На путях исторического материализма

Предисловие

Предлагаемая вниманию читателей работа нуждается в некотором кратком пояснении. Когда руководители программы изучения критической теории в Калифорнийском университете предложили мне прочитать три из серии лекций, организованных библиотекой Уэллека, я решил рассмотреть современное состояние лишь одного течения, существующего в рамках этой теории. Я уже пытался в середине 70-х годов описать в общих чертах эволюцию марксизма в Западной Европе с первой мировой войны, высказав некоторые соображения относительно вероятных направлений его будущего развития. Теперь же мне представилась возможность провести обзор изменений, происшедших с тех пор в западном марксизме, и посмотреть, как обстоит дело с моими прежними предположениями. Лекции, появившиеся в результате, нельзя назвать продолжением «Размышлений о западном марксизме». Это частично вызвано тем, что период, который в них рассматривается, едва охватывает десятилетие. Такой отрезок времени не позволяет провести четкого ретроспективного анализа полувековой истории: с такого близкого расстояния пропорции и связи всегда представляются в искаженном ракурсе.

Исследование отличается также от предыдущей работы и по своей форме. Оно изложено в виде лекций для широкой аудитории и поэтому доступно и легко для восприятия. Казалось неестественным менять форму после того, как лекции были прочитаны, но тем не менее за это необходимо извиниться. Другая особенность работы, как вы увидите, — сам подход к теме, которая раскрывается через призму понятия «критическая теория».

Можно заметить еще один отход от принципов предыдущего исследования. В данном случае было нецелесообразно проводить обзор недавних изменений в марксизме, без того чтобы не коснуться развития философской мысли в целом, поскольку они влияли, во всяком случае казалось, что влияли, на его судьбу. По этой причине вторая лекция в значительной степени посвящена французскому структурализму и постструктурализму. Появлением этой книги я обязан двум людям. Меня вдохновил и подвинул на эти исследования Себастьяно Тимпанаро, в ком сочетание научной взыскательности и политической стойкости служит примером для каждого социалиста моего поколения. Что касается более частных соображений, то я очень многим обязан Питеру Дьюсу. Его книга «Критика французского философского модернизма» несравнимо шире по охвату и тоньше по своей структуре. Надеюсь, что публикация этих лекций каким-то образом подготовила, хотя бы и в несколько неортодоксальном плане, восприятие его работы.

В заключение я написал постскриптум, в котором поднимаются некоторые проблемы взаимосвязи марксизма и социализма. В целом в книге сделана попытка проследить эволюцию исторического материализма на протяжении последних лет. Поэтому результаты исследования можно рассматривать не более как промежуточные. Они помогут понять некоторые изменения в интеллектуальной среде на рубеже 70—80-х годов. Я рад, что они появились в рамках серии работ, связанных с именем Рене Уэллека, дуайена сравнительного литературоведения и знатока истории литературной критики. Непринужденный характер интернационализма его мышления и преданность делу защиты классических норм рационалистической аргументации и оценки должны вызывать восхищение у любого марксиста, хотя он, возможно, и не согласен с самим марксизмом. Во всяком случае, они вызывают у меня такое чувство. В конце книги «Различия» Уэллек предложил своим читателям «Карту современной литературной критики в Европе». Нечто подобное в отношении исторического материализма в Северной Америке и Западной Европе предлагается в данной работе. Мне хочется особенно поблагодарить Френка и Мелиссу Лентричиа, Марка Постера и Джона Уинера за возможность предпринять такую попытку, а также за теплое гостеприимство, оказанное мне в Ирвине.

1. Прогноз и его осуществление

Термин «критическая теория», для обсуждения которого в этот вечер мы собрались здесь, имеет специфическую, двойственную природу. Во-первых, теория чего? Применение теории колеблется между двумя основными полюсами: в основном это критическая теория литературы, о чем напоминают нам имя и сборник, которым мы отдаем должное. Но также это и критическая теория общества, согласно менее распространенной, но более полемической традиции. Во втором варианте два слова, объединенные в формулу, часто пишутся с большой буквы, символизируя диакритическое отличие от первого значения.

Рассматриваемый термин вызывает и другие вопросы. Теория какой критики? С каких позиций и на каких принципах? Здесь речь идет о широком диапазоне возможных позиций, что показано в серии лекций. На практике разнообразие позиций в рамках литературной критики при всех трениях и коллизиях между ними всегда приводило к смешению литературных аспектов с социальными, о чем хорошо известно читателям работы Рене Уэллека «История литературной критики». Неизбежную связь между этими двумя аспектами часто подтверждали даже те, кто энергично отвергал само понятие «теории». В конце концов Левис провозгласил, что критика литературы является «критикой жизни». Такой невольный переход, явный или неявный, от литературных аспектов к социальным, как правило, необратим, в то время как перехода от социальных аспектов к литературным не происходит. Причины найти нетрудно. Ведь литературная критика, будь то «практическая» или «теоретическая», в безудержном оценочном порыве непроизвольно выступает за границы текста, отражая связанную с ним действительность. Парадоксально то, что социальная теория как таковая не обладает подобным внутренним зарядом. Пример теории социального взаимодействия, преобладавшей в североамериканской социологии в течение длительного времени, быстро приходит на ум. В то время как теория литературной критики прямо или косвенно предлагает некое представление об обществе, социальные теории, которые содержат хотя бы косвенные рассуждения о литературе, встречаются относительно редко. Трудно представить себе парсонианскую поэтику, но довольно легко заметить воздействие социологии или исторической нации на «новую критику».

Критическая теория, которую я собираюсь обсуждать, в этом отношении представляет собой исключение. Безусловно, марксизм целиком и полностью относится к категории систем идей, изучающих характер и направления развития общества в целом. Однако в отличие от большинства соперничающих с ним теорий, в нашем столетии в марксизме получили развитие концепции литературы. На то существует ряд причин, но одну из них, несомненно, следует искать в самой непримиримости критики основателей исторического материализма в отношении капиталистического строя, при котором они жили. Будучи с самого начала радикальным и острокритическим мировоззрением, марксизм быстро, так сказать, по внутреннему импульсу, распространялся на область литературной критики. Переписка Маркса с Лассалем показывает, насколько естественно было с самого начала это продвижение. Речь идет не о том, что социальные и литературные концепции в рамках марксизма, как тогда, так и позднее, легко согласовывались между собой. Напротив, история их отношений была сложной, напряженной и неровной, они перемежались многочисленными разрывами, смещениями и заходили в тупик. Если полного разрыва никогда и не происходило приблизительно со времен Меринга, то, несомненно, благодаря тому факту, что помимо критики, как общей отправной точки, история служила общей линией их горизонта. И не случайно, что в основе современной критической теории лежат две основные концепции: с одной стороны, общей теории литературы, с другой — конкретной системы идей об обществе, идущей от Маркса. Употребляемый во втором значении термин «критическая теория» пишут с прописной буквы, возводя ее в ранг общей теории. Такой переход в основном был совершен Франкфуртской школой в 30-х годах. Хоркхаймер, кодифицировавший это значение в 1937 г., намеревался тем самым заточить острие философского материализма Маркса, которое, как видело его поколение, наследие II Интернационала притупило. В политическом плане Хоркхаймер заявил, что «единственная забота» критического теоретика — «ускорить развитие, которое должно привести к обществу без эксплуатации»[1-1]. Однако в интеллектуальном плане он попытался — судя по тому, что позднее сказал Адорно, — «заставить людей осознать теоретически, чем отличается материализм»[1-2]. Основные усилия Франкфуртская школа в течение многих лет прилагала для движения именно в этом направлении. На протяжении длительного времени она с критических позиций страстно разъясняла заветы и противоречия классической философии и ее преемников, что с годами все больше подводило ее к области литературы и искусства, как в работах Адорно или Маркузе. Венцом научной карьеры каждого из них стали научные труды по эстетике. Все же определять марксизм как критическую теорию просто с точки зрения бесклассового общества, как цели, или материалистической философии, как сознательно применяемой методологии, очевидно, недостаточно. Истинное определение понятия «марксизм» заключается в ином.

Отличительная черта того типа критики, который в принципе представляет собой исторический материализм, состоит в неотъемлемой и постоянной самокритике. Марксизм — это теория истории, одновременно претендующая на то, чтобы быть историей теории. Марксизм марксизма был заложен в его «уставе» с самого начала. Маркс и Энгельс определили в качестве условия для своих собственных теоретических открытий проявление классовых противоречий в самом капиталистическом обществе, а в качестве своих политических целей — не только «идеальное состояние дел», но и решение проблем, порожденных «реальным движением вещей». В их концепции не было элемента самодовольной позитивности, как будто истину с этого момента осталось лишь проверить временем, бытие — становлением, как будто их доктрина была лишена ошибок благодаря только тому, что она изучает изменение. «Пролетарские революции, — писал Маркс, — критикуют себя то и дело, останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост против них еще более могущественным, чем прежде»[1-3]. Спустя два поколения Карл Корш впервые применил эту революционную самокритику к развитию марксизма после бурных дней 1848 г. Он выделил, по его словам, «три основных этапа, которые прошла марксистская теория со времени своего зарождения, — что неизбежно в контексте конкретного общественного развития этой эпохи»[1-4]. Эти слова были написаны в 1923 г. Сам не осознавая этого полностью, их автор вместе с ними вводил четвертый этап в историю марксистской теории, чья окончательная форма будет далека от его ожиданий и надежд в то время. Я сам попытался немного изучить ее в книге о направлениях развития и моделях западного марксизма в период с окончания первой мировой войны и до конца продолжительного экономического бума после второй мировой войны, то есть за полстолетия с 1918 по 1968 г.[1-5] В моем обзоре, написанном в середине 70-х годов, содержались диагноз и некоторые прогнозы. В нем в общих чертах был представлен предварительный итоговый баланс эволюции западного марксизма за продолжительный период, который, по-видимому, завершался, и были выдвинуты соображения относительно направлений, в которых марксистская теория должна развиваться в новой обстановке. Основная цель настоящей лекции состоит в том, чтобы дать оценку точности анализа и предположений той работы в свете последующих изменений.

Прежде чем взяться за выполнение этой задачи, необходимо сделать некоторые замечания. Я сказал, что марксизм отличается от всех других вариантов критической теории способностью, или по меньшей мере стремлением, создать теорию самокритики, то есть желанием объяснить свой собственный генезис и метаморфозы. Однако эта способность нуждается в некотором дополнительном пояснении. Мы не ждем от физики или биологии понятий, необходимых для подтверждения их научного происхождения. Для этой цели требуется иная терминология, которая выводится из контекста «открытия», а не «утверждения». С уверенностью можно сказать, что принципы интеллигибельности истории этих наук не являются по отношению к ним чем-то внешним. Напротив, парадокс заключается в том, что, пройдя этап становления, они, как правило, достигают относительно высокой степени внутренне детерминированного и имманентного развития. Историк И. Кангийем, занимающийся естественными науками, явно склонен к изучению влияющих на них «нормативных» социальных аспектов. Тем не менее он без колебаний называет общую для них аксиологическую деятельность «поиском истины»[1-6], которая выступает как внутренний регулятор все больше, хотя и не изолирует их полностью от чисто внешней детерминации в культурной и политической истории. Несмотря на то что исследование происхождения естественных наук совершенно выходит за рамки их собственной теоретической области, можно сказать, что чем больше они развиваются, тем меньше они нуждаются в каком-то ином теоретическом объяснении своего развития. Институционализированный «поиск истины» и структура проблем, поставленных господствующей парадигмой, в значительной степени достаточны для объяснения их собственного роста. Кангийем, подобно Лакатошу в англосаксонской философии науки, в этом смысле подтверждает приоритет внутренней истории естественных наук в порядке образования, распада и преобразования их понятий. Для Кангийема внешняя сторона истории естественных наук, как правило, становится в причинно-следственном отношении важной только при нарушении «нормального» хода прогресса.

Напротив, дисциплины, подобные литературным исследованиям, традиционно называемые гуманитарными науками, редко претендуют на подобного рода кумулятивный прогресс рационального характера. Они подпадают под тот же вид внешних детерминирующих их происхождение факторов, но затем никогда не отклоняются от них, как естественные науки. Иными словами, они не обладают ни аксиологической стабильностью, основанной на самостоятельном истинном отражении действительности, ни саморефлексирующей мобильностью, позволяющей объяснить изменение их моделей исследования с точки зрения их собственных понятий Одной из дисциплин, которая прямо стремилась к последнему, безусловно, была социология знания, разработанная Шеллером и Манхеймом. Однако эти усилия зашли слишком далеко. В результате они привели к релятивизму, фактически отрицавшему какую-либо познавательную ценность идеологий или утопий, которые развенчивала социология знания, тем самым подрывая свои собственные принципы. «“Всеобщее” в концепции тотальной идеологии, не делающей различий, — отмечал Адорно, — в конечном итоге превращается в ничто. Раз она перестала отличаться от какого-либо истинного сознания, она больше непригодна для критики какого-либо ложного сознания»[1-7]. Он справедливо настаивал на том, что линией раздела, отделяющей любую такую социологию знания от исторического материализма, служит «идея объективной истины». Мы удивимся важности этой на первый взгляд безобидной банальности завтра. Сейчас необходимо только отметить, что порядок марксистской рефлексии должен, таким образом, иметь два аспекта.

Судьбу исторического материализма следует прежде всего рассматривать в контексте сложного переплетения национальной и международной классовой борьбы, которая характеризует ее судьбу. Ход классовой борьбы должен быть понят с помощью разработанного им же инструментария мысли. Марксистская теория, стремившаяся к пониманию мира в целом, всегда была направлена на асимптотическое единство с практикой борьбы масс, нацеленной на то, чтобы изменить мир. Таким образом, траектория развития теории всегда определялась судьбой массовой борьбы. Любой доклад о марксизме последнего десятилетия неизбежно будет прежде всего политической историей внешней среды, в которой развивался марксизм. Пародируя лозунг немецкой исторической школы Ранке, можно говорить о постоянном Prima! der Aussenpolitik в любом ответственном изложении развития теории исторического материализма (обратная очередность приоритетов в «Теории литературы» Уэллека и Уоррена, в которой «внутренние» подходы превалируют над «внешними»)[1-8]. В то же время именно из-за огромных различий между идеями Маркса и Манхейма (или его современных преемников) в изложении эволюции исторического материализма также должно быть проведено сопоставление внутренних препятствий, апорий, ограничений, с которыми сталкивается теория в попытке приблизиться к всеобщей истине своего времени. Односторонняя история марксизма, которая выпрямляет его на наковальне мировой политики, противоречит характеру его предмета. Социалистов было много и до Маркса. Скандальным же было то, что Маркс стремился создать научный социализм, то есть теорию, которая регулируется поддающимися рациональному контролю критериями доказательства и истины. Это по-прежнему оскорбляет сегодня многих социалистов, не говоря уже о капиталистах. Внутренняя история, история слепоты и трудностей, равно как достижений или проницательности в познании, имеет важное значение для подлинного изучения судеб марксизма как в последние годы, так и в любой другой период. Без нее истинная самокритика не будет убедительной, обращение к более широкому контексту истории, как правило, будет ускользать от сущностного объяснения или выходить за его рамки в область интеллектуального оправдания.

Перейдем сейчас к непосредственно интересующим нас вопросам. Состояние западного марксизма, которое сохранялось в течение столь продолжительного времени после победы и изоляции Русской революции, представляло собой, как я попытался уже описать его, главным образом результат целого ряда поражений рабочего движения в оплотах передового капитализма континентальной Европы после первого прорыва большевиков в 1917 г. Эти поражения прошли тремя волнами: первая — пролетарское восстание в Центральной Европе сразу же после первой мировой войны (в Германии, Австрии, Венгрии, Италии) — была сбита между 1918 и 1922 гг., после чего в течение десятилетия во всех этих странах победу одержал фашизм. Вторая — народные фронты конца 30-х годов в Испании и Франции — сошла на нет с падением Испанской республики и крахом левых сил во Франции, что проложило путь режиму Виши два года спустя. И наконец, движение Сопротивления, возглавляемое массовыми коммунистическими и социалистическими партиями, прекратило действовать в Западной Европе в 1945—1946 гг., будучи не в состоянии перевести свое господствующее влияние в вооруженной борьбе против нацизма в сколь-нибудь постоянную гегемонию уже в мирное время. Длительный послевоенный экономический подъем постепенно и необратимо подчинил труд капиталу в рамках стабилизировавшихся парламентских демократий и складывавшегося общества потребления.

Именно в такой общей сети исторических координат выкристаллизовался новый тип марксистской теории. На Востоке сталинизм укрепился в СССР. На Западе самые старые и самые крупные капиталистические страны в мире — Великобританию и Соединенные Штаты — революционные порывы снизу не тревожили. Между этими двумя флангами постклассическая форма марксизма процветала в обществах, где рабочее движение было достаточно мощным для того, чтобы представлять подлинную революционную опасность капиталу, воплощая массовую политическую практику (необходимую почву всей социалистической мысли). Тем не менее оно было недостаточно мощным для фактического свержения капитала. Напротив, рабочее движение претерпевало одно за другим радикальные поражения на каждом критически важном поворотном пункте истории. Германия, Италия и Франция были родным домом западного марксизма в течение пяти десятилетий с 1918 по 1968 г.

На характере западного марксизма не могли не сказаться катастрофы, которые сопровождали и окружали его. Прежде всего сказался разрыв с массовым движением за революционный социализм. На существование таких связей показывает жизненный путь его трех отцов-основателей — Лукача, Корша и Грамши, — каждый из которых был активным руководителем и организатором коммунистического движения своей страны после первой мировой войны. Однако, поскольку эти первопроходцы закончили жизнь в ссылке или тюрьме, со временем между теорией и практикой произошел фатальный разрыв. Очаги марксизма как дискурса постепенно смещались от профсоюзов и политических партий в научно-исследовательские институты и на университетские кафедры. Ознаменованная появлением Франкфуртской школы в конце 20 — начале 30-х годов эта перемена завершилась к пику «холодной войны» в 50-е годы, когда редкий теоретик-марксист, имевший какой-либо вес, не возглавлял бы академическую кафедру, а посвящал себя классовой борьбе.

Сдвиг в институциональных позициях отразился и в смещении интеллектуального фокуса внимания. В то время как Маркс последовательно переходил от философии к политике и экономике в своих исследованиях, западный марксизм шел в обратном направлении. Поток серьезных трудов по экономическому анализу капитализма в рамках марксистской теории в основном иссяк после «великой депрессии». Политическое изучение буржуазного государства пришло в упадок после того, как Грамши заставили замолчать. В конце концов обсуждение стратегических путей перехода к социализму прекратилось почти полностью. Их место все больше занимал философский дискурс, сосредоточенный на вопросах методологии, скорее эпистемологических, чем сущностных по своему характеру. В этой связи работа Корша «Марксизм и философия» 1923 г. оказалась пророческой. Сартр, Адорно, Альтюссер, Маркузе, Делла Вольпе, Лукач, Блох и Коллетти — все выпустили крупные работы, посвященные проблемам познания и написанные языком, который отталкивал своей терминологической сложностью. В своих целях каждый обратился к философскому наследию Гегеля, Спинозы, Канта, Кьеркегора, Шеллинга и других предшественников Маркса. В то же время западный марксизм развивался в тесном контакте, часто в квазисимбиозе, с интеллектуальными системами немарксистского характера. Заимствование концепций и тем у Вебера в случае Лукача, Кроче в случае Грамши, Хайдеггера в случае Сартра, Лакана в случае Альтюссера, Хейлмслева в случае Делла Вольпе было характерно для западного марксизма. Распространение этого рода побочных взаимосвязей на буржуазную культуру, чуждое традиции классического марксизма, само по себе являлось производной функцией нарушения взаимоотношений, которые когда-то поддерживались марксизмом и практикой рабочего движения. Прекращение последних, в свою очередь, склонило западный марксизм к пессимизму, заложенному в его фундамент и проявившемуся в историческом материализме: в теории логики «нехватки» Сартра, в представлении Маркузе о социальной одномерности, в утверждении Альтюссера о вечности идеологических иллюзий, в опасениях Беньямина о конфискации истории прошлого или даже в собственно суровом стоицизме Грамши.

В то же время в своих уже более узких границах великолепие и плодотворность этой традиции были замечательными по любым меркам. Марксистская философия достигла высот утонченности по сравнению со средним уровнем в прошлом. Основные представители западного марксизма впервые выступили с исследованиями культурных процессов в более высоких уровнях надстройки, как бы обеспечивая блестящую компенсацию за свое прежнее пренебрежение структурами и инфраструктурами политики и экономики. Более того, искусство и идеология составили привилегированную область исследований. Мыслитель за мыслителем работали в ней с воображением и точностью, которые исторический материализм здесь никогда прежде не применял. В последние годы существования западного марксизма действительно можно говорить о настоящей гипертрофии эстетики, оказавшейся переполненной всеми ценностями, которые подавлялись или отрицались в других направлениях по мере истощения социалистической политики. Утопические образы будущего, этические максимы для настоящего сместились и сконденсировались в беспредельных размышлениях об искусстве, которыми Лукач, Адорно и Сартр завершили свой творческий путь.

Тем не менее, какими бы ни были внешние ограничения традиции, представленной подобными этим теоретиками, благодаря самой своей отдаленности от непосредственной политической практики она оставалась стойкой к любым соблазнам компромисса с существующим порядком. Западный марксизм в целом отказывался от любого реформистского соглашения. Он произрос на почве, на которой массовые коммунистические партии сумели сохранить за собой верность авангарда рабочего класса в крупных странах континентальной Европы. Компартии, которые к концу 20-х годов были одновременно непримиримыми врагами капитала и сталинистскими структурами, которые не допускали серьезных обсуждений или разногласий по крупным политическим вопросам, рвали революционную связь между теорией и практикой. В этих условиях некоторые из крупных мыслителей западного марксизма — Лукач, Альтюссер, Делла Вольпе — решили формально оставаться членами соответствующих партий, в то же время разрабатывая, насколько они это могли, положения, которые были далеки от официальных догм и находились в завуалированной оппозиции к ним. Другие, как Сартр, пытались теоретически осмыслить практику этих партий с позиций внешнего наблюдателя. Третьи, подобно Адорно в послевоенной Германии, воздержались от любой непосредственной связи с политикой вообще. Но ни один из них не капитулировал перед статус-кво и никогда не приукрашивал его даже в худшие годы «холодной войны».

Эта давняя и мучительная традиция, как я утверждал, в конце концов исчерпала себя в конце 70-х годов. Для этого существовали две причины. Первая заключалась в новом подъеме массовых выступлений в Западной Европе: в центре передового капиталистического мира мощная волна студенческих волнений 1968 г. возвестила о том, что массовые отряды рабочего класса начали новое политическое наступление такого типа, который не отмечался со дней восстания Спартака или советов Турина. Майский взрыв во Франции был наиболее ярким из них, а за ним последовали волна активных действий промышленных рабочих Италии в 1969 г., решительные забастовки шахтеров в Великобритании, которые привели к падению консервативного правительства в 1974 г., и затем, спустя несколько месяцев, переворот в Португалии, быстрая радикализация которого шла в направлении революционной ситуации классического типа. Ни в одном из этих случаев толчок к народному восстанию не исходил от партий левых сил, будь то социал-демократические или коммунистические. Они, по-видимому, предвидели возможность окончания полувекового разрыва между социалистической теорией и массовой практикой рабочего класса, который оставил столь уродливый отпечаток на самом западном марксизме. В то же время послевоенный экономический бум резко прекратился в 1974 г., впервые за 25 лет поколебав основы социально-экономической стабильности промышленно развитых капиталистических стран. В этой ситуации субъективно или объективно, но расчищался путь для появления марксизма иного рода.

Мои собственные выводы в отношении его вероятной формы — выводы, которые служили также и рекомендациями в духе сдержанного оптимизма, — имели четыре аспекта. Во-первых, я полагал, что еще оставшиеся в живых дуайены западной марксистской традиции, вероятно, уже не создадут каких-либо значительных трудов Притом многие из их непосредственных учеников подавали признаки поворота к гибельной увлеченности Китаем как альтернативной по сравнению с СССР моделью постреволюционного общества и образцом для социалистических исследований на Западе. Во-вторых, я предполагал, что если вновь соединятся звенья марксистской теории и массовой практики в развитых странах, то могут быть воссозданы некоторые из условий, которые когда-то сформировали классические каноны исторического материализма поколения Ленина и Люксембург. Любое такое повторное объединение теории и практики, по моему мнению, имело бы два последствия: оно неизбежно сместило бы весь центр тяжести марксистской культуры к ряду основных проблем, поставленных развитием мировой экономики, структурой капиталистического государства, констелляцией социальных классов, значением и функцией нации к вопросам, которые систематически игнорировались в течение многих лет. Сама собой, казалось, возникала необходимость в повороте к конкретике, возвращении к вопросам, занимавшим «зрелых» Маркса и Ленина. Такая перемена обязательно возродила бы то измерение, которого помимо всего прочего не хватало традиции западного марксизма после смерти Грамши. Речь идет о стратегическом обсуждении путей, на которых революционное движение могло бы преодолеть барьеры буржуазно-демократического государства и прорваться к подлинной социалистической демократии вне его. Раз возобновится стратегическое обсуждение, полагал я, вероятно, что основная оппозиционная сталинизму традиция, идущая от Троцкого, вновь приобретет значение и жизнеспособность, уже будучи свободной от консерватизма, который часто ее сковывал в защите ею потерпевшего поражение прошлого.

В-третьих, я предсказывал, что возрождение классической формы марксистской культуры практически обязательно будет связано с распространением последней на англо-американские бастионы империализма, которые, вообще говоря, оказали успешное сопротивление историческому материализму в эпоху западного марксизма. В конце концов именно в Великобритании и в США — самых старых и наиболее мощных капиталистических государствах — всегда ставились и оставались волей-неволей нерешенными наиболее трудные проблемы социалистической теории. Бунты в кампусах (студенческие городки. — Ред.) в конце 60-х годов, какой бы ни была их ограниченность, по-видимому, открывали перспективу для возникновения в будущем социалистической интеллигенции, способной превзойти по своему количеству и качеству интеллигенцию, которую в прошлом имели оба общества. Наконец, в-четвертых, я утверждал, что, как бы ни пошло развитие исторического материализма, в дальнейшем будет необходимо пересмотреть спокойно и твердо наследие классических мыслителей от Маркса и Энгельса до Ленина, Люксембург и Троцкого, чтобы выявить, критически рассмотреть и разрешить характерные для них упущения или путаницу. Необходимо также будет примириться с замечательными достижениями марксистской историографии — прежде всего англо-американской — после второй мировой войны, которая до сих пор находилась за рамками марксистской теории, где как научная дисциплина господствовала философия. Конфронтация и интеграция их потребуют коренного пересмотра роли и значения прошлого в системе взглядов, на повседневном уровне практически целиком ориентированной на настоящее или будущее. Их столкновение изменит и историю, и теорию[1-9].

Таковы были мои прогнозы в то время. Насколько они оправдались в свете фактического хода событий? Самые общие предположения, как мне представляется, подтвердились, хотя, как мы увидим, в такой форме, что это не дает причин для успокоения или благодушия. Величественная традиция западного марксизма с ее эпистемологическими или эстетическими, мрачными или неясными тональностями фактически перестала существовать. Вместо нее появился удивительно быстро и уверенно иной тип марксистской культуры, ориентированный главным образом на те вопросы экономического, социального и политического порядка, которыми не занимался предшествовавший ему тип марксистской культуры. Этот марксизм обладает значительной продуктивностью, оставляя мало сомнений в том, что мы являемся свидетелями периода общего роста и освобождения. Однако в рамках данной общей перспективы история, как всегда, уготовила некоторые неутешительные сюрпризы в отношении предположений, выдвинутых в это время. Давайте рассмотрим это более подробно.

Убеждение, что традиция западного марксизма в основном исчерпала себя, как я уже сказал, оказалось правильным. Такое развитие событий было не очень трудно предвидеть. Частично должны были сыграть свою роль чисто биологические потери старшего поколения. Между 1968 г., годом водораздела, и временем написания моего эссе смерть настигла Делла Вольпе, Адорно, Гольдманна, Лукача и Хоркхаймера. К концу десятилетия также скончались Блох, Маркузе и Сартр. Однако процесс истощения творческих сил имел также и другие источники. Я говорил об Альтюссере и Коллетти — двух самых молодых теоретиках, — которые по-прежнему находились в те годы в расцвете сил. Тем не менее, несмотря на все ожидания, с тех пор ни один из них не выпустил сколь-нибудь значительного труда, скатившись к повторам или отрицанию. В общем к середине 70-х годов под первоначальным опытом западного марксизма можно было подвести черту.

Что последовало за ним? Неожиданное пристрастие, новая склонность к конкретике. Если мы проведем обзор главных тем, которые западный марксизм оставил в основном без внимания и на перечислении которых я настаивал в 1974 г., то мы увидим, что в большинстве случаев в последующие годы они породили сосредоточенную теоретическую деятельность, заслуживающую внимания. Законы развития капиталистического способа производства в целом, которые, если мы исключим полукейнсианскую работу «Монополистический капитал» Барана и Суизи, представляли собой непаханную целину для марксистских исследований со времен теоретической работы Гроссманна, написанной накануне «великой депрессии», теперь рассматривались в трех фундаментальных трудах. Во-первых, в пролагавшей новый путь работе «Поздний капитализм» Эрнеста Манделя, за которой последовали его исследования «Второй спад» и «Длинные волны в истории капитализма». Во-вторых, в великолепной книге Гарри Бравермана об изменении процесса труда в XX столетии «Труд и монополистический капитал». В-третьих, в изысканной и оригинальной работе французского экономиста Мишеля Аглиетта «Теория капиталистического регулирования»[1-10]. С такими работами марксистские исследования современного капитализма вновь достигли и в некоторых жизненно важных аспектах превзошли уровни работ классической эпохи Люксембург и Гильфердинга. Прикладные исторические исследования в то же время сопровождались возобновлением напряженной концептуальной и методологической полемики, связанной с именами Моришимы, Стидмана, Ремера, Липпи, Краузе и других[1-11]. Что касается политической сферы, то конкретные структуры современного капиталистического государства были одной из крупных неисследованных в западном марксизме областей, который слишком мало занимался изучением характера политики Запада, в которой он существовал. Сегодня этот пробел в значительной степени также заполнен благодаря ряду крупных и обобщающих исследований. В их числе, безусловно, находятся пять книг Никоса Пулантзаса, в которых рассматривается весь диапазон парламентарных, фашистских и военных режимов капиталистического государства; более эмпирически обоснованная работа Ральфа Милибанда в Англии; полемика школы в Западной Германии и труды Клауса Оффе; а также вышедшая недавно основополагающая книга шведского социолога Герана Терборна «Что делает правящий класс, когда он правит?»[1-12].

В то же время новые типы социальной стратификации позднего капитализма стали предметом исследований, которые сразу превзошли по своей силе и изобретательности все работы, порожденные историческим материализмом в прошлом, даже в свою классическую эпоху. Работа Эрика Олина Райта в Соединенных Штатах, работа Карчеди в Италии и исследования Роже Эстабле и Кристиана Бодло во Франции в этом отношении представляются выдающимися[1-13]. Характер и динамика развития посткапиталистических государств на Востоке в течение продолжительного времени были запретной областью для тщательного изучения у значительной части европейских левых. Но теперь они стали объектом нового и пристального внимания прежде всего в исключительной работе Рудольфа Баро «Альтернатива в Восточной Европе», но также в более профессиональной и научной форме в исследованиях таких экономистов, как Нути и Брюс[1-14]. Распространение марксистской теории на экономику, политику и социологию не сопровождалось соответствующим распространением на область философии или культуры — своеобразные виноградники западного марксизма. Напротив, в эти годы также появились обобщающие труды Раймонда Уильямса в Англии — материалистическое и культурологическое исследование в самом широком смысле — и труды Фредрика Джеймсона в Соединенных Штатах в более узкой литературной области. В то время как в философии книга Дж. А. Коуэна «Теория истории Карла Маркса — защита», которая впервые применила методологию аналитической философии к основным концепциям исторического материализма, совершенно очевидно, стала вехой десятилетия[1-15].

Библиография такого отрывочного типа, безусловно, не может составить всесторонний, не говоря уже об аналитическом, указатель марксистских работ прошедших лет. Можно было в равной степени упомянуть другие работы и имена. И те, которые были упомянуты, также подвержены ограничениям своих собственных оценок, как и любые из их предшественников. Однако даже такое беглое описание сложного комплекса интеллектуальных изменений, которые нуждаются в более тонком различении, чем возможно провести в настоящей работе, указывает на кое-какие моменты. Хотя мы и можем говорить о реальном топографическом «разрыве» между западным марксизмом и возникающим образованием, основные черты которого я наметил, однако в других аспектах между ними, вероятно, существовала большая преемственность, чем я допускал, даже если она, как правило, носила опосредованный характер.

Так, на формирование взглядов многих новых авторов оказали заметное воздействие большинство старых школ. Наиболее стойко, вероятно, сохранялось влияние Альтюссера. Из авторов, которых я упоминал ранее, Пулантзас, Терборн, Аглиетта, Райт и Эстабле — все в той или иной степени обязаны ему. Наследие Франкфуртской школы можно проследить в работе Бравермана через Барана, в работе Оффе через Хабермаса. Мотивы Лукача по-прежнему явно преобладают в работе Джеймсона. У Карчеди слышатся обертоны Делла Вольпе. Однако в то же время само географическое распределение этих авторов указывает на тот важный факт, что географическая модель марксистской теории за последнее десятилетие претерпела глубокие изменения. Сегодня основные центры интеллектуального творчества, по-видимому, находятся в англоговорящем мире, а не в германской или романской Европе, как в межвоенный и послевоенный периоды. Такой сдвиг в местоположении свидетельствует о поразительной исторической перемене. Как я и предчувствовал, традиционно наиболее отсталые в марксистской культуре регионы капиталистического мира вдруг во многих отношениях стали наиболее передовыми.

Более широкий обзор авторов и работ полностью убеждает в этом: сама интенсивность исследований в экономике, политике, социологии и культуре, которые ведут левые марксистские силы в Великобритании или Северной Америке с их «подлеском» журналов и дискуссий, затмевает любую аналогичную работу в традиционных для распространения западного марксизма регионах. Безусловно, существует и еще одна причина зарождающейся англо-американской гегемонии в историческом материализме сегодня, которая, в свою очередь, подтвердила еще одно из предсказаний, сделанных в середине 70-х годов. Речь идет о подъеме марксистской историографии на давно от нее ожидавшийся уровень, заметный даже на фоне социалистической мысли в целом. В этой области превосходство англоязычных практиков стало очевидным еще с начала 50-х годов, и в течение многих десятилетий марксизм как интеллектуальная сила, по меньшей мере в Англии, практически был синонимом работы историков. Характерно, что даже один из выдающихся мыслителей старшего поколения и другой формации экономист Морис Добб достиг наибольшего влияния с помощью в основном исторических «Исследований развития капитализма» (опубликованных в 1947 г.), которые охватили период с конца средних веков до современности, а не с помощью своей многотрудной работы в области собственно политической экономии Маркса. Однако именно молодые коллеги Добба, объединившиеся в конце 40 — начале 50-х годов в плодотворно работавшую группу историков коммунистической партии, составили блестящую плеяду ученых, которые преобразовали в последующие годы многие общепринятые интерпретации английского и европейского прошлого: Кристофер Хилл, Эрик Хобсбаум, Эдвард Томпсон, Джордж Руде, Родней Хилтон, Виктор Киернан, Джеффри де Сент-Круа и другие. Многие из них начали публиковать свои работы с 60-х годов. Однако в 70-х годах воздействие их коллективной работы вышло далеко за пределы истории как научной дисциплины. В этом десятилетии были опубликованы «Век капитала» Хобсбаума, «Мир, поставленный с ног на голову» и «Мильтон и английская революция» Хилла, «Освобожденные крепостные» и «Английское крестьянство в конце средних веков» Хилтона, «Классовая борьба и промышленная революция» Фостера, «Виги и охотники» Томпсона, «Лорды человечества» Киернана, за которыми теперь последовала монументальная работа Сент-Круа «Классовая борьба в древнегреческом мире»[1-16]. Самая оригинальная и сильная книга Раймонда Уильямса «Село и город», вероятно, тоже принадлежит к их числу. Для некоторых представителей моего поколения, чьи взгляды формировались в период, когда британская культура представлялась неповоротливой Европой, совершенно лишенной какого-либо органичного врожденного марксистского порыва, которую мы постоянно осуждали, рискуя быть обвиненными в «национальном нигилизме», это явилось истинно поразительной метаморфозой. Традиционные взаимоотношения между Великобританией и Центральной Европой в данный момент оказались фактически перевернутыми — марксистская культура в Великобритании сейчас продуктивнее и оригинальнее, чем культура любой страны на континенте.

Тем временем менее широкие, но сходные с этими изменения произошли в Северной Америке. Здесь также историография была ведущей областью марксистских исследований с весьма богатым диапазоном научных интересов, не ограничивавшихся самой американской историей. Достаточно привести имена Юджина Дженовезе, Эрика Фонера, Дэвида Монтгомери, Роберта Бреннера, Дэвида Абрахама и многих других[1-17].

Однако вокруг американских историков сложилась более широкая социалистическая культура, которая, не будучи чисто марксистской, отличалась поразительным разнообразием и живостью — от исторической социологии И. Валлерстайна и Т. Скокпола до политической экономии Дж. О'Коннора, последующих работ П. Суизи и Г. Магдоффа, культурологической критики К. Лэша[1-18]. Панорама в этом отношении сегодня резко отличается от того, что можно было себе представить еще 15 лет назад. Журнал «Бизнес уик» справедливо сокрушается о широком проникновении исторического материализма в кампусы американских университетов лишь четыре с небольшим года спустя после того, как журнал «Тайм» провозгласил, что Маркс окончательно умер и можно выпустить справочники по левым течениям лишь для того, чтобы сориентировать любопытного исследователя в довольно густых сейчас зарослях «марксизма в Академии», перефразируя название недавно опубликованной работы[1-19].

Наконец появившаяся в англоязычном мире, сконцентрировавшаяся в историографии марксистская культура вышла за пределы собственно истории. Теоретическое соединение историографии и философии, которого я ожидал в середине 70-х годов, действительно произошло в это время, хотя и сопровождалось острым столкновением, весьма для меня неожиданным. Обширная и страстная полемика Эдварда Томпсона с Луи Альтюссером в книге «Нищета теории» открыла новую страницу теории западного марксизма. Какими бы ни были наши оценки достоинств этой дискуссии, с этих пор марксисты (с обеих сторон) уже не могли вести себя так, как они это делали в течение многих лет, то есть как будто в марксизме история и теория представляли собой два отдельных интеллектуальных мира, между которыми устанавливались время от времени не более чем случайные «туристские» связи, вызванные простым любопытством. В настоящее время теория есть история, обладающая серьезностью и строгостью, которыми она никогда не отличалась в прошлом; равно как история есть также по необходимости теория, чем она, как правило, избегала быть прежде. Нападки, которым Томпсон подверг Альтюссера, также служат примером разрушения еще одного важного барьера, который всегда ограничивал национальными рамками полемику между основными школами в западном марксизме, обеспечивая их взаимную неосведомленность или молчание в ущерб любому настоящему международному обсуждению. Это приобретение имеет два аспекта: во-первых, вновь начался обмен идеями между историей и теорией, во-вторых, он вышел за национальные границы. Мы были свидетелями одного из наиболее плодотворных изменений в течение последнего десятилетия. То, что эти ласточки принесли весну, видно по сходному стилю полемики вокруг работы Иммануила Валлерстайна о мировой капиталистической системе, которую в основном с теоретической точки зрения среди прочих рассматривал Роберт Бреннер, а также по полемике вокруг работы самого Бреннера о переходе к капитализму. Последняя стала предметом одного из наиболее широких международных профессиональных споров в послевоенный период историков Германии и Франции, Великобритании и Польши[1-20]. Аналогично обсуждение в марксистской политической экономии теории стоимости больше не ограничивается национальными границами даже временно: последние симпозиумы подтверждают, что центры полемики свободно перемещаются из Японии в Бельгию, из Канады в Италию, из Великобритании в Германию или США[1-21].

Таким образом, мои надежды и гипотезы, выдвинутые в работе «Размышления о западном марксизме», пока, по-видимому, в основном оправдались. Однако любая нотка удовлетворения, не говоря уже о самодовольстве, была бы здесь неуместной, поскольку в решающем аспекте мой прогноз не осуществился. Дело в том, что поток теории в эти годы следовал не в том направлении, в каком я предвидел. Воссоединение марксистской теории и массовой практики в революционном движении явно не материализовалось. Интеллектуальным последствием этой неудачи, логически пагубным, стал повсеместный голод на настоящее стратегическое мышление среди левых сил в передовых странах, голод на разработку какой-либо конкретной или вероятной перспективы перехода от буржуазной демократии к социалистической демократии. Марксизм, который пришел на смену западному марксизму, разделяет со своим предшественником «нищету стратегии», а не «нищету теории». Невозможно выделить какую-либо отдельную работу тех лет, в которой обнаруживалась бы, пусть даже слабо, концептуальная наступательность, то есть сочетание политической реальности и теоретического воображения, отличавшая теоретические достижения Люксембург или Ленина, Троцкого или Парвуса в период до первой мировой войны. Этот основной недостаток не позволяет представить ретроспективу развития марксизма в прошедшее десятилетие как победное шествие. Факторы, его определившие, заставляют ставить вопрос о социальных условиях, в которых марксизм развивался в эти годы гораздо шире. Однако, прежде чем мы рассмотрим более широкий исторический контекст развития марксизма, необходимо изучить явление, всю полноту ответственности которого за вакуум в области стратегии еще предстоит выяснить. Жестокая реальность явно противоречит любому утверждению о возрождении исторического материализма в 70-е годы. Я имею в виду, безусловно, то, что получило название «кризис марксизма» среди тех, кого он коснулся, и среди тех, кто был в нем заинтересован. Его с ликованием освещали в 1977 г. американские и европейские средства массовой информации, и журнал «Тайм» был лишь одним из них. Однако, хотя масштабы и скорость развития этого явления были достаточно драматичными, сам термин всегда вводил в заблуждение. На самом деле кризис поразил определенное течение марксизма, которое географически ограничивалось романской Европой — в основном Францией, Италией и Испанией. В рамках этого культурного и политического региона к концу 70-х годов действительно происходило некое подобие краха марксистской традиции в тот самый момент, когда марксизм завоевывал новые позиции или укреплял их по широкому фронту за его пределами. Было бы глупо недооценивать серьезность этого поражения не только для (левых сил) соответствующих стран, но также и для репутации рациональной социалистической культуры в целом.

Каковы характерные синдромы кризиса романского марксизма? Можно выделить две основные модели. С одной стороны, на волне рецидива жестокой антикоммунистической лихорадки в окружающем капиталистическом мире, особенно во Франции и в Италии, мыслители как старшего, так и молодого поколения левых внезапно и в массовом порядке вообще отказались от марксизма. Наиболее наглядным примером движения вспять стал, пожалуй, Лючио Коллетти, некогда выдающийся философ-марксист Италии, который за три или четыре года превратился в резкого противника марксизма и решительного сторонника более или менее традиционного либерализма. Его последняя книга не случайно озаглавлена «Отмирание идеологии» [1-22], невольно напоминая известную книгу американской социологии 20-летней давности. Во Франции Сартр в последние годы жизни следовал собственным путем — от осуждения коммунизма к формальному отречению от марксизма — в его случае во имя радикального неоанархизма[1-23]. Однако метаморфозы или закат этих знаменитостей не были исключением, поскольку они отразили более широкую перемену настроений в литературных и философских кругах, некогда связанных с левыми силами. В этом отношении символична эволюция взглядов писателей и критиков группы «Тель-кель» Филиппа Соллерса, Джулии Кристевой и других, практически сразу же перешедших от категоричного утверждения материализма и культа общественного строя в Китае к переоценке мистицизма и восторженному почитанию общественного строя в Соединенных Штатах[1-24]. Андре Глюксманн, бунтарь и интеллектуальный протеже Луи Альтюссера, в конце 60-х годов стал ведущим популяризатором «новой» философии, снова поднявшей старые темы из идеологического арсенала «холодной войны» 50-х годов вроде приравнивания марксизма к тоталитаризму или отождествления социализма со сталинизмом.

Между тем была и иная реакция на изменения в политической обстановке романской Европы в конце 70-х годов, выразившаяся не столько в прямом отречении или отказе от марксизма, сколько в его растворении или принижении, сопровождавшихся ростом скептицизма в отношении самой идеи революционного разрыва с капитализмом. Симптомом этой тенденции послужил все больший отход Альтюссера от политического наследия исторического материализма как такового. Так, Альтюссер отрицал, что когда-либо имел какую-либо теорию государства или политики, что знаменовало полную утрату морального духа человеком, чьи утверждения о научном превосходстве марксизма были более самоуверенными или категоричными, чем утверждения любого другого теоретика его времени. Вскоре именно Альтюссер распространил понятие «общего кризиса марксизма» — кризиса, разрешить который он не спешил[1-25]. Со своей стороны, Пулантзас, некогда образец ленинской принципиальности, теперь вновь открыл положительные качества парламентов и опасность двоевластия: в своих последних интервью, которые он дал перед смертью, он говорил о кризисе доверия к «политике» как таковой[1-26]. Мрачная тень Мишеля Фуко, который вскоре провозгласил «конец политики» [1-27], как Белл или Коллетти провозгласили «конец идеологии», легла на Париж сомнениями. В Италии аналогичные течения становились все более обычным явлением в самой Итальянской коммунистической партии (ИКП). Ведущий философ ИКП молодой Массимо Качиари заявил итальянским рабочим со своего кресла в палате депутатов, что Ницше сделал Маркса устаревшим, поскольку воля к власти оказалась фундаментальнее классовой борьбы; в то же время благожелательный интерес к идеям Фридмана или Бентама наблюдался иногда у многих из его коллег.

Ни одно изменение в интеллектуальной области никогда не бывает всеобщим. По меньшей мере одно исключение, свидетельствующее о высоком достоинстве, выделяется на фоне общего сдвига позиций в те годы. Самый старый из оставшихся в живых наследников традиций западного марксизма, о которых я упоминал, Анри Лефевр не склонился, не свернул со своего пути на восьмом десятке лет, продолжая выпускать невозмутимые по тону и оригинальные по существу работы по вопросам, которые, как правило, большая часть левых сил игнорировала[1-28]. За такое постоянство он заплатил относительной изоляцией. Если окинуть взглядом интеллектуальную сцену в целом, то обнаруживается таинственно жуткий парадокс. Марксизм как критическая теория испытывал беспрецедентный подъем в то самое время, как в романских странах, где он был наиболее мощным и продуктивным в послевоенный период, марксизм претерпевал стремительный спад, и прежде всего во Франции и в Италии, на родине современного исторического материализма 50-х и 60-х годов. Для любого человека, который, подобно мне, впитал марксизм из этих культур, разгром идейных предшественников производил внушительное впечатление. Каково его значение? Еще предстоит изучить горизонтальное движение марксистской теории в последнее десятилетие. Проблемы, которые оно создает, будут темой нашей завтрашней встречи.

2. Структура и субъект

Беглый обзор нынешнего состояния марксистской теории, сделанный вчера, превратился в настоящую головоломку. Как объяснить резкий упадок, а в некотором смысле чуть ли не крах исторического материализма как живой и плодотворной культуры во Франции и в Италии в период, когда в других развитых странах капитала формировался новый интеллектуальный ландшафт? Сегодня я хотел бы поговорить о некоторых альтернативных гипотезах, которые могли бы помочь понять характер и причины спада интереса к марксизму в романских странах на общем фоне состояния современного марксизма в мире в целом. Приступая к этой задаче, я буду обращаться в основном к французскому опыту. Я думаю, что это не ограничит целей моего исследования, поскольку итальянская (и тем более испанская) культура в послевоенный период все больше подвергалась влиянию Парижа в способе мышления и в постановке проблем, несмотря на сдерживающие веяния из Германии (их воздействие во многом определяло тематику дебатов в итальянской философии). Кроме того, Франция в течение трех десятилетий после Освобождения пользовалась космополитическим верховенством во всей марксистской вселенной, в некотором роде напоминавшим ее доминирующее положение в эпоху Просвещения. Конец этого господства в конце 70-х годов не был, следовательно, чисто национальным делом. Мы отмечали симптомы этого упадка — поистине беспорядочного бегства многих ведущих левых мыслителей Франции начиная с 1976 г. Последствия его оказались весьма серьезны. Париж сегодня — столица интеллектуальной реакции в Западной Европе, как Лондон 30 лет назад. Зададимся, однако, вопросом: каковы были причины исторического поражения исторического материализма во Франции? Ранее я высказал мысль о том, что марксизм, будучи критической теорией, стремящейся рефлективно объяснить свое собственное развитие, в принципе отдает приоритет объяснению своих успехов, неудач и тупиков внешними причинами. В то же время я подчеркнул, что такое объяснение никогда не пользовалось абсолютным или исключительным приоритетом, позволяющим освободить марксистскую теорию от высшей ответственности. Напротив, необходимость дополнить эту теорию внутренней историей для оценки ее жизнеспособности как программы исследований, продиктованной поиском истины, характерным для любого рационального познания, — вот что отличает марксизм от любого варианта прагматизма или релятивизма. Таким образом, рассмотрение проблемы, поставленной деморализацией и отступлением французского марксизма, я начну с гипотезы, которая, прежде всего, связана с внутренне присущей ему эволюцией. Гипотеза сводится к следующему. После длительного периода безраздельного культурного господства французский марксизм, греясь в лучах уже далекого отраженного престижа Освобождения, наконец столкнулся с интеллектуальным противником, способным дать ему бой и взять над ним верх. Победившим соперником был наступавший широким теоретическим фронтом структурализм, а затем и его постструктуралистические преемники. Кризис франко-итальянского марксизма — это результат не случайного спада, а сокрушительного поражения. Доказательство этого поражения, я бы добавил, состоит в триумфальном преобладании структуралистических и постструктуралистических идей и проблем там, где когда-то властвовали марксистские идеи и проблемы, а это по настоящему «эпистемный» сдвиг, под который Мишель Фуко пытался подвести теоретическую базу. Обоснованность этой гипотезы подкрепляется еще одним соображением. В отличие от необъяснимо резкой и полной замены одного когнитивного «фронта» другим (Фуко) или одной «проблематики» следующей (Альтюссер), переход от марксизма к структуралистическим и постструктуралистическим доминантам в культуре послевоенной Франции не нарушил преемственности в постановке проблем и спорных вопросов. Напротив, совершенно ясно, что существовала главная проблема, вокруг которой сталкивались все соперники. При этом все выглядело так, как если бы именно превосходство, в первую очередь структурализма, и именно в лоне самого же марксизма, явилось фактором, обеспечившим решающую победу над последним. Что это была за проблема? В сущности, это проблема природы взаимоотношений между структурой и субъектом в человеческой истории и обществе. Далее. Загадка статуса и положения этих двух категорий не была маргинальной или локальной сферой неясности в марксистской теории: она всегда составляла одну из центральных и фундаментальных проблем исторического материализма как теории развития человеческой цивилизации. Мы можем в этом сразу же убедиться, если поразмышляем над постоянным колебанием, потенциально возможным разрывом в трудах самого Маркса относительно роли основной движущей силы исторических перемен: отдать ее противоречию между производительными силами и производственными отношениями (вспомните знаменитое «Предисловие» 1859. г. к работе «К критике политической экономии») или классовой борьбе (вспомните «Коммунистический манифест»). В первом речь идет главным образом о структурной или, точнее, межструктурной действительности, порядке, который современные социологи назвали бы системной интеграцией (или латентной дезинтеграцией, по Марксу). Второй относится к субъективным силам, соперничающим и сталкивающимся за господство над социальными формами и историческими процессами, то есть к сфере, которую современная социология определила бы как социальную интеграцию (равно как дезинтеграцию или реинтеграцию). Каким же образом эти два различных типа причинности или принципа объяснения должны быть увязаны в теории исторического материализма?

На этот счет классический марксизм, даже когда он был на высоте положения, не дал ясного ответа. Политические антиномии, вызванные постоянным уклонением от исследования или приостановкой исследований этого вопроса, дебатировались широко и страстно: экономизм, с одной стороны, волюнтаризм — с другой. Довоенные выступления Ленина могут рассматриваться как постоянные попытки контролировать эти две возможные дедукции из наследия Маркса и бороться с ними. Их политическим выражением были противоположно направленные тенденции к реформизму и анархизму, характерные соответственно для правых и крайне левых сил II Интернационала. Однако эти выступления остались чисто практическими и конъюнктурными, без теоретического обоснования. Те же нерешенные вопросы преследовали как марксистскую историографию, так и марксистскую политику. В настоящее время широкая дискуссия по работам Эдварда Томпсона, например, в значительной степени фокусируется на роли субъективного фактора в формировании или распаде классов, а также становлении или смене социальных структур, будь то промышленный капитализм или какой-либо социализм после него. Еще один весьма показательный пример, где эта проблема — корень различий между двумя крупнейшими соперничающими марксистскими толкованиями одного и того же исторического процесса, может быть взят из толкования Робертом Бреннером и Ги Буа эпохального перехода от феодализма к аграрному капитализму в начале современной истории Европы. При этом один делает упор главным образом на переменном соотношении классовых сил в деревне позднего средневековья, а другой — на неизменной логике понижения нормы сеньоральной ренты в феодальной экономике[2-1].

Для целей нашего исследования важным является то, что эта застарелая напряженность отношений внутри исторического материализма, иногда перерастающая в столкновения, не принимала в послевоенной Франции ни чисто политической, ни историографической формы. Скорее всего, она возникла в качестве центральной проблемы в философии. Причина заключается в событиях, последовавших за освобождением. На политической сцене левых сил доминировала массивная, несокрушимая Французская коммунистическая партия, бесспорно крупнейшая организация рабочего класса и серьезнейшая угроза для французской буржуазии и вместе с тем жестко бюрократизированная командная система, не допускавшая каких-либо теоретических дебатов или дискуссий, как допускала, например, большевистская партия по вопросам своей стратегии. Историческая наука оказалась вскоре под влиянием школы «Анналье», прогрессивной в то время по своим социальным симпатиям, но в интеллектуальном отношении не только весьма далекой от марксизма, но и мало интересующейся проблемой движущей силы как таковой, которую она в поисках более глубоких процессов или более длительных исторических циклов отождествляла с чисто поверхностными событиями. Наиболее влиятельное философское образование имело феноменологическое и экзистенциалистское довоенное происхождение и уходило корнями в творчество Кожева, Гуссерля и Хайдеггера. Особое внимание в нем уделялось онтологии субъекта. Связанное с левыми теперь, во время бурных классовых битв во Франции, оно стремилось найти общий язык с противостоящей ей структурной реальностью коммунистической партии. Результатом явилась серьезная попытка переосмыслить отношения между субъектом и структурой в виде некоего синтеза марксизма и экзистенциализма — попытка, предпринятая Сартром, Мерло-Понти и С. де Бовуар в конце 40— начале 50-х годов. Дискуссии, разделившие их в этом поначалу общем деле, оказались на редкость плодотворными. Они стали одним из богатейших мыслями эпизодов в интеллектуальной истории послевоенной эпохи в целом.

Несмотря на изначальную предопределенность расхождений в политических позициях и в эпистемологических исходных точках рассуждения, эти дебаты обозначили горизонты социальных наук во Франции того времени: Мерло-Понти был поклонником творчества Вебера, а Сартр — Броделя. Кульминацией дебатов явилась, конечно, публикация «Критики диалектического разума» Сартра в 1960 г. Эта работа первоначально была задумана как прямой ответ на критику и возражения, выдвинутые в его адрес со стороны Мерло-Понти в ходе их знаменитой дискуссии в середине 50-х годов. Ее особой темой является лабиринт взаимосвязей между практикой и процессом, индивидами и группами, практически инертными в истории, пронизанной нехваткой, нуждой.

Важно напомнить, что «Критика» Сартра была предисловием «Теории практических совокупностей» с кратким эссе «Вопрос метода», впервые опубликованным в 1957 г. Дело в том, что, хотя автор и описал их общую цель как создание «исторической структурной антропологии», их фокусировки фактически значительно различались. «Вопрос метода» в основном был посвящен теоретическим инструментам, необходимым для понимания тотального смысла жизни индивида. Сартр определял его как «единичное всеобщее», предлагая интеграцию марксистской, психоаналитической и социологической концепций в едином интерпретативном методе. Это указывало на биографичность подхода. «Критика» же пыталась дать философское изложение «элементарных формальных структур» любой возможной истории или теорию общего механизма построения и распада всех социальных групп. История, «диахроническая тотализация» всех «практических множеств и всей их борьбы», должна была быть предметом обещанного Сартром второго тома[2-2]. Иначе говоря, целью «Критики» была попытка понять истину не одного человека, а, как обозначил Сартр, «истину человечества как целого» (даже если, по Сартру, они эпистемологически были неразрывно связаны между собой). Это указывало на глобальность истории, пределом которой должно было быть тотальное понимание смысла современной эпохи. Этому, может быть, крупнейшему обещанию, когда-либо данному писателем в XX в., не суждено было исполниться. Сартр написал второй том, по объему такой же, как и первый, но не закончил его и не опубликовал. Этот акт Сартра, чреватый отказом от замысла, и последовавшее молчание во многом предрешили (мы сейчас это можем видеть) интеллектуальную судьбу французских левых. 12 лет спустя Сартр завершил свою карьеру исследованием творчества Флобера, монументальность размеров которого не могла скрыть — ив своем роде даже подчеркивала — скромность попытки его обращения к биографическому микропроекту в «Вопросе метода».

Тем временем все поле теоретической битвы (высоты с их эскарпами и контр-эскарпами) сместилось. В 1962 г. Леви-Строс опубликовал работу «Дикарское сознание». Вышедшее в свет по горячим следам за «Критикой диалектического разума», это исследование представило не только полностью альтернативную антропологию в любом смысле этого слова, но и завершилось прямыми нападками на историцизм Сартра во имя неизменных свойств сознания всех людей и достоинства всех человеческих обществ. Одним росчерком пера были сняты все притязания как диалектического разума, так и исторической диахронии в том виде, в каком их создал Сартр, — идеи, которые Леви-Строс просто ассимилировал в мифологию «цивилизованного» сознания, противопоставляемого «дикарскому», причем без какого-либо внутренне присущего превосходства первого над последним. Сартр, обычно такой живой и блестящий собеседник и неутомимый полемист, не дал никакого ответа.

«Конечная цель гуманитарных наук не в том, чтобы конструировать человека, а в том, чтобы растворить его»[2-3], — заключил Леви-Строс, выдвинув лозунг десятилетия. Когда, наконец, в 1965 г. поступил ответ от марксистов, то они не отвергли, а скрепили второй подписью притязания структуралистов. Луи Альтюссер в своих двух книгах «За Маркса» и «Читать „Капитал"», вместо того чтобы вступить в полемику с нападками Леви-Строса на историю или с его толкованием гуманизма, подкрепил их и включил в марксизм, толкуемый как теоретический антигуманизм, для которого диахрония была не более чем «развитием форм» самого синхронического знания. Сартр, как поведал на страницах еженедельника Итальянской коммунистической партии Альтюссер, не был верным другом исторического материализма — на деле он был даже дальше от него, чем его явный критик Леви-Строс[2-4]. Новизна и подкупающая прямота альтюссеровской системы неоспоримы: я защищал его наследие в других своих работах[2-5]. Она очень быстро завоевала престиж и влияние в левых кругах Франции, вытеснив предшествовавшие теоретические течения, представленные не только Сартром, но в равной мере Лефевром, Гольдманном и другими. Его система полностью покорила молодое поколение марксистов.

Однако даже в период расцвета альтюссерианство находилось во внутренней и фатальной зависимости от структурализма, который предшествовал ему и пережил его. Леви-Строс стремился разрубить наконец гордиев узел отношений между структурой и субъектом, исключив последнего из области научного знания вообще. Вместо того чтобы противиться этому подходу, Альтюссер усилил его, выдвинув версию марксизма, из которой субъекты были исключены; за ними сохранилась лишь роль воображаемых следствий идеологических структур. Однако на такого рода объективистском аукционе он был обречен на проигрыш. Год спустя его бывший ученик Фуко, громогласно заявив о «конце человека», в свою очередь, свел марксизм к непроизвольному следствию устаревшей викторианской эпистемы, и притом не более чем производному от нее[2-6]. Продвижение вперед структурализма, вовсе не уведенное в сторону или остановленное новым прочтением марксизма, несмотря на все возражения последнего, было лишь ускорено им.

Самые поразительные доказательства новой модели гегемонии были представлены во время майских событий во Франции. Здесь, как можно было бы предположить, структурализм как философская позиция потерпит поражение от рук той исторической динамики, которую он стремился отвести на запасной путь или отрицать. Какое еще более впечатляющее вторжение индивидуальных и коллективных субъектов можно было себе вообразить, чем восстание студентов, рабочих и многих других в 1968 г.? Если какой-либо из господствовавших до майских событий дискурсов и смог бы ответить на этот предупредительный политический взрыв классовой борьбы и выжить, теоретически осмысливая его, то, скорее всего, наиболее приемлемой кандидатурой был марксистский вариант, разработанный Альтюссером. Каким бы неприспособленным он ни был к переменам в других аспектах, он по крайней мере обладал теорией противоречия и сверхдетерминации и тем самым разновидностью «разрывного единства»[2-7], которая могла вызвать именно такую революционную ситуацию в разделенном на классы обществе, которая едва не возникла во Франции. В действительности все произошло наоборот. Альтюссер попытался подкрепить свою теорию запоздавшими выкладками насчет роли «масс», которые, как он теперь согласился, «творят историю», даже если «мужчины и женщины» не творят ее[2-8]. Однако, поскольку общее направление исследований Альтюссера не было ни скорректировано, ни развито, введение проблемы исторического субъекта в механизм структурной причинности в книге «Читать “Капитал”», просто привело к тому, что его теория потеряла стройность. В результате размывание и разложение альтюссерианского марксизма как течения прогрессировали и завершились к середине 70-х годов.

Сам же структурализм, вопреки всем ожиданиям, прошел через суровые испытания майских событий и возродился подобно птице Феникс, истощенный и видоизмененный. Это верно, но не менее и не более как сомнительный префикс определенной хронологии: там, где когда-то был структурализм, теперь появился постструктурализм. Нам предстоит еще установить точную связь между этими двумя течениями, их родство или общее происхождение, соединяющее их тонкой временной вехой, что может оказаться одной из наиболее характерных черт как одного, так и другого. И все же немногие сомневались в существовании прочной связи между ними. Действительно, две центральные фигуры первого течения были не менее выдающимися представителями второго — Лакан, чьи «Сочинения», изданные в 1966 г. с шумной структуралистской рекламой, предвосхитили многое из внутренней критики структурализма, появившейся после 1968 г. Фуко продвигался без забот и суматохи от одной плеяды к другой, всегда в ногу со временем. Даже сам Деррида, «чистый» постструктуралист, трилогия которого была издана в 1967 г., подготовив позиции для общей «отмены приговоров» после майских событий, несмотря на все его изощренные придирки к Леви-Стросу, вызывал знаки уважения к нему как к ищущему «новый статус дискурса», в котором все «начинается со структуры, конфигурации или соотношения» при одновременном «отказе от всякой отсылки к какому-либо центру, субъекту, источнику или к абсолютному архе»[2-9].

В 70-х годах марксизм скатился на обочину парижской культуры. «Флобер» Сартра, когда он вышел, наконец, в свет, действительно нес на себе налет посмертного труда — не применительно к жизни автора, а к целому циклу культуры, в которой он был задуман. Работы Альтюссера высохли до скудного ручейка фрагментов и пометок. В то же время структурализм и его последователи продолжали свою удивительно плодотворную деятельность. За 20 лет со времени издания «Дикарского сознания» вышли антропологическая тетралогия Леви-Строса о мифах, сборники статей и лекций (обещанные 20 томов) Лакана по психоанализу, серии очерков Мишеля Фуко (с комментариями) по безумию, медицине, тюремному заключению и сексуальности, разнообразные труды Барта по литературе и бесчисленные деконструкции Дерриды в философии, не говоря уже об изданиях Делеза и других. Редко случается, что внешние признаки какой-либо интеллектуальной победы оказались бы столь содержательными. И все же, в чем состояла эта победа? Каким образом и до какой степени структурализм и постструктурализм смогли убедительнее ответить на вопрос, на котором они сами сделали состояние и продемонстрировали свое превосходство над марксизмом во Франции, а именно — на проблеме взаимосвязи структуры и субъекта? Здесь перед нами открывается настолько обильная литература, что даже не может идти и речи о том, чтобы ее исследовать, обратив внимание на соответствующие нюансы и подробности.

Поэтому я лишь обозначу область, в которой структуралистские и постструктуралистские теории могли бы быть соединены в серию возможных шагов или логических операций в рамках общего мыслительного поля. Никто из мыслителей, мною уже упомянутых либо на которых я буду ссылаться впредь, не сделал этого, и нет полного согласия между любыми двумя из них. И все же их постулаты укладываются в обозначенные мною пределы. Первая операция, положившая начало структурализму как таковому, привела к тому, что мы могли бы назвать «преувеличением роли языка».

Исходным разделом науки, из которого структурализм почерпнул, в сущности, все отличающие его концепции, была лингвистика. Именно в ней Соссюр развил оппозиционность понятий «язык» и «речь», контрастность синхронической и диахронической систем и понятие знака как единства означающего и означаемого, отношение которого к референту являлось, в сущности, произвольным либо немотивированным в любом языке. Научные достижения, представленные в работе «Курс общей лингвистики» Соссюра, стали в своей области основополагающими. Концепции Соссюра начали применяться в литературных исследованиях Якобсона и Пражской школы, то есть за рамками той дисциплины, для которой он их разработал. Здесь лингвистические материалы еще требовались, хотя бы по определению, как конкретные литературные произведения: их относили скорее.к «речи», по классификации Соссюра, нежели к «языку», который он считал единственно поддающимся системному анализу. От Якобсона инструментарий Соссюра перешел к Леви-Стросу, и именно благодаря его смелому обобщению применительно к собственной антропологической области структурализм родился как движение. «Системы родства, — заявил он, — своего рода язык, приспособленный к формам анализа, впервые введенным в фонологию Трубецким и Якобсоном». Развивая это отождествление, он утверждал, что правила брака и систем родства являются таковыми, поскольку они составляют «набор процессов, позволяющих установить между индивидами и группами определенный тип общения». То, что опосредствующим фактором в этом случае должны быть женщины группы, обращающиеся между кланами, родами или семьями, вместо слов группы, «вовсе не меняет того факта, что суть этого явления идентична в обоих случаях»[2-10]. Как только было сделано это заключение, оставалось сделать всего лишь один небольшой шаг к распространению его на все основные структуры общества, какими их видел Леви-Строс: теперь сюда добавлялась сама экономика обмена товарами, образующая символическую систему, сравнимую с обменом женщинами между родственными кланами и с языковым обменом.

Далее крупным шагом было распространение Лаканом лингвистической модели на теорию психоанализа. «Бессознательное, — заявил он, — структурировано подобно языку»[2-11]. В этом знаменитом изречении было заложено больше, чем казалось, ибо истинный смысл трудов Лакана не в том, что бессознательное структурировано подобно языку, а скорее в том, что язык как таковой образует отчуждающую область бессознательного как Символический Порядок, порождающий непреодолимое и непримиримое Иное и тем самым желание и его подавление через цепь переменных. После столь фундаментального расширения юрисдикции языка неизбежно последовало множество меньших предположений и добавлений: одежда, автомобили, кухня и другие предметы моды или потребления были подвергнуты тщательной семиологической проверке на основе структурной лингвистики.

Последний шаг на этом пути сделал Деррида, который, обозначив постструктуралистский разрыв, отверг понятие языка как стабильной системы объективизации, но радикализировал его притязания на положение универсального сюзерена современного мира в поистине имперском декрете: «нет ничего вне текста», «ничего нет до текста, нет такого претекста, который уже не был бы текстом»[2-12]. Мировая Книга, которую Ренессанс наивно принял за метафору, становится последним точным словом философии, сотрясающим всю метафизику.

Ирония заключается в том, что сам же Соссюр предостерегал против злоупотребления аналогиями и экстраполяциями из области науки, которой он занимался, неудержимо множившимися в последние десятилетия. Он писал, что язык является «такого рода человеческим институтом, что все другие человеческие институты, за исключением письма, могут лишь ввести нас в заблуждение относительно его действительной сущности, если мы поверим в их аналогию»[2-13]. Действительно, он выделил родство и экономику — те две системы, с ассимиляцией которых в язык Леви-Строс положил начало структурализму в качестве общей теории, — как несоизмеримую с ним. Он заметил, что институты семьи, такие как моногамия и полигамия, не могут рассматриваться в качестве объекта для семиологического анализа, поскольку они не немотивированны, в отличие от знака.

Подобным же образом экономические отношения не подпадают под эти категории, так как экономическая ценность «коренится в вещах и в их естественных отношениях»: стоимость земельного участка, например, «связана с его продуктивностью»[2-14]. Все усилия Соссюра, не замеченные теми, кто делал заимствования из его трудов, заключались в том, чтобы подчеркнуть единичность языка — все, что отделяет его от прочих видов социальной практики или от других форм. «Мы глубоко убеждены, — заявил он, — что о любом вступающем в область языка можно сказать, что он лишен всех небесных и земных аналогий»[2-15].

Действительно, аналогии, которые вскоре открыли Леви-Строс и Лакан, распространив лингвистические категории на антропологию или психоанализ, отступают перед малейшей критической проверкой. Родство нельзя сравнить с языком как системой символического общения, в ходе которого женщин и слова соответственно «обменивают», как сказал бы Леви-Строс, поскольку никто из говорящих не отчуждает свой запас слов в пользу собеседника, человек может свободно повторно использовать каждое «данное» слово так много раз, как он этого пожелает, тогда как браки (в отличие от разговора) обычно обязывают: женщин не возвращают их отцам после замужества.

В еще меньшей степени терминология обмена применима к экономике: если говорящие и семьи в большинстве обществ имеют между собой по крайней мере приблизительно равный запас слов и женщин, то это явно неверно в отношении товаров. Другими словами, никакую экономику нельзя определить в категориях обмена, так как производство и собственность всегда первичны. Тройственная формула Леви-Строса в действительности срабатывает, выявляя все отношения власти, эксплуатации и неравенства, присущие не только первобытным экономическим системам (не говоря уже о нашей цивилизации капитала), но и всем известным нам семейным или сексуальным порядкам, в которых брак связан с собственностью, а женственность — с подчинением. Подобного же рода соображения относятся и к работам Лакана.

Фрейдовское понимание бессознательного далеко от понимания бессознательного как структурированного языка или совпадающего с ним. Бессознательное у Фрейда как объект психоаналитического опыта определяет его неспособность к генеративной грамматике, согласно постсоссюрианской лингвистике, включающей в себя глубинные структуры языка, способность составлять предложения и соблюдать правила их преобразования. Бессознательному, по Фрейду, незнакомому даже с отрицанием, чужд всякий синтаксис.

Эти частные возражения, возможно, окончательные для рассматриваемых дисциплин. Тем не менее они не заключают в себе общей причины несоответствия языка как модели для всей остальной человеческой практики. Дистанцию между ними, вероятно, наиболее четко можно увидеть, если мы вспомним доводы Леви-Строса в «Дикарском сознании» о том, что язык дает аподидактический опыт тотальной и диалектической реальности, предшествующей и внешней по отношению к сознанию и воле любого говорящего субъекта, высказывания которого никогда, напротив, не являются сознательной тотализацией лингвистических законов[2-16]. Фундаментальная посылка структурализма всегда состояла в том, что эта симметрия является парадигмой для общества и истории в целом.

Однако фактически отношение между категориями языка и речи — это весьма неточный компас для формирования различных позиций структуры и субъекта в мире вне языка. Во-первых, у лингвистических структур исключительно низок коэффициент исторической мобильности по сравнению с другими социальными институтами. Изменяясь очень медленно, бессознательно, они в этом отношении вовсе не похожи на экономические, политические и религиозные структуры, скорость изменения которых на пороге классового общества обычно несравненно выше. Во-вторых, иммобилизм, будучи характерной чертой языка как структуры, сопровождается не менее исключительной изобретательностью субъекта внутри лингвистической структуры: обратной стороной жесткости языка является летучая свобода речи. Высказывание вообще не имеет никакого материального ограничителя. Слова свободны в двух смыслах: их ничего не стоит произнести, их можно умножить и манипулировать ими как угодно в рамках законов значения. Все другие основные виды социальной практики подчиняются законам природной нехватки: люди, товары и силы не могут генерироваться ad libitum по желанию ad infinitum до бесконечности. Вместе с тем сама свобода говорящего субъекта удивительно непоследовательна, а ее обратное воздействие на структуру при нормальных обстоятельствах фактически ничтожно. Даже величайшие писатели, гений которых оказал влияние на целые культуры, обычно изменяли язык в сравнительно небольшой степени. Это, конечно, сразу указывает на третью особенность отношения между структурой и субъектом в языке: субъект речи — и это аксиома — индивидуален; «не говорите все вместе» — обычный способ сказать, что плюральная речь — это не речь, потому что ее нельзя услышать. В противоположность тому соответствующие субъекты в области экономических, культурных, политических или военных структур в первую очередь и главным образом коллективы: нации, классы, касты, группы, поколения. Эти субъекты способны производить глубокие преобразования соответствующих структур. Это фундаментальное различие встает непреодолимым барьером для любого переноса лингвистических моделей на исторические процессы более широкого плана. Другими словами, структурализм спекулятивно преувеличил значение языка, не имея для этого оснований.

Каковы же были интеллектуальные последствия абсолютизации языка для самого структурализма? Наиболее важное прямое следствие можно было бы назвать — и это вторая модальная операция в характерном для него пространстве — ослаблением истины. Соссюр различал внутри знака означающее и означаемое, или, как он их понимал, «акустический образ» и «понятие». С одной стороны, он подчеркивал произвольный характер знака, относящегося к любому референту, который он назвал «отделимость понятия от его звучания», с другой — он подчеркнул, что до той степени, в какой язык является не просто процессом названия, каждое означающее приобретает свою семантическую ценность лишь в силу своего особого положения внутри структуры языка — другими словами, вплетения понятий в звуковую систему в целом. «Лингвистическая ценность, — писал он, — детерминируется одновременно по этим двум осям»[2-17]. «Слово можно обменять на нечто неоднородное, на идею», и «его можно сравнить с чем-то того же рода, с другим словом»[2-18]. В результате в сложной концепции знака Соссюра устанавливается шаткое равновесие между означающим и означаемым. Ему суждено было нарушиться, как только язык был принят за применимую для всех случаев модель вне сферы вербальной коммуникации, ибо условием его превращения в «портативную» парадигму было преобразование его в закрытую самодостаточную систему, уже более не привязанную к какой-либо внелингвистической действительности.

Таким образом, структурализм как проект с самого начала был предназначен для разрушения референтных осей Соссюровой теории знака. Результатом могла быть лишь постепенно развивающаяся «мания величия» означающего. Леви-Строс начал эскалацию структурализма с невероятного тезиса о том, что человек изобрел язык en bloc (целиком) как завершенную систему уже при избытке возможностей ее использования. Он писал, что «человек со времени происхождения располагает полным набором означающих, которыми он с трудом наделяет означаемое данное как таковое и при этом неизвестное»[2-19]. Результатом было постоянное «сверхизобилие означающего относительно означаемого, которое служит для него основой». Лакан еще раз взял на себя ответственность за следующий шаг, когда просто отождествил сети означающих с их дифференциальными позициями внутри языка, низводя означаемое всего лишь до потока вещей, произнесенных как речь. Там, где Леви-Строс ввел «плавающее означающее» над, как подразумевалось, стабильным означаемым, Лакан теперь завел речь о «непрекращающемся соскальзывании означаемого под означающее»[2-20], что было принято за метафору субъекта. Отсюда вытекала явная невозможность наделения означаемого постоянным интенциональным значением. Внутренний динамизм в цепи означающих (коэкстенсивной с бессознательным) постоянно нарушает иллюзорное тождество эго, которое представлено ими. Дерриде осталось лишь отвергнуть даже понятие самого знака как единства в различии означающего и означаемого, вообще отказав в самостоятельности означаемому. Теперь язык становился процессом, в котором «каждое» означаемое находится также и в положении означающего[2-21], то есть чистой и простой системой «плавающих означающих», не состоящей в детерминируемом отношении к каким-либо внелингвистическим референтам.

Необходимое следствие такого стяжения языка внутрь самого себя состоит, конечно, в том, что исключается возможность истины как соответствия предложений действительности. Фуко и Деррида неотступно придерживались вытекающей из этого логики, что позволило им от Соссюра вернуться назад к философскому наследию зрелого Ницше, к его неустанному разоблачению иллюзии истины и устойчивости значения. По Дерриде, любая концепция истины должна быть уравнена с принудительной метафизикой присутствия, с которой Ницше порвал в своем, я цитирую, «радостном утверждении свободной игры мира и незнания становления... без вины, без истины, без происхождения»[2-22]. Фуко делает ударение не столько на освобождении от когнитивного в смешном, в нелепом, сколько на тирании в соответствующей действительности. Воля к истине, утверждает он, производит знание преимущественно посредством «постоянно повторяемой фальсификации, устанавливающей различие между истинным и ложным»[2-23]. Соскальзывание к произвольному агностицизму, провозглашенному, даже если и никогда не применявшемуся на практике молодыми философами, остается чуждым старшему поколению структуралистов. Как Леви-Строс, так и Лакан, когда этого требует обстановка, даже проявляют сциентистские устремления, высказывая пожелания о математическом описании своих дисциплин.

Однако при ближайшем рассмотрении замкнутая логика самореферентного языка, привносимая ими в свои дисциплины, имеет вполне предсказуемые следствия. Так, Леви-Строс задается вопросом, имеет ли значение то, какой характер носят его толкования мифов — обязывающий или произвольный, ведь они сами могут быть прочитаны как миф; «в конце концов не имеет значения, приобретают ли форму в этой книге мыслительные процессы южноамериканских индейцев через посредство моей мысли или же мое мышление опосредствуется через их мыслительные процессы»[2-24]. Здесь ошибка с самого начала исключается в самоочевидном тождестве человеческого сознания. Вполне последовательно Леви-Строс там же превозносит Вагнера как истинного основоположника структурного анализа мифов, который вел исследования в высшей сфере — музыке, высшей, поскольку это искусство, будучи полностью внутренним по отношению к самому себе, находится в принципе вне значения или репрезентации.

К подобному же заключению пришел Лакан, все же сохраняющий понятие «действительного» вне «символического», но лишь как «невозможное», которое не может быть обозначено как царство невыразимого, которое, подчеркивает он, не имеет ничего общего с чистой «действительностью» в качестве «уже готовой» фантазии. Лакан также заслужил упреки Дерриды тем, что сохранил понятие истины, но под истиной он понимает скорее способность субъекта четко формулировать желание, нежели приобретать знание. К этому выразительному новому определению истины затем присоединяется Леви-Строс. Ибо буквальная точность не имеет отношения к «полному слову» психоаналитического субъекта, который не может не говорить «истинно» — то есть симптома остически — независимо от того, что он или она говорят. Здесь вновь, как верно заметил Фуко, без неистины истина перестает быть таковой.

Различие между истинным и неистинным является непременной предпосылкой любого рационального знания. Его центральным положением является доказательство. Неслучайно, что последним столь широко пренебрегают в структурализме. Неглубокие полевые работы Леви-Строса и его надуманные карты систем родства, десятиминутные психоаналитические сеансы Лакана; верования Фуко в «Корабль дураков» и в басню о «Великом заточении»[2-25] — все они представляют собой не столько личные недостатки или промахи упомянутых практикующих ученых, сколько нормальные и естественные допуски в свободной игре означения вне истины и лжи.

Выступление против репрезентации присуще понятию аутотентичного, инстинктивно стремящегося к существованию языка, оказывает предсказуемое влияние на статус причинности в структурализме. Тут мы подходим к третьему крупному ходу структурализма или к тому, что может быть названо обеспорядочиванием истории, наделением ее производным характером. Ибо раз лингвистическая модель становится общей парадигмой гуманитарных наук, то понятие установленной причины начинает серьезно ослабевать. Основание в самой природе отношения между языком и речью — в структурной лингвистике. Верховенство языка как система есть краеугольный камень наследия Соссюра: речь — активизация определенных ее ресурсов говорящим субъектом. Но приоритет одного над другим особого рода: он и не обусловлен, и не детерминируем. Это означает, что индивидуальный акт речи должен подчиняться определенным общим лингвистическим законам, чтобы вообще быть коммуникацией. Но в то же время законы не могут объяснить акт, действие. Существует непреодолимая пропасть между общими правилами синтаксиса и произнесением отдельных предложений, форма и употребление которых никогда не смогут быть выведены из совокупности грамматики, лексики и фонетики. Язык как система создает формальные условия возможности речи, но ничего не добавляет к ее истинным причинам. По Соссюру, матрица произнесенных слов — этот разматывающийся клубок речи — неизбежно выпала из области лингвистической науки вообще: она связана с более общей историей и требовала иных принципов исследования. Характерно, что экстраполяция лингвистической модели постсоссюрианским структурализмом привела к негласному соединению этих двух типов интеллигибельности. Условия возможности структуралисты систематически представляли, «как если бы» они были причинами. Наиболее распространенными образцами этой характерной путаницы стали исследования Леви-Строса по мифологии в первобытных обществах и попытки Фуко построить археологию знания в цивилизованных обществах.

В обоих случаях был выстроен массивный аналитический механизм, главной целью которого было продемонстрировать идентичность данной области, то есть инвариантную функцию тотемов или структур мифов, единство эпистем или жесткость дискурсивных образований. Однако будучи выстроенными, они не оставили места для эпистемологического перехода к разнообразию конкретных мифов или изречений и в еще меньшей степени к развитию от одного к другому. В результате вместо подлинного объяснения структуралистский анализ постоянно сводится к классификации, «примыкание», «сходство», как заметил Эдвард Сейд, затмевают «последовательность»[2-26]. Неразличие этих двух интеллектуальных операций составляет отличительную черту теоретизирования Леви-Строса в «Дикарском сознании», где выводится заключение о том, что нет существенного различия между «конкретной логикой» первобытных обществ, то есть классификациями природного мира, и «абстрактной логикой» науки, находящейся под влиянием математики в цивилизованных обществах: обе являются выражением всеобщих свойств человеческого разума[2-27]. Объясняющая сила современной науки низводится до уровня классификаторской магии тотемизма, подкрепляя демарш самого Леви-Строса. Это не означает, что в работах структуралистов не найти никаких объяснений, но там, где они встречаются, они оказываются удивительно маргинальными или хрупкими, неспособными сосредоточиться на полном описании. На фоне широкого распространения размышлений Леви-Строса о мифах американских индейцев плохо продуманная схема их намеренного сведения до единства функции скрыть или опосредствовать действительные противоречия, возникающие из двойственности Природы и Культуры в области воображаемого, бездоказательна и не оригинальна. Подобным же образом более поздняя работа Фуко по тюремным системам XIX в. содержит тезис о том, что их действительной функцией было не подавление, а порождение преступного низшего класса. Его существование служило оправданием всеохватывающего полицейского управления населением в целом, в «карцерном континууме» современного социального порядка, при котором школы, больницы, фабрики или воинские части — все они проявляют один и тот же организующий принцип. Те, кто осуществляет полицейское управление, остаются анонимными. Здесь не столько скромность, сколько мелодрама гипотезы делает ее отступлением в творчестве, чье воздействие зависит от интенсивности описания, а не силы объяснения. Причинность, даже в случаях, когда ее допускают, никогда не занимает прочного центрального места в стане структуралистского анализа. Что же тогда происходит с собственно историей? Тотальный изначальный детерминизм парадоксально заканчивается восстановлением абсолютной конечной случайности при мимикрии двойственности языка и речи. Самым ярким примером этой иронии служит творчество Дерриды, переплавляющее всю историю западной философии в единую однородную метафизику, определяемую вездесущей тождественностью ее поисков «присутствия». В то же время любое индивидуальное предложение или главу из работ представителей этой метафизики взрывает непревратимая гетерогенность «различия». Письмо, таким образом, одновременно непримиримо и нерешимо, неизбежно одинаково по своей общей структуре и необъяснимо выявляет расхождения во мнениях и согласие и в его отдельно взятых текстуализациях. Та же антиномия пунктуально встречается в творчестве Леви-Строса и Фуко. Леви-Строс завершает свою работу «От меда к пеплу» дезавуалированием всякого «отказа от истории», однако он ей отводит чисто случайное место. «Структурный анализ, — пишет он, — предоставляет истории то, что по праву принадлежит непревратимой случайности». Он склоняет голову перед «властью и бессмысленностью события»[2-28]. Такие глубочайшие исторические трансформации, как революция неолита или промышленная революция, могут быть, таким образом, теоретически описаны Леви-Стросом в духе одновременной игры на множестве рулеток, когда выигрышная комбинация, делающая возможными эти сдвиги, складывается из усилий игроков на нескольких, а не на одной рулетке, то есть группой обществ, а не одним обществом[2-29]. Иначе говоря, диахроническое развитие сводится к случайному итогу синхронической комбинации. Фуко, точно так же не сумев объяснить внезапные мутации между эпистемами своих ранних трудов, каждая из которых принималась за однородное единство, позднее прибегал ко все большему выделению роли случая в управлении событиями, который, как доказывал он в «Порядке дискурса», уже не должен более рассматриваться в причинно-следственном плане, а в плане сериального и непредсказуемого. На практике в последующих работах Фуко превратил эти методологические предпосылки в онтологию, всеохватывающую волю к власти, пульсирующую в «о всех социальных и психических структурах любого рода. Их общее происхождение от Ницше указывает на связь у Фуко между случайностью и властью, интерпретированной таким образом. Гипостазированная в качестве нового первопринципа в стиле Заратустры, власть утрачивает всякую историческую детерминированность: уже нет ни особых носителей власти, ни особых: целей, которым служит ее отправление. Как чистая воля, ее отправление и есть ее собственное удовлетворение. Но поскольку такая воля всепроникающа, то она должна породить свою противоположность. «Там, где власть, там и сопротивление», но это сопротивление — тоже контрвласть[2-30]. В безграничном потоке волевого движения, вызванного поздним Фуко, причинность как объяснимая необходимость социальных отношений или исторических событий исчезает; соперничество не обусловлено, а его исход может быть только случайным. По этой версии власть есть бессмысленность события. Отношения власти «обратимы», как определяет Фуко, в том же смысле и по тем же теоретическим соображениям, что и текстуальные означения «нерешаемы», по Дерриде. Оксиморон Сейда подводит итог тому, что, собственно, может быть названо структуралистской философией истории, — «узаконенной случайности» [2-31].

Теперь, видимо, легче понять, почему структурализм породил постструктурализм с такой легкостью и почему они так гармонично сочетаются. Ибо переход от одного к другому представляет собой завершающий ход, логически возможный в сфере, которую мы очерчиваем. Его можно было бы определить как опрокидывание самих структур. Почему казавшийся аскетичным объективизм середины 60-х годов, то есть время, я бы сказал, «Порядка вещей», столь часто выливался в сатурналии субъективизма середины 70-х — время «Анти-Эдипа» — серьезного нарушения преемственности между людьми и идеями? Ответ содержится в проблеме, поставной перед бескомпромиссным структурализмом его сходными когнитивными посылками. Ибо если в мире всех субъектов существуют только структуры, то что обеспечивает их объективность? Высокий структурализм никогда не был более резким, чем в возвещении конца человека. Фуко явно пророчески заявил в 1966 г.: «Человек находится в процессе умирания, а между тем бытие языка продолжает еще ярче светиться на нашем горизонте»[2-32]. Но кто есть это «мы», чтобы ощутить или овладеть этим горизонтом? В глубине этого местоимения лежит апория программы. Леви-Строс остановил свой выбор на наиболее последовательном ее решении. Перекликаясь с Фуко, даже космически усиливая его видение «сумерек человека», он постулировал основной изоморфизм между природой и сознанием, отраженный в равной мере в мифах и в структурном анализе их. Сознание повторяет природу в мифах, потому что оно само есть природа, а структурный метод повторяет операции мифов, которые он изучает; или, по словам Леви-Строса, «мифы означивают сознание, которое развивает их, используя мир, частью которого оно само является»[2-33]. Среди всего изобилия отказов от философии в «Мифологии» появляется одна из старейших категорий классического идеализма — тождество субъекта и объекта.

Но тождественность, конечно, тоже фикция, ибо то, что Леви-Строс не в состоянии объяснить, — так это появление дисциплины, которой он занимается. Каким образом бессознательные мыслительные структуры первобытного человека становятся осознанными открытиями антрополога? Различие между ними неизбежно вновь ставит вопрос о том, что же является гарантией, что они суть открытия, а не произвольные причуды. В культе музыки, которым начинается и заканчивается его тетралогия, заложен отказ от какого-либо ответа: «Высшее таинство науки о человеке — музыка» обладает, по Леви-Стросу, «ключом к прогрессу»[2-34] всех других отраслей науки. Восхищение Вагнером здесь не было чисто личной идиосинкразией. «Рождение трагедии» — апофеоз Вагнера и теоретического осмысления музыки как прародительницы языка является также источниковедческим трудом по теме первозданного дионисиевого неистовства как «Иного» всего аполлоновского порядка, которое всегда лежало в основе трудов Фуко. Он также затруднялся объяснить способность археолога открыть архивы знания или восстановить временные различия между ними ввиду закрытости — «весьма плотно сотканной, непроницаемой» — самой современной эпистемы[2-35]. Что же преградило путь полному релятивизму? По сути, неисповедимые пути исследований Фуко фактически брали начало с обращения к неприрученному первичному опыту, предшествовавшему всем последующим порядкам западного Разума и разрушительного для них, в глазах которого раскрывается их общая природа как подавляющих репрессивных структур. «Через всю историю Запада необходимость безумия, — писал он в своей первой крупной работе, — связана с возможностью истории»[2-36]. Безумие как чистая изменчивость, — звук, который должен быть приглушен, чтобы речь рациональной социальности развивалась как ее многоречивое отрицание, — отступает у зрелого Фуко, по мере того как сама концепция подавления начинает вызывать сомнения как еще одна уловка Разума. Но молчаливо признаваемый принцип исходного «Иного» сохраняется, пусть и в новом обличье. В своих более поздних работах именно незнание «тела и его удовольствии» в их единстве, в противоположность просто социально подслащенной и разделенной «сексуальности», выполняет ту же функцию — неоглашаемого обвинительного акта[2-37].

С приходом Дерриды самоаннулирование структурализма, скрытое в обращениях Леви-Строса и Фуко к музыке или безумию, состоялось. Деррида без особых угрызений совести сломал конструкции того и другого. Он осудил их в «ностальгии по происхождению» от Руссо и философов-досократиков соответственно и поставил под вопрос их право, исходя из собственных посылок, считать обоснованными свои дискурсы. «Если мифологическое мифоморфозно, — размышлял он, — то все ли рассуждения о мифах — эквиваленты?» Каким образом можно «историю безумия», «которая неслась, затаив Дыхание, перед тем как ее поймали и стреножили в сетях классического разума, изложить языком самого классического разума, прибегая к понятиям, которые являются историческими инструментами пленения безумия?»[2-38]. Общий порок всех предыдущих интеллектуальных традиций заключался в стремлении «нейтрализовать или разложить» «структурность структуры» путем придания ей центра или отсылки к точке присутствия — форсированному происхождению, которое само избежало «структурности», ограничив тем самым «свободную игру структуры»[2-39]. Деррида остро подметил, что предположение о наличии любой стабильной структуры всегда зависело от молчаливого постулирования центра, не являющегося полностью подчиненным «субъектом», иначе говоря, от постулирования субъекта, отличного от нее. Его решающим шагом была ликвидация последних остатков такого рода автономии. Однако в результате не был достигнут более высокий порядок — полностью очищенная структура, а нечто совершенно обратное: последствия оказались радикально деструктирующими. Ибо как только структуры были освобождены от субъекта и полностью предоставлены самим себе, они потеряли то, что определяло их как структуры, — объективные координаты организации. Структурность, по Дерриде, есть более чем церемониальный жест уважения к своим непосредственным предшественникам: ее свобода теперь не знает границ, это «абсолютный случай», «генетическая индетерминизация», «плодотворный поиск следа»[2-40]. Тем самым структура опрокидывается в свой антитезис, и рождается собственно постструктурализм, или, как его можно определить, субъективизм без субъекта.

Урок заключается в том, что структура и субъект всегда были в этом смысле взаимозависимыми категориями. Массированные нападки на субъект неизбежно также подрывали и структуру. Итогом операции могла быть только лишь совершенно необузданная субъективность. Адорно предвидел такое развитие, часто замечая, что теория, которая стремится полностью отрицать иллюзорную власть субъекта, будет стремиться к восстановлению этой иллюзии даже сильнее, чем та теория, которая переоценила власть субъекта[2-41]. Мыслителем структурализма, более других оказавшим сопротивление этому движению, был Лакан. Он начинал с более твердой приверженности самому субъекту, благодаря как профессиональным занятиям психоанализом, что не позволяло легко отбрасывать категории, так и полученному философскому образованию, скорее в гегельянском, нежели ницшеанском или хайдеггеровском духе. Однако его концепция субъекта отменила роль «я» и порвала с принципом действительности в том виде, как их обозначил Фрейд, чтобы дать полномочную власть дематериализованной действительности. Она расчистила путь для собственного вытеснения. Делёз и Гуаттари могли побить ее козырем, повернув к самому закону символического как устранимому подавлению во имя воображаемого и его шизофренических объектов. Дезинтегрированные машины желания в «Анти-Эдипе», лишенные единства и тождественности, суть развязки в опрокидывании самих психических структур в безмерно и беспорядочно распыленную субъективность.

Следовательно, если это была приблизительная траектория движения от структурализма к постструктурализму, то мы получаем ответ на свой вопрос. Неразрешенные трудности и тупики марксистской теории, которые структурализм обещал преодолеть, так и не стали предметом длительных дискуссий в этой соперничающей с марксизмом теории. Принятие языковой модели в качестве «ключа ко всем мифологиям», отнюдь не проясняя и не расшифровывая отношений между структурой и субъектом, привело от риторического абсолютизма первой к фрагментарному фетишизму второго, так и не продвинув вперед теорию их отношений. Такого рода теория, исторически детерминированная и секторально дифференцированная, могла быть разработана лишь при диалектическом уважении их взаимозависимости.

3. Природа и история

Вопрос, который я вчера обсуждал и который остается для меня загадкой, — это причина отступления марксизма в романских странах в то время, когда во всех остальных странах западного мира марксистская культура развивалась особенно успешно. Привлекательное предположение об интеллектуальном поражении марксизма от руки превосходящей его структуралистской культуры, с начала 60-х годов завоевавшей Париж, при ближайшем рассмотрении самого структурализма оказалось неправдоподобным. Формальное поле битвы между этими двумя направлениями, проблема взаимоотношений между структурой и субъектом никогда не были заняты структурализмом в такой степени, чтобы бросить реальный вызов уверенному в себе историческому материализму. Внутреннее объяснение с точки зрения логики развития идей того времени заводит нас в тупик, отсылая к внешней истории политики и общества в целом. Если мы рассмотрим нашу проблему в таком аспекте, то мы сразу сможем подтвердить, что, несмотря на полемическую атмосферу того времени, между двумя соперниками редко случались прямые и серьезные столкновения. В этом — поразительная политическая гетерономия структурализма как явления. Нигде и никогда в 60—80-х годах структурализм или течения, в которые он трансформировался, не защищали свою собственную независимую социальную позицию. Наоборот, структурализм и постструктурализм всегда отличала необычайная неустойчивость политических коннотаций, которые они приобретали одну за другой. Эта внешняя история практически представляет собой историю пассивного приспособления к господствующим веяниям и настроениям времени.

Вначале, когда марксизм владел умами во Франции в период после Освобождения, большинство ведущих мыслителей-структуралистов формально отдавали ему дань. Леви-Строс заявлял, что его работы — это не более чем исследования надстройки, дополняющие марксистскую точку зрения о «несомненной первичности инфраструктур базиса[3-1]. В начале своей деятельности Фуко положительно отозвался о работах Павлова и о советской психиатрии. Для Барта двумя крупнейшими столпами и источниками в современную эпоху были Брехт и Сартр. Понталис, тесно сотрудничавший с Лаканом, был членом редколлегии «Тан модерн» в течение всего периода сотрудничества этого издания с Французской коммунистической партией. К середине 60-х годов в ужесточившейся обстановке «высокого голлизма» все это изменилось. Язвительные «Мифологии» Барта уже совсем не напоминали его же мягкую семиологию моды. Политическое кредо Фуко сместилось к технократическому функционализму, и он теперь утверждал, что «оптимальное функционирование общества может определяться внутренним путем, и невозможно сказать, кому выгодно, чтобы дела шли именно таким образом»[3-2]. Затем, после майских событий, когда структурализм в результате резкого поворота превратился в постструктурализм, Фуко так же легко нашел свое место в неоанархистском течении, преобладающем в то время среди французских левых, и стал, в компании с Делёзом и Лиотаром, основным выразителем взглядов левого либертаризма, в то время как те, кто работал с Дерридой в «Телькель», обратились к марксизму. Сегодня Леви-Строс говорит о марксизме как о тоталитарной угрозе всему сущему, включая даже животный мир; Фуко приветствует гулаговскую литературу; Соллерс и Кристева из «Телькель» заново открыли для себя добродетели христианства и достоинства капитализма. Эти позиции могут быть консервативны или являться результатом сговора, но независимо от этого они обладают очень малым реальным весом и малой действенностью. Их бессмысленность поражает еще больше, чем их уникальность. Будучи размышлениями о текущей политической обстановке, а по существу находясь вне политики, они могут вновь трансформироваться с изменением обстановки. Они дают нам общие сведения о французской истории прошедших десятилетий и очень мало об идеях самого структурализма.

Возможно, это будет видно яснее, если взглянуть на другой берег Рейна. Обсуждая до этого изменяющуюся карту влияния марксизма, я не упомянул Германию, где была достигнута большая стабильность, чем в романских или англоговорящих странах. Исторический материализм всегда занимал особое место в Федеративной Республике Германии. С одной стороны, германский марксизм имел самые давние и богатые традиции в Европе. Он извлекал пользу не только из содействия самих немцев, но и из более широкой сферы влияния и притяжения немецкоязычной культуры в Центральной и Восточной Европе, включавшей Австрию, Швейцарию, Богемию, Венгрию и Польшу. Люксембург, Каутский, Бауэр и Лукач — все родом из этой пограничной области. Именно здесь произвели свое первое глубокое впечатление открытия Фрейда. В условиях сверкающей великолепием и жизнеспособной культуры левых веймарский период стал свидетелем рождения Института социальных исследований во Франкфурте и возникновения театра Пискатора и Брехта. Это происходило на социальном фоне мощного рабочего движения на Западе, возглавляемого самой крупной и динамично развивающейся коммунистической партией. После эмиграции и войны большинство представителей Франкфуртской школы смогли вернуться в Западную Германию, как Брехт вернулся в Восточную Германию, и продолжать работу, развивая в своем творчестве довоенные темы и продолжая споры, что было характерно исключительно для Европы. С другой стороны, к концу союзнической оккупации в Западной Германии коммунистическое движение потерпело поражение, и рабочее движение попало в полное подчинение к капитализму: к середине 50-х годов социал-демократическая партия официально отказалась от верности марксизму, а коммунистическая партия была объявлена вне закона. По подавляющему конформизму и реакционности политика аденауэровской Германии могла соперничать с политикой эйзенхауэровской Америки.

Марксизм Франкфуртской школы, сформировавшийся в другую эпоху и закаленный в трудностях зарубежных скитаний, в целом не принял новой реставрации немецкого «чуда». Однако его стремление уклоняться от прямого политического дискурса или действий, достаточно ярко выраженное и до войны, стало почти абсолютным. Тем не менее в стенах университетов под его влиянием возникла очень значительная и активная прослойка студенчества, чье восстание в 1968 г. показало, что марксизм снова распространился в самых различных формах среди многочисленного молодого поколения интеллектуалов-социалистов. К тому времени Хоркхаймер уже впал в старческое слабоумие в Швейцарии. Адорно, до глубины души пораженный участием в восстании своих учеников, умер год спустя. Противостоять студенческому движению как силе выпало Хабермасу, крупному мыслителю, вышедшему из рядов послевоенных новобранцев франкфуртской традиции. Уязвленный прямыми нападками на себя и своих коллег, он осудил социал-демократическое общество студентов как действующее принудительными и неразумными методами и ушел из университета. В 60-е годы он уже был автором целого ряда работ, и его произведения продолжали появляться и приобретать известность в течение следующего десятилетия, представляя собой наиболее исчерпывающий и честолюбивый теоретический проект в современном западногерманском обществе.

Плодотворная работа Хабермаса ясно показывает, что отсутствие какого-либо упоминания о Хабермасе в «Размышлениях о западном марксизме» было ошибкой по двум причинам. Одна состояла в реакции Хабермаса на выступления конца 60-х годов, которая выражалась в импровизированных формулировках, дискредитировавших его как авторитетного политического мыслителя. Второй и более важной причиной был эклектичный характер его философии, пропитанной заимствованиями из американского прагматизма и теории действия, сплетавшимися с франкфуртским наследием более глубоко, чем когда-либо прежде приобретенным в духе Гегеля, хотя и Гегеля йенского периода. Это ставило под вопрос возможность включения его философии в рамки даже экуменически понимаемого марксизма[3-3]. Такая мотивация не была лишена правомерности. В одном из интервью Хабермас сам затронул эту тему, осудив свои психологические комментарии к студенческому движению как необдуманные и заметив, как трудно ему было также судить о том, считать ли его труды марксистскими или нет. (Он вспоминает, что первое такое их определение, встреченное им в публикации «Структурные изменения гласности» в начале 60-х годов, были для него шоком.) И одновременно в том же самом интервью после свободного обсуждения двойственности его интеллектуальной позиции он скромно и откровенно признался в желании примкнуть к современному историческому материализму, желании, которого самого по себе достаточно, чтобы подчеркнуть обычные суждения о его эволюции, высказанные ранее[3-4]. За подобными заявлениями стоит, по выражению самого Хабермаса, огромный труд «перестройки» исторического материализма в соответствии с произведенной им трансформацией франкфуртской традиции. Масштаб и размах возникшего в результате теоретического сооружения, синтезирование в единой программе исследования эпистемологического, социологического, психологического, политического, культурного и этического аспектов не имеют параллелей в современной философии, независимо от вдохновения. Четкое понимание отличительных черт достижений Хабермаса должно стать исходной точкой для оценки его работы. Однако идеи, которые переплелись, образуя его философскую систему, требуют сравнительного анализа.

Если вглядеться в характерные координаты мысли Хабермаса, первое, что должно поразить внимательного наблюдателя, это их близость к основам французского структурализма. Снова и снова повторяются те же предпосылки и основные мотивы, хотя каждый раз из разных источников и с различными выводами. Отправная точка позиции Хабермаса, которую можно определить как пограничную между марксизмом и немарксизмом, заключается в его утверждении, что Маркс ошибался, приписывая абсолютную первичность материальному производству в своем определении человечества как рода и в своем понимании истории как эволюции форм общества. «Социальное взаимодействие», как утверждал Хабермас, является в равной степени несводимым, непревратимым аспектом человеческой практики. Такое взаимодействие всегда символически опосредовано, составляя специфическую область коммуникативной деятельности — в противоположность инструментальной деятельности материального производства. Там, где производство ставило своей целью усилить контроль над внешней природой, взаимодействие вырабатывало такие нормы, которые приспосабливали внутреннюю природу человека — потребности и склонности — к общественной жизни. Между этими двумя понятиями не было необходимого соответствия: экономический или научный прогресс совсем не обязательно гарантировал культурное или политическое освобождение. «Диалектика нравственной жизни», как он ее называл, обладала самостоятельностью.

Эта первоначальная основа программы Хабермаса, доктрина «отдельных, но равных» типов человеческой деятельности, в процессе работы претерпела целый ряд коренных изменений. В частности, три сомнительных изменения имели место в его системе определения понятий. Во-первых, понятие «социального воздействия» (откровенно говоря, и так достаточно расплывчатое, но по характеру обозначающее сферу культурных и политических форм в самом широком смысле, в противоположность экономике) постепенно заменялось понятием «коммуникации», как будто оба понятия были просто эквиваленты друг другу, но второе несколько точнее. Несомненно, однако, существование множества форм социального взаимодействия, которые нельзя назвать коммуникацией, кроме как в искаженном или переносном смысле. Наиболее очевидным примером является война — один из весьма заметных видов практики в истории человечества. Связанный же с ней труд в сфере материального производства представляет собой один из основных видов социального взаимодействия. Во-вторых, коммуникация в работах Хабермаса стала усиленно отождествляться с языком, как будто и эти два понятия были взаимозаменяемы. Это происходило несмотря на существование известного разнообразия внелингвистических типов коммуникации: от жестикуляции до пластических или музыкальных ее типов. После того как произошел этот плавный переход от коммуникации к языку, следующим логичным шагом было отнести само производство в общую рубрику производных от общения. Это было достигнуто путем перенесения понятия «процессы обучения» из культурной системы в экономическую в качестве основной эволюционной категории, объясняющей переход от одного уровня развития производительных сил к другому в ходе истории человечества. Третьим этапом было утверждение прямого примата коммуникативной функции над производственными функциями в определении человечества, так же как и в развитии истории, то есть, используя терминологию Хабермаса, примата «языка» над «трудом». Уже в своей книге «Знание и человеческие интересы» Хабермас утверждал — в вишианском духе — что «над природой нас возвышает единственная вещь, природу которой мы можем познать: язык»[3-5]. К середине 70-х годов, когда была написана «Реконструкция исторического материализма», это утверждение получило онтогенетическое обоснование. В то время как гомоноиды использовали в трудовой деятельности орудия, что характеризовало ее как дочеловеческую деятельность, гомо сапиенса отличали уже новшества в виде языка и семьи, которые мог ввести только он. Кроме того, это преимущество коммуникации по сравнению с производством не просто составляющая понятия полностью «человеческого»; и впоследствии оно продолжает оставаться доминирующим принципом исторических изменений. Потому что за долгий период развития обоих типов процессов обучения от палеолита до капиталистического общества основные изменения определялись скорее моральными установлениями, чем экономическими силами. Именно моральные установления способствовали или благоприятствовали последовательным изменениям экономических отношений, связанных с развитием цивилизации, а не наоборот. Как пишет Хабермас: «Развитие этих нормативных структур задает темп общественной эволюции, потому что новые организационные принципы социальной организации означают новые формы социальной интеграции; а последние, в свою очередь, создают возможность использования имеющихся производительных сил или создания новых, так же как делают возможным повышение сложности социальной организации»[3-6].

Казалось, эта позиция входит в прямое противоречие с утверждением, часто встречающимся в ранних работах Хабермаса, что нормативное развитие, «диалектика нравственной жизни», не задает темп экономического прогресса, а, напротив, имеет тенденцию катастрофически от него отставать. Как он объяснил, пользуясь терминологией, близкой к классическим понятиям Франкфуртской школы, «освобождение от голода и нищеты совсем не обязательно совпадает с освобождением от рабства и деградации, потому что не существует автоматических связей развития между трудом и взаимодействием»[3-7]. Хабермас разрешает эту проблему, прибегая к понятию «логики развития» человеческого сознания, то есть структуры одновременно растущей и инвариантной, заимствованной из генетической психологии Пиаже и перенесенной с индивидуального на общественный план. Эта логика заранее определяет диапазон возможных нормативных моделей социальной эволюции, одновременно располагая их вдоль спектра по степени возрастания зрелости. В этом смысле все формы цивилизации в зародышевом виде содержатся в самом языке. «Развитие познания и взаимодействия, — пишет Хабермас, — без сомнения, просто исчерпывает логический ряд возможных структурных образований, которые уже возникли в процессе естественно-исторического обновления лингвистически установленной интерсубъективности в преддверии социокультурной формы жизни»[3-8]. Какова же связь между формальным «логическим рядом» и реальным «историческим рядом» сменяющих друг друга обществ?

На это Хабермас отвечает, что последовательность конкретных общественных формаций в истории, по существу, случайна. Его «теория социальной эволюции» объясняет «логику развития, которая означает независимость развития сознания»[3-9], в то время как историографическое повествование изучает случайные обстоятельства и способы, с помощью которых эти устойчивые мыслительные структуры различных уровней зрелости находят свое социальное выражение. Между этими двумя понятиями непреодолимая бездна. «Эволюционно-теоретические объяснения, — настаивает он, — не только не нуждаются в дальнейшей трансформации в повествование: они не могут быть переведены в повествовательную форму»[3-10]. Таким образом, нет никакой гарантии, что современный социальный порядок соответствует высшей ступени нравственного развития, запечатленной в процессуальной логике сознания. На этом этапе Хабермас еще сохраняет критическую заостренность своего первоначального различия между «возможностями» кумулятивного экономического прогресса и «зрелостью» социоэтических субъектов, способных — или, скорее, неспособных — обеспечить ответственный контроль за ним. Однако раз процессу коммуникативного обучения отводится причинная первичность в историческом развитии и придается в качестве основы потенциал нравственного роста, присущий человеческому сознанию, теория проявляет внутреннюю тенденцию поворота к мягкому провиденциализму. В этом смысле «универсальной прагматики» Хабермаса. Язык становится здесь не просто отличительной чертой человечества как такового, но и долговым обязательством демократии и воспринимается при этом по существу как коммуникация, необходимая для поиска согласованной истины. Происходит двойная эйфорическая элизия. Язык отождествляется со стремлением к добродетельной жизни. «Наша первая фраза, — утверждает Хабермас, — недвусмысленно выражает стремление ко всеобщему и свободному консенсусу»[3-11]. Субъекты доброй воли в «идеальной языковой ситуации» в принципе всегда могут достичь этого консенсуса. Именно этот договор о согласии устанавливает, что есть истина высказываний, которая «в конечном итоге связана со стремлением к добродетельной жизни»[3-12]. Жизнь «предвидится» в каждом речевом акте, даже в тех случаях, когда имеют место обман или злоупотребление властью настолько, насколько сами эти явления происходят в соответствии с общей презумпцией истины, от которой они отклоняются. Этика коммуникации основывается, таким образом, на «основных нормах рациональной речи». Психоанализ становится в этой реконструкции теорией «деформации обычной языковой интерсубъективности», целью которой является восстановление способности индивида к неискаженной лингвистической коммуникации. На уровне коллективности аналогично демократию можно определить как институционализацию условий для практики идеальной — то есть свободной от господства — речи. Это «самоконтролирующийся процесс обучения»[3-13].

Сходство хабермасовского мира и мира французского структурализма и его превращений, как мы видим, близкое, хотя и странное. Потому что все, что выглядит сомнительным, неясным или отвратительным в последнем, в свете первого становится ясным и возвращает свое доброе имя. Оба подхода демонстрируют упорные попытки возвести язык в ранг высшего творца и судьбы всякой общительности. Хабермас, если хотите, более четко сформулировал основополагающую в предпосылку своих стремлений, чем кто-либо из его парижских современников, утверждая, по словам наиболее авторитетного толкователя его работ, что, «поскольку речь является отличительным признаком и всепроникающим посредником в жизни на уровне человека, теория коммуникации является основополагающим исследованием наук о человеке: она раскрывает универсальную инфраструктуру социокультурной жизни»[3-14]. В незаметном переходе от «посредника в жизнь» к «основополагающему исследованию» заключается вся путаница общей языковой парадигмы. Но там, где, можно сказать, структурализм и постструктурализм породили в языке дьявола, Хабермас невозмутимо породил ангела. Во Франции, где, как выразился Деррида, «язык вторгся в универсальную проблематику»[3-15], глагол, как всегда в его произведениях, имеет большое значение, он атаковал значение, сломил истину, обошел с фланга этику и политику и смел историю. В Германии же, напротив, в произведениях Хабермаса язык вновь придает упорядоченность истории, поставляет обществу бальзам консенсуса, утверждает основы морали, упрочивает элементы демократии и имеет врожденный иммунитет к отклонениям от истины. Однако, несмотря на эти контрасты умозаключений и пафос, безошибочно просматриваются общие заботы и предположения.

Типичной для Хабермаса была попытка найти положительное или рациональное решение вопросов, которые структурализм предпочел оставить нерешенными или отнес, не отказываясь от общей теории, к неразрешимым. Так, теория универсальных мыслительных структур Леви-Строса не могла объяснить развитие общества. Хабермас пытается заполнить пробел, введя понятие «логики развития» этих структур, порождающую собственную комбинаторику. Но, сделав это, он в итоге приходит к той же неразрешимой дихотомии, что Фуко или Леви-Строс, между необходимостью и случайностью, духовными структурами и зависящими от случая историческими процессами. Дискурс в этих двух противоположных системах обладает равно волшебной властью. Но в то время когда у Фуко он обозначает исключение неуправляемого заявления или детерминируемой истины ради установления факта порабощения архива, у Хабермаса он представляет собой высочайший предел коммуникативной способности — область, где может поистине реализоваться идеальная речь, а с ней и условия свободы как таковой.

Лакан видит особенность человеческой речи, в отличие от кодов животных, в способности лгать, тогда как Хабермас сводит всю ложь к простому паразитизму на правде, которую она тщеславно выдаст в речевом акте, который, чтобы быть вообще понятым, должен означать обещание правды. Однако, хотя Хабермас настаивает не только на возможности, но и на неизбежности истины, он не менее страстно, чем его парижские оппоненты, осуждает любую теорию соответствия действительности истины, обреченную на неудачу, как попытку «вырваться из области языка»[3-16]. Его определение ее как всего лишь рационального консенсуса является разновидностью прагматического субъективизма, отдаленного от бездны парижского релятивизма только тонкими перильцами гипотетической «идеальной речевой ситуации», чью контрфактичность он сам допускает. Аналогично, по Лакану, психоанализ стремится восстановить для пациента «полное слово» бессознательного, которое как раз и не является пустой бессодержательной точностью обычного эгоцентричного языка и его фиксацией. В то же время Хабермас рассматривает психоанализ как терапию, цель которой — восстановить способность субъекта к «обычному языку интерсубъективности», и традиционно оценивает положительное в эго, приближаясь к оценке Фрейда. В обоих случаях, однако, произошла дематериализация теории Фрейда, в результате которой инстинктивные импульсы сглаживаются или преобразуются в лингвистические механизмы.

После всего вышесказанного остается непреложной истиной тот факт, что различия между философией языка и истории Хабермаса и философией его противников — структуралистов и постструктуралистов — не просто чрезмерны. Я уже говорил о любопытной наивности хабермасовского видения, которая придает ему одновременно определенную цельность и достоинство мысли, обычно чуждые французским образцам языковой модели. Сам стиль Хабермаса — зачастую (но не всегда) серый, неуклюжий, вымученный — резко контрастирует с виртуозными пассажами парижских мастеров. Для него типичны не вагнеровские декадентские обертоны, а искренние идеалы и серьезный оптимизм немецкого Просвещения. Лейтмотив образования объединяет характерный для Хабермаса диапазон интересов и аргументов. Это приводит, но существу, к педагогическому взгляду на политику, где форум превращается в классную комнату, а борьба и столкновения на форуме — в процессы обучения. Но при всей ограниченности такого взгляда, к сожалению очевидного в классической марксистской перспективе, он на деле не исключает политики как таковой. В отличие от своих оппонентов во Франции, Хабермас сделал попытку провести прямой структурный анализ имманентных тенденций современного капитализма и рождающейся из них возможности возникновения кризисов, изменяющих систему в рамках традиционного подхода исторического материализма. Введенное им понятие «кризиса моральной легитимизации», подрывающего основы социальной интеграции, кризиса, парадоксально порождаемого самим успехом государственного регулирования цикла экономического накопления, полностью согласуется со схемой нормативной первичности, постулируемой эволюционной теорией истории в целом[3-17]. Разработанная в 60-е годы, эта концепция с тех пор не получила эмпирического подтверждения. Спад в мировой экономике в 70-е годы подорвал экономическое регулирование государства в основных капиталистических странах, не породив при этом кризиса легитимизации рыночной системы как таковой. До сих пор результат был прямо противоположен тому, которого ожидал Хабермас: 12 млн. безработных только в США и Великобритании, руководимые, однако, правительствами крайних правых с Рейганом и Тэтчер во главе. Эта неудача, возможно временная, в какой-то степени может считаться менее серьезной, чем полное отсутствие в теории Хабермаса какого-либо коллективного агента движущей силы для превращения делегитимизации существующего социального порядка, и шагом вперед по пути к новой легитимизации социалистического порядка. На почве самой практической политики снова возникает проблема структуры и субъекта в своей самой острой форме.

Хабермас не дает ответа на этот вопрос, как можно было ожидать в связи с общей предрасположенностью его социальной теории к модели коммуникации. Однако — и в этом, несмотря на сходную ограниченность общей для них языковой модели, заключается решительное отличие теории Хабермаса от структурализма — что поражает, так это последовательность и приверженность Хабермаса своему собственному варианту социализма во франкфуртском стиле, без колебаний или разворотов на 180 градусов, в течение более чем 25 лет. Эта приверженность никогда не носила революционного характера и не могла приветствовать потрясения 1968 г., но она и не была подавлена последствиями этого года. В то время как многие представители французской интеллигенции совершили к концу десятилетия переход от анархизма или маоизма к антикоммунизму в духе «холодной войны», Хабермас занимал твердую позицию противника репрессивных чисток, «запрета на профессию». Он утверждал собственную форму верности наследию Маркса тем, что намеренно шел против официальных потуг искоренить это наследие из государственного порядка как подрывное. Это расхождение, необъяснимое с точки зрения логики самого преувеличения роли языка, отсылает нас к политической истории, только в рамках которой оно и становится понятным.

Позвольте же мне сейчас, когда все нити наконец сходятся в одном месте, подвести итоги. Я начал со сравнения предсказаний, которые я делал о будущем марксизма как критической теории в начале 70-х годов, с его реальным развитием с тех пор. Я утверждал, что итоговый баланс довольно точно соответствовал нескольким предугаданным мной направлениям. Прежде всего, марксизм совершил неожиданный поворот к конкретному и получил распространение в англоязычных странах, что вместе взятое, очевидно, доказывало возрождение его интеллектуальной жизнеспособности и международного интереса к нему. В то же время, однако, общий отчет страдал двумя серьезными недостатками. Один касался животрепещущей проблемы внутри того исторического материализма, который пришел на смену преимущественно философского плана западному марксизму, что не привело к возникновению какого-либо истинно стратегического дискурса. Другой носил географический характер: внезапный упадок доверия и морального духа в зоне романской культуры, где марксизм был сильнее всего развит в послевоенный период. Каковы же причины этого регионального кризиса марксизма в Южной Европе? Превосходящие силы структурализма, который на первый взгляд казался бесспорным ответом, на практике оказался недееспособным. Пестрый политический послужной список структурализма подчеркивал его зависимость от внешних событий, которые он не мог теоретически обосновать. В Западной Германии, не видевшей ни качественного роста марксистской культуры англо-американского типа, ни стремительного отступления франко-итальянского типа, а скорее видевшей укрепление позиций традиционно сильной формы производства, Хабермас пытался реконструировать исторический материализм, используя в переработанном виде очень сходные со структурализмом мотивы, сосуществующие, однако, с совершенно иной политической позицией. Для того чтобы понять всю интеллектуальную модель в целом, по всем трем зонам, необходимо обратиться к более обширной области внешней истории, которой марксизм, пытаясь объяснить собственное развитие, всегда принципиально придавал первичность.

До сих пор в этих лекциях я почти не касался крупнейшего фактора, неизбежно вторгавшегося в развитие марксизма на протяжении рассматриваемого периода, — это, конечно, судьба международного коммунистического движения. В своем отношении к нему западная марксистская традиция всегда отличалась своеобразным сочетанием напряженности и зависимости. С одной стороны, их связывали родственные узы, которые с самого их возникновения в 20-е годы — как правильно напомнил нам недавно Расселл Джейкоби[3-18] — породили надежды на создание развитой социалистической демократии, которые неумолимый аппарат бюрократической диктатуры в СССР сокрушил с приходом к власти Сталина. Однако независимо от его опосредования, подавления или вытеснения, а он за последующие 40 лет прошел все эти стадии, идеал политического устройства, исключающего господство капитала, устройства, которое было бы более прогрессивно, чем парламентские режимы на Западе, никогда не покидал представителей западной марксистской традиции. Этим объясняется постоянная дистанция критики между этой традицией и государственными структурами Советского Союза — дистанция, различимая в произведениях даже тех ее представителей, кто ближе всех стоял к международному коммунистическому движению: в разное время это были Сартр и Лукач, Альтюссер и Делла Вольпе, не говоря уже о Корше, Грамши или Маркузе. Эта традиция почти всегда учитывала тот факт, что Русская революция и последовавшие за ней революции в других странах, несмотря на их жестокость и уродливые формы, были единственным реальным прорывом в капиталистическом устройстве общества на протяжении всего XX в. Этим объясняется свирепость нападок капиталистических стран на эти государства — от интервенции Антанты во время гражданской войны в России до атаки фашизма на СССР, корейской войны, практически направленной против Китая, попытки нападения на Кубу и затем войны во Вьетнаме. Кроме того, на Западе альтернативная — социал-демократическая — традиция в рабочем движении утратила свое значение реальной оппозиции капитализму, поддерживая существующий порядок. Единственными активными противниками буржуазии в этих странах оставались идеологически связанные с СССР коммунистические партии, где они представляли собой массовые организации. По этим причинам для представителей западной марксистской традиции была характерна только косвенная и осторожная критика самих коммунистических государств. Они почти никогда не предпринимали попыток прямого и углубленного теоретического анализа политических основ этих государств — в отличие от неофициальной традиции, ведущей начало от Троцкого и уходящей корнями в политическую борьбу 20-х годов в Советском Союзе. «Советский марксизм» Герберта Маркузе является достойным исключением, но и в этой книге рассматриваются больше вопросы идеологии, чем государственного устройства СССР.

Существенная двусмысленность в отношении западной марксистской традиции к коммунизму нашла в свое время самое яркое интеллектуальное отражение в произведениях Жана Поля Сартра. Причина заключалась в его своеобразной позиции, заключавшейся в возможности двух путей в западном марксизме 50-х годов: формальное членство в коммунистической партии, обеспечивающее практическую близость к политике масс ценой теоретического молчания по поводу это политики (Лукач, Альтюссер или Делла Вольпе) или отстранение от какой-либо формы организационного обязательства или комментариев к современной политике (оставшиеся в живых после войны представители Франкфуртской школы). Сартр, возглавлявший журнал «Тан модерн», так и не вступил во Французскую компартию, но он делал попытки развить практику марксистского политического вмешательства в ход классовой борьбы во Франции и в других странах мира и ее теоретической интерпретации. Именно это направление деятельности привело его к созданию серии полемических очерков «Коммунисты и мир», к последовавшему в результате этого разрыву с Мерло-Понти, к знаменитым статьям о сталинизме 50-х годов, а затем к написанию самой «Критики диалектического разума». Я вчера отметил, что отказ Сартра продолжить работу над вторым томом «Критики» в конце 50 — начале 60-х годов ознаменовал переломный момент в интеллектуальной истории послевоенной Франции. Частично причина такого решения Сартра заключалась в трудноразрешимых философских моментах, с которыми он столкнулся, попытавшись создать то, что он назвал «всеохватывающей тотализацией» антагонистических видов практики, которая должна была стать основой единства «множества противоречивых эпицентров действия»[3-19]. Это была решающая проблема постоянно изменяющихся, как мы видели, отношений между структурой и субъектом. Когда читаешь рукопись, нет сомнения, что здесь Сартр потерял нить своих рассуждений. Но колоссальный масштаб его работы о Флобере доказывает, что его творческая энергия теоретика еще была далеко не исчерпана. Он мог бы вернуться к атаке на этот трудный теоретический вопрос с удвоенной энергией позже — как поступали философы до него в аналогичных обстоятельствах. Ответ на вопрос, почему он этого не сделал, содержится, видимо, в неопубликованных материалах второго тома.

Задача, которую поставил перед собой Сартр, заключалась в проведении критического исследования сквозь призму реальных исторических процессов, которые вели от Октябрьской революции к апофеозу Сталина в Советском Союзе после второй мировой войны и в последующие годы. Его диалектическая лаборатория формируется на основе классовой борьбы и политических конфликтов этого долгого и кровавого опыта. Выбор был не случаен. Вскоре после публикации первого тома «Критики» Сартр — в ответ на вопрос о публикации второго — заметил, что продолжение будет касаться самой истории и поэтому будет зависеть от того, как повернется сама история, от того, «что случится дальше». Смысл этого загадочного ответа проясняется по мере чтения рукописи[3-20]. Подлинным интеллектуальным горизонтом «Критики» была политика: надежда Сартра на развитие демократизации в СССР при Хрущеве выражала как раз ту оптимистическую перспективу советской истории в целом, которая была так красноречиво изложена им в длинном очерке 1956 г. «Призрак Сталина», где через суровую критику вторжения Советского Союза в Венгрию проводилась твердая мысль-предсказание о том, что «десталинизация десталинизирует десталинизаторов»[3-21]. Почти нет сомнения в том, что именно разочарование в этих ожиданиях к началу 60-х годов разрушило намерение написать второй том.

В период с 1954 по 1960 г. советское общество в целом производило впечатление уходящего от «мертвой руки» Сталина: ликвидировались лагеря, освобождались заключенные, либерализовалась культурная жизнь, вводились экономические реформы, удовлетворявшие запросы потребителей и нужды сельского хозяйства; была провозглашена новая политика «мирного сосуществования» в международных отношениях. Сартр ожидал радикализации этого процесса с восстановлением подлинного суверенитета рабочего класса и крестьянства СССР на фоне возрождения политических свобод и гарантий прав личности. Неудачи последних лет правления Хрущева — от карибского кризиса до катастрофических неурожаев начала 60-х годов — повели в конечном итоге в противоположном направлении. Затем последовали два десятилетия унылого брежневского консерватизма.

Оставался, однако, еще один, последний эксперимент по либерализации и реформированию коммунизма в Восточной Европе, гораздо более просветленный, чем реформы Хрущева, — «пражская весна» в Чехословакии. Там, в полузападном промышленном и культурном окружении, в условиях сохранения сильных довоенных парламентских традиций, силами, не входившими в правящую партию, была предпринята сознательная и искренняя попытка сбросить сковывающий панцирь господства бюрократии и сделать шаг вперед по пути прогресса к истинной демократии производителей. Разрушение этих планов в результате вторжения в Чехословакию войск стран Варшавского Договора в августе 1968 г. завершило период десталинизации в самом советском блоке. Последний значительный политический очерк Сартра «Социализм, который пришел с холода»[3-22] послужил некрологом чехословацкому эксперименту. Не случайно, что после этого Сартр потерял ориентацию и никогда больше не сделал ни одного важного политического заявления, а его высказывания 70-х годов становились все более случайными и беспорядочными.

Тем временем новая сила тяготения начала оказывать свое воздействие на западную марксистскую культуру конца 60—начала 70-х годов. Дискредитация хрущевской модели реформизма в СССР создала условия, в которых первые шаги официально провозглашенной Мао Цзэдуном «культурной революции» в Китае выглядели прогрессивной формой разрыва с наследием сталинской индустриализации и бюрократизации — событием исторически прогрессивным, потому что оно было во всех отношениях более радикальным. В вопросах внешней политики Китай резко осудил дипломатический сговор с империалистическими державами, призывая к активным проявлениям солидарности с угнетенными народами стран «третьего мира». Во внутренних делах подчеркивалась необходимость развития вместо осторожных реформ сверху стихийного движения масс против бюрократических привилегий. Программу расширения рыночных отношений на всех уровнях сменили лозунги социальной уравниловки. Помимо уничтожения различий между классами «культурная революция» провозгласила своей целью ликвидацию различий между умственным и физическим трудом, а также вековых различий между городом и деревней. Все это планировалось осуществить с помощью прямого участия народа в управлении в духе Парижской коммуны, опираясь на освобожденную энергию и энтузиазм молодого поколения.

Эта идеологическая программа породила широкие симпатии на Западе, где вызвали определенный резонанс доходящие с другого конца света общие темы враждебности технократическому потребительству, образовательной иерархии и паразитической сверхиндустриализации. В Европе наиболее выдающимся и влиятельным теоретиком марксизма, возлагавшим большие надежды на демократический коммунизм маоистской программы в Китае, был Альтюссер. Итальянская корреспондентка Мачиочи стала автором одного из наиболее безоговорочных панегириков ему[3-23]. Но волна сочувствия и восхищения «культурной революцией» захлестнула и целый ряд интеллектуалов-социалистов, не говоря уже о воинственно настроенных студентах, в разной степени затронув таких представителей, как Дучке и Энценсбергер в Германии, Пулантзас, Глюксманн и Кристева во Франции, Россанда и Арриги в Италии, Суизи и Магдофф в США, Робинсон и Колдуэлл в Великобритании.

Однако реальное содержание и направление маоистского эксперимента в Китае оказались очень далекими от идеальных представлений о них, так широко распространившихся за рубежом. Уже к началу 70-х годов инерция необузданной антисоветской кампании — поначалу достаточно внятной, а затем все более неуравновешенной и истеричной — привела китайское государство к тесной дружбе с правительством Соединенных Штатов Америки и ко все более выраженному отказу от поддержки или выражения солидарности национально-освободительным движениям в странах «третьего мира» в обмен на дружеские отношения с наиболее жестокими и реакционными режимами на трех континентах, от Чили до Заира и от Ирана до Судана. Внутри страны становилось все более очевидным, что «культурная революция» не только стала предметом манипуляций той самой бюрократической верхушки, против которой она была столь явно первоначально нацелена, но и на практике превратилась в нечто, совершенно отличное от некогда декларируемых целей,— в гигантскую чистку партийного и государственного аппаратов, повлекшую за собой широкомасштабные политические репрессии с миллионами жертв; в экономический застой, усиливающийся в связи с растущими демографическими проблемами; в идеологический обскурантизм, порождаемый тем, что культура и образование пришли в упадок под действием иррационализма культа личности Мао, превзошедшего культ Сталина. Итоги оказались гораздо ужаснее, чем после эпохи Хрущева перед этим. Всеобщее отрицание народом «культурной революции» после смерти Мао было подавляющим. Реакция на него скоро стала во многом напоминать прагматический образец, либеральный и циничный одновременно, самого хрущевского реформизма. Эта мрачная парабола не могла не оказать значительного воздействия на развитие марксизма на Западе, который наблюдал за событиями издалека. В результате, однако, оно приплюсовалось ко второму решающему опыту этих лет. «Культурная революция» и ее последствия были восточной ересью в находящемся под советским влиянием международном коммунистическом движении. Возникновение еврокоммунизма 10 лет спустя было симметричной западной ересью. Его отправной точкой также стала критика наследия сталинизма в Советском Союзе и замораживания перспектив внутренних реформ в СССР и в Восточной Еропе. Но тогда как маоизм был реакцией прежде всего на реформы Хрущева, еврокоммунизм — возникший позже и более четко тематически выраженный — был ответом на похороны реформ Хрущева в 60-е и 70-е годы, время усиления брежневского режима. По-настоящему еврокоммунизм ведет свое происхождение со вторжения Советского Союза в Чехословакию, с полным единодушием осужденного западноевропейскими компартиями. Еврокоммунистическая альтернатива русской модели, какой она сложилась к середине 70-х годов, обращала особое внимание на необходимость сохранения всех гражданских свобод, характерных для буржуазной демократии, при любом типе социализма, который был бы на Западе, в политическом устройстве, обеспечивающем права личности наряду с многопартийностью, поддерживающем парламентские учреждения и отвергающем любой внезапный или насильственный разрыв с частной собственностью на средства производства. Другими словами, это был мирный, постепенный, конституционный путь к социализму, диаметрально противоположный модели Октябрьской революции.

Привлекательность этих предложений для многих уцелевших представителей западного марксизма и их наследников была достаточно объяснима. Тот факт, что руководство крупнейших компартий Запада, прежде всего Италии, Франции и Испании, заняло еврокоммунистические позиции, можно было расценивать как запоздалое официальное признание неортодоксальногом взгляда на социалистическую демократию, который отличал западную марксистскую традицию с момента ее зарождения. Критика с этих позиций советской модели в конце концов присоединилась к критике, начатой Коршем или Грамши 40 лет назад.

Тому, что перспективу еврокоммунизма в массе приняли интеллектуалы-марксисты, способствовали два обстоятельства. Несмотря на глубокие различия в содержании между маоизмом и еврокоммунизмом, во многих отношениях представляющими идеологические полярные противоположности, их объединяло общее негативное отношение к СССР. К середине 70-х годов для китайской пропаганды стали характерны постоянные навязчивые и злобные антисоветские выпады. Китай к тому времени растерял большую часть своей славы за рубежом, но русофобия, которую он распространял в Западной Европе, продолжала свое существование. В некоторых случаях результатом был быстрый и полный переход к традиционному антикоммунизму. По существу, такой была траектория французских новых философов. Но чаще происходила эволюция от маоизма к еврокоммунизму с промежуточным звеном в виде общего для них обоих страстного отрицания советского опыта. Это движение было особенно ярко выражено во Франции: Альтюссер, несмотря на его дурные предчувствия по поводу отказа от формулы «диктатура пролетариата» Французской компартией, был его символом. Однако гораздо более мощным фактором сплочения под знаменами еврокоммунизма была сама политическая ситуация в Южной Европе. С середины 70-х годов весь этот регион созрел для народных выступлений и социальных изменений. Во Франции после двух десятилетий непрерывного правления правые потеряли доверие, и в их рядах начался раскол. В Италии коррупция и некомпетентность христианских демократов вызвали растущее возмущение и увеличили число избирателей, голосовавших за Итальянскую коммунистическую партию. В Испании, Португалии и Греции фашистские или военные диктатуры полностью исчерпали свои возможности. Во всех этих странах коммунистические партии по-прежнему оставались крупнейшей организованной силой рабочего класса, действуя легально или работая в подполье. Вполне реальной стала выглядеть возможность исторического выхода за пределы зашедшего в социальный тупик капитализма всеобщего благосостояния в Северной Европе, где предвыборные ожидания создания коалиционных правительств левых сил совпали с идеологическим переходом к специфически западному плюрализму, провозглашенному еврокоммунизмом. Можно сказать, что ни разу со времен Освобождения не аккумулировалось столько надежд народа как в широких рабочих массах, так и в среде интеллигенции.

А в результате все закончилось везде одинаково удручающе. Одна за другой, хотя и разными путями, крупные коммунистические партии упускали свои возможности. Итальянская компартия растратила себя в бесплодных попытках установить отношения младшего партнера с основной организацией итальянской буржуазии, Христианско-демократической партией, разочаровав своих сторонников тем, что не пришла к власти, к которой стремилась. Французская компартия, опасавшаяся своего социал-демократического партнера, разорвала Союз левых сил, когда он был еще достаточно сильной организацией, приблизив этим провал на выборах в 1978 г., и только ради того, чтобы через три года после этого войти в правительство с теми же социал-демократами, но уже ослабленной и на второстепенных ролях. Португальская партия, единственная, отвергавшая еврокоммунизм, безуспешно пыталась захватить власть путем бюрократического путча и этим положила конец португальской революции. Испанская партия, которая была центральной силой в подпольном движении Сопротивления режиму Франко, сплотилась вокруг монархии, завещанной Франко, только для того, чтобы обнаружить, что ее вытеснила и численно превзошла социалистическая партия, при диктатуре остававшаяся совершенно пассивной. Такое скопление неудач было деморализующим ударом для всех тех, кто мечтал о новом дне европейского рабочего движения после ухода с Юга старого режима. Именно в этом заключались источник и смысл так называемого «кризиса марксизма». Эти определяющие факторы не имели почти ничего общего с его открытыми темами. Детонировало его, по существу, двойное разочарование: сначала в китайской, а затем в западноевропейской альтернативах накопленному к тому времени основному послереволюционному опыту XX в.— опыту СССР. Каждая из этих альтернатив предложила себя в качестве исторически нового решения, способного преодолеть дилеммы и избежать несчастья советской истории: однако в результате взлет каждой закончился возвращением к знакомым тупикам. Маоизму удалось добиться не намного больше, чем грубому восточному хрущевизму. Еврокоммунизм погрузился в то, что все больше напоминало второсортный вариант западной социал-демократии, стыдливо и робко занимая подчиненную позицию по отношению к основной традиции, берущей начало во II Интернационале.

Решающим разочарованием стало, конечно, последнее из двух. Оно впрямую повлияло на условия и перспективы социализма в тех развитых капиталистических странах, которые до этого, казалось, предоставляли наибольшие возможности для реального продвижения вперед рабочего движения на Западе. Здесь мы видим, почему «кризис марксизма» являлся по своей сути романским явлением: именно в трех крупнейших романских государствах — во Франции, в Италии и Испании — у еврокоммунизма было больше всего шансов, а последующая дефляция оказалась самой острой. Формы этой дефляции были различны: от крикливых перемещений вправо до молчаливых уходов из политики вообще. Наиболее распространенный вариант, однако, представлял собой внезапное ослабление социалистического вызова и устремлений и сведение их — с нечистой совестью и худшими отговорками — к подгонке новой социал-демократии под капитализм. Под красивой свежей вывеской «евросоциализма» извлекающие выгоду из ухода еврокоммунизма с политической арены правительства и партии Миттерана, Гонсалеса и Кракси завоевали преданность большинства расклеившихся и выведенных из заблуждения, привлекая их перспективой благоразумной реформы внутри страны и явной приверженностью к «атлантическому сообществу» за рубежом.

В разных странах положение, естественно, было различным. В Великобритании и США, Западной Германии и Скандинавии никогда не было массовых компартий, способных на такие планы и надежды в послевоенный период. В Северной Европе — в отличие от Южной — социал-демократические правительства были нормой в течение десятилетий. Реформистское управление капитализмом не представляло ничего нового для марксизма, который развивался там начиная с 60-х годов и основным политическим занятием которого была критика этого управления. В Соединенных Штатах Америки последствия войны во Вьетнаме сменились, практически без перерыва, последствиями мирового экономического спада, что создало условия для постепенного роста марксистской культуры, начавшегося с очень небольшой стартовой площадки, а вовсе не с кризиса этой культуры. Эти условия создали атмосферу, мало способствовавшую коллективным переходам из одной партии в другую или потере политической активности галльского или итальянского типа. Более устойчивый и твердый исторический материализм доказал свою способность противостоять политической изоляции или неблагоприятной обстановке, производя в этих условиях — и даже в какой-то степени благодаря им — все более серьезную и зрелую работу. Я не хочу сказать, что подобные процессы не могут затронуть в будущем секторы англо-американских или скандинавских левых сил. Укрепление политических режимов империалистической реакции в Великобритании или в США в середине 80-х годов может сломить некоторых социалистов и повлечь их вправо в отчаянных поисках золотой середины. Степень таких возможных реакций, однако, будет ясна только со временем. На данный же момент контраст между относительным здоровьем и жизнеспособностью марксизма в этой зоне и его коррозией и болезненностью в странах, где потерпел неудачу еврокоммунистический эксперимент, совершенно очевиден.

Итак, если превратности еврокоммунизма были основной, долго скрываемой причиной смятения среди представителей романского марксизма, они же являются объяснением другого центрального противоречия той перспективы на будущее исторического материализма, с которой я начал. Необходимо помнить, что единственной важной областью, где проводилось мало или совсем не проводилось работы, относящейся к моим предсказаниям, была область марксистской стратегии. Я предположил, что возрождение массового рабочего движения и студенческой активности конца 60-х годов сделало возможным и предсказуемым воссоединение марксистской теории и массовой практики, единственно способное тогда породить вид революционной стратегии, которая была достижением классического марксизма в эпоху Октябрьской революции и отсутствие которой так долго наносило урон западному марксизму. То, что случилось на деле, было одновременно и близко к этому сценарию, и далеко от него. Разрыв между марксистской теорией и массовой политической практикой сократился, что оказало жизненно важное и плодотворное влияние на теорию, но звено, соединившее их, было преимущественно реформистским, а не революционным. Ход моих рассуждений в середине 70-х годов формально допускал такой вариант, как одну из целого ряда возможных комбинаций, но в заключение я недостаточно принял его во внимание. Несмотря на свою ограниченность, еврокоммунизм поставил в повестку дня марксистской теории практические вопросы перехода к социализму в условиях развитого капитализма. Очевидная опасность возникновения левых правительств с участием коммунистов во Франции, Италии и Испании заставила интеллектуалов-марксистов во всех странах Запада глубоко задуматься. Такое развитие событий весьма способствовало тому повороту к конкретному, которое, утверждал я, характеризует типичные формы исторического материализма, приходящие на смену преимущественно философской традиции самого западного марксизма. Там, где ранее отмечался явный недостаток политических, экономических и социологических исследований, сейчас их избыток. Но мало ценного появилось в области стратегии в строгом смысле этого слова. В то время как еврокоммунизм выдавал себя за «третий путь», как называли его итальянские представители этого направления между сталинизмом и социал-демократией, его реальная практика все больше походила на простое повторение печальной дороги назад к капитализму II Интернационала. На этом пути не могло возникнуть новой стратегической мысли. Что касается стран, лежащих вне сферы влияния еврокоммунизма, стран Северной Европы или Северной Америки, там не получило развития социалистическое движение сравнимых масштабов. В этих странах ситуация порождала иллюзии и не порождала возможностей прямо столкнуться с проблемой свержения власти капитала.

Надо отметить, что и альтернативная традиция революционного марксизма, характеризующаяся большим вниманием к стратегии и пониманием ее, обладавшая, казалось бы, потенциалом для основного вклада в разработку осуществимого перехода к социализму на Западе, оказалась на деле не более плодотворной, чем ее исторические соперники. Ответвление марксизма, берущее начало от Троцкого, выглядело достаточно сбалансированным, когда я писал «Размышления о западном марксизме», для того чтобы после десятилетий забвения вернуться в постсталинистскую массовую политику левых в развитых капиталистических странах. Всегда стоявшее намного ближе к основным заботам социалистической — экономической и политической — практики, чем философская линия западного марксизма, характерное теоретическое наследие троцкистской традиции дало ей явные начальные преимущества в новых условиях подъема народного движения и мировой депрессии, которыми было отмечено начало 70-х годов. Однако обещание, которое в ней содержалось, в то время не реализовалось. Концепции и умолчания еврокоммунизма основательнее всего критиковали в троцкистской литературе. Хотя полемический заряд произведений типа «От сталинизма к еврокоммунизму» Эрнеста Манделя обычно оставлял объект полемики без права ответного удара[3-24], эти негативные проявления непоследовательности и неправдоподобности основных позиций еврокоммунизма не сопровождались попытками создать обоснованный позитивный план борьбы с капитализмом на Западе. Задержка объяснялась излишней и надуманной приверженностью к парадигме Октябрьской революции, направленной против шелухи феодальной монархии, и слишком отдаленным теоретическим интересом к контурам капиталистической демократии, с которой большевикам никогда не приходилось встречаться.

История подвергла движение в эти годы одному решающему испытанию, но оно оказалось ему не по силам. Падение фашизма в Португалии создало самые благоприятные условия для социалистической революции в европейской стране со времен штурма Зимнего дворца: большинство избирателей голосовали за рабочие партии (временных) представительных аппаратах государства, и это сочеталось с распадом (унаследованных от старого режима) репрессивных государственных аппаратов; в армии возникли мощные мятежные группировки среди офицеров и рядового состава — все это могло проложить путь к социализму. Двойственная возможность такого рода никогда еще не возникала ни в одной из стран развитого капитализма. Тщетно пытаясь повторить чехословацкий путь 1948 г. к бюрократической власти, Португальская компартия упустила эту возможность. Но то же произошло и с малочисленным троцкистским движением, действовавшим на ее флангах. Став инициатором острейших и интереснейших внутренних дебатов всего десятилетия о развитии португальского процесса[3-25], оно тоже не сумело синтезировать все соперничающие позиции, каждая со своей противоречащей долей правды, в одну убедительную или новаторскую стратегию. Как показали неустойчивые группировки последующих лет, IV Интернационал потерял дорогу на перекрестке португальской революции. Нехватка стратегической находчивости или изобретательности — сил и возможностей, планов и неожиданных нападений, форм и требований, организаций и инициатив, путей и способов в целом, необходимых в совокупности для преодоления и уничтожения капиталистического порядка,— в то время никем не могла быть восполнена.

Проблема такой стратегии и сегодня, вот уже 50 лет, остается сфинксом, который смотрит в лицо марксизму на Западе. Стало ясно, что свобода капиталистической демократии, ограниченная, но реальная, с ее системой голосования или Биллем о правах человека, может уступить только силе качественно большей свободы социалистической демократии, распространяющейся на работу и богатство, экономику и семью, а не только на государственное устройство. Как же можно сломить гибкие и прочные структуры буржуазного государства, бесконечно эластичного в приспособлении к согласию, на котором оно непосредственно основывается, и беспредельно жесткого в сохранении принуждения, на которое оно в конечном счете опирается? Какой блок социальных сил можно мобилизовать и каким образом, чтобы рискнуть разорвать цикл накопления капитала в наших сложно взаимосвязанных рыночных системах? Эти вопросы снова и снова напоминают нам, что проблема структуры и субъекта — структур действительной экономической и политической власти, субъектов сколько-нибудь возможного бунта против них — встает не только I перед критической теорией, но и перед наиболее конкретной их всех видов практики.

Однако мне хотелось бы закончить не на пессимистической ноте, а на ноте надежды. Темы, которые мы здесь обсудили, были, как я сказал, в центре внимания почти десятилетие назад. Кроме них, однако, есть и другие, также требующие исследования, которые я здесь не затрагивал. Ведь если момент власти — это альфа любого серьезного марксистского исследования, то он не является омегой. Ради каких целей, во имя каких ценностей и идеалов может социальное движение в сегодняшнем мире вдохновиться на борьбу с господством развитого капитализма? Здесь я отважусь предсказать, что основной вызов марксизму как критической теории идет в последующие десятилетия не с той стороны, которая рассматривалась здесь, и что именно на почве этого вызова ему придется развивать свою омегу. В своей незабываемой фразе Френк Лентричиа упомянул о «стереофонических сиренах идеализма»[3-26], которые многих соблазнили за последние годы. Среди прочего был и структурализм — безмерно соблазнительная форма идеализма. Мне кажется, однако, что более мощный интеллектуальный вызов последует в будущем от натурализма. Признаки этого окружают нас, и я думаю, что их изменяющиеся сочетания, возможно, ждут сразу за горизонтом. Традиционно, и особенно в англо-американских культурах, акцент на биологических детерминантах социальных реальностей всегда ассоциировался с правым уклоном. Эта родственная связь еще более укрепилась с появлением так называемой социобиологии, которая сама производна от сравнительно новой дисциплины — этиологии, каждая из которых, в свою очередь, является частью предшествовавшего им старого бихевиоризма. Идеологической тенденцией всегда была реакционная концепция человеческой природы, понимаемой как постоянные физиологические узы, жестко ограничивающие все возможности социального выбора. Человеческая природа неизменно агрессивна и консервативна, индивидуалистична, но одновременно подвластна инерции — вечное предостережение против радикальных экспериментов или революционных изменений.

Левые всегда оспаривали идеи вечной, неизменной природы человека, противопоставляя им идею социальной изменчивости людей при различных исторических порядках и идею возможности ее улучшения в условиях, которые освобождают, а не угнетают их. В последнее время, однако, у писателей и социалистических, и лево-либеральных убеждений заметна растущая тенденция отстаивать другую версию самой человеческой природы: типа, который можно назвать скорее защитным, чем сдерживающим. Выдающимися американскими примерами являются Ноам Хомский и Баррингтон Мур. Их общая тема может быть определена как некое понятие естественной автономии или творческих способностей в человеке. Хомский утверждает, что политические идеи «должны в конечном итоге корениться в некоем поняти человеческой природы и человеческих потребностей». П его мнению, «основополагающей способностью человек является потребность в творческом самовыражении, свободном контроле за всеми аспектами своей жизни и мыслей», поскольку «если люди — это просто послушно гибкие и беспорядочные организации, почему бы тогда не контролировать эту беспорядочность с помощью государственной власти или специалиста по бихевиоризму». Позиция Мура отличается несколько большим пессимизмом, но четко связана с позицией Хомского. Для Мура минимальные понятия справедливости, которые он называет стандартами «порядочного обращения», универсальны для человеческой природы[3-28], но достаточно мощные механизмы социальной мистификации или принуждение могут вызвать потерю памяти о них — но не полное ее уничтожение,— чего так боялся Хомский. Исследование Муром «несправедливости» в дальнейшем вводит понятия «устойчивости» и «изменчивости» человеческих реакций на социальную организацию. Ни Хомский, ни Мур, конечно, не являются марксистами. Но и в самом марксизме значительная работа итальянского филолога Себастьяно Тимпанаро уже давно защищала другой вариант человеческой природы в понимании левых — концепция, которую для отличия можно назвать отрицательной и которая прямо и красноречиво настаивает набиологических границах всей человеческой жизни, отдельного ли человека или биологического вида в целом, в болезнях, дряхлости и смерти[3-29]. Функция натурализма у всех трех авторов — создание этики. Печально известное отсутствие чего-либо, даже отдаленно напоминающего такую этику в своде законов исторического материализма,— постоянное вытеснение ее политикой или эстетикой — придает этому плану особое достоинство и силу.

В каждом случае, естественно, возникают трудные вопросы, которые ставит перед нами связь между таким образом понимаемыми «природой» и «историей». Именно определение этих двух терминов представляет, по моему мнению, вторую большую трудность для марксизма как критической теории, сравнимую с определением отношений между структурой и субъектом. Та же самая проблема возникает снова и снова вдоль всех симптоматических границ традиционных интересов и концепций исторического материализма, где новые политические движения или вопросы, выходящие за пределы классического периметра, стали уже неизбежными. Тремя наиболее очевидными примерами этого могут служить женский вопрос, вопросы экологии и войны. Каковы причины угнетения женщин с незапамятных времен — созданий, настолько близких к социологической универсальности как в классовых, так и в бесклассовых обществах, насколько позволяет антропология? По этому вопросу в женском движении до сих пор идут яростные споры, и это понятно, потому что они определяют будущие формы женской эмансипации. На одном полюсе радикальные феминисты типа Файерстоуна стоят целиком на позициях биологизма, даже если в итоге он и непостоянен. На другом — теоретики вопроса пола, в сущности, отрицают существование любой естественной основы для разделения труда по принципу пола. Однако даже самые упорные сторонники антиприродного объяснения неравенства полов должны суметь объяснить, почему для возведения социальных барьеров были выбраны именно биологические различия. От увязывания природы и истории никуда не уйти.

Если справедливо, что в современном женском движении преобладает тенденция односторонне склонить взаимоотношения в сторону культуры, то в экологическом движении, без сомнения, преобладает противоположная тенденция, в которой внешняя и внутренняя природа часто приобретает метафизическую неподвижность и тождественность, выходящие далеко за пределы любой материалистической концепции диапазона их исторических вариаций. Тем не менее решение проблемы взаимодействия человеческого рода с его земным окружением, полностью отсутствующее в классической теории марксизма, не терпит отлагательства. Одно из основных достоинств франкфуртской традиции состояло в понимании этой проблемы на любом уровне философских размышлений. Среди других ученых к этим вопросам вплотную обращались Раймонд Уильяме и Рудольф Баро, и не случайно каждый раз вопрос о приемлемости или неприемлемости значений природы для человечества немедленно уравновешивается вопросом о приемлемости или неприемлемости отношений человечества к природе[3-30]. История и природа вновь и вновь неизбежно соединяются в каждой экологической дискуссии.

И наконец — и это важнейший из всех вопросов — вероятность глобальной ядерной войны, способной уничтожить все формы жизни на Земле, впервые представляет непосредственную смертельную угрозу общего конца — конца человеческой истории в условиях вымирания живой природы. Сама мысль о такой случайности была бы невообразима для основоположников исторического материализма. Ее реальность, таким образом, заставляет задуматься над совершенно новыми вопросами представителей любой критической теории, которая делает попытку взглянуть прямо в глаза проблемам конца XX в. Совсем не случайно, что современные размышления и предположения о динамических процессах, приведших к постоянно растущей международной напряженности, свидетелями которой мы сегодня являемся и которая чревата еще большей завтрашней опасностью дальнейшего распространения и углубления, обращаются к натуралистическим теориям. Эдвард Томпсон и Режи Дебре — два очень разных, но сформировавшихся в свое время на основе марксистских идей мыслителя, — выступили недавно с одних позиций, предложив, по существу, онтологическую диалектику понятий «я» и «иного», на протяжении всей истории свойственную связям внутри человеческого коллектива, в качестве объяснения растущей национальной непримиримости и эскалации международной гонки вооружений в послевоенный период. Все подобные точки зрения необходимо очень внимательно и трезво рассмотреть. Однако их основная мысль состоит в том, что, если отношения между структурой и субъектом относятся к сфере деятельности главным образом социалистической стратегии, то отношения между природой и историей приводят нас к давно требующей внимания социалистической морали. Марксизм не осуществит своего признания как критическая теория, если он полностью этого не поймет.

Постскриптум

Остается последний вопрос, неизбежно встающий перед каждым, кто попытается критически рассмотреть сложившуюся ситуацию в современном марксизме. Вопрос этот ставится следующим образом: какова природа взаимоотношений между марксизмом и социализмом? Существует простой, классический ответ на этот вопрос: первое обозначает теорию, способную привести к обществу, называемому социализмом. Но такой ответ слишком упрощает сложные и неясные отношения между ними. Ибо социализм — это не просто конечная станция исторического процесса, которая ожидает нас где-то за горизонтом. Социализм — это еще и абстрактное идейное течение принципов и ценностей, отстаиваемое в страстных спорах, история которого уходит почти на два столетия назад и которое активно разворачивается в наше время. И в этом смысле социализм представляет собой то силовое поле культуры и политики, которое существовало до марксизма и выходит за его пределы. Сама теория, таким образом, не является монополией исторического материализма: мыслители-социалисты были и до, и после Маркса, труд которого не находился в непосредственной взаимосвязи с его интеллектуальным окружением.

Было бы самонадеянным отождествлять социализм и исторический материализм. Совершенно очевидно, что между ними не существует полного совпадения. Не так давно Эдвард Томпсон попытался не только разграничить, но и резко противопоставить один другому. В своей красноречивой защите нового утопизма он отказывает «марксизму» в претензиях на познание и в то же время защищает моральные требования «коммунизма». Однако, придерживаясь такой позиции, трудно ответить на вопрос, почему же марксизм получил такое широкое распространение в международном рабочем движении в нашем веке. Здесь опять следует оглянуться назад, как мы уже делали в самом начале, и спросить: каковы были исторические условия, позволившие историческому материализму занять доминирующее положение внутри социалистической мысли и культуры в целом? Или точнее: в чем для социалиста состоит уникальность марксизма как теории и как далеко она простирается?

Любой ответ на этот вопрос будет носить несколько стенографический характер. Весьма приблизительно можно сказать, что до сего дня, с точки зрения левых, структурная первичность исторического материализма основывалась на трех особенностях, которые отличают его от всего остального в культуре социализма.

Первой особенностью исторического материализма как интеллектуальной системы является его масштаб. У социализма не было недостатка в интересных, значительных мыслителях — от Сен-Симона до Морриса, от Жореса до Вигфорса, от Чаянова до Мюрдаля, но только Марксу и Энгельсу удалось создать всестороннюю теорию, обладающую способностью к последовательному, кумулятивному развитию и после них. Эта жизнеспособность проистекала, разумеется, говоря словами Ленина, из синтеза «немецкой философии, английской политэкономии и французской политики». В результате в их учении была разработана система понятий и взаимосвязанных посылок, и оно охватило широкий спектр социальных форм и видов социальной практики больше, чем какая-либо иная теория. И в этом смысле теории социализма не было равных, не было даже потенциальных соперников. У социализма есть свои одиночки-мыслители, которые следуют своим, отдельным путем, но до сих пор было и остается всего одно собрание социалистической мысли, которое представляет собой подлинно коллективную парадигму исследования, допускает дискуссии и споры, которые ведутся на общем языке между поколениями и континентами.

Вторая особенность марксизма как течения внутри социализма всегда заключалась в его природе как теории исторического развития. Среди социалистов были и есть хорошие историки, придерживающиеся других убеждений,— Тауни и Лефевр, Бирд или Тейлор. Претендовать же на обобщенное осмысление всей истории развития человечества, начиная от первобытных племен и кончая современными формами, может. лишь один претендент — исторический материализм. По сравнению с ним все остальные теории производны и носят вторичный, фрагментарный характер. Только марксизму удалось создать достаточно общий и в то же время дифференцированный набор аналитических инструментов, чтобы понятно изложить ход исторической эволюции, показать последовательную смену эпох и соответствующих социально-экономических структур[A-1]. В этом отношении марксизму нет равных не только в социалистической, но также и в несоциалистической культуре. Его изложение общего хода истории находится вне конкуренции. Соперничать с ним могла бы только работа Вебера, но показательно, что, несмотря на исключительное богатство и глубину отдельных ее положений, ей не хватает общей динамики, или принципов движения. Более поздние попытки вывести эти принципы, которые воплотились в банальных теориях «модернизации», по сути дела, свели на нет богатую эрудицию автора, оставив после себя лишь пустую тавталогическую шелуху.

В-третьих, от всех других традиций социалистической мысли марксизм отличается своим радикализмом, он является политическим призывом к оружию в борьбе против капитализма. У него были свои соперники в рабочем движении, как, например, испанский анархизм, для которого был характерен такой же непримиримо воинствующий подход, но эти движения не смогли стать движениями социальных преобразований. Другие направления отличались значительными практическими успехами — примером может служить шведская социал-демократия в период своего расцвета, которой, однако, не хватало радикальности. Капитализм бывал побежден только там, где среди противостоящих ему сил преобладал марксизм. Социалистические революции до сих пор побеждали там, где они проходили под знаменем исторического материализма.

Все эти особенности присущи марксизму и сегодня. Все же это еще не повод для торжества. Исторический материализм, будучи рационалистической наукой, отвечая на вопрос, как осуществить социальные изменения на практике, во многом страдал именно от своей исключительности внутри социалистического учения. Если можно так выразиться, он был слишком силен теоретически, его могущество шло ему во вред. Ему было слишком легко разделаться с соперниками слева, а победа над критиками справа доставалась ему шутя. Внутри социалистического движения у марксизма очень долго не было соперников, равно как и среди других учений, по своему интерпретирующих исторические события и способных сравниться с ним по солидности и достоверности[A-2]. В результате его слабые стороны неизбежно сохранялись. Процесс познания может протекать успешно, если он сталкивается с препятствиями. Слишком часто марксизм становился жертвой своих собственных достоинств. Тем самым отсутствие поправок и противовесов привело к тому, что в нем развились пороки, появилась характерная инертность.

Однако сегодня его достоинства подвергаются новым испытаниям, что можно только приветствовать. Каждая из традиционных привилегий исторического материализма вызывает значительное сомнение. Во-первых, и это особенно бросается в глаза, рост женского движения поставил под вопрос значение марксизма как системы, как всеобъемлющей теории общества. Из его традиционной сферы совсем выпали такие темы, как семья, сексуальность, которые широко обсуждаются движением женщин. Мы, разумеется, помним, что в классической марксистской литературе, в одной из поздних работ Энгельса, имеется соответствующая глава, посвященная этим вопросам, но ее положения не получили своего дальнейшего развития, вопросы эти то забывались, то откладывались. Таким образом, хотя противоречия и пробелы в наследии классиков были частично восполнены психоанализом, который, безусловно, в гораздо меньшей степени может претендовать на научность, нет сомнения, что новое феминистское движение принесло с собой благотворные и радикальные изменения, новый взгляд на вещи.

Другое преимущество марксизма, строго говоря, более историческое, испытывает пока что меньшую угрозу, хотя и тут ему угрожает испытаниями история женского вопроса. А за ним идет демография, которая остается для марксизма непознанной и неисследованной областью истории и в которой для него таится опасность. Результаты ее воздействия в полной мере нам еще предстоит увидеть[A-3]. Следует заметить, что в последние годы в англоязычных странах прочно занял свое место журнал историков-социалистов (не марксистов) англоязычного мира, к сотрудничеству привлечен широкий круг авторов из разных стран[A-4].

И, наконец, в-третьих, тот вид политического радикализма, который когда-то был отличительной чертой марксизма, стал меркнуть по мере того, как стал тускнеть образ коммунистических государств на Востоке, а коммунистические партии Запада стали все лучше вписываться в традиционные конституционные рамки капитализма. Двойная неудача Хрущева и Мао — попыток преобразовать официальную систему России и Китая — оставила после себя затянувшуюся напряженность, задушила гражданские свободы. Тем самым они в значительной мере подорвали репутацию того учения, во имя которого их оправдывают. К этому следует добавить существование скучного конформизма и местного патернализма, поддержание буржуазного правления вне и установление бюрократической власти внутри тех многочисленных еврокоммунистических партий, которые все еще вызывают в памяти марксизм. Ни одной из этих исторических констелляций не суждена вечность, но пока они существуют на фронте политического мятежа, по крайней мере в развитых капиталистических странах могут произойти значительные сдвиги. Свидетельство — европейское движение за мир, которое по своей боевитости и радикальности задач стоит гораздо левее основных коммунистических партий.

В связи с последним примером возникает и другой вопрос. Марксизм и социализм имеют общую интеллектуальную основу, то есть в основном решают вопросы теории. А какова связь между практикой социализма и процессом освобождения человечества вообще? Можно ли сегодня, в конце XX в., их просто отождествлять? И в данном случае радикальное международное движение за освобождение женщин придает этому вопросу большую остроту. Какова связь между уничтожением неравенства между полами и построением бесклассового общества? Нельзя просто отождествить одно с другим. Дело не столько в том, что мужчины продолжают доминировать в самых широких областях социальной жизни в сегодняшних постреволюционных обществах. Эти переходные режимы, со строго марксистской точки зрения, нельзя назвать социалистическими, хотя если сравнить их с дореволюционными, то они находятся примерно на уровне экономического развития недавно ставших индустриальными или аграрными стран. Причем в первых, где революция уже произошла, можно обнаружить гораздо больше равноправия, чем во вторых. Настоящие трудности объединения социалистических и феминистических задач мы встречаем в природе и структуре капитализма.

Разумеется, еще задолго до капитализма мужчины занимали доминирующее положение. Можно даже сказать, что такой порядок вещей сложился еще на заре человечества и существует почти столько, сколько история, не только писаная, но и предполагаемая. Сегодня не существует ни одного первобытного общества, в котором не наблюдалась бы асимметрия в отношении распределения власти и положения между полами. На ранней стадии своего развития капиталистический способ производства, получивший в наследство это тысячелетнее неравенство со множеством способов угнетения, стал широко использовать его и одновременно коренным образом преобразовывать. Можно не сомневаться, что в ходе эволюции он скорее смягчил, нежели усилил гнет, который испытывали представительницы женского пола со стороны мужчин. Движение таких основных показателей, как труд, грамотность, законность — работа, культура и гражданство, — происходило только в одном направлении. Неужели ему следует остановиться только потому, что оно осуществляется в рамках капиталистического общества? Тот факт, что массовая дискриминация продолжает существовать как в частной, так и в общественной жизни, уходя своими корнями в семью, систему производства и образования, нельзя считать убедительным аргументом против формального равенства полов при частной собственности на средства производства. Существенный прогресс в этом вопросе был достигнут в эпоху позднего капитализма, он происходит и сегодня. Экономика не делает различий между полами: и на мужчин, и на женщин одинаково действуют законы процесса увеличения стоимости капитала и расширения товарной формы. Как мужчины, так и женщины в равной степени подчиняются логике прибыли. Несмотря на то что культурная и политическая стабильность существующих буржуазных обществ зависит во многом от сохранения традиционной семьи, и тем самым от женщин, капиталистический способ производства (на более высоком уровне достатка) в принципе допускает равенство (и даже неравенство — в противоположном смысле) существующих женских и мужских ролей. Капитализм допускает, что, если бы семья как ячейка общества прекратила свое существование, если бы внутри нее рухнули барьеры, отделяющие один пол от другого, классы все равно могли бы остаться, они по-прежнему различались бы по своему отношению к средствам производства. Но разве это целесообразно с практической точки зрения? Нет, конечно. Для этого есть одна существенная причина, которую нельзя обойти. Как вид неравенства господство мужчин над женщинами исторически гораздо древнее, имеет более глубокие культурные корни, чем классовая эксплуатация. Для подрыва этой сложившейся системы потребуется заряд гораздо большей мощности (заряд эгалитаризма, коллективных надежд), чем для ликвидации различия между классами. Однако если внутри капиталистической системы когда-нибудь такой заряд разорвется, то неужели же он оставит в целости систему классового неравенства, которая возникла позднее и сравнительно менее защищена? Взрывная волна одного неизбежно сметет и другое. Любое движение, ставящее своей целью создание общества, свободного от иерархии полов, уже по своей сущности не в состоянии будет принять то, в основе которого лежит разделение на классы. И в этом смысле господство капитала несовместимо со свободой женщин как исторически, так и практически. Смогут ли события пойти по такому сценарию? Другими словами, может ли борьба против угнетения женщин мужчинами стать когда-нибудь толчком к освобождению человечества в целом, вобрать в себя и классовую борьбу во имя общей победы? Ответить на этот вопрос можно только отрицательно. И причины этого следует искать в парадоксах взаимоотношений между социалистическим и феминистским движениями. Ибо если господство одного пола над другим в культурном плане уходит своими корнями глубже и дальше, чем классовое угнетение, оно в то же время (и это его отличительная черта) в политическом плане вызывает гораздо меньшее коллективное сопротивление. Сама природа разделила людей по половому признаку, и это разделение не может быть уничтожено, а деление на классы, имеющее исторический характер, может. Мужчины и женщины останутся и после исчезновения капиталистов и рабочих. Более того, биологические различия делают представителей противоположного пола зависимыми друг от друга, и это будет длиться до тех пор, пока существует человеческий род. Уничтожение полов так же невозможно, как и их раздельное существование. В истории человечества эта взаимозависимость является постоянной, она может принимать многочисленные социальные обличья, но диалектика такова, что наряду с мужским господством всегда существовали и определенные компенсации для женщин, хотя не следует искать полного соответствия этой взаимозависимости в экономических отношениях между непосредственными производителями и теми, кто присваивает продукт их труда. Без этой диалектики трудно представить себе большую часть истории человеческих чувств. Итак, устоявшиеся обычаи и практика неравенства уравновешивались эмоциональными отношениями между мужчиной и женщиной, которые к тому же очень часто (хотя и не всегда) внутри своего класса находились примерно в равных материальных условиях[A-5].

Наконец, самым существенным является то, что при господстве одного пола над другим непосредственным объектом сопротивления или бунта, как правило, бывает отдельный индивид, так как в наиболее интимной и длительной форме гнет всегда осуществлялся в супружестве, в семье, в отношениях между полами. Характерно, что рабочие восстают против власти предпринимателей или государства коллективно, ибо классовая борьба, чтобы быть таковой, должна носить социальный характер. У женщин нет такого единства, которое создает им их положение, нет у них и общего противника. Их разделяет принадлежность к разным экономическим классам, внутри своего класса они зависят от мужчин, которые тоже, в свою очередь, зависят от них самих. Силы женщин носят, если можно так выразиться, более молекулярный характер, они больше распылены, а фокусом их приложения, как правило, является мужской род вообще в лице конкретного партнера. Как можно видеть, особенностью положения женщин в обществе, управляемом мужчинами, является то, что в нем отсутствуют специальные ограны подавления женщин, то есть в нем нет ничего, что могло бы считаться эквивалентом государственного аппарата угнетения одного класса другим. Именно поэтому родовые общества, в которых нет еще ни классов, ни государства, могут тем не менее устанавливать любую степень неравенства полов, начиная от сравнительно слабой и кончая чрезвычайно жесткой. Не существует всеобщей централизированной системы угнетения женщин, и ее раздробленность значительно ослабляет возможности объединенного восстания женщин против своего угнетения. Очень трудно достигнуть коллективной солидарности и всеобщей организации, если у оппозиции отсутствует центростремительный фокус. Разумеется, это не означает, что совместные действия женщин в защиту своих прав невозможны. Напротив, прошедшее десятилетие свидетельствует о том, что их движение получило гораздо большее развитие, нежели борьба рабочих в странах Запада. Движение женщин затронуло не только сферы закона и культуры, оно проявило себя гораздо радикальнее: примерно с 70-х годов оно больше, чем всякое другое, способствовало проникновению идеи качественно нового будущего в умиротворенное сознание буржуазного общества.

Тем не менее решающее различие сохраняется. Несмотря на то что движение за эмансипацию женщин носит универсальный и столь радикальный характер, что сможет переделать и мужчин, оно ни сейчас, ни в будущем не может рассматриваться в качестве коллективной силы, способной изменить экономику и политику капитала. Для этого требуется общественная сила, снабженная другими стратегическими рычагами. Только современный «коллективный рабочий», то есть непосредственные производители любого индустриального общества, обладает необходимыми рычагами в силу своей «классовой принадлежности», в силу занимаемого ими структурного положения в процессе капиталистического машинного производства в целом, которое только им под силу парализовать или преобразовать. Только рабочие ввиду потенциальной сплоченности и массовости могут составить ядро организованной армии людей, в которой найдут выражение народная воля и устремления, необходимые для решительного сопротивления буржуазному государству. В эту армию, разумеется, войдут и женщины-работницы. Их будет все больше с каждым годом, по мере того как их доля в общей численности рабочей силы становится все более сбалансированной в половом отношении. В эту армию войдут как сторонники феминизма, так и социалисты, сплоченные каждый под своим знаменем. Любой блок восставших, способный осуществить переход к социализму, будет разнообразен плюралистичен по своему составу, но в отличие от простого сборища недовольных он обязательно будет обладать центром тяжести, состоящим из непосредственных производителей материальных ценностей, на которых зиждется капиталистическое общество.

Сегодня между практическими целями феминизма и социализма напряженность между общностью цели и конкретностью ее воплощения прослеживается и в том далеком, первоначальном переходе от «утопического» социализма к «научному». Утопизм Сен-Симона, Фурье и Оуэна гораздо ярче и последовательнее описывал дисгармонию полов, гораздо настойчивее и смелее искал пути и способы ее преодоления, нежели Маркс и Энгельс, учение которых так сильно его вытеснило. Оглядываясь назад, Энгельс мог «восхищаться изумительной широтой мысли и перлами, которые повсюду просвечивают сквозь фантастические покровы»[A-6] в сочинениях своих предшественников, но исторический материализм не подхватил их идей, не стал развивать их дальше. Современный феминизм не случайно обращается к утопистам в поисках вдохновения[A-7]. Речь идет не о потере политических акцентов и воображения, которой сопровождалась всеобщая кодификация пост утопического социализма в конце XIX в., нам следует понять, почему утопическая традиция так быстро пришла в упадок. В качестве своей программы утопизм выдвигал идею этического преобразования человечества в целом, но при этом у него не было исторического «исполнителя», способного сдвинуть огромный груз материальной нищеты, которую он так яростно разоблачал. Именно в силу того что он стремился освободить человечество от зависимости «сразу», он мог заниматься вопросами взаимоотношений полов наравне с вопросами взаимоотношений классов и даже больше. По тем же самым причинам он не мог провести линии раздела внутри человечества, способного вызвать к жизни новую цивилизацию. Мирная универсальность утопизма — этого евангелия светской религии, как его называли его же основоположники[A-8], — исключала социальный конфликт качестве основного принципа политических изменений, отсюда его обращение к идее морального совершенствония как замене его. Решительно наступавший «научный» социализм должен был найти выход из тупика, что он и сделал, определив место, занимаемое той социальной силой, которая выросла внутри исторически конкретной формы экономики, определив это место как архимедову точку опоры, с помощью которой мог быть перевернут старый порядок. Это то место в структуре, которое занимает промышленный класс, появившийся на свет вместе с капитализмом. Этот метод, по определению, включал деление общества на противоположные политические лагеря, между которыми началась война не на жизнь, а на смерть. Преимущества изменения перспективы были столь огромны, что прежние вопросы утопистов отошли на задний план и были надолго и почти полностью забыты социалистическим учением, за что пришлось дорого заплатить сужением тематики марксизма, господствующей в идеологии рабочего движения в XX в.

Угроза ядерной войны тоже представляет собой своеобразный выход из традиционного русла социалистической мысли. И в этом случае речь идет об общечеловеческих интересах, которые выходят за рамки борьбы между трудом и капиталом, причем еще более решительно и определенно. Проблема, которая встает во весь рост, — это ни много ни мало проблема выживания самого человечества. Вполне логично поэтому, что люди, которые стали инициаторами движения сторонников мира, забив тревогу по поводу все увеличивающегося риска глобального уничтожения человечества, призвали к возрождению наследия утопистов внутри социализма. Наиболее видные деятели этого движения Эдвард Томпсон и Рудольф Баро ощутили, что марксизму не хватает моральных сил для борьбы с надвигающейся опасностью. Они уловили безразличие, заложенное в самой природе социализма как теории классовой борьбы, которые вместо освобождения человечества без устали стравливает антагонистические силы по мере того, как «залитый кровью XX в. нетвердой походкой приближается к своему окончанию»[A-9]. Это наследие они отвергли и призвали к немедленному универсализму и — не считаясь ни с границами государств, ни классов — к общечеловеческому рефлекторному действию, чтобы предотвратить угрозу термоядерного вымирания.

Не имеют равных сила и логика этого призыва. Современная война в мировом масштабе не пощадит никого — ни бизнесмена, ни рабочего, ни чиновника, ни крестьянина. Международный мир является непременным условием для установления любых форм капитализма и социализма. Сегодня требуется самая широкая мобилизация сил против ускорения гонки ядерных вооружений, а завтра потребность в ней еще более возрастет. Однако и в данном вопросе наблюдается разделение целей и движущих сил в мировом масштабе. Если продвижение ко всеобщему пожару будет приостановлено, то от этого выиграют все без исключения, но это могут осуществить только вполне определенные силы. Так долго продолжавшаяся по инерции «холодная война», которая привела к сильному ухудшению международных отношений, возникла не из унаследованных ошибок и извращений в нравственном облике человечества, как склонны считать неоутописты. Это ужасный, но вполне закономерный продукт глобальной классовой борьбы, понимание которой дало жизнь историческому материализму, конфликт, основанный на бесконечном стремлении крупных капиталистических государств задушить любую попытку построить социализм, от России до Вьетнама, от Центральной Европы до Центральной Америки, и на вызванных этим стремлением деформациях.[A-10]. Возможный исход этого конфликта перерастет рамки противоречий между трудом и капиталом, но туго закрученная пружина находится именно в этих противоречиях. Конечно, господствующие классы Запада могут предусмотрительно согласиться на меры по разоружению, разумно подсчитав, с каким риском связано накопление ядерных вооружений и во что «оно обойдется, но они тем не менее никогда не станут инициаторами движения по пути к безъядерному миру. Только политическая сила способна вырвать человечество из военной гонки — не капитал, не те, кто сегодня в империалистическом обществе обладает средствами производства и угнетения, но те, кто их лишен. Не существует такого пространства — ни геометрического, ни исторического, — в котором при помощи какой-то волшебной силы были бы по волшебству преодолены категории правых и левых. До тех пор пока под словом «мир» мы будем понимать отсутствие войны, то есть давать ему негативное определение, настоящего, подлинного мира никогда не достичь. Для этого требуются огромный энтузиазм и терпение большой массы мужчин и женщин во всем мире, которые трудно мобилизовать в том глобальном затишье, которое сегодня считается миром. Положительный образ общественного строя вне капитала и бюрократии, который один способен предотвратить между ними войну, только и может служить единственно возможной целью для участников движения за мир. Говоря словами Уильямса, «чтобы построить мир сегодня, нужно строить нечто большее, чем мир»[A-11].

Нельзя сказать, что в этом отношении цели собственно социализма коренным образом отличаются от целей движения женщин и движения борцов за мир, которые несут освобождение всем без исключения. Но между ними нет и полного совпадения. В каждом случае дорога к одному может лежать через другое как возможное условие. По всей вероятности, установить равноправие полов будет невозможно без уничтожения классов. Точно так же без ликвидации капитала мало надежды на запрещение ядерной войны. В конечном счете движение женщин и движение за мир на практике неотделимы от развития рабочего движения. Это, однако, не означает превосходства последнего. Абсолютным уважением должна пользоваться автономия двух важнейших сил нашего времени, которые выдвигают поистине всеобщие требования, что, в свою очередь, налагает дополнительную ответственность на рабочее движение. Мы имеем в виду не только материальную сторону — солидарность с борьбой за мирное сосуществование между народами и за равноправие мужчин и женщин, но также и идеальную — возможность реконструировать и развить идею самого социализма, чтобы он смог стать для них средством достижения цели.

Насущность этой задачи сегодня понятна каждому. В последние годы представление о социализме как альтернативной форме цивилизации стерлось, стало чем-то отдаленным для широких рабочих масс Запада, перестало пользоваться доверием людей на значительной территории Востока. Тем более необходимо в этих условиях придать идее социализма, как будущего общества, новое звучание. При этом следует подчеркнуть, что социализма пока еще нигде нет и что наступит он не скоро, но что уже сейчас следует четко и смело сформулировать его идею, обсудить конкретные его формы. Область такой дискуссии различима уже сегодня, свой вклад в идею социализма вносят представители самых разных точек зрения, отстаивающие противоположные ценности и институты. Возьмем для примера двух самых ярких представителей таких точек зрения. С одной стороны, Эдвард Томпсон представляет способности утопического воображения как такового, его стремление к нравственным идеалам, свободным от приземленных расчетов традиционного познания. С другой стороны, Раймонд Уильяме упрекает классический утопизм за его склонность к этапистской упрощенности действительности и настаивает на необходимости создать более конкретное представление о будущих институтах любого социалистического общества, которые, как он считает, будут более — и ни в коем случае не менее — сложными, чем в современном капиталистическом обществе[A-12]. Если бы произошло столкновение этих мнений, то оно вылилось бы в борьбу между анархизмом и фабианством, чьим логическим завершением они являются. Марксизму следует проявить изобретательность и открытость, чтобы сохранять равновесие, занять свое место между ними.

На деле же, напротив, выходило так, что исторический материализм обвиняли в том, что ему присущи недостатки как того, так и другого направления одновременно. Утописты критиковали его за утилитарную узость политических задач, но его критиковали и за утопичность, за непрактическую расплывчатость предложений по социальному переустройству. Вторая точка зрения убедительно обоснована в работе Кармена Сирианни[A-13]. В каждой есть своя доля истины, но все-таки следует сказать, что сила находится на стороне второй. Классический марксизм всегда скептически относился к «проектам» социалистического или коммунистического будущего, но создавшийся вакуум не мог оставаться незаполненным. То, что заняло место проектов, было, по сути, непереработанным наследием утопического социализма, который никогда не подвергался глубокой критике и не вошел в переработанном виде ни в зрелые труды Маркса и Энгельса, ни в работы их последователей. В результате в теории социализма, которая претендовала на научность, продолжали существовать такие темы, как, например, «вместо управления вещами управление людьми», взятая целиком «Телькель» из Сен-Симона, или (из Фурье) «уничтожение разделения труда», которые совершенно исключали возможность или необходимость понимания всей сложности тех политических и экономических мероприятий, которые потребуются после свержения власти капитала. Убежденность в простоте управления и производства как в политике, так и в экономике нашла самое страстное выражение на страницах «Государства и революции», где говорится, что каждая кухарка может управлять государством. Таким образом, наследие, оставленное классическим марксизмом в отношении институтов власти, было весьма незначительно, что имело страшные последствия для большевистской России. Постклассическая традиция западного марксизма не сделала ничего, чтобы исправить этот недостаток. Она, правда, породила самый широкий спектр различных рассуждений, в которых происходила переоценка ценностей и велись дискуссии на тему идеальной цивилизации. Особенно плодовитой оказались Франкфуртская школа и примыкавшие к ней ученые. Например, Маркузе и Блох создали явные варианты морально-эстетической утопии, Адорно — скрытые элементы ее же. Все они носили чисто спекулятивный характер и были безгранично далеки от любого социального движения и от политической реальности. Все же не приходится сомневаться, что это течение западного марксизма оставило в наследство нечто положительное. Возможно, что с помощью ослабленного «педагогического» мутанта теории коммуникации Хабермаса оно окажется значительным стимулом для будущих творческих переоценок.

И все же истина состоит в том, что практически ни одна из работ этих авторов не касалась конкретных проявлений социалистического будущего. Характерно, что система его институтов полностью выпала из их поля зрения. Однако совершенно очевидно, что без серьезного исследования этой области, без планирования любое политическое движение, выходящее за рамки парламентского капитализма, будет заблокировано. Никогда ни один рабочий или народный блок в западном обществе на данном этапе истории не сделает скачок в неизвестность и, уж конечно, не перейдет к тому безрадостному обществу, которое существует сегодня на Востоке. Социализм, сохраняющий инкогнито, никогда не будет привлекательным для современного народного движения.

Для того чтобы прояснить наше представление о социалистическом будущем, практические исследования и предложения должны касаться четырех главных тем.

Первая тема — это политическая структура социалистической демократии. Каковы будут конкретные формы мандатной, периодичности избирательных прав и избирательных округов в «неосоветской» системе, которая внутри демократии производителей устанавливает ценз оседлости и вводит производственный принцип как в политике, так и в экономике? Как долго продержится профессиональный административный аппарат? Как будет законодательно закреплено разделение властей? Как распределятся полномочия между общесоюзной и местной властью? Будет ли существовать новая «система делегирования»? Каковы будут оптимальные способы разделения контроля над средствами сообщения?

Второй центральной темой дискуссии является тип развитой социалистической экономики. Если предположить, что существует полная демократия производителей, что народ обсуждает и принимает альтернативные планы, то все равно остаются самые тяжелые и сложные проблемы. Сколько будет форм общественной собственности? Насколько большую роль должен играть рынок? Сможет ли планирование когда-нибудь приспособиться к новым потребностям со свойственным им динамизмом? Какие будут существовать механизмы для разрешения конфликтов между региональными и центральными интересами? Как должен действовать механизм ценообразования? Как должны быть сформулированы права потребителей и права производителей? Должен ли уменьшаться или увеличиваться объем выбора продуктов? Каким отраслям следует отдавать предпочтение и как должно распределяться рабочее время? Как следует оплачивать различные виды работ?

Третья область, в которой давно уже назрела необходимость переосмысления, — это то, что можно назвать социально-культурной моделью «уравнивания свобод», то есть средств уничтожения классового неравенства и неравенства между полами после передачи средств производства непосредственным производителям. Какие конкретные изменения следует внести в систему образования, разделения труда, чтобы возможно более эффективно преодолеть традиционно сложившуюся, а иногда и навязываемую систему выбора будущих профессий и чтобы это способствовало развитию индивидуальности, талантов и способностей каждого члена общества?

Четвертая и самая трудная область касается международных отношений между неравномерно (что неизбежно!) развивающимися социалистическими странами. В конечном счете это вопрос отношений между производящими классами богатых и бедных стран, а также отношений между всемирным крестьянством и всемирным рабочим классом в более бедных странах. Каким видится справедливое установление торговых отношений, экономический рост стран Севера и Юга, если и те и другие освободятся от гнета капитала? Как наилучшим способом распределить средства и доходы? Какие виды технологического обмена и рассредоточения лучше всего помогут преодолеть поляризацию экономической географии, оставленную в наследство капитализмом? Возможно ли — в историческом смысле — «выравненное развитие», и если возможно, то что оно означает?

Даже простое перечисление этих вопросов свидетельствует о том, как мало марксисты Запада уделяли им внимания. На этом фоне работа Алека Ноува «Экономика осуществимого социализма» делает значительный шаг вперед[A-14]. В этой книге, написанной ярко, свежо и понятно, отличающейся здравым смыслом и юмором, логикой, фактическим материалом, Ноув похоронил целое столетие неисследованных иллюзий и предубеждений относительно того, что может находиться по другую сторону капитала. Он впервые дал нам новое предложение о том, как может выглядеть социалистическая экономика в условиях демократии. Его подход основан на искусной и элегантной критике следующих представлений: что при социализме во всех формах рационального планирования должна главенствовать стоимость, созданная трудом; что план может полностью заменить рынок; что само централизованное планирование может преодолеть противоречия, возникающие между различными уровнями, на которых принимаются решения; и что на смену разделению труда может прийти перераспределение функций и навыков. Этим ложным представлениям Ноув противопоставляет следующее: что при социализме главное место при всякого рода расчетах должны занимать соображения спроса и выгодности; что рынок и деньги необходимы, так как они являются наиболее эффективными посредниками демократического выбора на уровне микроэкономики в условиях массового потребления; что сохранение рынка и денег вовсе не противоречит детально разработанному генеральному плану, если только он правильно составлен и наложен контроль за его исполнением; и как необходимы самые разнообразные типы общественной собственности и производства в любой «свободной ассоциации производителей». Он предлагает не менее пяти наилучших, с его точки зрения, решений, от государственной собственности на основные отрасли промышленности, производящие товары производственного назначения, и на институты финансирования, до самостоятельных обобществленных предприятий местного значения: кооперативов, контролирующих свою собственность, мелких частных предприятий с жестким потолком основного капитала, и, наконец, до множества лиц, занимающихся индивидуальной трудовой деятельностью. Соблазнительность этой модели в сочетании реализма и радикальности характерна для книги в целом. «Осуществимый социализм» Ноува далек от сверхцентрализованных планов и бюрократической монополии коммунистических государств, которые тщетно пытаются подавить рынок и управлять ценами с помощью административных указаний, что в равной степени невыгодно и производителям, и потребителям. Но его модель так же далека и от того, чтобы отводить капитализму, как это делают социал-демократы, почетное место: в его экономике уничтожена всякая частная собственность на основные средства производства, а соотношение доходов равняется 1:2 или 1:3 (т. е. гораздо меньше, чем в самом эгалитарном из существующих государств Востока). В связи со всеми обсуждаемыми в его книге вопросами Ноув полемизирует (остроумно и без всякой злобы) с большей частью сторонников традиционного марксизма (но не со всеми марксистами, т. к. Троцкий, как он отмечает, предвидел некоторые его выводы). «Экономика осуществимого социализма» стала, пожалуй, первой важной работой послевоенной эпохи, написанной о социализме, которая явно стоит в стороне от марксистских традиций. Она преподносит нравственный и интеллектуальный урок любому левому течению, которое считает себя марксистским. Дискутируя по поводу будущего социалистического общества, поневоле приходится считаться с книгой Ноува, быть таким же честным и откровенным, как автор. Все это, разумеется, не означает, что книга находится вне критики. Ноув справедливо критикует традиционный марксизм за утопичность многих его представлений о социалистическом обществе и настаивает, почти в тех же выражениях, что и Уильяме что любая реалистическая модель социализма будет отличаться сложностью, но никак не простотой. Однако его собственный подход к марксизму, как это ни странно отличается забывчивостью. Ценность книги заключается в глубоком знании и подробном изложении всего, что касается плановых хозяйств, построенных по советскому типу, как реформированных, так и нереформированных. от периода их становления в 20-е годы и до нашего времени. Большую часть своего научного времени Ноув отдал изучению этой темы. В работе он уделил много места тому, чтобы доказать, что никакая социалистическая демократия Запада не может позволить себе самодовольно отмахнуться от опыта централизованного планирования, накопленного на Востоке, только на том основании, что он носит бюрократический характер и поэтому не имеет ничего общего с социализмом. Общий опыт, накопленный при попытке построения социализма в таком виде, как он представлялся марксистам, и при этом в очень тяжелых и неблагоприятных условиях послужил своеобразной исторической предпосылкой теоретических достижений книги «Экономика осуществимо го социализма». Другим историческим опытом мы не располагаем. Опыт социал-демократов для Ноува неприемлем, и он мало ссылается на него в своей книге. Он пишет не как пустослов Кроссленд, книга которого «Будущее социализма» даже не упоминается (что весьма справедливо), а как знающий и умеющий думать и рассуждать Корнай («Дилеммы социалистической экономики»)[A-15]. Реалистический подход Ноува основан на изучении действительности стран Восточной Европы и Советского Союза.

Фактический материал, который лег в основу книги Ноува, указывает и на ее недостатки. Как нам осуществить переход из нашего сегодняшнего состояния в то; которое он нам предлагает? Автор не дает ответа на этот вопрос. Его хромающие рассуждения о «переходе» постепенно перерастают в тревожные призывы к сдержанности, обращенные к английской партии лейбористов, и просьбы о соответствующей компенсации, которая должна быть выплачена капиталистам, владеющим основными отраслями промышленности, в случае их национализации. Нигде не говорится о том, какие титанические изменения в политике должны произойти, с какой ожесточенной борьбой противоборствующих социальных сил придется столкнуться, чтобы осуществить предлагаемую автором экономическую модель социализма. Между радикализмом будущего государства, которое он предусматривает и которое является конечной целью, и консерватизмом существующих мер, которые он готов одобрить, лежит непроходимая пропасть. Неужели возможно, чтобы политические меры, которые относятся к капиталу более уважительно, чем те, что применяли Альенде и Бенн, и которые автор порицает, сумели уничтожить частную собственность на средства производства? Со страниц «Экономики осуществимого социализма» исчезло внимание к исторической динамике серьезных конфликтов из-за средств производства, которыми изобилует летопись событий XX в. Возможно ли, чтобы капитал безропотно перенес потерю средств производства у себя дома, если в таком далеком, маленьком и бедном уголке своей империи, как Вьетнам, он произвел такие разрушения? События прошедших 65 лет не оставляют ни малейших сомнений в том, что во всех без исключения странах, от России до Китая, от Вьетнама до Кубы, от Чили до Никарагуа, где возникала угроза существованию капитала, он отвечал яростной интервенцией, блокадой, гражданской войной. Любой жизнеспособный переход к социализму на Западе должен по возможности избегать этой схемы событий, но игнорировать ее — означает закрывать глаза на возможность такого варианта. Точно так же каждая передовая страна имеет законное право строить у себя экономическую модель социализма, но если не принимать в расчет окружение, которое неизбежно окажется капиталистическим, как это делает в своей книге Ноув, то это значит питать беспочвенные иллюзии. Ирония заключается в том, что его работа, которая предполагалась как сугубо реалистическая, основана на типично утопической абстракции, далекой от исторической действительности, от реальных сил. Таким образом, «Экономику осуществимого социализма» можно упрекнуть в тех же самых недостатках, за которые сама она часто критикует марксизм: ее рассуждения построены на явно нереалистических представлениях о поведении людей, начиная с того момента, когда они разделились на антагонистические классы. Спасти ее из плена утопического мышления, которого она так стремится избежать, может только «политика осуществимого социализма».

Ни одна книга не может рассчитывать на то, чтобы охватить полностью все проблемы, возникающие при переходе как от бюрократического строя, так и от капиталистического к социализму. В отношении автора к социализму есть что-то от государственного служащего, которым он когда-то был, в лучшем смысле этого слова. Он со знанием дела, понятно и точно, с некоторой долей отстраненности объясняет, какие практические шаги следует предпринять, если появится возможность такого общества. Пожалуй, эта самая отстраненность от политической гущи событий делает его работу особенно привлекательной. Автор лишен каких-либо стратегических расчетов, он отдает предпочтение более справедливому общественному строю, помимо всяких других причин, еще в силу своего великодушия и порядочности. Образ нового разумного общества, который возникает на страницах книги, так привлекателен, что он, несомненно, скорее завоюет новых приверженцев социализма, чем все недавние публикации на эту тему, написанные с традиционных, отличающихся глубокой убежденностью левых позиций.

Итак, следует подвести некоторые итоги. При планировании социалистического или коммунистического будущего акцент следует перенести с оси ценностей на ось институтов, что позволит по-новому осознать всю сложность практического построения нового общества. Перемещение акцента еще вовсе не означает, что мы расстались с утопическим мышлением. Кроме того, следует еще сделать точный анализ тех исторических процессов, которым под силу реализовать эти ценности и институты. Это не означает, что следует пожертвовать одними ради других. Напротив, только что рассмотренный пример убедительно доказывает, что, тщательно проанализировав попытки построения социализма, можно выявить все проблемы, которые встанут перед будущим обществом. Дальнейшее исследование пойдет успешнее, если между процессом переосмысления ценностей и перестройкой государственных институтов будет больше взаимодействия, если при этом одна сторона будет помогать другой, контролировать ее. Следует отметить, что два главных движения, женское и экологическое, которые в последние годы стремились преодолеть поток, разделяющий дискуссии об «институтах» от дискуссий об «идеалах», находились за пределами дискуссий о социализме. Оба движения ставят основополагающие, далеко идущие вопросы — о взаимоотношениях полов, отношении человека к природе, которые хотя и не лежат внутри отношений между классами (т. е. того, что представляет главный интерес для марксизма), а поперек, тем не менее преследуют конкретные, практические цели. Ошибки и мистификации, которые окружают каждое из этих движений, вероятно, неизбежны. Поражает то, с какой легкостью их участники переходят от самых метафизических переоценок существующих отношений к предельно практическим вопросам их осуществления. Не случайно поэтому, что оригинальные работы Андрэ Горца, через которые красной нитью проходят экологические проблемы и контуры одной из альтернативных моделей социализма, занимают, так сказать, золотую середину и сочетают философские рассуждения с практическими предложениями[A-16].

В заключение хотелось бы сказать следующее: не всякий план освобождения человечества совпадает с установлением социализма, у которого в наши дни уже нет монопольного права на ведение дискуссии в русле утопизма. Многие внесли свой вклад в теорию социализма, причем этот вклад не всегда совпадал с выводами марксизма, который также не является единственным левым критическим учением. Какое же место сегодня занимает исторический материализм? В каком-то смысле свое обычное, то есть на перекрестке прошлого и будущего, экономики и политики, истории и стратегии, а именно в центре всех течений, которые именуют себя социалистическими, даже если они его превосходят. Но Центральное место не означает исключительное, всякие претензии на исключительность всегда были необоснованны. Однако основания для того, чтобы исторический материализм мог считаться центральным учением, сохраняются в силу тех контраргументов, которые я приводил выше. Он остается единственной интеллектуальной парадигмой, достаточно емкой, чтобы объединить в общую теорию динамического общественного развития идеальный горизонт будущего социалистического общества с практическими противоречиями и движениями, которые пришли к нам из прошлого. Как любая другая долгосрочная программа научного исследования, он знал повторы и остановки, порождал ошибки текущего момента и шел в неверном направлении, но, как и другая подобная ему парадигма, он будет существовать до тех пор, пока ему на смену не придет достойный кандидат, превосходящий его возможностями познания. Такового пока нет, и мы можем быть уверены, что и завтра в русле марксизма будет проделано столько же работы, сколько ее проводится сегодня. В данный момент рабочий класс Запада находится в состоянии замешательства, в судорогах одной из тех далеко идущих перестроек, которыми не раз бывала отмечена его история, начиная с промышленной революции. Сегодня он гораздо менее распылен и непобежден, как во времена великой депрессии, и — если не будет войны — у него впереди еще долгая жизнь. У марксизма нет оснований покидать свою выгодную позицию, которая заключается в том, чтобы заниматься поисками сил, способных вести эффективные действия, направленные на смещение объективно существующих структур. Однако среди изменений, происходящих сегодня в капиталистическом обществе, эти три пункта могут быть успешно соединены только при условии, что у них будет общая желанная цель, в которую так верят те, кто сегодня колеблется в своем отношении к марксизму или безразличен к нему. До этого же пока еще далеко. Все же есть уверенность, что достичь ее можно, не порывая с историческим материализмом, который входит главной составляющей в теорию социализма.

[1-1]

Horkheimer М. Traditionelle und kritische Theorie. — Zeitschrift fur Sozialforschung. — 1937. — Vol. 2. — P. 274. Далее он отметил, что такой теоретик может «обнаружить, что его взгляды противоречат взглядам эксплуатируемых». Действительно, «без возможности такого конфликта не возникло бы необходимости в теории, которой они требовали, поскольку она складывалась бы сама собой».

[1-2]

Adorno Т. Negative Dialectics. — L., 1973. — P. 197.

[1-3]

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта/ Избранные произведения Маркса — Энгельса. — М., 1951. — С. 228.

[1-4]

Korsch К. Marxism and Philosophy. — L., 1970. — P. 51.

[1-5]

Considerations on Western Marxism. — L., 1976.

[1-6]

Canguilhem G. Etudes d'Histoire de Philosophie des Sciences. — P., 1970. — P. 19.

[1-7]

Negative Dialectics. — P. 198.

[1-8]

Weflek R., Warren A. Theory of Literature. — L., 1963.

[1-9]

CMJ Considerations of Western Marxism. — P. 101—102, 95—101, 102—103, 109—112.

[1-10]

Mandel E. Late Capitalism. — L., 1975; The Second Slump. — L., 1978. Long Waves of Capitalist Development — The Marxist Interpretation. — Cambr., 1978; Braverman H. Labor and Monopoly Capita!. — N. Y., 1975; AgUetta M. A Theory of Capitalist Regulation: the US Experience. — L., 1979.

[1-11]

Cм. Morishima M. Marx's Economics. — Camb., 1973; Steedman I. Marx After Sraffa. — L., 1977; Roemer I. A General Theory of Exploitation and Class.— Camb., Mass., 1982; Lippi M. Value and Naturalism in Marx. — L., 1979; Krause U. Money and Abstract Labour. — L., 1982.

[1-12]

Poulantzas N. Political Power and Social Classes. — L., 1973; Fascism and Dictatorship. — L., 1976; Contemporary Capitalism. — L., 1975; The Crisis of the Dictatorships. — L., 1976; State, Power, Socialism. — L., 1978; Miliband R. The State in Capitalist Society. — L., 1969; Marxism and Politics. — Oxford, 1977; Capitalist Democracy in Britain. — Oxford, 1982; State and Capital I J. Holloway, S. Piccitto — L., 1978; Offe С Struktur-probleme des kapitalistischen Staates. — Frankfurt, 1975; Therborn G. What Does the Ruling Class Do When it Rules? — State Apparatuses and State Power under Feudalism, Capitalism and Socialism. — L., 1978; The Ideology of Power and the Power of Ideology. — L., 1980.

[1-13]

Wright E. Class, Crisis and State. — L., 1978, Class Structure and Income Determination. — N. Y., 1979; Carchedi G. On .the Economic Identification of Social Classes. — L., 1977; Baudelot C, Establet R. L'Ecole Capitaliste en France. — P., 1971 (with Malemort J.) La Petite Bourgeoisie en France. — P., 1974 (with Toisier J.), Qui Travaille pour Qui? — P., 1979

[1-14]

Bahro R. The Alternative in Eastern Europe. — L., 1978; Nuti D. M. The Contradictions of Socialist Economics // The Socialist Register. — 1979; Brus W. Socialist Ownership and Political Systems. — L., 1975.

[1-15]

Williams R. The Country and the City. — L., 1973; Marxism and Literature. — Oxford, 1977, Politics and Letters. — L., 1979; Problems in Materialism and Culture. — L., 1980; Culture. — L., 1981; Jameson F. The Political Unconscious. — Ithaca, 1981; Cohen G. A., Karl Marx's Theory of History — A Defence. — Oxford 1978.

[1-16]

The Age of Capital. — L., 1975; The World Turned Upside Down. — L., 1975; Milton and the English Revolution. — L., 1977; Bond Men Made Free. — L., 1973; The English Peasantry in the LaterMiddle Ages. — Oxford, 1975; Class Struggle and the Industrial Revolution. — L., 1974; Whigs and Hunters. — L., 1975; Lords of Humankind. — L., 1972; The Class Struggle in the Ancient Greek World. — L., 1981.

[1-17]

Genovese E., Jordan R. Roll — the World the Slaves Made. — N. Y., 1974, From Rebellion to Revolution: Afro-American Slave Revolts in the Making of the Modern World. — N. Y., 1979; Foner E. Free Soil, Free Labor, Free Men. — N. Y., 1970, and Tom Paine and Revolutionary America. — N. Y., 1976; Montgomery D. Beyond Equality: Labor and the Radical Republicans. — N. Y., 1967, and Workers' Control in America. — N. Y., 1979; Brenner R. Agrarian Class Structure and Economic Development in Pre-Industrial Europe, and The Agrarian Roots of European Capitalism // Past and Present. — 1967. — No. 70. — 1982 and No. 97; Abraham D. The Collapse of the Weimar Republic: Political Economu and Crisis. — Princeton, 1981.

[1-18]

Wallerstein I. The Modern World System. — N. Y., 1974. — Vol. I and Vol. II. — N. Y., 1980; Skocpol T. States and Social Revolutions. — Camb., 1979; O'Connor J. The Fiscal Crisis of the State. — N. Y., 1973; Magdoff H. and Sweezy P. The Deepening Crisis of the US Capitalism. — N. Y., 1981; Lasch С The Culture of Narcissism. — N. Y., 1978.

[1-19]

The Left Academy: Marxist Scholarship on American Campuses / B. Oilman, E. Vernhoff. — N. Y., 1982.

[1-20]

См. Brenner R. The Origins of Capitalist Development A. Critique of Neo-Smithiam Marxism // New Left Review. — 1977. — No. 104; и симпозиум пд работе Бреннера в Past and Present. — 1978. — Nos. 78—80, 85, с материалами Майкла Постана и Джона Хатчера, Патрисии Кроут и Дэвида Паркера, Хейди Вундера, Эммануэля Леруа Ладури, Ги Буа, Дж. П. Купера и Арноста Клима, которые в настоящее время объединены с внушительным ответом Бреннера в работе The Brenner Debate — Agrarian Class Structure and Economic Development in Pre-Industrial Europe. — Camb., 1983.

[1-21]

The Value Controversy. — L., 1981, с участием Яна Стидмана, Поля Суизи, Эрика Олина Райта, Теоффа Ходгсона, Прадипа Бандиопадхайя, Макото Итохи, Мишеля де Врея, Г. А. Коэна, Сьюзан Химмелвейт и Саймона Мохуна, а также Анвара Шейкха.

[1-22]

Tramonto dell'Ideologia. — Rome, 1980.

[1-23]

См. интервью, данные «Лотта Континуа» 15 сентября 1977 г. И «Нувель обсерватер» 19—30 марта 1980 г. (под названием «Надежду сейчас»). Последнее было опубликовано накануне его смерти после длительного упадка физических сил, с большим сочувствием описанного Симоной де Бовуар, которая считала этот текст искаженным зеркалом, результатом усилий ловкого журналиста. Эти условия объясняют, но не отменяют факта изменения направления творческого пути Сартра в последние годы жизни.

[1-24]

Cм. Kristeva J., Pleynet M., Sellers P. Pourquoi les Etats-Unis?// Tel Quel. — 1977. — No. 71—73.

[1-25]

См. The Crisis of Marxism // Marxism Today. — 1978. — July.

[1-26]

См. интервью Le Risposte che e Difficile Trovare // Rinascita. — 1979. — Oct. 12.

[1-27]

Cм. Levy B.-H. History of Sexuality // Le Nouvel Observateur. — 1977. — No. 644.

[1-28]

Особый интерес представляют его работы по урбанизму: Le Droit a la Ville. — P., 1967 и La Production de I'Espace. — P., 1974.

[2-1]

The Brenner Debate, Crise du Feodalisme. — P., 1976.

[2-2]

Critique of Dialectical Reason. — L., 1976. — P. 817, 822.

[2-3]

The Savage Mind. — L., 1966. — P. 254—255, 247.

[2-4]

Cm. Althusser L. Teoria e Metodo, Gli Strumenti del Marxismo // Rinascita. — 1964. — Febr. 1, Jan. 25. Статьи, содержащие критику взглядов Умберто Эко по основным течениям современной культуры. Эти публикации постоянно опускаются в стандартных библиографиях Альтюссера.

[2-5]

Arguments within English Marxism. — L., 1980.

[2-6]

The Order of Things. — L., 1970. — P. 261—262.

[2-7]

See For Marx. — L.. 1969. — P. 99—100.

[2-8]

Lenin and Philosophy. — L., 1971. — P. 21—22.

[2-9]

Writing and Difference. — L., 1979. — P. 286.

[2-10]

Structural Anthropology. — L., 1964. — P. 60.

[2-11]

The Four Fundamental Concerts of Psychoanalysis. — L., 1977. — P. 20.

[2-12]

Of Grammatology. — Baltimore, 1976. — P. 158; Dissemination. — Chi., 1981. — P. 328.

[2-13]

Notes Inedites de Ferdinand de Saussure // Cahiers Ferdinand de Saussure. — 1954. — No. 12. — P. 60. Наилучшее изложение источников и хода мысли Соссюра можно найти в работе Timpanaro S. On Materialism. — L., 1976. — P. 135—158.

[2-14]

Saussure F. Course in General Linguistics. — L., I960. — P. 73—80.

[2-15]

Notes Inedites de Ferdinand de Saussure. — P. 64.

[2-16]

The Savage Mind — P. 252.

[2-17]

Cours de Linguistique Generate (Edition Critique) / R. Engler. — Wiesbaden, 1968. — Fol. I. — P. 259.

[2-18]

Course in General Linguistics. —P. 115.

[2-19]

Introduction a TOeuvre de Marcel Mauss // Sociologie et Anthropologie / M. Mauss. — P., 1950. — P. XLIX.

[2-20]

Ecrits. — L., 1977. — P. 154.

[2-21]

Positions.— Chi., 1981.— P. 20.

[2-22]

Writing and Difference.— P. 292.

[2-23]

Language, Counter-Memory, Practice. — Ithaca, 1977. — P. 203: здесь также явным первоисточником является Ницше.

[2-24]

The Raw and the Cooked. — L., 1969. — P. 13, 15. 25 Ecrits. — P., 1966. — P. 649, 409; первые строки в Television. — P., 1973. «Я всегда говорю правду», стр. 9.

[2-25]

См. Middelfort Е. Madness and Civilization in Early Modern Europe: A. Reappraisal of Michel Foucault; After the Reformation: Essays in Honor of J. H. Hexter/B. Malament. — Philadelphia, 1980. — P. 247—265, критический анализ, еще более резкий ввиду формального присоединения автора к общепринятым почестям, оказываемым Мишелю Фуко.

[2-26]

Beginnings. — Baltimore, 1978. — P. 302.

[2-27]

The Savage Mind. — P. 269.

[2-28]

From Honey to Ashes. — L., 1973. — P. 475.

[2-29]

Race and History. — P., 1952. — P. 37—39.

[2-30]

«He существует отношений власти без сопротивления», ибо «сопротивление власти» — это «соотечественник власти»: Pover / Knowledge. — Brighton, 1980. — P. 142.

[2-31]

Beginnings. — P. 311; или во фразе Ницше, превозносимой Фуко, — «железная рука необходимости, сотрясающая коробку с игральными костями случая» — см. Language, Counter-Memory, Practice. — P. 155.

[2-32]

The Order of Things. — P. 386.

[2-33]

The Raw and the Cooked. — P. 341.

[2-34]

Ibid. — P. 18.

[2-35]

The Order oj Things. — P. 384, где Фуко останавливается на безыскусном решении, что «логика» современной эпистемы ведет к ее собственному вытеснению в простом эволюционном процессе.

[2-36]

Folie et Deralson: Histoire de la Folie a I Age Classlque. — P., 1961. — P. VI.

[2-37]

The History of Sexuality. — L., 1978. — P. 157.

[2-38]

Fritlng and Difference. — P. 34, 287.

[2-39]

Ibid. — P. 278—279.

[2-40]

Ibid. — P. 292.

[2-41]

«Объективность истины действительно требует субъекта. Будучи отрезанной от субъекта, она становится жертвой чистой субъективности». (См. Against Epistemology. — Oxford, 1982. — P. 72.) Приведенное выше изречение — удачная формула Джиллиана Роуза из его The Melancholy Science — An Introduction to the Thought of Theodor W. Adorno. — L., 1978. — P. 128. Заметим, впрочем, что в своих размышлениях о диалектике объективного и субъективного Адорно настаивал, что «вопрос о доле каждого из них не может быть решен раз и навсегда для всех случаев. См. Against Epistemology. — P. 156.

[3-1]

The Savage Mind. — P. 130.

[3-2]

См. его заявление в книге Caruso P. Conversazione con Levi-Strauss, Foucault, Lacan. — Milan, 1969. — P. 126. В качестве характерного примера его бесхитростных рассуждений о причинности см. Р. 105—106. Лучший анализ политических деклараций Фуко мы находим в остром критическом очерке Dew. P. The Nouvelle Philosophie and Foucault//Economy and Society. — 1978. — May. — Vol. 8. — No. 2. — P. 125—176.

[3-3]

Другой случай подобного типа представлен размышлениями Эрнста Блоха, не менее несправедливо опущенными в моем кратком обзоре из-за их постоянного соседства с формами религиозной натурфилософии. Прекрасное исследование трудной работы Блоха, писанной в духе критической симпатии, которая еще больше подчеркивает оригинальность его вклада в западный марксистский канон. См. Hudson W. The Marxist Philosophy of Ernst Bloch. — L., 1982.

[3-4]

«Сегодня я дорожу тем, что меня считают марксистом»: общий смысл этой статьи, лучшего биографического анализа развития взглядов Хабермаса, логично сравнить с клятвенными заверениями Альтюссера того же периода: см. note 26, Р. 30. Interview with Jiirgen Habermas // New German Critique. — 1979. — No. 18. — P. 33.

[3-5]

Knowledge and Human Interests. — L., 1972. — P. 314.

[3-6]

Communication and The Evolution of Society. — L., 1979. — P. 120.

[3-7]

Theory and Practice. — L., 1974. — P. 169.

[3-8]

Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus. — Frankfurt, 1976. — P. 38. Это предложение опущено в английском переводе данного очерка в книге Communication and the Evolution of Society.

[3-9]

Communication and the Evolution of Society. — P. 123. Цитата изменена переводчиком на английском языке.

[3-10]

Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus. — P. 244—245. «Функциям исторического исследования для теории социальной эволюции не соответствуют никакие задачи, которые теория эволюции могла бы взять на себя для исторического письма». В качестве примеров Хабермас приводит переход к древним цивилизациям с возникновением государства и переход к «современности» с выделением из рыночного общества и дополнительным образованием фискального государства.

[3-11]

Knowledge and Human Interests. — P. 314.

[3-12]

Ibid. — P. 314.

[3-13]

Communication and the Evolution of Society. — P. 186.

[3-14]

McCarthy T. The Critical Theory of Jiirgen Habermas. — Boston, 1978. — P. 282. Хабермас справедливо отдал должное исключительному качеству работы Маккарти как обзора его творчества.

[3-15]

Writing and Difference. — P. 280.

[3-16]

«Только внутри которого могут быть удовлетворены претензии речевых актов на законность». См. Wahrheitstheorien / Wirklichkeit und Reflexion: Walter Schulz zum 60. Geburtstag/ H. Fahrenbach. — Pfullingen, 1973. — P. 216.

[3-17]

Legitimation Crisis. — L., 1976. — P. 75—94. Убедительная критика концепции Хабермаса встречается в статье Held D. Crisis Tendencies, Legitimation and the State/ Habermas-Critical Debates // Thompson, D.Held. — b., 1982. — P. 181—195. Этот сборник, включающий в себя множество различных точек зрения, начинающийся прекрасным очерком Агнес Хеллер «Хабермас и марксизм» и заканчивающийся подробным и тщательно написанным ответом Хабермаса, являющимся прекрасным практическим примером проповедуемых им дискурсивных принципов. Надо обратить внимание, что в своем очерке «Ответ моим критикам» Хабермас признает, что «доказательный аспект» концепции истины в его эпистемологии «крайне нуждается в дальнейшем прояснении». В то же время он отвергает эмпирическое соответствие, считая его «пограничным случаем», а не основным критерием истины (см. р. 275).

[3-18]

Dialectic of Defeat. — Camb., 1981. — P. 61—62 ff.

[3-19]

Critique de la Raison Dlalectlque. — Vol. II (неопубликован). — Р. 1 рукописи. Я рассматривал теоретические недостатки программы Сартра, содержащейся в томе II Critique... в книге Arguments Within English Marxism. — P. 52—53. Эти недостатки в основном заключались в его попытке истолковать смысл целой исторической эпохи и социальной конструкции — СССР 30—50-х годов — только через фигуру Сталина как объединяющего в конечном счете фактора. Другими словами, в тайной элизии дистанции между биографией и историей, которая по-своему признавалась в имевшихся у меня двух частях тома I. Мы видим, как рано Сартра начала занимать эта проблема и как сильно было его стремление упростить ее решение, из его недавно опубликованных Les Carnets de la Drole de Guerre. — P., 1983. В этой работе, непревзойденной по живости и яркости стиля в его собрании сочинений, содержатся наметки практически всех важных тем, поднятых им в послевоенных произведениях. Наиболее пленительным примером является пространное отступление об исторической личности Кайзера Вильгельма II и его отношения к началу первой мировой войны, вызванное началом второй: стр. 357—375, 377—380, 383—387. После виртуозно обрисованных социопсихических задатков последнего из Гогенцоллернов, изображение которых подготавливает читателя к появлению всех значительных философских тем в его последующем исследовании Флобера, Сартр в заключение говорит: «Я только старался показать, что деление Истории на параллельные пласты значения порождается не самой структурой вещей, а взятым на вооружение традиционным историческим методом и психологическими предрассудками, которые определяют этот метод. Параллелизм исчезает, как только делается попытка рассмотреть исторические характеры в свете единства их историзации. Но я согласен с тем, что то, что, как я считаю, мне удалось продемонстрировать, имеет силу только тогда, когда историческое исследование представляет собой монографию, которая изображает личность как творца своей судьбы. Но, конечно, личность оказывает влияние и на других. Через несколько дней я попытаюсь проанализировать долю «ответственности Вильгельма II за войну 1914 года» (стр. 386—387). Предполагается, что это намерение Сартр не осуществил; по крайней мере, в сохранившейся части дневников такого анализа нет.

[3-20]

Подробный анализ рукописи будет вскоре произведен американским ученым Рональдом Аронсоном.

[3-21]

Situation VIL — Р., 1965. — Р. 261.

[3-22]

См. Between Existentialism and Marxism. — L., 1974. — P. 84—117.

[3-23]

Maria-Antoinetta Macciocchi, Daily Life in Revolutionary China. — N. Y., 1972.

[3-24]

Косвенным исключением из этого правила можно счесть интересный обмен мнениями между Никосом Пулантзасом и Анри Вебером в статье The State and the Transition to Socialism // Socialist Review. — 1978. — March — April. — P. 9—37.

[3-25]

См. официальные документы Inprecor за 1974—1975 гг.

[3-26]

After the New Criticism. — Chi., 1980. — P. 208; оказывается, фраза особенно удачна для обозначения высокой точности воспроизведения замирающего звука, описанного выше.

[3-27]

Linguistics and Politics // New Left Review. — 1969. — No. 57. — Sept. — Oct. — P. 31—32.

[3-28]

Moore B. Jr. Injustice: the Social Bases of Obedience and Revolt. — N. Y., 1978. — P. 5—13.

[3-29]

On Materialism. — P. 29—72.

[3-30]

Williams. Problems in Materialism and Culture. — P. 67—122; Bahro. Socialism and Survival. — L., 1982. — P. 24—43.

[3-31]

Сравни Thompson E. Zero Option. — L., 1982. — P. 170—188 с Debray R. Critique of Political Reason. — L., 1983. — P. 298—345.

[A-1]

Интересные размышления по поводу того, как исторический материализм преподносит факты, можно найти в книге Jameson F, The Political Unconscious. — P. 19—20.

[A-2]

Среди пособий времен «холодной войны», изобилующих ритуальными разоблачениями марксизма, нельзя обнаружить ничего, что заслуживало бы внимания. Автором самого последнего, и во многих отношениях самого грубого, руководства является Лешек Колаковский (см. Kolakowski L. Main Currents of Marxism. — Oxford, 1978). Глубокое теоретическое исследование совершенно иного характера, написанное с альтернативных социологических позиций, представляет собой работа Giddens A. A Contemporaru Critique of Historical Materialism. — L., 1982 и ответ на нее см. Wright Е. О. Giddens's Critique of Marxism. // New Left Review. — 1983. — No. IBS."-1'P. 11—35. Но полемика такого уровня встречается слишком редко.

[A-3]

Первая вылазка на ее территорию была совершена Seccombe W. Marxism and Demography// New Left Review.— 1983.— P. 22—47.

[A-4]

History Workshop Journal (основан в 1976 г.).

[A-5]

Очень изящная и трогательная картина отношений между противоположными полами, относящаяся приблизительно к каменному веку, когда превосходство мужчин было таким явным, дана в книге Godelier M. La Production des Grands Hommes — Pouvoir et Domination Masculine chez les Baruya de Nouvelle-Guinee. — P., 1982. — P. 221—251. Эта работа, принадлежащая перу ученого-марксиста, несомненно, займет подобающее ей место среди классических произведений современной антропологии.

[A-6]

J Анти-Дюринг. —U., 1954. — С. 356 (англ. изд.).

[A-7]

В связи с этим заслуживает внимания работа Taylor В. Eve and the New Jerusalem. — L., 1983, которая прекрасно воссоздает для нас хронику оуэновского феминизма, передает его остроту и страстность, а также исследует исторические причины его угасания в конце XIX в. (которое было не столь полным, как традиционно считали).

[A-8]

Поучительный анализ этих и других особенностей утопического социализма дан в работе Jones G. S. Utopian Socialism Reconsidered/ People's History and Socialist Theory/ R. Samuel. — L., 1981. — P. 138—142. Показательно, что последний значительный проект Оуэна назывался «Ассоциация всех классов всех наций».

[A-9]

Убедительный анализ современной военной угрозы дан Томпсоном в двух статьях. См. Thompson Е. Notes on Exterminism — the Last Stage of Civilization and Europe, The Weak Link in the Cold War. — P. 1—34 и 329—349/Exterminism and Cold War.— L., 1982. В этой книге авторы различных национальностей обсуждают широкий круг вопросов, касающихся современного движения За мир.

[A-10]

Эта точка зрения получила дальнейшее развитие и обоснование в эссе Davis M. Nuclear Imperialism and Extended Deterrence' Halliday F. The Sources of the New Cold War / Exterminism ami Cold War. — P. 35—64, 389—392.

[A-11]

The Politics of Nuclear Disarmament/ Exterminism and the Cold War. — P. 85.

[A-12]

Ср. мнения о Моррисе в книге Thompson Е. William Morris from Romantic to Revolutionary. — L., 1977. — P. 802—807; Ow. ams R. Problems in Materialism Culture.— P. 202—205.

[A-13]

См. Workers' Control and Socialist Democracy. — L., 1982 — P. 261—288; Power and Production in a Classless Society/ Socialist Review. — 1981. — No. 59. — P. 36—82.

[A-14]

Лондон, 1983 г.

[A-15]

Для того чтобы иметь полное представление о работе Яноша Корнай, следует обратиться к следующим трудам в их хронологической последовательности: Anti-Equilibrium. — Amsterdam, 1971; Economics of Shortage. — Amsterdam, 1980; Growth, Shortage and Efficiency. — Oxford, 1982. В последней из этих работ он разъясняет (Р. 2), что перечисленные три книги должны дать общие методологические основы для изучения альтернативных экономических систем; внести свой вклад в теорию микроэкономики в социалистическом хозяйстве; и, наконец, создать в общих чертах динамическую макроэкономическую теорию, применимую в условиях социализма. Конкретные примеры из венгерского опыта можно найти в упомянутой выше лекции Dilemmas of Socialist Economy. — Dublin, 1979.

[A-16]

Обратите внимание на замечательную вторую половину его книги Adieux au Proletariat. — P., 1980 и на книгу Les Chemins du Paradis. — P., 1983, которые интересно сравнить с работой Ноува. В них также ставится вопрос о направлениях сегодняшней политики для достижения культурных ценностей и экономики будущего.

Content

На путях исторического материализма

Предисловие

1. Прогноз и его осуществление

2. Структура и субъект

3. Природа и история

Постскриптум