Фиона Вуд

Облако желаний

Fiona Wood

CLOUDWISH

Copyright © 2015 by Fiona Wood

This edition is published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC.

© Прокопьева Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Ученикам и преподавателям Пятничной вечерней школы, бывшим и нынешним.

В Джейн Эйр я узнаю себя. Меня удивляет, что многие люди не видят собственных отражений в героях. Между мной и Джейн не существовало никаких барьеров. Мы были словно одним целым.

Элис Уолкер

Сиднейский фестиваль писателей,

2014 г.

1

Дома она могла наслаждаться особым видом на мир, на все его просторы – через закопченное, узенькое окошко в коридоре. Закрепленный кусок стекла размером ровно шестьдесят пять на восемьдесят сантиметров. Когда-то ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы посмотреть в него, и каждый вечер город превращался в освещенную электрическими лампочками сказочную страну. Когда-то, когда она еще верила в сказки.

* * *

Мастер-класс по литературному мастерству в первый учебный день? А они не шутили в своей напутственной речи, когда сказали, что в этом году следует сразу же взяться за учебу. Приглашенная писательница, Ронетта Бартлок (должно быть, псевдоним), вещала о фантазиях. Она призывала учеников передать смысл фантазии так широко, как захочется им самим – большое спасибо – от сказок до политических манифестов. Под конец дня всех клонило в сон, и было почти невозможно вслушаться в ее тихий монотонный голос.

Для Ван Ыок фантазии разделялись на две категории: подпитывающие и бессмысленные.

Взять, например, мечты о Билли Гардинере? Бессмысленные. Они вызывали у нее легкую тошноту, как когда переешь сладкого. К тому же шансы на то, что им суждено сбыться, равнялись нулю – она уже как два года наблюдала за Билли Гардинером в его естественной среде обитания и убедилась в одном – он встречается с девчонками типа Пиппы, Тифф или Авы. Красотками, которые у всех на виду. Да и то недолго.

У шкафчиков сплетничали, что во время летних каникул он на паре вечеринок переспал с Холли.

Ван Ыок позволила себе украдкой взглянуть на этого самого парня. Он стоит прямо через проход. Так близко, что можно коснуться. Потягивается на стуле. Ладони, покрытые мозолями от весел, закинуты за светловолосую голову с неопрятной прической. Рукава закатаны, на руках выступили мышцы. В профиль его нос идеально соотносится со лбом и подбородком в совершенных пропорциях, которые, должно быть, и определяют визуальную гармонию. Золотое сечение. Она улыбнулась, представив, как измеряет его лицо, чтобы проверить эту теорию. Его глаза были закрыты. Он внимательно слушал? Или дремал? Наверное, он уже в половине шестого утра был на реке, со своей командой по гребле…

Подпитывающие фантазии… лучше было не злоупотреблять ими прямо перед сном – иначе можно настолько увлечься, что сон так и не придет.

Мечты об открытии собственной художественной выставки были подпитывающими. Она с легкостью, словно это реальность, представляла себе картинку за картинкой. Драматичные, снятые крупным планом, детальные изображения красивых вещей, вычурная, но модная толпа. Свои скромные благодарности в ответ на льющиеся медом похвалы. Нет, ну что вы… Вы слишком добры… Вспышки камер. Одежду… что-то в андрогинном стиле, строгое, от какого-нибудь японского дизайнера. Сланцево-серого цвета. Билли Гардинера, который жалеет, что он не общался с ней в школьные годы. Злится на себя из-за этого.

Но она верила, что даже самые потаенные мечты вполне могут воплотиться в жизнь. За исключением сцен с Билли Гардинером. Если она будет усердно трудиться, то все может быть.

К счастью, фантазии – это глубоко личное. И ее родители никогда про них не узнают. Потому что в их мечтах она была доктором. Белый халат. Стетоскоп. Высокие доходы. Комфортная жизнь для всех членов семьи. Большой дом в заветном пригороде Кью. (И почему все так одержимы Кью?)

Вот такая маленькая помеха.

Маленький сбой на «мечтыцелижеланияточкаком».

Но в этих подпитывающих фантазиях была одна дверь, которую лучше было не открывать. За той дверью стояли мама и папа – трудоголики, иммигранты в первом поколении, едва говорящие по-английски австралийцы вьетнамского происхождения – и кричали «неееееееееет», как в замедленной съемке в фильмах ужасов. А потом нападали на нее с тупыми предметами.

Она сделала глубокий вдох. Перед рукопашной с родителями по поводу выбора курса в университете предстояло сперва окончить школу. А сейчас лишь первая неделя двухлетней программы подготовки к поступлению в высшие учебные заведения – «Международный бакалавриат»[1] в школе Кроуторн-Грэммар, в которой она училась с девятого класса.

Как бы то ни было, Ван Ыок ограничила себя в желаниях, мечтах и фантазиях, потому что была слишком прагматична. Она предпочитала то, что можно доказать или подержать в руках. Реальное, осязаемое – надежный материальный мир. Физику. Химию. Искусство. Больше всего остального – искусство.

Ван Ыок положила ладони на колени и несколько раз растянула пальцы – это упражнение порекомендовал доктор, когда в прошлом году ей диагностировали травму повторяющихся нагрузок. Тогда она была невероятно подавлена этой новостью, потому что пришлось переработать содержание портфолио, которое она готовила к завершению учебной программы, и заменить свои фотореалистичные, нарисованные быстрыми мазками рисунки на настоящие фотографии. Как и барабанщики, художники очень суетливы; она скучала по ощущению карандаша в пальцах, который был словно их продолжением, и до сих пор ее ладонь дергалась из-за его отсутствия. К счастью, фотокамера тоже отлично прижилась в руке.

Раскрасневшись от воодушевления, в викторианских сапожках и сарафане в стиле ретро, мисс Бартлок предложила классу выбрать по предмету из ее коробочки с творческими заданиями.

Этот курс ставил перед ними задачу представить вещи такими, какими они могли бы быть, а не такими, какими они являются на самом деле. Позволить себе перенестись в другие места, в другое время.

Холли Бродерик рассказывала о пентхаусе своей подруги, и, видимо, это был предел ее мечтаний. Эта девица – дитя любви Ухмылки и Оскала. Половину своего времени она тратит на то, чтобы произвести впечатление, другую половину ищет, кого бы втоптать в грязь. Холли не такая красивая, как Ава, не такая богатая, как Пиппа, не принадлежит к элите, как Габи, но, черт, ей нет равных по части злорадства. Если бы Холли могла почувствовать всю неприязнь Ван Ыок, то она, наверное, сразила бы ее насмерть. Легче всего было избегать встречаться с ней взглядом, дабы не спровоцировать смертельных случаев, хотя Холли их вполне заслуживала.

Почему дни в начале учебного года тянутся так медленно, а в конце – проносятся со скоростью света? Неужели прошло всего шесть часов с тех пор, как она надела отутюженную мамой летнюю школьную форму и выглянула в окно, чтобы полюбоваться видом на миллион долларов? Хотя квартира в пентхаусе в Мельбурне обладает видом на все два, а может, и три миллиона. Цены на недвижимость становятся просто нелепыми!

Ее родители все равно не платят за вид из окна. Они живут за счет государства. В захудалом муниципальном многоквартирном доме с низкой арендной платой. Ван Ыок была единственной в классе, кто живет в таком месте. Но вид из окон их квартиры прекрасен. Вернее, то, что можно было разглядеть через маленькие стекла в алюминиевых рамах, покрытые снаружи вековым слоем грязи.

Когда коробочка с заданиями оказалась у Ван Ыок, все интересные штуковины уже разобрали. На партах одноклассников лежали маленькие пластиковые куклы и машинки, перья экзотических птиц, старые монеты, пара карт Таро, осколки фарфора и даже несколько косточек. Она порылась в коробке. Остались лишь бесполезные ракушки и, естественно, винтажные почтовые открытки. Классика жанра. Скромным достаются самые отбросы.

Она ненавидела литературное творчество. Это было ее самой нелюбимой частью английского языка, и ей казалось, что она уже написала столько сочинений, чтобы хватило закрыть этот курс. Лето прошло не особо ярко. Была куча времени, чтобы как следует подготовиться к учебному году.

Мисс Бартлок подошла к ней, помешала рукой содержимое коробки и снова протянула ее Ван Ыок. Из-под открыток выглядывала стеклянная колбочка. Это уже было интересно. Ван Ыок взяла ее, чтобы рассмотреть поближе: маленькая трубочка из стекла, с каждой стороны закручена крышечкой. Внутри виднелся клочок бумаги с выцветшими чернилами, на котором тонким витиеватым почерком написали: «ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ».

Колбочка нагрелась в руке до температуры тела, когда она выбрала ее, как им было сказано. «Загадать желание» ассоциировалось обычно с Билли Гардинером. В каком-то другом мире она могла бы быть частью всего этого. А не жить в свалке с ярлыками «ученица на стипендии»/бедная/умная/азиатка. Она была бы одной из компании. Многие из «компании» были азиатами; это многонациональное общество. Но, в отличие от Ван Ыок, они принадлежали к привилегированному классу: дети из диаспоры, местные во втором или третьем поколении.

Она представляла, что у нее есть деньги в кармане на то, чтобы после школы выпить кофе где-нибудь на Гревилл-стрит. Свободные выходные, чтобы просто потусоваться с друзьями. Истории о том, где она провела последние праздничные каникулы, чтобы поделиться ими. Семья, в которой она чувствовала бы себя расслабленной и принимала как должное, хотя порой и могла пожаловаться. И парень, как Билли Гардинер. Она получила разрешение – почти прямой приказ – загадать желание. Глубокий вдох. И она загадала желание, болезненно осознавая его неосуществимость, понравиться Билли Гардинеру. Даже больше, чем просто понравиться. Пусть он предпочтет ее всем другим девчонкам в школе. Всем другим девчонкам в мире. Пусть он считает ее… потрясающей.

– Прошу каждого что-нибудь написать, – говорила мисс Бартлок, глядя на часы.

Ее голос звучал так монотонно, как у кого-то, кто проводит медитацию. К тому же ее глаза были закрыты.

– Просто начните писать… позвольте словам вытекать… откройтесь для своей темы… приветствуйте любую идею, пришедшую на ум… не думайте о правописании или грамматике… помните про замечательные команды «выбрать все/удалить» – это будет вашей разминкой, ничем не стесненной, и этого никто не увидит.

Оглянувшись по сторонам, Ван Ыок ощутила неловкость, осознав, что она единственная из всего класса не стучит по клавишам ноутбука. Быть последней – пусть даже в свободном сочинительстве – это не в ее правилах.

И тут же появились идиотские комментаторы. Они без приглашения поселились в ее голове и вставляли замечания по поводу каждого ее огреха. Это были два седых старичка, и они обижали Ван Ыок критикой, стоило ей хоть на секунду замяться в нерешительности, сделать хотя бы одну ошибку.

– Да, наша ученица на стипендии напортачила.

– Эта приглашенная писательница расскажет в учительской о ее медлительности?

– Вполне возможно.

– Возможно? Да так и будет! Ван Ыок Фан нужно взять себя в руки, если она планирует окончить школу.

Ван Ыок разжала пальцы, чтобы еще раз взглянуть на стеклянную колбочку, но она исчезла. Наверное, выскользнула из руки, когда Ван Ыок предавалась мечтам о Билли. Она посмотрела на колени. Нагнулась, чтобы проверить под партой. Проверила под стулом. Под партой перед собой. Под партой позади. В своем пенале. Выложила все из пенала. Уронила кое-что из пенала на пол. От растущего чувства неловкости ее щеки заполыхали все сильнее. Учительница, наверное, решит, что она украла колбочку, – Ван Ыок, как самая бедная ученица класса, все время этого опасалась. Черт, да куда же она подевалась?

Все, кажется, были заняты сочинением. Поэтому она рискнула встать из-за парты. Да нет же, вряд ли колбочка угодила в ее платье. Ван Ыок встала, оттопырила платье спереди, посмотрела вниз, встряхнулась, стараясь сделать это как можно незаметнее. Подвигала плечами. Подпрыгнула. Но из платья ничего не выпало.

– Что-то потеряла? – На нее странно смотрел Билли Гардинер. И неудивительно. Понятное дело, он видел все ее попытки отыскать колбочку. Он нагнулся и поднял с пола ручку. – Это?

– Нет. – Она забрала ручку. – Но все равно спасибо.

Ван Ыок подняла руку, и к ней подошли викторианские сапожки.

– Простите, я куда-то подевала такую маленькую… – Ван Ыок пальцами показала размер колбочки.

Мисс Бартлок кивнула и зашептала, видимо, чтобы не отвлекать остальных учеников.

– Не волнуйся… прости, как тебя зовут?

Занервничав, Ван Ыок произнесла свое имя на самом правильном вьетнамском, с ритмичными двойными гласными и восходящей интонацией над «о» в «Ыок». Мисс Бартлок не совсем уловила произношение, поэтому она повторила свое имя с типичной для английского языка ровной интонацией, как обычно представлялась в школе, потому что так все могли выговорить, как ее зовут: Ван Ок.

– Вещи из этой коробочки пропадают, но потом возвращаются на место.

– Но я везде смотрела.

– Тебе лучше начать работу – я пообещала мисс Нортон, что после урока вам всем будет, чем заняться.

Ладно. Свободное сочинительство. Свободное свободноееееее мнееееее тебееееее бла-бла-бла желание на тему фантазии желание мелькание жужжание желание зажигание заклинание ликование наказание описание что я напишу я напишу сочинение правильно неправильно свободно войти желание желание желание я желаю я жалею что прочитала статью про новый закон гребаного правительства о людях-беженцах как они смеют как они смеют стоять в своей крепости на высотах в башнях привилегий и клеймить обрушивать опалу на людей которые не могут отыскать точку опоры в зеленых водах плывут тонут мягкий песок песок очень далеко слишком далеко далеко далеко внизу никогда не достигнуть берега они не отличаются от нас мы и они они это мы мы они и мы это они они и мы они мы они мы они мы желаем чтобы мы они они желают чтобы мы ушли ладно разминка.

Выделить все. Удалить.

Творческое задание: Слово «желание». Ван Ыок Фан. Английский язык: 11015EN(N).

Многие из нас хотят одного и того же, это простое желание, но, однако, оно трудновыполнимо: мы хотим жить в справедливом обществе, где все равны, и это общество готово принимать тех, кто ищет убежище от политических и религиозных преследований. Мои родители нашли такое общество, когда в тысяча девятьсот восьмидесятом году приплыли из Вьетнама в Австралию на обычной лодке. За прошедшие годы хорошего в этом обществе поубавилось, и когда к власти пришло коалиционное правительство, политика в отношении иммигрантов, к сожалению, ужесточилась. Я желаю, чтобы все было по-другому…

Полчаса пролетели в приступе политического гнева. Как посмело правительство называть людей, ищущих убежища и прибывших на лодках, «нелегалами», намеренно вводя в заблуждение свой электорат? Поколение, к которому принадлежали ее родители, получило убежище после падения Сайгона. Европейцы получили убежище после Второй мировой войны. Сейчас построили специальные центры временного размещения беженцев на островах Манус и Науру, где содержались дети из Ирака и Афганистана. Австралия стала страной, которая перестала заботиться о своих гуманитарных обязанностях. Как так?

Печатая все это, Ван Ыок старалась представить себе те страх и отчаяние, которые испытывали люди, рискнувшие бежать вот таким способом, подвергая опасности как себя, так и членов своих семей.

Билли Гардинер больше в ее мыслях не появлялся.

Интересно, все ведут такую двойную жизнь?

* * *

Собираясь домой после занятия по игре на гобое, Ван Ыок заметила, что у шкафчиков не осталось никого, кроме Билли Гардинера. И он, как оказалось, смотрел на нее.

– Ну что, ты нашла, что искала?

Он не мог говорить с ней. Билли Гардинер никогда не оставался после уроков, чтобы поболтать с Ван Ыок Фан.

Он подошел на несколько шагов ближе. «Зажужжал». Вынул из кармана телефон, посмотрел на него, отключил и убрал обратно.

– То, что, как ты думала, было у тебя в платье – ты нашла это?

Билли улыбался, задавая вопрос. В своем списке важных дел популярного парня он поставил ее на первое место и даже не ответил на телефонный звонок. Внимательно смотрел на нее. Не в духе «прости, что задел тебя, когда проходил мимо», и не в духе «оглядывал толпу и не собирался смотреть на тебя», и не в духе «не знаю, кто ты». Нет, он смотрел ей прямо в глаза. Ждал ответа. Готов был слушать.

– Нет, – сказала она. – Не нашла.

И ушла.

– Как мило, Ван Ыок, – тихо проговорили комментаторы в голове. – Именно так и нужно себя вести, когда с тобой говорит парень твоей мечты.

– Ага, отличный был ход, но что это? Смотрите, она уходит!

– Она капитулирует.

– Она…

– О, да заткнитесь вы уже, – пробормотала она.

2

Два стука в стену ее спальни. Это Джесс из соседней квартиры. Кофе? Три удара в ответ. Уже иду.

Ее отец ушел на работу, так что в кухне ее встретил лишь суровый взгляд матери.

– Пока, ма, – сказала она, поднимая со скамьи упакованный ланч.

– Хватит тратить свое время впустую с Джессикой, – ответила ей на вьетнамском мама.

Дома они всегда говорили на вьетнамском. Мама едва могла говорить по-английски, на самом базовом уровне, которого было достаточно, чтобы выживать. Удивительно было, что она вообще могла на нем говорить, учитывая, что двадцать недель занятий были больше двадцати лет назад. Ван Ыок то и дело предлагала маме научить ее еще чему-нибудь, но она лишь отмахивалась. Слишком поздно, слишком поздно. И, наверное, была права. По работе она сталкивалась лишь с вьетнамками, общалась с ними же, ходила за покупками во вьетнамские магазины на Альберт-стрит… не так уж и нужен был ей английский. Особенно, когда у нее растет дочь, которую всегда можно попросить перевести.

– Мы только быстро выпьем кофе, мама. Иначе я приду слишком рано. А нам нельзя приходить слишком рано.

Ее мать понятия не имела, что школа одобряет, а что нет. Тот мир казался для нее таким же далеким и загадочным, как луна. У нее был страх перед школой: ее дочь учится там по стипендии; они могут отнять эту стипендию. Козырная карта была у Ван Ыок – все коммуникации со школой велись через нее. Иногда казалось подлым и слишком простым разыгрывать эту карту, но все-таки было здорово быть единственным членом семьи, говорящим на английском, хотела она того или нет.

Ван Ыок взяла банан из миски с фруктами и поцеловала маму на прощание.

Женщина кивнула в ответ и снисходительно махнула ей на дверь.

– Веди себя хорошо. Учись прилежно.

Как же сильно она ненавидела, когда мама произносила эту фразу – «Учись прилежно»! Сколько раз ей приходилось ее слышать? (Три тысячи шестьсот раз, она считала. Плюс-минус.)

Ван Ыок пошла к Джесс, двенадцать больших шагов по бетонному полу коридора, а когда они были маленькие, шагов было шестнадцать. Металлическая дверь-ширма открыта, кофе готов. Родители Джесс, служащие уборщиками в местной государственной больнице, работали в утренние смены и уже давно ушли.

– Твоя мама прибила бы тебя, – сказала Ван Ыок, кивнув на открытую дверь.

Джесс лишь пожала плечами.

– Ее день будет прожит зря, если я не дам ей повод прибить меня. – Она протянула Ван Ыок кофе в высоком стакане. – Как прошел первый день бакалавриата?

Ван Ыок сделала глоток. Растворимый кофе, разведенный кипяченой водой и щедро приправленный сгущенным молоком. Вьетнамская фишка. Перед школой – то, что надо. Летишь туда на маленьком облачке из сахара и кофеина. В школе Кроуторн она узнала множество вещей вне учебной программы, и одной из них было то, что растворимый кофе сродни преступлению, страшному греху. Если ты не отдал четыре бакса за то, чтобы тебе его приготовил бариста, то это уже не кофе. Но они не знали, что теряли.

– Да все как обычно. Но работы уйма – я на это не подписывалась, – ответила Ван Ыок, про себя подумав, что бакалавриат начался странно. После школы со мной заговорил Билли Гардинер. Но она не собиралась ничего говорить Джесс до тех пор, пока не выяснит, что за этим стояло.

– Как в одиннадцатом классе?

– То же самое. Если в общем, то они объявили нам, что работы куда больше, чем мы представляли, и нам следует с самого первого дня учиться как следует, если мы хотим составить конкуренцию остальным, и бла-бла-бла…

В школе Джесс – прежней школе Ван Ыок – была стандартная школьная программа штата Виктория для одиннадцатых и двенадцатых классов. В школе Кроуторн помимо стандартной предлагали альтернативную программу для одаренных школьников – Международный бакалавриат. То, что именно Ван Ыок, а не Джесс досталась стипендия в школе Кроуторн, было каким-то безумием. С самого первого класса их оценки были почти одинаковыми. Они поочередно занимали первое и второе места по большинству предметов. Ирония была в том, что Ван Ыок – она поняла это уже позже – выиграла грант, не веря в то, что ей это удастся. Убедив себя в этом, на собеседовании она открыто говорила о своих взглядах на политику и общество, о своем намерении рано или поздно начать изучать искусство и о том, каким она видит свое портфолио через несколько лет.

Джесс давала стандартные ответы, выдрессированные на инструктаже перед собеседованием, и ничего. Стипендию она не получила. Но она не врала, когда говорила, что счастлива остаться в своей родной школе – Средней школе для девочек Коллингвуд. И какой-то части Ван Ыок тоже хотелось там остаться. Но вот горькая правда – ее родители гордились ею, а Джесс разочаровала своих родителей, которые, ко всему прочему, еще и потеряли деньги, выплаченные за инструктаж. В старой шутке говорится, что для азиатов А с минусом равно незачету, но на самом деле для азиатов незачет – это когда ты не получил стипендию. Ван Ыок получила еще и бонус – «преимущество гобоя», как называли это девчонки, – играя в оркестре на одном из самых малозаметных музыкальных инструментов. Но его выбрали лишь потому, что ее отец нашел этот инструмент, дремлющий в футляре с красной обивкой, в одном из ломбардов на Бридж-роуд всего за двадцать долларов. Джесс была просто еще одной скрипачкой.

* * *

На Альберт-стрит открывались магазины, тротуары мыли от ночных рвотных масс и утренних собачьих лужиц. Был четверг, так что все рестораны, туалеты которых находились на задворках, закрылись. В день выплаты государственных пособий все ищут местечко, где можно покутить.

– Ван Ыок, Джессикааа!

Девочки остановились у двери. Это Льен Луу из их квартала. У нее своя пекарня наподобие тех, где всегда полным-полно всяческих пряных сладостей, и – сегодня счастливый день – она угостила их неполучившимися фруктовыми булочкми. И еще Льен Луу была тетушкой классного Генри Ха Мина из знаменитого кафе «Роллы Генри Ха Мина».

Девчонки, болтая и жуя булочки, проходили мимо двуязычных вывесок, защищенных решетками и исписанных граффити, ателье, химчисток, магазинчиков, где все продавалось по два доллара, хотя кое-что стоило все пять, рыбных лавок, магазинов, торговавших кухонной утварью, огромных бакалейных и магазинов электротоваров и множества ресторанчиков, где готовили «настоящий» суп фо, обожаемый мельбурнским средним классом.

Сейчас, конечно, у детей вьетнамцев-иммигрантов во втором поколении были собственные роскошные, стильные версии таких ресторанчиков, где еда стоила в три раза дороже, и находились они вдали от мини-Сайгонов Ричмонда, Футскрея и Бокс-Хилла[2]. Генри был одним из них. «Роллы Генри Ха Мина» располагались на Чапел-стрит, и снаружи всегда собиралась очередь. Ван Ыок и Джессика работали там по средам, делали роллы из рисовой бумаги или, если смена начиналась раньше, лепили заготовки для роллов.

На Пант-роуд девчонки попрощались, как обычно, стукнувшись два раза костяшками пальцев, и разошлись в разные стороны.

3

После утренних занятий по физике, когда Ван Ыок выходила на улицу, чтобы съесть ланч, ее остановила Лу. Ван Ыок надеялась столкнуться с Лу или Майклом, которые, хоть и не были ее друзьями, относились к ней дружелюбно. И они никогда не игнорировали ее присутствие, когда в перерыве на ланч она садились рядом с ними.

– Ты идешь на эту фигню? – И Лу зачитала с листовки: – Ознакомительное собрание на тему «Как я могу помочь обществу?».

– Я забыла про него.

Отлично. Еще больше работы. Это было частью курса «ТДО» – «Творчество, Деятельность, Общество», обязательной составляющей бакалавриата, нацеленной на то, чтобы все ученики были всесторонне развитыми личностями. Разработчики учебной программы МБ, наверное, думают, что у школьников полно свободного времени? Они издеваются, не иначе, если считают, что человек может с этим справиться, что это гуманно, – нам едва хватает времени, чтобы быть работоспособными ботами-зубрилами.

* * *

Лу пришла в школу Кроуторн только в четвертой четверти прошлого года, новенькая девчонка в «Маунт Фэрвезер», учебном лагере вдали от города, на природе, где предстояло проучиться целый семестр. И за этот семестр Лу, особо не стараясь, показала всем, что она крутая. У нее был собственный круг общения. Она вступалась за слабых. У нее были моральные принципы. И еще она обладала суперкрутым талантом – умела петь. К тому же у нее были матери-лесбиянки, что, кажется, тоже считалось крутым и добавляло ей значимости в глазах остальных.

Когда Ван Ыок рассказала о Лу Джесс, та, услышав о матерях-лесбиянках, с радостными криками выбросила руку вверх, совсем нетипичное для нее проявление восторга. Джесс была лесбиянкой – или, как она сама себя описывала, «лесбиянкой в ожидании».

Она с самого начала знала, что не гетеросексуальна, но твердо верила, что ни за что не сможет признаться в этом родителям до тех пор, пока не окончит школу и не начнет сама зарабатывать на жизнь, потому что они скорее поменяют замки на дверях, чем смирятся с ее сексуальными предпочтениями. Джесс относилась к этому с философской точки зрения, но, не отказываясь от собственных убеждений, она понимала, что, пока учится в школе, родители будут против любых романтических увлечений.

По мнению Джесс, родители могли бы изменить свое мнение о том, что значит иметь дочь-лесбиянку, если Пенни Вонг[3] (кумир обеих девчонок) когда-нибудь станет премьер-министром Австралии. Премьер-министр, лесбиянка и азиатка в одном лице – это могло бы склонить чашу весов в пользу Джесс. Но опять же…

* * *

– Нам разрешили взять обед с собой, – сказала Лу. – Хотят, чтобы мы начали привыкать все следующие два года делать несколько дел одновременно. Ура, ребята.

В главном актовом зале, громко переговариваясь и шумя, сидела почти половина одиннадцатого класса. В этом огромном помещении с высокими потолками, длинными окнами, отличной акустикой и профессионально оборудованной сценой был такой гладкий и блестящий паркетный пол, что Ван Ыок пообещала себе до окончания школы обязательно покататься по нему в носках.

Она села с Лу и Майклом. По другую сторону от нее расположилась Энни, которая, казалось, все время была в движении, и сидеть рядом с ней можно было, лишь сжавшись на своем месте, потому что Энни всегда выходила за границы своего личного пространства и постоянно задевала рядом сидящих локтями, ногами или случайно попадала в них ручкой.

Пока мисс Кинг, которая была координатором курса «ТДО» и вообще координатором всего одиннадцатого класса, начала, усадив всех по местам, объяснять составляющую «служения» – и вызвала недовольные стоны, когда сообщила, что расписание волонтерской работы все должны были составить еще вчера, – Ван Ыок старалась избегать последствий необычайной активности соседки. Когда она повернулась к Энни, чтобы попросить больше не толкать ее, то уставилась прямо на Билли Гардинера – похоже, они с Энни поменялись местами. Он одарил Ван Ыок довольной улыбкой и наклонился, чтобы рассмотреть, что у нее на ланч.

– Ням-ням, – произнес Билли, угостившись фаршированным омлетом, приготовленным мамой Ван Ыок в качестве угощения в первую неделю возвращения в школу.

– Объедение! – воскликнул он с полным ртом. – Ты сама это приготовила?

Билли смотрел на рассыпавшийся кориандр, курицу и ростки фасоли так, словно омлет был предметом серьезной экспертизы.

– Что там?

Ван Ыок почувствовала, как от смущения зарделись щеки. Ей совсем не хотелось стать объектом грубых шуточек Билли Гардинера. А вдруг он сейчас выплюнет еду и притворится, что его вот-вот стошнит? Ее саму затошнило при мысли о том, что может произойти в следующий миг, и она закрыла от него свой ланч.

Лу, видя, что происходит, наклонилась вперед и заговорила вместо Ван Ыок:

– Хватит воровать еду!

– Это не воровство, а обмен, – ответил Билли и открыл большой бумажный пакет. – Что будешь?

Он положил пакет на колени Ван Ыок и, порывшись, извлек оттуда контейнер с клубникой, которым помахал перед ее носом. Она покачала головой, глядя прямо перед собой и со страхом ожидая неизбежного – когда станет мишенью его насмешек или получит какое-нибудь гадкое прозвище. Что она сделала, чтобы заслужить это внимание? Вот он толкает ее локтем.

– А как насчет… домашнего батончика из мюсли?

Ван Ыок снова покачала головой, намеренно не глядя на него. Опять шорох бумаги.

– Апельсиновый торт?

Ван Ыок придвинулась ближе к Лу и убрала пакет Билли со своих колен.

– Ладно, так и быть. Фокачча с куриным шницелем и капустным салатом… напополам? – Билли вытащил огромных размеров сэндвич и предложил его Ван Ыок. Она отвернулась. – Слушай, здесь точно должно быть то, что ты любишь. Может, яблоко? Какая еда тебе нравится?

– Оставь ее в покое, Гардинер, – сказал ему Майкл, сидящий через два места от него.

– Я лишь пытаюсь поделиться, – ответил Билли.

– Одиннадцатый класс, прошу внимания, – в тот же момент проговорила мисс Кинг.

Билли наклонился так, что почти касался лица Ван Ыок. Она приготовилась к худшему. Ну вот, сейчас начнется.

– А ты знаешь, что ее зовут Джо? – кивнул Билли в сторону сцены. Его голубые глаза сияли от глупости сказанного – и на удивление, слова не имели никакого отношения к Ван Ыок. – Джоанна. Джо Кинг. Реально.

Ван Ыок рискнула взглянуть на него. Только широкая озорная улыбка, адресованная ей, никакого злорадства. Бред какой-то. Билли Гардинер никогда бы не стал заводить разговор и шутить с любой Ван Ыок Фан в мире.

– Кстати, а твое имя, что оно значит? Как переводится?

– Облако желаний.

– Облако желаний? Облако желаний. Круто! И необычно. Слушай, а это ваше семейное имя или как?

Билли ждал ответа. И точно решил поиздеваться над ней. Разве он не в курсе, что большинство имен что-то да означают? Например, его имя, Уильям, означает «шлем». Зачем-то она выяснила это. Мысленно отругав себя за это, Ван Ыок оглянулась по сторонам – не смеется ли кто из его дружков. Его взяли на слабо, он заключил пари и выиграл. Притворился, что дружит с этой убогой азиаткой.

Не ответив Билли, она повернулась к мисс Кинг.

– А теперь для тех, кто еще не подыскал себе работу. Давайте подумаем все вместе. Итак, пожалуйста, поднимайте руки, делитесь идеями.

Пара человек без особой охоты подняли руки.

– Навестить пожилых.

– Или детскую больницу.

Энни вскинула руку.

– Эмигрантов! – с облегчением, что смогла хоть что-то придумать, сказала она, а потом с ужасом наклонилась через Билли к Ван Ыок. – О БОЖЕ, прости, я не имела в виду тебя.

– Ван Ыок не эмигрантка, тупица! Она австралийка, – огрызнулся Билли.

– Давай ты не будешь так разговаривать с людьми, – огрызнулась Лу.

– Я же сказала, что не имела в виду ее, – огрызнулась Энни.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть эмигрантом, – заявила Ван Ыок.

Они все умолкли в замешательстве. Роли поменялись. Какого черта, она, Ван Ыок, начала говорить таким тоном? Она предпочитает молчать, а тут у нее был такой властный голос. И с какого перепугу Билли Гардинер ринулся защищать ее?

– Билли, Ван Ыок, Лу, Энни, – когда мы закончим, вы можете остаться и сложить стулья, – сказала мисс Кинг.

* * *

– Замечательно. Вот и вся благодарность за то, что я подумала об эмигрантах, – со стуком поставив один стул на другой, пожаловалась Энни и посмотрела на Ван Ыок. – Прости. Еще раз. Просто я бы не отказалась от десяти минут положенного мне перерыва на ланч. Ребята, а вы уже определились со своей волонтерской работой?

– Есть парочка возможных вариантов, но ничего интересного, – ответила Лу.

Билли поднимал стулья, как перышки.

– Я тоже еще нет. Пока единственное предложение – обрабатывать данные в исследовательском проекте отца. Но я скорее отстрелю себе яйца, чем буду заниматься этой ерундой.

Отец Билли был известным доктором, который занимался разработкой новых методов лечения меланом.

– Знаете, что я ненавижу больше всего? Что почти все припишут себе лишние часы, а такие придурки, как я, станут вкалывать по-настоящему, – поделилась Энни.

– А ты уже знаешь, чем будешь заниматься? – спросила Лу.

– Я пытаюсь попасть в программу по восстановлению растительного покрова побережья, – ответила Энни. – Кто знал, что придется чуть ли не на коленях умолять, чтобы тебе позволили помогать? – Она с грохотом поставила очередной стул. – Мое участие в бакалавриате и так висит на волоске, так что я проклята с самого первого дня.

Энни только недавно начала учиться в бакалавриате, но ее родители обещали школе, что их дочь улучшит оценки, если ее допустят к этой программе.

– А ты, Ван Ыок? – спросила Лу.

– Я работаю в обучающей программе для детишек, у чьих родителей английский – второй язык.

– О, я тоже с радостью занялась бы этим – там требуются наставники?

Ван Ыок замялась. Было бы здорово, если в подготовительном клубе работал бы кто-то типа Лу, но если она предложит ей прийти, то нарушит одно из своих «золотых» правил: отделять школьную жизнь от личной жизни.

– Там довольно скверно. Очень шумно. В основном мы работаем с детьми, проживающими в квартирах государственного жилищного фонда Восточного Мельбурна.

– А вообще-то детям она нравилась. И именно благодаря ее еженедельным занятиям с Деби, одной из наставниц, Ван Ыок умела так же хорошо говорить и читать по-английски, как и ее одноклассники.

– А когда проходят занятия? – спросил Билли.

– По пятницам, в пять часов вечера.

– И как это все работает?

Как описать настоящий хаос, который каждую неделю упорядочивался?

– Около двухсот детей и двухсот наставников встречаются в зале церкви Сент-Джоуи, рассаживаются за столы и примерно час школьники помогают детям с домашней работой. Или вообще с учебой. Или с жизнью в целом. Иногда приходят их мамы и тоже помогают. Все дети получают что-нибудь перекусить и коробку сока. Тех, кто живет далеко, потом развозят по домам на автобусе.

– Супер! – сказал Билли. – И это единственный день, когда у меня нет тренировок после обеда. Так что я тоже мог бы этим заняться.

– Да, но только тебя еще никто не приглашал, – ответила Лу и, глядя на Ван Ыок, закатила глаза. – Хоть ты и считаешь себя белым, которому все должны, тебе все равно нужно получить приглашение.

– Но я ведь могу прийти, правда? – умоляюще глядя на Ван Ыок, спросил Билли. – Ну, пожалуйста.

Ван Ыок, Лу и Энни дружно на него уставились – что это такое сейчас было?

– Я спрошу, – неохотно ответила Ван Ыок. – Но вы не можете просто так взять и прийти. Вам нужно разрешение на работу с детьми.

– Ладно, в любом случае дай мне знать, – сказала Лу. – Я бы с радостью помогла, если им нужны еще люди. Я могу быть репетитором по любому предмету, для любой возрастной группы.

– Я тоже, – поддакнул Билли.

Ван Ыок так привыкла, что Билли Гардинер все время дразнился, шутил, да и вообще делал все, чтобы вызвать смех остальных, что сейчас ей было трудно поверить в то, что он настроен серьезно.

4

Ван Ыок пошла домой вниз по Пант-роуд, вдоль реки к Черч-стрит, потом через мост, но остановилась на полпути, чтобы посмотреть на мутные воды реки Ярра и полюбоваться открывающимся с моста видом на город. Вместо того чтобы слушать на айподе диалоги по французскому, она все это время пыталась разгадать загадку Билли Гардинера.

Ее первое предположение было вызвано исключительно логикой – у него на уме заранее спланированная пытка. Сегодня не конец, нет, он специально тянул время. От этой мысли по коже поползли зловещие мурашки. Ван Ыок остановилась, поправила рюкзак, чтобы было не так тяжело, и убрала челку с глаз. Наверное, это был какой-то тщательно разработанный план, спор с высокими ставками: попытаться убедить ее, что она ему нравится, а потом унизить у всех на глазах. Типа той сцены из фильма «Нецелованная»[4], где главная героиня вспоминала, как парень мечты должен был отвезти ее на выпускной бал, а вместо этого обкидал яйцами и умчался с другой. По мнению Ван Ыок, это было очень обидно. Так что для нее лучше всего будет избегать Билли. Что-что, а оставаться в тени она умела.

Но потом ей вспомнился случай, доказывающий, что у Билли Гардинера было (хотя он тщательно это скрывал) сердце. В прошлом семестре, когда они оказались в лагере «Маунт Фэрвезер», она случайно подслушала его телефонный разговор с сестрой. Ван Ыок точно знала, что это была его сестра, потому что тем же днем, когда Бен Капальди спросил его, кто звонил, он ответил: «Сестра». В «Маунт Фэрвезер» каждый телефонный звонок был важным событием, потому что их количество строго ограничивалось.

Ван Ыок очищала и убирала в футляр гобой, а Билли, должно быть, прислонился к другой стороне стены репетиционной комнаты, когда говорил по телефону, который вообще-то нельзя было выносить из канцелярии. Но Билли и правила? Ван Ыок постеснялась открыть дверь и пройти мимо него и осталась в комнате. Судя по всему, его сестру бросил парень. И Билли вел себя… идеально. Он был участливым и любящим. Он слушал. Он признал ее чувства, но был уверен, что скоро ей станет лучше. Он напомнил ей о том, как важно съесть шоколад и посмотреть «Девочек Гилмор» и «Веронику Марс»[5]. И завершил звонок словами: «Я всегда знал, что этот парень придурок», что, видимо, заставило его сестру рассмеяться, потому что он тоже начал смеяться, а потом добавил: «Вот это другое дело». И еще он сказал: «Звони мне в любое время». А затем: «Я люблю тебя, помнишь?»

Ван Ыок плелась по Альберт-стрит. Вообще-то Билли Гардинер был еще и умным. Настолько умным, что учителей это доканывало. Казалось, он не обращал никакого внимания на других, а потом вдруг правильно отвечал на вопросы, заданные специально, чтобы загнать его в тупик. Кажется, он умел без всяких на то усилий концентрироваться сразу на нескольких вещах одновременно.

Жар от асфальта обжигал ноги сквозь дырочки в туфлях. Из дверей ресторанов время от времени доносились ароматы кориандра, чеснока и лемонграсса. Ван Ыок шла домой давно привычным маршрутом, старалась избегать наркоманов, потому что ее форма ученицы частной школы так и манила к себе всяких нелицеприятных субъектов, и через каждые три метра натыкалась на знакомых.

Подойдя к высотному зданию, где располагалась ее квартира, Ван Ыок с наслаждением остановилась в знакомой длинной тени, которую оно отбрасывало ближе к знойному вечеру.

Отлично. На площадке тусовались Ник Спэрроу и его дружки. Почти всех маленьких детей позвали на обед домой. На улице остались только большие мальчишки, которые тут же заняли место малышей.

– Телка, телка, телочка! Эй, телочка! Леди хочет пошалить. – Ник схватил себя за промежность и повращал бедрами.

Серьезно? С чего она должна выслушивать второсортные пошлости Ника Спэрроу, которые он позаимствовал из американского сериала? Средь бела дня, да еще и на собственной территории? Она посмотрела, кто именно был с ним. Мэтью Тран и еще три парня, которых она знала по начальной школе Уэст-Абботсфорд. В любой другой день она притворилась бы, что их здесь нет, и прошла мимо. Может, дело в том, что Ван Ыок уже перешла в одиннадцатый класс и на горизонте уже маячили окончание школы и начало взрослой жизни? А может, дело было в странном поведении Билли Гардинера, совершенно сбившем ее с толку? Она не стала опускать глаза и проходить мимо. Она не позволит им испортить свое настроение. Она заставит себя заговорить. Сказать хоть что-нибудь, сейчас. Прямо сейчас, чтобы не упустить момент. Чтобы поставить этих придурков на место.

Но ничего не вышло.

Ван Ыок, как могла дерзко, развернулась на пробковом покрытии площадки и ушла, надеясь, что вся злость, какую она чувствовала, отразилась на ее лице. Несмотря на то, что она не смогла и звука вымолвить. Что остановило ее? Входя в вестибюль здания, она чувствовала, что предала всех: себя, Джейн Эйр и Деби.

* * *

Из спальни родителей доносился стук оверлока. Три или четыре дня в неделю мама занималась шитьем, что по сравнению с теми временами, когда Ван Ыок была маленькой, напоминало почти что выход на пенсию. Это снова были детские ползунки, судя по бледно-голубой ткани на скамье в кухне, на которой мама делала предварительный раскрой. Ван Ыок взяла яблоко и отправилась в свою комнату, чтобы в оставшиеся пару часов до ужина поделать домашнюю работу.

В начале восьмого класса Ван Ыок вместе с Деби, своей наставницей из подготовительного клуба, начали читать «Джейн Эйр». Сначала книга казалась ей очень тяжелой. А слова! У нее до сих пор был этот список. Cavillers, moreen, lamentable, letter-press, promontories, accumulation, realms, vignettes, eventide, torpid, hearth, crimped, stout, dingy, lineaments, visage, gorged, bilious, bleared, sweetmeats, morsel, menaces, inflictions, mused, tottered, equilibrium, rummage, tyrant, pungent, predominated, subjoined[6]… И это только в первой главе. Эта груда непонятных слов рождала панику, сомнение в собственной грамотности, отчаяние! Ван Ыок никогда не слышала таких слов дома. Если уж на то пошло, она вообще была единственной в семье, кто когда-нибудь будет читать книги типа «Джейн Эйр».

Ван Ыок до сих пор помнила, как осветилось лицо Деби, когда она прочитала первую строчку: «There was no possibility of taking a walk that day»[7]. Энтузиазм Деби был невероятно заразительным.

– Я настоящая фанатка этой книги, – говорила Деби. – Мой учитель в восьмом классе заставил написать пересказ каждой главы, и это было очень здорово. У меня появилось такое ощущение, как будто мы сроднились с книгой. Я знала ее наизусть.

Ван Ыок тогда решила, что тоже хочет знать эту книгу наизусть. И когда они прочитали четвертую часть романа, случилось кое-что поистине волшебное. Спустя недели тяжелой и кропотливой работы что-то щелкнуло; Ван Ыок перестала запинаться на незнакомых словах и длинных предложениях. Слова магическим образом стали открывать ей свое значение, по крайней мере, большинство из них, через контекст. А предложения перестали быть препятствиями и начали рассказывать историю. Ее глаза бежали вперед; она понимала форму и ритм языка. Она переживала за Джейн и умирала, как хотела знать, что же случится дальше. Она словно сама испытала все горести и унижения Джейн и в конце книги торжествовала вместе с ней.

После того как Ван Ыок читала вслух абзац, они с Деби обсуждали его, говорили о тех временах, когда был написан роман, об ограничениях и ожиданиях, возложенных на героинь типа Джейн, да и на всех женщин в зависимости от их социального статуса. Они беседовали о религии в ту эпоху, о том, как обращались с людьми, у которых были психические заболевания, и, когда они почти закончили читать книгу, Деби сказала: «Никогда не слушай тех дураков, которые утверждают, что «Джейн Эйр» – это роман о девушке, которая заполучила мужчину, пусть и грубияна. Нет, эта героиня добилась всего, чего хотела, и жила по собственным принципам, потому как обладала моральной силой, интеллектом, мужеством, воображением и железной волей. И это чертовски крутой список! Только представь себе: Шарлотта Бронте написала эту книгу в тысяча восемьсот сорок седьмом году! Впечатляюще для женщины, жившей в ту эпоху!»

Ван Ыок была согласна. Бедной Шарлотте Бронте сначала даже пришлось использовать мужской псевдоним – Каррер Белл, чтобы книгу напечатали. Настолько бесправными были тогда женщины.

У Ван Ыок вошло в привычку мысленно обращаться к Джейн, когда ей хотелось набраться мужества или происходила какая-то несправедливость. Она задавала себе вопрос: «А как бы поступила Джейн?» Как будто Джейн жила в доме по соседству. Или скромно пыталась влиться в компанию одноклассников – бедная девочка в школе для богатеев. Она часто задумывалась о том, что бы сделала или сказала Джейн и что ей самой стоит сделать или сказать в той или иной ситуации. Ван Ыок вспомнила Ника Спэрроу, и ее опять охватило раздражение. Однажды ей хватит смелости сказать то, что сказала бы в подобном случае Джейн.

Вслух.

Она взяла это себе на заметку.

Пообещала, что так и будет.

5

Ее ba, отец, как раз заканчивал готовить ужин, когда Ван Ыок вышла из-под гипноза неевклидовой геометрии. Это было одно из его особенных блюд – рыба с розовым перцем, имбирем и кориандром. Когда он готовил его, то всегда говорил одно и то же: «Кто-то покупает этот перец в дорогих магазинах. Но не мы».

– Не мы, – повторяла Ван Ыок.

– Нет, мы идем на берег реки, – говорил он. – Потому что мы знаем…

– Мы знаем, где растет перец.

И она улыбалась, спрашивая себя, как много раз уже повторялся этот диалог.

Родители отца выращивали овощи и фрукты на продажу, и папа готовил лучше мамы. Если они выходили на прогулку, то он всегда подмечал еду, которую можно было собрать: дикий лук, расторопшу, амарант и рукколу вдоль трамвайных путей; лимоны и сливы, свисающие через заборы на узких улочках; шинус у извилины реки в пяти минутах ходьбы от их дома. Рядом с шинусом он посадил rau răm, вьетнамский кориандр, и тот рос в изобилии. Более капризный вид кориандра они посадили дома в горшки, которые поставили на кухонный подоконник.

В половине двенадцатого, когда родители спали уже часа два как, Ван Ыок тихонько проскользнула на кухню, чтобы сделать себе поздний холодный «Майло»[8] (к которому пристрастилась во время учебы в «Маунт Фэрвезер»). Вся домашняя работа была сделана, осталось лишь подшлифовать задание по литературному мастерству.

Она размешивала напиток, вдыхая солодовый аромат и слушая, как звякают кубики льда о стенки стакана, и таращилась на изломанное отражение в окне над столом.

Весь ее здравый смысл подсказывал ей, что Билли Гардинер скорее всего – а еще лучше, точно – поведет себя так, как вел со всеми остальными на протяжении тех двух лет, что она наблюдала за ним, и скорее всего, а еще лучше, точно, он задумал для нее какую-то грубую шутку… и тут ее словно громом поразило – Ван Ыок вспомнила про желание. То глупое, легкомысленное, загаданное совершенно случайно желание…

Потому что… потому что его странное поведение, которое началось как раз со вчерашнего занятия – которое она приняла – принимала – за подготовку злой шутки, – могло быть вызвано (ой!) желанием, в котором она загадала понравиться Билли. Ван Ыок вдохнула напиток, вместо того чтобы выпить, и поперхнулась. Какие слова она использовала, когда загадывала желание? Чтобы он предпочел ее всем девчонкам в мире, чтобы считал потрясающей? Нет. Нет-нет-нет. Ей было стыдно даже допустить эту мысль. Но все же как еще объяснить, что он с такой горячностью принялся защищать ее, сказав, что она австралийка? Конечно, это немного раздражало Ван Ыок, потому что это такое автоматическое право – быть австралийцем, и пусть у Билли были самые доблестные намерения отвести от нее противное «эмигрант», не менее раздражительное, потому что оно автоматически вызывало предположения о низком социальном статусе, но с другой стороны…

Она не верила ни в фей, ни в зомби, ни в вампиров, ни в Санта-Клауса – как и в волшебные желания. Вся эта ерунда годилась для детей. Ван Ыок выпила еще немного «Майло», собрав ложкой холодные хрустящие кусочки льда с поверхности. А потом уже в сотый раз заглянула в свой пенал. Маленькая стеклянная колбочка ну точно не могла вот так взять и исчезнуть. Она провела пальцем по внутреннему шву, под молнией, а затем высыпала все содержимое на стол. Нет, ее по-прежнему нигде не было.

Желания – они ненастоящие.

Ненастоящие и все.

Поправка.

Желания были настоящими.

И иногда желания исполнялись.

Желания исполнялись, потому что волшебство существует.

* * *

Чтобы вернуть себе связность рассуждений, Ван Ыок решила попробовать что-нибудь написать; особенно после сегодняшнего разговора про эмигрантов и маленького разочарования, когда она так и не смогла ничего сказать тем азиатским подросткам… ей так хотелось при случае находить остроумные ответы и произносить их вслух, а не просто подумать про себя.

Откуда ты?

Из Австралии, как и ты, тупица.

Нет, откуда ты на самом деле?

Ты вообще слушаешь? Мои родители родились во Вьетнаме, но они тоже граждане Австралии.

Вау, эта еда выглядит так интересно и необычно, тебе повезло!

Так мы едим дома. Попробуй отступить от этого повсеместного западного взгляда на жизнь. Не во всем мире стандартным ланчем будет сэндвич.

Ты горячая азиаточка. Ты такая умная, как все азиаты.

А ты знаешь, что это унижающие человеческое достоинство расистские стереотипы, а не комплименты? Нет? Что ж, теперь знаешь.

У тебя строгая мать?

Иногда мама строгая, а иногда она хрупкая и ранимая, как мотылек.

А у тебя появятся проблемы, если ты не будешь учиться на одни «пятерки»?

Такого никогда не случалось, но если я буду получать плохие оценки, то могу попрощаться со своей стипендией. У меня в отличие от тебя нет подстраховки.

А ты обгораешь на солнце?

Да, и внутри меня течет кровь. И я даже хожу в туалет. Как любой нормальный человек. Кто бы мог подумать?

Сколько стоит шоу двух азиаток-школьниц?

Вообще-то мы настоящие школьницы, эй вы, старые лузеры, которые кричат из машин! И наверное, даже одного возраста с вашими собственными дочерями. Мы не на экскурсии из борделя.

Чем ты собираешься заниматься – юриспруденцией или медициной?

Ни тем ни другим. (Но не говорите моим родителям.)

У твоих родителей ресторан?

Моя мама шьет одежду дома, а папа работает на пищевой фабрике, где нарезает курицу на порционные куски.

Ты похожа на Люси Льу.

Актрису, которая годится мне в матери? Потому что у нас обеих длинные черные волосы? Или потому что все азиаты на одно лицо? (У меня не длинные волосы. И мы не похожи.)

Выбрать все. Удалить.

Давясь от смеха, Ван Ыок представила, как распечатывает этот текст и раздает каждому встречному.

Было гениальным вот так разделить все на черное и белое.

Спасибо вам, мисс Бартлок.

6

Шагая в школу ранним пятничным утром, Ван Ыок решила, что она, как и Джесс, была в ожидании. Ее никогда не интересовали мальчишки, которых она знала с начальной школы. А Билли Гардинера никогда не заинтересует она, несмотря на его недавнее аномальное поведение.

Если уж ей и суждено полюбить безответно, каким бы досадным не было это чувство, то одна логика должна была подтолкнуть ее к Майклу. Доброму, умному, красивому и очень странному, что делало его еще более очаровательным. Потому как он сам был безответно влюблен в Сибиллу Куинн, Майкл становился идеальным недоступным героем.

То, что ее влекло к Билли, ставило Ван Ыок в тупик и раздражало.

Вот только вчера он окрестил их совершенно чудесного учителя по физике, мистера Ходжа, «хрюшкой». Хрюшкой-чушкой. Если честно, его нос и правда напоминал свиной пятачок, а на жилете остались пятна от еды, но право…

А однажды Билли сказал невероятное – что воздушная и грациозная Сибилла Куинн танцует, как «больной параличом тарантул». Не было никаких сомнений в том, что ему нравилось говорить про всех гадости. Но многое сходило ему с рук, потому что он заставлял людей смеяться. Но у него были свои враги. И он мог быть настоящим тираном. Казалось, он презирал слабых. А это означало, что Билли попросту боялся собственных хорошо скрываемых слабостей. Лучшим другом Билли был Бен Капальди, у которого имелась собственная стратегия – оставаться в хороших отношениях со всеми, – но он скрывал ее так хорошо, что никто этого и не замечал.

Но природа явно была не в ладах с логикой. Когда Ван Ыок думала о Билли, то была избирательной. Она отбрасывала воспоминания о его грубости и вспоминала только хорошее. Думала о балансе, симметрии и физической легкости, которые он воплощал, о мощной волне желания, накрывавшей ее всякий раз, когда они вдруг оказывались рядом, о жесткой красоте его лица, при виде которого ей на ум приходили слова «падший ангел».

И каким бы непреодолимым ни было влечение к нему, ничто в нем не интриговало так, как то, что он скрывал. Наверное, Ван Ыок была единственной, кто это замечал. Вокруг него едва заметно мерцали беспокойство и неудовлетворение. Лично ей это напоминало тот момент, когда Невероятный Халк начинал свое превращение.

* * *

Ван Ыок вошла на территорию школы через боковые ворота и, проходя мимо здания спортзала, шарахнулась в сторону, когда огромный, покрытый по́том парень выбежал из дверей, наклонился, и его стошнило. Это был Билли Гардинер, одетый лишь в велосипедные шорты. Он выпрямился, тяжело дыша, сплюнул и застонал.

Она отвела глаза и, не вынимая из ушей наушника, пошла дальше.

Билли окликнул ее по имени; она притворилась, что не слышит.

Наверное, он выполнял упражнения на тренажере. Те, кто входил в первую восьмерку спортсменов, постоянно оценивались. Гребцы должны были регулярно и до полного изнеможения заниматься на эргометрах – стационарных гребных тренажерах. Только самые достойные, с определенным телосложением – высокие, сильные, сухопарые – могли мечтать подписаться под всеми этими «привилегиями» – постоянным дискомфортом и болью. А потом им приходилось снова и снова доказывать свою приверженность этому виду спорта и физическую готовность. Почти весь год подряд, на реке, в несусветную рань. Постоянные соревнования с другими частными школами вдруг стали дико ожесточенными, тренировочный сезон увеличился, и все гребцы рисковали своим здоровьем, безжалостно повторяя упражнения, как сейчас стало необходимо в спорте.

И тем не менее в первые составы команд, и мужских, и женских, выстраивалась целая очередь из претендентов, результаты которых различались наносекундами, и все они тянули руки, чтобы занять свое место среди топовых гребцов.

Когда дело касалось спорта, у Ван Ыок полностью отсутствовал дух соперничества. Но среди элиты гребцов соперничество было напряженным; если тебя не вырвало после упражнений на тренажерах, значит, ты не особо старался. Ван Ыок это казалось какой-то странной дикостью. Неужели так важно, что ваша команда на какую-то долю секунды обойдет или, наоборот, отстанет от команды другой школы? Глубоко погрузившись в размышления над этим непонятным, чуждым для нее поведением учащихся школы Кроуторн, она даже подпрыгнула от испуга, когда Билли, чтобы привлечь ее внимание, положил руку ей на плечо.

– Прости, – заметив ее ошарашенный вид, с виноватым выражением сказал он.

– Все нормально. – Ван Ыок поправила набитый тяжелыми учебниками рюкзак.

Это неловкое движение словно подстегнуло Билли. Одним быстрым неожиданным движением он взял у Ван Ыок рюкзак и понес его, шагая с ней в ногу, по-прежнему в одних шортах.

Она так и видела, как он швыряет его через забор, бросает в мужской туалет или открывает и вытряхивает все содержимое посреди овального двора, который они сейчас пересекали.

– Можно я, пожалуйста?.. – Ван Ыок протянула руку за рюкзаком.

– Он весит целую тонну. – Билли посмотрел на свои часы. – Вот дерьмо. Мне еще нужно в душ, поговорим потом.

Ван Ыок продолжала тянуть руку, при этом стараясь не показать паники.

– Я оставлю его у твоего шкафчика.

И Билли побежал через двор с ее рюкзаком у себя за спиной.

Что, черт побери, он делает? Там был ноутбук. Ланч. Свитер. Все учебники по английскому и математике. Дорогущая камера, хорошая и новая, купленная через «Кэш Конвертерс». Запас тампонов на день. Она не могла позволить себе лишиться всех этих вещей. Может, самого Билли ей и не догнать, но Ван Ыок была твердо намерена не терять свой рюкзак из виду. Она трусцой последовала за ним. После поездки в «Маунт Фэрвезер» она продолжала держать себя в форме и бегала как минимум три раза в неделю, так что, когда Билли – слава тебе, Господи! – вбежал в корпус одиннадцатых и двенадцатых классов, между ними оставалось метров восемнадцать. И удивительно, но он – да! – свернул в направлении шкафчиков.

Холли, Тифф и Ава зашли как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ван Ыок, задыхаясь, бежит вслед за Билли к шкафчикам одиннадцатых классов.

– О, вы только посмотрите, что за убожество! – выпалила Холли.

– Пусть себе бежит, ей все равно его не догнать, – сказала Тифф.

Ава лишь насмешливо фыркнула.

Когда Ван Ыок подбежала к своему шкафчику, Билли как раз ставил рядом рюкзак.

– Не хочешь спросить меня, как я выполнил упражнения на тренажере?

– Как ты выполнил упражнения на тренажере? – одновременно спросили Ван Ыок и Холли.

– На отлично! – ухмыляясь, ответил он и повернулся, чтобы вернуться в спортивный корпус. – Шесть тридцать.

Холли подошла к Ван Ыок и встала слишком близко.

– Он не с тобой разговаривал. – От одной мысли об этом они с Авой прыснули от смеха.

У Ван Ыок не было иллюзий относительно своего места в здешней иерархии – самый низ. Но кое-что, хоть и казалось странным, было очевидно. Билли смотрел ей прямо в глаза. Он говорил с ней, и это потрясающе, пусть даже говорили они об упражнениях на тренажере. Она не гордилась тем, что украдкой посмотрела, какие виды спорта нравились Билли. Иногда, стоило ей открыть браузер, как ее пальцы начинали жить своей жизнью. Ван Ыок расстегнула рюкзак – все еще влажный от его пота – и начала, как в тумане, выкладывать свои учебники.

– Детка, вы бы точно встречались, если бы не эта гонка, – донесся до нее голос Авы.

– О, может быть. Даже не знаю, мы просто переспали пару раз по-дружески. – Холли ответила нарочито безразличным тоном, но явно хотела, чтобы у них с Билли все было серьезно.

* * *

Ей понадобился почти целый день, чтобы прийти в себя. А это непросто, учитывая, что после последнего урока у нее была назначена встреча по поводу ее первого портфолио.

Мисс Халаби, учительница рисования, сразу приступила к делу.

– Расскажи мне о своей работе, я уже жду не дождусь, когда смогу все увидеть.

Для Ван Ыок это значило так много: ее пугала, даже сковывала сама мысль о том, что она ни с кем не сможет поделиться своим видением искусства. Но постепенно ее бешено колотящееся сердце успокоилось, и она смогла рассказать о планах на два года. Учительница мигом воодушевилась.

Ван Ыок показала мисс Халаби несколько уже сделанных работ, снимки крупным планом. Она фотографировала таинственные сокровища – маленькие, спрессованные металлические штучки, которые попадались в тротуарах в том месте, где она жила.

Она не знала, как они туда попали, было у них или нет какое-то функциональное назначение. Когда Ван Ыок была маленькой, то представляла, что это ценные древние монеты, которые каким-то образом поднялись из земных недр. И даже сейчас, когда она уже знала, что на этом материке нет никаких древних монет, для нее в них все равно оставалась какая-то магия.

Яркие кованые кусочки серебра, наполовину погребенные в иссиня-черном асфальте. Может, это были метки местных землемеров. Иногда их окружали брызги краски. На них отпечатались тысячи шагов. Втоптанные. Незатейливые. Незаметные. Ван Ыок собиралась создать работу, в которой хотела показать радужную красоту этих «монет». Она выбрала двенадцать штук и терпеливо снимала их в разные часы дня, когда солнечный свет играл на их поверхности. Ей хотелось сделать что-то типа переливающейся кольчуги. И это только начало. Для одного-единственного портфолио Ван Ыок нужно было снять и собрать воедино сто сорок четыре фотографии.

Следуя этой же модели, она планировала работать и с другими материалами. Следующий ее проект должен был состоять из фотографий старых кусочков стекла, которые незаметно доживали свои дни на кое-каких пешеходных дорожках Мельбурна. Они были своего рода фонариками для цокольных этажей домов, построенных в викторианскую эпоху, и казалось, что это драгоценности, высыпавшиеся из швов зданий и тротуаров.

Потребуется примерно такое же количество их снимков. Всего портфолио состояло из шести частей. Ван Ыок хотела, чтобы ее работы показывали, что даже, казалось бы, самые незначительные вещи могут захватить наше внимание и что самые крошечные детали могут оказаться поистине монументальными. Более того, она хотела перевернуть само представление о том, что можно/нужно считать монументальным.

Ван Ыок надеялась, что собранные воедино части портфолио создадут картину города, каким она его знала, – огромного, но сотканного из крошечных деталей и незначительных моментов.

Она хотела, чтобы художественная работа несла в себе столько идей, что боялась, как бы ее амбиции не превысили ее возможностей. «Смерть прервет ее труд»[9], если, немного переделав, процитировать Китса.

К тому времени, когда Ван Ыок закончила попытки поделиться своим видением, которое совершенно ясно сложилось в ее голове, она уже вся покраснела от напряжения.

Мисс Халаби кивала.

– Здесь столько отличных, требующих размышлений тематических сложностей и технических задач, что все эти два года, на которые рассчитана программа, тебе точно будет чем заняться. Жду не дождусь, когда смогу увидеть больше. Знаешь, работая над этим проектом, не переставай думать о единой картине, которая объединит все части, потому что ты как минимум раз десять будешь чувствовать, что сходишь с ума. Тебе придется напоминать себе, какой грандиозной работой все это обернется.

– Я понимаю. Надо повозиться.

– Я подкину тебе две идеи, одну практическую, а вторую теоретическую. – Учительница поднимает вверх перепачканный краской палец. – Пять минут потереть диск тряпочкой плюс немного спирта – это сэкономит тебе два часа работы в «Фотошопе». – Она поднимает второй палец, тоже в пятнах краски. – И поразмышляй о значении всех этих снимков. Каждый раз, работая с ними, спрашивай себя: «Что они значат?» И, что еще важнее: «Что они значат для меня?» Чем больше в проекте индивидуального и личного, тем более универсальным он станет.

Чем больше индивидуального и личного…

Хорошо.

«Личное» и «индивидуальное» – эти понятия в ее семье были почти чужими. Но она должна будет попытаться. Еще один самостоятельный полет. Но Ван Ыок уже к этому привыкла.

Вряд ли нашлись бы еще два других слова, которые сильнее бы подтолкнули к зияющим дырам в ее жизни. А дыры и вопросительные знаки были там повсюду.

7

Каждый год, сколько Ван Ыок себя помнила, примерно в одно и то же время ее маме начинало нездоровиться. Она словно исчезала, прячась в своей раковине, как улитка, которую ткнули палкой.

Пару лет назад Ван Ыок осознала, что все не так просто, как пытался все это выставить ее ba: это не было обычным переутомлением. Как-то раз ее вдруг осенило, что мамина депрессия наступает в то же время года, когда родители покинули Вьетнам. В прошлом году они услышали и диагноз: рецидивное посттравматическое стрессовое расстройство, ПТСР. В этом году лечение должно было быть правильным. Не одно только устранение симптомов. В этом году все будет по-другому. Она скрестила пальцы, чтобы так и было.

* * *

«Все сложно» (да-да, то самое клише из Фейсбука) – именно так звучало идеальное определение ее отношений с родителями. И точно так же было у всех детей австралийцев вьетнамского происхождения в первом поколении, которых она знала.

Иметь родителей, переживших ужас, о котором ты даже знать ничего не хочешь, – значит, разделить с ними груз всех тех рисков, на которые они пошли (ради тебя), всех страданий, через которые они перешагнули (чтобы тебе никогда не пришлось страдать), лишений, на которые им пришлось пойти (чтобы ты ни в чем не нуждался), чувств, которые они испытывали, оказавшись вдали от родины (чтобы у тебя был дом и ты чувствовал себя безопасно). Это было действительно очень тяжело. Для всех.

Если бы только любовь и раздражение могли смешаться в безмятежный нейтралитет! Но такого не бывает. Эти два чувства как масло и вода. Каждое со своей определенной плотностью. Либо одно, либо второе. Никакого смешения. Никакого нейтралитета.

Деби помогла Ван Ыок понять смысл давления в духе «будь счастливой, будь успешной». Ее мать пережила Холокост, что было самым худшим из того, что вообще могли пережить чьи бы то ни было родители.

* * *

Вот что она слышала непосредственно от мамы о бегстве из Вьетнама в Австралию: ничего.

С детства она начала задавать вопросы. Например, когда ее родители перебрались из Вьетнама в Австралию. Папа говорил, что они уплыли из Вьетнама на лодке, приплыли в Малайзию, а оттуда их переправили в Австралию. Какое-то время она думала об этом, как о притче про Ноев ковчег, но со временем стало ясно, что ничего лирического в том путешествии не было.

Ее родители были «беженцами на лодке», хотя в те времена, когда они прибыли в Австралию, в этом выражении не осталось теперешнего яда.

Когда они покинули Вьетнам в тысяча девятьсот восьмидесятом году, маме был двадцать один год. Отец был на год старше. Ее тетя, Хоа Нюнг, которая, судя по всему, жила в Сиднее, но с которой они никогда не виделись, бежала вместе с ними. Ей исполнилось девятнадцать. Но почему они никогда не разговаривали с ней? Почему она никогда не приезжала в гости?

Через годы после их почти случайного прибытия в Дарвин (он же кишащий москитами малазийский остров, за причаливание к которому они не переставали благодарить богов), после переселения в Мельбурн (первой остановкой был хостел «Лансдаун»), после обязательных, но недостаточных занятий по английскому языку, после устройства на работу, где второй язык им почти и не нужен был, после размещения в муниципальном жилье спустя семнадцать лет родилась Ван Ыок.

Так что вдобавок ко всему прочему ее родители были еще и старыми.

Было ли ее имя, Ван Ыок – Облако желаний, – как-то связано с теми временами, о которых никто не хотел говорить?

Зачем им надо было так долго ждать?

Может, у родителей были проблемы с зачатием?

Они не хотели детей?

Но потом передумали?

Или она была всего лишь случайностью?

И что за две маленькие девочки изображены на фотографии, которую Ван Ыок нашла, роясь в мамином комоде, когда ей было двенадцать, и которую она порой тайком достает, чтобы еще раз повнимательнее рассмотреть? Если это ее мама и Хоа Нюнг, то почему снимок спрятали? Почему он не стоит в рамке, как ужасная фотография Ван Ыок, сделанная на окончание шестого класса? Или еще более ужасная ее фотография с первого причастия?

Какая история скрывалась за этим снимком?

Учитывая замкнутость родителей, не стоило и думать о том, чтобы задать им все эти вопросы. А ba однажды даже сказал: «Не спрашивай ничего у мамы. Это было тяжелое время. Плохое время».

По прошествии времени Ван Ыок увязала вместе некоторые варианты – и то лишь, что она почерпнула из своих собственных изысканий. Она лишь чуть-чуть приоткрыла это маленькое уродливое покрывало тайны – в котором по-прежнему отсутствовало множество стежков – украдкой, пытаясь понять, что же именно пришлось пережить ее родителям.

Что она должна чувствовать из-за этого? Гордость? Страх? Стыд?

Когда она наблюдала, как родители в конце рабочего дня в трансе сидят и смотрят по телику «Лучший шеф-повар Америки», то никак не могла связать их крайнюю заурядность с тем, что прочитала.

То, что выпало на их долю, не передать словами, это точно. Но разве они не понимали, насколько чужими становятся ей, отказываясь говорить на эту тему? Почему они не могли представить себе, насколько это странно – смотреть на родителей с другого конца телескопа?

Она думала о том, чтобы потребовать от них рассказать ей свою историю, задать им все неудобные вопросы, но каждый раз мужество оставляло ее. Она так и представляла перед собой Джейн Эйр, которая строго смотрит на нее и в нетерпении постукивает начищенным сапожком.

Как то, что произошло с ними, вписывалось сейчас в ее жизнь? Среди всей этой бездны несказанного, где на многое намекали, но никогда не говорили вслух, могла ли она понять и оценить их усилия, жертвы? Могла ли она сделать достаточно? Быть достаточной? Вернуть им долг – но за что именно?

В итоге за годы она лучше стала разбираться, что к чему, и история про лодку из малопонятной сказки превратилась в кошмар.

Она лишь могла представить, какой еще больший кошмар предшествовал этому путешествию на лодке: война, ее последствия, жизнь под режимом коммунистической партии, падение Сайгона. Ван Ыок была даже рада тому, что решила поискать про все это только годы спустя.

Но теперь она уже обо всем прочитала. Это было словно непреодолимое желание потрогать качающийся зуб, и стоило ей начать, Ван Ыок больше не могла остановиться. С каждым разом всплывали все более пугающие факты, и с приливом адреналина она заставляла себя читать дальше. Многие источники того времени описывали события с неправдоподобной жестокостью. Ее родители были совсем еще юными, когда уплыли. Как им удалось справиться с неизвестностью, страхом, насилием?

Как бы она справилась?

Да не очень.

Хватило бы ей изобретательности и смелости, чтобы сбежать?

Вряд ли.

Так что, как бы ни раздражали порой ее родители, какими бы требовательными и зависимыми они ни были, для нее они все же остались героями, старшими в любом смысле этого слова, и она бы скорее умерла, чем разочаровала их. Даже если это бы убило ее.

Дыры и вопросительные знаки были лишь частью проблемы.

Как ей удастся хотя бы попробовать убедить родителей, что дочь-художница – это не самое худшее, что может случиться в жизни? Слава богу, этот разговор предстоит не раньше следующего года. Ну она и тряпка! Ван Ыок даже услышала, как недовольно цыкнула Джейн.

8

После телефонного разговора с маминым врачом, который подтвердил дозировку антидепрессантов (хватило одного быстрого взгляда на упаковку, чтобы понять, что мама перестала принимать таблетки), Ван Ыок уже на несколько минут опаздывала в подготовительный клуб.

Она вошла в церковь вместе с последним торопящимся учеником. Ван Ыок сразу же взяла на руки одну капризную малышку, Иман, чья мать сидела с одним из наставников и разбиралась со стопкой документов, присланных страховой компанией. Иман, от радости, что теперь ее носят по комнате, принялась за свою любимую игру – щекотать себе нос кончиком косички Ван Ыок.

– Напитки уже доставили? – спросила Атифа, одна из мам-помощниц.

– Да, должны быть в холодильнике в подсобке, – ответила Ван Ыок.

Атифа ушла, чтобы начать готовить полдник, который они раздавали в последние десять минут занятий, а Ван Ыок двинулась к столу, где сидели наставники, к которым еще не прикрепили учеников. Она объединила мальчишек и учеников в пары и направилась в зону начальной школы, за которую теоретически отвечала. Все были заняты своими делами, кроме одного наставника, который пытался разобраться с одной из мамаш, пришедшей в надежде пристроить на день своих троих детей.

Ван Ыок объяснила этой матери, что детям нельзя остаться на сегодня, но они могут записаться к ним, и дала ей несколько бланков, предварительно убедившись, что та поняла все, что там написано. Затем она обошла столы, где занимались дети из первых классов средней школы, и раздала им кое-какие дополнительные канцелярские принадлежности.

Ван Ыок здоровалась с людьми, отвечала на вопросы, убедилась, что Мэтью, наименее противный из всех тех парней, с которыми она училась в начальной школе, объединен в пару с Тхи Нго, сейчас уже учеником восьмого класса, который в прошлом году с невероятным восторгом разговаривал с ней про математику, и в который раз, обходя кругом помещение, пыталась представить, как сюда впишутся Лу и Билли.

Через полчаса глухой гул превратился в громкий рокот. Стоял знойный день, и потоки воздуха с улицы лишь еще больше добавляли жары с примесью песка. Лица блестели от пота, и запах тел и дезодорантов, появляющийся у всех к концу летнего дня, смешался с запахом церкви, тоже сильным в столь жаркий день: сочетанием ароматов кедра, бисквитов, книг и пыли.

Она видела, где находилась Эленор, которая руководила всем этим парадом – ее всегда окружала толпа людей: родители, старавшиеся расспросить обо всем, от школьных стипендий до юридических проблем, несколько учителей с ошарашенным видом, что привели своих учеников для того, чтобы те стали наставниками, детишки, которым просто нравилось быть рядом с Эленор, и кое-кто из волонтеров, в который раз спрашивающих о первом занятии.

Ван Ыок вспомнилось, как она впервые попала сюда ученицей, суперзастенчивой пятиклашкой. Эленор представила ее Деби и сказала: «А теперь вам нужно быстро и легко подружиться». Это встревожило Ван Ыок, но она решила взять пример с Деби, которая, спокойно улыбаясь, произнесла: «Ну, Ван Ыок, что ты сейчас читаешь?» А в конце занятия она похвалила ее: «Ты отлично читаешь! Видишь тех взрослых девочек, вон там?» Ван Ыок обернулась и увидела за столиками неподалеку девочек старше себя, которые обучали учеников. «Когда-нибудь ты станешь одной из них. Будешь помогать младшим». Ван Ыок не могла в это поверить, но она гордилась тем, что ее похвалили за хорошее чтение. Родители тоже очень обрадовались, когда она тем же вечером передала им этот комплимент.

Подумав о родителях, она мысленно вернулась к разговору о враче. Сколько бы она ни обсуждала это со своей матерью, та никак не хотела осознавать, что лекарствам нужно время, чтобы подействовать. Оба родителя свято верили в то, что, приняв таблетку, тут же начинаешь чувствовать эффект от нее. Препарат, который выписал доктор, требовал терпения и изменения дозировки. Ее маме стало лучше, но когда она снова неделю чувствовала себя неважно, то готова была сдаться. Теперь им предстояло заново все это обсуждать. Ван Ыок тяжело вздохнула.

Иман, которая все еще сидела у нее на руках, тоже тяжело вздохнула.

Ван Ыок невольно рассмеялась.

9

Утром в субботу Ван Ыок проснулась вся на нервах. Простонала. Понедельник был днем, когда можно не надевать форму и приходить в обычной одежде, и Ван Ыок решила, что после завтрака, перед тем как сядет за домашнюю работу, обязательно выразит свое недовольство в письменной форме. Темой будут деньги, а вернее, их отсутствие.

Итак, одежда. То неловкое чувство, когда боишься выглядеть не так в день повседневной одежды. Это постоянная головная боль.

Моя школьная форма всегда покупалась с рук. Каждый комплект я носила в три стадии: велика, в самый раз, мала.

Да, я состою в оркестре, но стараюсь быть второй по счету лучшей гобоисткой, а не самой лучшей – родителям не по карману оплатить мою поездку с оркестром в Европу.

Я не могу позволить себе выпить кофе после школы, а если такое и бывает, то очень редко. Я не могу позволить себе заказать такси, чтобы вернуться домой после вечеринки. Я не могу позволить себе покупать одежду и обувь, в которых обычно ходят на вечеринки. Я не могу позволить себе подарки или алкоголь, которые обычно приносят на вечеринки.

Со списком учебников на очередной учебный год тоже большие заморочки. Деньги на них откладываются заранее, но их все равно недостаточно, чтобы мои родители перестали переживать. Куча времени уходит на то, чтобы отыскать подержанные учебники. А этот надвигающийся ужас, когда нужно покупать что-то дорогущее, типа ноутбука!

Растущая нога тоже та еще проблема.

Разговоры о каникулах меня лишь смущают. Фактически у меня никогда не было каникул. Мои родители, похоже, даже и не знают ничего про то, что существует такая штука, как каникулы. И я никогда не летала на самолете.

Я до смерти боюсь вопроса «Чем ты занималась на каникулах?».

Специальная одежда для поездки в лагерь – отдельный кошмар. Стресс из-за списка экипировки для «Маунт Фэрвезер» портил мне жизнь около шести месяцев. Что это вообще за штуки такие? Гетры? Налобный фонарь? Что можно купить с рук, не переживая за собственную безопасность? Мне точно понадобится именно указанное количество тех или иных предметов из списка? (Да.) Выдержат ли уже имеющиеся у меня трусики и пижамы критику общественности? (Нет.)

Больше всего на свете я не хочу, чтобы кто-нибудь пригласил меня в гости, потому что у меня нет никакого желания звать людей к себе в ответ. Мои родители не поймут и не позволят такого рода общение, и я даже представить себе не могу, как странно будет чувствовать себя тот, кто придет ко мне в гости и вдруг обнаружит, какая пропасть лежит между моей средой обитания и его.

Денег, которые я получаю за подработку, хватает на то, чтобы оплачивать расходы на телефон (не смартфон), общественный транспорт, траты на фотографии или камеру, которые не оплачивает школа, покупать повседневную одежду и обувь, а также на всякие мелочи типа походов в бассейн и редких – в кино во время летних каникул.

Я не записываюсь на внешкольные занятия, в которых задействованы родители и транспорт. Я слышала о родителях с автомобилями, которые развозят детей по дискуссионным клубам или на занятия спортом по выходным, но меня среди них никогда не будет.

Я не устраиваю вечеринки по случаю своего дня рождения. Я вообще стараюсь не говорить про свой день рождения. В Кроуторн-Грэммар я никогда не украшаю свой шкафчик в день рождения.

Я даже никогда не зависаю с остальными на трамвайной остановке, потому что идти пешком намного дешевле, чем ехать на трамвае. Так что это хорошо, что мне нравится ходить пешком.

Бесплатный макияж в MAC или MECCA только тогда бесплатный, когда ты что-то купишь у них, так что это кажется «бесплатным» лишь тем, у кого есть лишние деньги, то есть тем, кому бесплатный макияж не так уж и нужен.

Выделить все. Удалить.

10

День повседневной одежды был мероприятием по сбору средств для поддержки одиннадцатиклассника в Сомали. Парень из Сомали для большинства одноклассников Ван Ыок был чем-то совершенно далеким. Вероятнее всего, Ван Ыок вообще была единственной, кто действительно знал детей из Сомали.

Она всегда давала монету в два доллара, потому что боялась, что если даст один, ее посчитают жмотом. Многие ребята приходили с целыми горстями золотистых монет – видимо, забирали все, что тем утром нашлось в кошельках их родителей. Но в то же время те, у кого была куча денег, совсем не беспокоились, что у них не нашлось и пары монет. Кто-то типа Пиппы с абсолютно невинным видом пришел бы без денег и сказал: «У кого найдется для меня золотая монетка?»

Все выходные Ван Ыок с Джесс готовили наряд. День повседневной одежды был состязанием, показом мод – для девчонок точно, кто бы что ни говорил и как бы ни притворялся. Ван Ыок не ждала, что будет выглядеть хорошо, ей не хотелось лишь одного – вырядиться настолько плохо, что все будут обращать на нее внимание. Джинсы. Вполне безопасно. Приличная марка, отлично сидят, спасибо секонд-хенду «Сейверс». Кеды «Конверс Уан Старс». Хорошо. Но не идеально. Приятный цвет – темно-красный. Не имеют аналогов, потому что разрисованы от руки завитками и листьями. В школу ни разу не надевались. Оранжевый шелковый топ. Опять «Сейверс». Настоящая находка, дизайнерская вещица, схваченная до наплыва охотниц за винтажными шмотками, которые набирают охапки одежды со скидкой в пару сотен процентов в маленьких магазинчиках в Фицрой-Норт. Великолепная ткань, диагональный крой, каждая складка лежит как надо.

Джесс убедила ее немного подвести глаза и нанести на губы прозрачный блеск с небольшим количеством золотых блесток. Единственным, что могло подвести, стала погода.

Учитывая, что в Мельбурн пришло лето, так и случилось.

Когда Ван Ыок неслась через Ботанические сады, ее волосы развевались в разные стороны, остатки жаркой ночи разметал ветер, дувший на юг. За пять минут температура упала на пять градусов, на все еще теплые дорожки падали тяжелые капли дождя, оставляя черные круглые следы, а в воздух поднимался запах раскаленного асфальта. Дождь быстро усилился. Вот и плюс того, что у тебя нет итальянских сандалий с ремешками. Ван Ыок побежала к ближайшему укрытию, маленькой беседке с крышей в форме луковицы, чтобы переждать, пока ливень утихнет. Дрожа, она вытащила из рюкзака школьный короткий дождевик с капюшоном. Она впервые нормально оделась в день повседневной одежды, и не надеть дождевик – верный способ все испортить.

Но что это такое? Что за пушистый сверток на перекладинах скамейки? Ван Ыок ткнула его костяшкой пальца. Он был мягким и шерстяным. Из свертка никто не выбежал – ни мышь, ни таракан, ни паук. Ван Ыок наклонилась и осторожно понюхала его. Эвкалипт. Подняв сверток, она легонько встряхнула его. Он раскрылся, словно сказочная мечта Готье: это был кардиган с длинными тонкими рукавами, связанный в волнистую черно-белую полоску… и – а что случилось с рукавами? Они словно проросли, из каждого плеча появились тканевые лепестки, красные и оранжевые, похожие на крылья, падающие вниз, переливаясь всеми цветами радуги, а их аккуратные кончики поблескивали у локтей разными оттенками фиолетового. Ван Ыок в жизни не видела ничего подобного.

Она огляделась по сторонам, стараясь рассмотреть хоть что-то через пелену дождя. Кто же мог оставить здесь такую красоту? Рискнет ли она примерить его? Жить стало бы куда легче, если бы она смогла почувствовать себя в тепле и уюте, а не дрожать в этом противном дождевике. В этот раз Ван Ыок понюхала кардиган по-настоящему, как опытная покупательница магазинов поношенных вещей, особенно в районе подмышек. Свежий аромат цветов. Натягивая его, Ван Ыок вдруг почувствовала, что он как будто бы был сделан специально для нее. Кардиган был как раз по уровню бедер, рукава закрывали ее длинные запястья. Крылья-лепестки давали еще больше ощущения тепла.

Проводя пальцами по изнаночной стороне одного из крылышек, восхищаясь таким потрясающим фасоном, Ван Ыок наткнулась на твердый край картонной бирки. Он был прикреплен к кардигану при помощи ленты и маленькой черной английской булавки. На одной его стороне было написано: «НАДЕНЬ МЕНЯ». Ван Ыок перевернула его и прочитала: «ПЕРЕДАЙ МЕНЯ». Похоже, ей повезло. Не придется снимать его. Кардиган принадлежал ей, по крайней мере на сегодня. Она оставила бирку, решив, что снимет ее потом, при лучшем освещении.

Дождь почти перестал, Ван Ыок закинула рюкзак на плечо и сделала глубокий вдох.

Нет, она не провалилась в кроличью нору.

Из кустов не выпрыгнула съемочная группа, чтобы объявить, что она стала участницей нового реалити-шоу под названием «Мальчишка, который никогда не обращал на тебя внимания, заметил тебя» или «Нашла этот красивый наряд в общественном месте».

Просто в ее жизни продолжали происходить какие-то маленькие странности.

Ван Ыок поспешила в школу, пытаясь успеть до следующего ливня. Проходя через школьные ворота, она решила, что может выглядеть… лучше, чем просто хорошо.

* * *

Сегодня день повседневной одежды, и поэтому у шкафчиков было оживленнее, чем обычно. Все оценивали друг друга, кто украдкой, кто не очень. Критические замечания, слова восхищения, подколы. Холли стояла, прислонившись к дверце своего шкафчика, смотрела по сторонам и веселилась как могла.

– По-моему, неспособность различать цвета это чисто мужская тема.

Тифф и Пиппа, еще две королевы подростковой моды, согласились с ней.

Убирая рюкзак в шкафчик, Ван Ыок вспомнила про бирку. Она подняла лепесток, осторожно расстегнула булавку, сняла ярлычок и огляделась, чтобы удостовериться, что, кроме Майкла, никто ничего не заметил. Было бы весьма странно прийти в школу в одежде с неснятым заранее ярлыком.

Когда Ван Ыок застегивала молнию кармашка рюкзака, куда убрала бирку, Холли как раз наблюдала за Майклом.

– А вот и Майкл, – сказала Холли. – О, удобный выцветший черный объединился с выцветшим черным.

В прошлом семестре в «Маунт Фэрвезер» Холли до ужаса отвратительно обошлась с Майклом, при всех унизила его, прочитав суперличное письмо, в котором он признавался в любви Сибилле Куинн. Ван Ыок снова ощущала невероятную неловкость за Майкла, стоило ей лишь вспомнить, как застыло и побелело его лицо, когда Холли ради смеха выдала его секрет. Было интересно наблюдать, как изменилось его поведение. До того инцидента с письмом он большей частью игнорировал Холли, а теперь, когда она говорила какую-нибудь гадость, отвечал ей уколом на укол. Майкл вытащил из шкафчика копию «Ариэль» и папку по английскому, а потом, хотя ему явно было плевать на то, что думает Холли, сказал:

– Очередная порция бесподобной банальщины от Холли Бродерик.

– Лузер, – ответила она.

– Еще один необыкновенно язвительный и оригинальный ответ от Холли Бродерик.

Холли с ненавистью посмотрела на него, но язык прикусила. Она пасовала перед незаурядным интеллектом.

Майкл улыбнулся Ван Ыок.

* * *

Билли размашистым шагом вошел в класс, промокший насквозь, в рваных джинсах, красной линялой футболке и кроссовках популярного бренда. Пустых мест было около дюжины, но он уселся рядом с Ван Ыок. Она затылком ощущала изумленные лица одноклассников. Шутливо дернув за один из ее перышек-лепестков, он сказал:

– Привет, клевая пташка.

Вошла мисс Нортон, шикнула на них и выразила надежду, что они уже достаточно взрослые, чтобы не отвлекаться на то великолепие, которое собой олицетворяли.

Ван Ыок пыталась сосредоточиться на том, что говорила мисс Нортон, но она видела, как Холли заметила комплимент Билли, а это означало: проблем не избежать. А еще Билли Гардинер сидел прямо рядом с ней. Она слышала, как он дышит.

Мисс Нортон начала обсуждение творчества Сильвии Плат[10] с того, что коротко объяснила суть курса устных эссе по английскому языку – занятия с учителем, на которых будут рассматриваться избранные произведения, с формальной оценкой полученных знаний. Вроде должно быть ничего; обсуждения один на один были как раз тем, к чему она привыкла во время своих уроков с Деби в подготовительном клубе.

Ежедневное взаимодействие с классом было куда более тяжелым. Она ненавидела, когда преподаватели, обращаясь к ней по имени, приглашали ее подключиться к происходящему – это означало, что она недооценила тот минимум, который позволял бы ей спокойно сидеть на своем месте. Мисс Нортон, строгая учительница английского старой школы с подлинным британским акцентом, была одной из тех, кого Ван Ыок побаивалась.

– Еще немного о ваших устных выступлениях, и мы продолжим. Во-первых, объединитесь, пожалуйста, в пары для практических занятий. Выберите в партнеры того, с кем до этого ни разу не работали. Мне нужна объективная информация. Никаких друзей, которые и так уже знают мнения друг друга.

Билли легонько толкнул Ван Ыок локтем.

– Я с ней.

Она посмотрела на него. И могла бы поклясться, что он, услышав собственные слова, был удивлен не меньше остальных.

– Хорошо, – сказала мисс Нортон. – Но необходимости выкрикивать никакой нет – у вас есть минута, чтобы найти пару. Для своих встреч найдите время вне школьных занятий, а на следующем уроке мы выслушаем доклады трех пар. И почаще заходите на страничку предмета во внутренней сети школы.

Ван Ыок старалась не смотреть на Билли. Ей явно не хотелось быть его партнершей, но и устраивать перепалку перед всем классом тоже. Может, она сможет поменяться с кем-то местами после урока. Полли, такая же тихая ученица на стипендии, почти союзник, оказалась в паре с Майклом. Майкл был почти другом, так что этот вариант, наверное, отменялся.

Билли Гардинер был лишними неприятностями. Пусть и симпатичными. Странно, всего лишь несколько дней назад парное занятие с ним показалось бы ей отличной идеей, но это только в теории, а не в реальной жизни, так что сейчас она разнервничалась.

Могла ли она хотя бы попытаться забыть о том, что его поведение, совершенно противоположное прежнему, возможно, было вызвано загаданным ею желанием и притягивало внимание Холли, как кусок сырого мяса собаку? Забыть, расслабиться и наслаждаться? Кхм.

Интересно, были ли такие проблемы у Сильвии Плат? Попадался ли ей Тед Хьюз[11] на каждом шагу, куда бы она ни пошла? Было ли у нее чувство, что она прямо-таки запинается об него? Хотя а разве это не Сильвия бегала за ним? Ведь была же та знаменитая история, что на их первом свидании на какой-то вечеринке она так сильно прикусила его за губу, что у него пошла кровь? Для Ван Ыок этот эпизод всегда больше говорил о позорном неумении Сильвии целоваться, чем о чем-то другом. Но, наверное, до тех пор, пока ты не познаешь столь сильной страсти, не узнаешь, что может случиться. Хотя опять же кровь – ну что в этом может быть хорошего? Должно быть, страстные поцелуи это что-то ужасное – желание засунуть язык кому-то в рот по самые гланды распространяется среди юных влюбленных, как лесной пожар. Но, конечно, для Ван Ыок это никогда не было проблемой.

– Пожалуйста, откройте ваши копии «Ариэль» на двадцатой странице, стихотворение «Тюльпаны», – сказала мисс Нортон. – Лу, будь так добра, прочитай его вслух.

* * *

После занятий, у шкафчиков, Холли смерила Ван Ыок надменным взглядом. Ван Ыок передернуло. За последние пару лет она повидала немало людей, которых Холли пережевывала и выплевывала, не щадя даже своих так называемых друзей, и поэтому она старательно избегала ее, но сегодня – спасибо Билли – это, похоже, было невозможно. Холли прошептала что-то Габи, одной из своих закадычных подружек, и обе захихикали.

Холли, как обычно, блистая в платье из новой коллекции бренда «Горман», подошла к Ван Ыок и демонстративно обошла ее кругом. Потом дернула похожий на крыло рукав кардигана и сказала:

– Так-так, и в чем это мы сегодня пришли? Кое-кто решил, что у нас костюмированная вечеринка?

Ван Ыок отвернулась и с преувеличенным усердием стала убирать в шкафчики книги по английскому и доставать папку по французскому. Первым делом стоило попробовать не обращать на школьную тиранку никакого внимания.

– Я спросила, в роли кого ты сегодня пришла?

– Никого, – ответила Ван Ыок.

– Хорошо, и не забывай об этом, – сказала Холли.

Ван Ыок опустила глаза, не желая ни смотреть на Холли, ни говорить с ней. Свой гнев она сохранит до встречи с Джейн после школы.

* * *

Усевшись на диван в квартире Джесс, они поставили поднос со вкусняшками – дыней, рисовыми крекерами, хумусом и мармеладными мишками – между собой, сняли туфли и закинули ноги на кофейный столик.

– Ну и стерва, – сказала Джесс.

– Она превратила это в цель своей жизни, – заметила Ван Ыок.

– Ну и что сделала бы старушка Джейн?

Джесс знала о привычке Ван Ыок обращаться к «Джейн Эйр» и не отказывала себе в удовольствии повеселиться. Она, конечно, тоже читала книгу, и та ей очень понравилась, но у нее не было такой одержимости, как у Ван Ыок.

– Ха, Джейн вытерла бы Холли пол. И воспользовалась бы теми словами, которые высказала Джону Риду. Она бы произнесла: «Противная и злая… Ты – как убийца, как надсмотрщик над рабами, ты – как римский император!»[12]

У Ван Ыок на каждый случай находилась подходящая цитата.

– И что бы на это сказала Холли?

– Что-нибудь типа «Что ты принимала, лузерша?», а потом: «Держись подальше от Билли».

Ой! Вообще-то она не собиралась упоминать Билли.

– Стоп-стоп, притормози, сестричка. Билли? Ты имеешь в виду Билли Гардинера? Парня твоей мечты? Numero uno[13] «мяу»? Ты решила прекратить атаку собственным обаянием и перестала притворяться, что совершенно не замечаешь его? Выкладывай-выкладывай-выкладывай!

«Мяу» стало их собственным словечком для описания чего-то хорошего или красивого. Это началось, когда в седьмом классе они предприняли разведывательную миссию, чтобы узнать хоть что-то про секс, и прочитали невероятно горячий любовный роман, где главная героиня, драматичная и эмоциональная девушка по имени Брэнди, мяукала в пылу страстей. Они смеялись до слез. И тут же выбрали себе животное, чей дух собирались вызвать, занимаясь сексом, – если такое когда-нибудь произойдет. Джесс остановилась на морже, решив, что громкий рев – это то, что надо, чтобы как следует посмеяться в постели. Ван Ыок отдала предпочтение ухающей сове. Но мяуканье? Глупость какая-то. А еще Брэнди много урчала. Наверное, эта Брэнди втайне хотела быть Женщиной-кошкой, и если бы автор развил эту мысль, читать книгу стало бы намного интереснее. Но зато «мяу» навсегда осталось в их словаре.

Ван Ыок подробно рассказала Джесс о том, как поменялось поведение – да, ее «мяу» номер один – Билли Гардинера: о колбочке, о желании, о «потрясающей», о небывалом внимании Билли, об изначально твердой уверенности в том, что он запланировал какую-то гадость, о «можно, я тоже приду в подготовительный клуб», о «привет, клевая пташка» и «я с Ван Ыок».

– Так, ладно, давай хорошенько во всем разберемся. Итак, мы знаем, что волшебные желания – это полная туфта, правильно? – Джесс выразительно посмотрела на Вак Ыок, словно проверяя, не отказалась ли та от здравого смысла.

– Правильно.

– А еще мы знаем, что ты сногсшибательная красотка, плюс умная и все такое… – Ван Ыок смущенно покачала головой, но прежде чем успела возразить, Джесс продолжила: – Раз уж здесь я единственная лесбиянка-в-ожидании, то, с твоего позволения, назначу себя экспертом женской красоты, так что даже не спорь со мной об этом. Единственный вопрос – почему сейчас? И учитывая его послужной список (всяких подлостей), наверное, ты правильно засомневалась в его мотивах. Но твои сомнения не подтвердились, так что какой у нас план?

– План? Нет никакого плана. А его шутки иногда могут быть так тщательно спланированы… Так что шансы еще есть. Поэтому как мне его избегать?

– Ну нет. Значит, считаешь, что публичное унижение вполне возможно, а то, что Ван Ыок нравится Билли, – здесь шансов ноль. Я права?

– Да.

– А вот я считаю, публичное унижение – шансов ноль, а Ван Ыок нравится Билли – очень даже может быть.

– Но я единственная из нас двоих, кто действительно знаком с Билли Гардинером, так что, с твоего позволения, я назначу себя экспертом.

– Ты признаешь, что его нынешнее поведение ему не свойственно?

– Абсолютно.

– Значит, у тебя только один вариант – выяснить его истинные мотивы.

Ван Ыок взяла еще один рисовый крекер, подцепила им немного хумуса и принялась задумчиво жевать.

– Наверное.

– И как ты планируешь это сделать?

– Продолжить наблюдать за ним со стороны?

– Тебе пора сделать следующий шаг.

– И что ты предлагаешь?

– Пусть он придет в подготовительный клуб, раз ему так хочется.

– Серьезно?

– Покажи ему себя, а потом посмотри, как он отреагирует на тебя настоящую. И к тому же как еще я с ним познакомлюсь?

Наверное, Джесс была права. Подготовительный клуб хотя бы поможет Билли увидеть Ван Ыок в ее собственном мире.

Джесс засмеялась.

– Что?

– Я тут просто подумала, в самом худшем случае, если он окажется подонком и попытается унизить тебя, ты сможешь воспользоваться своей любимой цитатой Джейн.

Ван Ыок тоже засмеялась. И они проговорили ее вместе, изо всех сил стараясь воспроизвести правильное британское произношение:

– Вы думаете, что если я небогата и незнатна, если я мала ростом и некрасива, то у меня нет души и сердца? Вы ошибаетесь! У меня такая же душа, как и у вас, и, безусловно, такое же сердце[14].

Продолжая хихикать, скоро они уже просто умирали от смеха.

Фатальная ошибка. В стену постучали. Звуки безудержного веселья проникли туда, где все поклонялись девизу «Делай домашнюю работу, учись усердно».

Ван Ыок встала с дивана и позволила себе насладиться той легкостью на сердце, которую она ощущала всякий раз, когда они с Джесс смеялись, а потом ушла к себе, чтобы поплатиться за содеянное.

Шагая по коридору, Ван Ыок готовилась к лекции о том, что впустую теряет ценное время, которое могла бы потратить на учебу. Она аккуратно сложила найденный кардиган в рюкзак, открыла входную дверь и тут же поникла духом, подумав: сейчас у нее будут неприятности из-за их с Джесс веселья, словно она еще маленький ребенок, хотя на самом деле это ей, как взрослой, приходилось проверять маму – считать таблетки и следить, чтобы она исполняла все предписания врача.

Она бы не отказалась пожить жизнью обычного тинейджера.

11

Во вторник утром была ТП – «Теория познания» – еще один обязательный межпредметный элемент программы МБ. Что-то типа философии.

Ван Ыок нравилось содержание предмета, но его суть ее пугала – нужно было делиться своим мнением перед всем классом и отвечать.

Сегодня они изучали раздел, где рассматривались пол и общество. Их учителем была Люси Фрейзер. Доктор Фрейзер. Один из самых молодых преподавателей и сущий ураган. Она была тонкой, гибкой и крепкой – бегала марафоны, «гудела» энергией. Ее короткие волосы были выкрашены в огненно-рыжий цвет, поэтому доктор Фрейзер очень напоминала зажженную спичку. И сейчас она пламенно, с благоговением рассказывала классу о том, как распределение отделов в универмагах являлось еще одним воплощением давления на женщин.

– Так, давайте пройдемся по самым дорогим объектам торговой недвижимости в нашем городе. Да в любом городе! Вот мы на первом этаже «Дэвид Джонс», «Сакс», «Хэрродс»… Какой посыл мы получаем? И кому этот посыл адресован?

– По большей части там отделы с женской косметикой, – отвечает Лу.

– Вот именно! – восклицает доктор Фрейзер.

Ван Ыок никогда раньше не задумывалась о смысле всего этого, но сейчас истина обрушилась на нее, как наковальня на мультяшного героя, а доктор Фрейзер тем временем продолжала:

– И эти престижные магазины в подавляющем большинстве нацелены на то, чтобы женщины поняли: они не отвечают требованиям. Ваша кожа, ваши губы, ваши ногти – они все не того цвета; от вас не так пахнет; у вас слишком много морщин; ваша кожа слишком жирная или слишком сухая. Но зачем нам все это?

Народ зевает, что-то записывает, листает Фейсбук, радуясь тому, что доктор Фрейзер сама делает всю работу.

– А теперь давайте представим: мы идем по тем же самым универмагам, но весь первый этаж теперь для противоположного пола – продукты нацелены вызывать у мужчин ощущение собственной неполноценности. Эй, мужчины, вам необходим весь этот арсенал: надо выбрать из сотен различных вариантов черную тушь, чтобы намазать ресницы; косметику, которая изменит цвет вашей кожи; румяна, чтобы у вас был здоровый, цветущий вид; а еще вот эту замедляющую старение, уменьшающую поры, увеличивающую губы и получаемую из нефти… фигню. Но почему картинка совершенно другая?

– Потому что совсем до недавнего времени у женщин не было прав, – сказала Сибилла. – Им нельзя было голосовать. Они не могли получить в наследство землю или владеть ею. Они зависели от своего партнера или отца. А партнера они могли привлечь только внешностью. Так что, возможно, внимание к внешности женщины – это отголосок той эпохи.

– Да. Исторически сложилось так, что у женщин прав меньше. Давайте рассмотрим причины этого – какие из них будут самыми очевидными? – В ответ ей была тишина. – Ну же, кто-нибудь читал учебник к сегодняшнему уроку?

– Надежные средства контрацепции появились только лет пятьдесят назад, – ответила Лу.

Доктор Фрейзер кивнула.

– По большому счету контроль рождаемости – одно из самых последних достижений. А еще, если помните, зависимость от мужчин – отцов, братьев, мужей – была прописана в законе. Когда женщины получили право голосовать? Когда им предоставили избирательные права? Лишь после тысяча девятьсот второго года. Коренное население, и женщины, и мужчины – в тысяча девятьсот шестьдесят втором. – Послышались изумленные возгласы. – В каком году в Австралии замужние женщины получили право владеть землей? В тысяча восемьсот семьдесят девятом. Когда у них появились права опеки над детьми в случае расторжения брака? В тысяча восемьсот тридцать девятом. Когда насилие в браке перестало считаться законным правом мужа? В тысяча девятьсот девяносто первом в Англии, но в ста сорока четырех странах мира этот кошмар все еще есть. Прямо сейчас.

Доктор Фрейзер замолчала, чтобы ученики смогли переварить информацию. Ван Ыок посмотрела по сторонам. Сейчас почти весь класс слушал внимательно.

– Статистические данные о доходах и таких вещах, типа домашнего насилия, доказывают, что женщин по-прежнему притесняют. Но я все равно иногда хочу покрасить ногти на ногах, – сказала Сибилла.

Доктор Фрейзер улыбнулась.

– Я тоже. Мы часть сложной системы. Но что формирует эту систему в первую очередь?

Ван Ыок посмотрела на Билли. И в эту же секунду он тоже поднял глаза и посмотрел прямо на нее. Она почувствовала, что покраснела. Опустила глаза. Но ничего не смогла с собой поделать и снова взглянула на него. Билли все еще смотрел на нее и как-то задумчиво улыбался. Ха, наверное, сам себе удивлялся. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило у нее в голове. А вот что происходило у него?

Разговор перешел на экономику, правила поведения в обществе, теорию пересечений и историю женского движения. В конце урока доктор Фрейзер напомнила посмотреть на учебном портале труды Мэри Уолстонкрафт[15] и прийти на следующий урок готовыми к дискуссии.

* * *

Ван Ыок удавалось избегать Билли весь оставшийся учебный день. Его не оказалось и у шкафчиков после уроков. Зато там была Холли.

– Ну-ну, маленькая Ван Трак, девочка с колесиками… и крылышками.

Ван Ыок безразлично (ей хотелось на это надеяться) посмотрела на всю компанию – Холли, Габи и Тифф. Они поправляли волосы, прижимались друг к дружке и принимали изящные позы, как будто в любой момент откуда ни возьмись мог выскочить фотограф. Отчасти так и было. Кто-нибудь из них все время держал телефон на расстоянии вытянутой руки, а остальные гримасничали. Потом они проверяли фотографию: у любой было право вето, если она получалась ужасно. Но в искусстве позерства им равных не было, поэтому и не было ужасных фотографий. Они нарочно критиковали себя, уверенные в том, что подружки примутся все отрицать. «Ну и дерьмово же я выгляжу!» «Боже, ну что за бред! Ты такая красавица, я тебя ненавижу!» Они бы идеально смотрелись на фотографиях в стиле работ Боттичелли. Пусть и в школьной форме, но вылитые три грации с картины «Весна». Билли мог бы стать юношей, срывающим с дерева апельсин. Можно было много говорить об их раздутом самомнении, о завышенной самооценке, но тем не менее они все равно оставались просто девчонками из школы и мало чем отличались от других из других школ. Эта мысль вызвала у Ван Ыок улыбку.

– О, она нам улыбается. Наверное, думает: «Билли похвалил мой кардиган, и теперь эти девчонки станут моими подружками», – сказала Холли.

Ван Ыок складывала свои вещи так быстро, как только могла, и при этом старалась не показать виду, что хочет как можно быстрее убежать из раздевалки.

Холли подошла ближе.

– Ты глухая?

– Нет.

– Где ты купила тот кардиган, который типа «понравился» Билли?

Ван Ыок застегнула рюкзак, закинула его на плечо и попыталась уйти, но Холли перегородила дорогу.

– Я не услышала ответа.

Ван Ыок решила сказать правду:

– Я нашла его.

– Ты нашла его? В смысле, украла?

– Нет.

Холли резко отступила назад, как будто Ван Ыок вдруг стала заразной или от нее плохо пахло.

– И почему они разрешают таким людям учиться здесь? – сказала Тифф.

– Это даже нечестно по отношению к ним самим, – добавила Габи.

Ван Ыок вышла из школы, мысленно проклиная Билли, из-за которого на нее и обрушилось все это нежелательное внимание. Ей был не нужен лишний стресс.

* * *

Когда Ван Ыок подошла к реке, ее гнев уже почти испарился, но за спиной вдруг раздался голос главного источника всех проблем:

– Погоди, Ван Ыок!

Билли соскочил со своего велика и оказался рядом с ней так быстро, что она не успела перейти дорогу или накинуть плащ-невидимку. Поэтому ей пришлось опустить глаза на пешеходную дорожку. Смотри вниз. Осторожно! Эта штука может оказаться полезной. То был источник ее идей для портфолио. Билли наклонялся ниже и ниже, пока его лицо не оказалось у нее перед глазами.

– Да?

– В какую сторону ты идешь?

Она кивнула в сторону реки.

– Я могу пойти с тобой?

– У тебя есть велосипед, на нем будет быстрее. – Запрыгивай на него и исчезни с глаз долой!

– Но я хочу поговорить.

– У тебя больше нет никаких других дел? – От-ва-ли!

Он смотрел на нее в полнейшем замешательстве.

– Ну, просто ты говорил, что пятница – единственный день, когда у тебя нет тренировок. А сегодня вторник.

Билли посмотрел на часы.

– Дерьмо! Ой, прости. Ты права. Мне пора.

Но он не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел на нее.

– Что?

– Хочешь пойти со мной?

Ей в голову пришла третья теория. Билли не находился под волшебными чарами. Не хотел подло подшутить над ней. Просто он рехнулся, конкретно.

– Пойти с тобой на тренировку по гребле?

– Ну да, а потом мы могли бы вместе позависать.

– У меня есть дела.

И это было правдой. У нее всегда были дела.

– Ясно. Но я хотел еще кое-что узнать. Ты уже спросила, можно ли мне присоединиться к вашей программе и стать одним из наставников?

– Ну…

Ван Ыок вспомнила совет Джесс. Определенно, это был один из способов узнать, что же все-таки происходило на самом деле. Но ему еще нужно было получить разрешение на работу с детьми, на что потребуется пара недель, а к тому времени, как он его получит, может быть, все уже и разрешится – так или иначе.

– Ну? – Билли улыбнулся ей самой ослепительной улыбкой, выпрямив переднее колесо и положив руки на руль.

– Ладно. Ты можешь прийти на пробное занятие, встретишься с нашим координатором – но только после того, как получишь разрешение на работу с детьми.

– Круто! Тогда я приду в пятницу – у меня уже есть разрешение на работу с детьми, получил еще летом, когда работал с малышней в клубе спасателей.

Вот черт! Ее запасной план превратился в пар и взмыл в воздух.

– Ну ладно.

– Да, еще увидимся. Завтра, если быть точным. На математике.

– Ну да.

– А практика по английскому?

– Не могу, у меня занятия по гобою.

– А у меня тренировка. Тогда после – норм?

– Хорошо.

Ван Ыок перешла через реку, ее туфли отстукивали «черт-черт-черт-черт».

Рекламные щиты на углу Альберт-стрит заманивали все теми же обещаниями: «Это хорошо. Быть полуголой хорошо. Быть блондинкой хорошо. Быть белой хорошо». Но сегодня, вместо того чтобы не обращать на них внимания, потому что ей нет никакого дела до того, что там (хотя порой они немного раздражали), Ван Ыок вдруг подумала: «Да пошли вы, рекламщики! Хватит тыкать мне в лицо чертовыми отфотошопенными сексистскими англо-американскими понятиями о красоте!»

Она даже как будто воспрянула духом. Во-первых, Ван Ыок в своей мысленной эмоциональной тираде только что послала кого-то подальше. И от этого стало легче. Во-вторых, у нее не было привычки выступать против кричащих проявлений расизма, типа этих рекламных щитов или журналов мод, где все модели указывались белыми, и вот только если нужно было добавить этники/эротики/экзотики – тогда да, моделью выбирали азиатку. Хотя почему, если она нашла правильные слова, чтобы выразить свое раздражение самой себе, это должно бесить ее меньше? Немой бунт. Ух ты!

Может, все дело в пламенных речах доктора Фрейзер, и пора уже перестать мириться со всеми этими стереотипами, которыми тыкали в лицо всем женщинам мира? И начать сомневаться. Задавать вопросы. После занятия у Ван Ыок появилось такое чувство, что она может изменить мир. Что то, что она думает, – это важно. Это чувство наделило ее каким-то могуществом. Произошло то же самое, что и в «Маунт Фэрвезер». Только там она изменилась физически – стала стройнее, сильнее, жестче.

Так, может, рано или поздно, она станет сильнее и в том, как справляться с остальным миром? Она смогла бы жить по принципу «Что сделала бы Джейн?», а не сегодняшнему «Я знаю, что сделала бы Джейн, но сама не могу».

12

Войдя в вестибюль дома и ожидая, когда лифт со скрипом спустится за ней на первый этаж, Ван Ыок вдруг ощутила смутное волнение, от которого засосало под ложечкой. Билли был точно таким же, как эти девицы с рекламных щитов, разве нет? Она вполне могла представить его там, наверху, рекламирующего нижнее белье от Келвина Кляйна. И его даже не нужно фотошопить. Он выглядел невероятно круто даже в одних велосипедных шортах. Не он ли был живым воплощением признанных стандартов мужской красоты, которую ей едва доводилось видеть в реальной жизни? Не переняла ли она это мировоззрение, которое должна была бы поставить под сомнение, а еще лучше – отвергнуть раз и навсегда? Но уже слишком поздно для политических озарений. Ее воображение заработало, отключившись от разума, с первой секунды, как она увидела Билли, и с тех пор ее начала интересовать не только его внешность, но и то, что скрывалось под этой прекрасной оболочкой.

* * *

Ван Ыок отперла входную дверь, а дома ее уже поджидали два разочарования.

Разочарование первое: никаких запахов еды и никаких следов готовки. Разочарование второе: аккуратная стопка выкроек все так же лежала на связанных тесьмой пластиковых пакетах на кухонной скамейке.

Она так надеялась, что в этом году семье удастся избежать этого, но, похоже, они наскочили на слишком высокую преграду и теперь катились назад.

Подтвердив диагноз посттравматического стрессового расстройства, доктор Чин подробно объяснил, как будет проходить лечение: антидепрессанты и терапия. Но мама стала снова неважно себя чувствовать, пренебрегать приемом таблеток и не увеличила их дозировку на прописанную… и вот они там, где были.

Ван Ыок понимала, почему каждый год страдания матери совпадали с годовщиной отъезда на лодке из Вьетнама и что ПТСР превратился в монстра, каждый год стремящегося стать еще сильнее. И еще она понимала, что бы ни увидела ее мать, что бы ни пережила, это было с ней каждый день. Каждое утро, когда она просыпалась. Каждый вечер, когда она старалась заснуть. Но что же она видела? Ван Ыок нестерпимо хотелось узнать об этом, и в то же время она надеялась, что никогда не узнает. Она гадала, близки ли были те кошмары, которые ей рисовало воображение, к тому, что пришлось пережить ее родителям.

По рекомендации доктора с разрешения ее отца Ван Ыок то угрозами, то уговорами заставила-таки маму согласиться на групповую терапию с другими женщинами, которые пережили то же самое. Между мамой и дочерью происходил примерно такой разговор:

– Ма, доктор Чин говорит, есть группа женщин, которые собираются все вместе и говорят о том, как им удалось покинуть Вьетнам.

– Зачем кому-то хочется это делать?

– Группой руководит та социальная работница, Ню Май, помнишь ее? Она навещает здешние семьи? И иногда приводит людей в подготовительный клуб? Ты знакома с ней. Она приятная женщина.

– Какое ей дело собирать их всех, чтобы поговорить о том времени? И зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что это может помочь. Доктор Чин сказал, что тебе следует пойти.

– Я никуда не пойду. Я никого там не знаю.

– Может оказаться, что там будет кто-то из твоих друзей.

– Мне и моим друзьям не нужно разговаривать. Мы выбрались. И мы прекрасно справляемся.

– Но вам ведь не предоставили консультацию психолога, когда вы приехали, верно?

– Консультацию?

Ван Ыок неточно выразилась на вьетнамском.

– Ты понимаешь, о чем я – поговорить о своих проблемах.

Она изо всех сил старалась, чтобы в ее голосе не слышалось нетерпение или неуважение.

– По-моему, это пустая трата времени. Если ты остался в живых, считай, у тебя больше нет проблем.

Многие члены маминой семьи погибли, так что с этим трудно было спорить: если ты остался в живых, у тебя действительно больше нет проблем. За исключением одной и самой насущной – как остаться нормальным?

Но сейчас ее мать уже пару месяцев как ходила на сеансы групповой терапии, и ей вроде даже нравилось.

Ван Ыок тихонько вошла в комнату родителей, на случай если мама спала.

Но она не спала, а лежала и смотрела в потолок.

Ван Ыок присела на кровать и взяла маму за руку.

– Мама? Ты как?

– Ван Ыок, con.

Con означало «дитя», но больше с оттенком «малыш, детка» – в любом случае приветствие прозвучало ласково, и она решила рискнуть.

– Мама, ты плохо себя чувствуешь? Я принесу таблетки.

– Да ну их. Они не помогают.

– Доктор Чин говорил же – тебе следует продолжать принимать их и увеличить дозировку, чтобы они точно подействовали. Сегодня мы начнем заново. И я запишу тебя к нему на прием. Мы будем делать то, что он говорит, и продолжать принимать эти таблетки.

Мама покачала головой.

– Ты обращаешься со мной, как с ребенком.

– Я пытаюсь хорошо заботиться о тебе, как ты бы заботилась обо мне.

– Не нужно. Я же мать.

– Но иногда и тебе нужна помощь.

Во время подобных разговоров Ван Ыок старалась забыть о нередком категорическом приказании «Сделай за меня!» (прочти что-то, объясни кому-то, оплати счет, напиши жалобу, поговори по телефону, помоги разобраться с техникой…), которое совсем не сочеталось с этим «Я же мать». Но мама не видела в этом никаких противоречий.

На ее лице читалось негодование. Она была очень упрямой. И даже когда неважно себя чувствовала.

– А что будет, когда я стану доктором? – спросила Ван Ыок, мысленно скрестив пальцы за то, что использует семейную мечту как предлог, совершенно не собираясь ее исполнять.

Ура, сработало! Мама улыбалась.

– Если ты будешь упорно работать над этим. Усердно заниматься. Мы будем очень гордиться нашей дочерью. Ты станешь жить в большом доме, в Кью.

– И я буду помогать людям?

– В твоей приемной всегда будет толпа.

– И я буду требовать от пациентов, чтобы они принимали таблетки, которые я им выписала.

Мама снова упрямо поджала губы.

– Разве нет? Мама, подумай хорошенько, ты же знаешь, что так надо.

– Возможно.

– И значит…

– Значит, ты будешь лучше доктора Чина. Ты будешь выписывать только те таблетки, которые подействуют.

– Эти таблетки тоже подействуют, тебе только нужно продолжать принимать их. Не пропускать ни дня. Ты не почувствуешь себя лучше сразу после увеличения дозировки. Помнишь, он объяснял нам это?

– Они хотят получать наши деньги за таблетки, которые не действуют.

– Они действуют, просто немного по-другому, медленнее. Зато потом ты будешь чувствовать себя хорошо. Но только если станешь продолжать их принимать.

Ван Ыок поднялась, чтобы уйти.

– Сегодня шитьем займетесь вы с папой.

Отлично, ничего не скажешь – придется пожертвовать временем, отведенным на выполнение домашних заданий. Значит, все-таки терять время не на учебу можно. Но только никакого веселья. Тусоваться с Джесс: нет. Рабский труд: да. Но мама выглядела печальной и пристыженной; Ван Ыок не решилась показать свою досаду.

– Мы справимся. А еще позвоню и отменю заказы до конца недели. А ты отдыхай.

Она вышла в коридор, сделала глубокий вдох, чтобы не закричать, а потом вошла в ванную и посмотрела на свое отражение в зеркале шкафчика. Беспокойство. И раздражение. Ей придется еще и ужин готовить. Она порылась на узких полочках и нашла нужную упаковку. К счастью, мама скупо расходовала деньги и не выбрасывала то, за что уже заплатила. Ван Ыок проверила дозировку, достала две белые таблетки, налила стакан воды и закрыла дверцу шкафчика. Потом снова посмотрелась в зеркало, стерла с лица беспокойство, стерла раздражение, натянула уверенность, добавила чуть-чуть позитивного настроя и направилась обратно в спальню.

13

Общая комната была нововведением, но этой привилегией могли пользоваться исключительно одиннадцатые и двенадцатые классы. У каждого класса была своя такая комната в разных корпусах, и ученики могли там обедать в случае плохой погоды, просто тусоваться, если было окно в расписании, а некоторые, кому сильный шум не особо мешал, даже заниматься. Им можно было включать музыку, а еще в комнате висела огромная пробковая доска, на которую народ мог вывешивать «допустимую» информацию.

Школа попыталась сделать из общей комнаты место отдыха. В своих брошюрах они даже использовали слово «расслабиться», хотя оно было не совсем удачным. Диваны, кресла и кофейные столики были пожертвованы родителями учеников и все вместе создавали неформальную обстановку. Чайник, микроволновка, холодильник и сэндвичница позволяли ради разнообразия перекусить не едой из ланчбокса.

Окна общей комнаты выходили на небольшой сад, втиснутый в тупик, который образовался после постройки нового здания библиотеки (Информационно-технологический центр Редмонда), присоединенного к одному из старых корпусов. Внутри всегда пахло лапшой быстрого приготовления и бананами. Запах сам по себе не был неприятным, но впоследствии, без сомнений, будет ассоциироваться у них с тяжелыми требованиями к работе.

Единственным, что никому не нравилось в общей комнате, была камера видеонаблюдения, установленная в углу под потолком. Вся школа была усыпана камерами, но именно эта считалась вторжением в личное пространство.

Пиппа, старшие сестры которой уже окончили школу, всегда могла поделиться малейшими деталями и сенсационными подробностями из ее истории. Она говорила: «У них не было выбора – до того, как установили камеру, все бегали сюда курить. Думаю, в школе начали беспокоиться, что их засудят за вред от пассивного курения».

Ван Ыок пришлось собираться с духом, прежде чем впервые зайти в общую комнату. Она бы и не заходила, не будь там этой камеры. Стипендия оплачивалась за общие достижения, но и общественный компонент никто не отменял. Вдруг кто-нибудь решил бы посмотреть записи с камеры видеонаблюдения и заметил, что она никогда не заходила на общественную площадку, специально выделенную школой для ее класса. С одной стороны, даже смешно подумать, что кто-то стал бы терять время на подобную ерунду. С другой стороны, почему бы не перестраховаться? Она уже привыкла преодолевать препятствия, которые ставила перед ней жизнь.

В этой комнате Ван Ыок почувствовала себя не в своей тарелке. Вся эта намеренная изоляция. Пройти через двери было хуже, чем прийти на игровую площадку и ощутить на себе недружелюбные взгляды. Стоило кому-то войти, и все тут же поднимали глаза. Кого-то оживленно приветствовали и приглашали сесть рядом. В ее же случае все опустили глаза, и в ее ушах зазвенела тишина. Вообще-то ей было все равно, но, с другой стороны, неприятно, что это заметили и другие. И еще она боялась, что про это узнают учителя и придумают для нее какие-нибудь ужасные, изобретательные способы влиться в коллектив. Она решила, что просто сделает себе чашку чая – заварит пакетик BYO – сядет за стол и притворится, что занимается, или и правда позанимается, если позволит обстановка.

И вот перед уроками, этим жарким и хмурым утром в среду, спустя неделю после того как начались занятия, она решила снова зайти в общую комнату. Звуки голосов и бурного веселья слышны даже в коридоре. Им весело? Но ведь едва перевалило за восемь! Пройдя несколько шагов по коридору, встряхнув руками и сделав глубокий вдох, Ван Ыок шмыгнула в комнату. Она постаралась сделать это как можно более тихо, незаметно. Но не успела дойти до места, где стояли кофе-машина и чайник, как ее перехватил Билли, и весь план не привлекать к себе внимания провалился. Хотя парень даже не коснулся ее – он стоял у кофейного столика в центре комнаты, игра с Винсентом в «Дженгу» была в самом разгаре.

Он окликнул ее, стоило ей войти.

– Ван Ыок, подойди сюда.

Она застыла на месте.

– Ван Ыок!

Вся комната погрузилась в тишину. Друзья Билли смотрели на него с немыми вопросами в глазах: «Что? Что за внезапный интерес к этой девчонке?» Они были озадачены не меньше ее. Парочка ее приятелей, тоже учившихся на стипендию, еще глубже втиснулись в кресла, чтобы не дай бог к ним тоже не обратились.

Билли посмотрел по сторонам.

– Оу, а мне нравится тишина – наконец-то удалось привлечь ваше внимание! Потому что я хочу сделать заявление…

Он медленно поворачивался, чтобы убедиться: все смотрят на него.

А может так случиться, что ее вырвет? Прямо здесь, прямо сейчас? Боже, только не это! Она нервно оглядывалась. Где же кто-нибудь типа Лу, когда они так нужны?

Билли же продолжал:

– Винсент Лайнус Кронин сейчас отсосет.

Он, затаив дыхание, посмотрел на башню, медленно вытащил один из брусков и, когда конструкция не развалилась, радостно взревел. Винсент даже вспотел – неужели они воспринимали эту игру настолько серьезно? Он вытащил следующий брусок. Башня устояла.

– И это привело его к гибели… – Билли снова оглянулся на нее. – Ван Ыок, помоги мне – нужно мнение экспертов-физиков, чтобы сделать заключительный ход.

Друзья Билли – и особенно Холли – снова изумленно взглянули на них. Ван Ыок подошла к столику и встала рядом. И что ей делать? Воздержаться от выражения своего мнения?

– Спасибо! – воскликнул Билли. – По-моему, вот эта.

Он показал на один из нижних брусков, лежащих на основании башни. Ван Ыок быстро оценила конструкцию и кивнула. Она бы тоже выбрала этот.

Такое ощущение, что один из странных снов о Билли стал реальностью: Билли заметил ее. Билли говорит с ней. Билли хочет знать ее мнение. Все видят, что она нравится Билли.

Билли вытащил брусок. И башня снова устояла.

– Ну все, приятель, ты в полной жопе, – сказал он Винсенту, который явно был с ним согласен и признал свое поражение кислой усмешкой.

Винсент сделал ход, и сооружение рассыпалось по кофейному столу, несколько брусков упали на пол. Билли победоносно вскинул обе руки в воздух. Потом ударил себя в грудь и закричал:

– Король Дженги!

Народ смеялся и закатывал глаза. Все уже привыкли к тому, как бурно он выражал свои эмоции. Потом Билли повернулся к Ван Ыок, молотя кулаками воздух и напевая:

– Я король Дженги. Я КОРОЛЬ ДЖЕНГИ!

Она отшатнулась – он как будто бы собирался ударить и ее, но вместо этого Билли оторвал Ван Ыок от пола, покружил, потом снова поставил и продолжил нарезать по комнате круги триумфа. Водрузив два стула на стол под камерой наблюдения, он взобрался на них и сказал прямо в камеру:

– Я ДЖЕНГА этой школы!

– Чувак, она не записывает звуки, – сказал Бен.

– Но они смогут ПРОЧИТАТЬ ПО МОИМ ГУБАМ! – прокричал Билли в камеру и спрыгнул со стульев, которые тут же развалились.

Теперь смеялись все… кроме Ван Ыок. Она не могла решить, что сегодня победит – гнев или чувство стыда. Какую бы игру ни вел Билли и какое бы место в ней ни уготовил Ван Ыок, ее нельзя было вот так просто поднимать и опускать, как куклу. Позабыв про чашку чая, она вышла из комнаты.

Когда Билли снова окликнул ее, она шла через школьную парковку рядом со научным корпусом, все еще злясь на него.

Утренний дождь закончился, но было по-прежнему тепло и хмуро. На лиловом небе то тут, то там вспыхивали молнии.

Он догнал ее и поравнялся с ней.

– Почему сбежала? Ты принесла мне удачу.

– Зачем ты везде ходишь за мной?

– А почему бы и нет?

– Потому что ты никогда этого раньше не делал. До последней недели ты, кажется, вообще не подозревал о моем существовании.

– Можешь назвать меня идиотом. Зато сейчас я знаю, что ты существуешь.

– Отлично, значит, теперь можешь оставить меня в покое.

Где-то совсем рядом с ними вспыхнул белый разряд молнии, и прямо на капот серебристого гибрида доктора Фрейзера, что стоял между ними, со стуком упала мертвая птица. Ее крошечные внутренности вывалились наружу, из сломанной груди спиралью поднимался дымок.

– НИ ФИГА СЕБЕ! – воскликнул Билли. – Вот это да! Круто, правда?

Она не могла поверить своим ушам! Он считал крутым, что маленькую птичку убило молнией прямо у них на глазах? Просто отлично. За ней по пятам ходит психопат.

14

Сегодняшнее занятие по искусству было посвящено ведению дневника.

Чтобы получить зачет по предмету, каждый ученик должен был подготовить и оформить что-то типа отчета, отражающего ход его мыслей, практическую работу и исследования, проведенные для создания портфолио. Мисс Халаби сказала, что в идеале этот дневник представляет собой нечто среднее между игровой площадкой и лабораторией. А еще она предупредила класс о том, что экзаменационная комиссия сразу поймет, если дневник был подготовлен в последнюю минуту. Эта часть курса может показаться очень легкой, но к ней все равно нужно отнестись серьезно.

Учительница тихонько ходила от ученика к ученику, чтобы пообщаться, узнать их поближе, а Ван Ыок тем временем работала над страницей дневника, посвященной художнице Элизабет Гауэр, особенно ее ярким мозаикам, созданным из товарных этикеток и упаковки.

– Ага, – заметила мисс Халаби. – Расскажи-ка мне, как это связано с твоей работой.

– Это красота вещей, которых мы обычно не замечаем… в статье, которую я прочитала, говорилось, что прекрасное можно создать и из обыденного.

– И какую мысль хотел донести художник?

– Она… в ее работах есть также и политический контекст. Она ставит под сомнение образ жизни и идеологию потребительского общества.

– Хорошо. Ты уже обдумала детали работы?

Ван Ыок кивнула, хотя с пятницы так еще ничего нового и не придумала.

– Не забывай анализировать – «Что это значит?» и «Что это значит для меня?».

Было так здорово, что ее работу принимают всерьез, что к ней обращаются как к художнику. В крови гудел адреналин, и – ей пришлось признаться самой себе – она наслаждалась новым острым ощущением: это было только ее, эдакая тайная жизнь. Скрытая от родителей точно. И это ощущение было опьяняющим. Возможно, тут еще подмешивалось кое-что, чем она совершенно не гордилась – раз ее родители хранили от нее свои секреты, она будет хранить от них свои.

Когда она вышла из класса, мимо нее прошла Холли, случайно задела и улыбнулась.

– Иди посмотри на пробковую доску, стерва.

Ван Ыок знала эту улыбку, и ее приподнятое настроение мигом улетучилось. Из игнорируемой и презираемой она оказалась прямиком в поле зрения Холли. Спасибо, Билли. А старики, как обычно, уже ворчали:

– Сегодня она что-то зазналась.

– Что она о себе возомнила?

– Падать-то будет больно.

– А чего она ожидала?

* * *

Ван Ыок не знала, что делать. Сейчас же пойти в общую комнату и узнать, о чем говорила Холли, или подождать немного, когда там будет меньше всего народа? По крайней мере, Холли сейчас там точно не окажется – она ушла в противоположную сторону. Так, может, ей стоит пойти разведать обстановку и по-тихому взглянуть на доску?

Она ожидала самого худшего и не ошиблась. Ее фото в кардигане, увеличенное и распечатанное на шести листах формата А4, с подписью: «Предупреждаем вас: кое-кто носит украденные вещи. Запирайте ваше имущество».

Люди подходили к доске, смотрели на фотографию и отходили, а Ван Ыок стояла и гадала, что ей следует сделать. Если она снимет все эти листы, посчитают ли ее виноватой? Будет ли в этом смысл? Холли сможет распечатать еще.

Что бы сделала Джейн? В школе Джейн постоянно подвергалась несправедливым нападкам. Ее наказали и обозвали лгуньей перед всем классом. А потом она плакала. Даже Джейн всего лишь человек.

У Ван Ыок появилось редкое, но вполне определенное и кошмарное чувство, что она вот-вот заплачет. Быстро выскользнув из комнаты, мимо Лу, Сибиллы и Билли она побежала через колоннаду к библиотеке, а там вниз по лестнице, в подвал, толкнула сначала одну дверь, потом вторую, а затем заперлась в кабинке туалета.

Ван Ыок села и разрыдалась. Слезы бежали ручьями, душили ее, и она по опыту знала, что сможет успокоиться еще не скоро. Ван Ыок была не из тех, кто часто плачет. Она давала себе возможность хорошенько поплакать один-два раза в год и, когда плакала, то все ее горести со слезами выливались из нее, как ливни из грозовой тучи.

Ее тревоги о матери (ну почему у нее не может быть способной справляться самой, счастливой матери, которая бы заботилась о ней, а не наоборот?); ее досада на отца, который мог бы уделять больше времени матери и помогать ей; ее растерянность из-за Билли Гардинера; и все остальные безотрадные вещи, которые происходили в ее жизни – отсутствие денег, дизайнерской одежды, да даже просто приличной одежды; люди, которые могли поверить в то, что она воровка, только потому, что у нее бедная семья; родители, которые толком не говорили по-английски; ее отстойная квартира; то, что родители даже не собирались подавать документы, чтобы сменить их квартиру на какой-нибудь настоящий дом с садом, которые есть в фонде муниципального жилья; то, что у ее родителей не было машины; то, что она никогда не выезжала за пределы страны; то, что у нее никогда не было домашних животных (у нее как-то оказалась золотая рыбка, но это не считается); то, что ей всегда нужно было хорошо себя вести, чтобы не отобрали стипендию, и из-за этого, должно быть, все видели в ней трусиху, которая только и делает, что ищет одобрения других; то, что в школе у нее не было друзей; то, что ей никогда не попасть в художественную школу даже с хорошим портфолио, потому как она лишится дара речи от стеснения и не сможет ничего из себя выдавить на собеседованиях; то, что у нее никогда не было парня и никогда не будет; то, что в детстве у нее была всего лишь одна (поддельная) Барби (с дешевыми волосами, которые все время спутывались).

Затем на нее нахлынула жалость к себе. В ее жизни это было запрещено, другой порядок, который нависал над ней черной тучей – нельзя было чувствовать себя несчастной, ни из-за чего: ты живешь, а значит, у тебя все в порядке, нет, даже – тебе повезло. Какие могут проблемы? Ты жива! Но Ван Ыок хотела большего. Она хотела красоты; она хотела любви; она хотела достатка.

Почему всем вокруг позволено иметь больше, чем достаточно, а ей приходилось мириться с меньшим?

Теперь рыдания сотрясали все ее тело, плечи и грудь тяжело поднимались и опускались, слезы текли ручьями вниз по шее, отчего воротничок платья уже был мокрым; из носа тоже текло. Ван Ыок превратилась в огромную сопливую кучу жалости к самой себе. И она презирала себя почти так же сильно, как жалела. Жалкая размазня! Теперь ей придется весь день ходить с красными глазами, таким же покрасневшим лицом, и все будут знать, что она плакала, а потом все подумают: она и правда виновата.

Вдруг дверь в туалет открылась, и Ван Ыок даже плакать перестала от неожиданности. Она нажала кнопку смыва, чтобы заглушить свои всхлипы, сделала глубокий, судорожный вдох, оторвала кусок туалетной бумаги и высморкалась. Но дверь в свою кабинку не открыла. А потом опять икнула.

– Ван Ыок?

Черт. От него вообще можно как-то отделаться? Она снова икнула.

– Слушай, я знаю, это ты.

– Это женский туалет.

– Да, но здесь только мы с тобой, так что, думаю, ничего страшного.

– Ты ошибаешься.

– Я слышал, как ты плакала.

– Ты не мог бы уйти? Пожалуйста?

– Я просто хочу убедиться, что с тобой все нормально.

– Со мной все нормально.

Ик.

– По твоему голосу не скажешь. Что это там за фигня на доске?

– Я не знаю.

Ван Ыок услышала, как закрывается крышка унитаза.

– Ты же сейчас не пользуешься туалетом? – спросил Билли.

– Нет.

– Это хорошо.

Она подняла глаза. Он стоял на унитазе соседней кабинки и смотрел на нее сверху вниз. Ван Ыок тут же задалась вопросом, как ей вообще пришло в голову пожелать, чтобы Билли Гардинер заметил ее.

Дверь в туалет снова открылась, и до нее донеслись приглушенные голоса как минимум еще двух человек.

– Какого черта ты там делаешь?

Слава богу! Это Лу. Не то что бы Ван Ыок хотелось кого-то видеть. Но она не была уверена в том, что ей удастся отделаться от Билли в одиночку.

– Исчезни, – сказала Сибилла.

Он спрыгнул с унитаза.

– Ван Ыок, ты хочешь, чтобы я остался?

– НЕТ.

– Ладно, тогда увидимся на занятиях.

Дверь открылась и закрылась. Наверное, Билли ушел.

– Ты в порядке? – спросила Лу.

Ван Ыок все еще пыталась справиться с всхлипами и выровнять дыхание.

– Да, – ответила она, но голос немного дрожал.

– Я схожу за глазными каплями, – сказала Сибилла. – Сейчас вернусь.

– Что случилось? – спросила Лу, когда Сибилла ушла. – Что это за фигня висит на пробковой доске?

Ван Ыок открыла дверцу и по сочувственному выражению, появившемуся на лице подруги, поняла, насколько паршиво выглядит. А потом она увидела свое отражение в зеркале.

– О, нет!

– Не волнуйся, Сиб скоро вернется. А пока умойся холодной водой, и мы поговорим.

15

Рассказать Сибилле и Лу истинную историю волшебного кардигана было настоящим облегчением, и, хотя ее тело все еще сотрясали икота и всхлипы, Ван Ыок начала приходить в себя после ливня из слез.

Лу внимательно посмотрела на Ван Ыок.

– Я понимаю, тебе не нравится говорить перед посторонними, но ты должна сделать это, чтобы люди узнали, что ты нашла этот кардиган.

– И это классная история! Может, это чей-то арт-, общественный или модный проект? – сказала Сибилла.

Одно дело – понимать разумность их доводов, но совсем другое – заговорить с людьми. Самое главное препятствие.

Сибилла нахмурилась.

– Первым делом нужно сорвать все эти листы с доски. А если Холли распечатает и прикрепит еще, то пожалуемся мисс Кинг.

– Или скажем Холли, что выдадим ее мисс Кинг, – поддержала Лу.

– И мы возвращаемся к тому, почему она ведет себя с тобой, как последняя стерва, – продолжает Сибилла. – Конечно же это из-за Билли. Ты ступила на ее территорию. Особенно если учесть, что недавно они переспали. Вообще-то это почти ничего особенного не значит. Для Билли точно. Но она ни за что не встретит тебя с распростертыми объятиями.

– Кстати, об этом, – начала допытываться Лу. – У вас с Билли что-то было?

Ван Ыок покачала головой.

– Я понятия не имею, почему он…

– Залезает на унитазы, чтобы поговорить с тобой?

– Просто он… В прошлом семестре, по-моему, даже и знать не знал, кто я такая, а теперь ходит за мной повсюду. – Оттого, что Ван Ыок произнесла это вслух, происходящее не стало более реальным.

– Не то что бы в тебя нельзя влюбиться, Ван Ыок, но это немного странно, – сказала Лу.

– Просто Билли… – Сибилла, явно обеспокоенная, замолчала.

– Подонок, – закончила за нее Лу.

– Все считают его классным парнем, забавным, популярным – он так привык к этому, что готов растоптать любого, лишь бы другим было смешно, и даже не замечает, как причиняет людям боль.

– А вообще он похож на назойливого щенка – он грызет твои туфли, но, ох, вы только посмотрите, как мило он виляет хвостиком! Помните, как он все насмехался и насмехался над твоими большими трусами, Сиб?

Сибилла в притворном отчаянии приложила руку ко лбу. Ван Ыок прекрасно помнила, как на протяжении всего их пребывания в «Маунт Фэрвезер» Билли неустанно придумывал все новые и новые приколы про трусы Сибиллы типа «Однажды увидев, никогда не забудешь».

– Он из тех, кому плевать на все, лишь бы остальные от души посмеялись.

– А вы слышали, как в прошлом году он создал фейковый адрес школы Кроуторн и разослал кучу писем, которые вроде как были от координатора десятых классов, всем родителям друзей? В письмах были жалобы на – как это? – посредственную успеваемость и предложения установить более строгий контроль над учебной работой дома, – сказала Лу.

Ван Ыок невольно улыбнулась. Вообще-то это забавно. Но такие розыгрыши не делаются без подготовки. Их нужно тщательно спланировать.

– А еще у него никогда не было, как я это называю, серьезных отношений, – подхватила Сибилла. – Он время от времени становится чьим-то парнем, но лишь до тех пор, пока девчонка делает всю работу и ничего от него не требует.

– И, по-моему, мы все слышали его отвратительную фразу о гребле: «Сначала весла, потом телки»? – спросила Лу.

– Омерзительно, – согласилась Ван Ыок.

Да, так оно и было. Тогда почему с тех пор, как она впервые увидела его и несмотря на все, что узнала о нем, он всегда был во всех ее мечтах?

– Короче говоря, мы хотим сказать, чтобы ты держала ушки на макушке. Что бы он там ни задумал, по каким бы причинам ни ходил бы за тобой хвостом, Билли никогда не казался идеальным бойфрендом и вряд ли такой из него получится, – заключила Сибилла.

– Вывод такой: он типичный поверхностный, хоть и горячий, качок. А ты достойна лучшего, – сказала Лу.

Но что же задумал Билли? Он определенно никогда не интересовался девчонками, которые находились на самом отшибе его социального круга. Да что уж говорить, даже приближенные к нему и те едва удостаивались его внимания. А если все-таки это было желание – нет, ну это никак не могло быть желание, – то разве она не должна была слышать звон волшебных колокольчиков или что-то типа того, когда он приближался к ней?

Они продолжали болтать, поднимаясь по лестнице. К тому времени быстрый взгляд в зеркало показал, что глаза Ван Ыок стали нормальными (спасибо сосудосуживающим каплям Сибиллы), а на лице почти не осталось красных пятен.

16

После того инцидента со сгоревшей птичкой и ужаса, который она даже не пыталась скрывать, после решительного «уходи!» в туалете библиотеки, после того, как успешно ей удавалось избегать Билли весь четверг – единственный день, когда у них не было совместных уроков, – Ван Ыок была поражена, увидев его в пятницу у дверей подготовительного клуба. А ведь он даже не уточнил у нее точный адрес и время. Но пришел минута в минуту и как ни в чем не бывало с уверенным видом принялся осматриваться.

И хотя внешне она была шокирована его появлением, ее предательское сердце сделало радостный кульбит. Ван Ыок мысленно встретилась глазами с Джейн и кивнула в его сторону. Джесс быстро взглянула на него, подняла брови и губами показала: «Вау!» Билли, конечно, был сногсшибательным красавцем, с этим не поспоришь.

Он увидел Ван Ыок и двинулся к ней, проворно обходя столы, стулья и блуждающих по комнате детишек.

Джесс тоже направилась прямиком к подруге, когда поняла: Билли и есть тот самый Билли. Они подошли одновременно.

– Билли, Джесс; Джесс, Билли, – представила их Ван Ыок.

– Привет, – сказала Джесс.

– Привет, – толком не взглянув на нее, ответил Билли.

Ван Ыок переводила взгляд с Джесс на Билли и обратно, надеясь, что кто-нибудь из них скажет хоть слово. Но Билли смотрел только на Ван Ыок, полностью игнорируя Джесс. Джесс посмотрела на Билли и сразу же поняла, что ее игнорируют. Она скосила глаза, скорчила фирменную рожицу, но он все равно даже мельком не взглянул на нее.

Ох, как же это было знакомо Ван Ыок! Чисто машинально поздоровавшись с Джесс, он смотрел мимо нее, сквозь нее, как будто она стул или камень. Она никто. Не стоит его внимания. У Ван Ыок екнуло сердце. Точно так же Билли смотрел на нее всего лишь каких-то полторы недели назад. И не потому, что он был злым, он просто не обращал внимания. Как пить дать, когда они встретятся с Джесс в следующий раз, он даже не вспомнит ее. Джесс была симпатичной девушкой, а главное, умной, веселой и приятной. Но прежде всего она была человеком, а значит, заслуживала и его внимания, и его вежливого отношения.

Его равнодушие, неуважение снова пробудили гнев в душе Ван Ыок. Ведя парня к Эленор, она старалась держаться от него подальше.

Ох, ее чуть не стошнило: они встретились глазами, крепко пожали друг другу руки, тепло улыбнулись. Эленор выдала: «О, ты, должно быть, сын Джонатана!» Билли вкратце рассказал ей о своей волонтерской работе в спасательном клубе этим летом. Показал рекомендательное письмо от президента клуба. Эленор дала ему чистый бланк и пригласила стать частью нашей команды.

– Ван Ыок, введи Билли в курс дела, расскажи про маленьких детей и занятия спортом. Наверное, я поставлю его к тебе помогать на детской площадке с малышами. Убедись, чтобы он освоился, ладно?

– Конечно, – выдавила Ван Ыок.

– Билли, делай все, что тебе скажет эта леди – она твой босс. Без нее мы бы здесь не справились.

Ван Ыок улыбнулась Эленор, хотя ее и не очень обрадовало, что их с Билли объединили. Она надеялась, что его, как старшеклассника, отправят на второй этаж и ей никогда не придется с ним пересекаться.

Билли развернулся, готовясь идти вслед за Ван Ыок к малышам, но в это же самое время мальчик позади Ван Ыок отодвинул свой стул, и ей пришлось остаться на месте. Билли сделал шаг вперед, и девушка оказалась зажатой между его телом и стулом. Эмоции вспыхнули в ней с такой силой, что ей показалось, ее вот-вот разорвет на части. Билли сказал: «Ой!», «Прости» и попятился – и хорошо, иначе она кинулась бы ему на шею.

Ван Ыок нахмурилась. В голове один за другим вспыхивали образы, достойные обложки любовного романа, и ей пришлось мысленно дать себе подзатыльник. Она ведь даже не доверяла этому парню. Они будут просто работать вместе. Все. В школе она будет и дальше избегать его, и если повезет, то рано или поздно он оставит ее в покое.

Она задвинула препятствующий движению стул и повела Билли в переднюю часть церкви. Когда Ван Ыок обернулась, чтобы проверить, идет ли он за ней, то наткнулась на его донельзя самоуверенную и радостную улыбку. Эта улыбка явно говорила о том, что он почувствовал то же самое, что и она, – или он прочел ее мысли и знал, о чем она думает. Эта улыбка снова отвлекла ее, и по телу разлился жар. Ван Ыок сделала глубокий вдох. Может, мяуканье и не было таким уж невероятным. Может, Билли Гардинер излучал такие импульсы, что «мяу» было неизбежным даже с научной точки зрения. Она чуть не рассмеялась вслух – какие только глупости не придут в голову! Они подошли к ближайшей из дверей, что вели на игровую площадку.

– Итак, приготовься.

Ван Ыок представила Билли нескольким малышам. Махад и Барни сразу же вовлекли его в спор о том, кто из них пукнул.

– Ты пукнул!

– Это не я. Это ты пукнул!

– Не я. Ты.

– Ты воняешь.

– Нет, ты воняешь.

И когда уже ситуация вышла из-под контроля, вмешался Билли.

– Кто первый это сказал?

Махад показал на Барни.

– Ладно, – с абсолютно серьезным лицом продолжил Билли. – В этом споре нужно следовать древней мудрости: «Лиса сначала слышит свой запах». И вот еще одна: «От кого воняет, тот и пукнул». Барни, ты пукнул.

– Ладно, это я! – воскликнул Барни.

Мальчики захохотали и побежали к «паутинке», крича друг другу:

– От кого воняет, тот и пукнул!

Билли с довольным видом улыбнулся Ван Ыок.

– М-да, ты сюда прекрасно впишешься, – входя в церковь, сказала она.

17

После занятий Ван Ыок убирала зону, где играли маленькие дети. Ей нравилась эта рутина: поставить карандаши в стаканы, сложить неиспользованные листы бумаги, закрыть крышки контейнеров с глиной, убрать книги в специальные ящики и убедиться, что на матах, где детишки валялись и читали, не осталось ничего липкого.

Обычно это не занимало у нее много времени, но сегодня Ван Ыок решила задержаться, надеясь, что, когда она соберется домой, Билли уже давно здесь не будет. Она даже побрызгала чистящим средством на столы и вытерла их (хотя это не входило в круг ее обязанностей), потом взяла сумку, попрощалась с Сереной, церковным смотрителем, которая закрывала за ними двери, и вышла в жаркий вечер.

Ох, ну здорово! На качелях сидел Билли и что-то печатал в телефоне. Услышав звук открывающейся двери, он поднял глаза, встал и начал расстегивать замок на велосипеде. Ван Ыок продолжала идти.

– Подожди, я провожу тебя до дома.

– Я сама в состоянии дойти.

Но от него не так-то просто было отделаться. Билли шел в ногу с ней, катил рядом велосипед и не обращал внимания на периодическое жужжание своего телефона.

– В какую сторону мы идем?

– Я живу в пяти минутах ходьбы отсюда, так что, правда…

– А ты там здорово управлялась, – сказал он. – Знаешь каждого ребенка. Как долго ты уже работаешь?

– Всего лишь с прошлого года. – Несмотря на то, что она последовала совету Джесс и позволила Билли увидеть ее в естественной среде, он все равно так в действительности не понял, какая она. Пришло время перейти к решительным мерам. Может, так ей удастся отделаться от него. – А до этого я сама ходила туда на занятия. Каждую неделю, с тех пор, как мне исполнилось пять. Мои родители почти не говорят по-английски. Мы живем в муниципальной квартире, как большинство ребят, которые ходят в клуб. Наставники типа тебя возвращаются домой в Турак[16]. Ученики, а когда-то и я, идут в свои квартиры.

Билли смотрит на нее.

– Круто. Теперь я хотя бы знаю, что двигаюсь в верном направлении.

Что? Он даже бровью не повел. Он уже знал? Она украдкой посмотрела на него. Он с совершенно беззаботным видом шел рядом с ней. Телефон снова зажужжал. Он вытащил его из кармана, посмотрел на экран и вздохнул:

– Ты собираешься сегодня к Тифф?

– А? Нет. Мы не дружим.

– Ясно. Я вот тоже не хочу идти. Но только это вечеринка по случаю дня рождения. Значит, мне лучшей пойти. Наверное. Но зачем? Зачем я должен все это делать?

– Потому что она твой друг?

– Да, но не совсем. И мне вставать в пять утра.

– Ну так, может, тебе уже пора домой?

Он как будто приклеился к ней и не понимал намеков.

Билли улыбнулся.

– Но пока это лучшее, что со мной произошло за весь день.

– Наверное, у тебя был очень скучный день.

– А мы можем пойти к тебе?

Ван Ыок посмотрела на него. Не похоже, чтобы он шутил.

– Нет. Не можем. Моя мама плохо себя чувствует.

– О, прости. А что с ней?

– Она… Не уверена, что ей понравится, если я расскажу тебе.

– Нет, все нормально. Извини. Надеюсь, скоро ей станет лучше.

Они были уже у ворот, ведущих к жилому комплексу.

– Ну ладно, пока, – произнесла Ван Ыок.

– Увидимся в понедельник, – ответил Билли.

Тут подошел Мэтью в своем вечном французском – настоящем французском, как он любил подчеркивать, словно этот факт был кому-то интересен, – берете, насвистывая мимо нот какую-то мелодию, и поприветствовал Ван Ыок фамильярным «Йоу!». Билли с явным выражением огорчения на лице покатил свой велосипед прочь.

* * *

Джесс с угрюмым видом разломила плитку шоколада с начинкой из рахат-лукума, личное «мяу» из кондитерского магазина.

– Билли. Ха! Высокомерный, эгоцентричный козел, – сказала она. – Ходил с таким видом, как будто это место принадлежит ему. И это в первый же день!

– Это его типичное поведение.

– Что ж, я не пойму, почему он твой «мяу». – Джесс съедает кусочек шоколадки. – Правда, внешность у него как у модели.

– Ага.

– И он такой рельефный! Наверное, только и делает, что качается.

– Он загребной в первой восьмерке.

– И что?

– А то, что если он не учится, то тренируется. Это ведущая позиция в лучшей школьной команде по гребле…

– Ну да.

– Которую он сохранил и в одиннадцатом классе – так что он стал королем гребли на год раньше, чем ты могла предположить.

– Значит, он может очень быстро грести? Подумаешь! Все равно он недостаточно хорош для тебя.

– Что ты думаешь? В смысле, ты поняла, что он обо мне думает?

– Он безумно в тебя влюблен, дурочка. Ты завоевала сердце одного очень горячего придурка.

Нахмурившись, чтобы спрятать свою уже начавшую раздражать эйфорию, Ван Ыок нажала кнопку на пульте, включив очередное пятничное кино, «Бестолковые», – они не смотрели этот фильм с прошлого года.

– Сурово, – сказала она.

– И вполовину не так сурово, как он заслуживает. Серьезно, если вы начнете встречаться, мы перестанем быть подругами.

– Наша дружба в безопасности.

Ван Ыок взяла кусочек шоколадки, которая вызывала в ней мысли о Нарнии, волшебстве и маленьких стеклянных колбочках.

18

Субботнее утро началось с долгой пробежки вдоль берега реки.

Потом душ (и обязательно подсушить волосы).

Пятьдесят минут занятий с гобоем. Фу! И все равно вырвалась пара звуков, похожих на кряканье уток. Округли звук. Округли звук. Ее новая трость[17] была все еще слишком жесткой – нужно было чуть-чуть разработать ее. Она помассажировала мышцы лица костяшками пальцев, прижимая их к зубам.

Потом была попытка написать введение к журналу по искусству. Что это значит? Что это значит для меня? Она написала о сцене из «Красоты по-американски», где соседский парень снимает на камеру, как ветер подбрасывает в воздухе белый полиэтиленовый пакет. В этой мелочи из обыденной жизни отражается красота балета. Хрупкость. Уязвимость. Хм. Это казалось какой-то галиматьей, но, наверное, должно было сработать, учитывая требование сохранять баланс между легкомысленным и серьезным. Журнал стал местом, где можно было все. И было здорово иметь такое место – место, где не было правильного и неправильного. Что это значит для меня?

Ван Ыок создала новую страницу, где несколько раз написала цитату Пикассо – «Искусство – это ложь, которая делает нас способными осознать правду», а потом попыталась объяснить ее в свете своей работы. Незначительные детали объединяются в одно, чтобы показать нам нечто новое, нечто большее.

Она поискала в интернете картинки с фотографиями улиц и тротуаров со всего мира, где бы были отметки геодезистов, и сохранила несколько, чтобы потом распечатать в школе.

Потом она смотрела фотографии металлических поверхностей и старых стекол.

Еще не было и одиннадцати, а Ван Ыок уже переделала кучу дел.

Потому что кто раньше встает, тому Бог подает.

Ей очень нравились немного чудные поговорки и идиомы. Именно их они изучали с Деби во время ее первого года в подготовительном клубе, когда ей было пять. Дома она такого не могла услышать. Рыбак рыбака видит издалека. Буря в стакане воды. Семь раз отмерь, один раз отрежь.

Мама иногда использовала вьетнамские пословицы, например: «Если будешь долго точить сталь, однажды она станет иголкой», «Посмеешься над другими сегодня, завтра другие будут смеяться над тобой». Ну, или другие, которые просто оказывались вариациями на тему старательной учебы: «Когда руки работают, рту можно только жевать», «Хорошее начало – половина битвы».

* * *

Ван Ыок прозанималась еще пару часов, и вот настало время зайти за Джесс и отправиться на работу. Пять часов делать роллы из рисовой бумаги в «Роллы Генри Ха Мина» на Чапел-стрит. Сидячих мест там было только на двенадцать человек, остальным приходилось забирать еду навынос, и перед заведением всегда выстраивалась длинная очередь. Кухня по размеру была такой же, как зал. По субботам на заготовках и приготовлении роллов работало шесть человек. Работать надо очень быстро. «Быстрая и свежая еда» – это легко продается.

Генри держал еще два небольших, но таких же популярных заведения: «Клецки Генри Ха Мина» и «Барбекю Генри Ха Мина». Он был неумолимым минималистом. Идеальный, маленький сегмент в каждой области. На всех его вывесках слова напечатаны строчными буквами, шрифтом Courier. Все его кафе изнутри выкрашены грифельной краской, поэтому на стенах каждый день менялись графическое оформление и надписи. Сегодня там было написано: «Задача искусства состоит в том, чтобы придать жизни форму… Жан Ануй[18]». Его девушка, Тьен, была дизайнером интерьеров и такой же помешанной на контроле перфекционисткой, как и сам Генри. Когда он выставлял на улице палатку с роллами, булочками и барбекю – «Ресторанчик Генри Ха Мина» – в соцсетях чуть не писались от восторга.

Ван Ыок с Джесс были невероятно эффективным производственным механизмом. Тонкая лапша, аккуратно нарезанный салат-латук, потом либо курица, два стебелька шнитт-лука и два листочка вьетнамского кориандра, идеально сложенные по диагонали, либо жареная утка с соевым соусом и зеленым луком, либо тигровые креветки с нарезанной соломкой зеленой папайей и листочками кориандра. Заворачивать, заворачивать, заворачивать. Если работать так усердно, с предельной концентрацией, хоть и в самом низу кухонной иерархии, то время пролетало почти незаметно. Ван Ыок даже удивилась, когда к ним подошел Гэри и отправил их на перерыв. Ван Ыок и Джесс еще давно решили, что весь гардероб Гэри состоит из одних черных футболок, темных джинсов и фирменных красных бандан. Но они так и не смогли определить их количество. Кэм и Бэк, которые занимались заготовками, перешли на роллы.

Если погода была хорошей, Ван Ыок с Джесс всегда проводили свой перерыв на улице. После двух часов одних роллов из рисовой бумаги глазам нужно отдохнуть, хотелось пространства. Они вышли в переулок рядом с кафе и сели на ящики из-под молока, на которых были накиданы подушки. Их вытаскивали с началом первой смены и затаскивали обратно перед закрытием. Изнутри доносилась любимая музыка Гэри: Дион Уорвик исполняла песни Берта Бакарака.

– Я обожаю эту песню, – сказала Джесс.

Это была «Trains and Boats and Planes».

– Я тоже.

– По-моему, этот альбом – прямо-таки инструкция к жизни.

– Правда? – спросила Ван Ыок рассеянно.

– Если только ты не думаешь, что когда я просыпаюсь, то молюсь за кое-кого неопределенного, и прежде чем нанести макияж тоже, хотя ты знаешь: я вообще не крашусь, хотя нет, бывает. Я просто дурачилась. Шутки ради.

– Я не знаю текст песни.

– А, ну ладно, он все равно не выдержит глубокого анализа. – Джесс открыла пакетик «Чизелс»[19], которые в последнее время стали ее любимым лакомством на время перерыва. – Тебе никогда не приходило в голову, что нам нужно сменить работу?

– С чего вдруг?

– Мы две австралийки вьетнамского происхождения и делаем роллы из рисовой бумаги.

– И что?

– Ну, у нас как-то не очень получается расправить культурные крылья.

– И что ты предлагаешь, жарить бургеры?

– Фу, нет, они же воняют!

– Работать в магазине?

– Там придется лебезить. Вы уже нашли все, что вам нужно? Я могу вам чем-нибудь помочь? Вам так это идет.

– Тогда что.

– Да нет, я счастлива – просто я хочу сказать, так, на заметку, что мы живем как по чужому сценарию.

– Я не возражаю. Работа есть работа. Генри классный. И нас кормят. – Ван Ыок вонзила зубы в ролл с креветками.

Джесс насадила чипсы на каждый палец и теперь съедала их, один за одним. На головах девочек по-прежнему были бумажные шапочки, и им стоило бы сесть спиной к улице, на случай если мимо будет проходить кто-то знакомый, но Ван Ыок уже слишком устала, чтобы думать об этом.

– Слушай, как думаешь, почему я не люблю настоящий сыр, но люблю «Чизелс»? – спросила Джесс.

– Потому что в «Чизелс» нет и намека на настоящий сыр?

– Но там есть штука, которая называется сырным порошком, – заметила Джесс, разглядывая состав на упаковке, лежащей у нее на коленях, и стянула с мизинца левой руки кукурузное колечко.

По переулку шла компания смеющихся девчонок, в руках они держали пакеты с логотипом кафе «Генри Ха Мина». Среди них была Холли. Она заметила Ван Ыок и Джесс и показала на них пальцем. Компания расхохоталась еще громче. Ван Ыок застыла на месте. Но она не хотела доставлять им удовольствие, почувствовав себя смущенной или виноватой.

– Кто, вернее, что это? – спросила Джесс.

– Просто девчонки из школы, – ответила Ван Ыок.

Они уходили, но все еще громко смеялись.

– Это его друзья?

– Угу.

– Аргументов не в его пользу только что стало еще больше.

19

Каждое воскресное утро они с мамой на протяжении двух часов убирали квартиру. Когда мама заболевала, ее обязанности брал на себя папа. Их квартира была хоть и скромной, но зато идеально чистой. Ван Ыок думала: вряд ли все семьи протирают мокрой тряпкой каждый чертов плинтус, к примеру каждую неделю. И вряд ли в каждом доме найдутся такие сверкающие розетки. Но было бы неплохо, чтобы их квартира лучше проветривалась. Окна почти не открывались, а сквозной вентиляции у них не было. На окнах, которые выходили в общие коридоры, стояли защитные решетки в мелкую сетку, и они вообще не открывались.

После этого праздника чистоты, Ван Ыок взяла камеру и спустилась на улицу, чтобы сделать несколько снимков для портфолио в лучах дневного солнца. В вестибюле она столкнулась с Джесс, которая как раз зашла в подъезд. Они вместе вышли на улицу и отправились к своему любимому месту в саду – скамейке под эвкалиптами.

– Забыла вчера спросить, как твоя мама?

– Не очень. Но я считаю таблетки и думаю, что скоро ей уже станет лучше. Где ты была?

– В школе. Мы ездили собирать игрушки и книги.

Ван Ыок охватила ностальгия по старой школе. Каждый год там проводили масштабную акцию: собирали, сортировали, чистили и отправляли игрушки в центры помощи соискателям убежища, которые, в свою очередь, отправляли их в лагеря беженцев. Было бы здорово снова оказаться со своими старыми школьными друзьями и учителями! Прошло уже два года, а гонка амбиций в Кроуторн-Грэммар по-прежнему выжимала из нее все соки.

– Иногда мне хочется, чтобы мы были маленькими.

– А мне нет. Не хочу, чтобы мое детство длилось больше, чем положено.

– Наши родители так давят на нас. Как думаешь, они понимают всю иронию того, что чем больше мы делаем то, чего они от нас хотят, тем меньше между нами взаимопонимания?

– Типа, толкая нас к успеху, они выталкивают нас из своей компании?

– Да.

– Уверена, мои родители даже не знают, что такое «ирония», – сказала Джесс.

– А мы не знаем, как это слово будет на вьетнамском.

– Вот в этом и есть вся ирония, разве нет?

– Да, думаю, это подходит под собирательное понятие иронии.

– А вообще, это грустно.

Ван Ыок открыла футляр с фотоаппаратом и поменяла линзы.

– Мы промежуточные.

– Название для группы? «Промежуточные мяу».

– Хм, гобой и скрипка. Не могу представить их вместе.

– Есть ребята ненамного младше нас, чьи бабушки и дедушки тоже приплыли на лодках. Они уже пустили корни. У их родителей достойная работа и идеальный английский.

– Как будет у нас.

– Но наши дети не смогут держать нас в неведении, как можем мы своих. – Джесс встала и потянулась. – Мне даже жалко их.

Ван Ыок пошла в сторону улицы, а подруга повернула обратно к дому.

– А мне вот жалко нас.

* * *

На плите уже стоял суп фо с курицей, который приготовил отец.

Переделав кучу заданий по математике и много поразмышляв на тему «Что с Билли?», проголодавшаяся Ван Ыок вышла из своей комнаты.

Вa улыбнулся ей, выразительно посмотрел на нее и показал на закрытую дверь спальни.

– Пожалуйста, порежь зелень, – попросил он.

Ван Ыок начала резать вьетнамский кориандр, который отец уже выложил на разделочную доску.

– Ого, как ВКУСНО ПАХНЕТ! – подыгрывая ему, громко сказала она.

– И еще очень полезно. И питательно.

– Как раз то, что нужно, когда неважно себя чувствуешь.

– А теперь лапша, и можно садиться за стол.

Мать открыла дверь спальни. Она выглядела усталой, но на губах играла легкая улыбка.

– Давно бы уже зашли в спальню и накричали на меня за то, что лежу.

– Мама, ты как раз вовремя!

– Пахнет и правда вкусно. Пожалуй, посижу с вами и немного поем.

Наблюдая, как отец со счастливым видом сушит лапшу, расставляет чашки и разливает бульон, Ван Ыок чувствовала облегчение. Встала с кровати. Вышла из спальни. Ест. Хорошие знаки.

Папина стратегия выманить маму сводящими с ума аппетитными запахами сработала. А мама, самая упертая в мире женщина, позволила ему так думать.

20

Когда в понедельник утром, после дошкольной репетиции оркестра, Ван Ыок подошла к шкафчикам, там уже о чем-то оживленно спорили Энни и Пиппа. Вытаскивая ноутбук и копию «Ариэль» для первого урока, английского, она от нечего делать слушала их разговор.

– Я тоже не ем сахар, мисс всезнайка, – сказала Энни Пиппе.

– Но ты только что положила целый галлон меда в чай, когда мы были в общей комнате. Я стояла прямо рядом с тобой, так что… ты. Ешь. Сахар, – заметила Пиппа своим размеренным, даже немного каким-то заторможенным голосом. – Я бы даже сказала, ты поглощаешь сахар в несметных количествах.

– Мед – это не сахар, – громко хлопнув дверцей шкафчика, ответила ей Энни.

– Но это сахар, – возразила ей Пиппа. – Мед относится к семейству сахара.

– Слушай, сахар белый, его насыпают в сахарницы и это, типа, ЯД. Мед желтый и жидкий. И он полезный, потому что его делают пчелы, без которых, кстати, мы бы погибли, так как они опыляют нашу еду.

– Никто и не говорит, что пчелы плохие, но мед – это сахар, если говорить диетическими терминами, – ответила Пиппа. – Объясню по-другому: если это нравится муравьям, значит, это сахар, детка.

Вошли Холли и Тифф, и Холли, увидев Ван Ыок, тут же остановилась.

– Будьте бдительны! Запирайте свои вещи, – выдавила она.

– О чем ты говоришь? – спросила Энни.

– А вы не слышали? Помните тот кардиган, который Ван Ыок надевала на прошлой неделе? Она «нашла» его, – показав пальцами кавычки, ответила Холли. – Так что следите за ценными вещами.

– О-о-о, мне безумно понравился тот кардиган, – призналась Пиппа. – Где ты его нашла?

– В Ботанических садах, – ответила Ван Ыок.

– В смысле? Он просто лежал там, и все? – спросила Энни.

– Нет, тогда бы я просто оставила его на месте. – Наконец-то ей представилась возможность рассказать свою историю, как все было на самом деле. Приближение Майкла добавило ей смелости. – К нему был прикреплен ярлык, на котором… – Она вспомнила, что у нее было доказательство, и снова открыла свой шкафчик. – Он по-прежнему здесь… где-то.

Ван Ыок вытащила рюкзак и принялась шарить по переднему карману, куда положила бирку.

– Он был здесь. Наверное, я его потеряла.

– Как удобно, – проговорила Холли.

– Я не сделала ничего плохого. Я нашла кардиган и знаю, что было написано на ярлыке…

– А я могу распознать лжеца, когда вижу его. – Холли демонстративно заперла свой шкафчик. – Но дай нам знать, если найдешь этот несуществующий ярлык.

И она зловеще улыбнулась Ван Ыок, как Чеширский кот.

«Если весь мир будет ненавидеть тебя и считать тебя дурной, но ты чиста перед собственной совестью, ты всегда найдешь друзей». Ха! Слабое утешение. Конечно, это были слова святой Элен Бернс, а не Джейн Эйр. Джейн же возразила ей: «Да, Элен! Я понимаю, главное – знать, что я не виновата; но этого недостаточно: если никто не будет любить меня, мне лучше умереть. Я не вынесу одиночества и ненависти, Элен»[20]. Джейн всегда ставила на деньги. Кто захотел бы быть одиноким и нелюбимым? Кто не захотел бы быть популярным и любимым?

* * *

Мисс Нортон, которая ко всему прочему была еще и классным руководителем другого класса, на несколько минут опаздывала на урок, и когда вошел Билли, кабинет гудел от разговоров. Он сразу подошел к Ван Ыок.

– На меня положил глаз Браун, – сказал он. – Они хотят, чтобы мы с Беном выступали за них.

Ван Ыок видела, как друзья парня переглянулись: его бредовое поведение становилось нормой – зачем Билли снова разговаривает с этой девчонкой? Но он смотрел прямо на нее, и она не могла его игнорировать.

– Браун… ты имеешь в виду Брауновский университет из Лиги Плюща?

– Угу. – Вдруг ему в голову как будто пришла гениальная мысль, потому что он добавил: – У них есть отличный факультет искусств.

Она была не единственной, кто пришел в шок. Похоже, он хотел сказать, что ей, может быть, тоже хотелось учиться в Америке.

Холли смотрела на нее с нескрываемой ненавистью. Бен решил разрядить обстановку.

– Вообще-то у них куча хороших университетов. И Роббо говорит, что мы получим еще не одно предложение. А пока нам нужно выиграть гонки на этих выходных. Думаю, мы справимся. Сегодня утром я сделал шесть двадцать шесть, – сказал Билли.

Ван Ыок увидела, как на лице Бена на мгновение вспыхнула неприязнь. Билли говорил о своем времени на тренажере. Шесть минут, двадцать шесть секунд. Интересно, и сколько долей секунды?

Извиняясь, вошла мисс Нортон, проверила, кто уже закончил свои практические задания, назначила кому-то дополнительные часы на неделе, а кого-то записала к себе на первые устные контрольные.

Они с Билли собрались встретиться в среду после школы. Ван Ыок знала наверняка, что если поднимет глаза, то парень будет смотреть на нее. Она заставила себя не поднимать глаза.

21

В среду, сразу после занятия по гобою и тренировки Билли, Ван Ыок вышла из школы вместе с ним. Они шли по тротуару бок о бок. С Билли Гардинером. Она шла к нему домой. Домой к Билли Гардинеру. Из списка контактов класса она знала, что он живет в нескольких минутах ходьбы от школы. После тренировки он принял душ, и с его волос все еще стекала вода, впитываясь в футболку. От него классно пахло. Он классно выглядел. Она пыталась не смотреть на него, не вдыхать его запах.

Родителям ей пришлось сказать, что после уроков у нее будет дополнительное, но обязательное занятие по английскому. Мама даже не стала спрашивать об уведомлении из школы. Наверное, за все эти годы она уже поняла, что ее дочери можно всецело доверять. А для Ван Ыок все эти годы хорошего поведения обернулись немалым количеством свободного времени в дневные часы, хотя его почти и не на что было потратить. Ван Ыок улыбнулась. Она вела себя так, как будто действительно нарушала какое-то правило, хоть на самом деле после школы они действительно шли на настоящее обязательное занятие по английскому. Какая же она неудачница! Даже когда ей удавалось вырваться на свободу, она все равно не была свободной.

Билли посмотрел на нее.

– Загадочная улыбка. Фишка Ван Ыок.

Она тут же перестала улыбаться, придав лицу бесстрастное выражение. Вряд ли он мог что-то прочитать по ее лицу. Ей вспомнилось, как мистер Рочестер изучал лицо Джей Эйр: «Это была удивительно умная улыбка. Она была насмешлива…»[21]

– А это отстраненное лицо Ван Ыок, – сказал Билли. – Мне нравится видеть эти разные выражения на твоем лице. Теперь я могу спросить, о чем ты думаешь.

– Ты мог спросить, о чем я думаю, с девятого класса. Но что-то ты не очень торопился.

– Ты перешла в нашу школу в девятом классе?

– Угу.

– Ха, кто бы мог подумать?

Похоже, он был по-настоящему озадачен и даже на какую-то секунду потерял свою уверенность в себе, но так ему было и надо, потому что разве он не задавал себе вопрос: «Почему меня вдруг привлекает девушка, которую я прежде никогда не замечал, хотя она учится в моем классе уже два года?»

Но вряд ли он мог даже представить себе, что его чувства, возможно, были вызваны волшебными чарами.

А вот она могла.

Билли молчал вот уже две минуты – необычно для него. Они повернули на улицу, которая выходила на дорогу, граничившую с Ботаническими садами, и остановились у высокой кирпичной стены, покрытой аккуратно подстриженным фикусом. Он открыл высокие кованые ворота, украшенные металлическими листьями и цветами, и она последовала за ним в его мир.

* * *

На столике у стены, уставленном фотографиями, как она догадалась, членов семьи, дальних родственников и друзей, в этих дебрях из серебристых рамок, она увидела снимок, который сразу же привлек ее внимание. По-видимому, это были родители Билли в день своей свадьбы. Светлые прямые волосы, простое платье с вырезом, открывающим ключицы; плотная ткань, которая немного отходит от кожи, отбрасывая мягкие тени. Светящиеся глаза, смеющиеся лица, поднятые фужеры с шампанским, тост. Огромный квадратный бриллиант. Как будто из рекламы «Тиффани». Разительный контраст между их семьями тут же бросился в глаза.

И тут она подумала – не о самом худшем, далеко не о самом худшем – о тех вещах, о которых никогда не осмеливалась спросить у отца. На лодках, в случаях, подобных тому, что пережили ее родители, когда люди теснились вместе, как скот, онемевшие и умирающие, им часто приходилось пить собственную мочу, давать пить ее своим детям, чтобы не допустить обезвоживания. Как-то раз, когда ей было тринадцать, она опустила мизинец в баночку с анализом. Вкус был препаршивый, и ее чуть не стошнило. А набрать полный рот? Нет. Ни за что на свете! Она бы умерла там, слабачка.

Ван Ыок наполнило ощущение чрезмерности. Пространство! Один холл в его доме был больше, чем ее гостиная-столовая и кухня вместе взятые. На одной из стен висел огромный, как в галерее, образец художественного творчества коренного населения Австралии. В вестибюле ее многоквартирного дома были некрашеные стены из красного кирпича, пол с рядом отсутствующей плитки справа от лифтов и табличка: «НЕ ПЛЕВАТЬ НА ПОЛ. ШТРАФ 300$» на трех языках.

А детали интерьера! Длинные шторы в гостиной тяжелыми складками спадали на пол. Подоконники были такими широкими, что на них можно сидеть. Она вспомнила про уголок Джейн Эйр за шторой, где она любила читать. В библиотеке окна закрывали выкрашенные в белый деревянные жалюзи. А книги! Они здесь жили – их не нужно было возвращать в общественную библиотеку. Плетеный ковер под ногами был мягким и толстым. Здесь все оказалось пронизано воздухом и светом, более того, это можно было контролировать. Ничто не могло вторгнуться сюда. Ничто незваное не могло проникнуть в этот дом. Сюда не проникал запах приготовляемой пищи. Здесь царил свой чудесный аромат: огромная, как ведро, стеклянная ваза с цветами; примесь полировки для мебели из пчелиного воска. Но больше всего пахло… чистотой и свежим воздухом.

Там, где она жила, в воздухе вечно стоял запах тысяч приготовленных супов фо. Из-за плохой вентиляции летняя жара оставалась в их квартире целыми днями.

Стены в этом доме, наверное, были очень толстыми. В комнате тихо и прохладно, несмотря на безветренный зной на улице. И даже непонятно, есть ли еще люди рядом или нет.

У нее дома разговоры были слышны в любом уголке квартиры, как и звуки из ванной. А с другой стороны доносились трели соседских телефонов, музыка, споры, звуки канализации и включенных телевизоров.

Здесь же она почувствовала себя как цветок, помещенный в правильные условия, лепестки начали открываться один за другим, чтобы впитать в себя всю эту окружающую красоту, а потом закрылись, что уберечь от жестокой правды – это был не ее мир.

Она видела людей, которые так жили – в журналах, но воочию убедившись в огромной разнице между ее жизнью и жизнью Билли, Ван Ыок чуть не расхохоталась от несправедливости всего этого. Кто решал, что кому-то следует довольствоваться малым?

Ван Ыок надеялась, что тайные мысли не отразились на ее лице, особенно когда ей вспомнился вкус собственной мочи.

Она повернулась к Билли.

– Чем так вкусно пахнет?

Ван Ыок наклонилась, чтобы понюхать огромные желтые соцветия из маленьких цветочков с изящными тонкими тычинками.

– Да, это имбирные цветы, что ли. Мама их очень любит.

Билли тоже наклонился, чтобы понюхать их. Что? Он собрался поцеловать ее? Она почувствовала, как кровь прилила к голове, застучало в ушах, резкий прилив непреодолимого желания чуть не вышиб из нее воздух. Она схватилась за край стола позади нее, чтобы не потерять равновесие. Но он лишь провел мизинцем по кончику ее носа:

– Пыльца.

Билли стоял рядом, глядя ей прямо в глаза. Но что бы ни должно было случиться, не случилось, потому что Ван Ыок пять раз подряд чихнула, а потом ей пришлось достать из кармана бумажный платок и высморкаться.

Классика жанра.

Мысленно Ван Ыок строго покачала себе головой: ничего не должно было случиться, просто ее фантазии непрошеными гостями вторглись в реальную жизнь.

– Она… в смысле, твоя мама сама делает букеты?

– Обычно. Думаю. Если она дома. Давай что-нибудь съедим и пойдем в мою комнату.

Ей не хотелось покидать это красивое место, но она пошла вслед за Билли и по дороге тайком выразила свои чувства в бесшумной чечетке.

Кухня оказалась потрясением. Она напоминала роскошную лабораторию. Идеально белая плитка, нержавеющая сталь… и женщина в фартуке, показавшаяся в дверном проеме. Ван Ыок застыла на месте. Его мама? Она еще была не готова встретиться с ней.

– Мэл, это Ван Ыок. Ван Ыок, Мэл.

– Рада знакомству. – Мэл ловко дернула большим противнем и ссыпала его содержимое на две охладительные решетки, уже ждущие на кухонной скамье. – Рогалики с сыром и шнитт-луком, угощайтесь. И вон еще персики.

Она кивнула на огромную вазу с фруктами, которая, как и все здесь, выглядела так, как будто сошла с фотографии из журнала по дизайну.

– Спасибо, – накладывая еду на тарелку, сказал Билли. – Как прошел твой день?

Кто же эта Мэл?

– Спасибо, Уильям, чудесно, и если под вопросом «Как прошел твой день?» ты подразумевал «Что сегодня на ужин?», то это будет курица-карри по-малазийски с жасминовым рисом, свежим манго и чатни из мяты, а также брокколини, приготовленные на пару. А еще я собираюсь сделать лимонный пирог, но только с лаймом.

Билли широко улыбнулся ей. Он был похож на того красивого мужчину со свадебной фотографии с шампанским, но небритого.

– Ты мой герой, – заявил он.

Мэл притворилась, что обаяние Билли на нее никак не действует, но Ван Ыок видела, как сильно она его любит.

– Я знаю. Не позволяй ему съесть все одному, – с живой дружелюбной улыбкой сказала Мэл.

Ван Ыок не знала, кем эта женщина приходится Билли, и поэтому не смогла найти, что ответить. Но зато старики не растерялись.

– Ты посмотри на нее.

– Она снова нажала кнопку отключения звука.

– Улыбается, ага.

– Она что, думает, что люди умеют читать ее мысли?

– Видимо.

– Успешная тактика.

* * *

Ван Ыок поднялась за Билли на второй этаж, откуда открылся чудесный вид на густой сад, а потом они пошли по коридору в его комнату.

– Кто Мэл? – спросила она.

– Наша экономка.

– Чем она занимается?

– Управляет всем домом. Родители работают, и им важно, чтобы в их отсутствие все шло своим чередом, без проблем. Да и когда они дома, тоже. Можно сказать, они помешаны на контроле. – Он заметил, как по ее лицу пробежала паника. – О, не волнуйся, они вернутся домой только на следующей неделе.

– Значит, она… готовит? Убирает?

– Нет, уборщики приходят отдельно. Она готовит. Ходит по магазинам. Оплачивает счета, распределяет обязанности для остального персонала – тех же уборщиков и садовников, следит, чтобы мы делали домашнюю работу, – ну, вернее, раньше следила – и подвозит или забирает нас из школы, когда нам надо… то есть только меня, моя сестра учится в университете. Ну, не знаю, все такое. Она следит за тем, чтобы все было в порядке. И она живет с нами с тех пор, как мне исполнилось пять.

Билли снова пристально разглядывал ее.

– Ладно, что ж, давай заниматься, – по-деловому сказала она, надеясь скрыть, как сильно ошеломил ее его мир.

– Рогалик? – спросил он, спиной входя в комнату и протягивая ей поднос.

Его огромных размеров спальня находилась в северо-восточной части дома. Двуспальная кровать, барабанная установка, окна на двух стенах, диван, захламленный стол, над которым висели пробковая доска с фотографиями (на некоторых она узнала членов гребной команды: они, включая Билли, стояли рядом, с широченными улыбками, победоносно поднимали вверх указательные пальцы, вытягивали медали) и дорогие книжные полки… и никаких кучек грязной одежды, несмотря на то, что за день он меняет несколько комплектов для тренировок.

Ван Ыок взяла рогалик и откусила кусочек. О боже! Это был взрыв вкуса из легкого слоеного теста, сыра, свежего базилика и лука-шнитта.

– Вау! Ты понимаешь, что живешь в стране Бери-Не-Хочу?

Он рассмеялся.

– Знаю. Мэл лучше всех.

Ван Ыок села за стол, а он сел на уютный стул, который пододвинул к ней поближе. Они открыли ноутбуки.

– Давай сначала посмотрим конспекты лекций, чтобы понять, что именно от нас требуется, – сказала Ван Ыок.

Она уже прочитала их накануне вечером, но была готова работать, как обычная ученица, а не как одержимый трудоголик.

Поэтому она могла наблюдать за Билли, пока он читал. Он заправил за ухо прядь волос. Читал по диагонали, ему явно было не очень интересно.

– Поэзия. Это, типа, когда ты можешь сказать много при помощи всего нескольких слов. Я прав? – Он поднял на нее глаза. – Прости, после тренировки я уже плохо соображаю. Я бы лучше сидел и рассматривал коллекцию выражений лица Ван Ыок.

– Скоро ты увидишь взбешенное, если всю работу предстоит делать мне одной.

– Ву-ху! Яростное лицо.

Она проигнорировала его. Билли Гардинер был Билли Гардинером, но никто не мог отвлечь ее от работы.

– Как я поняла, если прочитать все внимательно, нам нужно помочь построить дискуссию, а не просто отвечать на вопросы.

Билли с мрачным видом посмотрел на компьютер.

– Да ладно, давай выделим еще несколько требований, а потом поговорим про сам текст?

– Договорились.

– Смотри, вот тут еще несколько ссылок на критические статьи и личное мнение. – Он посмотрел на нее. – У тебя есть личное мнение?

– Я люблю Плат, – ответила Ван Ыок. – У меня мнений больше, чем им нужно. Просто я не люблю говорить.

Упс. Она это сказала.

– Да, я заметил. Почему?

– Стесняюсь, наверное.

– Я тоже не особо люблю говорить на уроках.

Она рассмеялась. Что за бред? На уроках он только и делал, что говорил.

– В том смысле, что мне не нравится, когда из меня выжимают ответы. Но я знаю, что это важный год, нужно собраться и взяться за работу.

– А без этого у тебя не получится?

– Просто родители убьют меня, если в этом году я не возьмусь за учебу со всей серьезностью. – Он вздохнул. – И если честно, я боялся этого. Вот он, официальный конец веселой жизни.

У Билли был такой мрачный вид, совершенно несвойственный ему, что Ван Ыок не могла не спросить:

– Почему на тебя так давят? Ты же вроде хорошо учишься, разве нет?

По ее мнению, он входил в первые десять процентов отличников и вошел бы в первые два-три, если бы постарался, но она не хотела, чтобы Билли знал, как пристально она следила за ним. Он был умным, но лодырем.

– Чтобы попасть на медицинский факультет, мне нужно учиться лучше, чем просто хорошо. Я стану врачом в четвертом поколении. У меня будет возможность внести свой вклад в науку! Поддерживать продажи «Панадола», когда у меня похмелье, не считается.

Она умирала, как хотела выкрикнуть: «Я тоже, я тоже, я тоже! Мои родители тоже хотят, чтобы я стала медиком!»

– А в чем проблема? Ты не хочешь становиться врачом?

– Не знаю. Наверное, нет. Да и кто знает? Я не знаю, что буду хотеть съесть завтра на завтрак. Ладно, это ложь – в смысле, каждое утро я ем одно и то же дерьмо – но, понимаешь, нет. У меня нет гребаного плана, как я буду жить дальше! Господи, мне всего семнадцать. – Он захлопнул крышку ноутбука. – Прости. Ты не часто ругаешься, да?

– Не особо. – И не вслух.

– Это из-за религии? Как-то связно с буддизмом или?..

– Насчет этого не знаю, мы католики.

У Билли хватило совести смутиться.

– Прости. Боже, я такой тупица! Лучше бы вообще не спрашивал.

– Все нормально, мы же толком и не знаем друг друга.

– Но когда поделимся друг с другом своими сокровенными мыслями о «Папочке» и «Тюльпанах», узнаем. Я прав?

Его улыбка вызывала зависимость. Как «Доритос» со вкусом сыра. Всегда хочется еще.

– Мы узнаем, что каждый из нас думает о «Папочке» и «Тюльпанах», но, думаю, это уже начало.

* * *

После часового погружения в смесь красоты и злобы стихотворения «Папочка» Ван Ыок потянулась и встала.

– Нет! – воскликнул Билли. – Мы же только вошли во вкус.

– Но мне пора домой. Родители ждут к ужину.

– Поужинай здесь – у нас море еды.

– Прости, я не могу.

– Можно я провожу тебя до дома?

– Нет! Спасибо.

Билли, похоже, огорчился.

– А ты придешь на гонки в субботу?

– Нет.

– Пожалуйста, приходи: посмотришь, как я гребу.

Было просто потрясающе наблюдать за неиссякаемой самоуверенностью вот так близко. Кто еще мог предположить, что весь остальной мир только и ждет, чтобы посмотреть на него, любить его?

– О, нет. Это лицо значит «Я не впечатлена». Наверное, это было нагло с моей стороны.

– В любом случае по субботам я работаю. Так что, если бы была фанаткой, все равно не смогла бы прийти.

– Я думал больше о болельщице, чем о фанатке, но да ладно. Съешь хотя бы персик перед уходом?

Ван Ыок покачала головой. Персики не относились к тем фруктам, которые она рискнула бы съесть на публике. Еще один комплекс ребенка с другой планеты. Она боялась ненароком громко зачавкать, измазаться, показаться невоспитанной. Когда-то она наблюдала, как белые за соседним столиком косо смотрели на ее семью, счастливо хлебающую лапшу из пиал, и до сих пор страшилась нечаянно привлечь внимание, поглощая собственный ужин.

У Билли подобных сомнений не было. Он откусил большой кусок и тыльной стороной руки вытер сок с подбородка.

– Ох, черт, как же вкусно! Ты не знаешь, от чего отказываешься.

Ван Ыок посмотрела на него, привыкшего к окружающим роскоши и богатству. И выходя из его спальни, подумала, что он сильно ошибался – она прекрасно знала, от чего отказывалась.

22

Мантрой Ван Ыок стало: убедись, что мама принимает таблетки. Будь терпеливой. Будь вежливой. Сходи в магазин. Помоги с ужином. И через несколько недель все пойдет как по маслу. Она так привыкла к ежегодной маминой депрессии, что уже почти воспринимала ее как должное, но в этом году им вряд ли удастся добиться больших улучшений. Начало было не очень удачным, но с более точным диагнозом и планом на горизонте появились проблески надежды. И то, что мама согласилась на групповую терапию и уже десять недель как ходила на собрания, было большой победой.

– О чем вы сегодня говорили?

– О том, о чем вам, детям, знать не нужно.

– Например?

– Я дала рецепт своего пирога бань-чынг. – Мама пожала плечами. – Они знают, он самый лучший. Кое-кто из них вообще покупает готовый.

Ван Ыок прекрасно понимала, что ее отвлекают разговором о рецепте новогоднего рисового пирога, но сегодня была не против. Мама, похоже, была в хорошем расположении духа.

– Мама, расчесать тебе волосы?

Женщина кивнула и села на кухонный стул. Ван Ыок вошла в спальню родителей, вдохнула едва ощутимый аромат перца и теплой камфоры, смешанный запах маминых неизменных духов и бальзама «Звездочка», который папа втирал в суставы пальцев, и взяла щетку для волос.

У зеркального шкафа она остановилась. В детстве рядом с ее отражением в зеркале всегда стояли еще двое: мальчик и пожилая женщина. Они казались безобидными. Ван Ыок никогда никому о них не рассказывала, даже Джесс, и перестала видеть их тоже в детстве, когда ей было около четырех, короче говоря, до школы точно. Потом она еще какое-то время прижималась лицом к зеркалу, пытаясь увидеть их где-нибудь там, внутри расплывающегося отражения, под другим углом, но они больше никогда не показывались. Теперь ей казалось, что она их придумала, хотя какая-то ее часть все еще продолжала верить в них.

Встав за спинкой маминого стула, она около пяти минут аккуратно расчесывала волосы, плавно проводя щеткой от лба к затылку, снова и снова, как это нравилось маме. Похоже, это был единственный физический контакт, который ей нравился. Например, вместо поцелуя на прощания Ван Ыок отодвигали с дороги. Обниматься мама тоже не любила. Поэтому ничего удивительного, что это одиночное проявление чувств, которое она воспринимала, происходило через предмет, усеянный колючками.

На скамейке лежал конверт с гербом школы. Уже открытый. Значит, заходила мама Джейн. Ее английский был чуть лучше, чем у мамы Ван Ыок, и когда той не было дома, она читала ей письма.

– Что в письме из школы?

– Вечернее собрание по поводу занятий по искусству. На следующей неделе.

– Ах, да, точно. Вам не обязательно идти. Я смогу передать все самое важное.

– Но твой ba хочет пойти. Мы хотим убедиться, что в следующем году у тебя больше не будет занятий по искусству. Они забирают слишком много времени. Для изучения медицины тебе пригодятся только науки и математика. Все это знают.

Ван Ыок сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Что бы ни случилось, ей нужно продолжать изучать искусство. К несчастью, учебный год только начался и было еще не поздно поменять предметы, если родители поднимут шум и школа решит пойти им навстречу. Но если родители расскажут в школе, что Ван Ыок ввела их в заблуждение, дав понять, что занятия по искусству распространятся лишь на этот один год, а не на два, как было на самом деле, у нее могут быть большие проблемы.

А вот самый худший сценарий: ее родители пойдут на собрание, встретятся с мисс Халаби, и та произнесет пламенную речь о том, как ей нравится портфолио Ван Ыок и что она может со всей уверенностью поступать на художественный факультет, – чему нормальные родители, должно быть, только обрадовались бы.

– Им не нравится, когда на собрания приходят родители учеников на стипендии, ма. И еще им не нравится, когда родители учеников на стипендии говорят им, что делать. Я уже рассказывала вам – им хочется, чтобы мы охватили как можно больше предметов. Не только науки. В этом весь смысл программы МБ. Если вы начнете жаловаться на художественную составляющую, они решат, что вы не понимаете суть МБ.

Эх. Она чувствовала себя отвратительно из-за того, что пришлось воспользоваться этим «родители учеников на стипендии». Но она уже и раньше пользовалась этой тактикой. Даже рассчитывала на нее.

Ван Ыок понимала, это было жульничество, чтобы успокоить собственную совесть: типа ее маме сейчас не нужны лишние стрессы, и все такое. Но она всегда заходила в тупик, когда начинала размышлять над тем, как преодолеть эту пропасть между мечтами родителей – прилежно учиться, зарабатывать хорошие деньги, никогда ни в чем не нуждаться – и ее собственными мечтами о том, чтобы стать художницей, пусть даже с низкими доходами и без обеспеченного будущего. Ну а пока ей нужно контролировать потоки информации.

Когда отец вернулся домой после игры в карты, а мама уже давно спала, Ван Ыок решила, что пора снова попытаться узнать о том, «о чем вам, детям, знать не нужно».

– Ba, в школе сказали, что беженцы из Вьетнама, перебравшиеся в Австралию примерно в то же время, что и вы с мамой, были «экономическими» беженцами. Это правда?

Она почти не солгала, потому что действительно прочитала об этом в библиотеке, но упоминание школы в этом вопросе могло заставить отца охотнее ответить на него.

Папа долго смотрел на нее, как будто решая, отвечать или нет, а если и отвечать, то что именно.

– Если они имели в виду, что война кончилась, то это правда, – начал он. – Но ситуация была очень тяжелой. Твой дедушка служил в армии, потом оказался в лагере для политических заключенных. Все, что у нас было, конфисковали. Меня посадили в тюрьму, просто так, за то, что я показался им «подозрительным». Там у нас не было никакого будущего. Никакой жизни. Но да, я согласен, в какой-то мере мы были экономическими беженцами. – Папа пожал плечами. – Коммунисты забрали у нас все шансы зарабатывать себе на жизнь.

– Я могу спросить, как вам удалось сбежать? На той лодке?

– Это тоже для школы? – Ему явно хотелось закончить этот разговор, и Ван Ыок поняла, лучше не напирать.

– Нет, ba, просто я хотела бы знать.

– Мы сделали это. Мы приехали сюда. Только не расстраивай маму допросами. Она не раз повторяла тебе, что ей не нравится говорить об этом.

– Но почему?

– Для нее все это было очень тяжело. А теперь больше никаких вопросов! Ступай, позанимайся чуть-чуть или ложись спать.

23

На следующее утро, выходя из дома пораньше, чтобы успеть на репетицию школьного барочного оркестра, Ван Ыок пыталась не задумываться над папиными словами «Для нее все это было очень тяжело» и остановилась, чтобы вдохнуть утреннюю прохладу, которая обещала стать палящим зноем. Солнце недавно взошло и освещало пустую детскую площадку, мокрую траву и ряд эвкалиптов, которые, если посмотреть на них под правильным углом, вызывали у нее чувство, будто она по-прежнему в «Маунт Фэрвезер».

На пробежку вышел Мэтью, но без берета. Он пронесся мимо нее и шутливо дернул за косичку. Эта его привычка серьезно подбешивала ее в начальной школе, да и сейчас продолжала выводить из себя, только не так сильно.

– Эй, подожди, – окликнула Ван Ыок Мэтью.

– Что случилось?

– Что с Ником? Почему он ведет себя как идиот?

– Кодекс братанов. Не могу сказать.

Ван Ыок закатила глаза.

– Ладно, поняла. – Он все время под кайфом и забил на школу.

– Ты что-нибудь говорила ему?

– Говорила, но он не слушает. Теперь он почти все время тусуется с Ривером и его компанией.

– Боже.

– Ага.

Но Мэтью лишь посмотрел на нее в духе «ну и что тут поделаешь?» и убежал.

Ван Ыок рассеянно вышла за ворота – никому не нравится наблюдать, как тот, кого ты знаешь с детства, начинает творить глупости.

Она смотрела вниз, сосредоточившись на одном из серебристых дисков, впечатанных в тротуар. Стоило ей присесть на корточки, чтобы получше рассмотреть его, надеясь, что на выходных утро будет безоблачным и она сможет сфотографировать диск подсвеченным восходящим солнцем, как на нее упала огромная тень. Если бы Ван Ыок ругалась вслух, то это был бы классический момент для фразы «Какого хрена?».

– Билли? Что ты здесь делаешь?

– Хочу проводить тебя до школы.

Она встала и, злая, прошагала мимо него.

Парень догнал ее и попытался избавить от тяжести похожего на панцирь черепахи рюкзака. Ван Ыок дернула лямку обратно и пошла изо всех сил быстрее. Но от него непросто было избавиться. У парня длинные шаги. Она с беспокойством обернулась на свою многоэтажку. Кто-то наверняка их увидел.

– Откуда тебе знать, когда я выхожу из дома?

– У тебя репетиция с барочным оркестром.

Она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Позволь мне тебе напомнить…

– Это не репетиция?

Ван Ыок попыталась придать своему лицу самое суровое выражение и посмотрела в его голубые глаза.

– Только вчера ты признался, что понятия не имел о том, что я перешла в Кроуторн Грэммар в девятом классе?

– Да…

– Я училась вместе с тобой, но ты не видел меня… не замечал.

– Наверное.

– В прошлом семестре мы оба были в «Маунт Фэрвезер». Ты можешь сказать, в каком корпусе я жила?

Билли смотрит на небо.

– Нет.

– «Рейнольдс». Мы были в непосредственной близости целый семестр, четверть учебного года, а ты не нашел бы меня, даже если бы захотел. А теперь – ни с того ни с сего – ты буквально преследуешь меня.

– Я бы не стал использовать это слово.

– На прошлой неделе ты пошел за мной в женский туалет, Билли. Что бы ты подумал на моем месте? Только честно.

– Я бы подумал: «Неужели это смертный или все-таки бог гребли, недавно отобранный Брауном, идет рядом со мной и пытается нести мой рюкзак против моей воли?»

– Ты попадешь в точку, если заменишь «бог» на «преследователь», – сказала Ван Ыок.

Хм, «преследователь гребли» – глупее не придумаешь. Но, к счастью, Билли этого не заметил.

Ван Ыок была терпеливой девушкой, она могла ждать очень долго – опыт в этом большой, но даже ей уже надоело не понимать, что же все-таки происходило на самом деле.

– Ты совершенно не подозревал о моем существовании, и вдруг твое внимание сосредоточилось исключительно на мне. Согласен, что для меня логично задаваться вопросом: почему?

Либо Билли оказался хорошим актером, чего Ван Ыок раньше никогда за ним не замечала, либо он действительно был удивлен ее эмоциональной вспышкой.

– Не понимаю, в чем проблема.

Разве может так быть, что кто-то идет по жизни с твердой убежденностью, что весь мир любит только его? Что куда бы он ни пришел, его ждут с распростертыми объятиями?

– Весь класс таращит глаза, когда ты говоришь со мной. Ты разве не замечал, что народ немного удивляется этому? Зачем ты вообще говоришь со мной? Ходишь за мной по школе? Приходишь к моему дому на восходе солнца?

– Не знаю. Но вчера мне было очень хорошо в твоей компании.

– Мы делали домашнюю работу, а не тусовались.

– Мы тусовались, делая домашнюю работу.

Ван Ыок против воли улыбнулась. В конце концов этот парень был ее «мяу» номер один, и сейчас он из кожи вон лез, чтобы понравиться ей и произвести впечатление.

– И у нас была еда. А значит, как по мне, мы даже больше тусовались, чем занимались, – уверенным тоном сказал он.

Ну конечно, все могло быть только так, как считал он.

Они продолжали идти рядом. Сейчас Ван Ыок многое готова была отдать, лишь бы провести хотя бы шестьдесят секунд в его голове.

– Если ты улыбаешься, это значит, я могу держать тебя за руку?

Она снова нахмурилась. Они шли по Альберт-стрит, обычному маршруту, где ее знали сотни человек, которые уже к ланчу могли все доложить матери. Пусть в этот ранний час на улицах еще пустынно, но она знала, что у окон есть глаза.

– Нет!

Ван Ыок остановилась и посмотрела на него.

– Просто скажи, что изменилось?

– В смысле?

– В прямом. Как из невидимой я превратилась в видимую?

Сейчас он мог сказать, что мало-помалу начал замечать ее где-то с прошлого года, но ему не хотелось слишком уж явно проявлять внимание, но уже тогда он знал, что она хоть и тихая, зато умная, хоть и стеснительная, но зато с чувством юмора; что она не стремилась выделиться, а была самоотверженным, страстным художником…

Билли улыбнулся.

– Помнишь то занятие? Первая неделя учебы, приглашенная писательница. Ну та, с розовыми волосами?

Ван Ыок остановилась как вкопанная. Нужно было призвать все свои силы, чтобы сохранить хладнокровие, но она справилась и проговорила:

– Да. Помню. Ну и что именно заставило тебя заметить меня?

Билли кивнул и уставился куда-то вдаль, как будто пытался вспомнить ту сцену. Вид у него был озадаченный.

– Было такое ощущение, как будто тебя осветили прожекторы.

– Так, давай разберемся. Это было внезапным или накапливалось со временем?

– Не могу сказать. Кто знает, что именно творится в подсознании и как долго? Я же прав?

Господи, он решил пофилософствовать в такой важный момент!

– Билли, сконцентрируйся на том занятии – что ты еще заметил, если заметил вообще?

– Я даже не знаю, попросту говоря, мне вдруг стало абсолютно очевидно, что ты самый интересный человек в этой комнате. – Билли улыбнулся своей вызывающей зависимость улыбкой. – Кроме меня, конечно.

Ван Ыок затошнило. Она заставила себя дышать, чтобы ее не вывернуло на тротуар. Ей нужно было присесть, срочно, и зажать голову между колен.

Было такое ощущение, что ее разорвали на части, и эти половинки больше ни за что не собрать вместе. Разве это не доказательство, что ей преподнесли на блюдце ее самую нелепую, самую маловероятную фантазию? Маленькая стеклянная колбочка? Дарованное желание? Это никак не могло относиться к реальному миру. Она знала это точно так же, как знала собственное имя.

Ее имя – Облако желаний – могло ли оно иметь к этому какое-то отношение? Конечно же нет! Просто мысли путались, и в голову лез всякий бред.

Сидение на трамвайной остановке спасло ее от падения в обморок.

– Шазбат, – сказала она, садясь, снимая с плеч лямки рюкзака и опуская голову между колен.

– Что это за хрень, этот шазбат? – наивно спросил Билли. – Ты в порядке? Завтракала сегодня?

Ван Ыок подняла голову.

– Шазбат – это ругательное слово инопланетян из древнего американского ситкома «Морк и Минди», который входил в DVD-коллекцию старых сериалов родителей Джесс. Со мной все в порядке. Позавтракала я хорошо.

Она снова уронила голову. Кровообращение нормализовалось. Она надела рюкзак и встала.

– Ты правда в порядке? – осторожно коснувшись ее плеча, спросил Билли.

– Да, – ответила она и рискнула впервые улыбнуться ему своей самой искренней улыбкой.

Потом ей придется все выяснить, но а пока, черт побери, почему не наслаждаться моментом?

Билли, похоже, был ослеплен ее улыбкой, и она улыбнулась еще шире.

«Фантастический мир, я вселяюсь!» – подумала она. Кто бы еще знал, надолго ли?

24

Перед тем как разойтись в разные стороны – Билли в зал, а Ван Ыок на репетицию с Полли, которая играла на виолончели, – он сказал:

– У меня есть план, как взорвать коллективный разум педсоставу.

– И что за план?

– Для этого нужна фотография.

– Я учусь на стипендию. И должна избегать неприятностей.

– Не волнуйся. Исполнитель же я. Наказание беру на себя. Мне только нужен кто-нибудь с хорошей камерой, чтобы кое-что подсказать.

– Скорее всего, это будет «нет», но еще поговорим об этом.

– Собираешься на выступление «Миро» на ланче?

Обычно она предпочитала проводить перерывы за чтением, но сегодня решила сделать исключение – Лу была вокалисткой в «Миро».

– Ага.

– Там и пересечемся.

Полли с выпученными глазами смотрела, как Билли на прощание сжал руку Ван Ыок и ушел.

– С каких пор это у вас?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю.

Она покачала головой, озадаченная не меньше Полли.

* * *

Разбираться в концерте Генделя[22] в G-минор для двух гобоев, двух скрипок и виолончели, сосредоточиться на репетиции – все это было желанной передышкой от странного мира, где Ван Ыок нравилась Билли.

Когда они закончили, она размяла шею, вытерла гобой, разобрала его, положила в футляр и почувствовала, как внутри разливается какое-то странное, новое возбуждение. Как будут разворачиваться события? Есть ли ограничения у ее недавно обретенной привлекательности? А срок окончания действия? Ван Ыок даже больше уже была не в состоянии заново обдумать, как, черт побери, все это могло произойти. Это было за гранью ее понимания. И не выдерживало никакой критики.

Теперь, когда Билли точно определил момент, когда именно заметил ее, его внезапное увлечение ею могло логически свестись только к одному из двух вариантов. Или ее желание сбылось, или она так часто появлялась у него на глазах, что вдруг – бац! Его мгновенно потянуло к ней. Но оба варианта не казались даже отдаленно правдоподобными.

Ван Ыок решила быть честной сама с собой: если она хотела наслаждаться этим, по крайней мере, хоть какое-то время и выбирала вариант с желанием, то говорила «да» жизни в огромной лжи. Билли одурачили. Впервые в жизни в дураках остался он. Но у нее было тревожное чувство, что это будет похоже на ее детскую привычку говорить «да» головокружительному восторгу на игровой площадке, несмотря на то, что она знала наверняка: ее затошнит, она споткнется и упадет.

* * *

Начался перерыв на ланч. Она направилась к свободному месту под раскидистым деревом, чтобы посмотреть концерт «Миро», музыкальной группы из одиннадцатиклассников, которые как раз закончили саунд-чек. Билли пока нигде не было видно, и она решила провести своего рода эксперимент. Найдет ли он ее и подойдет ли?

– Занято, – холодно отчеканила Тифф, когда Ван Ыок уже хотела садиться, причем не так уж и близко к ним. – Прости. Нас попросили занять места.

Просто удивительно, что даже слово «прости» у этих девчонок звучало как «отвали».

Она отошла к другому дереву и села в одиночестве. Со сцены, которая была не чем иным, как невысоким заасфальтированным подиумом, расположенным в северной части школьного двора, Лу помахала ей, и она махнула в ответ. Из крыла Кесслера вышла компания высоких мальчишек и двинулась к деревьям. Они остановились рядом с Тифф, которая заняла им места. Парочка из них сели, но Ван Ыок увидела, что Билли озирался по сторонам. Увидев ее, он улыбнулся, направился прямо к ней и уселся рядом. Как минимум шесть пар глаз из-под соседнего дерева смотрели в недоумении и с откровенной враждебностью. Она точно знала, что они думают. Он наш друг. Что наш друг делает рядом с ней?

Ван Ыок позволила себе насладиться этим моментом триумфа и посмотрела на них в ответ. Занято. Да, все верно, это я забрала Билли. От вас. Он выбрал меня. Это как находиться в формуле химического изменения. Потом Ван Ыок увидела, как Сибилла практически силком тащит Майкла, с которым сидела на скамейке, к ней.

– Привет, – испепеляя взглядом Билли, сказала девушка.

Она втиснулась в узенькое пространство между ним и Ван Ыок, оставив озадаченного и смущенного Майкла стоять.

– Чувак, – начал Билли. – Может, сядешь? Ты мне весь вид загораживаешь.

Майкл быстро сел и начал разворачивать пакет с сэндвичами.

«Миро» играли первую песню – что-то очень драйвовое, чтобы разогреть народ. Ван Ыок была рада этому.

Билли смотрел на нее с сожалением – их уединение было нарушено. Сибилла тоже смотрела на нее – я тебя прикрою, сестричка.

А Майкл решил, что сейчас самое подходящее время забросать ее вопросами о задании по алгебре. Им приходилось говорить громко, чтобы перекричать музыку.

Сибилла шикнула на них:

– Может, вы лучше послушаете Лу? Она потрясающая.

И следующие три песни вся их четверка сидела, слушала и ела ланч. Каждый раз, когда Ван Ыок поднимала глаза на Билли, он смотрел на нее. Сибилла, в свою очередь, с подозрением смотрела на Билли, который смотрел на Ван Ыок. Ей нужно было рассказать Сибилле и Лу о том, что обстоятельства изменились. Но что они подумают? Она сама-то с трудом верила в это. И к тому же не знала, что «это» на самом деле означало.

Группа закончила выступление кавер-версией песни Вэнса Джоя[23], которая была очень популярна пару лет назад. В их версии в отличие от оригинала было немного больше транса, и мелодичный, имеющий широкий диапазон голос Лу прекрасно подходил этой песне. Она пела строчку о девушке, бегущей вниз к большим волнам. Ван Ыок откинулась на траву и погрузилась в эту песню, став той девушкой, которая вдохновляла на строки в красивых песнях.

Так же, как Билли был реальным мальчишкой из фантазий, солист той группы был знаменитостью из ее фантазий. Ей совсем не нравился официальный клип на эту песню с шаблонной женщиной-жертвой с размазанным макияжем, но зато она пересматривала живую версию на YouTube до тех пор, пока не выучила наизусть. Она знала, где бутылки с водой, где маленькая пушистая обезьянка и где портрет Ника Кейва[24], нарисованный Говардом Аркли[25].

Она представляла себя в этом студенческом доме – не важно, был ли он настоящим или постановочным, главное, что он был настоящим для нее. Она тусовалась в той комнате на дымных вечеринках с хорошей громкой музыкой, из-за которой соседи кричали на них через забор, и волшебными огоньками, свисающими со стен, которые через открытые окна сливались с нанизанными на небо звездами, а люди казались беззаботными, ни о чем не тревожились, пили дешевое вино и целовались в темных коридорах.

Ей нравился голос Вэнса Джоя. От него у нее по коже пробегали мурашки. Она даже собиралась когда-нибудь сходить на их живое выступление. А пока решила наслаждаться теми вечеринками – как художница, она прекрасно туда вписывалась – в той комнате, что была в ее воображении.

Она все еще пребывала в блаженном полузабытьи, когда Билли поднялся на ноги, потянулся и сказал:

– В субботу, после гонки, у меня вечеринка. Все друзья Ван Ыок, добро пожаловать… и все такое. – Он смотрел на Сибиллу и Майкла.

Ван Ыок взяла его протянутую руку и встала.

– Только Холли, наверное, тоже придет… – глядя на Сибиллу, добавил он.

– Кто? – ледяным голосом переспросила та.

– Приходи, если хочешь. Вам же удается избегать друг друга в школе, получится и у меня.

– Ты ведь тоже придешь, да? – спросил Билли у Ван Ыок. – Я понял, что с гонкой не получится, но ведь ты же не работаешь поздними вечерами, верно?

– Я не знаю, отпустят ли меня.

– Я приду, – грозно глядя Билли в глаза, сказала Сибилла. – Если Ван Ыок пойдет, я буду неподалеку.

– Хорошо, – произнес парень, явно не понимая, чем заслужил суровые взгляды Сиб.

Было очень мило, что Сибилла готова защищать ее на вечеринке Билли, особенно если учесть, что они могли столкнуться там с бывшей подругой Сибиллы, а теперь последним человеком на земле, Холли.

– Что бы ни случилось, я буду наблюдать, – добавила Сибилла.

– Круто, – ответил Билли, по-прежнему не понимая ее напористости.

Зазвенел звонок, сообщающий о конце перерыва на ланч.

– После последнего урока встречаемся в общей комнате, – прошептал Билли на ухо Ван Ыок, и она даже вздрогнула от удовольствия.

25

Урок алгебры, казалось, продолжался целую неделю. Ван Ыок заскочила в женский туалет, смежный с блоком шкафчиков, быстро посмотрелась в зеркало, а потом отправилась в общую комнату. Она пришла за несколько секунд до Билли и с облегчением выдохнула, увидев нескольких задержавшихся учеников, которые собирали оставленные здесь ранее вещи или убивали время, ожидая, когда за ними приедут.

Билли вошел и разогнал их.

– Все, ребята, спасибо, что пришли, увидимся завтра – шоу закончилось, комната занята.

Ван Ыок ошарашенно наблюдала за происходящим. Никто не возражал и не обижался; они подчинились альфе, который делал то, что умел лучше всего: добивался желаемого. Руководил.

Она узнала тетрадку Майкла, застрявшую между двумя подушками на обитом вельветом диване, и подняла ее. Он был очень рассеянным и постоянно забывал везде свои вещи.

Когда все ушли, она ждала, вдруг Билли повернется к ней и обнимает и все будет как в кино – фокус размыт, оркестр играет нарастающую мелодию.

Но на уме у него было кое-что другое.

– Фотоаппарат с тобой?

Он всегда был у нее с собой, и это было одной из причин, почему ее рюкзак все время такой тяжелый. Пока Ван Ыок вытаскивала камеру, Билли показывал ей фотографии на своем мобильном телефоне.

Это были экраны видеонаблюдения в офисе охранников. Их было всего четыре, и на них попеременно возникали изображения с разных камер, расположенных в разных частях школы. Два экрана для внутреннего наблюдения, два экрана для наружного.

– Мы с тобой снимем эту комнату вот с того угла, – он показал ей фотографию с общей комнатой на одном из мониторов, – потом распечатаем и повесим вот сюда, перед камерой.

– Как будто в общей комнате никого нет?

– Да, хватит им уже следить за нами, вернем себе свободу.

Ван Ыок не смогла удержаться от улыбки.

– Я не могу. Если нас поймают, то у меня будут большие проблемы. Ученики на стипендии всегда должны демонстрировать образцовое поведение.

– Я возьму всю вину на себя.

И вот тут Билли поцеловал ее. Прямо сейчас, когда она была совершенно не готова к этому и уязвима, он наклонился и нежно поцеловал ее, и это было как вопрос, который она уже долгое время хотела услышать. Ван Ыок приоткрыла для него свои губы, коснулась рукой его щеки и подумала, как теперь переживет хотя бы день без поцелуя Билли.

Он оторвался от нее, все еще держа ее за руки выше локтей, сделал глубокий вдох и судорожно выдохнул. А потом наклонился и прижался лбом к ее лбу.

– Вау. Вообще-то я не собирался делать это до субботнего вечера, – признался Билли.

– У тебя был план поцелуев? – задыхаясь, спросила Ван Ыок, удивленная тем, что все еще могла говорить, хотя ее мир только что перевернулся.

– Конечно. Это единственная причина, по которой я попросил родителей разрешить мне пригласить народ в субботу.

– Я все еще не уверена, что смогу прийти… – сказала Ван Ыок, проваливаясь в пропасть между тем, что считают приемлемым поведением его родители, а что – ее.

Она уже заранее ощущала себя усталой и разбитой, предчувствуя поиски изощренных аргументов и полуправды, которые ей, возможно, придется применить, чтобы уговорами или обманом получить у родителей разрешение хотя бы раз сходить на вечеринку.

– Шансы, что я приду, минимальные. А вот с этим я точно могу тебе помочь.

Судя по фотографии на телефоне Билли, было очевидно, что снимать нужно с угла обзора камеры наблюдения с большой глубиной резкости, резким фокусом и тональной четкостью. Все просто.

Билли принес из кладовки уборщиков высокую лестницу.

Она установила для него камеру. Он взобрался на лестницу, сфотографировал комнату, постаравшись, чтобы на снимок не попали их сумки, затем слез и показал фотографии Ван Ыок. Еще несколько попыток, и у него получилось снять с нужного ракурса и с нужным фокусом.

– Если никто не смотрел на экран, пока ты делал снимок, значит, все получилось. Я пришлю его тебе сегодня вечером. – Ван Ыок убрала в рюкзак камеру, потом тетрадь Майкла, повесила рюкзак на плечо и сказала: – По-моему, ты опаздываешь на тренировку.

– Вот дерьмо!

Билли сложил лестницу и направился с ней к выходу, поцеловав кончики пальцев Ван Ыок, когда проходил мимо.

В комнату залетел Майкл и нахмурился, когда чуть не врезался в дверях в Билли. Увидев Ван Ыок, он нахмурился еще сильнее. Она могла поклясться, что он знал о поцелуе и о том, что они собрались нарушить правила.

– Не это потерял? – доставая из рюкзака тетрадь, спросила Ван Ыок.

– Спасибо.

Но его секундное облегчение из-за возвращенной тетради все равно не помешало сказать то, что он собирался.

– Это не мое дело – то, что я сейчас скажу, – но я так хочу.

– Ты хочешь знать, что происходит между мной и Билли?

– Он действительно подходит под общее мнение о мужской красоте, и он, несомненно, один из самых популярных парней нашего класса…

– Но…

Майкл посмотрел на нее – от доброты и искренности, с которыми он говорил, хотя они даже не были близкими друзьями, у нее на глазах навернулись слезы.

– Ты знаешь это «но»: он эгоцентричный идиот. И я сомневаюсь, что такую девушку, как ты, ждет хеппи-энд.

– Такую, как я, – какую?

– Умную. Не из его мира. Совершенно не поверхностную в отличие от тех, с кем он предпочитает общаться. – Майкл виновато улыбнулся. – Прости за это клише, но мне меньше всего на свете хочется, чтобы кто-то ранил твои чувства.

Вот здесь Джейн могла смело выступить в защиту Билли, указав, что, пока весь мир думает о нем одно, она видит и другие стороны его характера. Но Ван Ыок просто сказала:

– Спасибо.

26

Ван Ыок на мгновение остановилась на мосту через Ярру, как всегда делала по дороге домой, и посмотрела в воду, думая о совете Майкла. Он был прав. Конечно, он прав. Но и она тоже была права, веря, что в Билли было куда больше, чем видело в нем его окружение. И дело не только в том, что он был милым со своей сестрой.

Она не рассказала Майклу о подслушанном разговоре или о том, что видела в «Маунт Фэрвезер», как Билли с упоением читал одну из ее любимых книг, «Обед в ресторане “Тоска по дому”» Энн Тайлер. Это были бы странные признания – наблюдать с незаметного расстояния за парнем, который понятия не имеет о твоем существовании.

Если бы она доверилась Майклу, то сейчас могла бы еще добавить, что раздутая бравада сосуществует с уязвимостью, что быть смешным не значит быть счастливым и что сила не исключает нежности.

Если смотреть с близкого расстояния, из-за ила река была коричневого цвета, а если смотреть издалека – то в ней по всей ее протяженности отражались бесконечные небеса. Ветер создавал на ее поверхности собственные ландшафты.

В непосредственной близости по воде гребли несколько лодок, но не Билли. Она смотрела и восхищалась отлаженной координацией, четкими, сильными движениями весел, разрезавших воду. Конечно, этот вид спорта для богатых детишек. Ребят из ведущих мужских и женских экипажей Кроуторн-Грэммар приглашали в Хенли, в Англию. Такое могли позволить себе только богатеи, сдобрив свои победы в спорте избитыми фразами типа мои поздравления! молодец! Этих детишек гладили по головке, говорили им ласковые слова и не скупились на похвалы для них, что так разительно отличались от маминых не трать время, учись прилежно, больше занимайся, которые иногда звучали небрежно, а иногда резко, как удар хлыста.

* * *

Ван Ыок открыла дверь, вошла домой и обрадовалась, услышав жужжание швейной машинки. Но радость длилась недолго – машинка стихла, а из комнаты вышла рассерженная мама.

– Что это за высокий мальчик?

– Кто рассказал тебе?

– Вас все видели. Сначала я сказала: «Вы с ума сошли! Кто угодно, но только не моя дочь! Она серьезная девочка. Она хорошая девочка. Это какая-то ошибка».

– Он просто мальчишка из школы.

– Значит, ты – за спиной у родителей – разрешила мальчику из твоей школы приходить сюда и гулять с тобой! Все вас видели!

– Я не знала, что он придет.

– Он преследует тебя?

– Нет. Нет! Успокойся. Давай присядем, ладно? – Ван Ыок все еще стояла в дверях с рюкзаком за спиной. – Я сделаю тебе чашку чая и все объясню.

Мама неохотно села.

– Я рада, что сегодня тебе лучше, – сказала Ван Ыок, скинув рюкзак на диван, и повернулась, чтобы получить по заслугам.

– Было. Мне было лучше. Но уже нет.

Переходя от раковины к чайнику, а потом к кухонному шкафчику и заваривая чай, Ван Ыок рассказала маме про Билли. Вернее, про ту версию Билли, которая подходила под требования родителей и которой можно бы было быть в ее жизни.

– Билли – друг семьи Эленор.

Мама обожала руководительницу подготовительного клуба; они все ее любили.

– Откуда он знает Эленор? Он не ходит в подготовительный клуб.

– Он недавно начал там работать. Его отец – важный доктор. Он дружит с Эленор. И его мать тоже дружит с Эленор.

– Зачем он пришел сюда?

– Он не приходил. Он просто был на улице, бегал – он выкладывается на своих тренировках, а еще он в ведущем экипаже по гребле – и увидел, как я выходила из дома. Мы в одном классе, и это было проявлением вежливости, хороших манер, когда он предложил проводить меня до школы. Потому что он уже все равно закончил пробежку.

– Пробежку?

– Да.

Это было самое слабое место в ее истории, но он был в спортивной одежде, потому что собирался на тренировку, так что, если ей повезет, она сможет выкрутиться. Вмешать Эленор было надежным ходом. Ее мать никогда бы не стала сомневаться в ней.

– Эленор рада, что Билли стал наставником в подготовительном клубе. Она считает, что он ответственный. Она попросила его помогать с самыми маленькими.

– Почему он стал работать там только сейчас?

– Он лишь недавно узнал про клуб.

– А-а.

Она поставила дымящуюся чашку с жасминовым чаем перед мамой и сделала глубокий вдох.

– Вообще-то в эту субботу Билли собирает кое-кого из одноклассников у себя дома, и меня тоже пригласили. Ты не против? Я могу пойти? Я приду домой рано. Не позже десяти.

– Никаких вечеринок.

– Ну, на самом деле, это даже больше школьное мероприятие.

– А где уведомление из школы?

– Уведомления не будет – это чествование школьной команды по гребле.

– Зачем это?

– Потому что все гордятся их спортивными достижениями. Там будут члены команды по гребле, им дадут медали. Будут произносить речи.

– Это обязательное мероприятие?

– Не совсем, но в школе хотят, чтобы мы посетили один-два таких… неформальных события. – Ван Ыок пыталась выглядеть так, как будто это нежеланная обязанность, а потом разыграла козырную карту: – Но это часть общественной жизни.

«Общественная жизнь» было очень полезным выражением, и она пользовалась им бережливо, считая своим своего рода пропуском на волю. Это был странный и непонятный термин для ее родителей, которые думали о школе исключительно как о месте обучения – месте усердной работы и дисциплины, где гарантировали отличные результаты, помогавшие любому ученику идти по пути к университету и выдающейся карьере. Счастливой жизни. В Кью. «Общественная жизнь» же была бесформенной, туманной зоной. Но родители знали (потому что она приложила все усилия, чтобы убедить их в этом): стипендия их дочери частично зависела от ее активного участия в школьной жизни.

Она прямо-таки видела, как поворачивались в маминой голове шестеренки и рычаги. Это была частичная победа. Отсутствие сердитого «нет» означало возможность условного «да».

– Если хочешь, можешь спросить об этом Эленор, – предложила Ван Ыок. – Она понимает, как для нас важно посещать такие вещи.

– Я поговорю с твоим ba, – сказала мама. – Нужно прийти в школьной форме?

– Думаю, нам можно надеть обычную одежду, – ответила Ван Ыок. – Как в день повседневной одежды.

– Церемония, медали, речи – а молитвы?

– Наверное, тоже будут.

И это было правдой: кто-то точно будет молиться, чтобы переспать с кем-нибудь; а уже по пути домой кто-то будет молиться, чтобы их не вырвало в машине родителей их друга…

– И это все станет происходить у друзей Эленор, в их доме? В доме доктора?

– Да. Родители Билли – официальные представители родительского комитета от одиннадцатого класса.

Ну хотя бы это было правдой. Из записей в школьном календаре она узнала, что коктейльная вечеринка для родителей, проводимая в начале учебного года, – мероприятие, которое ее родители никогда не посещали, – должна была состояться через две недели в доме родителей Билли.

– Хм, мне кажется, ты только зря потеряешь ценное время.

– Да, согласна. Но мне, наверное, все-таки стоит пойти.

– Вы только послушайте!

– Врет, как профессионалка.

– Это прямо какой-то новый уровень манипуляции родителями.

Старики-комментаторы были правы. Ей было не по себе – она еще никогда не была так близка (кроме еще, пожалуй, разговоров о занятиях по искусству) к тому, чтобы вот так внаглую врать родителям. Обычно она справлялась выборочной правдой. (Удобно измененная) правда, вся (удобно измененная) правда и ничего, кроме (удобно измененной) правды. Вот вам крест!

Ван Ыок вошла в свою комнату и села за стол, но сначала достала из тайного места в шкафу кардиган с крылышками. Даже когда он просто лежал у нее на коленях, ей уже было хорошо и спокойно, как с любимым плюшевым медведем. Она похлопала по одному крылатому рукаву, и ей показалось, что кардиган расположился поудобнее.

– Я собираюсь вернуть тебя на место где-то через неделю, – сказала она. – Да уж. Я говорю с кардиганом. Плохи мои дела.

– Врет матери.

– Разговаривает с кардиганом.

– Смотри, еще заберет его себе, и тогда Холли будет права.

– Думаешь, она сможет пойти на вечеринку и это не выйдет ей боком?

– Разве за все эти годы она так ничему и не научилась?

27

В пятницу к подготовительному клубу присоединилась и Лу, получив разрешение на работу с детьми. Билли пришел на десять минут раньше и помог Ван Ыок подмести детскую площадку. Четыре иглы. Три пакетика от клея. Шесть сифонов и несколько лопнувших воздушных шариков. Сотни сигаретных бычков.

Ван Ыок назначила Лу работать с Саафи, тихой шестилетней девочкой, которой нужно помочь с английским языком и особенно стать храброй и научиться говорить громче шепота. Она отправила Саафи искать свободный стол, а сама принялась рассказывать Лу о том, как все изменилось с той катастрофы в библиотечном туалете.

– Оказывается, Билли ничего не замышлял.

– А почему тогда он везде ходит за тобой?

– Думаю, возможно, это потому, что я, наверное… нравлюсь ему.

Лу недоверчиво посмотрела на нее.

– Ты уверена?

– Я знаю, но да.

– Тогда очевидный вопрос… – Лу сомневалась.

Ван Ыок кивнула, беспокоясь, что она играет в самую странную форму игры понарошку.

– Да. Он мне тоже нравится.

Лу бросила взгляд на Билли, который собирал желающих играть на детской площадке.

– Майкл ушам своим не поверит! Он терпеть не может качков.

– Он уже сказал мне, что не считает это хорошей идеей. Я понимаю. Не то что бы качки относились к моему кругу общения. – Как будто у нее был круг общения. – Но мне кажется, Билли другой.

– Хм. Ладно, поживем – увидим. Но я все равно не смогу пойти на его вечеринку; у «Миро» концерт.

– Сибилла сказала, что пойдет. Но если честно, я думаю, что все будет в порядке.

Если, конечно, пугающие социальные взаимодействия, к которым ты абсолютно не готов, можно подогнать под определение «в порядке».

– Тогда заверю Сиб, что ты справишься без нее. Вообще-то она не хотела вдруг наткнуться на Холли.

Лу уже собралась садиться, когда в зал ворвалась опоздавшая Джесс.

Ван Ыок представила девчонок друг другу, они улыбнулись, обменялись приветствиями, и Лу отправилась к Саафи.

Джесс повернулась в Ван Ыок.

– Твоя мама сказала, что ты собираешься на какое-то церковно-спортивное собрание в дом высокого сына доктора и друга Эленор, с которым вчера случайно встретилась в семь утра у наших ворот, потому что он бегал.

– У меня не было времени придумывать историю. У Билли вечеринка.

На лице Джесс появилось брезгливое выражение, как будто она съела что-то отвратительное и сейчас это выплюнет.

– Надеюсь, леди, вы понимаете, на что идете.

Ван Ыок была почти уверена, что шла на нечто сложное и что, возможно, все кончится слезами (ее), но было уже слишком поздно: она сделала выбор.

– Вчера еще кое-что произошло, – сказала она.

– Это кое-что включало в себя физические контакты?

– Да. Расскажу все вечером.

Когда час подходил к концу, она заметила, как ученик Джесс собрался и ушел на несколько минут раньше, а сама Джесс взяла свою коробку с соком и направилась прямиком на детскую площадку.

* * *

Если Ван Ыок считала, что мама сомневалась и была не в восторге от Билли и его «праздника», то это было ничто по сравнению с той холодной яростью, что обрушила на нее Джесс, когда она рассказала ей все последние новости во время их очередного пятничного киновечера.

Поцелуй, по ее мнению, был возмутительным – потому что Билли не прошел ее тест на классного парня, – но допустимым.

– Это так на тебя не похоже!

– Я просто подготовила камеру.

– А он напечатает фотографии, повесит их, обманет педсостав и охранников, а исключат тебя.

– Но это же забавно, признайся.

– Забавно для него. Его родители платят тридцать тысяч в год, чтобы он мог вести себя, как хочет. А вот для тебя, ученица на стипендию, это не забавно.

– Он сказал, что всю вину возьмет на себя.

Джесс пожала плечами.

– Будет здорово, когда ты вернешься в нашу школу. Я уже жду не дождусь.

– В любом случае отступать поздно – я уже отправила ему фотографии. На выходных он распечатает их.

Они еще немного поразмыслили о вероятности исключения (и Ван Ыок пожалела, что не обдумала все как следует раньше), а потом переключили свое внимание на огромную миску с большими кусками домашних чипсов, сделанных в новенькой фритюрнице мамы Джесс «Фрайматик» с низким использованием жира, которую она купила в «Альди».

Джесс достала соль из шкафа. «Я очень разочарована! Плохая, плохая девочка! Ты позоришь свою семью!» – добавила она, подражая родительскому акценту, что они иногда делали наедине, когда кто-то из них провинился.

По крайней мере, конфликт на почве Билли исчезал в мире хрустящего солено-уксусного блаженства.

Сегодня они смотрели «Хорошо быть тихоней». А после чипсов, главного блюда, на десерт у них были шоколадное драже и мини-батончики «Марс».

– И все же о чем это ты так серьезно разговаривала с ним под конец занятий в клубе?

– Я сказала, что ему лучше запомнить меня, потому что я твоя лучшая подруга. И что ему стоит прочитать «Джейн Эйр», потому что это кодекс всей твоей жалкой жизни.

– И что он?

– Сказал, что хорошо.

– Что еще?

– Я такая: «Надеюсь, ты не из тех придурков, которые говорят: “Сначала весла, потом телки”», потому что тогда он будет недостоин даже завязывать тебе шнурки.

– Я же сама сказала тебе, что это он сказал. – Ван Ыок едва удержалась от того, чтобы не нахамить, но иногда Джесс могла быть очень навязчивой. – И что он на это ответил?

– Признался, что он так говорил…

– О чем ты уже знала.

Джесс подняла руку.

– Но, подумав, он понял, насколько это оскорбительно. На самом деле он неосознанно подхватил это выражение от своего отца. Видимо, так говорили в годы его юности. А потом он сказал, что на теории познания ты много чего говорила про гендерную политику, и теперь он видит мир в совершенно новом свете.

– Ух ты! А ты отлично поработала.

– Всегда прикрою тебя, детка.

– А что еще?

– Он сказал: «Пока, Джессика» – специально назвал полным именем. А потом посмотрел на меня, чтобы запомнить.

– Судя по всему, он постарался.

– Это мы увидим на следующей неделе. А пока он все еще в черном списке. И – я совершенно серьезно – мне не нравится, что ты пойдешь к нему на вечеринку, где будут эти его идиотские друзья.

– Я даже не знаю, нравится ли мне это самой. Но мне точно не нравится, что ты устроила ему допрос.

– Поздно, – пробормотала Джесс. – Не нужно было тебе тогда в пять лет выбирать себе своевластную лучшую подругу.

– Ты мне кто, мама?

– Вот сейчас ты ведешь себя очень по-дурацки. Признайся.

– Немного. Да.

– Так вот, если бы ты не встречалась с придурком, я бы не стала устраивать ему допрос.

Ван Ыок и Джесс с раздражением смотрели друг на друга. Впервые в жизни они были настолько близки к ссоре, и от этого на душе стало мерзко.

28

Наутро в день вечеринки Ван Ыок проснулась в приподнятом настроении и, стараясь не думать о вчерашних разногласиях с Джесс, в шесть уже вышла на пробежку.

Вернулась домой и приняла душ.

Сменила простыни и загрузила стиральную машину.

Сорок пять минут занималась на гобое, проделав тонну работы с длинными нотами и ладами, и до ланча переделала столько домашней работы, сколько смогла.

Написала Билли и пожелала ему удачи в гонке – которая, как оказалось, была серией гонок с отборочными турами и финалом.

Проверила, правильно ли мама приняла таблетки.

Во время ланча провела с родителями беседу и убедила их не ходить на школьное собрание по искусству на следующей неделе.

Отработала смену в «Роллы Генри Ха Мина».

Потом они с Джесс решили побаловать себя «Слерпи»[26] с тремя вкусами и двумя трубочками, купленным в «Севен-Элевен» по дороге домой, и это (немного) растопило лед (между ними) после вчерашнего обмена любезностями.

А затем она целый час экспериментировала с фильтрами на картинке с диска, сохранила файл с другими фотографиями для сравнения, чтобы позже распечатать для журнала. И она теперь всегда держала в голове вопрос: «Что это значит для меня?»

Ван Ыок снова приняла душ, прочитала благодарственную молитву богам угрей за то, что вырвалась на свободу, вымыла голову, расчесала волосы и снова села за домашнюю работу на пару часов. Но перед этим она провела (потеряла) как минимум пятнадцать минут, роясь в своем катастрофически пустом шкафу и гадая, что надеть на вечеринку. Она бы надела короткое платье на тонких бретелях и высокие каблуки – такие наряды она видела на фотографиях, которые вешали на стену ее соседки по корпусу «Рейнольдс», – но в ее гардеробе ничего похожего не водилось. А если бы даже и водилось, родители ни за что не разрешили бы носить такую одежду.

И так она вернулась к самому началу. Как вписаться? Что надеть – чтобы выглядеть если не классно, то хотя бы незаметно? Билли сказал, будет барбекю. Вроде ничего пафосного. Может, тогда стоит надеть джинсы? Она ни с кем не дружила близко настолько, чтобы можно было позвонить и спросить совета. Даже несмотря на то, что Лу и Сибилла всегда были добры к ней. Но это разговор для подружек, а не беседа между забитой одноклассницей и ее защитницами. Джесс она тоже не могла позвонить – подруга ясно дала понять, что пока не одобряет Билли. Так что лучшим вариантом, как ни печально, были те самые джинсы и оранжевая майка, которые она надевала в школу на прошлой неделе.

Пришел ответ от Билли: «Властелины вселенной. Скоро увидимся».

Он сказал, что народ начнет подходить после семи, и она решила, что если выйдет из дома без пятнадцати семь, то в пятнадцать минут восьмого как раз будет у него.

Одеваясь, она услышала: пришел босс ее отца, Бао. Странно. Бао ужинал с ними по пятницам, а каждую среду они с папой играли в карты. Все как по часам. Но субботние вечера в это расписание не входили.

– Мы с Бао отвезем тебя на это твое общественное мероприятие, – сказал ей отец, когда Ван Ыок вышла из комнаты.

– Да ничего страшного, я поеду на трамвае, – ответила она.

– Нет-нет, все уже устроено, – сказал Бао. – Фургон ждет внизу.

– Поехали, – сказал папа. – У тебя есть адрес?

Ван Ыок смотрела на три улыбающихся лица и понимала, что ей не выпутаться.

Мама чмокнула ее на прощание и толкнула к двери.

Значит, она приедет на вечеринку к Билли одетой не по случаю, слишком рано, да еще и в фургоне с надписью «Счастливые курочки Бао Мака», очень счастливыми мультяшными курочками, нарисованными по бокам, и трехмерной фигурой счастливой курочки на крыше.

До этого нового ада Ван Ыок думала о фургоне, только как о некоем философском парадоксе – как курочки могут быть счастливыми, если они уже мертвы и вот-вот окажутся чьим-то ужином? Но сегодня фургон трансформировался в орудие пытки, унижения не избежать. Ей была уготована ночь в сказке про Золушку-наоборот.

Ван Ыок сидела на переднем сиденье, между папой и Бао. Кабина возвышалась над остальными машинами, и они были у всех на виду. Она вжалась в спинку кресла, мечтая, чтобы оно сжалилось над ней и проглотило ее. К счастью, в фургоне был холодильник, и запаха курятины, смешавшегося с запахом хлорки, почти не чувствовалось.

Она попросила Бао остановиться на углу улицы Билли, чувствуя внутри лишь маленький проблеск надежды – Ван Ыок боялась, что они захотят довезти ее до дома, чтобы знать, откуда забрать.

Ее затошнило от страха, что папе захочется пойти с ней, чтобы посмотреть, что это за праздник. Тогда ее обман раскроется и родители больше не позволят ей выйти даже за дверь.

– Пока, – спрыгивая на землю, твердым голосом сказала она.

– Мы заедем в десять. Будь готова.

– Спасибо.

Ван Ыок решилась обернуться, только когда они уехали, выдав на прощание залп дизельного облака, которого эта улица никогда не видела. Она благополучно прошла через ворота (которые, к счастью, оказались открыты). Наверное, сегодня счастливый день. И никаких злобных девиц на горизонте.

Но увернувшись от одной пули, она тут же попала под другую.

29

Ван Ыок подошла ко входной двери, тоже открытой, но не смогла найти ни звонка, ни домофона. Когда она уже подняла было руку, чтобы постучать, в холле появилась элегантная женщина, которая тут же остановилась, увидев Ван Ыок. У нее был озадаченный вид, как будто она никак не могла понять, откуда взялась эта девушка в ее дверях. Она не была похожа на девчонок типа Тифф или Пиппы, чьих родителей эта женщина точно знала. Ван Ыок не умела читать мысли, но было очевидно, что именно думала мама Билли, прежде чем на ее застывшем лице появилась теплая, как и полагается, улыбка.

По лестнице сбегал Билли, с босыми ногами, в джинсах, со спутанными влажными волосами. Ван Ыок подумала, что надо бы как-нибудь рассказать ему про такую вещь, как полотенце. Она была уверена: после душа он просто трясет головой, как собака. Ван Ыок нахмурилась – лучше перестать думать о Билли в душе. Это слишком отвлекает от опасностей, таящихся в этом доме, когда здесь его родители.

– Ван Ыок! Круто, ты так рано! Ты уже познакомилась с моей мамой? Эби.

Девушка улыбнулась, посмотрела в глаза Эби и пожала ей руку, как тому ее учила Деби.

– Как поживаете?

Люди типа Эби соблюдали правила этикета, западное проявление благовоспитанности, которое для них было просто «вежливостью». В семье Ван Ыок вежливо поприветствовать человека старше тебя означало сложить руки на животе и слегка поклониться.

– Приятно познакомиться. Пойдем к нам в сад. Ты наша самая первая гостья.

Билли закатил глаза, глядя на Ван Ыок, как будто хотел сказать: «Да, знаю, вот так в лоб», и они вышли за его матерью на улицу.

Появилась Мэл с огромным блюдом аппетитных сосисок. Она улыбнулась и поздоровалась с Ван Ыок, а затем начала щипцами выкладывать сосиски на такую же огромную решетку гриля.

– Не знаю, как твоя мама, – сказала Эби, – но я уже давно поняла, что если к тебе в гости приходит целая орава молодых людей, которые, возможно, еще и будут пить пиво, то следует запастись тоннами сосисок и хлеба.

Ван Ыок лишь улыбнулась. Ее мама вскипела, когда ей доложили, что видели одного молодого человека в непосредственной близости от их квартиры; если бы там было несколько молодых людей, это бы привело к спонтанному самовозгоранию.

– Мне кажется, я незнакома с твоими родителями, нет? Вы недавно в Мельбурне? Корпоративный перевод? Наверное, из Сингапура?

– Мам, не будь такой приставучей. Семья Ван Ыок живет в Мельбурне. Она родилась здесь. Ты не можешь знать всех в Мельбурне.

– Ты будешь удивлен, дорогой.

– Я расскажу тебе три вещи о Ван Ыок. В прошлом году она была первой по оценкам в углубленной математике вместе с Майклом Кэссиди (чьих родителей ты знаешь), первой по французскому, и еще она лучшая по творчеству.

Ван Ыок увидела, как Эби мигом оценила ее – она была всего лишь ученицей на стипендии, и эти три вещи о ней совершенно не впечатлили маму Билли. Хотя сама Ван Ыок потрясена тем, что Билли знал о ней еще до того фатального занятия по литературному мастерству.

Зазвенел дверной звонок.

– И на этом все, – наклонившись и быстро поцеловав маму, сказал Билли. – И не забудь, вы с папой пообещали, что уйдете на весь вечер.

– Да, мы уйдем, но вернемся до полуночи и надеемся, что к этому времени ты уже попрощаешься со всеми своими гостями и ляжешь спать, у тебя был полный событиями день.

– Не вопрос.

Билли взял Ван Ыок за руку, что тут же немного успокоило ее и не ускользнуло от внимания Эби. В сад начали заходить гости, здороваясь с Эби и Мэл, они брали себе напитки и громко общались. То ли еще будет.

– Винс, приятель, включи музыку, а? – попросил Билли.

Ван Ыок увидела, как встрепенулся от радости Винсент, польщенный, что обратились к нему; он вошел в дом, повозился со своим айподом, и скоро через французские двери в сад ворвалась песня Чета Фейкера[27].

Она, кажется, уже вечность сидела в садовом стуле, в тени. И чувствовала себя тенью. Билли был в центре внимания; члены команды по гребле были в приподнятом настроении из-за сегодняшней победы – их летние изнурительные тренировки оправдали себя. Парни, судя по всему, уже пришли «готовые», как говорили в СМИ об употреблении алкоголя несовершеннолетними, и половина была в легком подпитии, но могла свободно продолжать в доме друга. Но Ван Ыок, конечно, не могла себе позволить выпить – родители закатили бы истерику, если бы она вернулась домой и от нее пахло спиртным.

После вечеринки многие одноклассники наверняка собирались отправиться по клубам, вооружившись своими поддельными удостоверениями личности, и продолжать выпивать. Ей оставалось только гадать, как их тела выдерживали все это. Судя по разговорам в школе, родители Билли предупреждали других родителей, что во время вечеринки будет немного алкоголя, и каждая семья уже сама решала, соглашаться отпускать свое чадо или нет. Но когда пришли почти все, алкоголь лился рекой, и его родители знали об этом, но предпочитали не замечать. Ван Ыок смотрела на металлические ящики на столах, нагруженные льдом, пивом и бутылками коктейлей на основе водки, которые предпочитали пить девушки, и удивлялась, что в понедельник хоть кто-то сможет прийти в школу.

Когда Билли наконец-то удалось пробиться через людскую стену к ней, на пороге дома появился его отец.

Его присутствие наэлектризовывало пространство вокруг. Как и мама Билли, этот мужчина был идеальной, безупречной версией «родителя», которую мы встречаем на обложках журналов. Он излучал силу. Билли с видимым сожалением отошел от Ван Ыок и встал рядом со своим отцом, который смотрел на него с гордостью и по-собственнически, но без всякой теплоты. Глядя на них, Ван Ыок решила, что, наверное, именно их отношения стали причиной неусидчивости Билли.

В лучах электрического света, бьющего из французских дверей, они были похожи на двух высших существ.

И тут в голове у Ван Ыок щелкнуло – Билли больше не устраивала предписанная ему роль. Он идеально подходил для нее и отлично знал об этом. Просто вдруг ему захотелось чего-то другого.

– Ребята, пару слов, – сказал отец Билли собравшейся толпе. Все мгновенно затихли. – Поздравляю вас с сегодняшней победой. Вы отлично гребли и выиграли. В этом году все первые места будут нашими! Сначала здесь, а потом в Англии! Вперед, Кроуторн!

Ван Ыок чуть не подпрыгнула от страха, когда толпа взревела в ответ:

– Вперед, Кроуторн!

Наверное, точно так же они кричали во время гонки, стоя по берегам реки. Для нее этот мир был новым. Чужим.

– Я НЕ СЛЫШУ ВАС! – закричал отец Билли.

– ВПЕРЕД, КРОУТОРН! ВПЕРЕД, ВПЕРЕД, ВПЕРЕД! ВПЕРЕД, КРОУТОРН!

– Так-то лучше. Вечеринка после гонки… в нашем доме эта победа уже в третьем поколении, так что купить вам выпить – меньшее, что мы могли сделать.

Он поднял руку на прощание и исчез под одобрительные свист и крики. Кто-то снова врубил музыку.

Она услышала неизбежный язвительный комментарий по поводу своей одежды:

– Посмотрите на Ван Ыок, она пришла, как пацанка.

Пацанка, обманщица, пария – да, все было как обычно. Она уже даже привыкла ощущать себя чужой.

Держа в руке стакан с минеральной водой, Ван Ыок двинулась к террасе, сделав вид, что ищет кого-то. Ей как никогда захотелось, чтобы Джесс сейчас была рядом. Ну где же эти маленькие стеклянные колбочки, когда они так нужны?

Мир был полон противоречий и вещей, которые невозможно объяснить. Пока что это и было для нее самым интересным в науке – как объяснить необъяснимое. Забыть об интуиции. Именно так рождалось творчество.

Ван Ыок тут же одернула себя: это дурацкое желание не имело никакого, даже самого мало-мальского, отношения к науке. Уже раз в сотый ломая над ним голову, она никак не могла придумать теорию, объяснявшую, почему все происходило именно так, но при этом то, что она чувствовала, было реальным, принадлежало физическому миру, а не ее фантазиям.

Даже находясь на противоположном от Билли конце террасы, Ван Ыок чувствовала: он не забыл про нее. Вечеринка не давала им никак встретиться, но он все время двигался в ее сторону, как будто она обладала силой притяжения. Чего в природе быть не могло. Она же не планета.

Было очевидным и неизбежным: Ван Ыок необходимо найти писательницу, которая вела то занятие, и спросить про колбочку. Но она даже представить не могла, как это сделать. Помните ту маленькую колбочку из вашей творческой коробки? Вы когда-нибудь слышали, чтобы после ее использования начинали происходить необъяснимые волшебные события? Боже, кого она пыталась обмануть? Такие глупости невозможно сказать вслух. Да и к тому же, как ей отыскать эту писательницу?

Ван Ыок остановилась около стола, стоящего под деревом, посмотрела на часы и огляделась по сторонам, притворяясь, будто ждет кого-то знакомого, кто вот-вот должен подойти.

– Привет.

Наконец-то! С ней собирались заговорить. Это Винсент. Ей было приятно, и, хотя он даже не нравился ей, Ван Ыок улыбнулась. Благодаря ему она будет выглядеть нормальной. Нормальным общительным человеком, который ходит на вечеринки.

– Ты не могла бы отодвинуться? Я не могу достать…

Ван Ыок шагнула в сторону, и он протянул руку мимо нее. Она загораживала ему доступ к пиву.

– Прости.

Ван Ыок огляделась в поисках Билли. Его опять кто-то перехватил по дороге. Она улыбнулась, когда он виновато сморщился. Это было похоже на кошмарный сон, в котором ты так хочешь, чтобы что-то произошло, но оно ускользает от тебя и в конце концов становится недостижимым. Пришло время посетить туалет, убить десять-пятнадцать минут.

* * *

Когда Ван Ыок вышла из туалета, потому что кто-то постучал в дверь, снова громко играла музыка, а у французских дверей танцевала компания девчонок, вытянув вверх руки и выкрикивая слова песни вместе с Тейлор Свифт. Ван Ыок решила не выходить и встала рядом с ними. Она улыбнулась, слушая музыку и стараясь казаться заинтересованной, но никто ее не замечал, никто не обратился к ней, чтобы вовлечь в беседу, и она ускользнула прочь и оказалась в холле.

Она вышла на передний двор. Может, просто пойти домой, а родителям сказать, что ее подбросили? Ван Ыок с облегчением уцепилась за эту гениальную мысль. Не было такого правила, что она должна остаться. Билли мог бы постараться и сильнее, чтобы добраться до нее. Тоскливые взгляды этому не помогут.

О нет! По обеим сторонам от ворот, как стражи, стояли Холли и Пиппа.

– Привет, Ван Ыок, – сказала Пиппа. – Как дела?

Она была пьяная.

– Привет.

– Слушай, – Пиппа отвернулась, чтобы выпустить дым не на Ван Ыок, – а у тебя часто получается возвращаться в Китай? Вот я обожаю Шанхай. Просто. Обожаю.

– Вообще-то моя семья родом из Вьетнама.

– О, боже, прости. Ну, Ханой тоже красивый.

– Я слышала. Но никогда там не была.

– Пиппа, ты куда-нибудь собираешься в этом году? – втирая сигарету в выложенную плитами дорожку, спросила Холли.

– На Сицилию в сентябре. Мои родители такие скучные. А ты?

– Мы даже не будем выезжать из страны. Порт-Дуглас. Мои родители такие скряги. – Холли посмотрела на Ван Ыок. – Что, герой-любовник игнорирует тебя? Уже нашел тебе замену? А ты чего ожидала? Что парень, который живет здесь, будет встречаться с кем-то, кто работает в бумажных гигиенических шапочках?

Все, хватит. Билли пригласил ее на свою дурацкую вечеринку. Ей было скучно, на нее никто не обращал внимания, к ней отнеслись с пренебрежением, а теперь и оскорбили. Она собралась вернуться в дом, а если он тут же не освободится, отправиться домой. К этому времени он уже мог вдоволь наобниматься, обменяться поздравлениями, наболтаться и нашутиться с каждым, кто тут был.

Они чуть не столкнулись, когда он входил в дом с террасы.

Билли обнял ее и начал двигаться под музыку.

– Все, что я сегодня хотел, это побыть немного с тобой. И вот наконец-то это свершилось.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– С чего ты решил, что я захочу потанцевать с тем, кто думает, будто это круто, когда птичку убивает молния?

Он засмеялся в ответ.

– Отличный способ уничтожить всю романтику. И то, что птичку убила молния, – это случайность. Ну, а что такое случайность? Ведь этого, типа, никогда не должно было произойти, верно? Но это произошло.

– Может, если мы начнем встречаться – это тоже будет случайность?

– Нет, это стопроцентный факт.

– Оглянись вокруг и сразу узнаешь, что об этом думают твои друзья.

Билли оглянулся, но конечно же не увидел ничего, кроме улыбок. Все нападки доставались исключительно Ван Ыок.

– Они привыкнут, – сказал он, наклонился и поцеловал ее.

Она отстранилась. Поцелуи на людях. Ей так все это было незнакомо, что она могла придумать тысячу причин, отчего ей некомфортно. Она выпала из социальной карусели раз и навсегда.

– Мне пора, – единственное, что удалось ей выжать из себя.

– Прямо сейчас? Серьезно?

– Да, потому что скоро за мной заедут.

На его лице мелькнуло раздражение. Всю вечеринку ему приходилось посвящать себя гостям, и в итоге он не получил то, чего ему так хотелось.

– Эй, мне повезло, что я вообще смогла прийти.

– Что ж, ладно, давай хотя бы провожу.

Они прошли через дом и вышли через переднюю дверь. В садике, который находился перед домом, Ван Ыок отпустила руку Билли, и когда они шли по дорожке к воротам, расстояние между ними уже было приличным. Она видела куриный фургон через узоры в воротах. Ей следовало догадаться, что папа и Бао приедут пораньше.

С улицы к ним кинулась Холли, которая, судя по запаху, снова выходила покурить.

– Билли, там перед домом стоит суперподозрительный фургон с какими-то гопниками азиатской наружности. Они уже минут десять как там сидят.

Ван Ыок решила, это станет еще одним испытанием для чувств Билли. Она сама себя изводила, продолжая развлекаться с идеей, от которой уже отказалась, – но только магия могла заставить Билли наплевать на социальные барьеры и начать встречаться с девушкой, которая приехала в экипаже «Счастливых курочек».

– Не волнуйся, это мой отец. Он работает на человека, которому принадлежит фургон. Они приехали, чтобы забрать меня.

– Передай извинения папе за то, что мы заставили ждать, ладно? – сказал Билли.

Ван Ыок и Холли во все глаза смотрели на Билли, не веря своим ушам, только причины не верить у них были разные.

– Конечно, – улыбаясь, ответила Ван Ыок. – Увидимся в понедельник.

– Может, мне выйти и поздороваться? – спросил Билли.

– Нет, лучше в другой раз, – наслаждаясь изумлением Холли, сказала Ван Ыок.

Она вышла за ворота, открыла дверь с пассажирской стороны и взобралась в фургон. Ее отец даже не заметил, что тон, в котором попрощались с ней курящие у ворот девушки, был пропитан фальшивым дружелюбием:

– Спокойной ночи, Ван Ыок.

– Увидимся, Ван Ыок.

Она возвращалась домой в дурацкой тыкве. Все, кто был на вечеринке, точно посчитали, что она была одета неподобающе. Но ей не нужно было убегать в спешке или оставлять свой кед. Если за воскресенье что-бы-это-черт-побери-ни-было не исчезнет, Билли точно знает, где ее можно будет найти в понедельник.

Она ждала, что ей придется объяснять папе, да и Бао, почему ее одноклассницы, одетые в обтягивающие вечерние платья, курят на церемонии награждения команды по гребле, так что было настоящим облегчением, когда они выразили свое недовольство: учителя курят во время официального школьного мероприятия! Спасибо небесам за слишком сложные прически и уйму косметики. Этим девицам скорее можно было дать двадцать пять, чем семнадцать. И ее папа, конечно, не догадывался, что девушки такого типа носят по особым случаям.

30

Уклонившись от прямых ответов на расспросы родителей о школьном мероприятии и оказавшись в безопасности своей комнаты, Ван Ыок похлопала по кардигану, пожелав ему спокойной ночи (разве это не странно?), легла в постель и четыре раза осторожно постучала по стене Джесс: «Ты не спишь?» Ответа не было. Джесс игнорировала ее. Вряд ли она уже легла спать в половине одиннадцатого, наверняка лежала в кровати и читала.

Билли был тайной фантазией, ее «мяу» номер один. Она никак не ожидала, что эти фантазии ворвутся в реальную жизнь, и поэтому то, что Билли она действительно нравилась, совсем не укладывалось у нее в голове. Другим то, что Билли она нравилась, казалось оскорбительным. Ван Ыок не знала, выдержит ли очередного кого-нибудь, кто не сможет поверить в то, что она нравится Билли. Глаза жгли слезы. Как они смеют удивляться этому? Она была ничем не хуже остальных. И даже умнее многих. Но разве она позволяла кому-нибудь увидеть ее настоящую? Было ли это отчасти и ее виной? Ведь она предпочитала оставаться в тени, как можно более незаметной. И возможно, его друзья думали, будто он встречается с женщиной-невидимкой.

Но Ван Ыок понимала: дело было не только в этом, в кое-чем похуже. Они были против, чтобы Билли встречался с девушкой, которая не относилась к его привилегированному классу. Вот. Она сказала это. Все дело было в их классах, а значит, в деньгах. А значит, и в том, что Ван Ыок была из семьи беженцев. Всеобщее осуждение и это распределение по классам привело ее в бешенство. Какая-то часть ее даже наслаждалась мыслью о том, чтобы встать перед всеми теми людьми школы, которые хоть как-то ей нравились, и прокричать: «Он хотел меня, но я отказала ему. Потому что не желаю вестись на всю эту ложь».

Ван Ыок перекатилась на другой бок, расправив при этом ночную рубашку, и перевернула подушку на прохладную сторону. Хорошенько ударив по ней, она снова стала думать о том же – словно бегала кругами, – обо всех этих нелепых, ошибочных, ложных причинах, почему она нравилась Билли. Нет, она уже повелась на ложь, охотно, и теперь хладнокровно наблюдала за собой со стороны, хотя явно не одобряла все это.

– Ну, вряд ли бы она понравилась ему вот так, сама по себе, разве нет?

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха. Отлично сказано.

– Конечно, это все желание!

Как могла ее гордость позволить этому продолжаться? Ясно дело, это было невозможно. И уж точно не могло длиться долго. Но почему тогда ей нельзя прожить хотя бы пару недель со знанием того, каково это – встречаться с Билли? Неужели она была настолько поверхностной? Ей просто хотелось встречаться с «Билли»?

Ван Ыок уткнулась лицом в подушку. Она знала, что это жульничество. Джейн бы не одобрила.

Это было похоже на тот день в третьем классе начальной школы, когда ее отец принес домой большую упаковку мармеладных мишек – нечто небывалое – и ей разрешили отнести их в школу. На время переменок и ланча она тут же обзавелась друзьями. Ван Ыок понимала, что они любят ее только из-за мармеладных мишек, но тем не менее наслаждалась моментом.

31

Утром в понедельник у шкафчиков все как будто только и ждали, когда придет Ван Ыок. На дверце ее шкафчика была приклеена картинка с курицей, на которую она решила не обращать внимания и снять, когда вокруг будет менее оживленно.

Когда Ван Ыок открыла дверцу, чтобы убрать в шкафчик рюкзак, Холли закудахтала. В эту минуту как раз подошел Билли.

– Ты что-то сказала?

– Ничего.

– А это что? – Билли сорвал со шкафчика Ван Ыок картинку с курицей. – Кто, на хрен, ее сюда повесил?

Все отвернулись и занялись кто дверцами, кто книгами, кто сумками, кто замками.

– Дайте угадаю: это был тот, кто только что кудахтал. – Билли протянул скомканный лист бумаги Холли.

– Билли, ты серьезно? – спросила она. – Когда вдруг ты стал таким странным и утратил чувство юмора? Когда ты был нормальным, то сам бы так пошутил.

Ван Ыок сделала глубокий вдох.

– Хочешь шутить над этим, давай. Мой отец работает на птицефабрике. Он не водит машину, потому что у нас нет денег. Его босс предложил ему подбросить меня на субботнюю вечеринку к Билли, а потом забрать. Мне вообще повезло, что меня отпустили. Мои родители не считают, что в жизни школьника есть место развлечениям.

Холли ничего не сказала, но на ее лице появилось насмешливое выражение.

Билли взял Ван Ыок за руку, но смотрел на собравшихся. Бен как раз появился, когда он начал говорить:

– Вы кучка лузеров. Реально думаете, что если у ваших родителей или их родителей есть деньги, то вы лучше, чем Ван Ыок и ее родители? Вы не зарабатываете эти деньги сами. Они просто есть у вас, и все. Это удача, ничего больше. Давайте лучше посмотрим, на что вы сами способны. Вот и увидим лет через десять.

А потом он обратился только к Холли:

– И совсем нетрудно заметить, что некоторые жалкие людишки способны только на то, чтобы покупать себе шмотки и выпендриваться, как дураки, перед остальными. Говорить о шмотках. С другими такими же дураками.

Старый-добрый безжалостный Билли.

Бен недоверчиво посмотрел на него, и тут ситуация накалилась до предела.

– Остынь, чувак, – сказал Бен.

– Да пошел ты! – ответил Билли.

– Что на тебя нашло? Ты просто станешь еще одним тупым доктором, который начал встречаться с бедной азиаткой, чтобы позлить своих родителей? – голос Холли дрожал. Очевидно было, что она хотела ответить ему, но в то же время опасалась настраивать против себя кого-то, как Билли, хоть и в целях самозащиты.

Билли посмотрел на Холли с ледяным презрением.

– Ты ошиблась в обоих случаях. Сюрприз, сюрприз!

Холли, проходя мимо Ван Ыок, посмотрела на нее с неприкрытой ненавистью, как будто хотела сказать: «Посмотри, все это из-за тебя».

Если бы только Холли знала, что им с Билли суждено встречаться совсем недолго, она бы не стала терять время, чтобы хмуриться и злиться из-за этого. Ван Ыок захотелось пойти домой. Почему она не могла воспользоваться так называемым «днем психического здоровья», которым время от времени спасались ее одноклассники? В этот день можно было, несмотря на отличное самочувствие, не появляться в школе, а остаться дома, окруженным заботой. Ее родители не поняли бы даже смысл этого. Ей не разрешали оставаться дома, даже когда она чувствовала себя полуживой.

Злобные слова Холли жалили в самое сердце – она никогда и не думала о том, что Билли мог захотеть встречаться с ней просто потому, что хотел позлить своих родителей.

* * *

Ко времени ланча страсти вроде бы утихли, и было задумано провести еще один поединок действующего чемпионата по «Дженге». Билли по-прежнему был непобедим. Ван Ыок не хотелось быть поблизости от источающих яд Холли, Тифф, Авы и Габи. Конечно, они говорили о ней – о воровке, как они ее видели, кардиганов и парней. Подлой чужачке. Она с угрюмым видом доедала ланч, едва обращая внимание на «Дженгу», а доев, пошла в библиотеку.

Они с Джесс всегда потешались над ролью «девушки качка», когда смотрели какое-нибудь кино. Они были второй скрипкой, что не вызывало никакого интереса, да еще и оказалось правдой. Ван Ыок совсем не хотелось играть новую роль. К тому же эти полчаса лучше было бы потратить на чтение.

* * *

Сибилла, Лу и Майкл уже сидели в библиотеке. Майкл и Лу играли в шахматы, Сибилла перелистывала стопку журналов.

– Убежала от «Дженги»? – спросила она.

– Там слишком громко, чтобы читать, – ответила Ван Ыок.

Лу подняла глаза.

– Жду не дождусь, пока это закончится. Я про «Дженгу». Приятели строят мир, чтобы потом разрушить его. Слишком похоже на реальную жизнь.

Ван Ыок согласно улыбнулась и ушла в тихую зону для занятий.

* * *

Невозможно было любить Сильвию Плат больше, чем Ван Ыок уже ее любила, но, прочитав «Любовную песню безумной девушки», она влюбилась еще больше. Стих был написан, когда Плат исполнилось двадцать лет. Она была гением. Ван Ыок подняла голову, увидела приближающегося к ней Билли и вздохнула.

– Ты исчезла – я-то думал, ты по-прежнему в общей комнате. Я остался вашим покорным слугой и королем мира Дженги.

– Очень рада за тебя.

– О-о-о, незаметный едкий сарказм Ван Ыок.

– Ну а что тут скажешь, Дженга.

– Эй, прости за всю эту фигню с курицей сегодня утром.

– Это не твоя вина. Тебе не за что извиняться.

– Я не хочу, чтобы кто-то оскорблял тебя.

– А я не хочу создавать проблем между тобой и твоими друзьями.

– Ты-то как раз никаких проблем и не создаешь. – Посмотрев на книги, Билли добавил: – И не забудь, Сильвия часть два, у меня в среду.

– Даже если твои родители будут дома?

– К тому времени их уже не будет. А даже если и будут, какая разница?

– Даже боюсь представить, как «обрадуется» твоя мама, когда…

– Узнает, что мы встречаемся?

Вау! Он сказал это вслух.

– А мы встречаемся?

– В пределах наших возможностей, особенно если учесть, что тебе много не позволяют и к тому же ты не хочешь пригласить меня к себе. И еще ты явно против публичного проявления чувств.

– А ты бы не хотел для начала поговорить со мной? Спросить, хочу ли я встречаться с тобой?

Билли выглядел шокированным.

– Ты не хочешь?

Она начала хохотать – ему и в голову не приходило, что девушка могла бы и не захотеть встречаться с ним.

– Конечно, хочу. Я так думаю. Если ты не против всех этих ограничений.

– Это самые отличные новости, которые я когда-либо слышал. Честно.

– Но не радуйся слишком сильно, потому что, судя по выражению лица твоей мамы, когда мы познакомились…

Билли ответил на ее опасения, пожав плечами:

– Моим родителям не нравится все, что может отвлечь меня от учебы или гребли.

– Ха. Моим родителям не нравится все, что может отвлечь меня от учебы или учебы.

– А у нас с тобой много общего.

– Ага.

– Сегодня вечером я планирую сделать распечатку для общей комнаты. Может, повесим ее в четверг утром?

– Давай.

* * *

Ван Ыок скучала по Джесс. Она зашла к ней после школы. Подруга открыла дверь в маске из толченого авокадо на лице. Ей нравилось время от времени мазать себе на лицо всяческие натуральные штуки. По крайней мере, эта не застынет и не станет, как каменная, в отличие от роковой маски из овсяных хлопьев, которая вроде как должна была впитывать жиры.

– Почему ты взъелась на Билли еще до того, как у тебя появились на то причины?

– И тебе привет.

– Он может быть отличным парнем.

– Маловероятно, но все может быть. Как прошла вечеринка?

– Очень даже неплохо. Его родители и друзья ненавидят меня. О, и еще нам удалось поцеловаться лишь за минуту до того, как за мной приехал папа. В фургоне Бао Мака.

Джесс в изумлении прикрыла рот рукой.

– Просто жесть! И как повел себя Билли? – Она принялась смывать с руки авокадо в кухонной мойке.

– Даже бровью не повел.

– Что ж, одно очко в его пользу.

– Он уже заработал немало очков. Но вот вопрос – почему?

– Ты же не продолжаешь думать, будто это как-то связано с тем дурацким желанием из дурацкой колбочки дурацкой учительницы, нет ведь?

– Я думаю, мне стоит попытаться отыскать ту учительницу.

– И выдать себя за чокнутую?

– Вообще-то я думала о том, чтобы задать ей пару открытых вопросов.

– Типа «На каком-нибудь вашем занятии с кем-нибудь хоть раз происходило что-нибудь странное»?

– Тебе не нужно говорить мне, насколько все это нелепо.

– Так не делай этого!

– Я должна. Иначе это будет невероятное жульничество. И как я могу с чистым сердцем позволить себе полюбить того, кто влюбился в меня только из-за волшебного желания?

– Я была бы не прочь, если бы кто-то приворожил ко мне Дженнифер Лоуренс.

– Вот и нет. Ты бы хотела, чтобы она влюбилась в тебя по-настоящему.

– Я не такая щепетильная.

– И ты же помнишь, она предпочитает мальчиков?

– Конечно, помню. Но какое это имеет значение, если мы с ней вряд ли когда-нибудь встретимся.

– А про кардиган, который я нашла, ты помнишь?

– Это тоже магия? – Джесс могла быть очень субъективной.

– Нет, но мне нравится гладить его рукой. И иногда я разговариваю с ним. Такое ощущение, будто он живой.

– Зачем ты мне об этом рассказываешь?

– А кому еще мне об этом рассказывать?

Джесс достала из ящика для ножей шпажку и принялась осторожно протыкать ею свою маску.

– Чешется?

– Очень.

– Так смой ее.

– Еще рано, осталось пять минут.

– Ты с таким же успехом могла бы соскрести ее крекерами.

– Не беспокойся, я уже думала об этом.

– Но?

– Но если эта штука действительно вытаскивает из кожи лица все загрязнения, я бы ела авокадо с нехилой дозой всякой гадости.

– Ммм, какая вкуснятина. Что будем смотреть в пятницу?

– Салли Томасетти одолжила мне «Скажи что-нибудь»[28].

– О боже, я умираю, как хочу его посмотреть! Это последний пункт в нашем списке «Поверить не могу, что ты его не видела», да?

– Угу. И мы сможем проанализировать поведение Билли в подготовительном клубе.

– И придумать, как найти ту учительницу по литературному мастерству.

– Телефонный справочник?

– Точно!

– Но, пожалуйста, не делай этого. Хотя бы из уважения к себе.

– Я все прекрасно понимаю. Но я… я не знаю, что мне еще делать.

– Снова подружись с той рациональной девчонкой, которая живет вот здесь, – Джесс показала на лоб Ван Ыок.

– Мудрые слова, лицо-авокадо.

– Эй, я хотя бы не разговариваю с кардиганами!

Ван Ыок потянулась, взяла свой рюкзак и направилась к двери.

– А теперь усердно учиться, живо! – сказала Джесс.

32

В среду, поскольку учителя музыки срочно вызвали на рождение его третьего ребенка, у Ван Ыок после школы появилось немного свободного времени перед тем, как отправиться к Билли. Она взяла несколько эссе Дэвида Фостера Уоллеса[29], пошла к берегу реки, где тренировались гребцы, и нашла скамейку в тени платана.

Команда Билли готовилась к тренировке по спринту, так что ей впервые удастся увидеть, как он гребет, и, может, она поймет, из-за чего столько шума.

Она достала камеру, надела телескопический объектив и стала от нечего делать смотреть в видоискатель. Из-за дождей и жары речные берега были темно-зелеными и сладко пахли травой. По тропинке хрустел велосипед. Это был тренер Билли, руководитель команды по гребле мистер Робертсон. В его руке был небольшой мегафон, и он выкрикивал непонятные вещи, типа: «Резче гребок. Хьюз, ТЫ ОПАЗДЫВАЕШЬ. Разворачивай быстрее».

Она сфокусировала камеру на экипаже. Они даже не снизили темпа. Она никогда не видела, чтобы человеческое тело могло выкладываться так. Парни превратились в машину из мускулов, ритма и… чего еще? Что еще могло их мотивировать так надрываться? Амбиции? Решимость? Гордость? Или для них просто немыслимо вылететь из самого престижного экипажа школы?

Билли и Бен Капальди были единственными одиннадцатиклассниками в первой восьмерке. Остальные учились в двенадцатом классе. Ван Ыок знала их в лицо, но никого лично.

Бен был так сильно сконцентрирован, что она чувствовала его напряженность даже на берегу. Им двигала абсолютная, животная сила воли. А вот Билли выглядел злым, словно призывал все свои негативные эмоции подпитывать эту безжалостную повторяемость гребков.

Ван Ыок спустилась вниз по берегу к краю воды, чтобы находиться на одном уровне с экипажем, и сделала несколько снимков. Потом она отдаст их редактору газеты – вклад в общественную жизнь школы.

Помимо морального напряжения Ван Ыок видела в гармонии того, что они делали, и большую красоту. А еще красота была в том, что Билли, казалось, с такой легкостью и так идеально подходил для этого вида спорта. Родился, чтобы грести. Его мускулистые руки, широкие квадратные плечи и длинные ноги как будто были дарованы ему именно для этого – хотя, по ее мнению, в каком-то смысле к этому имели отношение и его тренировки: они создали его тело, чтобы перемещать эту длинную лодку по воде.

Когда рулевой приказал: «Передышка. Отдыхаем», мальчишки расслабились и вытянулись назад, на их лицах появились гримасы облегчения и удовлетворенные ухмылки, но ненадолго. Тренер закричал: «Еще несколько раз отсюда да Принсес-Бридж. По счету Джонно».

* * *

По дороге к дому Билли Ван Ыок почувствовала в послеобеденном воздухе присутствие осени: вечер будет прохладнее, чем эти жаркие ночи, что держались в течение последних нескольких недель.

– Знаешь, вот когда ты принимаешь душ после тренировки…

– Да?

– Что ты делаешь, если вообще делаешь, со своими волосами?

Билли поднял руку, схватил волосы и сжал их.

– Да ничего. Просто типа собираю их вместе, как в хвост, выжимаю, а потом встряхиваю головой. Вот и все.

– Я так и поняла.

– Они не требуют особого ухода.

Она улыбнулась. Точно, он был мистером Беззаботное Великолепие. Никакого самодовольства или тщеславия. А может, просто где-то глубоко внутри он был настолько высокого о себе мнения, что даже не нуждался в его постоянном подтверждении? Интересно.

– А ты что делаешь со своими волосами?

Ван Ыок рассмеялась.

– Вообще-то почти то же самое. Только еще быстро подсушиваю их полотенцем, а потом расчесываю и оставляю сохнуть. У меня нет времени, чтобы пинать балду и сушить волосы феном.

– Мы волососовместимы. Нам нужно обязательно встречаться. О, погоди…

– А о чем ты думаешь, когда гребешь?

– Я не думаю, все замешено на чистом физическом усилии.

– Это понятно, но что творится в твоей голове?

– Я серьезно, это просто – ну, для меня, по крайней мере, – сто процентов концентрации в этом самом моменте, в своем теле. Или я облажаюсь.

– Ну а какие есть положительные моменты?

– Победа.

– Почему?

– Потому что всякий труд должен быть вознагражден.

– Хм.

– Знаешь, этот вид спорта ничем не отличается от многих других – здесь не обязательно быть большого ума.

– И тем не менее благодаря гребле ты попадешь в Браун.

– Если буду хорошо учиться.

– Конечно, ты будешь хорошо учиться. Ты умный и сможешь достичь больших успехов. Именно для этого и существует Кроуторн-Грэммар. Фабрика успеха.

– Но с душой.

– Так это же часть успеха – сбалансированный по всем параметрам человек.

– И то верно. В любом случае сейчас я точно смогу получить хорошую оценку, потому что ты мой партнер по английскому.

– Это не навсегда, а лишь для подготовки к первому устному экзамену.

Билли наклонился, обнял Ван Ыок рукой за талию и поцеловал; и потом, пока они шли, он всю дорогу держал ее руку в своей большой мозолистой ладони.

– Ты посмотри на меня – я ломаю сопротивление к публичным проявлениям чувств.

– Я по-прежнему сопротивляюсь. Так, вернемся к гребле – есть в ней что-то, за что ты ее любишь? Ведь ты ее любишь, правда? Она занимает такую большую часть твоей жизни.

Ван Ыок думала, раз он встает в такую несусветную рань, то любит греблю, как она искусство.

Билли задумался. Но на его лице проступили сомнения.

– Не знаю, люблю ли я греблю. Просто так уж повелось – мой отец был в первой восьмерке, дедушка тоже, а вот теперь и я. Мне нравится, когда мы летим на всей скорости. Ритм тоже. Но только если я могу забыть о боли. А ты должен привыкнуть к ней. И можешь засунуть боль в самую далекую часть сознания и не обращать на нее внимания.

– Ты машина.

– Да, детка.

– Я не ребенок.

– Но ты детка.

– Нет-нет. В твоей голове отложилось хоть что-нибудь, о чем мы говорили на теории познания?

– Конечно, – подумав, ответил Билли. – Ты – красивая?

– Вот это уже лучше, но лишь в том случае, если ты любишь меня не за одну мою красоту, – Ван Ыок говорила несерьезно, но слово на букву «Л», тем более в таком контексте, сильно смутило ее.

– Не только за это, – сказал Билли. – Несмотря на твою красоту… это последнее, за что я тебя люблю.

Они прошли молча несколько шагов.

Вот теперь она точно могла в любой момент услышать перезвон колокольчиков. Ну давайте, пришло время магических спецэффектов. Нет, он действительно сказал все эти слова? Точно, это все то желание. Если бы его родители слышали, что он только что произнес, то изгнали бы ее из города. Ну, по крайней мере, из школы точно.

– Вау, это немного слишком, наверное. Прости. Я никогда никому этого не говорил.

Он расплылся в широкой улыбке, а потом наклонился и снова поцеловал ее. Тревоги о выражении своих чувств на людях были последними, о чем она думала.

* * *

Мэл как будто появилась из придуманного мира старого американского телевидения. В этот раз в безупречно чистой кухне стояли целое блюдо домашнего печенья с шоколадной крошкой и тарелка с охлажденными виноградом и клубникой. Сегодня Ван Ыок шла по дому, сильно нервничая, – ведь она уже познакомилась с родителями Билли, но они были где-то наверху и не показывались.

* * *

Целоваться с Билли было похоже на исследование большого, сложного и пышного цветка своим ртом. Во-первых, его губы, такие гладкие и твердые. Раньше Ван Ыок никогда не думала о твердых или мягких губах, но в его было столько уверенности! Они двигались по ее лицу, рту, шее, как будто по компасу. Во-вторых, его рот был окружен шероховатой щетиной. Она провела кончиками пальцев вдоль его челюсти и почувствовала, как меняется направление щетины. Это было так необычно и так прекрасно. У нее был свой собственный узор. Слева под челюстью она закручивалась в завиток.

– Мне нужно побриться? – прошептал Билли.

– Не знаю. Но мне нравится это ощущение.

– И какое оно?

Ван Ыок на мгновение задумалась.

– Странное, но приятное.

Потом его рот раскрылся. Ей понравился вкус – внутри его рта оказалось неожиданно хорошо. Все, что происходило с ними, к ее смущению, вызывало воспоминания о «мяу», ей пришлось силой отбросить эти мысли. Прямо сейчас, если бы она и смогла бы издать какой-нибудь животный звук, то это был бы требовательный рык. Звучало пугающе. Наверное, было бы лучше постараться совсем избегать животных звуков. По крайней мере, до тех пор, пока они не узнают друг друга получше.

По шкале Рихтера такие поцелуи вряд ли бы стояли где-то далеко от того, на что похож настоящий секс. Они были внутри друг друга в самом обольстительном смысле, концентрические спирали желания тянули их все глубже.

Они лежали на кровати Билли, как будто погруженные в транс, смотрели друг на друга, касались друг друга, изнывали от желания. Возможное-невозможное желание стало частью их жизни, но это – это было волшебство реального мира, заклинание, которое сплетало их в одно целое.

«Утонуть в глазах» – это всегда казалось Ван Ыок какой-то глупостью. До этого момента. До того, как она узнала про глаза Билли. Внешний контур голубой радужки был толстым и серым; голубизна его глаз при близком рассмотрении была словно соткана из миллионов ломаных линий. Его ресницы и брови были темными и аккуратными.

У Ван Ыок создалось такое ощущение, словно она целовала Билли Гардинера уже тысячу дней подряд и они продолжали бы целоваться еще вечность. Когда он сунул руку под ее платье и осторожно поднял вверх между ее ног, она оставила ее там и двигалась в такт с его рукой до тех пор, пока не кончила. Он не отрывал глаз от ее лица, а она зажмурилась что есть сил, потому что не могла посмотреть на него.

Ван Ыок только задумалась, как они так быстро перепрыгнули к этому, и забеспокоилась, потому что понятия не имела, как ей отблагодарить Билли, и что скоро он узнает, насколько она ничего не смыслит в сексе, как раздались три резких стука в дверь. Они тут же быстро сели, стараясь дышать нормально.

Билли поднял учебник.

– Да?

Вошла его мама.

– Здравствуй, дорогой. Здравствуй…

– Ван Ыок, – подсказал Билли.

– Конечно. Ван Ыок.

– Здравствуйте.

Интересно, как все это выглядело в глазах матери Билли? Они оба были в школьной форме, ни одной пуговички не расстегнуто. Ее платье, слегка великоватое ей в талии, висело свободно и доходило почти до колен. Книги и папки Билли лежали на кровати, ее тоже. Вроде похоже на то, что они здесь занимались. Вообще-то они здесь и занимались. Пока не начали целоваться. Единственное, что могло их выдать, это ее школьные туфли. Они стояли рядом с кроватью. Ну и еще, может быть, их раскрасневшиеся лица.

Мама Билли, похоже, разговаривала с туфлями Ван Ыок, этими двумя маленькими островками вины на полу.

– Я лишь заглянула сказать, что ужин почти готов. Ван Ыок могла бы остаться или ее ждут дома?

– Спасибо, Эби, но я лучше пойду. – Ван Ыок посмотрела на свои часы. Прошло больше времени, чем она думала.

– Какая жалость. Быть может, в другой раз.

То, каким тоном Эби сказала «какая жалость», напомнило ей «извини» Тифф и Холли. Ну а «в другой раз», видимо, означало тогда, когда ад замерзнет.

33

Ван Ыок лишь улыбнулась, когда на следующий день рано утром увидела у ворот Билли. На прошлой неделе она бы отнеслась к этому с подозрением и раздражением. Но на этой она решила быть иррациональной и не сопротивляться тому, что получила благодаря своему желанию. Как же далеко она ушла от здравого смысла!

Билли посмотрел на окна многоквартирного дома и отважился легонько поцеловать ее в щеку.

Они шли по Альберт-стрит и разговаривали. Билли до смешного восхищался своей штукой, которую собирался устроить в общей комнате, потом он захотел послушать о ее работе над портфолио, и она призналась ему, что еще не говорила своим родителям о том, что хотела бы изучать искусство.

– А ты здорово водишь их за нос, – сказал он.

– Это не обман, но мне не пришлось бы рассказывать правду избирательно, если бы у меня были нормальные родители. – Она как будто предавала их, говоря о них в таких словах, но когда речь шла о ее предпочтениях в учебе, ее родители точно не были нормальными.

– Ничего подобного, – рассеянно произнес Билли. – Хотя я с таким никогда не сталкивался.

Когда до школы оставалось совсем чуть-чуть, парень остановился у кофейни, чтобы взять себе кофе.

– Ты что будешь?

– Ничего.

Они вошли в маленькое и пугающе классное, по мнению Ван Ыок, заведение, и Билли начал заказывать:

– Можно мне, пожалуйста, большой, с двумя порциями эспрессо…

– Латте, навынос, – закончил за него бариста.

– У вас отличная память, – с восхищением заметил Билли. – И еще горячий бутерброд с сыром и помидорами. Спасибо, чувак.

Он повернулся к Ван Ыок.

– Ты уверена, что ничего не хочешь?

Она покачала головой.

Пока они ждали, когда нарежут и поджарят два кусочка хлеба и расплавится сыр, Ван Ыок пыталась разобраться, чем же ее так напугало это место. Слишком классное – это вполне уже все объясняло, но что именно означало? Во-первых, интерьер: к нему явно приложил руку дорогущий дизайнер-минималист. Во-вторых, персонал: черные фартуки, рельефные бицепсы, модные татуировки и пирсинг. Ну и, в-третьих, клиенты: одетые в «Лулулемон»[30], привыкшие к высокоскоростному Wi-Fi.

А потом здесь не было прайс-листа. На доске художественным, заостренным почерком были выведены названия блюд и напитков, но цен не было. Цены в печатном меню, но вам уже нужно было придумать, что заказывать, еще до того как получите его, разве нет? А можно было просто просмотреть меню, отметить для себя, что горячий бутерброд с сыром и помидорами обойдется вам в двадцать баксов с собой и шестнадцать, если есть в кофейне, и медленно выйти отсюда задним ходом? Как узнать, будет ли этот бутерброд вкуснее, чем те, что продаются на Альберт-стрит дешевле в полцены? Или того, что можно сделать самому, после школы, и который будет дешевле раз в двадцать? Билли расплатился, и они ушли.

Ван Ыок посмотрела на него, счастливо поедающего бутерброд, и решила, что он вряд ли хоть раз в жизни задумывался об этих подсчетах. А вот в ее жизни было полно маленьких списков невозможных цифр – как ее почасовой оплаты труда хватит на новые линзы, или на распечатки для портфолио, или на возврат стоимости билета до Сиднея, или на зимние ботинки, или на «Шанель» вместо какого-нибудь дешевого лака для ногтей (один раз, хотя бы один раз!).

Когда они вошли в общую комнату, Билли уже расправился с бутербродом и кофе и выбросил мусор в корзину.

– И как ты назовешь это?

– Ну, поздний завтрак или перекус перед занятиями, – ответил он и отрыгнул. – Прости, это ужасно. По-моему, я знаю, как нам все устроить.

Билли подошел к камере и задвинул стол прямо в угол, над которым она висела. На стол он водрузил стул, а на него – табуретку. Потом поставил стул на стол, что стоял рядом. Спрыгнул и подошел к шкафчику в кухонной зоне, где спрятал штатив с телескопическими ножками.

– Ты стащил его из художественного класса?

– Позаимствовал.

– Ты расписался, что взял его?

– Нет.

– Значит, стащил.

– Но если я стащил что-то на определенное, ограниченное время, разве это не значит, что это что-то позаимствовали?

– Почти то же самое, только владельцы этого чего-то не знают, где оно и кто его взял.

Билли улыбнулся.

– Они всегда говорят нам, что ученики – это школа, значит, раз я школа, то разве не являюсь тоже ее владельцем?

Майкл вошел как раз в тот момент, когда Ван Ыок спросила:

– Разве нас не видно? Ну, прямо сейчас? На тех экранах?

Она осторожно выходила из зоны видимости, укоряя себя за то, что не додумалась до этого раньше.

– Штатный охранник не появится до восьми. Вряд ли они полезут пересматривать записи с камер. Только если за ночь произошла какая-нибудь попытка проникновения.

Билли холодно посмотрел на Майкла.

– Привет, мужик, – что-то в последнее время ты часто попадаешься мне на глаза. Ты следишь за нами, что ли? Или это просто нам так не везет?

Майкл опустил свой рюкзак.

– В таком случае я слежу за вами.

– Знаешь, на всякий случай это нездорово.

Ван Ыок виновато посмотрела на Майкла и пожала плечами, а Билли вытащил из рюкзака папку, а оттуда – распечатку фотографии пустой комнаты, которую ему помогла сделать Ван Ыок и которую он приклеил на картонку, чтобы она не помялась.

Затем Билли вытащил скотч и приклеил распечатку на штатив так, чтобы камера смотрела прямо на нее.

– Отлично.

Он забрался на стол, потом на стул на столе, а затем вытянул ножки штатива на их максимальную длину, поставил его на табурет так, чтобы распечатанное изображение находилось прямо под камерой.

– Что думаешь? – спросил он Ван Ыок.

– Вроде бы угол правильный.

– Зачем ты втянул в это ее? – спросил Майкл. – Из-за твоей глупой штуки у нее могут быть серьезные проблемы.

– Да, ну только у нее есть, как это?.. А, свободная воля, – ответил Билли.

– Если ты хочешь, чтобы все это сработало, то тогда сходи и проверь, не видны ли границы листа на экранах охранника, – сказал Майкл. – Еще ты должен знать, что тебя точно поймают через пару дней, и Ван Ыок не может себе позволить быть частью этого.

Билли осторожно, чтобы не задеть стул или штатив, слез вниз.

– Ясно, теперь ты можешь идти?

Майкл проигнорировал Билли и повернулся к Ван Ыок.

– Участвовать в этом – не самая умная идея. Подумай об этом.

Но она уже была замешана.

– Билли сказал, что возьмет всю вину на себя.

– К сожалению, это может решать не он.

Билли вытащил из рюкзака ручку и написал записку: «НИЧЕГО НЕ ТРОГАЙТЕ – ТАК КАМЕРА НАБЛЮДЕНИЯ ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО В ОБЩЕЙ КОМНАТЕ НИКОГО НЕТ. НЕ БЛАГОДАРИТЕ». Он приклеил ее на самое видное место – перед пирамидой из стула, табурета и штатива.

В комнату начали заходить люди.

– И что это значит? Арт-объект? – глядя на конструкцию, с сомнением спросила Энни. Но потом она прочитала записку и пришла в восторг: – Класс, Билли! Просто класс!

Билли, снова опаздывая, убежал на тренировку, а Ван Ыок отправилась на репетицию.

* * *

К первой перемене все уже знали, что в общей комнате произошел мятеж, и теперь народ свободно зажигал там сигареты – «как в старые добрые времена», по словам Пиппы, – и выдыхал дым во окно с мечтательной улыбкой – в мире снова все стало хорошо.

Билли под липовым предлогом пропажи личного имущества удалось взглянуть на мониторы в кабинете охранников. На экране не было ничего, кроме невинно пустой комнаты.

Еще одно подтверждение того, что внешность часто бывает обманчивой.

Майкл, конечно, был прав. Участвовать в прикольной выходке популярного парня было больше стрессовым, чем веселым.

34

В пятницу, в подготовительном клубе, они стояли у края песочницы и наслаждались мирным затишьем. Никто никого не колотил, никто ни у кого не забирал игрушки. Варди снова чесала голову. Опять вши. Ван Ыок следовало напомнить маме Варди, что важно избавляться от яиц, а не только от самих тварей, и дать ей еще один информационный лист. Наверное, надо бы было вытащить ребенка из песочницы, но на самом деле среди детей этой возрастной группы это было бесполезно. Здесь все время кто-то да чесался.

– Я думал о гребле – ну, о том, о чем ты спрашивала меня, почему она мне нравится, – сказал Билли.

– И?

– Наверное, я просто смирился с надеждами моей семьи – это было нечто само собой разумеющимся, что я буду заниматься греблей, любить ее и делать большие успехи.

– Но их надежды оправдались, разве нет?

– Я не знаю. Я размышлял над тем, как все было бы, если бы я не пошел у них на поводу.

Ван Ыок вспомнила тщеславную речь отца Билли на вечеринке после гонок, его громкое «Вперед, Кроуторн, вперед!».

– Твоего папу, наверное, удар бы хватил.

– Наверное. – Билли, казалось, эта мысль даже ничуть не смущала.

– Тебе осталось пережить всего лишь два сезона.

– Не совсем так. – В его голосе была ирония, выглядел он уставшим. – Все это – и труд, и ранние утра, и упражнения через боль, и крики тренера, скорее всего, продолжатся и в Америке.

– Должно быть, и так.

– В то время как кто-то будет наслаждаться свободным годом перед учебой в вузе. Целый год без графиков, подъемов ни свет ни заря и боли.

– И чем эти люди будут заниматься?

Билли улыбнулся.

– Они просто станут бездельничать и делать только то, что, черт подери, сами захотят. Но не особо много. Эти люди даже смогут спать дольше обычного.

– И это все так здорово?

– О, да. – Он явно размышлял об этом. – Просто я начинаю чувствовать себя… как в смирительной рубашке.

Она слушала его, бросая на Сэма, который начал чуть настойчивее копать яму в песочнице, предостерегающие взгляды.

– Просто семья, школа – все хотят от меня одного и того же, но не уверен, что я все еще хочу этого сам.

– Вау. А кто-нибудь когда-нибудь уходил из первой восьмерки, ну хоть раз? Разве, поступив так, ты не отрекаешься от команды?

– Да. Но только все это такая чушь. В смысле, да, мне будет обидно за команду, но во вторых составах есть как минимум четверо ребят, которые убили бы за место в первых экипажах и делают все, чтобы попасть туда.

– Ты сейчас серьезно или это просто слова решившего взбунтоваться парня?

– «Я вижу, ты осуждаешь меня»[31].

– Охренеть!

– Я сам охреневаю, потому что ни разу не слышал, чтобы ты ругалась.

– А я никогда не слышала, чтобы ты цитировал «Джейн Эйр».

Они посмотрели друг на друга.

– Это все так… по-настоящему, – сказал он.

– Но разве так может быть? Еще пару недель назад ты даже не подозревал о моем существовании.

– Мы знаем друг друга целую вечность, разве нет?

В этих словах было столько истины и столько неправды. Она откликнулась на них как своим живым воображением, так и остро реагирующим телом. Здесь перемешалось все – и секс, и страстное желание, и сказки про прекрасных принцев и «жили они долго и счастливо». Ван Ыок смотрела в колодец, готовая свалиться туда, но что потом? Все эти истории про волшебные чары не были ее историями. Она была куда умнее, чтобы верить в них. Она была ничьей Золушкой. И она не собиралась вестись на это его «мы знаем друг друга целую вечность», ведь правда?

Не собиралась же?

Знали ли они?

Как же сбивала с толку эта простая фантазия, которая вдруг обернулась реальностью.

* * *

Если бы она могла найти способ изменить ход событий и не загадывать то желание, покинуть соблазнительную страну ложных предлогов, она бы это сделала. Не задумываясь. Конечно же она бы скучала по обожающему взгляду Билли Гардинера. Но нельзя построить нечто реальное на таком шатком основании. Если это все-таки была вызванная чарами фальшивая любовь, то день, когда волшебство испарится и желание перестанет действовать, стал бы настоящей катастрофой.

Вот Билли смотрит на нее в холодном свете дня и знает – или даже помнит? – она была с ним. Использовала его для собственного удовольствия и развлечений. Ван Ыок покраснела. И что бы началось в школе, когда чары бы разрушились? Она бы снова спустилась в невидимое царство. А все его друзья успокоились бы, что он наконец пришел в себя. О чем он только думал? Это действительно происходило на самом деле?

Что, собственно, происходило?

Пришло время выразить свои мысли в письменном виде.

Билли я нравлюсь только потому, что загадала желание понравиться ему (при помощи волшебной стеклянной колбочки из коробки вещиц для творчества). Я пожелала, чтобы он предпочел меня всем девчонкам в мире и стал считать… потрясающей. (Мне стыдно даже писать об этом. Невозможно поверить, что я это сделала.)

Первая теория все еще кажется мне самой правильной: Билли Гардинер стал жертвой самой длинной, самой правдоподобной и совершенно вероятной подставы в мире. (Вряд ли он прикидывался, целуя меня, и имитировал недвусмысленные физические отклики своего тела на мою близость – а именно, эрегированный пенис, частое дыхание, тихие стоны. Или я чего-то не понимаю в мужских сексуальных реакциях??? Не могу различить истинную любовь от потенциальной жертвы шутки? С трудом в это верится.)

ИЛИ: Билли Гардинер начал планировать жестокую шутку надо мной, но передумал, потому что влюбился по-настоящему. (Это возможно, но тогда встает вопрос: как я смогу полюбить того, кто хотел унизить меня? Надо еще подумать об этом + обсудить с Джесс.)

ИЛИ: Это все сон, и утром я проснусь в реальной жизни. (Сейчас я пребываю в таком замешательстве, что этот вариант, возможно, поднимется на первое место.)

ИЛИ: Билли вдруг заметил меня и влюбился просто так, без всяких на то причин. (Произвольная, молниеносная любовь возникает только с первого взгляда, если возникает вообще [второй вариант более вероятный].)

ИЛИ: Незаметно для себя, сам того не сознавая, Билли приметил меня уже давно (например, откуда еще он знает о моих оценках за прошлый год???).

Надеюсь, жесткий диск не запомнит/никому не расскажет/не пошлет по почте всему моему классу, что я написала «эрегированный пенис». (Уже дважды.) Джесс бы даже не думала, чтобы написать «эрегированный пенис». (Третий раз.) Хотя раз она «лесбиянка в ожидании», у нее почти нет причин писать это. Ну почему я такая идиотка? На этот вопрос нет ответа.

Выделить все. Удалить.

35

Кино по пятницам с Джесс уже давно стал для Ван Ыок самым лучшим моментом недели. Эта традиция появилась благодаря их учительнице в шестом классе, мисс Клегг, которая переживала, что родители очень давят на девочек из-за подготовки к вступительным экзаменам в старшую школу. Она даже не побоялась написать им письмо и перевести его. В письме говорилось о том, что у девочек помимо учебы должно быть время и на отдых; что это будет полезно и поможет им с английским. Она знала путь к материнским сердцам. В качестве примера мисс Клегг предложила список подходящих фильмов, которые, кроме всего прочего, могли помочь девочкам понять популярную культуру и узнать больше идиом английского языка.

С того судьбоносного письма кино по пятницам встало в один ряд с уроками музыки, математикой или французской грамматикой. Их матери начали воспринимать просмотр кино как настоящую домашнюю работу. А еще в это же самое время родители Ван Ыок обычно ужинали с кузеном ее отца в Футскрее – на этот ужин всегда приглашали Бао Мака, а Ван Ыок, как единственный ребенок, на нем никогда не присутствовала.

Спасибо Господу за мисс Клегг! Они начали с антологий, которые бог знает откуда брала мама Джесс: «Классические американские сериалы семидесятых», «Сборник ситкомов», «Любимые голливудские мюзиклы» и все такое прочее, но со временем стали смотреть то, что было интересно им самим.

Но вообще-то именно сборник «Любимые голливудские мюзиклы» подарил им не один веселый вечер, когда они учили друг друга танцевать чечетку – жизненно важный навык. И хотя танцевальные сцены из «Криминального чтива» и «Пятисот дней лета» начали теснить старые мюзиклы, фильмы типа «Поющие под дождем» все равно оставались одними из их любимых.

* * *

Джесс без видимой враждебности рассказала Ван Ыок о своей встрече с Билли в подготовительном клубе.

– Значит так, он сам нашел меня – а я была наверху, так что ему пришлось постараться. Он назвал меня Джессикой и смотрел мне в глаза.

– Ты говоришь, как следователь.

– А я и была следователем, исследовала его – анализировала, насколько он достоин стать возможным парнем моей лучшей подруги.

– Еще он, похоже, прочитал «Джейн Эйр».

– Точно. Он застрял на том месте, где Джейн остается с семьей Риверсов.

– Понятно дело. Там затронута тема религии.

– Ну а кто-то типа меня скажет, что это просто скукотища. Но больше, чем две трети книги он с прошлой недели прочитал, а значит, очень постарался найти на нее время.

– Верно.

– Он прошел все мои тесты, и я лишь могу подтвердить свой изначальный диагноз: парень безумно влюблен в тебя.

– По совершенно непонятным причинам, – мрачно заметила Ван Ыок.

– Ты достойна быть любимой, как бы сама ни считала. И он не виноват, что родился в богатой семье.

* * *

В середине фильма, когда они прервались на то, чтобы перекусить, Ван Ыок рассказала Джесс о слове на букву «Л», проскочившем в их разговоре.

– «Несмотря на твою красоту… это последнее, за что я тебя люблю». Прямо так и сказал, слово в слово?

– Да. Но он мог просто так сказать все это, от балды.

– Но он же не взял свои слова обратно? Не попытался отшутиться?

– Нет, он, по-моему, сам удивился. Заявил: «Я никогда никому этого не говорил».

– Вообще-то это звучит очень даже серьезно. Очень-очень.

– Или он просто находится под влиянием, которое не может контролировать.

Джесс подняла руку вверх.

– Никакого бреда в вечер фильмов.

Пока они собирали себе поесть, Ван Ыок рассказала Джесс и о физической стороне их с Билли отношений.

– Ты позволила ему потереть твою горошинку? – Джесс чуть не подавилась маленькой сосиской в булочке с соусом из халапеньо и капустным салатом.

Ван Ыок, разламывая огромную плитку шоколада, унеслась в воспоминания.

– Я никогда бы не подумала, что смогла бы – ну, ты понимаешь – с кем-нибудь, но мы были словно зачарованные. Я так часто делала это с воображаемым Билли, что сейчас мне как-то не по себе, что он есть вот здесь, в реальной жизни.

Джесс закатила глаза.

– Может, нам уже пора отправиться за тридевять земель и купить тебе презервативы?

– Нет. По крайней мере, до тех пор, пока я не выясню, что происходит.

– Что происходит? Вы с этим парнем вместе нарушили школьные правила. Что, как мне по-прежнему кажется, довольно глупо с твоей стороны. Он заступился за тебя перед остальными, выступил против бывших друзей – например, этой ужасной Холли и нудной Тифф. У вас было свидание. И он прямыми словами попросил тебя встречаться с ним. Он любит тебя, и не только из-за твоей внешности. Он сам так сказал. А еще ты позволила ему…

– Эй, до сегодняшнего дня ты была абсолютно против него.

– Это называется «передумать». Сначала он действительно повел себя как высокомерный придурок, но потом, что удивительно, доказал, что вполне может быть достойным тебя «мяу».

– И ты знаешь, что я имею в виду. Мне нужно выяснить правду. И я про ЖЕЛАНИЕ. У меня есть адрес той писательницы. Я собираюсь пойти к ней завтра. Надеюсь, у меня хватит мужества постучаться к ней в дверь.

– Будь разумной. Вот что ты ей скажешь?

– Да-да, я знаю.

– Ладно, допустим, что действительно было волшебное желание, и тут ты получишь еще одно – ты же не станешь торопиться и подумаешь хорошенько, что пожелать, правда? Слышала про «будь осторожен в своих желаниях»?

– Да.

– Ничего не случается без причины.

– Конечно, я буду осторожна.

– Ладно, хорошо, но, учитывая, что в реальной жизни волшебных желаний не бывает, тебе стоит разобраться лишь в двух вещах. Во-первых, что ты к нему чувствуешь. И во-вторых, если у вас все серьезно, как ты скроешь это от своих родителей.

Джесс нажала кнопку воспроизведения, но Ван Ыок не обращала внимания на фильм. Будет сложно перефразировать свое желание. Она прикидывала варианты.

Я желаю, чтобы я нравилась Билли лишь до определенной степени.

(И кто эту степень будет определять?)

Я желаю, чтобы я нравилась Билли как друг, и посмотрим, куда это нас приведет.

(Неплохо. А если это приведет их в никуда?)

Я желаю, чтобы Билли любил меня вечно.

(Нет. А если вдруг максимальная любовь Билли продлится всего несколько месяцев?)

Я желаю, чтобы Билли поверил, что мы созданы друг для друга.

(Смотри комментарий выше.)

Я желаю, чтобы я нравилась Билли точно так же, как нравилась ему до занятия по литературному мастерству.

(Только она ему совершенно не нравилась. И это совсем не весело.)

Я желаю, чтобы Билли захотелось узнать меня получше.

(Уже теплее.)

Я желаю, чтобы Билли захотел узнать меня получше, и это стало бы началом нашей любви.

(Уже лучше. Но какой должна быть эта любовь? Временные границы, протяженность, сама природа любви и так далее.)

Я желаю, чтобы Билли смотрел только на меня, хотел только меня.

(Рискуя упасть и нанести вред себе или другим. Несоблазнительный, примитивный взгляд на мир.)

Я желаю, чтобы Билли любил меня.

(А если желание исполнится, но в прошедшем времени? И окажется, что он любил меня когда-то, но не любит сейчас?)

Я желаю, чтобы я нравилась Билли в реальной жизни точно так же, как нравлюсь ему сейчас, но не из-за желания.

(Разве можно желать последствий желания, которые не являются результатом желания?)

Хм, и вот она уже раздумывала над тем, чтобы загадать желание «получше», а не над тем, как «отменить» то, первое желание. Нужно было еще работать и работать.

36

Абботсфорд, Бэлмейн-стрит, двенадцать. Должно быть, это был ее дом – если предположить, что единственная Р. Бартлок, указанная в справочнике, и была той писательницей, которая вела у них занятие по литературному мастерству. Жалюзи были опущены. В почтовом ящике виднелись рекламные брошюры, несмотря на вывеску «ТОЛЬКО ДЛЯ ПИСЕМ». На ветру хлопал потертый и линялый тибетский молитвенный флаг, на подоконнике по левую руку от Ван Ыок разместилась коллекция птичек из китайского фарфора. Из клумбы у редкого выцветшего забора возвышались длинные, большие подсолнухи, которые из-за своих размеров казались искусственными, но тем не менее были настоящими. Все это вписывалось в картину, которую она ожидала увидеть в доме розоволосой писательницы в ведьминских сапожках и ретро-сарафане, обладательницы коробки из-под обуви и, вероятно, ответственной за ее сбывшееся желание.

Ван Ыок с облегчением смотрела на явно пустующий дом. И только поэтому она, будучи жуткой трусихой, осмелилась подойти по обрамленной сорняками дорожке к передней двери и постучать. Никто не ответил. Фу-х!

Ну и зачем были эти усилия – зачем вообще стучать? И какая-то часть ее по-настоящему верила в то, что старики у нее в голове все видели.

– Стоит отдать ей должное: она подошла прямиком к двери и постучала очень решительно.

– Но лишь потому, что знала, дома никого нет.

– Ну, по крайней мере, она не стала ошиваться у дома, как какая-то дурочка, – на случай, если кто из соседей вдруг решил выглянуть из своего окна.

– Конечно, соседи выглядывали в окна! А что им еще делать в десять часов утра в субботу, если они живут на тихой улочке?

– В таком случае, она хорошо держалась: смотрела прямо перед собой, с ровной спиной; не слонялась по улице и, даже наоборот, ушла как можно быстрее.

– Остается один большой вопрос – появится ли она здесь снова в следующую субботу?

– Время покажет…

37

Когда после работы Ван Ыок зашла домой, мама с угрюмым видом сидела в гостиной на диване, сложив руки перед собой. Ее групповая терапия – или «встреча в кругу друзей», как они это называли, – закончилась полчаса назад. Обычно в это время квартира была полностью в распоряжении Ван Ыок: родители и Бао ездили на рынок в Футскрей, чтобы пополнить запасы еды на неделю, и возвращались не раньше, чем через полтора часа. Они специально уезжали попозже, чтобы купить товары по сниженным ценам.

– Привет, мама. – Ван Ыок села на диван рядом с ней. – Ты в порядке? Почему не поехала с папой? Как прошла ваша встреча в кругу друзей?

– Сегодня мы говорили о том времени, когда были детьми.

Ну почему Ван Ыок не могла взять и прямо спросить про ту фотографию? Спросить, почему они никогда не виделись с тетей? Сейчас, вот прямо сейчас, было бы самое подходящее время. Но Ван Ыок не хотелось быть похожей на ищейку, которая всюду сует свой нос.

– Значит, говорили о вашем детстве… и как… как ты себя чувствуешь?

Что ей делать? Нужно ли маме, чтобы ее подержали за руку?

Нет, мама отняла руку и положила ее обратно себе на колени. Было совершенно ясно, ей некомфортно. Она пыталась успокоиться, взять себя в руки – расправляла складки на одежде, убирала волосы с лица.

– Мне было тяжело говорить о своей матери. Вспоминать о тех моментах жизни, когда она была нужна мне, но не могла меня утешить.

– Может, сделать тебе чаю?

– Спасибо, con. Чай – это хорошо.

Ван Ыок поставила чайник и приготовила чай. За все это время борьбы с последствиями посттравматического стрессового расстройства мама никогда не говорила о своих чувствах, никогда не показывала свою уязвимость. Обычно она просто скрывалась в спальне. Так это хорошо или плохо? Ей представлялось, что делиться чувствами во время групповой терапии – это нормально.

– А ты можешь рассказать мне, о чем вы говорили?

– О том, как она готовила. Кухня у нас была небольшая, но еда всегда свежая и вкусная.

– Как когда вы готовили в хостеле?

– Да. И пусть тогда у нас из-за этого были большие проблемы, я до сих могу приготовить отличную еду на маленьком радиаторе, как раньше нам приходилось.

Родители рассказывали ей о том, как жили в хостеле в Морленде. Еду, похоже, нужно было заказывать большими партиями, что-то дешевое и непритязательное, как в столовой, и многим она не подходила по вкусу или из-за диеты и особенностей пищеварения. Новоприбывшие с большой охотой шли в столовую за бесплатной едой, но число желающих питаться там постоянно сокращалось.

Поэтому люди покупали кастрюли и маленькие радиаторы в местном секонд-хенде и готовили прямо в спальнях: лежащие на боку радиаторы служили плиткой. Сковорода, немного лапши или риса, кое-какие овощи, немного рыбы, чили, лемонграсса. Кто-то готовил рис, кто-то овощи, а потом все делились едой. Из-за этого у них постоянно были проблемы с администрацией хостела, которые обвиняли их в нарушении санитарных и противопожарных норм и забирали всю кухонную утварь. Но люди покупали все снова. В этом спокойном уголке – с кроватью, дверью, которая закрывалась на замок, унитазом, где можно было за собой смыть, с чистой водой в кранах – родители никак не могли понять, почему кто-то злится лишь потому, что они захотели приготовить себе ужин.

Кухня в их теперешнем доме казалась достаточно большой для их семьи, и Ван Ыок улыбнулась, подумав, что сказали бы родители, увидев кухню в доме Билли.

Мама встала с дивана.

– Я умоюсь и приготовлю ланч.

– Я помогу тебе.

Мама остановилась на полпути.

– Не только я, но многие из нас в этом клубе друзей больше не видели своих родителей после того, как покинули Вьетнам. Как будто нас поставили перед выбором – наши родители или наши дети. – Ван Ыок почувствовала на плече руку матери, легкую, как маленькая птичка. – Даже если их у нас еще не было.

Раньше мама никогда не делилась с ней ничем подобным. Никогда не обнажала эмоции. Наверное, то, что она была не одна в своем горе и разочарованиях, немного уняло боль. Ее разрешение – позволение себе – открыться и поделиться чем-то впервые за все эти годы – это было как найти новую комнату в доме, который, как тебе казалось, ты знаешь вдоль и поперек.

– Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, да?

Ей снова захотелось спросить про фотографию, но она опять не посмела.

– Хватит разговоров.

Мама отвернулась.

Ван Ыок оторвала несколько веточек кориандра из горшков на кухонном подоконнике, включила воду, чтобы наполнить раковину холодной водой, и пошла к холодильнику за овощами. Была суббота, а значит, им предстояло готовить из остатков овощей суп или омлет, дожидаясь, когда папа и Бао вернутся со свежими продуктами.

38

Джесс была права. Ван Ыок так много думала о том, что за винтики поворачивались в голове Билли, что совершенно забыла разобраться в собственных чувствах.

Свободное критическое исследование на тему «Где было мое сердце». Написано мной. Одиннадцатый класс.

1

Все началось с простого слепого увлечения. Билли Гардинером. Я всегда думала о нем, как о Джордане Каталано, Тиме Риггинсе, Джоне Григсе[32]. Некоторым парням подходит быть и вымышленными, и настоящими. Это было так же не по-настоящему, как влюбиться в какую-нибудь знаменитость. Из этого все равно ничего не выйдет.

2

Несмотря на мои убеждения, чувство росло. Страсть росла. Мой «Мяу» с большой буквы! И вот он у меня под носом. Каждый день.

Осложняющий фактор: это не круто – поклоняться красоте белого парня! Плохая девочка, Ван Ыок. И еще: он не всегда вел себя, как самый лучший парень на земле.

3

Хотя мне он всегда казался загадочным, несмотря ни на что.

4

Когда он начал ходить за мной по пятам, а я убедила себя, что это все не к добру, то стала изо всех сил стараться отделаться от него. Он был назойливым. Приклеился ко мне как банный лист. И я по-настоящему разозлилась, увидев, как он смотрит на меня сверху вниз, перегнувшись через стенку кабинки в женском туалете.

5

Ну что ж, теперь я убедилась, что нравлюсь ему. Из этого следует, что я должна быть – счастливой? Даже если его чувства ко мне были вызваны загаданным мною желанием?

6

Интересное примечание: я никак не думала, что Билли лишит меня одного: одобрения сверстников. Хотя это заставило меня понять, что люди, чьим мнением я дорожу, уже меня одобрили – например, Лу, Майкл, Сибилла.

7

Так что же я чувствую? Сердце, скажи всю правду.

Увлечение, хотя оно переросло во что-то другое – привязанность. Билли нравится мне в реальной жизни. И он по-настоящему превратился из Билли Гардинера в Билли. Физическое влечение (по самому максимуму) (и это хуже, чем было раньше). Немного тщеславия, что неизбежно, – он выглядит, как бог. Любовь. (?) Любопытство. Галочка. Растерянность. Две галочки.

Что бы сделала Джейн?

Джейн, что бы ты сделала?

Джейн была бы честной. Прямолинейной. Она бы посмотрела на всю эту ситуацию, а потом, вероятно, сказала, что не видит никакой проблемы. Она – та, кому пришлось в день собственной свадьбы услышать, что у ее любимого Рочестера есть безумная жена; та, кто устояла перед соблазнительным предложением отбросить все сомнения и сбежать со своим возлюбленным, презрев все викторианские идеалы о приличии и благочестии, – она бы подумала: «Пф, Ван Ыок, какие проблемы? Ты женщина или тряпка?»

8

Препятствия для наших с Билли отношений:

Вопрос с желанием. Самая главная проблема – возможная жизнь в небывалой лжи.

Мне вообще нельзя ни с кем встречаться.

Его родители почти точно не одобряют меня.

Его друзья точно не одобряют меня.

Итак.

Я не могу изменить правила родителей.

Я не могу изменить то, что думают люди.

Придется разобраться с этим желанием.

Выделить все. Удалить.

Что делать?

У Джейн всегда готовы ответы на все. Конечно! Разве она хоть раз подводила Ван Ыок? И вдруг ее словно молнией поразило: во всей этой реальности мира «Джейн Эйр» – критики социального неравенства, детских приютов, отношений власть имущих, неравенства полов и ограничений прав женщин, вопросов любви и нравственности… там присутствовала и какая-то безумная магия.

Ван Ыок подошла к столу и села на стул. Чем дольше она листала знакомые страницы, тем больше свидетельств магии находила. Джейн верила, что с ней говорит луна. Джейн считала дурным предзнаменованием, что каштан расщепило ударом молнии. Джейн верила в предчувствия, родство душ и знаки. Ей снились повторяющиеся тревожные сны о младенце. Но где же тот отрывок, который она так искала?

Это была ее самая любимая часть книги, потому что когда она знакомилась с ней в первый раз, то жутко боялась (и читала, затаив дыхание от волнения), что Сент-Джон Риверс рьяно, настойчиво заставит Джейн выйти за него замуж без любви и увезет на далекий остров, где она подхватит холеру и умрет.

Ага, нашелся! Джейн слышит, как ее три раза окликают по имени:

«…потому что голос раздавался не в доме и не в саду, он звучал не в воздухе, и не из-под земли, и не над головой. Я слышала его, но откуда он исходил – определить было невозможно. И это был человеческий голос, знакомый, памятный, любимый голос Эдварда Фэйрфакса Рочестера; он звучал скорбно, страстно, взволнованно и настойчиво»[33].

Такое ощущение, что это происходило на самом деле. Но ведь этого не могло быть? Джейн, чувствительная Джейн, Джейн, которая сидела на кухне и чистила крыжовник для пирога, поверила в невероятное.

«– Прочь, суеверные обольщения! – вскрикнула я, отгоняя черный призрак, выступивший передо мной возле черного тиса у калитки. – Нет, это не самообман, не колдовство, это дело самой природы: веление свыше заставило ее совершить не чудо, но то, что было ей доступно!»

Природе велели, и она совершила то, что было ей доступно. Ха. Значит, обо всем заботится космос?

Ван Ыок вздохнула. Вряд ли это решение могло подойти для эры цифровых технологий.

39

У их домофона была одна отличительная черта – когда он звонил, они всегда знали, кто это. По субботам это мог быть только Бао. Если Ван Ыок или кто-то из родителей забывали ключи – что случалось очень редко, – то они просто стучали по защитной решетке и кричали. Джесс и ее мама делали точно так же. Поэтому когда в субботу в шесть часов вечера зазвонил домофон, все трое застыли на месте.

– Кто это? – спросила мама, но не в домофон, а в комнату.

Ван Ыок вскочила на ноги. Что, если… но это не мог быть Билли, ведь нет? Он мог найти номер ее квартиры в списке контактов класса. Но наверняка он сначала бы позвонил ей.

Она подбежала к домофону. Вряд ли он попал в их квартиру случайно. Но она еще не была готова показать себя Билли в такой личной обстановке. Пока нет.

– Да?

– Привет. Не самое лучшее время?

– Типа того.

– Я могу подняться на пару минут?

– Нет, лучше я спущусь.

Придав лицу безразличное выражение и сделав глубокий вдох, она повернулась к родителям.

– Это тот высокий друг Эленор. Билли. Из школы.

– Что ему нужно? – спросил отец.

Он клевал носом над газетой, когда зазвенел домофон.

Мама тут же вскочила с дивана и принялась убирать вещи.

– Он хочет подняться сюда?

Эленор приходила к ним в гости раз в год, и это всегда был особенный случай – радушный прием, слишком много еды и немного беспокойства.

– Нет! Нет. Это из-за нашей домашней работы по английскому. Он просто хочет, чтобы я помогла ему кое с чем разобраться.

– Почему не сделать это по телефону?

– Точно. – Она закатила глаза и кивнула, надеясь, что получилось убедительно.

Родители слишком уж разволновались из-за этого незапланированного визита.

Ван Ыок забежала в свою комнату и взяла «Ариэль».

– Я минут на десять.

Это их не успокоило.

– На улице еще светло. Мы будем в саду.

– Возьми телефон, – сказала ей мама.

* * *

Она спустилась вниз на лифте, который относительно недавно поменяли, но сейчас его стильные узорчатые панели из нержавеющей стали уже были обезображены царапинами и надписями. Позорище. Ван Ыок смахнула рукой челку и распрямила спину. Она только что съела яблоко, значит, от нее ничем не должно пахнуть. Как и Джейн, она не могла похвастаться красивыми нарядами – «все мои туалеты отличались крайней простотой»[34]… Как обычно, на ней были джинсы и футболка. Она разгладила ее.

Лифт остановился на восьмом, шестом и третьем этажах, и, наконец звякнув и задрожав, кабина остановилась на первом.

Она вышла последней и прошла через тяжелую дверь к Билли, который стоял, прислонившись к стене.

Ван Ыок улыбнулась Ральфу, проходя мимо него. Он был ее любимым консьержем из ночной смены.

– Ваш консьерж похож на ротвейлера, – сказал Билли, когда они вышли в приятный сад.

– Ему приходится охранять невинных жителей от людей вроде тебя.

– Он был невероятно подозрительным. Я помахал, чтобы он впустил меня, но не тут-то было.

– Наверное, подумал, что ты коллектор или судебный пристав.

– Какие люди здесь живут?

– Такие же, как я.

– И?

– Ну, это муниципальный дом, поэтому здесь живут бедные старики, молодежь и целые семьи мигрантов. Выбирай не хочу.

– Но это как, временное жилье или люди остаются здесь на постоянку?

– И то и другое.

– И как долго здесь живешь ты?

– Мои родители живут здесь уже тридцать лет. И не собираются переезжать.

– Ты когда-нибудь пригласишь меня к себе?

– Может быть. Может быть, нет.

– Наверное, с двадцатого этажа вид потрясающий.

– Так и есть. Итак, что ты здесь делаешь?

– Где мы можем сесть?

Ван Ыок повела его к опустевшей детской площадке. Место, где сама играла, когда была ребенком. Место, где провела много скучных часов, присматривая за детьми соседей. Место, где мальчишки, которых она знала с начальной школы, вели себя как придурки. А теперь и место, где она качалась на качелях с Билли. Ох, жизнь!

Он откинулся назад, крепко держась за цепи, и закрыл глаза.

– Черт, те же самые ощущения, как в детстве.

Ван Ыок вспомнила – сегодня после обеда снова была гонка, пока она работала, закручивая роллы.

– Как все прошло?

– Мы выиграли. Но слишком легко. – Он со стоном выпрямился. – Ложь. Я абсолютно без сил. И еще лопнули несколько мозолей. Это моя вина – надо было больше готовить кожу.

Билли протянул ей руку в пластырях, и ей пришлось сдержаться, чтобы не поцеловать ее.

– Ты мог бы пойти домой и отдыхать в своей роскоши. Что ты делаешь здесь, в этих трущобах?

– Вижусь с тобой.

– А твои родители? Что ты им сказал?

– Они думают, я у Бена. Я скоро туда и пойду. Ты тоже приглашена, если захочешь.

– Мне можно выходить из дома только по исключительным случаям.

– И как тебе удалось отпроситься ко мне в прошлые выходные?

– Я наплела родителям, что мне нужно на официальное школьное мероприятие, где будут праздновать победу команды по гребле.

Билли засмеялся.

– Это обычная увертка.

Они качались на качелях и молчали. В теплом воздухе пахло осенью, сыростью и дубовой корой с легкой примесью запахов, выгоняемых с сотен кухонь уставшими вентиляторами.

Даже не будь этого тревожного вопроса с желанием, как им удастся встречаться? Сможет ли она как следует надавить на родителей? Сможет ли Билли надавить на своих? Как она сможет вписаться во все эти школьные сборища, организуемые невидимой рукой взрослых? Как она сможет выкроить на них время, забив на учебу?

У Билли определенно были способности читать чужие мысли.

– Девчонки… они не такие умные, как ты, но не такие уж и плохие, если узнать их получше. Ну, пожалуй, за исключением Холли.

– Я смотрю, ты изменил свое мнение о ней.

– Думаю, все могут совершить ошибку по пьяни.

– Согласна. Мне бы просто хотелось, чтобы ты сделал это с кем-нибудь другим.

– Мне тоже. Знаешь, а я закончил читать «Джейн Эйр».

– И?

– Классная книга. Теперь понятно, почему ее продолжают печатать сто шестьдесят семь лет спустя. – Он толкнул Ван Ыок в сторону, цепи ее качелей скрутились, и она остановилась. – Расскажи, почему она так тебе нравится.

– Я обожаю Джейн.

– Потому что…

– У нее нет никакой явной силы, но она сильная. Она ненавязчивая – скромная и непривлекательная, – но ее присутствие всегда ощутимо. Она выступает против несправедливости. У нее есть чувство собственного достоинства. Она не боится прямо говорить о своих чувствах. Она очень страстная, несмотря на все помехи и ограничения в прошлом. Она великодушная. И она художница.

Билли смотрел на Ван Ыок своим оценивающим взглядом.

– А сейчас мы смотрим на нечастую, но убедительную гостью: учительницу английского.

Она улыбнулась.

– Я говорю, как идиотка?

– Мне просто нравится, когда ты говоришь. Обычно ты очень тихая.

– Неудивительно, что мне по душе герой всех тихих девчонок.

Его лицо тут же озарилось.

– Я говорю не о тебе, а о Джейн.

– О!

Билли коснулся ее лица, встал, поднял ее из качелей и поцеловал со всей возможной искренностью.

Ван Ыок со вздохом отстранилась.

– Здесь нельзя. – Она развернула его лицом к зданию. – Видишь все эти окна? Потенциальные информаторы, и их так много!

– Но когда-нибудь… мы пойдем на свидание и будем целоваться столько, сколько захотим.

Она улыбнулась.

– Свидание. Последний рубеж.

40

Проблема с фотографией в общей комнате (и всей этой аферой с камерой наблюдения) – за исключением того, что рано иди поздно кто-нибудь должен будет догадаться обо всем, – заключалась в том, что каждый вечер эту башню из стульев и штатива нужно было убирать, а утром ставить заново. Из-за уборщиков. Им повезло, что в четверг и пятницу их не поймали.

В понедельник рано утром Билли вошел в комнату и принялся устанавливать конструкцию. Но у Бена появилась другая идея.

– Может, ты попросишь Винса?

– Я сам справлюсь, – ответил Билли.

– Не будь таким тупицей, – сказал Бен, и в его голосе слышалось хоть и контролируемое, но сильное раздражение. – Еще четыре недели. Ты пытаешься все к чертям запороть?

– А, точно! Ладно. Винс, дружище, установи фотку, пожалуйста.

– Без проблем.

Винс вскарабкался на стул и начал возиться со штативом.

На вопросительный взгляд Ван Ыок Билли объяснил:

– Финал гонки через четыре недели.

Бен улыбнулся – ведь он добился своего – и добавил:

– Если он сломает себе ключицу или потянет запястье, от него не будет никакого толку.

Винс притворился, что, покачнувшись, падает, но действительно чуть не упал и громко выругался, вовремя сохранив равновесие.

– Поверить не могу, что осталось так мало времени, – сказал Билли.

– И победа будет за нами, – ответил Бен.

– Как скажешь, брат мой, – отозвался Билли.

И в глазах Бена снова мелькнуло раздражение. Оно было направлено не только на Билли, но и на Ван Ыок. Парень направился к выходу, но в дверях, улыбаясь, остановился.

– Я так и говорю. И позаботься о своей руке. Полей ее спиртом, что ли.

Билли лениво отсалютовал пустому дверному проему.

41

Под конец устного выступления мисс Нортон смотрела на Ван Ыок с недоумением. Девушка же думала, что хоть дыхание у нее немного сбилось и она говорила со слишком большой горячностью, ей удалось показать всю свою любовь к работам Сильвии Плат.

– Это было слишком, да? – сделав глубокий вдох, спросила она.

– Ван Ыок Фан, пожалуйста, начни говорить и в классе.

Ван Ыок с облегчением подумала, что с этой новой формой оценки проблем не будет.

– Скажи-ка мне, сколько раз ты читала стихотворение «Папочка»?

Ван Ыок попыталась подсчитать.

– Наверное, раз двадцать-тридцать? Может, и больше.

– Ты отвечаешь оригинально и четко. Это очевидно, ты много думала о стихотворениях и у тебя появилось много собственных идей еще до того, как ты прочитала критику, – а это в моем понимании самый идеальный способ понять поэзию. Отлично!

– Спасибо. Она, наверное, мой самый любимый поэт.

– По-моему, тебе удалось вдохнуть в твоего партнера немного своего восхищения.

– Мы много говорили о ней.

– Тогда ты отлично поработала, во всех отношениях. Я скажу тебе то, что говорю всем своим сильным ученикам – не забывай про баланс между работой и жизнью. Заметно, сколько времени ты вложила в это, и стоит отдать тебе должное. Но постарайся внести в свое расписание и время на отдых.

– Хорошо. Спасибо, мисс Нортон.

Она взяла свою книгу «Ариэль» в мягкой потрепанной обложке и ушла, отправившись на встречу с мисс Халаби.

Баланс между работой и жизнью? У нее даже нет баланса между жизнью и жизнью. Ей с трудом удавалось удерживать контроль над то и дело меняющимися версиями реальной жизни и жизни, которой управляло то желание.

* * *

Ее новой идеей для портфолио стала композиция из снятых крупным планом снимков идеального дерна, покрывающего центральный школьный двор в виде овала. Он, казалось, не страдал от недостатка внимания: кто-то всегда вытаскивал сорняк, аэрируя почву, измеряя уровень влажности. Это была суперзеленая графическая мечта. Она сделала несколько пробных снимков травы под разными углами и собрала их в сетку, отчего квадраты травы стали похожи на трикотаж.

Мисс Халаби просмотрела распечатки композиции.

– Рассказывай.

– Ну, это еще один пример, полагаю, когда нужно сфокусироваться на маленьком. Все эти травинки – мы ходим по ним, но почти не замечаем…

– И что это значит для тебя?

– Если посмотреть на них, они прекрасны.

Мисс Халаби кивала головой.

– Я не сомневаюсь, что ты можешь представить свое портфолио и сказать лишь, к примеру: «Это свежий взгляд на незначительное. Легко не замечать то, что прямо у нас перед глазами или под нашими ногами». Но экзаменационная комиссия будет в восторге, если ты детально изложишь свою теорию. Именно поэтому я продолжаю задавать тебе вопросы.

– Но у меня пока ничего нет.

– Пока. Спешить нам некуда. Программа рассчитана на два года. Так что я буду продолжать спрашивать.

– Хорошо.

– Чудесная работа. Но не забывай держать в голове: что это значит? Что это значит для тебя?

42

Ван Ыок никогда особо не задавала себе второй вопрос мисс Халаби. Она всегда искала смысл, расшифровывала коды – как преподнести себя, как учиться, как влиться в коллектив, как исчезнуть, как притвориться – но никогда не спрашивала Что это значит для меня? Она привыкла ставить все под сомнение, держаться в тени и ждать далекого будущего, в котором и начнется настоящая жизнь.

Если у них с Билли все сложится – если, – она никогда не сможет подружиться с девчонками из его компании. Может, если только с Пиппой, она единственная, кто хотя бы изредка напоминала живого человека.

Но Ван Ыок никогда не стремилась завести здесь друзей, никогда не пыталась установить с кем бы то ни было контакт. Она могла ходить на репетиции с Полли, сидеть на классных собраниях рядом с Лу, разговаривать об иррациональных и трансцендентных числах с Майклом, но школа была для нее лишь зоной учебы, и ей казалось, что реальная жизнь – жизнь в качестве студентки факультета искусств, жизнь с друзьями и любовниками – волшебным образом начнется после окончания школы. Университет – вот где она встретит новых людей.

Но может быть, жизнь нельзя культивировать? Может, она уже готова разрастись буйным цветом чуть раньше, сейчас? И все зависит только от нее?

Ван Ыок вытащила крылатый кардиган из рюкзака. Этот ясный солнечный вторник – первый день осени был еще и отличным днем, чтобы выпустить кардиган на волю, позволить ему найти нового владельца. Ей больше не довелось надеть его по какому-нибудь особенному случаю, но она была рада, что в ее жизни нашлось место этой странной красоте. Она не раз принималась гадать, кем был его создатель, каким было его прошлое, какое будет у него будущее. Он был аккуратно сложен и перевязан ленточкой. Ярлык так до сих пор и не нашелся, и Ван Ыок сделала новый и приколола его внутрь, чтобы история кардигана повторилась.

– Вижу украденную вещь, – заметив сверток, сказала Холли.

– Народ, закрывайте ценные вещи, – добавила Ава.

Лу, наклонившись, завязывала шнурки. Она выпрямилась и повернулась к ним лицом – устрашающий ангел мщения в очках. Когда ей хотелось, она могла говорить очень громко. Тайное знание профессиональной певицы, без сомнения.

– Вы понимаете, что то, что вы только что сказали, по сути, является незаконным? Это клевета с целью очернить другого человека? Что вы, вероятно, подрываете репутацию Ван Ыок «в глазах разумных людей», что является правовым критерием клеветы? Что если она решит подать на вас в суд, то вас привлекут к ответственности и вы должны будете выплатить ей моральный ущерб? Вы это понимаете? Осознаете?

– Да успокойся ты. Если она вернет его, то какие проблемы? – ответила Холли.

– ОНА ЕГО НЕ КРАЛА.

– Ладно. Пусть будет по-твоему, чудила. Но мы все знаем правду. Будто у одежды стали появляться ярлыки «НАДЕНЬ МЕНЯ».

Майкл поднял взгляд от своей тетради.

– Ты смотришь на меня? – спросила Холли.

– Да, – ровным голосом ответил он.

– Не смотри.

Холли и Ава ушли, закатив глаза и обменявшись взглядами в духе «что за сумасшедшие люди».

У Майкла был отсутствующий вид – как будто в его голове усиленно крутились шестеренки. Так он обычно выглядел, когда ему внезапно приходила неожиданная мысль, – и это было нередким явлением. Он повертелся по сторонам, словно запоминая присутствующих (которых было человек шесть), засунул тетрадь в рюкзак и ушел.

Ван Ыок набралась храбрости. Подумала о балансе. Задала себе вопрос: «Что это значит для меня?» Решила, что жизнь могла бы начаться здесь, прямо сейчас, в школе. Собралась с духом.

– Лу, спасибо тебе.

Та покачала головой.

– Они просто идиотки.

– Я собираюсь отнести кардиган на его место. Не хочешь прогуляться?

Лу улыбнулась так, как будто была искренне польщена ее предложением. Ван Ыок поправила себя: Лу была искренне польщена ее предложением сделать что-то вместе, это дружеское предложение, не имеющее ничего общего со школой, ее обрадовало.

Они перешли через дорогу и вошли в Ботанические сады. Какое-то время они шли в комфортном молчании, но вдруг Ван Ыок вспомнила о своей официальной попытке завести друзей и решила, что, наверное, ей следует что-то сказать.

– Чем занимаются твои родители?

Немного неожиданно, но для начала сойдет.

– Одна хирург, вторая преподает историю в университете. А твои предки?

– Мама шьет дома, в основном одежду для младенцев. Папа разделывает курицу на птицефабрике.

– Ух ты, работа не из легких.

– Тяжелый труд, низкая зарплата. И если я буду заниматься тем, чем хочу, нас таких будет трое.

Лу улыбнулась.

– Ты сейчас про искусство?

– Угу. Лишь у мизерного процента художников получается зарабатывать не в убыток себе.

– Верно, но то, что делаешь ты, – это просто потрясающе! Так что, как знать? Слушай, ты вот сейчас только что сказала: «Лишь у мизерного процента художников получается зарабатывать не в убыток себе». Не обижайся, но по тому, как ты говоришь, никогда не догадаешься, что ты из семьи, где английский – второй язык.

– Наверное, это все благодаря подготовительному клубу.

– Правда? Твоим наставником была Деби, верно? Я сидела рядом с ней на прошлой неделе. Она терроризировала какую-то бедняжку «Джейн Эйр».

– Такой же бедняжкой была я пять лет назад. Но это сработало.

– Сработало?

– Теперь я говорю так, как будто в моей семье всегда мысли крутились исключительно на английском.

– Да, но как именно это помогло тебе? Ведь я тоже наставник, не забывай, мне бы не помешало узнать все секреты мастерства.

– Ну, во-первых, у меня было искаженное восприятие упорного труда – все благодаря моим родителям – и я годами просто зубрила слова, очень-очень длинные списки слов каждую неделю. Но параллельно с этим я всей душой полюбила читать. После «Джейн Эйр» мы прочли «Эмму», «Гордость и предубеждение», «Нортенгерское аббатство», «Убить пересмешника», «Над пропастью во ржи», «Грозовой перевал», «Великого Гэтсби», «Дублинцев», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»…

– Эта последняя книга может вызвать депрессию, – сказала Лу.

– Точно, я до сих пор прихожу в себя. Но еще я читаю целые кипы молодежных романов, и мне нравится английский как школьный предмет. Так что, наверное, это все и сразу. Но во вьетнамском я полный ноль.

– Никто не идеален.

– А откуда ты знаешь всю эту юридическую фигню?

Лу рассмеялась.

– Из телевизора.

– Звучало очень убедительно.

Они пришли к крытой беседке, где Ван Ыок решила оставить кардиган. Она находилась в противоположном конце от того места, где Ван Ыок его нашла. Может, нужно было пройти еще дальше, но ей захотелось положить кардиган в безопасное место. Она на прощание поцеловала сверток и осторожно положила его на сиденье беседки.

– Прощай, прекрасный кардиган, – сказала Лу.

Они двинулись обратно, в направлении школы.

Возможно, для них с Лу это был первый шаг к тому, чтобы стать настоящими подругами. Джесс могла бы встретиться с Лу и ее матерями, и – ее вдруг охватило мимолетное ощущение безбрежности, словно все границы исчезли (такое же ощущение пару раз накрывало ее и в «Манут Фэрвезер»), – когда-нибудь горизонты расширятся.

Для того, кто жил в постоянном ожидании беды, это ощущение было пугающим.

43

Когда Ван Ыок пришла после школы домой, мама плакала.

Так, это был новый уровень выражения эмоций, и это хорошо, верно? Или она случайно обрекла маму на вечные страдания?

– Мама, привет. Ты… я могу чем-то помочь?

– Нет. – Она вытащила из рукава кардигана скомканный бумажный платок и высморкалась. – Может, только если принесешь мне немного воды.

Ван Ыок налила два стакана холодной воды из кувшина, что стоял в холодильнике, и отдала один маме.

– Ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

– Ха! Это из-за этих разговоров я и плачу. Но они говорят, это «нормально». Это «хорошо», поплакать.

– Конечно. В этом нет ничего плохого.

Женщина посмотрела на нее.

– Послушай себя – ты говоришь, как будто мать мне. Снова. – Но ее это почему-то не радовало, наоборот, она выглядела огорченной.

Что ж, Ван Ыок тоже огорчилась.

Ее всегда обнадеживало то, как много слов было в английском языке – больше миллиона. С таким количеством слов в запасе можно сказать все что угодно, понять все что угодно.

Но какое значение имело количество слов в любом языке, если она даже не могла задать самые простые вопросы? Ты расскажешь мне о вашем прошлом? Ты позволишь мне стать полноценным членом нашей семьи? Разве это и не мое прошлое тоже?

Хватит!

Ван Ыок пошла в комнату родителей и вытащила из маминого ящика, из-под упаковочной бумаги, фотографию двух маленьких девочек. Она вернулась с ней в комнату и села рядом с матерью.

– Знаю, я не должна была…

Мама взяла фотографию, вздохнула и сделала глоток воды.

– Это я и Хоа Нюнг.

– Пожалуйста, поговори со мной.

– Я начну с желания. Когда лодка причалила к берегу… – Мама кивнула и вдруг умолкла, словно передумала.

Ван Ыок затаила дыхание. Хоть ее мама и пропускала целую главу о том, что произошло до того, как они покинули Вьетнам, и не собиралась рассказывать о том, что случилось во время самого путешествия, она все-таки решила поделиться с ней частичкой своей истории. Когда лодка причалила к берегу… Ван Ыок жаждала услышать хотя бы крохи правды. Она выждала, наверное, где-то минуту. В квартире Джесс что-то гремело. Должно быть, та собиралась готовить ужин.

– Когда лодка причалила к берегу? – осторожно напомнила Ван Ыок.

– Это был пляж в Малайзии. На грузовике нас отвезли в лагерь для беженцев.

– Кто вас отвез?

– Армия. Военные офицеры. Они дали нам немного еды и воды – все, что у них было с собой.

– А желание?

– Мы еще долго оставались на пляже. Было очень жарко. И все же я ходила туда-сюда вдоль берега и молилась. У меня было только одно желание. Чтобы мои руки превратились в крылья – широкие, сильные крылья с длинными белыми перьями. – Мамины глаза наполнились слезами. Ван Ыок похлопала ее по руке. Женщина вытерла глаза и улыбнулась. – Я без конца повторяла это желание, но крылья у меня так и не выросли.

– Куда ты хотела отправиться?

– Я хотела перелететь через море, обратно во Вьетнам, и снова оказаться в маминых объятиях. Я очень сильно скучала по ней. Не могла перенести нашу разлуку.

– Но тебе пришлось уехать?

– Она хотела, чтобы мы уехали. Мы понимали, это наша единственная надежда, если мы хотели жить дальше.

Ван Ыок боялась дышать, чтобы не разрушить чары, заставляющие мать говорить.

– Если бы мне пришлось уехать, я бы тоже очень сильно по тебе скучала.

Мама улыбнулась ей усталой улыбкой.

– Нет, con, не так. Мы с моей матерью говорили на одном языке. А мы с тобой – у нас разные языки.

Ван Ыок ощутила укол совести (в который раз) из-за того, что бросила курсы вьетнамского. Но на них уже не хватало времени. Они не играли никакой роли в ее учебном расписании, и пришлось правильно расставить приоритеты. Действительно, она говорила по-английски гораздо лучше своих родителей, а ее родители гораздо лучше ее говорили на вьетнамском, поэтому в итоге они начали общаться на смеси базового вьетнамского с вкраплениями еще более базового английского, как дети в начальной школе.

– Я могла бы вернуться на курсы и подучиться, – предложила Ван Ыок.

– Дело не только в языке. Между нами… целая культура.

Ван Ыок знала, это правда. Как она могла отрицать это, ощущая ужасную несправедливость в том, что ее родители не понимали той жизни, какую выбрали для нее?

– Я лишь уважала свою мать и повиновалась ей. Она, в свою очередь, уважала свою мать и повиновалась ей…

– Но, ма, я уважаю тебя!

– Только так, как можешь. Ты хорошая девочка. Но не такая, какой была я. Цепочка оборвалась. У тебя есть независимость. Ba и я, мы хотели этого для тебя. Но здесь все настолько другое! И мне по-прежнему тяжело.

– Но не плохо?

– Нет, не плохо! У тебя будет хорошая жизнь. Но прежняя исчезла навсегда.

Ван Ыок ощутила всю горечь правды: они с мамой никогда не будут близки настолько, насколько мама была близка с бабушкой.

Мама Ван Ыок встала, изящно потянулась и пошла на кухню. Девушке хотелось хоть как-то утешить ее, но что она могла сказать? Мама была права. Они обе представляли собой неразрешимые разногласия двух культур. Между ними всегда будет пропасть.

– Спасибо, что поговорила со мной, – сказала Ван Ыок.

– Поговорила, ха! Но пока достаточно. – Мама пренебрежительным жестом откинула волосы назад и расправила свой кардиган. – Ню Май всегда говорит группе: «Рассказывайте о своих чувствах, говорите о воспоминаниях». И вот мне снова грустно. И все из-за этих разговоров! Все, ступай. Тебе пора делать домашнюю работу.

Но перед тем как уйти, Ван Ыок обняла маму. Мама, как обычно, сначала ощетинилась – дергала плечами и локтями, – сопротивляясь, но потом на мгновение расслабилась и обняла ее в ответ. Затем нетерпеливо похлопала дочь по плечу и аккуратно подтолкнула в сторону комнаты.

– Все, иди занимайся!

Сегодня этот приказ раздражал лишь вполовину обычного.

44

В среду, не прошло и десяти минут с начала перерыва на ланч, в общую комнату одиннадцатиклассников без стука вошла мисс Кинг. На улице шел дождь, и в комнате было полно народа. Пиппа и Тифф щелчками выбросили сигареты в окно, а Холли украдкой подхватил блюдце, служившее пепельницей и стоявшее на столе в кухонной зоне, и выкинула его в мусорную корзину.

– Снимите все это, – сказала мисс Кинг, указывая на конструкцию из стульев и штатива. – И соберитесь все вместе.

Похоже, ей было не до смеха.

– Кто-нибудь желает начать? – спросила она. – Или обращаться с вами, как с восьмилетками, и заверить, что никто не уйдет из этой комнаты, пока виновный не признается?

Билли был совершенно невозмутим.

– Это был я, – сказал он с дивана с полным ртом еды.

Мисс Кинг посмотрела на него своим фирменным пристальным ледяным взглядом, которым пользовалась лишь в особых случаях.

Билли проглотил, что жевал, поднялся с дивана и повторил свое предложение более церемонным тоном:

– Это был я, мисс Кинг.

– А твои пособники? Кто они? – Она внимательно посмотрела на нескольких парней, которых считала потенциальными подозреваемыми.

Билли протянул руки, сжав вместе запястья.

– Честно, только я. Ну, арестуйте. Разве вам это не показалось хотя бы чуточку веселым?

– Это обман, а мы не терпим обмана. К тому же ваша выходка, судя по запаху, привела к нарушению других школьных правил, что нам совсем не нравится. Кстати, охранникам понадобилось несколько дней на то, чтобы понять, что происходит, а значит, наши системы работают не лучшим образом. Кто еще принимал в этом участие?

Все молчали. Ван Ыок спрашивала себя, сможет ли она справиться со своим страхом и заговорить. Она оцепенела от собственной робости. Если школа решит раздуть из этого скандал, то прощай стипендия! Но, несмотря на то что Билли взял всю вину на себя, она прекрасно понимала, что должна сделать, потому что… что бы сделала Джейн?

– Ну? Я никуда не спешу, – сказала мисс Кинг.

– Как будто Билли в состоянии сделать фотографию, даже если от этого будет зависеть его жизнь, – пробормотала Холли, выразительно глядя на Ван Ыок.

– Тебе есть что добавить, Холли?

– Нет, мисс Кинг.

– Мисс Кинг, – начала Ван Ыок, – я…

Майкл тут же вскочил на ноги и заговорил, перебив ее:

– Мисс Кинг, я сделал фотографию.

Билли, Ван Ыок и мисс Кинг изумленно уставились на него.

– Ты уверен, Майкл? – спросила она.

Майкл ровным голосом продолжил:

– Я одолжил фотоаппарат у Ван Ыок, но она понятия не имела, зачем он мне.

Она была тронута тем, как быстро Майкл – который настаивал на том, что это глупая затея и ей не стоило рисковать, принимая в ней участие, – встал на ее защиту, как только понял: она собралась признаться.

В общую комнату ввалился Бен Капальди, весь мокрый от дождя и пота, и сказал:

– Билли, где тебя, на хрен, черти носили?

Но потом он заметил мисс Кинг, которая и его удостоила своим ледяным взглядом, и извинился:

– Простите за выражение, мисс Кинг.

– И где должен был быть Билли Гардинер?

– У нас были упражнения перед ланчем; но ничего страшного, после школы будет еще одна тренировка.

– Что ж, сразу после школы он и Майкл Кэссиди пойдут со мной в кабинет директора, где мы обсудим подходящее наказание за эту потенциально опасную выходку.

– И с чего это она опасная? – скептически спросил Билли.

– Ты мог бы сломать себе шею, устанавливая все это. К тому же тут курили – это риск для здоровья, противоречащий политике школы относительно чистоты окружающего воздуха и нарушающий бескомпромиссное правило школы по поводу курения. Еще вы создали проблему по охране этой комнаты, никто бы ничего не узнал, случись что.

На лице Билли отразилось презрение.

Покидая комнату, мисс Кинг еще раз сердито зыркнула на Билли, удивленно посмотрела на Майкла и выдавила:

– В половине пятого в кабинет доктора Драйдена, вы оба.

– Раздули из мухи слона, блин, – сказал Билли. – Ну, серьезно.

– Смотри не вылети из первой восьмерки, – предупредил Бен.

– Или что? Ты говоришь, как мой папа, – ответил Билли и повернулся к Майклу: – Спасибо, мужик.

– Это ради Ван Ыок, а не ради тебя.

– Ты должна была сказать правду, – возмутилась Холли. – Обманывать плохо. Но что еще ожидать от воровки.

– Заткнись, Холли, – выпалил Билли. – Я попросил ее ничего не говорить. И хватит уже обвинять ее в воровстве.

Ван Ыок хотелось сказать: «Я не воровка» и «Я хотела рассказать о фотографии и была готова к наказанию», но так ничего и не сделала.

Она увидела, как Майкл быстро посмотрел на Холли, а потом оглядел комнату. Кажется, он был рад тому, что сегодня здесь людно. Майкл ненавидел задир и лицемеров, а Холли, похоже, уже давно была в его поле зрения – еще с тех пор, когда он случайно пострадал от ее предательства Сибиллы. Он отложил книгу, встал и откашлялся:

– Обманывать плохо, Холли. Ты права.

– Спасибо, – ответила она, довольная, что ее наконец поддержали.

– Если уж на то пошло, это низко. Но обманывает не Ван Ыок, а ты, разве нет?

Холли сделалось не по себе.

– Нет.

Но Майкл не сдавался, пронзая Холли своим взглядом насквозь, как насекомое игюй.

– Ты украла тот ярлычок, о котором рассказывала Ван Ыок. Забрала доказательство того, что она говорила правду. Ты ее подставила. Ты намеренно пыталась очернить ее в глазах других.

Майкл редко говорил перед таким большим количеством народа, и поэтому все слушали его внимательно, даже просто потому что это было что-то новенькое. Так что все видели, как побледнела под своим загаром Холли, а потом покраснела.

Майкл мрачно улыбнулся.

– Хоть какой-то толк от этих камер наблюдения. Ты знала, что рядом со шкафчиками тоже есть одна?

Все смотрели на Холли.

– Зачем ты так поступила с Ван Ыок? – спросил Билли.

– Ради смеха, – ответила она.

– У тебя отвратительное чувство юмора, – сказал кто-то.

Это была Ван Ыок. Она сказала это вслух! Многие посмотрели на нее с одобрением.

Холли вышла из комнаты.

Майкл выглядел не особенно счастливым, но довольным.

– Спасибо, – поблагодарила Ван Ыок.

– Да, мужик, отлично сработано, – сказал Билли. – Ты взломал файлы с видеозаписями?

Майкл загадочно улыбнулся.

– В этом не было необходимости. – Он смотрел на Ван Ыок. – Холли знала, что было написано на бирке, хотя ты ей об этом не говорила. Мне лишь оставалось дождаться подходящего случая и разоблачить ее.

Ван Ыок задумалась. По случайному стечению обстоятельств дождь стал единственной причиной, по которой Майкл решил смириться с шумом, царящим в общей комнате, и съесть свой сегодняшний ланч здесь. Что бы она сейчас чувствовала, какие бы были последствия, будь погода хорошей, а ее признание услышанным? Майкл не только спас ее от возможного исключения из школы, но еще и умудрился снять с нее все фальшивые обвинения Холли так, чтобы об этом узнали все.

И в кои-то веки она сумела высказаться.

* * *

Они с Билли встретились по дороге из школы после его беседы с директором и мисс Кинг, и он немного прошелся с ней, чтобы ввести в курс событий.

Майкл отделался легко. У него была идеальная характеристика. Он не совсем вписывался в школу, но либо терпел все стоически, либо, если это было возможно, выбирал путь наименьшего сопротивления; его не интересовали бунты одноклассников, и он предпочитал не участвовать в тех или иных мероприятиях, если это не шло вразрез со школьными правилами. Ему был объявлен выговор. Он искренне извинился и ушел. Никакого наказания. Ван Ыок была тронута тем, что Майкл не побоялся испортить свою идеальную характеристику ради нее.

С Билли же совсем другая история. На шкале поведения он находился в совершенно противоположном от Майкла конце. Если уж на то пошло, он был мистером Последнее Предупреждение. Он не уважал учителей. Это была не первая его столь тщательно продуманная выходка, и, по словам доктора Драйдена, Билли следовало бы уже давно намотать на ус: его проделки, которые он считает такими забавными, на самом деле тратят драгоценное время и расстраивают людей.

Билли не раз опаздывал на тренировки, а сегодня ко всему прочему пропустил упражнения на тренажере, и его поведение уже обсуждалось в беседе доктора Драйдена и тренера. Они больше не собирались проявлять снисходительность.

По словам доктора Драйдена, Билли демонстрировал открытое неповиновение, вел себя дерзко и нагло. Разве парень не осознавал, что в школе были и другие способные гребцы, которые стремились попасть в первую восьмерку, являлись на тренировки вовремя и уважали своих товарищей по команде?

– Черт, меня тошнит от всего, – сказал Билли. – Я просто хочу, чтобы весь мир исчез и у меня появилось хоть немного времени, которое я мог бы провести с тобой.

Это ничуть не успокоило Ван Ыок, не показалось ей романтичным, даже если он и пытался выставить это в таком свете, и лишь еще больше убедило ее в необходимости выяснить все про желание. Что, если он влюбился в нее ценой всего, что когда-то было важным, например гребли? Может, она непреднамеренно изменила его взгляды на мир? Испортила ему жизнь? Она не хотела обладать такой большой властью.

– Что ты сказал доктору Драйдену?

– Ну… то, что я, наверное, не должен был ему говорить.

Ей пришлось надавить на него.

– Драйден угрожал мне. Сказал, что если я еще раз выкину нечто подобное, то меня выгонят из экипажа.

– И?

– И я сказал: «Считайте, что я больше не в экипаже, потому что, скорее всего, я скоро точно что-нибудь выкину».

– И?

– И потом я не стал говорить: «Да пошли вы и ваша гребаная школа!» – сдержался ради тебя и просто вышел из кабинета.

– Не может быть!

– Это было… здорово.

– Но тебе же нравится гребля.

– Когда-то нравилась, но я много думал об этом с того нашего разговора в пятницу – знаешь, серьезно, чувство такое, как будто гора с плеч. Просто все это стало слишком давить на меня. И эта фигня с Брауном – конечно, круто и все такое, но действительно ли я хочу еще несколько лет жить такой жизнью? Прямо сейчас мой ответ – «нет». Так что отойди в сторонку и жди, когда польется дерьмо.

– Он позвонил твоим родителям?

– Когда я вернусь домой, он уже точно поговорит с ними. – Билли вытащил из кармана жужжащий телефон. – Ну да, прямо как по команде: мама, папа… не сомневаюсь, что они позвонят и Харри, моей сестре. Но она учится в Бостоне, так что у меня будет несколько часов, чтобы передохнуть. Меня станет осуждать вся семья. – Билли поцеловал Ван Ыок. – Пожелай мне удачи.

– Удачи. Позвонишь мне?

– Угу.

Он ушел, оглянувшись с печальной улыбкой. Ван Ыок послала ему воздушный поцелуй и в одиночестве побрела домой, обдумывая случившееся. Ей, хоть она и была увлечена Билли, не хотелось, чтобы весь мир исчезал. Она лишь надеялась, что он сумеет втиснуться в промежутки между ее другими обязанностями. Может быть, когда-нибудь наступит то время, пусть его будет даже совсем чуть-чуть, когда все дела переделаются, и тогда да, тогда она будет рада, если весь мир ненадолго исчезнет.

45

После ужина Ван Ыок вслух зубрила французские глаголы, чтобы родители не поняли, что она говорит по телефону с Билли, в жизни которого появился новый этап – Осуждение семьи.

Билли сказал, его мама была просто «очень разочарована», и вся тяжелая артиллерия ударила со стороны отца. Ты осознаешь, от чего отказываешься? Ты хоть понимаешь, что полно других мальчишек, которые убили бы за такую возможность? Как ты посмел позволить себе свернуть с половины пути? Ты победитель или слабак? Ты никогда ничего не добьешься в жизни, если остановишься на том, что у тебя есть сейчас. Как, по-твоему, это отразится на твоей школьной характеристике? Если бы у тебя была хоть какая-то сила воли, ты бы не стал сдаваться. Ты взял на себя обязательства, а сейчас всех подвел. Ты должен извиниться перед директором, тренером и твоим экипажем. С трудом верится, что ты мой сын.

– Все это так… жестко.

– У нас уже были подобные беседы, но таким злым я видел отца впервые.

– А что твоя сестра? Что она думает?

– Она брюзжала, потому что мамин звонок ее разбудил. Но ей кажется, что я должен выбрать путь наименьшего сопротивления, потерпеть до окончания школы, а потом уже принимать решение.

– По-моему, неплохой совет.

– Но только я уже все решил. Черт, ну я же не бросаю школу и не подсел на героин!

– Твой папа отреагировал очень остро.

– Да, для кое-кого с мозгами он очень тупой. Все сводится лишь к тому, что он больше не может меня контролировать. – Голос Билли звучал устало. – Они хотят, чтобы я достигал их целей.

– Они просто хотят, чтобы ты был успешным, как они сами. Мои родители хотят, чтобы я была успешной, потому что они такими не были. Если я расскажу им о своих планах стать художницей, на меня обрушится цунами их осуждения. Они тоже хотят, чтобы я изучала медицину.

Ван Ыок почувствовала улыбку Билли.

– Мы можем открыть курсы.

– «Как обмануть ожидания родителей: десять простых шагов». Тебя наказали?

– Папа дает мне время хорошенько все обдумать. Он по-прежнему считает, что я поддамся. Но этого никогда больше не случится.

– Вау, а я-то все не могу понять, почему ему с трудом верится, что ты его сын.

Билли рассмеялся.

– Да, мы два упрямых осла. Наверное, меня какое-то время продержат под домашним арестом. И тогда нам обоим нельзя будет никуда выходить.

– Тогда я пошутила насчет свидания и последнего рубежа, но…

– Мы что-нибудь придумаем.

Возможное решение подсказал веб-портал английского, который был открыт на компьютере.

– Знаешь, когда мы сможем это сделать? Ну, возможно?

– Когда?

– Посмотри оповещение, которое мы сегодня получили, – просмотр кинофильма.

– Гениально.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Ван Ыок улыбалась, когда вешала трубку. Если ей удастся уговорить пойти и Джесс (подстраховка не помешала бы), ее родители точно позволят ей отправиться на это утвержденное школой внеурочное мероприятие.

46

– Занесу это Джесс, ей скоро ехать в лагерь, – сказала Ван Ыок следующим утром, проходя мимо мамы и держа в руке пару туристических ботинок и дождевик.

– Возвращайся позавтракать. Я готовлю bánh ăn sáng.

– А для Джесс одна найдется?

– Да. Иди уже.

У Ван Ыок заурчало в животе при мысли о маминых яичных бань ан сан – дрожжевых булочках льен луу с начинкой из яичницы-болтуньи, свежего лука-шалота, чили и большого количества кориандра.

Девушка постучалась и вошла как раз в тот момент, когда мама Джесс уже уходила на работу.

– Спасибо, Ван Ыок, – увидев экипировку, сказала она. – Джесс еще спит. Ступай и разбуди ее!

Ван Ыок вошла в комнату Джесс.

– Эй, просыпайся – сегодня день сборов в лагерь.

Джесс застонала. Она никогда не была ранней пташкой, а в день, когда ее класс отправлялся в двухдневную поездку в лагерь для походов в буш, энтузиазма в ней было еще меньше, чем обычно.

– Мне нужна твоя услуга, – сказала Ван Ыок.

– Какая?

– Пойдешь со мной в кино, чтобы мои родители были не против?

– Какое еще кино?

– Снятая на пленку постановка «Короля Лира», будут показывать в «Нове».

Джесс проснулась. Встав с кровати, она пошла на кухню, размышляя над просьбой подруги.

– Наверное, пойду.

– Но только смотреть фильм я не стану.

– Слишком рано для тайн и загадок.

– Я буду с Билли. Пожа-а-а-алуйста, скажи «да».

Джесс задумалась.

– Вообще-то я не против посмотреть постановку «Лира». Да, я пойду.

– Я люблю тебя.

– Я знаю. Кофе хочешь?

– Пойдем ко мне, у нас яичные бань ан сан.

Теперь Джесс проснулась окончательно. Она зашла в свою комнату, взяла халат, тапочки и ключи и пошла завтракать к Ван Ыок.

47

«Абботсфорд, Бэлмейн-стрит, двенадцать» было записано в дневнике Ван Ыок на четверг, после школы. Визит к ведьме-исполняющей желания-писательнице-учительнице, дубль второй.

В этот раз улица была не так пустынна. Когда она нажимала на кнопку звонка, на нее с подозрением глянули соседи, закидывающие на усыпанное плодами фруктовое дерево защитную сетку от птиц.

Мисс Бартлок открыла после первого же ровного «бин-бон». Она снова была одета в стиле ретро – в духе Лоис Лейн[35] – и держала в руке большую сумку. Либо только что пришла домой, либо собиралась уходить.

– Здравствуй.

Она явно удивилась, увидев Ван Ыок.

Сейчас или никогда.

– Мисс Бартлок, я нашла ваш адрес в справочнике. Извините, что беспокою вас.

– Погоди-ка, ты из одиннадцатого класса школы Кроуторн?

Ван Ыок кивнула.

– Это я потеряла маленькую стеклянную колбочку – помните, вы вели у нас занятие в самом начале учебного года? Простите за это. Меня зовут Ван Ыок. – Она репетировала свою речь, но все никак не могла заставить себя произнести следующую фразу, а именно: «С этой маленькой колбочкой когда-нибудь происходило что-нибудь странное?»

Старики были на своем месте и тихо переговаривались:

– Она стоит тут, как совершеннейшая тупица.

– Хорошо, хоть заставила себя вернуться.

– Но какой в этом был смысл, если она не сможет сказать то, что надо.

– С этой колбочкой все время происходит что-то необычное…

Мисс Бартлок начала копаться в своей большой сумке. Она поставила ее на заваленную подушками скамейку на веранде, вытащила оттуда коробку с вещицами, а из коробки – колбочку. Это была та же самая колбочка: внутри была та же самая бумажка, на которой тонким витиеватым почерком написано: «ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ».

– Но… в тот день, на уроке, я так и не смогла ее найти. Хотя очень хорошо искала.

Мисс Бартлок пожала плечами.

– Наверное, кто-то другой нашел ее и положил обратно в коробку.

Ван Ыок пробормотала:

– А вы не думаете… в смысле… – Она засмеялась, понимая всю нелепость того, что собиралась сказать, и поэтому умолкла, покачав головой. – Нет, забудьте, это такая глупость…

– Ты собиралась спросить, не обладает ли эта маленькая вещица силой исполнения желаний? Так вот, ты будешь не первой. И мой ответ… – Мисс Бартлок посмотрела прямо в глаза Ван Ыок. – Мой ответ: кто знает?

– Серьезно?

– Скажем так, официально я не верю в магию. Но когда пару раз я была в Англии и останавливалась в больших старых домах, в спальнях с большими старыми шкафами, то обязательно залезала внутрь и прикладывала руку к их задним стенкам. Я искала шубы, снег и еловые иголки. – Она нахмурилась. – Вот пока говорю все это, понимаю, что больше не кажусь адекватной.

– Вы читали «Джейн Эйр»?

– И не один раз.

– Что вы думаете о той сцене, когда Джейн услышала, что мистер Рочестер зовет ее?

– Более здравомыслящего персонажа я не встречала, согласна? Но она точно что-то слышала.

– Я полагаюсь на Джейн, но она вымышленная, – сказала Ван Ыок.

– Эй, самые лучшие в мире люди, которых я знаю, вымышленные. – Мисс Бартлок протянула ей колбочку. – Возьми. Попробуй еще раз, может, что получится.

Она улыбнулась самой дружелюбной на свете улыбкой. Эта улыбка говорила: «Я не считаю тебя сумасшедшей и не думаю, что это магия, но желаю тебе удачи».

– Может, лучше не надо? – сказала Ван Ыок, зажимая в пальцах колбочку. – Я уже один раз потеряла ее.

– Но вот она здесь, нашла тебя. – Мисс Бартлок застегнула молнию на сумке, повесила ее на плечо и сказала: – Да если и потеряешь, ничего страшного. Я знаю дерево, на котором они растут.

Сжимая в руке колбочку, Ван Ыок смотрела, как мисс Бартлок уходит. Она на пятьдесят процентов чувствовала себя глупо, на пятьдесят процентов обнадеженной и на все сто процентов – напуганной.

Ван Ыок спрятала колбочку в боковой карман платья и застегнула его на молнию.

Джесс была права, надо будет хорошенько подумать о том, как сформулировать свое желание. Ни один из тех вариантов, которые она уже придумала, не подходил. Она не хотела нечаянно пожелать какую-нибудь глупость, как обычно бывает в сказках, и оказаться в итоге с сосиской вместо носа.

Ван Ыок покачала головой и всерьез задумалась – не посетить ли ей доктора Чина, чтобы он выписал направление к психиатру.

* * *

Возвращаясь домой, Ван Ыок была так поглощена мыслями, что даже не заметила компанию парней на детской площадке, пока не услышала их улюлюканье и свист.

– А я был бы не против отведать такой лакомый кусочек, – сказал Ник.

Она остановилась так резко, словно ее ударили.

– Я только что видела твою маму на Альберт-стрит, Ник. И твою младшую сестру.

Ван Ыок подошла прямо к парням и заговорила громким голосом. Она сама себя не узнавала. Судя по их виду, они тоже.

– И как бы тебе понравилось, если бы кто-то сказал твоей маме или сестре, что он не против отведать их лакомый кусочек?

Мальчишки неловко переступали с ноги на ногу, стараясь не глядеть на нее.

– Что? Не слышу тебя.

– Я просто говорил, что ты секси, девочка, – пробормотал Ник.

– Что ж, не тебе меня оценивать. Я здесь не для этого.

– Это же был гребаный комплимент, – ответил он.

– Нет, это сексуальное домогательство. И я сыта этим по горло. – Она посмотрела в глаза каждому парню. – И не называй меня «девочкой». У меня есть имя, и вы все прекрасно его знаете с пяти лет. Вы должны извиниться передо мной. Вы же выше этого. По крайней мере, большинство из вас, – проговорила она и самым жестким своим взглядом посмотрела на Ника. – Да ладно вам, ребята, вы ничуть не лучше его, если позволяете говорить такие вещи. Заткните ему рот, если он будет говорить так со мной или с любой другой девчонкой.

Со стороны качелей донеслись приглушенные слова извинений. Мэтью толкнул в плечо Ника:

– Ник?

– Ладно, – сказал Ник. – Прости. Черт.

– Хорошо, прощаю, – ответила она. – Только помните – имейте хоть немного уважения.

Ван Ыок сохраняла самообладание лишь до тех пор, пока не вошла в дом, где было уже невозможно устоять перед тем, чтобы не отстучать степом пару шагов до лифта и не выразить свой пьянящий восторг – наконец-то она начала высказываться.

Джейн бы точно это одобрила.

48

«…Дорогой читатель, желаю тебе никогда не испытывать того, что испытывала я тогда…»[36]

Отперев дверь и войдя домой, Ван Ыок мигом стала серьезной, увидев мрачное лицо матери. Она усадила ее рядом.

– Ты хотела услышать больше. Но мне не хотелось, чтобы в тебе поселилась моя печаль.

– Я хочу знать твою историю. Все, что ты захочешь рассказать.

Как будто ворота шлюза открылись, и ее матери стало проще говорить, чем продолжать молчать.

* * *

Слушая маму, Ван Ыок ощущала в себе отголоски тех многочисленных историй из первых рук, прочитанных за все эти годы.

Им удалось сбежать с третьей попытки – ее матери, отцу и тете. Это было в тысяча девятьсот восьмидесятом году. Ее матери тогда был двадцать один год. Их лодка, как и многие другие рыбацкие лодки, была не самым безопасным судном – она предназначалась для хождения по рекам, а не для открытого моря.

Очень много людей. Мало мест. Минимальное количество вещей. Еды и воды в достаточном количестве на несколько дней. Нелепые ожидания. Вера. Страх.

Когда через три дня у лодки сломался мотор, никто даже не удивился. Им бы повезло, если бы вскоре течение вынесло их к берегу или кто-нибудь отбуксировал их. Когда прошел день, они еще были спокойны. Но потом прошел еще день, и все заволновались. Палящее солнце и спокойная бирюзовая вода могли бы их убить. Они уже и так сидели в помоях из экскрементов, воды, пробивающейся из течи, и страха.

Сначала дети плакали так сильно, что их невозможно было успокоить, но потом у них не осталось энергии. Воды почти не осталось. Ее мама была беременна шестнадцать недель. Отец и тетя, Хоа Ньюнг, заботились о ней, как могли, но ее организм был обезвожен и обессилен из-за рвоты. Их товарищи, теснящиеся в вонючем суденышке, словно сардины в бочке, возмущались тем, что папа давал ей воду глоток за глотком – ведь ее наверняка снова стошнит.

Вскоре у них не осталось ничего, кроме отчаянной надежды, которая и привела их на эту лодку.

Мама вспоминала, как смотрела в безжалостное небо и, потому что чувствовала, что скоро умрет, загадывала, может, и бессмысленные, желания. Она понимала, что, когда ей осталось так мало, следует уже молиться, но после того, что она видела и пережила, сначала во Вьетнаме, потом в этом путешествии (которое в итоге оказалось напрасным), у нее больше не осталось веры. И поэтому она просто загадывала желания, глядя в бесконечное голубое небо. Пусть малыш выживет, пусть малыш будет сильным, пусть малыш вырастет, не зная страха, не зная голода. Будет свободным. Позволь мне умереть, а моему ребенку выжить.

Когда кто-то заметил на воде еще одну лодку, все облегченно выдохнули. Наконец-то им повезло, и у них появился шанс добраться до пункта назначения. Атмосфера стала чуть ли не праздничной. Но когда лодка подплыла ближе, они узнали в ней судно тайских пиратов. Тут все сразу занервничали. Убежать невозможно. Им нужно было, чтобы эта лодка приблизилась – немного воды и помощь с мотором их единственная надежда на выживание. В спешке и панике детей спрятали в трюме. Кто-то из женщин начал плакать и кричать – они уже поняли, какая судьба их ожидала.

Отец и Хоа Ньюнг отрезали маме волосы и размазали моторное масло по ее лицу и рукам. Папа снял с себя рубашку и надел на маму. Она едва осознавала, что они делают, но поняла, что происходило, когда пираты связали две лодки вместе и забрали с собой группу женщин, в том числе и ее сестру.

Мама думает, что выглядела как грязный маленький мальчишка – никто из пиратов даже не посмотрел в ее сторону.

На следующий день женщин вернули на лодку. Все молчали, горюя о том, что им пришлось пережить. Мужчинам было стыдно за то, что им не хватило сил это остановить. Пираты забрали все ценное, что смогли найти, и даже вырвали золотые зубы у пяти мужчин.

На следующий день рядом проплывала еще одна лодка. Им дали еды, воды и помогли починить мотор.

Через день после этого у матери случился выкидыш, а их лодка вышла к суше.

Люди были так рады увидеть простирающиеся перед ними пляжи, что стали выпрыгивать из лодки. Хоть и были без сил. Многие вообще не умели плавать. Но им помогали те, кто умел.

Ван Ыок представляла себе формы, которые появлялись на воде – звездочки, круги и волнистые линии, – когда люди собирались вместе, тянулись друг к другу, чтобы убедиться, что все живы, все здесь. Столько радости после невообразимой муки.

* * *

В этом и была причина всех маминых страданий – она не могла простить себе того, что случилось с сестрой.

– Мы поэтому никогда не виделись с моей тетей, Хоа Ньюнг?

– Я чувствую себя такой виноватой, словно это было вчера. Она могла бы спастись сама, отрезать себе волосы, вымазать лицо, но вместо этого спасла меня.

– Она хотела помочь тебе и позаботиться о ребенке.

По лицу мамы бежали слезы.

– Все было напрасно. Я и ребенка не смогла спасти.

– Мама, лучше бы никто не смог сделать. Уверена, тетя тоже тебе это говорила.

– Мы никогда не обсуждали то, что произошло.

Ван Ыок изо всех сил старалась унять головокружительное облегчение от того, что ей наконец хоть что-то рассказали, пусть даже эта история разрывала ее сердце на части. Это было не хуже ее тревожных мыслей. И наконец у нее была одна настоящая история, за которую можно было бы зацепиться.

Все эти годы Ван Ыок старалась представить себе тяжесть маминой ноши, вес невысказанных страданий и стыда. Она знала, что это был один из способов справиться с пережитым. Люди выстрадали всю боль и перетерпели опустошительное путешествие, путешествие, из-за которого оставили все. Затем провели под этим жирную линию и перешли к следующей задаче. Если им повезло, они выжили. Если им повезло, им предложили убежище в Австралии, Америке или Канаде. Если им повезло, они в конце концов воссоединились с членами своей семьи. Они смотрели вперед. Они научились новому языку. Они получили работу. Они продолжали жить. Им очень повезло. Так они считали.

Ван Ыок еще никогда не слышала, чтобы мама говорила так долго. Они сидели рядом на диване, и мать позволила Ван Ыок обнять ее. Она позволила Ван Ыок это и не сопротивлялась. И Ван Ыок вдруг услышала, как произносит слова, которые родители говорят детям, когда те просыпаются от кошмаров. Тише, тише, все хорошо. Все уже закончилось.

49

Джесс уехала в лагерь, и их кино по пятницам отменилось. Ван Ыок после школы и подготовительного клуба предстояло весь вечер пробыть одной, и поэтому она наконец согласилась, чтобы Билли пришел к ней в гости. Чтобы выйти из-под домашнего ареста, он решил «отправиться на пробежку».

Ее родители спустились вниз в пятнадцать минут седьмого, где их должен был встретить Бао, чтобы они вместе отправились на свой традиционный пятничный ужин.

В половине седьмого зазвонил домофон.

В ожидании Билли Ван Ыок огляделась по сторонам.

Старики провели осмотр квартиры за нее:

– Виниловые диван и кресла, и на ручке одного из кресел дырка, заклеенная изолентой.

– Полиэтиленовая «кружевная» скатерть на столе, а телевизор с большим экраном кажется слишком огромным для небольшой гостиной.

– Маленькая кухня, вертикальная электрическая плита.

– Он будет впечатлен.

– По крайней мере, она спрятала кошмарные детские фотографии.

Ван Ыок сразу вспомнилась сцена из фильма «Девушка в розовом»[37], в которой Энди говорит Блейну, что не хочет, чтобы он видел, где она живет. А она жила в доме!

Она попыталась успокоиться, вспомнив, что они с Билли будут только вдвоем. Не будет ничего неправильного, что бы она ни сделала, ни сказала, кем бы она ни была. В ней боролись уже знакомые радостное возбуждение и отвращение из-за всей этой истории с желанием, которое лишь усилилось, потому что маленькая колбочка была у нее, надежно спрятанная под бумагами в верхнем ящике стола.

Билли постучал. Она впустила его, и они сразу же пошли в ее комнату. У нее была очень красивая комната. Ван Ыок на протяжении многих лет украшала ее разными находками из секонд-хендов, и это место всегда радовало ее, стоило ей зайти сюда. Билли подошел прямиком к окну.

– Крутой вид! – сказал он.

Вечернее солнце отражалось в шестидесяти семи прозрачных пробках от графинов, которые она подвесила к оконной раме на леску на разной высоте. Они были похожи на искрящуюся занавеску, закрывающую все окно. Ей пришлось вмонтировать в алюминиевую раму деревянные бруски, чтобы установить эту инсталляцию.

– Люди часто роняют графины, так что в магазинах случайных вещей всегда можно найти множество одиноких крышек от них.

Они стояли, купаясь в радужном переливе солнечного света, и Билли наклонился, чтобы поцеловать ее. Он довольно простонал «М-м-м», как будто устроился в невероятно уютном месте, и Ван Ыок позволила ему наслаждаться этим ошеломляющим моментом целую минуту, а потом отстранилась.

– Прости, я хотела сразу сказать, как ты вошел. Я не могу, не могу ничего делать – только не здесь.

– Уверена? – Билли еще раз поцеловал ее.

Несмотря на соблазн, она проявила силу воли.

– Слишком маленькое расстояние – между входной дверью и моей комнатой. Я не чувствую себя в безопасности.

Билли плюхнулся на кровать с шутливым мучительным стоном.

– Ты убиваешь меня.

– Я знаю. Но мы не можем.

Билли сел.

– Да и мне нельзя задерживаться – я же типа «на пробежке». Итак, чем хочешь заняться в воскресенье?

– Не знаю. – Ван Ыок села на кровать рядом с ним. – Я еще никогда не была на свидании, так что жду, что ты все устроишь.

– У нас почти три с половиной часа. Это один из самых длинных фильмов в истории человечества. И я точно знаю, что хочу сделать, – улыбаясь, сказал Билли. – Я отведу тебя в секретное место.

– Куда?

– Ну так это же секрет.

– Я тоже знаю одно место, куда хотела бы отвести тебя.

– Какое?

– Я поддержу твою игру: это секрет. Но он связан с едой, – ответила она.

– Похоже, это займет у нас часа два?

– Да, так что мы сможем заняться чем-нибудь еще.

– Мы можем погулять.

– Я могу держать тебя за руку. И есть еще одно местечко с едой. Но туда мы отправимся в самую последнюю очередь, оно рядом с «Новой». И мы встретим Джесс после кино?

– Конечно. Как дела с родителями, бедняга?

– Дома, как в Арктике. Родители ненавидят меня. Их ненависть выльется в нашу семейную «беседу» с Драйденом, где мои дерьмовые поступки будут проанализированы и выставлены на всеобщее обозрение, чтобы все могли их увидеть и начать презирать меня. Со временем ненависть, конечно, уменьшится и оттепель, скорее всего, совпадет с футбольным сезоном. – Он перестал дурачиться: – Больше всего их бесит то, что я перестал следовать идиотским планам. Какими будут последствия? Буду ли я помнить, что должен стать знаменитым врачом, или вычеркну из списка и это?

Билли виновато посмотрел на нее.

– И почему-то они связывают это с тобой.

– Я плохо на тебе влияю?

– Я попытался убедить их: твое влияние, наоборот, противоположно плохому, но мама вбила себе в голову, что я начал меняться, как только появилась ты.

Это было обидно. Ван Ыок никогда и не думала, что ей важно одобрение семьи Билли, но ощутила досаду, когда они так несправедливо обвинили ее, тем более что понимала – в их глазах она им не ровня.

– Если бы они только знали – ты бы никогда не нашел себе такую девушку, которая была бы помешана на учебе сильнее, чем я.

– Я все им про тебя рассказал.

Билли лег на спину и увлек Ван Ыок за собой. Когда она попыталась встать, он попросил:

– Просто полежи со мной.

Билли передвинул руку, чтобы ей было удобнее, и невинным поцелуем поцеловал ее в ухо, а потом закрыл глаза.

– Расскажи что-нибудь, чтобы мне стало лучше.

Чтобы ему стало лучше.

Чтобы ему стало лучше?

Она подумала о том, что именно значит «плохое влияние» – это все только из-за того, что она не входит в их крошечный социальный круг?

Ван Ыок смотрела в потолок и думала о том, что пережила ее семья, эта история была еще свежей и бередила душу.

Она думала о семье Деби во время Второй мировой войны – о том, через что они прошли в Варшавском гетто и потом, когда скрывались, о том, как их преследовали, и о том, что многие погибли.

Она думала о семьях в Газе в две тысячи четвертом году, когда нигде не было безопасно из-за воздушных бомбардировок Израиля – ни в школах, ни в больницах.

Она думала о девушках-школьницах, похищенных в Чибоке, Нигерия, которых до сих пор не спасли.

Она думала о семье из Южного Судана, которая недавно переехала в соседнюю квартиру дальше по коридору, и о рубцах, покрывающих все лицо и шею главы семейства.

Она думала о миллионах лишившихся всего людей, согнанных в лагеря беженцев по всему миру.

Бескомпромиссный принцип относительности, по которому она жила, подвел ее. Усердно учиться? Старательно заниматься? Это не так плохо, как жить под тиранией коммунистов. Устала после школы? Зато тебе не пришлось рисковать своей жизнью, переправляясь через океан на протекающей лодке. Чувствуешь себя одинокой? Попробуй попрощаться со своей семьей, зная, что никогда больше не увидишь ее.

Нет, родители никогда ей так не говорили – но ей было достаточно знать их прошлое. Ей почти семнадцать, она сама способна наказать себя. Ощущения угнетения, лишений, страха, которые передались ей по наследству, заставляли желудок сжиматься. И ей никогда от них не избавиться.

Чтобы ему стало лучше, значит?

Она взяла себя в руки.

Его проблемы были настоящими, для него, сейчас.

Ван Ыок скосила глаза на Билли, готовая сдаться и поцеловать его, но он дышал ровно и глубоко – заснул. Тогда она стала разглядывать его красивое лицо и старалась не завидовать этому мальчишке, которому никогда не придется сравнивать свои ежедневые передряги с чем-то худшим, чем другие такие же передряги выходца из привилегированного класса.

Держаться своих принципов и отказаться от гребли – это действительно требовало немало мужества. Понятное дело, ни родители, ни школа не поверят, что его решение окончательное. Они по-прежнему ждали, что он покорно подчинится и вернется в восьмерку.

После всех этих расписаний, планирований и контроля он находился в свободном падении. Попрощался с множеством перспектив. Его предки с их собственными представлениями о долге, уважении и послушании, должно быть, взирали на него с хмурым видом; превосходя его числом, они через время и пространство бросали в него свои дипломы и трофеи.

Но он принял решение. Повернулся спиной к их «победам». Попрощался с надежным статусом «единодушие». Да, это было очень храбро.

Ван Ыок разбудила Билли поцелуем.

* * *

Провожая Билли к лифту, Ван Ыок смотрела на заляпанный бетонный пол, низкие потолки и торчащие трубы коридора совершенно по-новому. Она бросила на парня быстрый взгляд – судил ли он окружающую ее обстановку так же жестко, как она сама? Но он, похоже, смотрел только на нее. Когда двери лифта уже закрывались, Билли послал ей воздушный поцелуй.

Она позаботилась, чтобы между его уходом и приходом родителей было ровно полчаса – не дай бог они бы встретились! И все же Ван Ыок вышла в коридор, снова зашла в квартиру и понюхала воздух (дважды), чтобы убедиться, что запах Билли их не выдаст. Она прошла в свою комнату и понюхала подушку – к ее счастью, она еще хранила едва ощутимый аромат Билли, – а потом нашла на ней его волос, с аккуратностью криминалиста сняла его, завернула в бумагу и выбросила в мусорное ведро.

50

В воскресенье время тянулось медленно, хотя после обеда Ван Ыок успела позаниматься на гобое и сделать домашнюю работу по математике, время от времени прерываясь на то, чтобы понюхать подушку.

Благодаря письму от мисс Нортон, в котором она настоятельно советовала всем ученикам посетить показ «Короля Лира» в «Нове», в кои-то веки Ван Ыок не составило труда получить разрешение на то, чтобы пойти. Джесс тоже уговорила родителей отпустить ее посмотреть фильм, аргументировав тем, что это пойдет на пользу ее учебе. Девочкам даже разрешили добираться самим, хотя Ван Ыок пришлось согласиться, что она напишет папе, когда они сядут в трамвай до дома, чтобы он встретил их на остановке.

Билли, несмотря на его домашний арест, тоже отпустили.

Доехав на трамвае до центральной части города, они пересели на Свонстон-стрит на другой трамвай до Кардтона, где вышли, чтобы пройти пару кварталов до кинотеатра пешком.

– Ты бы только видела себя! – сказала Джесс. – Светишься так, как будто внутри лампочка.

Именно так Ван Ыок себя и чувствовала – как будто она светится, как будто свет наполняет ее изнутри, но в то же время она собранна. Любовный адреналин. Любовь? О, боже. Это слово не казалось неправильным. Но ничего хорошего от этого ждать не стоило. Со старым добрым безответным увлечением еще можно было справиться, там все понятно, оно занимало свое место в ее мире. Но любовь? Это было чем-то абсолютно другим. Девушки остановились.

– Ну а теперь что? – спросила Джесс. – Я что-то не то сказала? В тебе нет ни капельки света?

– Нет, свет есть. – Они пошли дальше. – Теперь понятно, откуда пошло выражение «сохнуть по кому-то».

– Да нет, вряд ли этот свет тебя иссушит. Внутри же не дракон, – заметила Джесс.

Когда они подошли к кинотеатру, Билли уже был там. Стоял, прислонившись к стене, рядом с… со своим отцом.

Билли увидел ее, но ничем себя не выдал. Ван Ыок повела Джесс в «Брунеттис».

– Пойдем, посмотрим на вкусняшки.

– Я только за.

Они едва закончили восхищенно рассматривать первый прилавок с миниатюрными канноли, когда вошел Билли.

– Прости, он прилип ко мне как банный лист. Хотел убедиться, что я зашел в кинотеатр.

– Куда я сейчас и направлюсь, – сказала Джесс. – Не хочу пропустить анонсы. Веселитесь, детишки.

– Спасибо, Джесс, – поблагодарила Ван Ыок. – Встретимся, когда сеанс закончится.

– Знаешь, мы будем здесь, – Билли показал на прилавок с мороженым в самом конце длинного помещения кафе. – После кино. Если ты позволишь мне угостить тебя мороженым в знак благодарности.

– Ты хочешь поблагодарить меня мороженым? – спросила Джесс и посмотрела на Ван Ыок. – Все сомнения, которые у меня были, рассеялись как дым.

Она лукаво улыбнулась и направилась к выходу.

– Какие сомнения? – спросил Билли в спину Джесс. – Какие у нее были сомнения? С чего бы кто-то стал сомневаться во мне?

– Думаю, ты сам ответил на свой вопрос, – сказала Ван Ыок. Она склонила голову набок, словно обдумывая, как лучше объяснить ему. – В тебе есть что-то от высокомерного придурка…

– Но ты-то так больше обо мне не думаешь. Теперь, когда знаешь меня… – произнес Билли, взяв ее за руку.

– Теперь, когда я тебя знаю, то думаю, что ты ничего.

Но она не смогла сдержать предательской улыбки, которая разрушила весь ореол волшебства вокруг этого «ничего».

Они пошли по Лигон-стрит мимо ресторанов, в большинстве итальянских, и магазинов одежды, в большинстве сетевых марок, вышли на Свонстон-стрит, где прыгнули в трамвай.

– А если нас кто-нибудь увидит?

Билли наклонился и поцеловал ее.

– Мне все равно.

Ван Ыок выпрямилась на сиденье.

– Мне тоже. – Она постаралась, чтобы это прозвучало убедительно. – Куда мы едем?

– Я уже говорил тебе – в особенное, секретное место.

Они сошли на остановке недалеко от дома Билли. Ван Ыок была удивлена и немного напугана, но радостное предвкушение взяло верх. Может, ему удалось сделать так, что в его доме никого не будет? И они с пользой проведут все это время в его комнате? Но между ними точно ничего будет, если он даже и планировал.

Но они свернули на другую улицу, параллельную улице Билли. Где-то на середине пути он повел ее по выложенной серо-голубым камнем тропинке в аллею, где они завернули за угол и вышли не к очередным заборам и гаражам задних дворов, а на маленькую улочку, которая была спрятана между двумя улицами, которые она знала.

Билли улыбнулся, глядя на ее радостное лицо. Дома здесь были викторианскими, с террасами, какие-то одноэтажные, какие-то двухэтажные. Сквозь кованые заборы и изгороди в окнах мерцал свет. По обе стороны улицы стояло не меньше пятнадцати домов, эдакий удивительно маленький райончик, вырезанный в другом, большом. Но улица эта была какой-то потусторонней: по обе стороны от нее выстроились апельсиновые деревья с темно-зелеными листьями, их кроны образовывали арку.

Прогулка по узкой дороге, окутанной острым апельсиновым ароматом – цитрусовым, вяжущим, сладким и глубоким, – была похожа на сон. Этого не могло быть на самом деле. Ван Ыок остановилась, закрыла глаза, вытянула руки и покружилась. Они медленно шли по улице в сгущающихся сумерках, едва касаясь друг друга руками. Когда улица кончилась, Билли остановил Ван Ыок, осторожно закрыл ей глаза. Когда он отнял руку, она открыла глаза и увидела указатель – Атиенза-лейн.

– Какая у него история?

– Люди, которые живут неподалеку, приходят сюда в сезон, чтобы собрать апельсины. И мы с Мэл как-то разговорились с одной женщиной, которая жила вот здесь, – он показал на второй с конца дом через дорогу. – Какая-то из давно живущих тут семей приехала из Севильи, где – я там не был, так что могу только предполагать – на улицах города растут целые рощи апельсиновых деревьев. Эта семья предложила привезти сюда деревья, если остальные согласятся ухаживать за саженцами перед своими домами. Люди согласились. Вряд ли это было с одобрения городского совета, но эта улочка спрятана так глубоко от посторонних глаз, что вряд ли кто-то из официальных лиц когда-нибудь узнает об этом, а если кто-то и знает, то они притворяются, что им ничего не известно. Ну а семья полюбила это место – на улице пахло так же, как у них дома. Ну, ты понимаешь – когда выросли все деревья.

Ван Ыок улыбнулась.

– Они пустили корни.

– И – это последняя деталь – эти деревья приехали прямиком из Севильи, их плоды немного горчат и кожа у них грубая, но мармелад из них получается просто класс. Так Мэл говорит.

– Мне нравится эта история.

– И еще это отличное место, чтобы поцеловать тебя.

– Здесь именно так и пахнет.

– Как?

– Поцелуем, когда ты вот-вот влюбишься в кого-то, – прошептала она, закрыла глаза и отдалась своим чувствам.

* * *

Они перешли через реку по пешеходному мосту, прошли через Биррарунг-Марр[38] к берегу реки напротив ангаров с гребными лодками и вышли к уличным лоткам – здесь продавалась еда из Вьетнама, Лаоса, Малайзии, Китая… Сезон скоро должен закончиться, но пока солнце садилось не рано и вечера еще были длинными, рынок работал.

Ван Ыок оглянулась и заметила палатку Генри. Люди стояли в очереди за едой. Она помахала рукой Шерри, которая обслуживала покупателей, и увидела красную бандану Гари. Он готовил сатэй на небольшом гриле. Довольный Генри стоял неподалеку. Она взяла Билли за руку и повела за собой.

– По официальной версии я в кино, так что никому ничего не говори, иначе я труп. Это Билли.

Они пожали друг другу руки, улыбнулись и по-дружески поприветствовали друг друга.

– Давайте принесу вам что-нибудь поесть. Чего хотите?

– Выбери сам, – ответила Ван Ыок и сказала Билли: – Здесь все очень вкусно.

Когда Генри принес им две полные коробки лапши, она полезла в сумку за кошельком – сегодня она позволила себе карт-бланш на расходование денег из резервного фонда. Возможно, это больше не повторится, и она решила просто наслаждаться моментом. Билли положил свою руку поверх ее и полез в карман.

Генри запротестовал.

– Все за мой счет. Бонус для работников.

В каждой коробке оказались огурец, лапша, мятный салат, арахис, маленькие кусочки чили, две малюсенькие липкие клецки из красной фасоли и несколько шашлычков из курицы, только что снятых с гриля.

– Ты лучше всех, – сказала Ван Ыок.

Генри улыбнулся.

Они нашли пустую скамейку под платаном. По реке плыла прогулочная лодка, украшенная праздничными гирляндами, которые разными цветами отражались в ребристой поверхности воды; люди на лодке танцевали. До них доносились приглушенные звуки уличной группы, выступающей дальше на берегу. Похоже на Darjeelings.

Они ели эту вкуснятину в тишине, иногда нарушаемой довольными стонами Билли (о боже, это просто потрясающе). Ван Ыок удивленно заметила, что эти стоны очень походили на те, которые он издавал, когда целовал ее, как будто она тоже была на вкус «о-боже-просто-потрясающая».

Она где-то читала, что те, кто испытывают чувственное наслаждение от еды, могут оказаться хорошими любовниками. Если верить этому, Билли обладал превосходным потенциалом.

Когда пришло время возвращаться на Карлтон-стрит, они решили пройтись пешком, но, по возможности, только аллеями. Вернувшись к площади Федерации, они двинулись по аллеям на север, к Ла-Троб-стрит, начав с Оливер-лейн и закончив на Эксплорейшн-лейн. Затем прошли через Карлтонские сады, где не удержались от искушения и поцеловались в свете уличного фонаря – несмотря на то, что Ван Ыок избегала демонстрации чувств на публике.

Билли обнял ее. Они стояли так близко друг к другу, что их тела соприкасались с ощущением абсолютной гармонии. Ван Ыок чувствовала: Билли – это… тот самый. Она поцеловала его в тени деревьев и ощутила, как будто заново, как живо отзывается ее тело на его.

– Знаешь, что странно? – спросил он.

– Что когда я целую тебя, мое сердце начинает колотиться как бешеное, хоть я и стою не двигаясь?

Он покачал головой.

– Я никогда не думал, что влюбиться можно так… легко.

– Я тоже.

Она чувствовала себя так, как будто парила в облаках.

– Я как будто больше не могу без тебя, и это случилось вот так, – он щелкнул пальцами.

И тут же Ван Ыок почувствовала знакомый укол сомнения – ей было прекрасно известно, почему Билли влюбился внезапно, – но она решительно отбросила эти мысли. Это было их свидание, несколько часов только вдвоем – и это может больше никогда не повториться. Поэтому она собиралась наслаждаться этим вечером, пусть и с шорами на глазах.

– К этому нужны предупреждающие надписи, как на лекарствах, вызывающих зависимость, – сказал он, когда они перебегали через дорогу на Граттан-стрит.

До встречи с Джесс оставалось всего полчаса, а Ван Ыок хотела успеть еще кое-что.

* * *

Они остановились перед входом в «Ридингс».

– Конечно, это не сравнится с ароматом апельсиновых деревьев, но это один из моих самых любимых запахов.

Войдя внутрь, Ван Ыок сделала глубокий вдох. Новые книги.

– Давай так: мы разделимся и каждый выберет книгу для другого. Пять минут – и встречаемся у кассы.

– Ладно, пять минут без тебя я смогу выдержать.

Билли нежно поцеловал ее в губы, как будто им предстояло расстаться на более долгий срок. Девушка за кассой улыбнулась Ван Ыок, и если обратить эту улыбку в слова, она бы сказала: «Вау-у-у».

Они разбрелись по магазину. Ван Ыок первым делом решила поискать новые издания «Джейн Эйр». У потенциальных читателей всегда должен быть доступ. Ну да, она нашла три издания.

От буквы «Б» она перешла к «М», выискивая книгу, которую решила купить для Билли, – сборник рассказов и эссе Роберта Музиля[39]. Она взяла тонкую книгу с полки и погрузилась в нее, довольная тем, что помнила цитаты оттуда, и гадая, что для нее выберет Билли. Она видела его голову в нескольких рядах от себя.

У кассы Билли показал, что собрался купить ей – «Жизнь Шарлотты Бронте» Элизабет Гаскелл. Идеальный парень выбрал идеальную книгу. Она посмотрела ему прямо в глаза. «…я чувствую, как меня влечет к нему, я понимаю тайный язык его взглядов и движений. Хотя его богатство и положение в обществе и разделяют нас, в моем уме и в моем сердце, в моей крови и в моих нервах есть нечто, что меня роднит с ним»[40].

Они улыбнулись друг другу, поцеловались, оплатили покупки, обменялись книгами, а потом перешли через дорогу, чтобы встретиться с Джесс.

* * *

Они ехали домой на трамвае, и Джесс могла говорить только об Элайзе из класса Ван Ыок – как она познакомились с Элайзой, как она сидела рядом с Элайзой, как она говорила с Элайзой, как она провела антракт с Элайзой, как она поделилась с Элайзой «Мальтезерс».

– Какая она? – спросила Джесс. – Ну, Элайза.

– Милая. Занимается бегом. Она фантастическая бегунья.

Джесс загадочно улыбнулась.

– Да, мы вместе собираемся на пробежку в субботу.

Ван Ыок искоса посмотрела на нее.

– Ты же не бегаешь.

– А сейчас бегаю. Ей нравятся девушки?

Ван Ыок пожала плечами.

– Не замечала, чтобы ей нравились мальчики. Так что, твое ожидание подошло к концу?

– Не знаю. Но девушка может и помечтать. И собраться на пробежку с другой девушкой. Как свидание?

Ван Ыок рассказала все Джесс.

– Ну а потом… потом ты и сама там была.

– Как по мне, нельзя закончить свидание лучше, чем съесть рожок с двумя шариками шоколадного и тутового мороженого, – мечтательно произнесла она. – А как он смотрел на тебя, когда желал спокойной ночи на трамвайной остановке…

– Но вот все закончилось. Прощай, счастье. – Ван Ыок откинулась на спинку сиденья. – Думаю, это и есть пучина отчаяния. И прямо сейчас я по уши в ней. Или она во мне.

Джесс посмотрела на нее своим фирменным взглядом: немного скептицизма и толика понимания.

– Во-первых, а я думаю, это еще не конец. А во-вторых, тебе никогда не нужен был парень, чтобы чувствовать себя счастливой, он не нужен тебе и сейчас.

– Он мой окончательный и безусловный «мяу», в этом я ни на секунду не сомневаюсь. Вот прямо сейчас мне очень сильно хочется поцеловать его. И если я этого не сделаю, то мое счастье испарится. Это тяжело.

– Твоя правда.

– А что бы ты сделала? Только честно.

– Я? Я бы снова загадала желание.

– Правда?

– Конечно! Просто даже потому, что я не верю в них. Но ты? Без этого ты не станешь счастливой. Тебе просто необходимо помучиться, пострадать. Тебе нужно перезагадать желание. Но у тебя есть проблема, – Джесс легонько толкнула плечом Ван Ыок, – ты все время спрашиваешь, что бы сделала чертова Джейн? Это позволяет тебе выйти за рамки честности. Ты слишком порядочная, во вред себе.

– Я всегда была честной. Еще до Джейн.

– Но она сделала тебя еще хуже. Эй, а может, в глубине души, ты не хочешь быть счастливой? Об этом ты никогда не задумывалась, моя безумная подруга?

– Я хочу быть счастливой.

Когда они выходили из трамвая, Джесс остановилась и с задумчивым видом спросила:

– А разве апельсиновые деревья цветут так рано?

51

Той же ночью, свернувшись калачиком в спальне, Ван Ыок думала о лодках, корнях, горьком мармеладе и о том, что делает дом домом. Сколько раз нужно наступить на дорожку, чтобы на ней остались следы, чтобы кусочки души склеились воедино? Что заставляет нас привыкать к месту, которое мы зовем домом? Кто сказал, что нужно сначала похоронить в этой земле того, кого любите, чтобы потом считать ее своим домом?

Следующим утром Ван Ыок опустилась на колени на грубую асфальтовую дорожку, тщательно смахнула песок, окружавший серебряный диск, который она фотографировала, при этом осознавая, что может выглядеть странно, но ей было все равно; все вокруг знали ее; это были улицы, чтобы гулять, фотографировать, преображаться. На этой тропинке сохранилась ее ДНК из-за когда-то ободранных в детстве коленок.

Именно в этот момент ее настигло озарение – новая идея для портфолио.

Это было потрясающе: дороги, по которым мы проходим, поглощают нас, с каждым шагом земля впитывает какие-то частички нас. Какие только волокна можно вытащить из наших подошв, когда мы идем по улицам, уставшие, полные надежды, испуганные, счастливые, восхищенные красотой вокруг или переполненные печалью из-за того, от чего убегаем или к чему возвращаемся.

Казалось, дороги гудят от энергии, впрессованной в них.

Ощущение корней было подарком, который ей подарили родители.

Блестящая серебряная цепочка из ее дисков в дорожках.

Зеленые и фиолетовые стеклышки, похожие на драгоценные камни, раскрасившие своим блеском последнюю волну мигрантов, трудящихся в легкой промышленности, которых в итоге заменили женщины, такие как ее мать, переместившиеся из старых мастерских на Флиндерс-лейн в спальни, гостиные и гаражи.

Исключительное право школьного двора на сочный зеленый.

А ее исключительным правом было увидеть все это и рассказать миру. «Для меня это имеет такое же значение, – думала она, – как и для всех остальных. Связь с тем местом, на котором мы стоим. И знание, что то место, где мы стоим, – это дом».

* * *

Когда-нибудь в будущем революционные открытия в портфолио как-то и обнадежат ее. Но не сейчас. Что сможет успокоить ее?

Ван Ыок снова вспоминала каждую деталь свидания. Одно идеальное свидание лучше, чем никаких свиданий. Но она предпочла бы, чтобы свиданий у нее было больше, чем одно, и даже была согласна на много так себе свиданий. Потому что свидание с Билли означало больше времени с ним.

Она достала колбочку из укрытия, положила ее на стол и откинулась на стуле, даже не став зажигать свет. Ван Ыок соскользнула в царство полной и безостановочной жалости к себе – начиная жалеть себя потому, что с Билли все скоро изменится, и заканчивая жалеть себя потому, что она не могла оправдать собственную жалость к себе, сравнивая свое ничтожное положение с настоящей угрозой жизни, которые пережили ее мать и тетя.

Грустные и разозленные, они завернулись в одно тяжелое одеяло праведных страданий.

Она посмотрела на колбочку желаний, в полоске серебра отражалось подсвеченное ночное небо над городом.

Возьми меня. Возьми меня. Возьми меня.

Заткнись.

Желания выходили какими-то легкомысленными, слова сами складывались в фразу, Ван Ыок даже не приходилось думать.

Она не собиралась загадывать, чтобы Билли не считал ее потрясающей и не предпочел всем остальным девчонкам.

Она не собиралась загадывать ничего другого, чтобы не создавать очередных, других, проблем.

Нет, Джесс придумала все верно: ей просто нужно разжелать то первое желание. И она снова бы вернулась в привычную реальность. В те времена, когда Билли не знал о ней, и не хотел знать, и не замечал ее.

В страну истинных вещей.

Вот, это все, что ей нужно сделать.

Легко.

К тому же она все равно ни во что такое не верит.

Сколько еще можно повторять?

Итак.

На кону ничего не стояло, честно.

Не будет никакого желания!

Подумаешь, Билли Гардинер всего лишь любит Ван Ыок Фан.

Должно быть.

Тогда почему она сидела здесь, в темноте, уже два часа, опустошенная, и все откладывала это простое действие – взять со стола маленькую стеклянную колбочку?

Потому что, даже если существовала крошечная вероятность того, что она действительно пожелала любви Билли и это желание сбылось, Ван Ыок была бы без этой любви как без воздуха.

Она не хотела его потерять.

Но она не была готова жить во лжи.

Эти две вещи никогда не примирятся между собой, сколько бы она тут ни сидела, глядя в глубокую ночь.

Ван Ыок подняла со стола колбочку.

И держала в руке бог знает сколько времени.

Держала до тех пор, пока колбочка не нагрелась до температуры тела.

Сделав глубокий вдох и всхлипнув, Ван Ыок загадала, чтобы первое желание никогда не сбывалось.

С бешено колотящимся сердцем она разжала ладонь. Колбочка пропала. Снова. Исчезла. Подевалась куда-то. Упала на стул. На пол. В ее рукав.

Да и какая разница?

Ветер выл и бился в оконную раму.

Дело было сделано.

Все так же в полной темноте она на негнущихся ногах подошла к кровати, упала на подушку, одетая, и уснула, тихо плача горячими слезами, с болью сознавая, что поверила в невероятное, и сердце щемило от того, что ожидало ее после второго желания.

52

В окно просочилось утро, отвратительное и серое.

Фрукты и йогурт. Тост и «Веджемайт». Несмотря на этот мрачный новый мир, в котором она проснулась, Ван Ыок с облегчением увидела: ее мама выглядит лучше – беззаботнее. На лице, которое обычно выражало – что? – скорее, апатию, – играла легкая улыбка.

– Мама?

– Ван Ыок.

– Ты уже уснула, когда я пришла?

– Да, и я хорошо спала.

– Что-то случилось?

Теперь мама улыбнулась по-настоящему.

– Вчера вечером я разговаривала со своей сестрой, Хоа Ньюнг.

– Что?

– Да. Я позвонила ей по телефону.

– Круто! В смысле, я так рада.

– Мы долго разговаривали.

– И вы говорили о?..

Мама кивнула.

– Она все это видела по-другому. Была очень рада, что меня не забрали на лодку к пиратам. Гордилась, что ей удалось защитить меня. Она знала, что спасла меня. И это чувство – силы – помогло ей исцелить душу.

Ван Ыок всегда ощущала тень печали и вины за все то, что пережила мать, хоть и узнала обо всем совсем недавно. Ее мама горевала и винила себя в страданиях своей сестры. И в том, что покинула свою мать. Несомненно, бабушка тоже горевала и винила себя в том, что отправила своих дочерей в другую жизнь, не зная, будут ли они в безопасности, но просто надеясь на это. И наверное, еще она винила себя за то, что оставила свою семью, когда вышла замуж и искала счастье и новую жизнь в городе. Как далеко это могло зайти? Может, Ван Ыок должна была разбить эту цепочку?

Может, теперь все изменится, когда история рассказана?

Такая тайна заставила бы вас замкнуться в себе.

Такая тайна сделала бы вас необщительной.

Такая тайна не позволяла бы вам обнимать свою дочь.

Взяв пакет с ланчем, Ван Ыок быстро обняла мать.

– Пока, Ма. Я так рада, что ты позвонила тете. Это большой шаг. Как думаешь, она может приехать к нам в гости?

Она была готова говорить об этом столько, сколько хотелось ее маме. Но мама лишь улыбнулась и нежно повернула дочь в сторону двери.

– Учись усердно, con. Мы можем поговорить после школы.

Когда лифт вздрогнул и остановился на первом этажа, Ван Ыок попыталась не думать о Билли, стараясь напомнить себе, что во Вселенной все в порядке. Ну, по крайней мере, в некоторых небольших частях Вселенной. Конечно, ее сердце разбито. Действительно, ей больше нечего ждать, кроме еще двух лет, когда Билли опять не будет обращать на нее внимание.

С другой стороны, она сдружилась с Лу и Майклом.

И мама наконец-то начала идти на поправку. Немного утешения, немного правды, немного единения – и это после стольких лет!

И все же ком в горле, похожий на камень, никуда не исчезал.

Она вышла на улицу прямо в холодные пальцы осени, в день первый.

Сегодня, этот самый день, станет самым худшим днем ее жизни; второй день тоже будет плохим, очень-очень плохим, лишь на капельку лучше, чем день первый.

Решительно сделав вдох, Ван Ыок приказала слезам отступить.

Ей потребуется много дней, чтобы избавиться от влюбленности в Билли, наверное, даже больше, чем эти два года, и она продолжит горевать даже после окончания школы.

Ван Ыок подняла глаза и пошла по дорожке к воротам.

Потом моргнула. Снова. И снова.

К ней навстречу спешил высокий, красивый парень с растрепанными светлыми волосами и в тренировочном костюме с логотипом «Кроуторн Грэммар».

– Ты здесь.

Билли небрежным жестом закинул руку ей на плечо. Но этого было мало. Он посмотрел на нее – в его глазах по-прежнему отражалось все, что они разделили прошлым вечером, – а потом обнял ее вместе с рюкзаком, как будто ему хотелось быть еще ближе к ней.

Похоже, она по-прежнему нравилась ему, как будто и не было никакого отмененного желания.

Нет, лучше сказать по-другому: она по-прежнему нравилась ему?!

Ее сердце то пускалось галопом, то останавливалось. Билли отпустил ее и поцеловал в ладонь.

– Конечно, я здесь. Мы же договорились, что пойдем в школу вместе. Я бы не осмелился лишить тебя своей компании.

Она изо всех сил старалась придать лицу строгое выражение.

– «Ну, знаете, в смысле непревзойденной дерзости и несравненной природной заносчивости нет равной вам», – сказала она спокойным голосом, хотя сердце ее колотилось словно бешеное. – «…Но я замолчала, так как чувствовала себя не в силах произнести столь длинную фразу: мой голос не слушался меня».

Билли узнал цитаты из «Джейн Эйр».

– Напомни мне, кто я в этой беседе – Джейн или мистер Рочестер?

– Ты Джейн.

– Ладно. Просто хотел убедиться.

* * *

Когда-то давным-давно она верила в магию.

Но это была самая обычная история о девочке, которая любит мальчика, который любит ее. И желании, которое исполнилось. Потому что иногда они действительно исполняются.

Билли и Ван Ыок остановились на мосту. Она развернула его к себе, положила ладони ему на плечи и прижалась приоткрытыми губами к его губам. И тут же подумала, как ей показалось, с довольным вздохом: «Читатель, я поцеловала его».

Благодарности

Сердечное спасибо всем вам: Джеймс Адамс, Тхань Буй, Сюзин Чоу, Каз Кук, Клэр Крейг и вся команда «Пан-Макмиллан», Кэт Кроули, Кейтлин Детвейлер, Сара Гриффитс, Джилл Гринберг, Маргарет Гарри, Джереми Хетцель, Симмони Хауэлл, Фаррин Джейкобс, Альвина Линг, а также команда «Литтл, Браун», Джули Ландвогт, Али Лавау, Оливия Маккомб, Джулия Макгоран, Моника Макгоран, Йола Мэтьюз, Реба Нельсон, Дьен Нгуен, Ню-Куинь Нгуен, Шерил Пьентка, Лиза Хоп Тран, Вики Ту, Либби Тернер, Майкл Уикс, Джейми Вуд, Зоуи Вуд, Джордж Вуд.

Спасибо «Творческой Виктории», «Писателям Виктории», а также Национальному трастовому фонду «Гленферн Райтерс Стьюдиос».

Примечания

1

International Baccalaureate (IB) (англ.) – универсальная школьная программа с общим учебным планом для всех стран-участниц, которая гарантирует поступление в лучшие вузы мира. Разработана в Швейцарии в 1968 году и с тех пор получила широкое распространение во всем мире. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Районы Мельбурна, где большая часть населения – выходцы из азиатских стран, и доля вьетнамцев составляет самый высокий процент.

3

Австралийский политик, лидер оппозиции Сената (первая женщина, достигшая таких высот в Австралии), сенатор с 2002 г., член Лейбористской партии.

4

Американский фильм 1991 года с Дрю Бэрримор в главной роли.

5

Американские телесериалы.

6

Придирки, штофный, жалобно, текст, утесы, нагромождение, миры, виньетки, вечер, неподвижный, камин, плоить щипцами, увалень, прыщеватая, черты, лицо, объедаться, раздраженный, мутный, пряники, жилка, угрозы, побои, размышляла, покачнулась, равновесие, рыться, тиран, резкий, заглушили, приговор (англ.).

7

В этот день нечего было и думать о прогулке (перевод О. В. Станевич).

8

Растворимый шоколадно-солодовый напиток, производимый компанией Nestle.

9

Из сонета Джона Китса «Когда страшусь, что смерть прервет мой труд…» 1818 г. (В пер. В. Левика.)

10

Американская поэтесса и писательница (1932–1963).

11

Британский поэт-лауреат, муж Сильвии Плат (1930–1998).

12

Перевод О. В. Станевич.

13

Номер один (исп.).

14

Перевод О. В. Станевич.

15

Британская писательница, философ и феминистка (1759–1797).

16

Элитный район Мельбурна.

17

Звукопроизводящий элемент гобоя, чаще всего изготавливается самими гобоистами, так как должны обязательно учитываться индивидуальные особенности музыканта.

18

Жан Мари Люсьен Пьер Ануй (1910–1987 гг.) – французский драматург и сценарист, видный деятель французской литературы XX века.

19

Австралийский бренд снеков типа известных в России «Читос».

20

Перевод О. В. Станевич.

21

Перевод О. В. Станевич.

22

Георг Фридрих Гендель (1685–1759) – немецкий и английский композитор эпохи барокко.

23

Сценическое имя Джеймса Габриэля Кио, австралийского певца и автора песен. Далее речь идет о его популярной песне Riptide.

24

Известный австралийский рок-музыкант, поэт, писатель, автор музыки к фильмам, сценарист.

25

Австралийский художник (1951–1999).

26

Напиток из замороженного льда и вкусового наполнителя.

27

Австралийский музыкант.

28

Американский кинофильм 1989 года, названный в 2002 году лучшим романтическим фильмом.

29

Американский писатель, мыслитель-эссеист (1962–2008).

30

Канадский бренд спортивной одежды премиум-класса для йоги и фитнеса.

31

Перевод О. В. Станевич.

32

Джордан Каталано – персонаж Джареда Лето в сериале «Моя так называемая жизнь»; Тим Риггинс – персонаж Тейлора Китча в сериале «Огни ночной пятницы»; Джон Григс – персонаж книги «По дороге в Джеллико» австралийской писательницы Мелины Марчетта.

33

Перевод О. В. Станевич.

34

Перевод О. В. Станевич.

35

Персонаж комиксов о Супермене, его возлюбленная, а также бесстрашный репортер.

36

Перевод О. В. Станевич.

37

Американская романтическая комедия 1986 года. Другое название – «Милашка в розовом».

38

Парк в Мельбурне.

39

Австрийский писатель, драматург и эссеист (1880–1942).

40

Перевод О. В. Станевич.

Content

Фиона Вуд
Облако желаний

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Благодарности

Примечания