский корпункт, в котором пребывали жена и старшая дочь Оля.

…Последняя ночь. Утром уже наступившего дня я отбываю вагоном «Москва — Рим» с Белорусского вокзала. У Наташи на глазах слезы.

— Я приду тебя проводить на вокзал?

— Там будут родственники и друзья…

— Не важно. Я останусь незаметной для всех, кроме тебя.

На перроне собралось довольно много провожающих. Пришли и те, кому нужно было передать посылку родственникам и друзьям, работающим в Риме. Мы с дочерью Ирой сложили все вещи в двухместное купе, а сами вышли на площадку вагона. Поезд тронулся. Все замахали руками и заорали слова прощания. А Наташи все не было. Поезд ускорил бег, все меньше оставалось людей, стоявших на перроне. Наташи не было. И вот только на самом краю платформы — стройная фигурка моей Натали. Она машет вслед зеленым платочком. Из моих глаз потекли слезы. Дочка удивленно смотрит на потерявшего привычную суровость отца.

— Папа, ты почему плачешь?

— С Москвой расставаться жалко.

Занавес очередного действия любовной драмы опустился. Но не навсегда. А в Риме ждала жена.

Читатели имеют полное право спросить меня: все ли предсказания старой гадалки из Актюбинска сбылись? Да, почти что все, начиная с проигранных в очко порток и кончая тремя дочерьми, которых мне подарили, как и нагадала цыганка, две жены. Женился я на втором курсе института. Прожил я с Евой, своей супругой, эстонкой по национальности, более четверти века. Как и предсказывала актюбинская гадалка, родила она мне двух прекрасных дочерей — Ольгу и Ирину. А потом мы развелись в самый тяжелый для меня период, когда я ушел из разведки и мне в связи с бегством на Запад предателя Лялина закрыли выезд за границу. Это был крах для журналиста-международника. Впрочем, не только это было веской причиной для развода. Как-то вычитал я у известного сексолога Огюста Фореля, что среднюю продолжительность супружеской жизни между мужчиной и женщиной мать-природа ограничила двумя десятками лет, чтобы, дескать, не появилось на свет ущербное потомство. Черт его знает, может быть, это и так, а может быть, и нет. Ева, обладавшая поистине нордическим характером, прошла со мной, как говорится, через огонь, воду и медные трубы. И ничего, кроме глубокой благодарности за верность и самоотверженность во всех перипетиях моей очень неспокойной жизни, я не испытываю к этой почти идеальной женщине. Почти идеальной. Как-то очень быстро затух наш разгоревшийся в студенческие годы костер любви, и она не предприняла ни одной попытки, чтобы раздуть его. А когда со мной приключилась беда, и я, честно говоря, зверски запил, болтаясь из одной компании в другую, она сказала, что мне лучше уйти из семьи, чтобы не разрушать светлого будущего моих дочерей. И я ушел, оставив квартиру, все имущество, деньги и даже удобный для запоминания номер телефона, который мне устроили по блату «Известия». Ева настояла, чтобы мы официально развелись с отметкой в паспортах, дабы я не смог предъявить никаких претензий в будущем. А у меня и мыслей таких не было.

Наташа-Натали пришла ко мне в самую тяжелую минуту, когда все в моей карьере полетело к чертовой матери. Пришла в тот момент, когда я стал подумывать о том последнем шаге, который делает честный офицер, когда ему шагать больше некуда.

— Ну что ты, дурачок, мучаешься? Переезжай ко мне, а там посмотрим.

Я перебрался к Наташе.

— Ты можешь на мне не жениться, — сказала она. — Будем жить вместе. Когда существует любовь, штампов не надо.

И тут последовало одно престранное предложение. Меня вызвали в кадры КГБ. Разговаривал я с глазу на глаз с очень симпатичным человеком в небольшом кабинете. Беседа была недолгой.

— Леонид Сергеевич, мы знаем о вашем бедственном положении и очень вам сочувствуем. У нас есть одна идея, которая может показаться странной. Но подумайте. Мы предлагаем вам поехать на нелегальную работу в одну из латиноамериканских стран под прикрытием итальянского коммерсанта. Язык вы знаете прекрасно, торговлей занимались, а ксиву мы сделаем сверхнадежную. Так что десять — пятнадцать лет службы вам гарантированы. А потом можно и на пенсию, цветы разводить где-нибудь на подмосковной даче.

— А как это будет выглядеть конкретно?

— Конкретно? Очень просто. Мы подберем похожий на вас труп, изуродованный в автомобильной катастрофе, чтобы ваша бывшая жена, дочери, родственники и друзья уже не сомневались в вашей смерти. Ну и похороним с почестями. Затем год уединенного пребывания на одной из наших дач, где вы будете общаться только с итальянцами и осваивать некоторые дисциплины для нелегальной работы. А затем в путь-дорогу.

— Ну а как же с…

— Как с Наталией Сергеевной? Она вполне подходящая кандидатура. Работает в ЦК ВЛКСМ, член партии, в порочащих связях не замечена. Может ехать в качестве законной жены или временной. Но будет вашей радисткой.

Мой симпатичный собеседник улыбнулся. Да, все знал КГБ обо мне и моем ближайшем окружении.

— Мне надо поговорить с Наташей и немного подумать.

— Конечно, конечно. Запишите мой телефон. Позвоните, если надумаете. У нас к вам не будет никаких претензий в любом случае.

Наташа долго плакала после нашего с ней разговора.

— Никуда я не поеду, тем более с «трупом». Я люблю свою землю, своих родителей и тебя, дурака. Не надо мне никаких заграниц, денег и заморского благополучия. Я хочу, чтобы ты был со мной здесь и такой, какой есть. Проживем как-нибудь.

Через неделю я позвонил своему «работодателю».

— Вы знаете, неожиданно появилось одно весьма важное обстоятельство.

— Какое, если не секрет?

— Не секрет. Наташа беременна. На первом месяце.

— О, поздравляю! Тогда отложим наш разговор на некоторое время.

Я соврал, хотя и не совсем. Машка родилась с некоторым запозданием в июне 1977 года.

Кстати говоря, не ошибался древний толкователь имен. Именно Наталья числилась среди самых «благоприятных» женских имен для имени Леонид. Она привела в порядок мою возбужденную нервную систему, и в голову начали приходить разные смелые мысли.

Одна из них родилась осенью 1977 года, и я поделился ею с заместителем начальника Пятого управления КГБ, тогда еще полковником (а потом генералом) Василием Павловичем Шадриным. К тому времени ПУ (так сокращенно называли это управление) весьма активно использовало меня в области «контрпропаганды», то есть в сфере борьбы против «идеологических диверсий» Запада, и в первую очередь, конечно, против главного империалиста — США. Управление возглавлял генерал Бобков Филипп Денисович, ныне работающий в холдинге «Медиа-мост». Общее направление деятельности Пятого управления он однажды объяснил мне на одной из встреч очень кратко: «Контрпропаганда — это работа против вражеской пропаганды, а также беспощадная борьба с диссидентами и отщепенцами всех мастей…» Вот в плане этой борьбы и изложил я тогда Василию Павловичу идею «активных мероприятий» против центров идеологических диверсий, особенно активизировавшихся  Германии и Франции. Вкратце они сводились к тому, чтобы мне, как журналисту-известинцу, выехать в означенные страны под предлогом написания серии статей о перспективах развития с ними экономических и политических отношений и под этим предлогом посетить наиболее злобные «центры», то бишь радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа» (РС-РСЕ), редакции антисоветских журналов «Посев» и «Грани». Это — в Западной Германии. А во Франции, вернее в основном в Париже, зайти в парижский филиал РС-РСЕ, где активно сотрудничали бывший советский бард Александр Галич и бывший советский писатель-фронтовик Виктор Некрасов, и в редакцию журнала «Русская мысль».

— Я бы посетил эти места, — вдохновенно рисовал я свои идеи перед Шадриным, — а потом можно было бы тиснуть целую серию контрпропагандистских статей.

Основной моей задачей были отнюдь не конрпропагандистские операции, а возможность прорубить для себя заколоченное недругами окно в Европу. «Вряд ли Пятое управление устоит перед соблазном провести такое «активное мероприятие», — думал я, честно глядя в добрые глаза Шадрина, — должны же они заглотить эту наживку. Иначе мне конец».

— У тебя свежая мысль, Леонид, — сказал Василий Павлович, внимательно выслушав меня и сделав пометки на листе бумаги, лежавшем перед ним. — Ну-ка, повтори еще раз организации.

— Пожалуйста. — Я повторил. — И еще, Василий Павлович. В Институте внешней торговли, где я получал высшее образование, был неплохой студенческий театр, в котором играл и я. Так вот однажды мы поставили только что написанную Виктором Некрасовым пьесу «Опасный путь», где мне довелось исполнить роль героя-фронтовика, столкнувшегося с послевоенными трудностями. Некрасов был на премьере. Расцеловал меня после спектакля, и мы с ним прекрасно пообщались на нашем самодеятельном банкетике. Я мог бы ему об этом напомнить.

— Это очень интересно, Леня. Но обо всем об этом мне надо доложить Филиппу Денисовичу, а может быть, и выше. Ни перед кем больше своих идей не развивай и жди телефонного звонка от меня.

Через неделю раздался долгожданный телефонный звонок.

— Заезжай, — коротко сказал Василий Павлович. — Жду тебя к двум часам. Не опаздывай. Дело закручивается серьезное.

Я поднялся в кабинет Шадрина. Он ходил из угла в угол, явно чем-то озабоченный.

— Нас ждет Бобков для короткой беседы, — как-то необычно строго произнес он. — А потом будет встреча с группой заинтересованных сотрудников из нашего подразделения. Ну и заварил ты кашу, друг любезный.

Филипп Денисович говорил со мной очень уважительно. Он заявил, что моя идея одобрена «на самом верху», то есть Председателем КГБ Юрием Владимировичем Андроповым. С моим главным редактором Алексеевым уже достигнута договоренность об оформлении журналистской командировки в Западную Германию и во Францию сроком на три недели. Для лучшего прикрытия моей поездки со мной отправится «чистый» известинский журналист, которого я хорошо знаю (Бобков назвал известную мне фамилию). Средства на командировку и возможные расходы будут выделены по линии нашего ведомства. Наши резиденты в обеих столицах предупреждены и окажут возможное содействие.

— Особо хотел бы попросить вас, Леонид Сергеевич, — сказал в заключение генерал, — побеседовать с Александром Галичем и Виктором Некрасовым об их возможном возвращении на родину. У нас есть сведения о том, что оба они затосковали по русской земле. Можете от имени «компетентных органов» и под свое честное слово предложить им вернуться. А мы, в свою очередь, возвратим им советское гражданство, все звания и регалии, которые они заслужили здесь, в Советском Союзе. Остальные детали вам расскажут наши ответственные сотрудники во время совещаний, которое проведет Василий Павлович. До скорого свидания и желаю вам всяческих успехов, Леонид Сергеевич. И последнее. Если возникнет какая-либо опасность провала, сматывайтесь немедленно. У нас к вам претензий не будет.

На совещании, на котором присутствовали начальники заинтересованных отделов, мне были даны подробнейшие инструкции по намеченным операциям. Было вручено письмо от матери предателя Родины, бывшего заместителя начальника контрразведки власовской армии Олега Красовского, с которым предлагалось встретиться и тоже поговорить о возвращении в СССР, но ничего не обещая.

Да, моя идея пришлась по вкусу. Загранпаспорт был в руках. Но об этом слишком поздно узнали мои «дорогие недруги» из 5-го отдела ПГУ. Как мне сказал потом Василий Павлович Шадрин, они попробовали использовать то, что я «невыездной», но их сразу же урезонили. «Всю ответственность за командировку товарища Колосова мы берем на себя», — спокойно прореагировал Филипп Денисович Бобков на заботу «недругов» о моей безопасности. И вот я на Белорусском вокзале. Еду сначала в Мюнхен и другие немецкие города, а затем в любимый мной Париж. И поскольку я пишу о нем, то и рассказывать буду о своих парижских авантюрах.

Мое радостное ожидание новой встречи с Парижем было сразу же омрачено встречавшим меня на Западном вокзале товарищем из резидентуры, работавшим под «крышей» торгпредства.

— С приездом, Леонид Сергеевич. А у нас тут печальное событие. Несколько дней назад погиб Александр Галич. Об этом до сих пор трубят парижские газеты.

— То есть как погиб?

— Согласно одной из версий, от неправильно включенной антенны телевизора. А вот его жена утверждает, что его убили агенты КГБ.

— Какой бред! Да ведь я должен был…

— Мы знаем. Поэтому первое, что вы сделаете, это возьмете интервью у его жены, Ангелины Николаевны. Мы уже подготовили почву для этого. Впрочем, обо всем вам скажет мой шеф. Сейчас мы поедем в гостиницу, где вам заказан номер. Вы оставите вещи и прямиком в посольство. Вы завтракали?

— Нет… То есть да. Сейчас это не важно.

Итак, одно из моих заданий, сложных заданий, отошло само по себе. Но это не принесло моей душе облегчения. Я всегда любил стихи и песни Галича. Он никогда не был для меня антисоветчиком. Его просто горько обидели и не удержали в России. Может быть, была в этом и вина Бобкова. Но и тогда и сейчас мне этот бард очень нравится.

Когда я вернусь…

Ты не смейся, когда я вернусь.

Когда пробегу, не касаясь земли.

По февральскому снегу…

Засвистят в феврале соловьи

Тот старый мотив — тот давнишний, забытый, запетый

И я упаду,

Побежденный своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!

Когда я вернусь…

Не довелось ему вернуться в Россию. Но он очень хотел это сделать и, вероятнее всего, так и произошло бы, если бы не трагедия. И наверное, сегодня я повторю то, что сказал и написал бывший правозащитник Лев Копелев, сосед Галичей по Москве, знавший и очень любивший своего Сашу. «Его убило током в Париже. Наш Саша Галич — наш московский, переделкинский, болшевский, дубнинский, питерский, новосибирский — погиб в Париже. А его песни звучат в Москве, в Ленинграде, в Новосибирске, в городах и поселках, на вечеринках студентов и школьников-старшеклассников, в квартирах физиков и филологов, технарей и художников. За дружескими застольями и просто в тихие вечера запускаются магнитофоны или кто-нибудь поет под гитару. Эти песни украдкой насвистывают заключенные в тюремных камерах и вполголоса напевают в лагерных бараках.

Когда мы провожали его в Шереметьевском аэропорту и он взошел по диагональной лестнице к последнему посту пограничников и помахал нам уже отрешенно, рассеянно, показалось — все!

«Аэропорт похож на крематорий», — писал московский поэт, изведавший горечь таких прощаний. Да и сам Галич пел: «Улетают, как уходят в нет, исчезают угольком в золе…»

Писем от него я не получал. Известия приходили редкие, смутные. Значит, и впрямь тогда в Шереметьеве было последнее целованье, как в крематории?

Но страшная весть из Парижа вызвала острую боль — новую, живую боль. И с нею сознание: все это время он был с нами. Был и останется. Смертельный удар тока высветил всю его жизнь. В молнийном свете всегда резче контуры, явственней весь облик и меркнут случайные черты.

Судьба поэта Александра Галича, поэта-певца в самом точном изначальном смысле слова, таит в себе многие особенности русских поэтических судеб разных времен. Но разноголосое множество жизней, которые сгущены, сплавлены в живое единство его поэзии, воплотили и не сравнимую ни с кем единственность его личной судьбы.

Был Саша Гинзбург, мальчик из интеллигентной московской семьи, — маленький лорд Фаунтлерой из Кривоколенного переулка. Он отлично учился, выразительно декламировал, сочинял стихи, играл на рояле, пел романсы и революционные песни, хороню танцевал, был любимцем друзей и подружек… Потом был учеником студии Станиславского, и сам Константин Сергеевич то журил, то хвалил его. А юноше мерещилась шумная слава… Был актер молодежной труппы, исполнял роли коварных красавцев и благородных героев… В годы войны играл во фронтовых театрах, и уже не только играл, но и режиссировал, сочинял частушки, скетчи, куплеты. Бывали счастливые минуты, когда ощущал радость зрителей-фронтовиков.

После войны вскоре стал известен как драматург, сценарист. Пришли успехи, рос достаток, всяческое внешнее благополучие… А в начале шестидесятых появились песни, казалось, никак не похожие ни на что в его жизни — и тогдашней и прежней. В них по-новому оживали давние заветы русской словесности: то были песни о современных Акакиях Акакиевичах, о бедных людях, об униженных и оскорбленных, но еще и о бесах и мелких бесах… В песнях Галича по-новому заговорила о себе советская быль, советская «улица безъязыкая». Он пел о работягах, зеках, солдатах, «алкашах», мелких чиновниках, гулевых шоферах, об ударнике коммунистического труда, о чекисте-пенсионере, слагал и песни о Полежаеве, Блоке, Зощенко, Пастернаке…

— Это были самые счастливые часы моей жизни…

Саша сказал это в тот вечер и не раз повторял, вспоминая, многие годы спустя.

Но в высших инстанциях его песни были сочтены «антисоветскими», и Галича исключили из Союза писателей, из Союза кинематографистов…

Галича, конечно, радовали успехи его пьес и фильмов. Он любил путешествовать, любил обильное, веселое застолье, знал толк и в живописи, и в гравюрах, в фарфоре, и в старой мебели, и в винах, охотно приобретал красивые вещи… Но в отличие от большинства тех, кто разделял его веселые досуги, и вопреки всем, кто ему завидовал, он мучительно остро сознавал противоречия между своей жизнью и трудным бытием и тягостным бытом вокруг. Он внятно слышал голоса нищеты, горестных бедствий, торжествующего хамства, гонимой правды, добрые и злые голоса, звучавшие за стенами вокруг тех благополучных домов, в которых он бывал и жил… Он слышал голоса иных миров, давние и недавние, далекие и близкие. И слушал их всей незадубевшей совестью, всей душой поэта.

Совесть не прощала ему ни вольных грехов, ни невольных. И снова и снова одолевала его боль за то, что пережил стольких друзей, родных, современников, погибших на фронтах и в несчетных Освенцимах, что не хлебал тюремной баланды, не ковырял кайлом воркутинский уголь, не доходил на золотой колымской каторге, на сибирском лесоповале, за то, что не испытал ни голода, ни нищеты…

«Веселие Руси есть пити!»… И старинному зелену вину, и нынешним водкам присущи такие значения, которые, пожалуй, неведомы в иных краях ни бражникам, ни проповедникам трезвости. Пьянство, разумеется, — зло для всех и везде, на всех широтах и долготах.

Но у нас оно, кроме всяческой вредности, наделено и некой доброй силой. Водка при известных обстоятельствах оказывается еще и носителем… свободы и даже равенства и братства. Так было уже в давние годы, так есть и пребудет, вероятно, еще долго. До тех пор, пока мы будем жить в мире всевластной несвободы, жестокого неравенства и окаянного отчуждения кровных братьев и недавних побратимов. Немало пьют литераторы и в других краях. Гашек, Ремарк, Хемингуэй… Если называть только самых знаменитых, получится длиннейший ряд.

На Руси пили и пьют с горя и с радости, с устатку и на отдыхе, по привычке и нечаянно. И пьют чаще всего сообща, артелью, компанией. Даже отпетые алкаши норовят, чтобы не меньше троих. А во хмелю обретают неведомую трезвенникам свободу — волю, небывалое равенство и доброе братство. Так пили славянофилы и западники, ретрограды и прогрессисты, грамотеи и невежды, поэты и художники, актеры и бурлаки; так пили Полежаев, Огарев, Аполлон Григорьев, Николай Успенский, Мусоргский, Куприн, Блок, Есенин, Твардовский, Ольга Берггольц, Михаил Светлов… О живых умолчим.

Так пил и Галич. Он пил с героями своих будущих песен; пил как равный, свой, говоривший с ними на их языках. И поэтому так свободно, так естественно пел о них. Иногда иронически, насмешливо, сердито, но всегда с неподдельной любовью. Он мог бы повторить за Ольгу Берггольц: «Как мне праведники надоели, как я наших грешников люблю!»

И пел он ведь не только о том, как соображают на троих, как принимают «по первой», как «перекладывают водку пивком», закусывают селедкой или косхалвой, а то и вовсе «под конфетку» или «под сукнецо»… Нет, он пел их словами и своими словами об их печалях, бедах, радостях, шутках, болезнях, обо всем, о чем они говорят с хмельной и потому беспредельной откровенностью.

И правда его песен обретала новую, небывалую, безудержную свободу. Больная совесть гражданина и высокое искусство лицедейства — хмельная вольность и трезвая свободная правда — живые источники поэзии Александра Галича.

Его первые песни родились внезапно, неожиданно для всех знавших его и даже для него самого в начале шестидесятых. А потом они полились неудержимым широким потоком. И до конца его питали все те же родники.

Галич погиб, не допев; упал на середине пути. Умер на чужбине чужой смертью… Но здесь, на родине, он живет. В своих песнях, своей жизнью…»

…Резидент принял меня в посольстве, в своем «светском» кабинете советника — дипломатическая должность, которая идет второй после посла и которую, как правило, раньше широко использовал КГБ по согласованию с МИД.

— Здравствуйте, Леонид Сергеевич. Очень приятно познакомиться. Вы, конечно, поняли, что одно ваше дело ушло в небытие. Печально, конечно. Но есть еще одно, новое. Очень важное. На завтра мы подготовили вашу встречу с вдовой Галича, и вместе с ней будет Виктор Некрасов. Понимаете? Она состоится на площади Бастилии в кафе «У знамени». Вас туда отвезут. Ангелина Николаевна и Некрасов придут в сопровождении одного человека — русского эмигранта, который дружит с нами. Все трое знают, что с ними будет беседовать специальный корреспондент «Известий» Леонид Колосов. По всем остальным заданиям мы тоже поможем. Итак, завтра пойдете на свидание с Ангелиной и Некрасовым. Можете провести с ним откровенную беседу, если будет возможно.

На другой день утром я был на площади Бастилии. На эту парижскую площадь выходят одиннадцать улиц. Оттого она так шумна, оживленна и днем, и вечером, и даже ночью. Возможно, в глазах человека, попавшего сюда впервые, она покажется немного заурядной, даже неказистой, шумной, словом, обычной парижской площадью. Она подавляет грохотом сотен автомашин и гигантских грузовиков, пересекающих ее во всех направлениях, бензиновой гарью, суетой на тротуарах. И тем не менее здесь всегда останавливаются автобусы, полные туристов. Нет, не только потому, что в центре этой площади высится 50-метровая, позеленевшая от старости бронзовая колонна с символической фигурой гения свободы на вершине. Эта колонна хранит память о трех героических революционных днях июля 1830 года. Но сама площадь хранит память еще более давнюю и славную. В июле 1789 года здесь была сокрушена многовековая абсолютная монархия и открыта эра республики.

Со времен Карла V на месте нынешней площади находилась королевская крепость-тюрьма Бастилия. Угрюмые стены и высокие башни своей неприступностью словно утверждали незыблемую власть короля. Крепость господствовал:! над убогими домишками Сент-Антуанского предместья — прибежища нарождавшегося парижского пролетариата. Вокруг жил простой люд: ремесленники, рабочие-ткачи, мебельщики — беспокойные и малосговорчивые подданные королей. Они немало претерпели от королевской власти, и достаточно было лишь искры, чтобы Сент-Антуан взорвался народным возмущением. Эта искра и вспыхнула 14 июля 1789 года, когда тысячи парижских простолюдинов, жителей его рабочих предместий, вооруженные чем попало, взяли штурмом Бастилию.

На площади уже давно нет следов бывшей королевской тюрьмы. Лишь в скверике неподалеку от Сены собрано несколько массивных каменных плит, когда-то служивших фундаментом Бастилии. Но в истории Франции и всего мира осталась великая дата — 14 июля. Ежегодно ее торжественно отмечают военным парадом на Елисейских полях в Париже, народными гуляньями на многих площадях и бульварах столицы, во всех французских городах…

В кафе было немноголюдно. Заплаканная женщина в черном, очень постаревший Виктор Некрасов и бодрый, не потерявший стройности, седовласый старик, представившийся Алексеем Михайловичем Шуваловым, сидели за столиком, ожидая меня. Поздоровались.

— Ангелина Николаевна, приношу вам искренние соболезнования в связи с несчастьем. Я очень любил стихи вашего покойного супруга, несмотря ни на что. Как это произошло?

— Саша, простуженный и уставший, вернулся в Париж утром 15 декабря из Авиньона с фестиваля бардовской песни. — Вдова заплакала. Потом вытерла глаза и после паузы продолжила: — Но все же зашел на работу, ну, на «Свободу», и даже записал там свою новую песню «За чужую печаль». Потом забежал в магазин и купил антенну для нового радиоприемника, который ему кто-то подарил. Он всегда слушал ваши радиостанции и хотел, чтобы звук был чище. Поднялся в нашу квартиру на улице Гюго. Я ждала его. «У нас есть что-нибудь выпить, крошка? — спросил он меня, раздеваясь. — Надо обмыть антенну, которую я только что приобрел». Выпивка у нас была, а вот поесть — не очень. Я сидела на диете, и холодильник был пуст. «Сейчас сбегаю в магазин, Саша, и куплю что-нибудь», — сказала и спустилась на улицу. Вернулась минут через пятнадцать, не более того, и — о, ужас! Саша лежал на полу с зажатой в руках антенной. Он был мертв. Я заорала как сумасшедшая. Сбежались соседи. И помню, один из них сказал, что провод от антенны торчал почему-то не из радиоприемника, а из электрической розетки. Мертвый Саша упирался ногами в батарею. Такое было впечатление, что он будто нарочно замкнул себя, что и привело к гибели.

— А вот некоторые газеты намекают, что вашего мужа убили вроде как по политическим мотивам или «агенты из Москвы», или спецслужбы другого государства. И что вроде бы вы об этом тоже говорили.

— Это сущий бред. Мне также постарались внушить мысль, что смерть Саши — чистое самоубийство.

— Да, странно все это. Я слышал, будто «Голос Америки» сообщал о том, что смерть Галича наступила от «неправильно включенной антенны телевизора», а вот французское радио сообщало, что «труп Галича лежал на полу с обгорелой рукой. Рядом с ним находился магнитофон, который Галич недавно получил от кого-то». — Я цитировал сообщения, записанные мной в блокноте. — Вам не кажется это странным, Ангелина Николаевна?

— Кажется. Но это все вранье. Это был новый мощный радиоприемник, который он получил, я теперь припоминаю, от кого-то из Америки. А насчет «агентов Москвы»… Это кому-то нужно так изобразить происшедшее. Саша любил Россию и собирался возвращаться. «Приползу на коленях даже по осколкам выпитых мною бутылок. Поклонюсь церквам и попрошу прощения». Так он мне сказал однажды.

— А что вы скажете, Виктор, — можно вас так называть? — о такой трагической и загадочной смерти вашего друга?

— Что могу сказать? Не знаю, право… — От Некрасова сильно несло водочным перегаром. — Несколько дней, как Саши нету. Срок маленький и срок большой. Вот собрались тут друзья Галича, которых в Париже оказалось довольно много, на панихиду в церкви на улице Дарю, православной церкви, той самой, о которой мы знали только, что там отпевали и служили панихиды по белогвардейским генералам. Саша верил, верующий был. Я не верю, но, когда я стоял в церкви среди друзей, у каждого в руках свечечка, слушал маленький хор, слушал молитву, которую читал священник, в этом полумраке как-то, ну как-то вспомнились те сорок лет, даже больше, нашей дружбы с Сашей.

Познакомились мы, когда нам было по двадцать лет. Мы были молоды, все впереди, мечтали о театральной карьере, как говорится. Он учился в студии Станиславского, я туда не попал. Тем не менее мы мечтали: если не Мочаловым, то Качаловым. А жизнь показала, в общем, совсем другое. Ни Мочаловым, ни Качаловым Саша не стал. Он был драматургом, известным драматургом, не более. Его пьесы ставились во многих театрах, мы встречались. Вот Саша — драматург, я воевал, потом стал вроде писателем. И вдруг оказалось, что Саша не известный драматург, а замечательный поэт. Большой поэт. Очень большой поэт. И когда иногда говорят: «Песенки, песенки… Барды, что это? Разве литература?» Да! Я не большой знаток и ценитель поэзии, но я могу сказать, вероятно, самое важное для поэта, я сейчас чуть-чуть отвлекусь в сторону. Я очень внимательно и ежедневно читаю «Правду», читаю «Литературную газету», судя по ней, я знаю, чем сейчас живет Советский Союз. У нас вроде появился новый большой писатель. Это о Леониде Ильиче Брежневе говорится. О его «Малой земле» и «Возрождении».

Я не знаю, как там насчет Леонида Ильича, насчет того, изучают его или не изучают, а мы в свое время изучали «Краткий курс». Но я могу сказать прямо — что нет того стана, нет той шахты, нет того траулера, нет той геологической партии, скажу, нет той тюрьмы, нет того лагеря, где не знали бы и не любили Сашу Галича. Может быть, не все знали, что это Саша Галич, но его песни, его стихи знает и любит весь народ, да не будем считать — двести пятьдесят миллионов или двести миллионов, но я не знаю другого поэта, который бы дошел своей песней до самого глухого уголка нашей многострадальной Родины. И думаю, что, может быть, это самое большое счастье, которое выпало на долю поэта. Поэта большого, поэта, которого нам страшно — друзьям, да и не только друзьям — всем не хватает.

Помолчали. Потом Ангелина Николаевна, которая продолжала плакать, вытерла слезы и встала из-за стола.

— Господа, вы меня извините, но мне надо уехать.

А вы, Леонид, если будете писать что-нибудь о Саше, скажите, что он хотел вернуться. Очень хотел. И вот вам на память одно из его стихотворений. По-моему, оно нигде не печаталось.

Она дала мне сложенный вчетверо листок, на котором я потом, в гостинице, прочитал вот эти строки:

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет…

Разрушающий будет раздавлен.

Опрокинут обломками плит,

И, Всевидящим Богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть…

Мы остались втроем в кафе. Я заказал бутылку «Смирновской», по «шатобриану», то есть по огромной мясной вырезке. Выпили, закусили. Некрасов все время внимательно смотрел на меня. После третьей рюмки решили перейти на «ты».

— Виктор, ты помнишь меня?

— Нет, Леонид, не припоминаю. Хотя что-то знакомое в тебе просматривается. Пьешь хорошо, залпом, и корочку нюхаешь, как истинный россиянин.

— Так вот, Виктор, в далеком 1950 году студенческий театр в Институте внешней торговли ставил твою пьесу «Опасный путь», а я играл главную роль фронтовика…

— Не может быть. И в «Окопах Сталинграда» читал?

— Читал. И могу сказать, что писатель ты классный. И Россия ждет тебя. Возвращайся. Кстати, представители «компетентных органов» гарантируют свободу, равенство и братство. Серьезно, я не шучу. Тебе вернут все боевые ордена, звания и признание народа.

— А где гарантии, где?! — Виктор стал катастрофически пьянеть. — Ты, Леня, мне можешь это чем-то подтвердить?

— Могу. Но у меня нет ничего, кроме моего честного слова.

— Этого достаточно. Ты правильный парень, тебе можно верить, ты не сволочь, как другие твои собратья по перу. Все! Решено. Я возвращаюсь! Помоги мне.

— Леонид Сергеевич, — вмешался в наш диалог молчавший до того Шувалов. — Предложение очень серьезное. Мы обсудим его вместе с Виктором, ведь он мой хороший друг. Вот вам мой телефон. Позвоните дня через три, и мы с вами еще раз встретимся. А сейчас мы пойдем. До свидания.

Они ушли, пошатываясь. Через три дня я позвонил Алексею Михайловичу.

— Леонид, — грустно сказал он мне, — Некрасов запил. Он практически не встает с дивана и не помнит даже, как его зовут. Но предложение остается в силе. Я свяжусь с кем надо, когда он придет в себя и примет какое-либо решение. А вы занимайтесь своими делами. До свидания и спасибо за все.

Перед самым отъездом из Парижа я еще раз побывал на Русском кладбище. И посидел у свежей могилы моего любимого барда. У меня даже снимок остался. Щелкнул меня случайный прохожий. А потом ко мне подошли две старенькие женщины в шляпках, из старых, так сказать, россиянок, и поведали мне о том, что и после смерти Галича не оставляют в покое неприятности. Говорила одна, высокая, в черном платье, которая назвалась Верой:

— Вы, вероятно, слыхали, что Галич незадолго до своей кончины принял православие. Да, да, крестился. А когда умер, то долго искали для него место на кладбище. Земля здесь стоит безумно дорого. Недавно скончался один генерал, из бывших наших друзей, и его похоронили в могилу денщика, который ушел из жизни раньше. Смерть-то, она всех приравнивает, с чинами не считается. Так вот, с трудом отыскали местечко для Галича — наследникам-то он оставил одни долги — заброшенную могилку бывшей фрейлины, одинокой старушки. А когда похоронили его, начался большой шум в эмигрантских кругах. Зачем, мол, иудея положили на прах православной? Ну а какой же он иудей, раз крестился? Вот мы с Любой каждую неделю сюда ходим. А всех знакомых за один раз никак обойти не можем. Сил уже не хватает. Скоро и нам перед Господом ответ держать надо будет. Теперь вот вместо Ваганьковского кладбища ложись тут. Разве это справедливо?

— А кто же вам велел уезжать?

— Кто? Врагами мы были, милостивый государь. Врагами. А теперь что? Какие мы враги? Господь всех друзьями сделает на небе.

— Мы предпочитаем быть друзьями на земле.

— На земле труднее. Вернее, тогда было труднее, в семнадцатом. А теперь до свидания, господин коммунист.

Старушки медленно пошли по аллейке с традиционным обходом знакомых превосходительств и сиятельств, которых так и не дождалось Ваганьковское кладбище. Друзья, враги? Могут ли мертвые быть врагами? Конечно нет. И доказательство тому еще одно стихотворение Александра Галича, которое, по-моему, нигде не публиковалось. А написано оно было в 1973 году.

Шел дождь.

Скрипело мироздание,

В дожде светало на Руси,

Но ровно в семь —

Без опоздания —

За ним приехало такси.

И он в сердцах подумал:

«Вымокну!» —

И усмехнулся, и достал

Блокнот, чтоб снова

Сделать вымарку.

И тот блокнот перелистал.

О, номера поминовения

Друзей и близких: А да Я!

О, номеров исчезновение,

Его печаль — от А до Я:

От А трусливого молчания

До Я лукавой похвалы,

И от надежды до отчаянья,

И от Очана до Ейлы.

Здесь все, что им навек

Просрочено,

Здесь номера как имена,

И Знак Почета как пощечина,

И шестидневная война.

И облизнул он губы синие,

И сел он, наконец, в такси…

Давно вперед по красной линии

Промчались пасынки тоски.

Им не нужна его отметина —

Он им и так давно знаком.

В аэропорте Шереметьево

Он как в Бутырках —

Под замком.

От контражура заоконного

Еще темней, чем от стыда.

Его случайная знакомая

Прошла наверх и — в никуда.

Ведь погорельцем

На пожарище —

Для всех чужой и всем ничей —

Стоял последний провожающий

В кругу бессменных стукачей…

А мои похождения между тем продолжались. Я назначил встречу Олегу Красовскому. Кто такой Красовский? Раньше он назывался военным преступником, а недавно побывал в Москве в качестве бывшего корреспондента радиостанции «Свобода». Вот его краткие биографические данные. В самом начале войны, находясь на Ленинградском фронте, он перешел к гитлеровцам. Затем его направили «пополнить образование» в разведывательную школу власовцев. После окончания войны, когда уцелевшие гитлеровские прихвостни, почувствовав, что в них появилась нужда у западных спецслужб, начали, как тараканы, вылезать изо всех щелей, объявился и Красовский. Он сразу же примкнул к Народно-трудовому союзу, найдя в этой организации множество родственных душ. В 1958 году его направили в Венгрию. Побывал Красовский и в ряде стран Юго-Восточной Азии, в частности во Вьетнаме. Нашел я его по телефону в парижском филиале «Свободы».

— Корреспондент «Известий» Колосов? Не знаю такого. Желаете встретиться? Я в принципе не против. Впрочем, о чем будем говорить? И учтите, я буду перед вами застегнут на все пуговицы. Не возражаете? Тогда завтра на площади Денфер-Рошеро у входа в катакомбы буду ждать вас на лавочке в два часа дня. В руках у меня будет любимая вами газета «Юманите».

Красовский ждал меня на условленном месте. Поздоровались.

— Я — журналист, г-н Красовский. Если и вы себя причисляете к нашей профессии, побеседовать есть о чем даже при ваших «застегнутых пуговицах».

Тем действительно оказалось предостаточно. Ну хотя бы о работе Красовского во Вьетнаме. С этого я и начал свою беседу.

— Я выступал лишь в защиту южных вьетнамцев, а не американцев, — ловчит Красовский. — Что же касается американцев, то они делали и продолжают совершать ошибки в своей политике.

— Скажите, а почему передачи РС-РСЕ да и ваши личные комментарии носят столь отъявленно антисоветский характер? Вы вообще против разрядки напряженности? Вам разве мало уроков минувшей мировой войны? Вам, судя по всему, неплохо платят.

— Но ведь мы… Как вам поточнее сказать…

— Так, очевидно, и надо сказать: «Кто заказывает музыку, тот за нее и платит».

— Ну, на меня там, в России, вы еще можете повесить каких-то собак.

— Не только на вас.

— Что вы хотите сказать?

— А то, что на РС-РСЕ вам подобных немало: Кромиади, Кабановы.

— Кромиади уже не работает, на пенсии.

— Зато работают другие преступники, которые вам хорошо известны.

— Не знаю, не знаю. Я лишь спускаюсь в подвал, где находится касса, и получаю там зарплату.

Немалую, кстати говоря, получали зарплату сотрудники РС-РСЕ, зарплату, которая шла из секретных фондов спецслужб. Но, как я понял из рассуждений г-на Красовского, ему все равно, откуда берутся деньги, лишь бы они были у него в кармане. Меня интересовал еще и такой вопрос:

— Расскажите о вашем «российском национальном объединении». Что это за организация?

— Я создал ее с друзьями-единомышленниками для защиты культурных и национальных ценностей России. У нас нет программы. Зато есть устав. Мы — представители «стариков», объединенных в НТС. С вновь приезжающими мы не можем ужиться. Они ненавидят все русское и ведут себя не как борцы за Россию, а как продажные уличные женщины.

— Сколько же членов в вашей организации?

— Человек двадцать. Мы готовимся к празднику — тысячелетию крещения Руси. Мы хотим спасти Россию.

— А вот Юрий Марин считает вас всех отнюдь не спасителями.

— Откуда вы знаете Юрия Марина? — На лице Красовского отразилась ничем не прикрытая растерянность.

— А вы его знаете?

— Да, был близко знаком.

— А я встречался в Москве.

Я действительно познакомился в Москве с Юрием Мариным, который был нашим разведчиком, «бежавшим» в ФРГ. Он вернулся тогда в Советский Союз из своей многолетней «командировки» на Запад. Командировка была любопытной. В течение нескольких лет Ю. Марин. преподавал в американском разведывательном учебном заведении, читая курс «Советское общество», а затем работал диктором на РС-РСЕ.

Красовский между тем продолжал:

— Вы слышали, какую шутку сыграл Марин с Джоном Лодейзеном? — Он явно захотел перевести беседу в другое русло. — Ведь когда Лодейзен руководил русской редакцией на РС-РСЕ, он взял Марина к себе на работу и поручился за него.

Я был в курсе этой истории. Мне известны, со слов Марина, некоторые детали, о которых не знал Красовский. Джон Лодейзен обучался в разведывательном учебном заведении — Институте США — под кличкой Лоди как раз в то время, когда Юрий Марин читал там свой курс. Видимо, Лодейзен был не очень способным «студентом» и не усвоил той простой истины, что советское общество не терпит людей, приезжающих с недобрыми замыслами в нашу столицу. Не долго пробыл в Москве и «дипломат» Джон Лодейзен. Его выдворили из Советского Союза за «деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом». Куда можно было пристроить провалившегося агента? Конечно же в антисоветский офис. И направили Лоди на «Свободу». А оказавшись на посту шефа русской редакции, вспомнил Джон своего «учителя» Марина и пригласил к себе на работу.

Но всего этого я тогда, конечно, не рассказал Олегу Красовскому. Под конец нашей беседы я вытащил из кармана запечатанный конверт и передал его моему собеседнику.

— Это что?

— Письмо от вашей матери.

— Откуда оно у вас?

— Его передали вам бывшие друзья по Ленинградскому фронту.

— Да? Не верю. Но можно прочитать при вас?

— Конечно, я подожду. Тем более, что меня просили задать еще один важный вопрос.

Красовский разорвал конверт и начал читать письмо. Глаза его наполнились слезами. Закончив, он сложил листок, исписанный с двух сторон, положил его в конверт и задумался. Я не прерывал его скорбной паузы. Она длилась довольно долго. Потом он внимательно посмотрел на меня.

— Чего вы желаете?

— Вам предлагают искупить вину перед Родиной.

— Кто?

— Товарищи.

— С Ленинградского фронта?

— Нет, другие, более авторитетные.

— Вы из них?

— Нет, я от них передаю вам, как журналист, их предложение.

Опять пауза. Потом Красовский грустно улыбнулся.

— Я, может быть, и согласился бы. Но вы меня расстреляете уже на Белорусском вокзале.

— Почему?

— У меня на руках кровь советских солдат.

Мы расстались, не подав друг другу руки.

Я покидал Париж с грустью, но с сознанием выполненного долга. Потом меня похвалят в «конторе» и даже присвоят второе звание лауреата премии КГБ СССР в области литературы и кино за успехи в области контрпропаганды.

Но самое главное заключалось в том, что я не прорубил окна в Европу. И после всех похвал мои недоброжелатели из ПГУ вновь «зарубили» просьбу о моей долгосрочной командировке в Италию, куда хотел меня отправить тоже окрыленный моими успехами на поприще контрпропаганды главный редактор «Известий» Петр Федорович Алексеев. Получив вежливый отказ в связи с заботой органов о моей «безопасности», я ужасно огорчился и написал отчаянное письмо Юрию Владимировичу Андропову — тогдашнему Председателю КГБ СССР. Датировано оно было 1 сентября 1980 года. Привожу его впервые и целиком:

«Уважаемый Юрий Владимирович!

Лишь крайние обстоятельства вынуждают меня обращаться к вам по личному вопросу, который без вашего вмешательства вряд ли может быть разрешен. Дело заключается в том, что в свое время я работал в органах госбезопасности, в том числе под крышей собственного корреспондента «Известий» в Италии. Естественно, что за время работы в этой стране у меня были доверительные связи и контакты в тех рамках, которые были целесообразны для моего прикрытия.

В 1969 году я был уволен в запас КГБ по состоянию здоровья из кадров (приказ № 300 от 4.8-69 года) и остался на работе в «Известиях». Сначала в должности заместителя редактора иностранного отдела газеты, а затем редактора отдела международной жизни «Недели». В 1971 году редакция «Известий» вновь направила меня в Италию в качестве собкора. Но через два года с небольшим командировка была прервана в связи с бегством изменника Родины Лялина, с которым я в 1960 году обучался в разведшколе.

Юрий Владимирович! В сентябре 1977 года я уже обращался в КГБ с просьбой рассмотреть вопрос о снятии ограничений на мои служебные командировки в капстраны. И как мне показалось, вопрос был решен. Мне вместе с моим коллегой по «Известиям» была разрешена поездка в ФРГ и во Францию с целью проникновения в наиболее крупные антисоветские центры и их последующего разоблачения на страницах печати. Поездка удалась и получила хорошую оценку комитета по своим результатам в области контрпропаганды.

Именно это обстоятельство дало основания руководству «Известий» по согласованию с соответствующим сектором Отдела пропаганды ЦК КПСС начать мое оформление на работу в Италию в качестве собкора. Но последовал отказ. Мне разъяснили, что работе за рубежом мешают «знакомство» с Лялиным и моя прежняя деятельность в органах государственной безопасности, особенно ее итальянский период.

Как мне кажется, ни одно, ни другое обстоятельство не могут по истечении стольких лет (с Лялиным я учился двадцать лет назад, из Италии уехал двенадцать лет назад) быть причиной отказа в выездах за рубеж в журналистские командировки. Но мне трудно объяснить это руководству «Известий», которое после неудачной попытки моей очередной командировки наложило вето даже на мои краткосрочные поездки за рубеж, без которых мне трудно заниматься контрпропагандой. Уже более двадцати лет я веду этот острейший участок журналистики, выступая с разоблачительными материалами против центров идеологических диверсий, против всякого рода отщепенцев и предателей. В 1976 году мне было присвоено звание лауреата премии Союза журналистов СССР за «серию контрпропагандистских статей», в текущем, 80-м году, мне присвоили звание лауреата премии КГБ в области литературы и кино.

Убедительно прошу, Юрий Владимирович, разобраться в моем деле. Если имеются серьезные основания, делающие невозможной мою работу за рубежом, я готов их принять, как положено члену нашей партии, в рядах которой я состою уже более трех десятков лет. Если же этих оснований нет или они за давностью лет утратили свое значение, то прошу решить мой вопрос с выездами, ибо неясность с проблемой делает очень щекотливым мое положение в журналистике как специалиста-международника».

Я готов подписаться под каждым словом этого письма и сегодня. Нет, я не из тех дураков, которые фанатично верили или верят в извращенную идею социализма, и не из тех перевертышей, которые ради теплого местечка готовы предать, продать и обгадить свое прошлое. Да, у нас остались отщепенцы и предатели, торгующие своей Родиной и грабящие свой народ. И я буду с ними бороться, пока хватит сил. Но это уже другой разговор.

Реакция Юрия Владимировича на мое обращение была весьма быстрой. Как я узнал позже, он начертал на послании всего два слова: «Разобраться и доложить». Буквально через десяток дней в моем кабинете на Пушкинской площади, а я занимал кресло заместителя главного редактора «Недели» — тогда еще воскресного приложения «Известий», появился мой однокашник из разведшколы. Тот самый мидовский карьерист, который так отечески беспокоился о моей «безопасности» и держал меня в пределах отечества, не выпуская ни на Запад, ни на Восток. Пряча глаза, он заявил, что пришел по поручению руководства для того, чтобы «сообщить приятную весть о том, что никаких препятствий для работы за рубежом» у меня нет, о чем будет проинформирован и главный редактор «Известий». Одновременно мой «злейший враг» посетовал на то, что я «вечно тороплюсь», опережаю события. Что все проблемы можно было бы решить на «более низком уровне».

Справедливость восторжествовала. Путь за границу был открыт. Но тут появилось новое обстоятельство. У меня родилась третья дочь, Машка, которой к моменту обретения мною свободы перемещений исполнилось только три годика. К тому же надо было решать проблему с родителями жены, которые перебрались к внучке из Ленинграда в Москву. Так что долгожданная командировка началась только в ноябре 1984 года. Главный редактор «Известий» Петр Федорович Алексеев сказал мне, когда решался вопрос о стране назначения: «Поезжай-ка ты, Леонид Сергеевич, в Югославию. Там надо менять корреспондента, ибо страна очень сложная, и нужен хороший профессионал. А через годик найдем тебе замену и поедешь в свою родную Италию, тем более что конкурентов у тебя нет».

Нет, конкурент появился. Когда через год с небольшим я приехал в отпуск из Югославии, вместо Петра Федоровича кресло главного редактора занимал Иван Дмитриевич Лаптев. Он сразу же поставил все точки над «¡», заявив, что я проявил себя с самой великолепной стороны в такой архисложной стране, как Югославия, и что заменить меня там некем. А что касается Италии, то работать на Апеннинах, по его мнению, может каждый.

Глава XIII

ТАЙНА МАРШАЛА ТИТО

Когда с меня были сняты все ограничения на выезд в любые зарубежные страны-государства, мы с Наташей решили расписаться. Вернее, больше всего на этом настаивали лучшие подруги моей фактической жены по работе в ЦК ВЛКСМ. Обе еще были незамужними и считали такое положение ненормальным с точки зрения комсомольской морали. «Раз уж вы живете как муж с женой, — хором говорили Люся и Светлана, — то нечего и дурака валять. А то появится вдруг ребенок и будет считаться внебрачным, раз нет печатей в паспортах».

На том и порешили. Светлана, используя свои служебные связи, договорилась даже с ЗАГСом, который находился неподалеку от Наташиного дома, что нас зарегистрируют вне всякой очереди. Сделала она это для страховки, чтобы я не передумал. Мы подали заявление, пригласили самых близких друзей, и в воскресенье лучшие подруги подхватили меня с обеих сторон под руки и в сопровождении моей любимой Натали потащили в ЗАГС. Туда же съехались немногочисленные свидетели. А потом все завертелось как в чертовом колесе. Родилась дочь Маша. Родители Наташи переехали из Ленинграда в Москву, обменяв свою трехкомнатную квартиру на двухкомнатную в Первопрестольной. Но Сергей Васильевич и Полина Яковлевна так полюбили свою столь долгожданную внучку, что никаких сожалений по поводу утрат в городе на Неве, где провели всю блокаду, никогда не высказывали. К сожалению, Сергей Васильевич, изумительный человек и совершенно потрясающий дедушка, вскоре скончался. Все заботы о Машке, девочке своенравной и шаловливой, легли на Полину Яковлевну. А тут пришло время и моей долгосрочной служебной командировки в Югославию. Отдел кадров «Известий» подготовил выездные документы на меня, Наташу, Полину Яковлевну и Машу. Но бабушка категорически отказалась уезжать из Москвы, а наша дочка так же категорически отказалась покидать свою любимую бабулю. Так что пришлось собирать чемоданы на двоих.

Я, скорее всего, однолюб. Качество в общем-то неплохое для любого человека, если только он не занимается журналистикой. Недаром нашу профессию называют второй древнейшей. А она предполагает максимальную любовь ко всему, что тебя окружает в том месте, где ты в данный момент работаешь, невзирая на прежние симпатии. Иначе журналистики не получится. Тем более международной.

Мне вот всю жизнь мешала первая любовь — Италия, в которой прошли в трудах и путешествиях, радостях и огорчениях более тринадцати лет жизни. Сейчас принято делить журналистов-международников по разным регионам, коим они себя посвятили. Не знаю, правильно ли это, но одни называют себя американистами, другие — китаистами, даже венгеристы имеются. И если сие справедливо, то я конечно же убежденный «итальянист», хотя не так уж давно, но уже насовсем вернулся из Югославии. Я называю себя «итальянистом», но при этом не лопаюсь от гордости, а, скорее, огорчаюсь. «Итальянизм» очень мешал мне в работе на Балканах.

Белград не понравился мне с железнодорожного вокзала в первый же день моего приезда в столицу Югославии. Действительно, куда ему до древнего Рима?! Шумный, пыльный, провинциальный, несмотря на забитые товарами и продуктами прилавки магазинов. Позже отнюдь не в пользу югославской земли складывались сравнения от первых посещений далеких и близких республик и краев с их реками и озерами, горами и долинами, лесами и пещерами. Даже прославленная во всех мировых туристических каталогах Адриатика с более чистой водой у берегов, чем в Италии, казалась какой-то обедненной по сравнению с той, прежней. Да и писать первоначально было отсюда особенно не о чем. Напутствуя меня, заведующий бывшим сектором центрального аппарата КПСС весьма серьезно предупреждал быть сугубо осторожным в оценке нынешнего внутриполитического положения дружеской Югославии, ни в коем случае не поддаваться «вражеской пропаганде» о том, что в этой социалистической стране бытуют инфляция и проституция, лихоимство в партийно-бюрократической верхушке и безработица, чудовищно разбогатевшие на спекуляциях аферисты и роющиеся в помойках нищие, регулярно вспыхивающие в различных регионах забастовки, ибо ненасытный молох беспрецедентной инфляции каждый день делает богатых богаче, а бедных — еще беднее и, наконец, негаснущий пожар национальной розни в автономном крае Косово. Все это я увидел потом. А перед отъездом наш партийный функционер, предостерегающе подняв указательный палец, изрек на прощанье: «Будьте осторожны. Испортить отношения с Югославией просто, наладить трудно. Берите пример со своих предшественников. Пишите больше положительного. Особенно об опыте социалистического самоуправления. Оно делает в СФРЮ гигантские шаги вперед».

Предшественники писали о «партизанских кострах», боевой дружбе «огненных лет», о головокружительных успехах югославских агрокомплексов, о блестящих показателях передовых предприятий и судоверфей, выполняющих «в основном советские заказы», о небывалом расцвете торгово-экономических отношений между СССР и СФРЮ и о все более возрастающем авторитете Союза коммунистов Югославии и коммунистов в рабочих Советах. Очерки и репортажи предшественников были до удивления похожи один на другой. В них непременно присутствовали или старый рабочий (передовой), или крестьянин (обязательно связанный с общественным сектором), или даже дальний родственник Олеко Дундича, которые говорили добрые слова в адрес Советского Союза и его народа, а также о своих производственных успехах. Все было правильно, но скособочено наподобие флюса на симпатичной физиономии. До первого своего отпуска писал в этом ключе и я. В Москве меня встретили хорошо. «Освоился», — подбодрило редакционное начальство. «Ну и живете вы там в Югославии, — не без зависти говорили коллеги и разные знакомые. — Вот где развитой социализм не на словах, а на деле». Мне было неловко и тяжко это слушать. Впрочем, были и отдушины, когда можно было отвлечься от политики хотя бы немного и написать об уличных певцах, или удивительной деревне, вернее, селе с совершенно уникальной и напрочь забытой историей. В Белграде я больше всего любил улочку с немного грубоватым названием — Скадарлия.

Нет, она ничем не привлечет внимание, особенно заезжего человека, эта улочка, спрятавшаяся в самом центре столицы. Обычный в общем-то уголок старого Белграда, вымощенный стертым временем и людьми булыжником, с невысокими, сохранившимися с прошлых веков особняками, уютными ресторанчиками, миниатюрными кафе, мастерскими ремесленников и ателье художников. Но в том-то и дело, что приходить сюда надо только вечером. И тогда произойдет чудо. Вы попадете в совершенно неведомый вам доселе мир. Недаром висит здесь удивительнейшее объявление: «Улица Скадарлия работает с восьми часов вечера». Так вот и написано: «работает».

Между ресторанными столиками в залах и прямо на улице мелькают официанты, в воздухе витают щекочущие ноздри ароматы мясных и рыбных блюд; симпатичные девушки в кружевных передниках наливают массивные литровые кружки холодного пива, увенчанные шапками белой, как альпийский снег, пеной; на раскаленных углях в медных джезвах издает ни с чем не сравнимый аромат крепчайший кофе по-турецки; на небольшой эстраде, обвешанной гирляндами разноцветных лампочек, играют музыканты, поют певцы, кто-то читает стихи; под ярким светом рефлекторов на черном бархате импровизированных стендов всеми цветами радуги переливаются женские украшения, изготовленные искусными руками местных и заезжих умельцев; прямо под открытым небом стройными рядами выставлены картины художников.

И вот в этом море огней, запахов и звуков движется разноязыкая толпа самым невероятным образом одетых людей: от смокингов и вечерних платьев до заплатанных джинсов и экзотических лохмотьев, открывающих любопытным взорам все то, что нормальная одежда должна скрывать. С чем сравнить Скадарлию? Ей-богу, не знаю. С нашим Арбатом ее роднит разве что категорический запрет на проезд всех видов транспорта. Может, парижский Монмартр? Пожалуй, нет. Скадарлия менее богемна и, по-моему, более демократична. Здесь вы столкнетесь с представителями всех социальных слоев: от подпольных миллионеров из частного сектора, снимающих рестораны для дам полусвета, до бедных студентов, питающихся в основном запахами мангалов, чья стипендия, несмотря на забастовки, так и осталась за той чертой, которую здесь, уже не стесняясь, называют нищетой.

И конечно же встретите вы тут обвешанных фототехникой иностранных туристов, художников, артистов, длинноволосых поэтов и людей без определенных занятий. Завсегдатаем Скадарлии был когда-то замечательный сербский писатель и драматург Бранислав Иушич. Многие искрометные диалоги его комедий, как говорят, родились здесь, за столиками многочисленных кафе. На стенах домов там и сям пестрят оставленные им и его коллегами четверостишия. Правда, все они, как правило, посвящены восхвалению Бахуса, и я, по понятным причинам, не буду утомлять вас переводом этих стихов. К слову сказать, пьяных здесь, на Скадарлии, вы не встретите, хотя со всех сторон смотрят на вас батареи разнокалиберных бутылок. Наверное, когда их много, отпадает всякое желание неумеренной дегустации.

Да и приходят сюда в основном не есть, не пить и не покупать — сие остается привилегией немногочисленной элиты, для которой не страшны сумасшедшие цены заповедной улицы, — а поговорить и послушать. Ни радио, ни телевидение, ни одна из югославских газет не обладают такой массой сенсационной информации, которую можно почерпнуть на Скадарлии. Здесь стихийно родился некий народный клуб, где можно отвести душу. Именно народный клуб — вот что отличает эту улицу от парижского Монмартра.

На эстраде певец, вернее, куплетист. Под нехитрую мелодию, исполняемую небольшим оркестром народных инструментов, не без ехидства поет он: «Молодящаяся старуха так же противна, как и нестареющая инфляция. Одна опустошает душу, другая — карман». Публика смеется. А в общем-то не до смеха. Прошедшая конференция Союза коммунистов Югославии объявила инфляцию «врагом номер один». Приняла безоговорочное решение поставить жесткий заслон на пути роста цен. А они продолжают безостановочно увеличиваться. Только что (в который уже раз!) подпрыгнули тарифы на различные услуги, электроэнергию, газ, телефон, на продукты питания. «Если у вас не хватает денег на мясо, кушайте больше хлеба, пока он в прежней цене, — продолжает между тем певец. — Хлеб полезнее мяса, в нем нет холестерина». Словно в воду смотрел куплетист. Через несколько дней почти на сорок процентов подорожали все сорта хлебобулочных изделий. Когда государство поднимает руку на хлеб — это уже совсем плохо. Хлеб даже в самые тяжелые времена все же стараются не трогать. Без него никто обойтись не может. И не только по причине отсутствия в нем холестерина.

А еще на одном углу пристроился гитарист. И тоже куплеты. На сей раз о политических свободах. «Демократия — это когда дают трибуну, — напевает он, перебирая струны гитары, — суют в руки микрофон и одновременно отключают электричество». Выступление, так сказать, по следам имевших место событий. Здесь не забыли, как в городе Нови-Сад большая делегация сербов и черногорцев, прибывшая из социалистического автономного края Косово протестовать против проявлений крайнего национализма и тяжелейшего экономического положения, получила трибуну и микрофон. Но митинг был сорван. С ведома властей силы правопорядка вырубили городскую электросеть.

Утверждают, что Скадарлия — древняя душа югославской столицы. Наверное, это так. Только приходить сюда надо вечером, когда на небе зажигаются звезды. Даже если оно покрыто облаками. Небо, конечно.

А тогда небо было чистым над всей Югославией. Даже старожилы не могли припомнить такого жгучего лета. Дождевые облака гуляли где угодно, но только не над растрескавшейся от жары балканской землей. Сгорела большая часть урожая кукурузы, которую здесь зовут «кормилицей номер один», погибло много овощей и фруктов. Как никогда, бедными выглядели в эти месяцы рынки с совершенно баснословными ценами на обычно дешевые в летний сезон дары матери-природы. К неполадкам в небесной канцелярии приплюсовались неблагополучные дела земные. Инфляция стала практически неуправляемой.

Один из ведущих телепрограммы «Дневник», подводя итоги новостям из внутренней жизни страны, горько пошутил: «Вы ждали понижения температуры, а дождались повышения цен». И действительно, вновь дорожают хлеб и бензин, железнодорожные билеты и лекарства, продовольственные и промышленные товары, электроэнергия и тарифы на всевозможные услуги, включая телефон. Инфляция громит в принципе всех, за исключением спекулянтов и всякого рода мошенников от подпольного бизнеса, которых здесь тоже немало, но особо страдают от нее беднейшие слои: пенсионеры и студенты, неквалифицированные рабочие и низкооплачиваемые служащие. В одном из телевизионных интервью показали недавно очередь за дешевым низкосортным хлебом. Старая пенсионерка поделилась опытом изготовления «вторичной» муки из засохших заплесневевших батонов, работница белградской фабрики, имеющая двоих детей, заявила, что жизнь в городе стала «невозможной для тех, у кого нет родственников в селе…». Считается (и, наверное, не без основания), что югославская деревня живет лучше города, хотя и здесь идет двоякий, так сказать, процесс. Одни деревни и села нищают и пустеют, в других — крепчают индивидуальные хозяйства предприимчивых крестьян. Как грибы после дождя растут каменные дома некоторых оборотистых горожан, вкладывающих хронически обесценивающиеся, а посему ненадежные динары в самое беспроигрышное дело — землю.

В те югославские времена появился у меня приятель Владо Лазаревич, инвалид, человек, безумно любивший Советский Союз. И меня он любил как представителя великой державы. И помогал мне в журналистских делах, особенно в плане заведения новых полезных связей. Однажды предложил посетить «одно историческое место». Поехали на моей машине.

Небольшое село Бигова в двух десятках километров от фешенебельного курорта Будвы конечно же привлекало внимание своей необычной историей и обыденными трудностями противоречивой жизни. Было еще одно обстоятельство. Практически все взрослое население Биговы носит одну и ту же фамилию — Лазаревич. Поэтому и село в народе имеет еще одно название — Лазаревичи. Исторические хроники утверждают, что первые Лазаревичи появились здесь в конце XIV века, покинув Сербию, находившуюся в те времена под янычарским игом. А сам род Лазаревичей пошел якобы аж от сербского царя Лазара и царицы Милицы. Так или иначе, но фамилия не исчезла под пылью веков, мужчины оставляли сыновей — продолжателей рода, хотя на царский престол уже никто из них больше не садился. Впрочем, нет. В Бигову 20 июля 1712 года зашел русский военный корабль, на котором находился посланник Петра I полковник Михайло Милорадович. Он привез с собой личную грамоту от российского императора сербскому князю Нику Лазаревичу, в которой отмечал заслуги княжеского рода на службе у Петра Великого, даровал князьям всякие торговые привилегии и обещана была защита от иноземцев. Грамота это хранится ныне у адвоката на пенсии Владана Филипова Лазаревича, живущего в городе Которе. Встретились мы с адвокатом в Бигове и даже приехали к нему в Котор, но свидание не состоялось, ибо Лазаревич тяжко захворал и попал в больницу. А историческая грамота существует, это факт, и могла бы она, попади в любой музей, прославить и село Бигова, и его обитателей, живущих в том поистине райском уголке.

Раньше всех просыпаются здесь петухи. Луна еще не ушла с дымчато-серого, не обретшего лазурной окраски неба, а они, разбуженные вечными часами природы, начинают горланить до удивительности пронзительно, перекликаясь между собой. И словно гигантский микрофон, усиливает их разноголосое пение эхо, которое создали округлые холмы, взявшие в свои зеленые клещи синий залив. Вода здесь чистейшая, как слеза младенца. И когда, тарахтя моторами, уходят от пирса рыболовецкие баркасы, оставляя за собой радужные бензиновые пятна, на языке начинают вертеться нехорошие слова в адрес технического прогресса. Словно угадав мои мысли, Йован Лазаревич, директор местной рыболовецкой артели, задумчиво говорит: «Да, раньше под парусами было лучше. Не поганили море». Я напросился к директору на разговор при помощи моего друга Владо, и он назначил мне свидание на пирсе еще до восхода солнца, когда начинается трудовой день его артельщиков. Ловят здесь мелкую сардину, которая высоко ценится на мировом рынке. Да вот только обеднела ею Адриатика.

По мнению Йована, виноваты в этом итальянцы, которые ведут хищнический лов серебристой рыбки, не соблюдая экологических правил.

— Наша артель входит в объединение «Индустрия-импорт», занимающееся ловлей и продажей рыбы, — рассказывает он. — Торгуем и с Советским Союзом на компенсационной основе. Продаем сардины в обмен на морского окуня. Да вот дела у нас идут неважно, сокращается число рыбаков, уловы невысокие, заработок низкий, да и тот съедается проклятой инфляцией. А повышать цены на сардину, чтобы увеличить фонд заработной платы, мы не можем — наша продукция станет тогда неконкурентоспособной. Раньше Бигова была чисто рыболовецким селом, а теперь люди уходят в другие места, оседают на земле. Ранние овощи и фрукты приносят более высокие и надежные доходы. Вот и становятся профессиональные рыбаки землепашцами. Им инфляция не так страшна — обесцененные деньги они с лихвой покрывают повышением цен.

— Что же мешает приостановить инфляцию?

— Недостатки системы социалистического самоуправления. Нынче много говорят о нашем богатом опыте, которому действительно более трех десятков лет. Но мы пока ничем не можем похвастаться: если брать нынешние плачевные итоги, жизнь стала хуже, нежели десяток лет тому назад. Я — старый коммунист и с любой трибуны скажу, что социализм — прекрасная идея. Только вот практическое претворение ее в жизнь в нашей стране проводят не всегда добросовестные люди. Мы породили партийный аппарат, который превратился в неодолимый пока бюрократический тормоз самоуправления. Произошла смычка между, как мы говорим, партократией и технократией, между технократией и государственным аппаратом. В партию проникла коррупция. Именно поэтому СКЮ теряет авторитет в народе, из-за них, потерявших совесть функционеров, держащихся за кресло и думающих только о своих дивидендах. Посему нужна подвижка, необходимы смелые, думающие люди, для которых благо народа стояло бы на первом месте. Вот вы говорите — инфляция. Она ведь лишь симптом общего тяжелого экономического недуга в нашей стране. А он, этот недуг, возник и получил бурное развитие вследствие волюнтаристского вмешательства партийного аппарата в экономику, стремления удержать любыми путями в своих руках их командные посты. Но экономические законы неподвластны циркулярам и постановлениям. Социалистическое самоуправление должно основываться на свободной экономической инициативе и социальной справедливости. Без этих двух «китов» нет и не будет реального социализма, и наши будущие Лазаревичи не захотят оставаться на земле своих предков, потому что им нечего будет здесь делать.

Никола Лазаревич не хочет уезжать из села. Ему 15 лет, и он мечтает, окончив школу, стать, как и его отец Илиа, мотористом. Каждое утро из окна рыбацкого домика для приезжих, где мы жили с Владо, за неимением гостиницы, видел, как Никола скрупулезно готовил снасти и запускал мотор небольшой лодки, чтобы отправиться с матерью Марией снимать поставленные накануне сети. Возвращались они часа через два-три с более чем скромным уловом — одна-две рыбины, если повезет — три. Бедным стало здесь прибрежное море. Зато огород и сад, на которых до позднего вечера после морской «путины» трудятся Мария, Никола и младший брат Филипи, да еще корова полностью обеспечивают семью продовольствием. Конечно, было бы хорошо, если бы Илиа получал побольше, но пока не получается. Правда, когда наступает туристический сезон, Илиа, как высококвалифицированный моторист, переходит с баркаса на катер, принадлежащий все той же рыболовецкой артели, и становится капитаном и гидом туристских групп, которые катает по заливу, показывая местные достопримечательности. Доходы семьи соответственно возрастают. А вообще Илиа Лазаревич — оптимист и считает, что вскоре все наладится, лишь бы люди, каждый на своем месте, честно и добросовестно относились к своему делу.

— К нам все больше и больше начинают наведываться иностранные туристы, — говорит он, — значит, увеличивается приток валюты. На дальнем берегу залива открыли большие залежи лечебной грязи — ее уже берут для одного из ревматических санаториев. А почему бы не открыть санаторий здесь? Всем будет выгодно, и нам тоже. Вот ты спрашиваешь, друже, что нас здесь держит, несмотря на все трудности. Отвечу — вера. Вера в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Но для этого надо работать. И потом, как же можно покинуть землю, где покоятся кости твоих предков? Я ведь здесь вроде хранителя истории.

Илиа с гордостью показывает большой ключ от местной церквушки, которая была построена около четырех веков назад.

— В апреле, — продолжает Илиа, — у нас произошло сильнейшее землетрясение. Все дома были разрушены, включая и наш, волны смыли берег, а вот церковь и кладбище с могилами остались нетронутыми. Странно, не правда ли?

Сельское кладбище заняло, как во всех православных селах, самый высокий, не затопляемый никакими паводками холм. Церковь сложена из крупных, поросших мхом камней, заперта на ключ, хранящийся у Илии. Своего батюшки в селе нет — давно умер. Когда случается что-нибудь, будь то свадьба или похороны, — приглашают священника из другого села. Впрочем, свадьбы и похороны здесь весьма редки. Молодежь предпочитает регистрировать браки в городе, а старики живут долго, очень долго. Вот бабушке Илии скоро исполнится сто лет, а она еще интересуется, «что пишут газеты». Такие вот они, Лазаревичи, оптимисты и долгожители.

Мое югославское «изгнание» продолжалось около пяти лет. И все эти годы рядом со мной находилась Натали, покидавшая меня, только чтобы привезти из Москвы на летние каникулы все более и более взрослевшую Машку.

И тогда, вернувшись из Югославии, я все же не стал «югославянистом». Было бы непростительным ханжеством заявить, что я полюбил эту страну. Но я привык к ней и глубоко благодарен, что балканская земля помогла мне разобраться в таком сложном явлении, как «югославская модель социализма». И не только разобраться, но и громогласно заявить, что сия «модель» окончательно скомпрометирована. Помогли в этом откровении отнюдь не посольские товарищи, многие из которых не освободились от «лакировки» прежних лет, а мои добрые югославские коллеги, долгие годы упрекавшие меня в трусости и в необъективности освещения положения в их родной стране. И конечно же смелость родной редакции, которая относилась к моим попыткам честно разобраться в югославских неудачах последних лет не как святая инквизиция к Джордано Бруно.

Мой последний югославский материал я подготовил уже в Москве, в стенах иностранного отдела. Назывался он «Крушение мифа» и должен был пойти на газетную полосу под рубрикой «Журналист вернулся из командировки». Статья не пошла, ибо новый главный редактор «Известий» Иван Дмитриевич Лаптев сразу же стал остерегаться журналиста-международника, работавшего также и на КГБ. Пригласив меня в кабинет для беседы с глазу на глаз, он начал разговор издалека.

— Леонид Сергеевич, вы славно поработали в Италии, Югославии, да и у нас, в руководящем аппарате редакции. Ничего, кроме благодарности, мы вам выразить не можем.

— Спасибо. Я старался, хотя на два фронта воевать труднее.

— Да, знаю, знаю. И потом, в шестьдесят два года сохранить светлую голову и твердое перо… Кстати, сколько у вас книг вышло?

— Около тридцати, включая и соавторские.

— Да. Леонид Сергеевич, у меня сейчас есть уникальная возможность выбить для вас персональную пенсию союзного значения. Ее дают только министрам и главным редакторам центральных газет, понимаете?

— Понимаю. Если это необходимо, то я готов.

— Нет, дело не в «необходимости», хотя от «двойников» сейчас стараются избавляться. Вы ведь в курсе?

— В курсе.

— Но ваша репутация абсолютно незапятнанная. Многие и не знают, что вы совмещали. И я, признаться, узнал совсем недавно. Просто момент такой. У меня хорошие отношения с руководством Верховного Совета. Кстати, и дочь вашу мы могли бы пристроить в «Известия». Она ведь недавно закончила МГИМО?

— Да, недавно. Но ради Бога, Иван Дмитриевич, не осложняйте себе жизнь. У меня нет никаких возражений.

Персональную пенсию союзного значения я получал вплоть до ее упразднения. Потом мне дали свою, военную. Но я не прекращал работать. Сначала в издательстве «Московский рабочий», потом главным редактором газеты «Консенсус», затем экономическим обозревателем в малозаметной «Финансовой газете» (все-таки окончил валютно-финансовый факультет бывшего Московского института внешней торговли). И в конце концов все надоело, и засел я за литературные работы, благо стал членом Союза писателей России. Писал и выступал по телевидению и радио, как правило по заказам.

Был у меня в заначке один югославский материал, но шибко конфиденциальный: его опубликование было оговорено только при известных условиях. Они наступили, когда разразился балканский кризис 1999 года. И вот тогда мне захотелось заорать во всю глотку, чтобы услышали православные и россияне: братья, товарищи, что же вы делаете?! Югославский конфликт, или «воспитательная акция», как его называют натовские наставники, есть не что иное, как грандиозная провокация. Вспомним немного историю.

В прошлом веке российский император Александр II два года воевал с турками за свободу южных славян. Так? Так. Чем отплатили нам сербские братья? Обретшая независимость Сербия стала верной союзницей Австро-Венгрии — злейшего врага России. В августе 1914 года после выстрела студента-масона Гаврилы Принципа, который ухлопал в Сараеве эрцгерцога Фердинанда, Австрия и Германия объявили войну Сербии. Россия вступилась за нее. Началась Первая мировая война. Для нас она закончилась плачевно. Вы это прекрасно знаете. А Сербия? Она вошла в число стран-победительниц и даже присоединила к себе земли расколовшейся Австро-Венгрии. После этого о сербско-русской дружбе не вспоминали ни с одной, ни с другой стороны очень долго.

А когда после Второй мировой войны, которую выиграл Советский Союз, к власти в Югославии прорвался хорват, коммунист-партизан Иосип Броз Тито, то он тоже предал Советский Союз и сломал одну из основных опор, на которых держался Варшавский Договор, весьма серьезно противостоявший Североатлантическому пакту. А вот и последняя пощечина, полученная в начале апреля 1998 года: вице-премьер правительства Сербии коммунист Милован Боич потребовал от России «оружия, а не советов», фактически обвинив Москву в предательстве «братского народа». Ни больше, ни меньше.

Мне, старому человеку, обидно, что так беспардонно облапошивают мой родной, не раз обманутый русский народ. Поэтому я и решил раскрыть некоторые секреты, которыми обладает в той или иной степени человек моей профессии.

Я много раз бывал в «спецкомандировках» практически во всех крупных европейских государствах.

И работа там показала, что одним из злейших наших врагов является мировое масонство. Доказать это — моя задача, ибо я имел тесные контакты по своей оперативной работе с итальянскими масонами и был знаком с магистром ложи «П-2» Личо Джелли. У меня в руках полученные конфиденциальными путями материалы о югославских масонах, и в первую очередь о магистре Иосипе Броз Тито. Вот об этом я начну издалека, чтобы все было логично и понятно.

В моем архиве сохранился югославский журнал «Данае» от 30 августа 1988 года. Гвоздь номера — статья под заголовком «Обвинения Тито». В материале говорится о том, что группа ученых и писателей, известная как «Комитет в защиту мыслей и высказываний», направила в Скупщину и Президиум СФРЮ предложение критически пересмотреть роль Тито в целях установления исторической правды и поиска выхода из тяжелого, всеобъемлющего кризиса югославского общества. В вину бывшему президенту СФРЮ вменялось обострение националистической розни в Косове, ставившей под угрозу целостность Югославии. «Деклассированный курс десталинизации, — писал «Данае», — не привел к созданию жизнеспособного и цивилизованного общества даже по прошествии четырех десятилетий. Югославская альтернатива «реальному социализму» привела к печальному исходу».

Далее Тито обвиняется в жесточайших репрессиях против «информбюровцев» и просто людей, которые были дружески настроены к Советскому Союзу. «Остров Голи-Оток (буквально «Голый остров»), — я цитирую журнал, — был одним из самых мрачных и бесчеловечных лагерей на территории современной Европы, скопировав нацистские лагеря смерти, где применялись физические и психические пытки «информбюровцев».

Теперь стало известно, что начиная с 1948-го и вплоть до середины 60-х годов туда были сосланы — нередко без суда и следствия — приблизительно 60 тысяч мужчин и женщин.

«…Нас связали по трое. Знаешь, каково ходить втроем? Каждый мешает двум другим. Погнали сквозь строй. Сущий ад: бьют спереди, сзади, по лицу, по груди, по спине. На каждом шагу падаем. Один повалится — и двое других за ним. Не знаю, как остался в живых. Под конец с ног до головы был в крови…»

«…Слыхал когда-нибудь о наших лагерных носилках? Нет? Ну так я тебе расскажу. Передние ручки у них короче, чем задние. Груз сдвигают к переднему краю носилок. Другого заключенного, который изъявил желание «порвать с антинародным прошлым и встать на путь исправления», ставят сзади. Его задача — гнать первого что есть мочи».

«…Выстроили нас возле стены. «Вы — злейшие враги народа! — объявил поручик. — За свои злодеяния вы сейчас будете расстреляны». Солдаты прицелились. Скажу честно, я с нетерпением ждал момента, когда начнут стрелять. Но тут подбегает другой офицер и кричит: «Не здесь — в верхней каменоломне!» Окружают нас охранники и давай гнать вверх по склону. Снова стоим, ждем расстрела. Тут некоторые начали рыдать, просить о помиловании. Да, смерть — серьезная штука, много душевной твердости надо иметь, чтобы встретить ее с достоинством. И снова кто-то кричит: «Здесь их негде закапывать! Гоните их в Петрову щель!» Там все повторяется сызнова. Стоим, а в ушах раздается: «Смерть пособникам Сталина! Смерть пособникам Сталина!»

Эти отрывки взяты мной из воспоминаний «заключенного номер один» послевоенной Югославии — партизанского полковника Владо Данчевича, опубликованных газетой «Борба». В течение ряда лет он отвечал за пропаганду в Народной армии. Как коммунист старой закалки, он не одобрял разрыва Тито со Сталиным, за что и был сослан на «Голый остров». В общей сложности Данчевич провел в местах лишения свободы 22 года. Такая же участь постигла многих соратников Данчевича по антифашистской борьбе, разделявших его взгляды.

В вину маршалу Тито ставят и то, что, оказывается, по его приказу в годы Второй мировой войны были убиты тысячи партизан-четников, которые, как и коммунисты, защищали свою землю от фашистских захватчиков, хотя и враждовали с коммунистами (они подчинялись королевскому правительству, находившемуся в Лондоне). Личный биограф маршала Владимир Дедиер обнародовал недавно факты, подтверждающие обоснованность давнего подозрения, что в 1943 году сподвижники Тито даже вступили в тайный сговор с гитлеровцами с целью заручиться поддержкой последних для ликвидации четнических формирований. После окончания войны предводителю четников Драже Михайловичу на инсценированном — как теперь многие его оценивают — судебном процессе был вынесен смертный приговор.

Авторы документа, опубликованного в «Данае», задают и самый главный вопрос о том, какой личный вклад в эту вакханалию внес сам Броз Тито, политическая линия которого «изолировала страну от естественного экономического, политического и культурно-исторического окружения, отдалив ее от Европы. Кстати, никто не обладает данными о действительных расходах правления Тито, о расходах и богатстве людей, занимавших ответственные посты в обществе».

Вопрос более чем закономерен. Работая в Югославии и разъезжая по стране с гостями, показывая им мемориал маршала Тито, его многочисленные зимние и летние резиденции, превращенные в музеи, я всегда внутренне вздрагивал от той роскоши, в которой жил коммунист, поклонявшийся Ленину. Далее. Борьба Тито со Сталиным совпала с очень любопытным фактом. Газета «Политика экспресс» от 15 января 1989 года поместила сообщение о том, что Югославия «в качестве безвозмездной помощи получила от США с 1949-го по 1964 год 30 миллиардов долларов». Куда девались эти деньги? Югославский профессор Петранович, с которым я был знаком лично, откровенно сказал, что никто не знает, куда исчезли миллиарды «зелененьких». И об этом никто не сказал до сих пор.

В Югославии у меня появилось много друзей из «низов» и «верхов» и конечно же среди коллег-журналистов. Помню, как попал я в небольшое село Горни-Адравац, что в нескольких десятках километров от города Ниш. И там разыскал могилу, а также маленькую часовенку добровольца Николая Раевского, погибшего во время сербско-турецкой войны за свободу братьев-сербов. Однако сербы быстро забыли русского героя полковника, который был прообразом графа Вронского в романе Льва Толстого «Анна Каренина». Миновав скособоченный крест и войдя в церквушку, я был потрясен: все стены ободраны, стекла выбиты, пол превращен в общественный туалет. Быстро напечатал статью в «Известиях» об увиденном безобразии. Вроде бы подействовало на местное самоуправление — убрали грязь, вставили стекла, подмазали, подкрасили.

И все же одно обстоятельство денно и нощно не давало покоя. Я никак не мог выяснить истинных причин разлада между Иосифом Виссарионовичем Сталиным и его верным учеником, другом и последователем Иосипом Броз Тито. Почему он так резко и, казалось, неожиданно отвернулся от Советского Союза?

Однажды мне повезло. Даже более чем повезло. Я встретил пожилого человека, который находился в самом близком окружении Тито, начиная еще с партизанских времен. Этого человека уже нет в живых, но имени его я не назову. Дружба наша развивалась медленно, мы словно принюхивались друг к другу. И наконец, он мне поверил. И рассказал такое, показав копии некоторых документов, что волосы зашевелились. Он взял с меня слово, что я расскажу всю подноготную трагедии только после его смерти. «Надо, чтобы об этом узнали люди», — сказал он мне тогда.

Итак, в моем распоряжении оказались закрытые материалы Главной прокуратуры Народной Республики Болгарии от октября 1949 года по обвинению бывшего заместителя председателя СМ и секретаря ЦК БКП Трайчо Костова и его группы в организации противогосударственного заговора, в предательстве, шпионаже и измене Родине. Привожу некоторые отрывки из документов следствия, имеющие прямое отношение к Югославии и самому Иоси-пу Броз Тито. Цитирую: «Следствие установило, что английская и американская разведывательные службы, представляя особые стратегические, политические и экономические интересы своих стран на Балканах, уже во время Второй мировой войны активизировали свою агентуру в Болгарии и Югославии. Вынужденные считаться с неизбежным поражением гитлеровской Германии, а также с возможностью установления народной власти в странах Восточной и Юго-Восточной Европы, английская и американская шпионские службы засылают своих эмиссаров и агентов в некоторые коммунистические партии, находящиеся еще в подполье, учитывая, что они в будущем могут стать правящими партиями.

Таким образом, когда 9 сентября 1944 года в Болгарии к власти пришел Отечественный фронт во главе с коммунистической партией, в ее рядах на некоторых руководящих постах оказались агенты, завербованные английской и американской спецслужбами. Эта агентура в Болгарии быстро нашла общий язык со своими коллегами в Югославии в лице Тито, Карделя, Джиласа и Ранковича, оказавшихся на руководящих постах.

Обвиняемый Костов заявил во время допроса, что английский резидент полковник Бейли, с которым он был связан, сказал, что еще во время войны с согласия американцев было достигнуто соглашение между Тито и Черчиллем в отношении политики, которую Югославия будет вести после войны. Тито принял на себя обязательство держать Югославию в стороне от СССР и его друзей, а также вести политику сообразно с особыми политическими и стратегическими интересами англо-американского блока на Балканах. Взамен этого Тито регулярно получал щедрую финансовую поддержку англичан и американцев и имел твердые гарантии того, что помощь будет оказана и в будущем.

Костов признался далее, что Тито изложил ему план, по которому он будет действовать по согласованию с англичанами и американцами. А этот план предусматривает рост антисоветских сил не только в Югославии и Болгарии, но и во всех других странах народной демократии, чтобы добиться их присоединения к западному блоку. Тито с апломбом заявил, что в странах Восточной и Юго-Восточной Европы он лично пользуется большим авторитетом и что, опираясь на этот свой авторитет и престиж новой Югославии, можно будет осуществить в упомянутых странах политику отрыва от СССР и сближения с США и Англией.

Так, в результате переговоров с Тито в ноябре 1947 года было достигнуто тайное соглашение о том, что противогосударственный заговор в Болгарии получит поддержку вооруженных сил Югославии…»

Подобная позиция Тито была подтверждена и на тайной встрече в том же 1947 году югославского лидера с Черчиллем, который торжественно объявил своему новому «другу», что тот принят в члены мирового масонства и уже назначен магистром одной из лож. Получение этого титула было подкреплено чеком на несколько миллиардов долларов на личные расходы вождя югославских народов. Но это уже секреты масонской бухгалтерии.

Магистр-коммунист Тито активно выполнял указания своей ложи. Открываем запрещенную у нас когда-то книгу чиновника государственного департамента США Джона Кэмпбелла «Особый путь Тито»: «28 июня 1948 года — день, когда Сталин с помощью Коминформбюро изгнал «клику Тито» из рядов социалистического лагеря и мирового коммунистического движения. Следует отметить большую заслугу американского посла в Югославии У. Кеннона, который почувствовал, что создавшаяся в тот период обстановка впервые открывала возможности для осуществления практических мер по достижению целей американской внешней политики, оставшихся до сих пор мечтой, — добиться ослабления, а затем и развала советского блока».

Тито не успел развалить до конца советский блок. Он умер в мае 1980 года, недовыполнив масонские обязательства. И вот тут я подхожу к самой загадочной части рассказа. Мой тайный югославский друг доверительно сообщил, что в бетонном саркофаге мемориала (на котором, кстати, отсутствует традиционная звезда) — пусто. Мумии Тито там нет. По масонским обычаям, покойный маршал был похоронен в горах в одной из маленьких церквушек. Где она находится, эта масонская церквушка, пока неизвестно.

В один из июльских дней 1981 года меня вызвал на Лубянку уже знакомый читателям генерал Шадрин из Пятого управления КГБ, который занимался тогда борьбой с международным терроризмом и идеологическими диверсиями. Он очень ценил мои журналистские способности и иногда использовал их для написания сенсационных и разоблачительных материалов. Отношения у нас были дружеские.

— Леонид, тут для тебя есть одна приятная новость. В Италии завалился твой старый «приятель» — масон Личо Джелли. Есть идея опубликовать несколько статей об этой организации. Сначала по итальянской «П-2».

Через три часа статья была написана. Называлась она «В тени масонских лож». Генерал внимательно прочитал ее.

— Где лучше опубликовать?

— Я думаю, в «Неделе», генерал. Как раз на две полосы. В общем, на полный разворот.

— Хорошо.

Генерал снял трубку «кремлевки» и попросил ныне покойного главного редактора «Известий» Петра Федоровича Алексеева срочно опубликовать статью без сокращений в ближайшем номере «Недели». Материал, который был опубликован в 31-м номере еженедельника, наделал много шума и у нас, и в Италии, и в других странах, где ее перепечатали без сокращений, но с комментариями.

А вот продолжения темы не последовало. Когда я с новыми очередными разоблачительными статьями вновь оказался в кабинете генерала, он поблагодарил меня за работу, а потом, помолчав, сказал:

— Знаешь, Леонид, больше о масонах писать не будем. Посоветовались тут со Старой площадью. Там говорят: шум подняли — хорошо. А теперь надо подождать.

— Конечно. Постараюсь.

Вопрос, в общем, остается открытым…

В этом месте я поставил бы вместо точки многоточие. Вопрос еще не исчерпан.

Средь стран и странствий, коими полна

Вся жизнь, что так стремительно несется,

Есть незабытая занозинка одна,

Что Югославией пока еще зовется…

Со скепсисом приехал я когда-то в ту страну.

Ну разве можно с ней сравнить Италию родную?

И не мечтал, что там друзей найду,

И думал, что весь срок пройдет впустую

Но жизнь всегда сложней любых предположений

И любит нам преподносить нежданные сюрпризы.

Никто не скажет, будто бы он гений

И может досконально знать Судьбы капризы

Короче говоря, влюбившись в ту страну

Я покидал ее с тоской, потупив очи.

Запомнил я белградскую луну

И реже вспоминать стал Рима ночи.

Поднимем же бокал за Время это,

Которое в кругу мы нашем проводили,

И, может, за меня — хренового поэта.

Которого, возможно, вы когда-то и любили

Все правильно. Но насчет своей любви к Югославии я все же немного преувеличил. Ради рифмы, конечно.

Глава XIV

МУРА И «БУРЕВЕСТНИК РЕВОЛЮЦИИ»

«Красная Мата Хари». Так прозвали на Западе одну из самых знаменитых подруг великого пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького (Пешкова). Героиня этой главы была известна под тремя фамилиями: Закревская, Бенкендорф и Будберг. «Буревестник революции» называл же ее просто Мурой.

Итак, речь пойдет об одном из мифов, который мне очень хочется опровергнуть и как разведчику, и как писателю. Личность Марии Игнатьевны Закревской — Бенкендорф — Будберг вряд ли вызвала какой-либо интерес, если бы не легенды и сплетни прошлого и настоящего времени. Однако поэт Андрей Вознесенский представляет ее «…пленительной авантюристкой, сквозь сердце которой прошли литературные и политические чемпионы столетия: Горький, Уэллс, Локкарт, Петерс и другие… Она ходила по канату между Кремлем и Вестминстером». Впрочем, оценки А. Вознесенского вторичны, ибо родились они после его ознакомления с книжкой некой писательницы Нины Берберовой под интригующим названием «Железная женщина». Этот «роман-информация», как окрестил его бывший бунтарь поэт, опубликованный в журнале «Дружба народов» в 1989 году, вызвал у него такое восхищение, что он написал к нему предисловие в журнале.

Однако вернемся к Марии Игнатьевне Закревской. Возникает вопрос: а почему, собственно, о ней речь? Поясняю. Потому что, во-первых, есть книжка Нины Берберовой «Железная женщина». Потому что, во-вторых, это мое итальянское расследование, ибо я обнаружил след Закревской еще на острове Капри в 1963 году, а также наличие некоторых рассекреченных архивных материалов внешней разведки. Наконец, в-третьих, оставшаяся у меня в записях конфиденциальная беседа с бывшим литературным секретарем Горького и моим добрым учителем в журналистике Михаилом Александровичем Цейтлиным-Михайловым. О последних днях «буревестник:! революции» эта беседа, которую Цейтлин просил не разглашать, пока он жив.

Я прочитал книжку Н. Берберовой от начала до конца в журнальном варианте «Дружбы народов». В принципе мне жалко потраченного времени, ибо разобраться в надерганных отовсюду фактах, начиная с Большой Советской Энциклопедии и кончая бульварной светской хроникой из старых подшивок разноязычных газет, практически невозможно, Посему возьмем одно генеральное направление — в начале своего повествования писательница Берберова, дружившая с Закревской и посему «знавшая о ней все», вопрошает: «Кто она? Мата Хари? Лу Саломе?.. Да, и от той и от другой было в ней что-то: от знаменитой авантюристки, шпионки и киногероини, и от дочери русского генерала, с ее притягательной силой, привлекшей к ней Ницше, Рильке и Фреда… Я три года прожила с ней под одной крышей и сохранила о ней свои записки (не дневник, но календарные записи и записи некоторых разговоров с ней); отношения у нас были добрые, но не близкие и лишенные эмоциональной окраски… Здесь все факты, которые я старалась спасти от забвения. Источники мои — это документы и книги от 1900-го до 1975 года. Они помогли мне раскрыть тайну ее предков, подробности ее личной жизни, имена ее друзей и врагов, цепь событий, с которыми она была иногда тесно, иногда косвенно связана. Мужчины и женщины, между 1890-м и 1900 годами, все были захвачены этими событиями экзистенциально и часто трагически. Обстановка и эпоха — два главных героя моей книги. Два замужества М.И. Б., которые в ее судьбе не сыграли особой роли, были исковерканы и даже прерваны российской катастрофой. Мура принадлежала стране, эпохе, классу, и в этом классе каждый второй был истреблен. Мура боролась, шла на компромиссы и выжила».

Ну выжила и выжила. Что из того? Неужели ради этого надо писать книгу, тем более что, как замечает сама Берберова: «Когда я стала проверять ее рассказы, я увидела, что она всю жизнь лгала о себе…» Так какого же лешего надо было восстанавливать «историческую» правду? Чтобы создать российскую, или «красную», Мата Хари из некоей никому ранее не известной Марии Игнатьевны Закревской — Бенкендорф — Будберг? Действительно, наплели черт знает что. Говорят, что работала Мура сразу же на три секретные службы: советскую (ВЧК), английскую и германскую. И не только это. Сия разносторонняя дама была, так сказать, профессиональной любовницей. Посудите сами. Она сожительствовала (по любви или за деньги — того не ведаю) с английским разведчиком Локкартом, писателем-фантастом Уэллсом, председателем ревтрибунала ВЧК Петерсом и «буревестником революции» Пешковым-Горьким, не говоря уже о двух мужьях — графе Бенкендорфе и бароне Будбер-ге. Уже упоминавшаяся писательница Берберова так вот сплетничает про свою подругу в книге «Железная женщина»: «Она (то есть Мура. — Л.К.) — любила мужчин, не только знаменитых любовников, но вообще мужчин, и не скрывала этого, хоть и понимала, что эта правда коробит и возмущает женщин и возбуждает и смущает мужчин. Она пользовалась сексом, она искала новизны и знала, где найти ее, и мужчины это знали, чувствовали это в ней и пользовались этим, влюбляясь в нее страстно и преданно. Ее увлечения не были изувечены целомудрием, ни бытовыми табу. Секс шел к ней естественно, и в сексе ей не нужно было ни учиться, ни копировать, ни притворяться…» Вот так. И свою слабость на передок использовала рационально, угробив в конечном итоге «великого пролетарского писателя» Алешу, как она называла его в узком кругу. А Алексей Максимович Горький, как и все туберкулезники, страдал повышенной сексуальной возбудимостью.

Вот пишу эти строки и думаю: на кой черт я взялся за перо? Чтобы восстановить историческую правду? Действительно, какая она шпионка, эта потаскушка? Вряд ли ее можно поставить рядом с настоящей Мата Хари, хотя и последняя не была той, какой ее пытались представить любители сенсаций.

В свое время мне удалось получить уникальные материалы о Маргарет Целле — дочери голландского шляпника, вошедшей в историю под именем Мата Хари, «шпионки-двойника», которая чуть ли не жонглировала французской и немецкой секретными службами, за что и была расстреляна французами. Мне повезло еще и в том отношении, что, работая в Италии по линии нашей внешней разведки, удалось взять интервью у старого-престарого бывшего солдата комендантского взвода, который был одним из тех, кто 15 октября 1917 года привел в исполнение смертный приговор, вынесенный Мата Хари французским военным трибуналом. Гастон Роше, тот самый солдат из комендантского взвода, ставший богатым бизнесменом, немало усилий потратил на то, чтобы доказать невиновность Мата Хари. «Это подлинная фотография казни Мата Хари, — сказал Роше во время интервью, протягивая мне старый снимок. — Вот видите крайний солдат во втором ряду? Это я. По сей день не могу забыть удивленного лица этой женщины, перед дулом моего карабина, хотя минуло уже не одно десятилетие. Но ведь в тот момент я убеждал себя в том, что, исполнив приказ, уничтожил змею в женском образе. Но это не успокаивало. Тогда-то и пришло решение заново проанализировать имеющиеся факты, собрать новую информацию и неизвестные ранее документы. На это я потратил более половины моей жизни и много денег. Теперь я твердо убежден, что Мата Хари была невиновной, и ее казнь не что иное, как злодейское убийство, спровоцированное германской разведкой, которая устроила таким образом небольшую гадость своим французским коллегам-противникам».

Самой «блестящей» операцией Мата Хари была, как известно, ее поездка из Парижа в Берлин, когда французская разведка написала на ее голой заднице симпатическими чернилами некое донесение своему агенту, работавшему против немцев. Правда, после соответствующей обработки текст донесения стал почему-то известен и германской секретной службе. Видимо, задницей пользовались не только французы.

На Муриной попке не писали никаких шифрограмм. Она крутила ею в довольно грязных шоу. У Муры никаких целей не было в силу ее аполитичности, чрезмерно раздутого честолюбия, эгоизма, лживости и подлости. Пробежим и мы по ее самым основным «операциям», не задерживаясь особенно на частностях и нелепостях. Итак, первое замужество. Супруг Муры граф Бенкендорф, прежде чем быть застреленным «не то белыми, не то красными» летом 1918 года, успевает узнать, что его жена влюблена в английского дипломата Локкарта и уже успела изменить ему. В начале сентября 1918 ночью Муру вытаскивает из постели Локкарта наряд чекистов во главе с преданным помощником «железного Феликса» Яковом Петерсом. Истории неизвестно, привез ли он Муру сразу в ЧК или к себе на квартиру, переложив ее, так сказать, из кровати в кровать на предмет приобретения «ценного агента». Так или иначе, но мадам оказалась в подвалах Лубянки. И вот, как свидетельствуют некоторые английские историки, 4 сентября 1918 года сэр Роберт Брюс Локкарт, которого чекисты уже считали главным действующим лицом «заговора Антанты», обратился в Комиссариат по иностранным делам с просьбой об освобождении Муры. Ему было отказано. После этого он решил напрямую обратиться к Петерсу и отправился на Лубянку, где вызвал «большое беспокойство» своим появлением. Однако Петерс терпеливо выслушан просьбу Локкарта и, сказав ему, что все заверения по поводу непричастности Муры к заговору будут приняты во внимание, вдруг заявил: «Вы избавили меня от многих хлопот. Мои люди ждут вас уже целый час. У меня есть ордер на ваш арест…» Локкарт был немедленно арестован и провел в заключении несколько недель. Ну а Мура, спросите вы? А Муру освободили и даже предоставили ей возможность посещать своего любовника в Кремле. Да-да, в Кремле, ибо Локкарт провел свое заключение в комфор табельной квартире бывшей фрейлины императрицы. Правда, с ним, на всякий случай, поселили Яна Берзина — будущего начальника Разведуправления РККА. В октябре Локкарту в числе других представителей «миссий Антанты» было разрешено вернуться домой в обмен на освобождение российских официальных лиц, задержанных в Лондоне. Прощание Локкарта с Петерсом было, как писал в своих мемуарах британский разведчик, весьма трогательным. Петерс самолично пришел к своему арестанту, чтобы сообщить ему об освобождении. Он подарил ему на память свою фотографию с автографом, сказав на всякий случай: «Наверное, как только вы выйдете отсюда, то будете поносить и проклинать меня как своего самого заклятого недруга». Локкарт посоветовал своему бывшему тюремщику, чтобы тот не валял дурака. «Если оставить политику в стороне, — вспоминал он, — я против него ничего не имел. Всю свою жизнь я буду помнить то добро, которое он сделал для Муры».

После освобождения Локкарт вернулся в Лондон, а Мура оказывается в Эстонии, где молниеносно выходит замуж за некого барона Николая Будберга, проходимца и бездельника, с которым она фактически не живет, ибо ей необходим только титул. Титул баронессы, с которым она не расстанется до конца беспутных дней своих. Сам же барон, большой гуляка за счет денег друзей своей вновь приобретенной жены, отправляется после свадьбы в одиночное путешествие в Латинскую Америку и исчезает из поля зрения где-то в Аргентине. Исчезает навсегда. А у новоиспеченной баронессы действительно появляются новые друзья, и еще какие друзья! По рекомендации писателя Корнея Чуковского Мура начинает работать секретарем издательства «Всемирной литературы», во главе которого стоит Алексей Максимович Горький. А вскоре любвеобильная баронесса уже плотно приклеивается к «буревестнику революции», взвалив на себя не только секретарские функции, но и удовлетворение плотских вожделений Алексея Максимовича. Их комнаты-спальни постепенно размещаются рядом во всех дальнейших итальянских скитаниях — сказках «пролетарского писателя» вплоть до его возвращения в Россию в 1931 году. Мура была прозорливой женщиной. Она не только дружила с ВЧК — ГПУ, снабжая чекистов информацией о жизни и настроениях своего «пролетарского» сожителя, но и готовила почву для своего дальнейшего безбедного существования. Горький болел, потенция его слабла, «железной женщине» нужен был другой «железный» мужчина. Таковым оказался писатель-фантаст Герберт Уэллс, с которым литературная секретарша начинала сожительствовать с 1935 года, то есть за год до смерти «буревестника». Фантаст прожил с баронессой Мурой около тринадцати лет и даже вроде бы неоднократно предлагал оформить их сексуальные отношения законным браком. Но мадам не захотела. Видимо, решила умереть баронессой, что и благополучно сделала 2 ноября 1974 года в доме одного из предместий Флоренции, где проживал ее сын. Он перевез ее тело в Лондон, где Муру отпели в православной церкви и похоронили 11 ноября того же года…

Я никак не могу избавиться от одного навязчивого образа. «Железная женщина» Мура представляется мне чем-то вроде ржавого шампура, на котором представители кавказской национальности жарят на наших базарах свои шашлыки из весьма сомнительного мяса. Так вот, на этот муровский «шампур» писательница Берберова нанизала четыре крупных «куска»: Локкарта, Петерса, Горького и Уэллса, обрамив их всякими дурно пахнущими специями из забытых скандальных сенсаций. И начала крутить этот «шампур» над углями истории, распространяя отнюдь не ароматный запах. А историю надо беречь, особенно нашу российскую историю. Впрочем, заканчивая свой «роман-информацию», писательница поместила такие вот строки: «…В конце некролога «Таймс» мы находим ее (Муры. — Л.К.) рассказ, до того неизвестный, о том, что она происходила по прямой линии от императрицы Елизаветы Петровны, от ее морганатического брака с Алексеем Разумовским. В 1742 году у дочери Петра I родился сын, который положил начало роду Закревских. Эту ее последнюю шутку оценил бы Уленшпигель, который с веревкой на шее так и не успел закончить своей. Она пятьдесят лет ждала, чтобы высказать ее, и уверяла своего собеседника, что, если приглядеться, в ее лице есть несомненное сходство с Петром Великим». Несмотря на некоторый налет иронии, госпоже Берберовой очень хочется, чтобы прозвучали эти строки. Иногда антиреклама звучит гораздо мощнее, чем реклама. А ей очень хочется ввести в скрижали истории Закревскую— Бенкендорф — Будберг — Локкарт — Петерс — Горькую— Уэллс и т. д. и т. п. в образе российской Мата Хари. Но ведь нет ее! И нет личности достойной нашей истории. Вам это понятно? Тогда перейдем к следующему историку и второй составной части, то есть к моим «первооткрываниям» и некоторым рассекреченным материалам из архива внешней разведки.

В марте 1963 года, когда я уже начал свою разведывательную деятельность в Италии под прикрытием собственного корреспондента «Известий», в Рим пожаловал мой, так сказать, гражданский шеф, главный редактор этой газеты Алексей Иванович Аджубей. Прибыл он вроде бы по приглашению общества дружбы «Италия — СССР», а на самом деле с тайной миссией, порученной ему самолично Никитой Хрущевым, — встретиться с Папой Римским Иоанном XXIII на предмет возможного заключения межгосударственного соглашения и дипломатических отношений между Советским Союзом и Государством Ватикан. «Тайная вечеря» с Папой, к которой в числе немногих был подключен и ваш покорный слуга, прошла, как вы уже знаете, успешно. И если бы не скоропостижная смерть Иоанна XXIII, а также скоропалительный уход Никиты Хрущева с политической арены, имели бы мы уже тогда равноправные и взаимовыгодные межгосударственные отношения с самым маленьким, но самым влиятельным на планете государством. Вдохновленный успехом и отписавший, при моем участии, несколько обстоятельных шифрограмм на имя своего тестя в Москву, Алексей Иванович вместе со своей супругой Радой с удовольствием начал путешествовать по Италии, что называется, на самом высочайшем уровне. Оказались мы и на острове Капри и конечно же посетили виллу, на которой проживал и трудился в оные времена Алексей Максимович Горький. Интервью давала престарелая итальянка со следами былой красоты на лице. Первое, о чем поведала нам синьорина (то бишь незамужняя «девушка»), повергло нас всех в большое веселье. Она сказала буквально следующее: «Вы знаете, я ведь обслуживала Массимо, когда он приезжал сюда лечиться от чахотки. О, это был настоящий мужчина! Не в пример нашим синьорам, которые умеют работать только своими болтливыми языками. А Массимо был немногословен, но крайне неутомим в постели. Кстати, слыхала от разных гостей, приезжавших сюда, что вашего великого писателя загубила какая-то блудница со странным именем, которая пасла его в Сорренто». Аджубей смеялся больше всех. Я решился спросить у него:

— А кто же она, эта блудница?

— Ты что, не знаешь? Разве тебе неизвестно о трагическом романе Горького со своей секретаршей, которая была к тому же баронессой? Сам «буревестник» и его друзья называли эту даму Мурой. А фамилий было у нее очень много. Как там ее?

— Закревская, Бенкендорф, Будберг, Уэллс… — Это подсказал кто-то из аджубеевской команды.

— Вот видишь, собственный корреспондент «Известий» в Италии синьор Леня! Надо знать биографии великих пролетарских писателей, тем более что товарищ Горький оставил свой след на Апеннинах. Ты хоть его итальянские сказки-то читал?

— В школе проходили…

А через некоторое время у меня была встреча с одним из моих агентов. Виделись мы с ним не часто. Агент уже достиг преклонного возраста и поставлял, прямо скажем, не очень секретную информацию. Зато был вхож в литературные круги не только Италии, но и многих других стран, состоял членом известного пен-клуба и всегда находился в курсе наиболее важных событий европейской культурной жизни и самых свежих сплетен. Я спросил у своего подопечного, что он знает об итальянских периодах жизни Горького и о его секретарше Марии Игнатьевне Будберг. «О, это была блестящая путана! Сверхпрофессионалка, — сказал агент. — Она вертела вашим «буревестником» как хотела и заставила вернуться в Россию, где он стал «другом» Сталина. Кстати, именно благодаря Будберг у Сталина оказался в руках итальянский архив писателя, где не все бумаги и документы нравились вашему вождю…» Собеседник внимательно поглядел на меня и тихо добавил: «Я не совсем уверен, Леонид, что это так, но у меня есть некоторые свидетельства о том, что бывшая секретарша Горького, приехавшая в Россию и побывавшая у постели своего тяжело больного любовника, ускорила его кончину, действуя по заданию чекистов. Ведь именно после этого подручный Сталина со странной фамилией Ягода расстрелял многих «врагов народа» и даже личного секретаря Горького, которые якобы убили великого пролетарского писателя. Впрочем, эта версия нуждается в тщательной проверке».

Мой агент всегда оставлял некий резерв сомнений в любых информациях. Я на всякий случай рассказал об этом сообщении резиденту. Он тускло посмотрел на меня. «Тебе делать, что ли, нечего. Какого рожна ты тратишь время на сбор всякой белиберды. На носу очередной правительственный кризис, а у нас информации куку с маку. Работать надо, работать!» Я тут же забыл и о Горьком, и о его секретарше. Действительно, текущей работы было невпроворот. Напомнила мне о Муре где-то в начале ноября 1974 года короткая заметка в одной из итальянских газет. В ней говорилось, что в предместье Флоренции в доме своего сына скончалась баронесса Мария Будберг. Как рассказали автору соседи покойной, баронесса представляла собой весьма странное зрелище. Это была старая грузная женщина, страдавшая артритом и передвигавшаяся с помощью толстой трости. Говорила по-итальянски с сильным английским акцентом и во время разговоров часто прикладывалась к «флакону» со спиртным, который всегда носила с собой. За два месяца до смерти у нее сгорели рукописи и личный архив, которые она хранила почему-то в автомобильном трейлере, стоявшем около дома. Там же она и работала над своими, как рассказывала соседям, последними мемуарами. Баронесса спокойно наблюдала за тушением пожара, а когда все благополучно закончилось, она вынула из сумки «флакон», отхлебнула из него и спокойно заковыляла домой. Жить ей оставалось около двух месяцев…

Когда я решил очистить нашу весьма запутанную историю разведки от «красной Мата Хари», то обратился к своим бывшим коллегам за помощью. Мне не отказали. Однако оказалось, что личного дела Муры в архиве Службы внешней разведки нет. Но имеется оперативная справка и ряд документов, где Закревс-кая проходит в качестве одного из персонажей. Я привожу эти документы впервые, не исправляя ни стиля, ни манеры написания. Итак, документ первый.

«ОПЕРАТИВНАЯ СПРАВКА

По делу проходит Будберг, она же Закревская, она же Бенкендорф, она же Унгер-Штернберг, Мария Игнатьевна, 1892 года рождения, уроженка гор. Полтавы, дочь крупного помещика, английская подданная, проживающая (по данным за 1951 год) в Германии по адресу: Фюрстен, Фельдбрюкк (Верхняя Бавария), Айшертрассе, 7 (американская зона).

В 1910 году Будберг вышла замуж за Бенкендорфа-племянника, придворного Николая И. С мужем часто бывала за границей, одно время работала в русском посольстве в Берлине. В Петербурге дружила с дочерью Бьюкенена (быв. английский посол в России) и известным английским разведчиком Локкартом, являвшимся ее любовником. После революции Будберг из Петербурга переехала к Локкарту, вместе с которым была арестована, но вскоре освобождена.

В 1919 году по рекомендации Чуковского поступила работать в качестве секретаря издательства «Всемирной литературы» к А.М. Горькому. Через некоторое время была вновь арестована, но вскоре также освобождена. Весной 1920 г. при попытке выехать за границу через Кронштадт была задержана и в течение двух месяцев находилась под стражей.

Осенью 1920 года получила разрешение на выезд в Эстонию, где вышла замуж за барона Будберг. Находясь за границей, снова связалась с Локкартом, который якобы предлагал ей выйти за него замуж. Была близка в 1927 году с итальянцем Руффино, в 1935 году — с писателем Гербертом Уэллсом.

До ареста врага народа Ягоды и Крючкова (секретаря А.М. Горького) Будберг, находясь за границей, вела с ними переписку и через Ягоду часто получала визы на въезд в СССР и выезд за границу.

В январе 1952 года Уполномоченный МГБ в Германии сообщил, что баронесса Будберг-Бенкендорф Мария до начала 1945 г. проживала в Берлине у графини фон Шуленбург, а впоследствии вышла замуж за барона Унгер-Штернберг, имеет его фамилию и проживает по указанному выше адресу в Верхней Баварии.

Данных о проведении Будберг антисоветской работы не имеется.

6 декабря 1954 года»

Такого же мнения придерживалась и германская секретная служба, которая весьма живо интересовалась Мурой, о чем свидетельствует нижеприводимый архивный документ, попавший в распоряжение разведки в числе многих прочих после разгрома фашистской Германии:

О МАРИИ БЕНКЕНДОРФ И БАРОНЕ Н. БУДБЕРГ

Из эстонских кругов сообщают:

во время германской оккупации в Ревеле обратила

на себя внимание своим подозрительным поведением некая женщина. Оказалось, что это была жена убитого впоследствии г-на Ганса фон Бенкендорфа, урожденная Закревская. Она долгие годы жила в разлуке со своим мужем и пользовалась репутацией очень умной, но не разбирающейся в средствах особы. Упомянутая долго жила в России и утверждает, что тяжело пострадала от большевиков. Правые русские круги единогласно заявляют, что она работала в ЦК и теперь еще находится на службе у Совпра. Она не принята ни в одну из русских организаций, к которой принадлежит цвет русского общества. Правые русские круги предупредили даже эстонский дворянский клуб о том, что М.И. Бенк. — большевистский агент. После своего возвращения из Эстонии она хлопотала о получении въездной визы в Германию, однако безрезультатно, так как имелись достаточные сведения о ее деятельности во время германской оккупации. Теперь она замужем за бар. Николаем Будбергом, не пользующимся хорошей репутацией, ибо считается шибером. В Эстонии считают, что она согласилась на этот брак только потому, что намерена продолжать свою шпионскую работу под другой фамилией; в настоящее время проживает со своим мужем в Варшаве. Можно предполагать, что она поддерживает также отношения с англичанами. После развода со своим первым мужем она будто бы жила вместе с каким-то англичанином и проявляла чрезвычайные симпатии ко всему английскому».

Поскольку Муре все же удалось оказаться в Берлине, германская служба опять забеспокоилась. Вот что писалось в двух документах на этот счет:

«Государственный комиссар по охране общественного порядка Берлин, НВ 40, 20. У.24 В Полицейпрезидиум, Отдел 1А, Берлин

ОБ ЭСТОНСКОЙ ПОДДАННОЙ СУПРУГЕ НИКОЛАЯ БУДБЕРГА, БЫВШЕЙ ФОН БЕНКЕНДОРФ

В ответ на письмо от 14.XI.23 г. — е.6620/23 1Н в

Прусский Государственный Комиссариат

Упомянутым отношением я в свое время обратил внимание г-на государственного комиссара на барона Николая Будберга, мужа Муры (Марии), вдовы фон Бенкендорф. Как я узнал из отношения от 11.111.24 г. № 42 1А Отдела по регистрации иностранцев, распоряжение о высылке Николая фон Будберга, проживавшего в последнее время по Кайзе-дамм, 10, не могло быть проведено в жизнь, так как он выбыл неизвестно куда. Как я узнал из Минвну-дела в Мюнхене, по частным сведениям, полученным из Ревеля, супруга Николая Будберг, баронесса Мура (Мария) фон Будберг, вдова Бенкендорф, до последнего времени проживала в Берлине, поддерживая самый тесный контакт с советским послом. Она в политическом отношении является якобы правой рукой посла и оказывает услуги русским дипломатическим кругам, как агент и шпион.

Я буду весьма благодарен за сообщение о том, имеются ли какие-либо более полные сведения о характере политической деятельности баронессы Будберг — в смысле полученных сообщений из Мюнхена».

*Г-ну государственному Комиссару по охране общественного порядка в Берлине

На № 4333/24 1У от 20.05.24 г.

Высылка эстонского подданного барона Николая фон Будберга не могла быть осуществлена, так как он выбыл 22.01.24 г. неизвестно куда и с тех пор в полиции больше не был заявлен. Ею жена Мура (Мария) фон Будберг, вдова фон Бенкендорф, урожденная Закревская, род. 3.3.92 в Полтаве, выбыла 5.5.24 г. якобы в Мюнхен, о чем имеется заявка в полиции.

Она приехала в Берлин в конце августа 1922 г. из Ревеля; 20.Х.22 г. переехал в «Новую санаторию» в Саарове (март), где она якобы работает секретаршей проживающего там также писателя Максима Горького, настоящая фамилия которого, как известно, Алексей Максимович Пешков. По имеющимся сведениям, она с 1920 г. принадлежит к литературному обществу, образовавшемуся вокруг Горького. Он оплачивает также стоимость ее содержания в санатории. Произведенный в свое время обыск подтвердил, что она занимается литературной работой, являясь переводчицей крупных литературных произведений. Преимущественно она переводит английский язык. На заработанные за это деньги она якобы содержит своего мужа, бывшего в то время безработным и проживавшего в Берлине, а также своих детей. Никаких доказательств к тому, что супруги Будберг работают во вред Германскому государству или сотрудничают в иностранных разведках, при обыске не найдено. Не исключено, что Мария Будберг поддерживала связь с русским посланником в Берлине и оказывала ему услуги в качестве агента. Однако нити этой ее деятельности не раскрыты.

(подпись — неразборчивая)»

Сохранился в архивах и акт обыска Муры в так называемой «Новой санатории» на курорте в Саарове, где она пребывала вместе с Горьким. Вот текст:

«Полиция посетила супругу Будберга в «Новой санатории» в Саарове и, запросив ее по существу дела, приступила к просмотру ее вещей, на что она добровольно согласилась. Просмотр и тщательная проверка вещей и найденных при ней печатных материалов производились в присутствии г-жи Будберг и при помощи криминал-ассистента Буга. Кроме нескольких не представляющих никакого интереса частных писем, найден был ряд переводов с русского на английский, которые должны выйти в ближайшем будущем в форме книги под названием «Аэлита».

Как видно из найденного у нее письма на русском языке, перевод которого прилагается, Будберг находится в связи с издательством «Эпоха», «Петербург— Берлин, Мартин-Лютер-штр., 13. В этом письме речь идет об издании русского журнала под редакцией Максима Горького, В.Ф. Федорова и В.В. Шкловского, секретарем журнала должна быть Будберг. Никаких других материалов, которые могли бы давать основание предполагать, что Будберг занимается шпионской деятельностью, не найдено. Допросом Будберг подтверждаются сделанные ее мужем сообщения. По ее сообщениям, она познакомилась с англичанином Хиксом 15-го года в Петербурге, где он прикомандирован к английской военной миссии, как полковник.

В 17–18 гг. она работала (?) в английском коммерческом Обществе во главе с Личем. В 18–19 году она часто преследовалась большевиками, неоднократно была арестована без указания причин, а затем благодаря русскому писателю Максиму Горькому выпущена на свободу. С 1920 г. она принадлежит к литературному Обществу, образовавшемуся вокруг Горького. Она считается секретарем Максима Горького, проживающего в «Новой санатории» в Саарове. Горький оплачивает также расходы по ее проживанию в санатории. Для того чтобы не казаться неблагодарной, она сочла необходимым оставить своего супруга в Берлине, т. к. в Саарове он не мог бы принести никакой пользы. До тех пор пока ее муж не имеет никакого занятия, она вынуждена зарабатывать деньги для себя и своих детей. Она намеревается до марта с. г. остаться в Саарове, так как до тех пор она будет занята литературной работой. Она послала свой паспорт в Берлин своему мужу для того, чтобы он выяснил, нужно ли ей заявиться в соответствующем участке».

Видимо, достаточно документов. Я приношу извинения за стилистику и всяческие нелепости в их переводе. Но мне захотелось донести до читателей эти бумаги в их подлинном виде. Как видите, даже очень дотошные немцы не смогли уличить нашу Муру в международном шпионаже. Все-таки в конечном итоге они пришли к выводу, что самое вероятное из всех невероятных предположений на ее счет заключается в том, что она была агентом ЧК. Сие не отрицаем и мы. Только слово «агент» слишком высоко для определения секретной деятельности Марии Игнатьевны. Она была осведомителем у чекистов, или, попросту говоря, стукачкой. А стучала она в основном на своего «любимого Алешу» — «великого пролетарского писателя» Горького.

В редакцию газеты «Известия», вернее в ее информационный отдел, я пришел в марте 1962 года. Руководство Первого главного управления КГБ, то бишь внешней разведки, приняло решение, что в Италию мне ехать лучше не под «крышей» заместителя торгпреда, как это предполагалось ранее, а собственным корреспондентом газеты. Договоренность с Алексеем Аджубеем — главным редактором газеты — была достигнута. Я никогда не скрывал и сейчас повторяю еще раз, что журналистом меня сделала советская внешняя разведка. Но это так, к слову. А тогда в иностранном отделе «Известий» меня приняли недружелюбно, если не сказать враждебно. Об этом, кстати, поведал мне редактор иностранного отдела Михаил Александрович Цейтлин. Поначалу он тоже ко мне относился строго и довольно брезгливо. Но ведь недаром еще в разведшколе прозвали меня Кисой за незлобивость и ласковость характера. Подобрели ко мне коллеги-журналисты, подобрел и Михаил Александрович.

А потом началась работа в Италии. Трижды побывал у меня в гостях Алексей Иванович Аджубей, дважды Михаил Александрович Цейтлин. Короче говоря, вернувшись в «Известия», я стал совсем «своим», и отношение ко мне в течение всех последующих лет было более чем хорошим. А всего проработал я в газете без малого три десятка лет — тоже своего рода рекорд для разведчика. Крепкая и незыблемая дружба, даже более чем дружба, продолжалась у меня с Михаилом Александровичем. Был он в течение многих лет «непотопляемым» редактором иностранного отдела «Известий», затем главным редактором воскресного приложения газеты «Неделя» и потом ее обозревателем. Трудился Цейтлин до последнего часа своего и умер в преклонном возрасте 16 сентября 1982 года, оставив на рабочем столе только что законченную статью, которую писал по заданию редакции…

Я не раз посещал своего учителя в его уютной квартирке в высотном доме на Кутузовском проспекте, где до сих пор находится гостиница «Украина». У дяди Миши, как я его любовно называл, было очень много друзей, с которыми познакомил он и меня. Среди них были Сергей Герасимов и Тамара Макарова, проживавшие в той же высотке, Аркадий Райкин, Мария Миронова со своим мужем Менакером и сыном Андреем, который был тогда совсем молодым, немногословным и очень скромным. Михаил Александрович гордился мною. «Наш собственный корреспондент в Италии», — говорил он, представляя меня. Обо мне уже слыхали, читали мои итальянские репортажи и даже хвалили за «хороший слог». Когда 30 декабря 1980 года меня назначили заместителем главного редактора «Недели», дядя Миша поздравил меня по телефону. Он тогда болел, и в первые дни января нового года я заехал навестить его. Поговорили о том о сем. Он уже знал, что я ушел из внешней разведки. «Ну и правильно, — сказал он. — Ты хороший журналист, нечего попусту годы тратить и рисковать жизнью незнамо за что. Ты еще, Леня, не родился, а я начал заниматься журналистикой, и не где-нибудь, а в далеком городе Чите. Это было в 1923 году. Мало кто, например, знает, что я был одним из помощников самого доверенного лица Горького, его литературного секретаря и управделами одновременно Крючкова. Когда в 1938 году, после известного процесса над членами правотроцкистского блока, виновными, помимо всего прочего, якобы и в смерти Алексея Максимовича, к высшей мере наказания были приговорены и бывший глава НКВД Ягода, и Крючков, и еще шестнадцать человек, я каждую ночь ждал звонка в свою дверь. Это было самое страшное — ждать. Но меня не тронули, не знаю почему. Кстати, пощадили только профессора Плетнева, который лечил Горького. Ему дали двадцать пять лет лагерей…»

И вот тут я рассказал ему о своих итальянских исследованиях в отношении Муры и ее причастности к смерти «великого пролетарского писателя». Михаил Александрович внимательно посмотрел на меня. «Ты очень близок к истине, Леня. Я тебе расскажу одну историю, но пересказывать ее ты будешь только после моей смерти. Согласен?» — «Согласен». — «Тогда слушай, вернее, сначала я тебе кое-что прочитаю». Михаил Александрович встал с кровати, подошел к книжному шкафу и взял оттуда какую-то папку. Потом сел в кресло, пошелестел страницами, вытащил одну. «Вот выдержка из последнего слова моего шефа Крючкова на том процессе: «Давая мне поручение убить Максима Пешкова (то есть сына Горького. — Л,К.), Ягода осведомил меня о предполагаемом государственном перевороте и о его, Ягоды, участии. Принимая это поручение, я стал участником контрреволюционной организации правых… В смерти Максима Пешкова я был лично заинтересован. Я полагал, что со смертью Максима я останусь единственно близким человеком Горькому, человеком, к которому перейдет впоследствии большое литературное наследство… Я искренне раскаиваюсь, я переживаю чувство горячего стыда, особенно здесь, на суде, когда я узнал и понял всю контрреволюционную гнусность правотроцкистской банды, в которой я был наемным убийцей…» Дядя Миша сделал паузу, порылся в папке и достал какую-то вырезку. «Это откровение некоей зековки Герланд, которая работала санитаркой в воркутинском ГУЛАГе вместе с профессором Плетневым, лечившим Горького. Профессор якобы рассказал ей о том, что Алексей Максимович был отравлен по приказу Сталина, подаренными им своему «любимому» писателю конфетами. Вот слушай некоторые выдержки из исповеди Плетнева: «Мы лечили Горького от болезни сердца, но он страдал не столько физически, сколько морально. Ему в Советском Союзе уже нечем было дышать. Однако сил для большого протеста у него уже не было… Но недоверчивый деспот в Кремле больше всего боялся открытого выступления знаменитого писателя против его режима. И как всегда, он в нужный момент придумал наиболее действенное средство. На этот раз этим средством явилась бонбоньерка с конфетами. Я и сейчас ее еще хорошо помню. Она стояла на ночном столике у кровати Горького, который любил угощать своих посетителей. На этот раз он щедро одарил конфетами двух санитаров, которые при нем работали, и сам съел несколько конфет. Через час у всех троих начались мучительные желудочные боли, еще через час наступила смерть. Было немедленно произведено вскрытие. Результат? Он соответствовал нашим самым худшим опасениям. Все трое умерли от яда…»

Цейтлин вновь посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Это правда? — спросил я.

— Думаю, что нет. Теперь слушай дальше. Это самое секретное. Дело в том, что в день смерти Горького, а это случилось 18 июля 1936 года, я находился в знаменитом особняке Рябушинского, что на улице Качалова, рядом с Крючковым, был, так сказать, у него на подхвате. Неожиданно началась какая-то суматоха, а затем появился Ягода вместе с Марией Игнатьевной, которая, насколько мне было известно, сбежала от Горького в Лондон. Из комнаты, где лежал больной писатель, были удалены абсолютно все. Беседа Алексея Максимовича с Мурой продолжалась около сорока минут. Потом дверь открылась, она вышла и в сопровождении Ягоды с его охранниками покинула дом. А через двадцать минут началась паника. Вышедший дежурный врач срывающимся голосом объявил нам, что Горький скончался. Я незаметно ушел, а потом много ночей ждал, когда позвонят в дверь. Это — все, Леня.

— Горького «успокоила» Мура?

— Думаю, что да, хотя доказательств тому нет никаких. На ночном столике Алексея Максимовича стоял стакан с недопитой водой. Но он куда-то сразу исчез. И еще одна странность. Из восьми врачей, лечивших Горького, допрашивали, пытали и расстреляли только двоих.

…Что же, я не нарушил слова, данного моему учителю, и только сейчас впервые обнародую, так сказать, его удивительный рассказ. Впрочем, почему удивительный? Из последней командировки в Италию я привез четыре уникальных тома под общим названием «История шпионажа», изданных очень ограниченным тиражом издательством с весьма странным названием: Географический институт Агостини (город Новара). Они, естественно, на итальянском языке и посвящены истории разведок многих стран. Так вот, во втором томе издания имеется глава, которая называется «Три палача Сталина». Речь в ней идет о Ягоде, Ежове и Берии. Вот интересный абзац, посвященный Ягоде. «…В распоряжении Ягоды была группа врачей, которые отправляли на тот свет неугодных Сталину большевиков. Так были умерщвлены Менжинский, Куйбышев, писатель Максим Горький и его сын Максим Пешков. Что касается Максима Горького, которого очень боялся Сталин, то писатель был отравлен по указанию Ягоды, одним из самых тайных его агентов, коим была бывшая любовница Горького…»

Интересное совпадение, не правда ли? Повторюсь еще раз. Я взялся раскручивать историю Муры после появления романа писательницы Берберовой «Железная женщина» и ее стремления вписать в историю нашего шпионажа «красную Мата Хари». А история мне иногда представляется в виде необъятного чайника, в котором бурлит вода жизни на всепожирающем костре быстротекущего времени. Но в каждом чайнике, как правило, образуется накипь, от которой надобно освобождаться. Я и попытался отколупнуть кусочек этой накипи. Чтобы не болталась в нашей истории недостойная особа с кошачьим именем Мура. Да, конечно, женщина, но, безусловно, не железная…

РАДИ ЧЕГО? (Эпилог)

В известном ведомстве на Лубянке все доносы, которые писались на неблагонадежных советских граждан и, в более редких случаях, друг на друга, назывались «телегами». Я питал неистребимую ненависть к этим бумагам и старался, чтобы они не попадали в мои руки для дальнейшей «разработки». Однажды, ради смеха, сотворил такую «телегу» на самого себя. Ради шутки, конечно. И раздал ее своим самым надежным коллегам, чтобы им было, мол, легче настучать на меня. Ребята долго смеялись, но не воспользовались моей добровольной помощью.

Копия этого «доноса» осталась у меня в архиве. Я немножко подкорректировал ее, доведя до нынешних дней, и получилась такая вот штуковина:

«Колосов Л.С. Родился 25 августа 1926 года в пролетарской по духу семье, во время нэпа, в Москве. Крещен в церкви Воскресения на нынешней улице Неждановой, где венчались мать с отцом и где я отпевал их, когда они умерли с разрывом в десять лет. При крещении младенец, нареченный Леонидом, был чуть не утоплен в купели пьяным батюшкой, другом деда ребенка — популярного в районе сапожника из частного сектора Григория Петровича Колосова. Другой дед — управляющий делами Всероссийского театрального общества (ВТО) Станислав Станиславович Стржилинский, известный в Москве своими амурными похождениями, — при крещении не был, ибо до этого отошел в мир иной. Наследственность от двух дедов повлияла на жизненный путь Леонида. Он сменил много профессий — от фрезеровщика до разведчика. Имеет четыре ордена (два иностранных), двадцать медалей и пять лауреатских премий за журналистику и кино, в том числе и международных. За шпионскую работу в Италии отмечен итальянским правительством высшей наградой «Золотой Меркурий», так сказать, за вклад в дело развития дружественных отношений между двумя государствами. Ушел на пенсию в звании подполковника внешней разведки КГБ СССР. Впоследствии был принят в Союз писателей России и стал действительным членом Международной академии информатизации. Стало быть, писатель и академик. Ныне работает над мемуарами — своими и чужими. Пьет, но не курит. С женщинами корректен и сдержан в соответствии с преклонным возрастом. Партийный билет члена КПСС не сжег и исправно платит взносы в соответствующую ячейку при ЖЭКе по месту жительства. Самостоятельно придумал чисто марксистскую формулу: «Часто можно менять женщин, реже — жен, а партию, в которую вступил единожды, нельзя менять никогда. Иначе потеряешь уважение к своей личности».

Можно посчитать сказанное за шутку, а можно воспринять и всерьез.

То, что я собираюсь сказать в заключение, конечно же может рассматриваться как послесловие.

Я по возможности честно рассказал в своих мемуарах о себе и о некоторых коллегах по опасному ремеслу, о ком знал больше, чем другие. Рассказал, естественно, не все, ибо остались нераскрытыми определенные тайны, которые ушли с ними и так же уйдут со мной. Я не претендую на истину в последней инстанции и, так сказать, абсолютную объективность, ибо ничего абсолютного в нашем быстро меняющемся мире не существует.

Мне показалось необходимым немного порассуждать вместе с вами, многоуважаемые читатели. Никто, наверное, не будет возражать тому, что на разведчиков смотрят как на героев невидимого фронта. Испокон веков слово «разведчик» было окружено почитанием и глубочайшим уважением. Но в то же время слову «шпион» история придала весьма нелестный оттенок.

Я не буду причислять всех моих героев и самого себя ни к одной, ни к другой категории. Разведчиками становятся все же люди с особым характером, для которых, да простят меня читатели, несколько стираются грани между подвигом и предательством. Возьмем в руки для убедительности толковый словарь выдающегося знатока русского языка Владимира Даля. Читаем: «Подвиг — доблестный поступок, дело или важное, славное деяние. Воинские подвиги шумят и блестят, гражданские темны и глухи». Читаем далее: «Предательство — предательское дело. Всякая крамола первую неудачу свою сама готова приписать предательству». Это значит, что и подвиг, и предательство — суть дело, поступок, на который надобно решиться. Во имя чего? Вот это уже другой разговор…

Не знаю, как вам, но мне лично всегда нравился английский писатель Редьярд Киплинг, тот самый, который создал любимейшую всеми детьми сказку «Маугли» и которого с легкой руки какого-то нашего партийного идеолога окрестили «певцом британского империализма». Но я любил Киплинга не только как отличного писателя, но и как удивительного поэта. Я приведу только небольшой отрывок из его стихотворения «Марш шпионов».

Не там, где летит эскадрон.

Не там, где ряды штыков,

Не там, где снарядов стон

Пролетает над цепью стрелков,

Не там, где раны страшны,

Где нации смерти ждут,

В честной игре войны, —

Место шпиона не тут…

Не хочет ли он обмануть?

Не в засаде ли он сидит?

Что ему преградило путь?

Выжидает ли он иль разбит?

Не слышно его почему?

Не отступает ли он?

Узнай, проберись к нему!

Вот твое дело, шпион!

Перенесемся на минуту в Рим. 1972 год, 12 мая. Корреспонденту газеты «Известия» в Италии Леониду Колосову, вашему покорному слуге, в этот день вручается медаль «Золотой Меркурий» из чистого золота высокой пробы. Событие в общем-то неординарное, ибо впервые обладателем столь престижной награды становится советский журналист за значительный, как сказано в официальном протоколе, вклад в укрепление дружеских связей между Итальянской Республикой и Советским Союзом. Награду преподносит председатель совета министров Италии Джулио Андреотти. На торжестве присутствует Альдо Моро, тот самый блестящий итальянский политик, весть о трагическом убийстве которого в марте 1978 года потрясла весь мир и в гибели которого западная пресса почти единодушно поспешила обвинить тогда «мастеров мокрых дел» из советских спецслужб.

Думаю, что вряд ли кто из присутствовавших в то время на торжестве и тепло аплодировавших новому обладателю награды знал, кто стоит в этот момент перед ними. И наверное, никогда не узнал, если бы не целый ряд событий и обстоятельств. Во всяком случае, через два десятка лет, 11 июня 1992 года, приглашенный в Рим за «круглый стол» итальянского телевидения, посвященный обсуждению проблем терроризма, все тот же Леонид Колосов был представлен почтеннейшим коллегам по дискуссии и всем итальянским телезрителям как подполковник бывшего Первого главного управления, то есть внешней разведки, бывшего Комитета государственной безопасности бывшего Советского Союза. И конечно же как экс-корреспондент «Известий» в Италии с многолетним стажем. Не удивился, а скорее, сделал вид, что не удивился, лишь сидевший рядом со мной начальник СИСМИ — итальянской контрразведывательной службы генерал Федерико Умберто д'Амато.

— Дорогой подполковник, — добродушно усмехнувшись, сказал он, обращаясь ко мне перед началом телепередачи, — я просмотрел ваше дело перед этой встречей. Оно довольно объемистое и весьма любопытное. Нас кое-что смущало в вашей прежней деятельности, но не было явных признаков шпионажа, ибо журналистика — самое хитрое прикрытие для людей шпионской профессии. Вас очень много печатали в «Известиях», и все, что вы делали в целом, шло на пользу и Италии и СССР. Кроме того, вы работали, вероятно, с очень надежной агентурой. Никто вас не заложил за столько лет пребывания на Апеннинах. Кстати, мы завтра смогли бы с вами пообедать, а потом я бы смог показать вам ваше досье.

— Я очень благодарен вам, генерал, за любезное приглашение, — отвечал я, — но завтра в десять утра я улетаю в Москву.

— Жаль, очень жаль. Тогда в качестве приятного сюрприза к отъезду открою еще один давний секрет: наша служба визировала в свое время награждение вас «Золотым Меркурием».

Из тринадцати лет, прожитых в Италии, девять из них я проработал как сотрудник советской внешней разведки. Прибыл я в Италию в звании старшего лейтенанта, а уехал подполковником. Внеочередные звания присваивались, как вы сами понимаете, не за красивые глаза. Но я всегда вел честную игру и ничего подлого не сделал стране, в которой работал как разведчик и журналист. Поэтому, когда «железного Феликса» стащили удавкой с пьедестала, и пришло ко мне решение рассказать о перипетиях моей деятельности. Истек срок давности «на молчание», и появилось желание поведать всю правду о себе. Так вышла в телеэфир передача «Риск в жизни разведчика».

На другой день после выхода передачи в эфир ко мне в гости пожаловали московский корреспондент итальянской газеты «Стампа» Джульетто Кьеза и представитель РАИ — итальянского радио и телевидения Джан-Пьеро Симонтакки. Они-то и организовали мою поездку в вечный город и участие в телевизионном «круглом столе».

Разместили меня по прибытии в Рим в роскошном отеле «Рафаэль» неподалеку от знаменитой своими фонтанами площади Навона. Сразу же ко мне был приставлен хвост — мне его без труда удалось вычислить, уж очень невнимательно он читал газету в вестибюле. Два дня из четырех я был предоставлен самому себе: поехал «поздороваться» с морем в местечко Фриджене, что в полусотне километров от Рима. Температура воды была около пятнадцати градусов, не больше, но я не мог отказать себе в удовольствии окунуться в давно забытые волны Адриатики. Тут откуда ни возьмись примчался спасатель и обругал меня сочным итальянским матом за опасное, по его мнению, несезонное купание. Я ответил ему тем же, на свой манер. «А, русский», — понимающе кивнул спасатель и, махнув рукой, ушел.

А потом был день работы с итальянскими телевизионными журналистами и прямой эфир «круглого стола». Мне задали очень много вопросов. Особенно интересовались именами агентов, с которыми я работал в Италии. Я ответил, что в свое время клятвенно обещал унести их имена с собой в могилу и клятвы не нарушу. В день отлета в шесть утра я вышел из отеля и побрел к Ватикану на его знаменитую площадь. Нежным перезвоном начали свою утреннюю песню колокола собора Святого Петра. Вставало солнце. Я прощался с Римом здесь. Arrivederci, Roma, до свидания, Рим. А может быть, прощай, кто знает?

Я очень люблю Италию. Ее древнюю землю, рафаэлевское небо, синие волны всех четырех морей, омывающих апеннинский сапог, и конечно же ни на кого не похожих его жителей.

А потом пришло время засесть за эти мемуары, ибо кто расскажет о том, что сегодня и мне самому кажется фантастикой? Еще раз повторю, что отнюдь не тщеславие двигало мною. Я собирался оставаться тем, кем был, вернее, тем, за кого меня принимали.

Да, мне довелось в течение немалых лет совмещать в Италии, да и не только в ней, обязанности сотрудника советской разведки и журналиста-международника в лице собственного корреспондента газеты «Известия». Мне не стыдно за эти прожитые в трудах годы. Мне кажется, что я сделал кое-что полезное для своего государства как разведчик и не уронил достоинства газеты. Нет, я не был последовательным марксистом-ленинцем, как этого настоятельно требовали еще в разведшколе. Я работал не на партию, а на свою страну, на свой народ. Работал за деньги, которые получал от своего ведомства. Бесплатно, опираясь только на голый большевистский фанатизм, я бы так надрываться не стал. Нашел бы более спокойное место. Мне не в чем себя упрекнуть. Вкалывал я на износ. Знакомый врач после глубокого изучения моих медицинских показателей, закурив сигарету, безо всякого юмора сказал недавно: «Ты, мой дорогой, израсходовал все ресурсы, которые природа дает нормальному человеку». Ну и слава Богу. Я пошел во внешнюю разведку не только из-за денег, возможности пожить за границей и из-за перспективы получить повышенную пенсию. Зудело во мне неистребимое свойство характера: видимо, Богом данная склонность к авантюризму. А отсюда и родилось собственное определение сущности разведчика. Повторю еще раз свою формулу.

Разведчик — это, по-моему, не только профессия, но и свойство характера. Это — особый талант, который даруется не каждому смертному. Это — верность стране, на которую работаешь, вне зависимости от смены ее правителей. Это — равноудаленность от всех политических партий. Это — абсолютная честность при выполнении заданий. Это — незабвенная заповедь Гиппократа: «Не навреди».

Ну а теперь, наконец, можно поставить точку. Впрочем, и многоточие тоже уместно. Ведь мореплаватель, душа которого, по мнению цыганской вещуньи, переселилась в меня, прожил до семидесяти лет. А я, между прочим, уже перешагнул этот рубеж и двигаюсь дальше. Правда, гадалка пообещала мне некий резерв. Мол, а там, то есть после семидесяти, что Господь даст… Но, как гласит русская поговорка, на Бога надейся, а сам не плошай. Вот не оплошать бы. Впрочем, я верю в судьбу. Были и смертельные автомобильные аварии, и ногу мне прострелили на Сицилии, и кирпич падал с итальянской крыши на голову. Уцелел все-таки. Спасибо тебе, старая цыганка…

А вам, читатели, спасибо за долготерпение, за то, что вы одолели сей литературный опус. Обращаюсь к вам со своими стихами под самый занавес:

В чем суть быстротекущей жизни?

Да, многие умы над этим бились каверзным вопросом:

То ли в служении своей родной Отчизне,

То ли в борьбе с эпидемическим поносом?..

Сей непростой вопрос не раз я задавал себе,

Пока шагал по разухабистой дороге бытия,

И сделал вывод: смысл ее — в борьбе

Со всяким злом и вредностью питья…

Нет, не в богатстве смысл и не в Христовой бедноте,

Ни золотой сортир, ни рваные лохмотья нас не убеждают,

А просто в первозданной доброте,

Которая и не возносит и… не унижает.

Будь Человеком, человек!

Храни друзей, не наживай врагов.

Тогда спокойно доживешь свой век.

Простая жизнь избавит от оков.

Так вижу я себя на склоне улетевших лет,

Которые я прожил вроде бы не зря.

Нет, я не очень растолстел от съеденных котлет.

Но не похож и на худого упыря…

Да, храните друзей. И не наживайте врагов. Удачи вам всем, которые держали в руках мою книгу.

Примечания

1

Сладкое ничегонеделание. (Примеч. авт.)

Content

Собкор КГБ. Записки разведчика и журналиста
Леонид Сергеевич Колосов

СУДЬБА НА ЛАДОНИ

Глава I ШКОЛА В БАЛАШИХЕ

Глава II САМАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ…

Глава III ЗА СТЕНАМИ ВАТИКАНА

Глава IV АРХИВ ГЕНЕРАЛА КАРБОНИ

Глава V МАФИЯ УМРЕТ НЕ ЗАВТРА

Глава VI ЗА КУЛИСАМИ МАСОНСКИХ ЛОЖ

Глава VII СМЕРТЬ В СУНДУКЕ

Глава VIII РУЖЬЕ ЗА «СДЕЛКУ ВЕКА»

Глава IX СТРАНА СЕРВАНТЕСА

Глава X ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ…

Глава XI ПАРИЖ СТОИТ МЕССЫ

Глава XII ПЕРИПЕТИИ СУДЬБЫ

Глава XIII ТАЙНА МАРШАЛА ТИТО

Глава XIV МУРА И «БУРЕВЕСТНИК РЕВОЛЮЦИИ»

РАДИ ЧЕГО? (Эпилог)

Примечания