Роберт Артур

СОСЕДИ

— Ну, — спросил Эд, — как там наша новая соседка?

Эвелина смотрела на вязание, лежащее на коленях.

— Нормально, — ответила она.

— Я говорил с ней перед обедом во дворе. Оказывается, они жили в Калифорнии. Она произвела на меня впечатление милой и простой женщины.

— А! они приехали из Калифорнии?

— Интересно, правда?

— Ну да.

— Вот и компания для тебя. Это позволит тебе меньше заниматься собой, — настаивал он.

— Я редко ее вижу… Иногда случается поговорить, когда она развешивает на веревке белье.

— Тебе это полезно, — горячо произнес он. Лицо его стало внимательным, как у врача на осмотре.

Эвелина вернулась к своей работе, и спицы снова начали позвякивать.

Вязание было чем-то вроде лекарства, предписанного ей.

— Она вешает белье так, будто вымещает гнев на своей стирке. Она прицепляет прищепки к рубашкам, словно наносит им удар ножом.

— Эви! — голос Эда был недовольным.

— Это правда, — упорствовала Эвелина. — Возможно, потому что рубашек чересчур много. Четырнадцать штук. По две на день. Может, ее муж маньяк чистой рубашки.

Эд смял, опуская, свою газету.

— Эви, — сказал он, — не нужно заставлять работать свое воображение. Не надо выискивать мании и фобии у других. Это вредно для здоровья. Я надеялся, для тебя будет достаточно прошлогоднего курса обследований и психоанализа после твоей нервной депрессии.

Эви думала о веревке, на которой хлопало белье, когда соседка развешивала его с необъяснимой свирепостью.

— Быть может, она устает, стирая и гладя по стольку рубашек каждую неделю, — сказала она. — Может, ее уже тошнит. Возможно, именно поэтому у нее такой вид, словно она протыкает их насквозь бельевыми щипцами.

— Послушай, Эви, ты уже почти поправилась, — Эд старался оставаться спокойным. — Ты не имеешь права распускать свой воображение по поводу самых нормальных вещей. Это нездорово. У тебя снова будет срыв.

— Извини меня, Эд, — она опять взялась за вязание. — Я больше никогда не буду ничего воображать.

— Вот и хорошо, — вздохнул Эд с облегчением. — Сказала она тебе, чем занимается ее муж?

— Он торговый представитель, — ответила Эвелина, позвякивая спицами. — Он продает режущие товары в рестораны… ножи, топоры, шинковки…

— Ну вот, мы и добрались до причины, — заметил Эд. — Торговые представители должны выглядеть безупречно. Поэтому он и меняет рубашки так часто.

— В самом деле? — Эвелина изучала свитер. Серая шерсть не имела ничего бодрящего. И она решила чем-нибудь оживить ее, маленьким орнаментом — красным, вероятно. — Ты его видел?

— Нет, — Эд снял и протер очки. — А ты?

— Каждое утро вижу. Он отправляется на работу чуть позже тебя. Он оставляет машину в аллее, перед окном нашей кухни. Появляется, когда я мою посуду после завтрака.

Эд полистал газету и остановился на спортивной рубрике.

— Как он выглядит?

— Очень высокий и тонкий, как лезвие ножа. Носит всегда серое. Он наводит меня на мысль о серой змее.

— Эви! — голос Эда прозвучал раздраженно. — Перестань говорить глупости.

— Хорошо. — Она поднялась. — Я иду спать.

В спальне она на мгновение задержалась перед окном. В соседнем доме виднелся свет; оранжевая полоса между прикрытыми шторами в оконном проеме образовывала продолговатый разрез в ночи. Она легла, приняла таблетку нембутала и заснула.

Каждое утро, поверх мыльной пены над раковиной с грязной посудой, она видела соседа; длинными шагами он направлялся к машине и усаживался возле ящика с образцами своих товаров. Он был худощав, черты его лица заострялись, как ножи, которые он продавал, глаза глубоко западали в орбитах. Машина трогалась с места и, проскрежетав по гравию, уезжала.

В конце концов, благодаря кратким появлениям соседки на заднем дворе, Эвелина познакомилась с ней поближе. Знала, как она проходит к мусорному ящику, как хлопает крышкой, откидывая ее движением кисти, чтобы бросить внутрь пакет, завернутый в бумагу, как с грохотом закрывает, как бьется с бельем, как разговаривает сама с собой. Иногда это была жалоба, иногда гневный монолог. Но говорила она неизменно тихим, почти неслышным голосом. Вскоре у Эвелины сложилось ощущение, что она понимает соседку. По ночам в их доме слышался шум. Это не напоминало беседу. Звуки были приглушенными, сдавленными. При наличии воображения можно было бы утверждать, что это сдерживаемые вскрики ярости или боли. Но она не давала воли своему воображению.

Два дня автомобиль не двигался с аллеи. И она сообщила об этом Эду. Он опустил газету.

— О! — сказал он вежливо, — уж не болен ли он?

— Возможно. Ее я тоже не вижу.

— Может, тебе стоит сходить к ним, а? Вдруг они оба больны.

— Нет, я не хочу к ним идти.

Он посмотрел сначала на газету, потом на жену.

— Почему? Ты говорила с ней? Было бы любезно осведомиться о здоровье.

— Она может решить, что я за ними шпионю.

На лице Эда смешались раздражение и жалость. Наконец, он произнес очень мягко:

— Я не думаю.

— Да нет же, это возможно.

В течение еще одного дня на заднем дворе не было никакого шума. Эвелина прислушивалась и ночью, хотя соседский дом выглядел явно уснувшим.

На следующий день неожиданно появилась соседка, чтобы снять давно высохшее белье. Теперь она обращалась с ним, даже с рубашками, как с вещами из ткани, неодушевленными и безличными, а не так, словно боролась с ненавистным врагом.

Эвелина подошла к общей ограде, положила на нее руки и наклонилась на их сторону:

— Я вижу, машина вашего мужа все время в аллее… — начала она.

Казалось, слова достигли мозга женщины, пройдя предварительно через какой-то фильтр, а собравшись в голове, приняли значение, заставившее ее вздрогнуть. Она глянула на машину, потом на Эвелину.

— Он отправился в поездку. — Выражение ее лица внезапно стало холодным и замкнутым. Кончиком языка она облизнула губы. — Ему нужно заключить договор. Это чересчур далеко, чтобы добираться на машине. Он поехал поездом, а автомобиль оставил мне.

— А! хорошо, — ответила Эвелина. — А то мы боялись, не заболел ли он.

— Нет, он не болен. Он совсем не болен.

Неожиданно женщина шагнула к ограде. Губы шевельнулись, словно она хотела произнести слова объяснения. Затем повернулась, вошла в заднюю дверь дома и закрыла ее за собой на ключ.

— Наш сосед в отъезде, — сообщила Эвелина Эду вечером.

Он улыбнулся:

— Все же сходила к ним?

— Нет.

— Вот как? Но ты говорила с ней?

— Да, я с ней говорила. — Эвелина склонилась над вязанием. — Днем она взяла машину и уехала.

Полистав газету, Эд углубился в чтение.

— Отсутствовала она недолго. Когда вернулась, в машине вместе с ней сидели две большие собаки.

Он опустил газету.

— А! да?

— Две большие худые собаки. Она привязала их к столбу на заднем дворе. Сегодня утром, — добавила Эвелина, — у нее была большая стирка. Когда белье высохло, она отправилась за собаками и привязала их этой бельевой веревкой.

— Может, когда мужа нет, она боится? Вот и взяла собак для охраны.

— Может быть.

Эвелина решила, что сумеет теперь обойтись и без нембутала, который принимала последние месяцы регулярно. Она задвинула на ночном столике как можно дальше флакончик со снотворными пилюлями и легла. Она думала о соседке, о собаках, о машине в аллее, соседке, собаках, машине…

В конце концов она поднялась и принялась разгуливать по дому, захваченному ночью.

Остановившись перед кухонным окном, она глядела в темноту и вдруг заметила огонек, пересекающий соседский двор. Ее глаза последовали за ним. Она услышала какое-то плюханье, рычание, урчание… Затем довольное сопение, которое сопровождает обычно утоленный голод. Огонек описал дугу и, приблизившись к дому, исчез.

Эвелина долго еще стояла у окна. Потом вернулась в спальню, выпила таблетку нембутала и заснула.

— Она не любит своих собак, — сказала Эвелина Эду несколько дней спустя.

— Ей ни к чему их любить. Это сторожевые собаки, а не салонные питомцы.

— Она их целыми днями выгуливает. Отвязывает и уводит с собой. Возвращается очень уставшая, собаки тоже уставшие. Потом, когда наступает ночь, она дает им обильную еду.

Эвелина думала о них, об этих зверях, весь день к чему-то принуждаемых, об их свисающих языках, об утомленной походке женщины, о ее лице, не выражающем ничего кроме усталости, о том, как она привязывает животных к столбу, делая узлы, еще узлы, опять узлы, в то время как псы ложатся, закрывая глаза, изнемогающие, пресытившиеся.

— Что говорит она о муже? Мне кажется, заключение этого договора тянется удивительно долго.

— Она ничего не говорит. Она выгуливает собак. Она их выгуливает и кормит.

Он отложил газету.

— Эви, ты что же, больше с ней не разговариваешь?

Эвелина смотрела на него, прижав спицы к груди.

— Я не разговариваю с ней потому, что ее не вижу. Она выгуливает собак и все. Она не развешивает белье на веревке. Она ничего больше не делает во дворе, только отвязывает и привязывает собак.

— Жаль. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь составлял тебе компанию. Может, и тебе прогуляться?..

— Нет, я не хочу прогуливаться ни с ней, ни с собаками.

Эвелина уронила вязанье на стул и отправилась спать…

Отяжелевшие собаки были теперь спокойными. Они стали жирными и ленивыми. Пройдя медленным шагом до конца привязи, они возвращались чуть ли не ползком и засыпали.

Эвелина спокойно вязала. Свитер был почти готов, тусклый, блеклый, но с ярко-алым орнаментом, которым она его разнообразила.

— Соседка увезла собак на машине, — сказала она Эду в пятницу вечером.

Он посмотрел на нее поверх очков.

— Правда?

— А вернулась одна. Вошла в дом, взяла два чемодана и снова вышла. Положила багаж в машину и уехала.

— Может, поэтому она и отвезла собак, что, вероятно, собралась в путешествие.

— Да, она отправилась в путешествие, без всякого сомнения.

— Или, может, собаки ей обходились чересчур дорого, — зевнул Эд, протер очки и опять разместил их на носу. — Не надо было заставлять их делать такие моционы. Это возбуждало их аппетит.

Он раскрыл газету и положил ее на колени.

Эвелина воткнула спицы в клубок и свернула свитер. Поднялась и долго стояла неподвижно.

— Не думаю, — сказала она. — Не думаю, чтобы это ей обошлось хотя бы в один цент.

Перевод с английского – Иван Логинов.

Content

Роберт Артур
СОСЕДИ