Тамара Лисицкая

Поцелуй аиста

взрослАя новогодняя сказка с чУдесными превращениями

из Простых людей в рОдители!

массА советов для начинающих рожать!

иСТории рождения!

сЛоварик беременной!

совЕты,

реЦепты

и толковАтель имен…

26 декабря. БОЛЬ

У меня внутри — завтрак и ребенок. Как не сойти с ума? Внутри меня, живого человека, другой живой человек. И образовался он из ничего. Еще можно допустить, что какие-то там клетки взяли и умно переделились между собой… Хотя тоже, извините, странно: как они так делятся, что из этого получается человек, похожий на меня? Гладкий, ровненький, с разными внутренними органами и внешними тоже — вырастает из точечек и пузырьков, надробившись из ничего до Личности?..

Ну, допустим, проблема только в том, что у меня с точными науками не сложилось, и фантазия скудная, и душит возрастной кризис, а все остальные нормальные женщины это клеточное цветение вполне могут представить… Но объясните мне про душу! Она как туда попадает? Душа, личность, судьба? Судьба уже там — в нем, в ребенке! Как она там оказывается, в какой момент?

Внутри меня — человек. Это чудо. Это невероятное чудо. Почему об этом не кричат на каждом углу? Почему появление нового айфона — несусветное событие, а появление из ничего нового человека — обыденность?

— Из какой консультации?

— Что?

— Из какой вы консультации, женщина?

— Я? Из пятой.

— Что ж вас так много из пятой…

Да, много. Такая очередь в приемной роддома. Человек восемь только беременных, а еще сопровождение.

Папа, вот, нервный, смотрит по сторонам с ужасом. Никогда столько беременных сразу не видел. Я и сама столько не видела. Тем более беременных, которые уже безапелляционно настроены родить детей и приехали именно с этой целью. Видно, что боятся и устали от оформительства. Сумки у всех, баулы… Явились с вещами немножко порожать.

Еще вчера я в роддом не собиралась. То есть собиралась, но не так скоро. И никаких предположений на тему, а как именно случается переход из нормальной жизни в роддомную, не было. По фильмам известно, что беременная женщина вдруг неожиданно охает, сгибается пополам, и все вокруг начинают суетиться, а дальше ее уже быстро везут по больничному коридору, она кричит, ругается, звучит тревожная музыка… Или веселая. Здесь все зависит от того, комедия ли, триллер, кем снят…

— Имя полностью.

— Евгения Григорьевна Ким.

— Японка, что ли?

Медсестра в приемном посмотрела на меня очень внимательно. Может, есть какие-то ограничения по национальному или расовому признаку, а я не знала? Вторая дама, которая заполняла бумаги, тоже взглянула, но без интереса. Японцы ее мало интересовали, вероятно.

— Нет.

— Полных лет сколько?

— 30.

— Беременность какая?

— В каком смысле?

— В прямом.

— Ну… Вот эта….

— Значит, первая. Роды какие?

— Какие роды??

— Ой, господи… Сколько раз рожала?

— Ни разу еще.

— Значит, первые. Вот так вот каждой пока объяснишь!

Вчера в женской консультации врач, глубокомысленно вглядываясь меж моих задранных ног, сказала:

— Напишем-ка мы направление вам в роддом. Что-то и ребенок низко, и шейка мягкая совсем, и тонус… А то потом Новый год, все врачи в отпуск уйдут, зачем вам это надо?

Я не знала, зачем мне это надо. Когда мама робко мне тот же вопрос задала, я не знала, что ей ответить. Зачем мне это надо? Просто, чтобы был ребенок.

Около девяти месяцев назад

— Алло, мам?

— А я как раз о тебе подумала. Ты там тепло одета? Перчатки не забыла?

— Не забыла… Мам…

— Женя, я тебе хорошего мяса купила на рынке, ты когда заедешь? Там ни сала, ничего, одно мясо.

— Мам, слушай…

— Женя, и мне надо, чтобы ты в субботу сходила на День рождения к Регине Ивановне! К ней племянник приедет, ему 35, он тоже холостяк! Ты меня слышишь, Женя? Хоть раз в жизни послушай меня!

— Мама, я беременна!

— …Господи… Что случилось??

Уже час я здесь, в приемном. Мама звонила раза три, переживает. Очередь движется медленно, каждая беременная несколько раз выходит из кабинета и возвращается, иногда к ней пытается зайти муж с сумками или так, с телефоном, нервничая: «Че так долго?» Мужчины как-то очень неуместны тут, и сами это чувствуют. Здесь такое чистилище, пропускник из суетного общего мира в странный женский, где будет что-то, что с мужчинами никогда не случится. Даже при условии, что сейчас мужчины куда сознательнее в детском вопросе, даже если они планируют приходить сюда каждый день, а может, и «рожать вместе», — все равно это исключительно женская территория. И вынесенное в коридор старое гинекологическое кресло оставлено у входа не просто. Пасти его подколенников, вывернутые наружу без анатомической целесообразности, — как две челюсти Цербера. И этот акушерский пес уже не выпустит тебя обратно, в привычную жизнь. Нет возврата…

Мужчины, стараясь не шарить взглядами по животам чужих женщин и креслу (как будто оно стыдное, а конструкция его секретна), обнимали своих, что-то бодро им шептали. Или сидели отрешенно, копались в телефонах. Рядом такие же отрешенные беременные — их беременные, чужие беременные, самые разные беременные с животами удивительных форм. Они, оказывается, разные у всех женщин.

— Рост, вес?

— Рост 165 плюс-минус.

— Вес?

— До беременности?

— Сейчас.

— Вчера был 72.

— Сколько набрала за беременность?

— Килограмм четырнадцать.

— Ветрянкой, краснухой болела?

— Нет.

— Какие болезни во время беременности?

— Никаких… Все нормально, вроде…

В общей сложности в очереди я просидела часа полтора, пока дождалась допроса в кабинетах.

Еще из наблюдений за событиями в приемной

Беременную вызывали, или она сама заходила в кабинет, или за ней приходил по специальной договоренности врач. Вот это было особенно интересно наблюдать.

Такой «свой» врач старался не смотреть по сторонам, чтобы не видеть гневные, полные укора глаза других ждущих беременных, которые-то честно свою очередь отсиживают. Врач быстро уводил вне очереди «блатную», а «блатной» муж оставался в коридоре, и хмурился, и краснел, принимая на себя весь груз горьких, стыдящих взглядов. А что вы хотите — рожать непросто.

А иногда из-за двери показывалась та самая «блатная», вся пунцовая от кабинетных процедур, а еще от того, что надо выглянуть в коридор и столкнуться с коллективным презрением еще раз.

— Вася! А штаны теплые мы взяли??

Список того, что надо взять с собой в роддом

Паспорт;

обменная карта;

контракт (если роды совместные), страховой медицинский полис;

моющаяся обувь;

предметы гигиены;

белье;

туалетные принадлежности;

ложка, вилка, чашка;

вода;

печенье.

Но все брали больше — и на сейчас, и на потом, после родов. Я тоже натолкала два пакета, а что там — убей, не вспомню… Мама купила мне нарядные носочки с помпончиками и новые резиново-пластмассовые тапочки со встроенными светодиодами. Когда я шла, подошва переливалась. Китайцам и маме хотелось, чтобы было красиво…

Какие-то беременные выбегали из смотрового кабинета, начинали копаться в этих своих баулах, вытаскивали одни вещи, роняли другие, давали растерянным мужьям какие-то распоряжения. Мужья, не слишком понимая, смотрели вслед, а спросить уже не у кого — убежала, животом размахивая… Суета, волнение, страх, усталость, и все эти густо замешано на запахах духов и пота. Зима. Горячие беременные и не беременные тела под куртками и шубами нагреваются.

И вот мужья (и «блатные», и порядочные) стояли, ждали, потели, делали вид, что звонят, выходили курить, не глядя на гинекологического Цербера, — и все это было глубоко форс-мажорно. Вообще, никто не понял регламента переговоров — что там дальше? Когда жен выпустит из кабинетов? А потом, минут через двадцать, когда мужья уже совсем изнемогали, их беременные выходили из приемного покоя в халатиках, с голыми ногами (если теплое забыли), в тапочках-носочках. Отдавали мужьям вещи. И все. Они прощались навсегда. Они в старом составе переставали существовать в эту торжественно-потную минуту. Он уходил навсегда в качестве только мужа, она навсегда удалялась в качестве только жены. И встретиться им предстояло спустя дни недели космических испытании — уже в другом качестве. В качестве мамы и папы. Даже если повторно мамы и папы. Даже если в пятый раз. Все равно они сейчас окончательно расставались со старой своей жизнью, и им бы обняться, что-то такое друг другу сказать, но выходила грозная седовласая дама-санитарка и уводила испуганную бывшую просто жену в адскую тьму коридора. А бывший просто муж (и «блатной», и порядочный) стоял и смотрел пару секунд вслед, скрипел мозгом…

— Женщина! Ким! Вы о чем все время думаете?

— Простите…

— Место работы, должность!

— Ну… Я ушла со старого места, а потом декрет…

— Мне надо написать место работы!

— Мне пообещали сразу после декрета взять меня на новое место…

— Что мне в работе» писать?? Я не могу… Степановна! Я сейчас с ними тут с ума сойду! Целый день сегодня поступают и поступают, и каждой — объясни!

А Степановна — это как раз та грозная, седовласая, уводящая беременных во тьму. Харон роддома. И глаза как у сенбернара.

— Ну, простите! — я не хотела ругаться ни с приемщицей беременных, ни с Хароном. — Я же в первый раз к вам…

— Ой, господи… Что пишем в «месте работы»?

— Ну, пишите «бывший редактор, кинокомпания «Эволюция».

Приемщица хмыкнула. «Кинокомпания» — ишь ты! Докинематографировалась!

— Что? Не стыдно вам такое кино снимать?

— Какое?

— Сплошные бабы голые! И все стреляют и стреляют! А если не стреляют, так вампиры!

— Это не мы

— Конечно. Имя-отчество отца ребенка.

— …

Приемщица подняла глаза. Ресницы палочками, бурая радужка… Пауза затянулась. Она ждала ответа на простой вопрос. И как-то вдруг стало понятно, что есть проблема, и даже большая, чем у кинематографа с моралью. У меня есть большая-пребольшая проблема. Черная, глубокая, окончательная проблема…

Хорошо, что телефон зазвонил и медсестра занялась им. Звонок важный — лицо у нее немедленно сделалось озабоченным:

— Лиза! Тянет живот? Крепко тянет? Выпей но-шпы, Лиза! И полежи, чтобы ноги вверх, слышишь меня? Ты там что, стирала, что ли? Ну, молодец!.. У нас сейчас тут все забито, я прямо не знаю, куда тебя, если что… Ты мне должна еще месяц потерпеть, слышала? Выпей но-шпы и ложись! Все, перезвоню!

Повесила трубку и тут же набрала номер.

— Алло, это Алина Кирилловна? Это Война вас беспокоит! Я по вопросу девочки моей! Ну, той, которая… Вот, звонила, говорит, что живот тянет… Ну, я ей тоже сказала, что рано. Так, а что, может, положить ее к вам в отделение? Ну да… Да я вижу, что все занято. Оформляю и оформляю, никак не закончатся… Ну, так я вас наберу, если что? Спасибо, Алина Кирилловна!

Ничего себе! У нее фамилия — Война? А не слишком ли много не тех знаков? Не перебор ли уже?

Пока медсестра Война разговаривала — улыбалась, как будто телефонная Алина Кирилловна могла видеть ее лицо. Трубку вешала вежливо, учтиво. Потом снова набрала номер, нахмурила брови, чтобы звучать строго и убедительно.

— Лиза? Слушай сюда! Алина Кирилловна будет тебя завтра ждать, подойдешь, покажешься. Что значит — Рождество все отмечают? У кого рождество? Ты ж не эта — не католичка? В общем я договорилась, а ты смотри! Да не родишь ты сегодня! В первый раз так быстро не рожают, слышишь меня? Все, давай, Лиза, мне работать пора!

Война повесила трубку, обернулась, чтобы пожаловаться Харону Степановне, но увидела только меня. Степановна вышла в соседний покой и там грохотала железками, будто готовилась меня слегка повскрывать вилами или секачом для кустов. Отвратительный звук, ужасный.

Но я старалась выглядеть оптимистичной.

— Так, это кто у меня? Ким… Ой, что мне с вами делать? Вот так целый день! И за три копейки работаем же! Правда, Степановна? За три копейки!

Степановна громыхнула вместо ответа.

— Так, ладно. Что мы тут написали? Место работы… Про отца ребенка не написали.

— И не напишете. Нет отца.

Тишина. Степановна на мгновение выглянула из соседней комнаты, но тут же снова удалилась. Я знаю, это позорно и некрасиво — без отца. Я знаю, не смотрите на меня, пожалуйста.

Война зависла, глядя в карту. В ее пальцах подрагивала ручка, готовая написать в графе «отец» хоть что-то.

— Так что — прочерк ставить?

— Ставьте.

Она пожала плечами и несколько раз решительно и надменно что-то зачеркнула. Как хочешь, Ким. Нет — и не надо.

Я бы хотела, чтобы у ребенка был отец, чтобы что-то писалось в соответствующей графе. Я уже очень много часов и месяцев провела, убеждая себя в обратном, и немножко успокоилась. И сейчас я без слез и сердцебиения могу вслух сформулировать — нет отца.

Ну, отец-то есть. Он очень красивый, умный, заботливый руководитель киностудии, творческий и довольно состоятельный. Но у меня нет даже его фотографии. Когда-то давно все порвала. А теперь жалею. Взять уже неоткуда. А малышу хорошо бы увидеть, на кого он будет физически похож. Хотя почему только физически? Он тоже будет умный, творческий. Гены-то передались. Отца нет, а гены остались.

— Пьющий был? — спросила вдруг Война. Она по-прежнему писала, не поднимая головы, и интересовалась просто так, но и не без сочувствия.

— Нет, хороший человек.

— Вот вы молодые пока — такие дурные. Жизнь себе портите. Иди, переоденься в смотровой, вещи свои отдай, у нас хранить негде. Переобуйся. Степановна! Померяй давление женщине!

Статистика навскидку

В России и в Беларуси «внебрачными» рождаются 20 процентов детей. А в Исландии — 65! И что?

Они там, в Исландии, плохо живут? Они замечательно живут!

Седая Харон Степановна молча указала на кушетку, подождала, пока я, кряхтя, повалюсь. О-о-ой, как нелегко укладываться с тяжелым пузом, в котором начисто отсутствуют основные мышцы. И на спине лежать невозможно, ну правда! Позвонки хребта расходятся, расползаются в стороны под весом живота. Для того чтобы успешно лежать на спине, надо лежать на самом деле чуть-чуть на боку, сильно напрягая зад.

Степановна отрешенно замотала на моем пузе датчики и ушла. А я осталась лежать на боку-спине и смотреть на кардиограмму моего существа. Маленькое сердечко. Ты-тых-ты-тых, ты-тых-ты-тых…

Недели через две я уже не буду беременной, а буду молодой мамкой. Недели через две у меня будет РЕБЕНОК. Это непостижимо. Хотя есть нюанс: к присутствию ребенка за несколько месяцев его активного шевеления в животе привыкаешь. Он шевелится, вертится, шалит, кувыркается, ты даже можешь поймать его за пяточку, погладить его голову, которая выпирает бугорком. Ты очень скоро начинаешь понимать, что он есть физически. Живой человечек, каким то чудом помещенный внутрь тебя.

Я уже привыкла к тому, что он есть и мы вместе. Волнует как раз его материализация. На кого похож? Брюнет или светленький? Есть ли у него родимые пятнышки? А ямочки на щеках? Его папа — брюнет с ямочками. Ах, какие ямочки… Вот пусть бы у малыша тоже были ямочки! Я буду печалиться каждый раз, когда на них посмотрю, но зато мальчик тогда получится очень красивый.

Есть ли у него ямочки — вот вопрос.

Ну, и еще один вопрос.

А как это — РОЖАТЬ?

Теперь-то уже точно придется.

Ох, как страшно.

Около шести месяцев назад

— Мам, мне страшно!

— Ну, ничего, ничего! Сейчас медицина хорошая, уже не так над женщинами издеваются…

— Я другого боюсь…

— Ну, и это тоже ничего! Протянем. Я, вон, на вторую смену договорилась, заработаем как-то.

— Нет, не это самое страшное, мама…

Во время беременности у меня как будто глаза открылись и увидели ослепительно черное. Поразительно, как я раньше не замечала, что вокруг бушует беда, и форм у нее миллион? До того, как я влюбилась в отца моего ребенка, пространство было равномерно серое. И вдруг я влюбилась, и эта поверхность выгнулась, ахнула и расцвела.

А потом мы расстались…

И стало черным-черно. И сквозь это черное, прикрывая живот рукой, я вдруг вышла к горящей долине смерти. Меня вытолкнуло прямо на край. Дни, недели, чтобы очухаться, а потом встать, цепляясь за камни, и увидеть, какой же ужас — место и время, где я собираюсь родить ребенка… Пласты боли, чьих-то кипящих слез, дымные участки войн, и крики, и глаза несчастные — и все это пронизано трассирующими сводками новостей, где и что еще случилось. Это мое время, мое и наше настоящее. Как, зачем я рожу своего беззащитного, невинного ребенка сюда, в этот мир?

Я долго выла тогда на краю этой пропасти. Вокруг бушевали ураганы пятой категории, разливались цунами, вулканы перекрывали воздушные самолетные коридоры, люди воевали и воевали без конца, террористы убивали и убивали, маньяки охотились, шпана с окраин резала друг друга ножиками по пьяни, молодые хищные блондинки дьявольски хохотали, ловя лучших мужчин на короткие юбки, экономический кризис расцветал, а листья с деревьев осыпались… Как в этом жить человеческому олененку, на которого реальность начнет охоту в первые секунды его маленькой жизни?

Но, навывшись от души, я утерлась и пошла дальше. Осторожно спустилась к своей маленькой поляне тоски и приготовилась жить так, чтобы защитить моего ребенка. В тот период я сама перестала быть ребенком. Во мне зародились ответственность и страх…

— Я боюсь жить, мама…

— Это токсикоз, Женя. Пройдет.

— Я тебе говорю! Квартиру обещают!.. Так плохо, что у вас только двадцать девять недель! Когда еще такой шанс будет, эх!

Я что, уснула? Пока записывался стук сердечка моего внутреннего человечка, я уснула на кушетке? Клуша, курица…

Медсестра Война пришла отвязать от меня датчики. Одной рукой отвязывала, другой говорила по телефону.

— Да не верю я, что честно будет. Ну, сама, Лиза, подумай! Тут же сколько блатных покруче! Уже давно тую квартиру назначили кому-то из своих! Все, ноги вверх и лежи!

О чем она?

— Вставай, пойдем.

— Куда?

Война засмеялась, имея в виду что я глупа бесповоротно и место мне именно там, куда зовут.

— ТУДА! Да куда сама ломишься? Руку давай!

Очень брезгливо, но крепко ухватилась за мою ладонь и потянула, помогла встать.

— Спасибо.

— Иди, вон, переодевайся. Степановна тебе сейчас в отделение отведет. Откуда ж вас столько сегодня?

Потом она вышла, а в смотровую заглянула другая беременная, уже прошедшая опись.

— Можно? — спросила она, глядя на мой голый живот.

А просто переодеться негде. Не в коридоре же… Вот и переодеваюсь прямо тут.

— Да, конечно! — очень по-светски улыбнулась я. Что тут такого? Все в порядке. Стоим, пузатые, переодеваемся, беседуем.

Женщина улыбнулась моему животу и… погладила его.

— Все будет хорошо! Да? Поможешь мамочке?

Ладони у нее были холодные и приятные. Раньше, если бы кто-то решил погладить мой живот, а я уже не успевала увернуться, я бы его втянула, чтобы стал поплоще, но тут не втягивалось. И сама женщина вдруг показалась такой комфортной, что я бы и рада была, если б она еще какое-то время не убирала руки с моего пузевича.

— Он поможет! — доложила женщина, улыбаясь. — Он у вас хороший мальчик…

Это был какой-то космос, причем мне, запуганной и одинокой, очень нужный сейчас. Спасибо тебе, женщина! Человек, спасибо!

— Откуда вы знаете, что мальчик?

— Чувствую.

— А что значит — хороший? Можете подробнее? Учиться хорошо будет?

— Ну, радость принесет.

— А ямочки? Ямочки у него есть?

Но тут вернулась Война, отругала за то, что я устроила здесь стриптиз, а нужно было выйти в душевую, вот же прямо и дверь! Трудно, что ли, выйти и там переодеться? Но как-то вдруг ее слова перестали добивать до сознания. Как будто та, другая беременная, наплела вокруг меня защитное поле. Война бушевала, ругалась, сердито цепляла датчики на живот той, другой, а я переодевалась в холодной душевой, на буром кафеле… И мне было все равно, что кафель бурый и холодный. Я бросила под ноги свитер, встала на него босыми ногами. И мне было все равно, что свитер на полу. И ерунда, что наклониться вниз физически невозможно из-за живота и от этого носок приходится надевать, отставив ногу в сторону. Все ерунда, все пустое.

В приоткрытую дверь я видела ту, другую.

Она лежала на той же кушетке, и сердечко ее малыша вырисовывало на ленте аппарата веселые кривульки. Так хотелось с ней еще поговорить! Ведь она точно все знает про то, что ждет! Ведь знает же, раз такая спокойная! Ясновидящая ли, опытная — все равно! Пару добрых слов пусть вколет еще, и я пойду ТУДА.

— А вы в первый раз?

Она подняла голову — из-за горки живота вынырнули два глаза.

— Нет, я в четвертый.

Ну ни черта же себе!

— Скажите, а это больно?

Она не успела ответить — прилетела Война:

— Так! Где моя Ким? Что за люди пошли, я вообще не понимаю! Ким! Сколько тебя ждать! У меня десять человек в приемной, а я тут с тобой вошкаюсь! Степановна! Забирай ее и уводи, а то доведет меня до инфаркта!

Мой домашний короткий халат едва сходился. Он задрался впереди из-за пуза до опасной высоты — глянуть бы, да зеркала нет. В халате-бикини, в носках с помпончиками и в сверкающих тапках я вынырнула из кабинетов обратно в коридор приемного отделения.

И все ожидающие своей очереди беременные с мужьями уставились на меня.

Их путь в новую жизнь еще только начинался, а я уже прошла столько первых трудных сантиметров! Хотелось что-то сказать им всем. Двинуть дальше солнечный месседж той, другой беременной.

— Все будет хорошо! Все получится! — громко сообщила я.

Тишина. Смотрят.

— Правда!

Переглядываются с выражением «дурочка какая то, что ли?» И снова — на меня.

Да. Не нужен им солнечный месседж…

Но я постаралась уйти с достоинством, прикрывая пакетом задравшийся халатик, сверкая тапочками в темноте коридора. ТУДА… Может, только я жду ободрения и каких-то космических сигналов, а все остальные с каким то другим настроением здесь? Может, правильно рожать — это без эмоций, хладнокровно? Кто объяснит? Кто?

— Что? За квартирой приехала?

Я даже вздрогнула.

Передо мной стояла беременная деваха в розовом спортивном костюме со стразиками. Наглая, с грубо губастым лицом, с очень желтыми волосами, собранными в боевой хвостик на макушке. Жвачку жует… Ух…

— За какой квартирой?

— А то ты не знаешь, что та, которая родит в Новый год, квартиру получит!

— Не знаю…

— Какой срок у тя?

— Тридцать девять недель…

— Ну, и кто ты после этого?

Деваха с гордым презрением щелкнула жвачкой.

* * *

Сообщение о квартире меня как-то… прибило. Я уже так глубоко погрузилась в лунный океан, что материальный сигнал извне дошел не сразу, но когда дошел, произвел эффект разорвавшейся в океане бомбы.

Квартира? Квартира!!

И ко мне в полном объеме вернулось сознание — все чувства, все рефлексы и навыки. Я снова стала нормальным человеком, которого волнует сотня вопросов. И один из них как раз квартирный. Беременность сразу отошла на второй план, осталась только в животе, а не в голове.

Сейчас надо понять, что же за квартира.

— А что за квартира?

— А тебе что? Ты ж не ради этого…

— Просто интересно.

— Интересно ей! Родишь в 00.00 в новогоднюю ночь — получишь квартиру в новом доме. Ну, как?

— Нормально. А что это за аттракцион невиданной щедрости?

— Да хрен с баблом какой-то, говорят, жену до больницы в Англии не довез. Пришлось им тут рожать, по-народному. А роддом-то тут говеный, самый старый в районе. Ну, и, типа, все так хорошо получилось и задешево, что он решил в честь дочки с женой еще кого-то здесь осчастливить. В операционную чего-то купил… Ну, и квартирку вот подкинет… Дом-то он сам строил. Одной квартирой больше налево пустит, одной меньше…

— Думаешь, будет честно?

— Нет, конечно! Типа, ты сама не начнешь договариваться с первым же врачом!

— Не начну.

Хотя… Не факт… Ой, не факт…

Квартира. Квартира в новом доме… Квартира в новом доме бесплатно — это хорошо.

Мы с мамой жили в «полуторке» у кольцевой. У меня всю жизнь были свои «полкомнаты». И в детстве мне хватало. Кушетка, письменный стол, ковер на стене и ковер на полу. И шкаф двухстворчатый. Комната была ровно такой, чтобы стол встал вплотную к кушетке и чтобы у ног умещался узкий шкаф. Узкий-то узкий, но углом он все равно заходил на дверь, поэтому она до конца так никогда и не закрывалась. Я прожила все свое детство с полуоткрытой дверью. Но это даже хорошо, зато я ночью не боялась. И главное — это была МОЯ ЛИЧНАЯ КОМНАТА. Все мои школьные подруги обитали в «зале», или общей комнате с братом или сестрой. А у меня имелась собственная территория. Я была очень счастливой девочкой.

Мы долго жили с мамой вместе, а потом я сняла квартиру. И к работе поближе, и… ну, дети должны когда-то вырастать, а в комнате с дверью, которая не закрывается, они точно никогда взрослыми не станут.

Нужна ли нам с мамой (ну, или мне одной) квартира? Пожалуй, да, не помешает. Мужа у меня нет. Будет ли — неизвестно. Пока прогноз неблагоприятный. Цены на жилье и моя зарплата? Тут еще неблагоприятнее прогноз. Так что квартира в подарок нам с малышом была бы кстати. Пока было решено, что вернусь в родную «полуторку». Все, снимать отдельную уже не по карману. Да и малышонка надо смотреть в два человека, а то как же мне новую работу найти без маминой помощи?

Вот зачем это квартирное искушение? Ну, шла я себе в роддом, готовилась рожать в муках и быть матерью одиночкой без работы. Не достаточно удовольствий разве? И как-то ведь уже привыкла к этому уровню тоски, как-то уже обычной боль стала. И тут — на тебе!

И сердце галопом, и оплывший беременный мозг опять встрепенулся, а нервы натянулись струнами — да! Квартира! Квартира! Сладким кусок! Награда за все сразу! Воплотившаяся в железобетоне справедливость! Я заслуживаю! Я должна получить эту квартиру! Она моя! Дайте мне ее поскорее, пожалуйста!

Но Женя! Не надо так глупо всему верить!

Около двух лет назад

— Мам! Я влюбилась!

— Ну, слава Богу! Он бизнесмен?

— Ну, почти.

— Студент, что ли?

— Нет, он творческий работник…

— Нет, Женя! Только не это! Творческие работники представляют очень серьезную опасность для женщин!

— У него своя кинокомпания! Маленькая, но своя! Он даже получил приз за видеоклип.

— Какой позор…

— А сейчас он расширяется, у него новая монтажка, камеры, хороший свет… Взял нового редактора…

— Не продолжай. Я запрещаю тебе с ним видеться, Женя!

— Мама! Этот новый редактор — я! Я не могу не видеться с ним! А еще я взрослая!

— Именно поэтому! Тебе пора прекратить встречаться со студентами и творческими работниками! Тебе скоро тридцать лет! Ни мужа, ни детей, ни квартиры, ни машины, ни ума!

— Мама! Зато он очень умный! И такой красивый! У него все получится, это же понятно!

— Это он тебе сказал?

— Нет, мы почти не разговаривали еще… Я всего два дня работаю, но…

— Ты же сказала, что влюбилась!

— Я — да…

Я уже вмазалась с размаху в одну иллюзию. В иллюзию любви. Ох, она при ударе жесткая!

Пришлось основательно отредактировать свои взгляды на жизнь. Никому и ничему не верить до тех пор, пока не случится! Сначала факт, потом радость!

Но вот эта квартира!

Какой это будет подарок! Почти как новая любовь!

А если нет — так я второе сотрясение, может, и не перенесу?

И без того дурочка…

Деваха-искусительница смотрела на меня, жевала.

Квартира! Квартира! Кваааааррртиииираааа…

Как теперь изгнать квартиру прочь? Как заткнуть фонтан надежды, который забил посреди меня, да с такой силой что…

Харон Степановна с силой выдернула из моих рук пакет.

— Да где ты бегаешь? Я тебя по всем коридорам ищу! Делать мне не хрен, только вас ловить по роддому! И ты, Милка, быстро в отделение!

— Я еще потусуюсь. Степановна. Скучно в отделении.

— Я те потусуюсь! Не на дискотеке! Пошла в отделение!

И мы с Милкой пошли в отделение. И на двери первого круга этого нового для меня ада было аккуратно написано «Патология».

Просто замечательно.

— Вот вам! Еще одна!

Степановна бросила мой пакет на стул рядом с постом, и сонная красотка медсестричка за столом терпеливо кивнула.

— Присядьте, пожалуйста. Сейчас будем оформляться.

Степановна тут же ушла, подарив мне на прощание взгляд, полный ненависти.

Квартира. Квартира. Может, надо уже сейчас договариваться?

— Присядьте, женщина, присядьте. Еще долго.

Я села на стульчик, нет проблем.

Врач в женской консультации предположила, что я рожу 2 января. Но два дня ничего не изменят, ребенок уже сформированный, зрелый. Если что-то там простимулировать, то получится как раз 31.

Надо хотя бы попытаться.

На бейджике у медсестры — Анжелика Эмильевна Волопас.

— Анжелика Эмильевна, скажите…

— Сейчас, минутку…

Ок, я подожду. Больничка, безрадостный пейзаж. Оборудование — как выставка достижений пыточной, каталки по углам притаились и ждут, соответственно, что же будет. И медленное, развалистое течение беременных по коридорному Стиксу. Туууда-сюююда. Все в спортивных костюмах, только я в своем халатике дурацком. Беременные смотрят на меня, во взгляде — равнодушное любопытство и легкое снисхождение. Они-то уже опытные. А я — новобранец. И палаты своей у меня нет.

Или это они смотрят, пытаюсь понять, хочу ли отобрать у них квартиру? Хочу. Но молчу.

Мне нужна эта квартира! Нам с ребенком нужна эта квартира!

— Анжелика Эмильевна!

— Да-да, сейчас! Подождите, пожалуйста!

Надо как-то сердце успокоить. Ну, честное слово, сердце, ты чего? Мы же знаем, что скорее всего… Да не скорее всего, а точно квартира уйдет к кому-то более актуальному. И можно даже не выходить на старт.

Но ужасно не терпится выйти…

Анжелика Эмильевна (Эмильевне было лет двадцать пять, не больше) вскочила и убежала куда-то, цокая каблуками. А я, пузатая, огромная, нелепая, но возбужденная, осталась одна, и мимо шли потоки беременных, и к этому времени они, кажется, уже расшифровали мои мысли, и их сонные взгляды говорили одно: ничего не получится!

Но потом случилось что-то, что заставило меня напрочь забыть о квартире.

На стол почти рухнула пузом какая-то странная беременная. И я даже испугалась бы, не вынырни из-за нее Анжелика Эмильевна.

— Ой, а вы не сможете поддержать женщину, если что? — спросила она меня, улыбаясь.

— Если что именно?

— Ну, если решит упасть.

Я уже стояла рядом и придерживала беременную за плечи. И эти плечи вдруг начали дрожать, как будто внутри у беременной разразилось землетрясение.

— Ей плохо!

— Да это просто схваточки! Я сейчас!

СХВАТКИ

Схватки — сокращения гладкой мускулатуры матки относящиеся к изгоняющим родовым силам. Правильно чередуясь они постепенно учащаются, усиливаются и достигают наибольшего напряжения в момент изгнания плода.

Анжелика Эмильевна снова упорхнула, коридор как-то вдруг опустел, а я осталась один на один с РОЖАЮЩЕЙ ЖЕНЩИНОЙ! А в том, что она рожала, не было никаких сомнений. Иначе при чем тут схваточки?

— Вы как?

— О-о-ой…

— Держитесь, пожалуйста!

Она и держалась — за край стола, за спинку стула на медпосту. Одной рукой при этом она загребла какие-то документы, но вообще этого не замечала. Лицо беременной было совершенно отупевшее, смотрящее почерневшими зрачками куда-то внутрь — остался только рельеф лица, а смысла в нем не осталось.

Она какое-то время просто тяжко дышала и похрипывала, словно пыталась стошнить, но не могла, хотя слюна шла, и она ее хотела утереть, но никак не попадала по губам. Я, вероятно, должна была помочь ей утереть эту слюну, но не сделала бы этого ни за что. И поэтому она стояла с этой болтающейся слюной, как большая бешеная зверюга, и подвывала, и норовила соскользнуть на пол. Удерживать ее было все труднее, а сама стоять она уже совершенно не хотела.

Потом ее снова начало трясти, и она замычала сквозь сжатые зубы, замотала головой. А когда отпустило, выругалась так, как никогда не ругаются женщины, и потом заплакала.

Боже ты мой, как это было страшно!

— Ничего! Ничего-ничего! — трещала я ей в ухо, но мне было страшно. Так страшно!

Где эта Анжелика Эмильевна, мать ее?

— Иду-иду!

Восхитительно свежая и веселая Анжелика Эмильевна цокала к нам, размахивая пакетиком.

— Вот! Собрала ваши вещи, Кузьмина! Так… Бумаги у меня… Ой, что ж вы обменки мне мнете, Кузьмина?

Анжелика Эмильевна выдернула бумажки из-под потных ладоней беременной.

— Ну, вот! Смотрите, что вы наделали…

— Ей плохо! — робко заметила я. На всякий случай, вдруг не понятно.

— Ну, бывает, ничего. А вы мне не поможете ее до лифта довести?

— Я?

— Да, а то Анна Степановна пока еще дойдет к нам… Кузьмина, вы можете идти?

Беременная мотнула головой. Анжелика Эмильевна достала из шкафчика бинт, ловко утерла слюну с губы беременной, подставила свое маленькое плечико под мокрую от пота беременную подмышку и тихонько, но упрямо двинулась куда-то дальше по коридору. Там я еще не бывала.

Я поддерживала беременную с другой стороны. Из палат время от времени выглядывали другие беременные. Кто-то проходил мимо. Смотрели с любопытством, сочувствием и горьким техническим интересом. Каждой, вероятно, придется вот так скорбно шагать…

Несколько раз останавливались, когда у беременной начинались схватки. Тогда Анжелика Эмильевна прислоняла ее к стене, энергично терла ей спину, при этом устало-снисходительно улыбалась и кивала — бывает, пройдет.

Доковыляли до лифта в конце коридора.

— Ну, все! — сказала Анжелика Эмильевна. — Вам туда пока нельзя.

ПОКА…

Я шла назад, к посту, и оглядывалась. Страшная картина: скорченная беременная и утирающая ей рот терпеливая Анжелика Эмильевна. Господи, Боже мой! Как же? За что вот так? Вот только не надо про яблоко, Евой сорванное! Все сорванные яблоки уже давно замолили, отплакали, отмыли своими и кровью, и потом, и слезами, и слюной мы — бедные женщины стольких поколений! За что так всех? И плохих, и хороших? За что? И доколе?

Страшно! Страшно! Страшно!

Мое бедное сердце билось о ребра с такой силой, что там уже, кажется, все треснуло. Боль — это, между прочим, страшно, кроме того, что больно. Когда знаешь о предстоящей боли заранее — это как в камере смертника сидишь. Будет больно, и никуда ты не денешься, милая. А больно будет. Очень! Очень, очень больно, если верить фольклору и бесстрастным справочникам!

РОДОВАЯ БОЛЬ

РОДОВАЯ БОЛЬ — одно из самых сильных болевых ощущений, которое способен ощутить человек. ВИСЦЕРАЛЬНАЯ БОЛЬ связана с сокращениями матки и растяжением шейки матки. Возникает она во время первого этапа родов — на схватках и усиливается по мере раскрытия шейки матки. Висцеральная боль тупая, точное место ее локализации определить невозможно. Она часто ощущается не в месте возникновения, обычно проводится в поясницу и крестец.

СОМАТИЧЕСКАЯ БОЛЬ возникает перед рождением ребенка во время потуг. Это болезненное ощущение вызывается растяжением тканей в нижней части родового канала при продвижении плода. В отличие от висцеральной боли, соматическая боль имеет острый характер и точно локализуется во влагалище, прямой кишке, промежности.

После такой встречи роддомом я была просто на грани паники. Надо срочно с кем-то договариваться, но уже не о квартирах! При чем тут квартиры? Боль! Вот с чем надо разобраться! Надо, чтобы они сделали мне кесарево, и все! Хотя… Это же тоже больно! Черт! Я просто в ловушке! Гейм овер! Я отсюда не выйду уже никогда!

Когда вернулась Анжелика Эмильевна, я уже почти рыдала.

— Что с вами?

— Я… я боюсь…

— Ой, не бойтесь, все через это проходят!

— А я боюсь! Я через разное проходила! Но через это — нет! И я боюсь, что там что-то, через что я пройти не смогу!

— Вам надо кровь сдать, пока процедурный не закрылся…

Она разгладила измятые несчастной Кузьминой бумаги и снова взялась писать. Она была слегка недовольна Кузьминой, но не слишком.

— А что с той беременной?

— Рожает.

— Прямо сейчас?

— Да. Вы бы пошли уже в процедурный, а то не успеете сегодня, а у вас три анализа.

Может, и лучше было бы не успеть?

Кровь сдавать тоже больно. И вены у меня тонкие, едва нарисованные.

Около девяти месяцев назад

Когда я в первый раз пришла сдавать кровь «по беременности», вену долго не могли найти. Медсестра в поликлинике напряженно стучала по моей бледной коже, а рука, стянутая жгутом, болела страшно!

— Больно…

— Господи, как я вас всех, с плохими венами, люблю…

Мне перевязали жгут на другую руку, медсестра даже проколола разок кожу для пробы, но безуспешно. Потом снова вернулись к «первой» руке, еще раз перетянула ее, попытались ковырнуть там.

— Женщина! Вы кулаком работайте! Я же за вас все сделать не могу!

Потом была вообще феерическая вещь — она порвала мне вену! Скажи мне кто-то годом раньше, что мне порвут иглой вену, я бы, может, из страны уехала! Это же ужасно! И больно, кстати!

В результате кровь из меня она все же добыла, сильно отругала и велела больше в ее смену не приходить.

А я тогда еще долго сидела в коридоре и плакала. Сначала — от жалости к себе, от боли и от страха. Мне же теперь каждый месяц эту кровь сдавать придется! А может, и чаще! За что бедным женщинам еще и такие муки адовы? И как это можно, чтобы в 21 веке людей так пытали во время простейшего забора анализов? И как, например, наркоманы могут добровольно дырявить свои вены? А ведь у них тоже они могут быть плохие, тонкие? Наркоманы же не по венному признаку становятся наркоманами. А как они ими становятся? Почему вообще, в чем причина? Что заставляет людей так верно и больно себя убивать? Господи! Мой ребенок не должен стать наркоманом!!!

Когда медсестра спустя полчаса собралась домой я еще была в коридоре и рыдала так, что из соседних кабинетов выглядывали доктора посмотреть.

— Чего? Так больно? — с ужасом спросила тогда медсестра.

— Я не хочу, чтобы мой ребенок стал наркоманом!

— …?

И я снова рыдала, рыдала…

Видимо, медсестра тогда сделала в моей обменной карте пометку «нестабильная психика». Или что-то в этом роде отметила каким-то специальным медицинским секретным знаком. Потому что с тех пор все врачи и медсестры смотрели на меня странно. Или мне так казалось? Мы же, беременные, нервные, да?

Но самое главное — все, что происходило потом, я воспринимала уже не с точки зрения себя, своих ощущений, а применительно к моему ребенку.

А как это отразится на нем?

Вот что произошло со мной когда-то…

И вряд ли это излечимо…

И сейчас, когда адреналин немножко выветрился. я вдруг врубилась, что все это время моя сладкая деточка тоже варилась в шоке. Его там зажало моими сдуру окаменевшими мышцами, его там начала прошивать насквозь моя закипевшая кровища. И он, солнышко, никак не мог от этого защититься, никак. Ни сказать, ни крикнуть, ни отвернуться, ни в сторону отойти. Я зажата обстоятельствами, а он — еще и моим животом. Стыдно, женщина… Стыдно…

Я вдохнула три раза очень глубоко, попросила у моего ангела прощения и шагнула в процедурную…

Когда кожу на сгибе, в самом нежном месте, протыкают, словив при этом вену, слышен легкий хруст. И горячо. Болит со жжением. И вот еще — когда шприц начинает наливаться кровью, очень четко во всем теле ощущается ее, крови, отток. Чем быстрее набирают, тем сильнее оттекает. Я почти уверена, что вот так человек чувствует себя, умирая. Из него вытекает жизнь, он весь в этот момент — вена.

— Женщина, все, расслабьтесь. Руку пять минут держите вверх. Вы знаете, что у вас вены плохие?

— Знаю, спасибо.

Я вышла из процедурного кабинета в полуобмороке. Как-то много они из меня сегодня выпили, больше, чем обычно… Полезла смотреть, как там рука, на месте ли, уронила ватку, дура… Ватка приземлилась на пол пятнышком вверх — как будто белый глаз с красным зрачком. Словно пол в меня смотрит. Попыталась наклониться и поднять, но вдруг рыжий крапчатый пол больнички вместе с глазом прыгнул мне в лицо…

— Ты че? Ты че, совсем уже?

Меня кто-то схватил, куда-то прислонил к твердому. Это было так приятно — прислониться к твердому…

— Хорош тут падать! Э! Кто-нибудь! Тут женщине плохо!

О! Это та самая… в розовом спортивном… со стразиками… Милка-искусительница… Держит меня за руку, прижимает к стене. А я, видимо, стремлюсь упасть? Не исключеннннооо…

— Да стой ты, мать твою!

— Спасибо… Я просто… Кровь только что сдавала…

Холодная стена очень помогла, я очухалась, ффу… Жизнь как утекла, так же быстро и вернулась. Анжелика Эмильевна уже спешила к нам.

— Ну, что ж вы, женщина! — она была милая, но напряженная. — Надо же аккуратнее! Никаких резких движений после анализа крови, вы же знаете! Как вы? Все нормально?

— Квартиру хочет! — тут же весело сообщила «розовая».

— Милка, быстро в палату! Тебе доктор что сказала? Лежать!

— Так я на свиданку к мужу ходила!

— Тем более! Время посещений во сколько?

— Так он же из Гомеля перся! Ему щас обратно на поезд!

— Быстро в палату и лежать!

Они поругивались и вели меня обратно к посту. Я была слабая, ноги путались, запинались. Они все тут кого-то куда-то водят…

А там, в пакете на посту, уже надрывался мой телефон.

— Алло, мамочка?

— Женя? Женя! Все в порядке? Я два раза набирала!

— Все нормально. Я кровь сдавала, сейчас вот в палату оформляюсь.

— В палату? А дай телефон медсестре!

— Ну, мам!

— Дай, кому говорю!

Ну вот, зачем она так? Мне тридцать лет! И я, тридцатилетняя беременная баба, должна сейчас протянуть трубку юной медсестричке и сказать, что моя мама хочет с ней поговорить? Но сил спорить не было. Вообще не было сил. Я едва стояла.

И я протянула трубку медсестре.

— Извините… Это моя мама… Она хочет с вами поговорить…

Анжелика Эмильевна даже вроде и не удивилась, взяла трубку, вежливо поздоровалась и слушала очень внимательно, кивая и слегка улыбаясь.

— Да, я поняла вас… Сделаем все, что можем!.. Дать трубочку обратно вашей дочери?

Она вернула телефон и продолжила писать, внимательно на меня посматривая. А я продолжила чувствовать себя дурой. К тому же дурой очень слабой, вялой, как дождевой червяк в холодной майской луже.

— Мам? Ну зачем?

— Затем, Женя! Иначе тебя поселят в палату к девкам деревенским! Тогда поймешь, о чем я!

— Мам, это… перебор!

— Перебор — это шесть человек на трех метрах! А так хоть какой-то шанс есть! Надо бороться за жизнь… и за лучшее место в палате, Женя! Ты теперь мать! Учись!

Ах, да. Я забыла, что матерям надо обязательно бороться за жизнь.

Анжелика Эмильевна схватила бумажки и упорхнула, все еще посматривая на мена — не решу ли снова упасть? Дайте мне лечь куда-нибудь, пожалуйста. На стол, на пол, все равно!

— Ма… Что ты ей сказала? Что ты сказала медсестре?

— Что ты — известный кинодраматург и твой отец работает в исполкоме!

— Черт…

Я даже не попрощалась с ней. Просто сунула маму а карман. Ну, как же так? Какой, на фиг, кинодраматург? Какой отец, в конце концов?

И пока я пыхтела и шепотом ругалась под нос, от стены за спиной отделилась розовая тень, подплыла ко мне и сказала Милкиным голосом:

— Я же говорила — «блатная»! Да я ж не против, ты просто морду не криви!

Она склонилась ниже и заговорщицки улыбнулась.

— Может, договоримся?

Господи! О чем???

Появилась сумрачная Харон Степановна. Мрачно протащила по коридору кровать на колесиках. Потом так же мрачно вернулась и пронесла в том же направлении белье. На меня не смотрела.

Рука болит.

Запахло жареным. Потом распахнулась дверь с надписью «Столовая», и тут же из своих палат высунулись беременные всех размеров и, поблескивая кружками-ложками, поплыли на запах. Они все переваливались вразнобой и были очень похожи на стаю гигантских разноцветных гусей-мутантов.

— Старенькие девочки! Обедать! — зычно крикнули из столовой.

Нет, не пойду в столовую. Не такая уж я и старенькая. Хоть и не молода уж… Но не пойду. Башка еще кружится. Не пойду.

Минут через десять беременные потянулись из столовой обратно в палаты, но уже с наполненными чашками. Каждая со своей, а там дополнительная порция чего-то и батон с маслом сверху, «крышечкой». Две такие беременные встретились после долгой разлуки, остановились поболтать. Прямо перед моим носом, нисколько не смущаясь. Я смотрела на их животы. Их животы торчали лицом к лицу, и если забыть про верх, про лица самих беременных, то можно было подумать, что беседуют их пузевичи, норовя время от времени поцеловаться пупками.

— Ну, как там ваша эта? Которая у окна лежала?

— Родила позавчера. Так теперь говорит, что ей цефа… цефа… какой-то колют. Ой, говорит, болючий такой, что как будто жидкий огонь заливают!

— Вот мы, бабы, бедные! А мужики в это время футбол смотрят.

— Не говори. И ведь не уберутся за неделю ни разу в квартире! Я к своему вчера маму отправила, ну, чтобы проверила, как он там.

— Ну-ну, правильно, мало ли что… и чего?

— Ну, чего… Пиво в зале, пять бутылок… или десять… Леща какого-то чистил прямо на стол… А стол икеевский…

— Вот они гады, конечно.

— Не говори!

— А я своему звоню, говорю: «Коленька, унитаз почисти, к нам тетя Рита с дядей Валиком из Мозыря приедут в выходные переночевать, у них праздничный шопинг!»

— А он?

— А он говорит: «Дяде Валику точно на все накласть, а тетя Рита когда цены в магазинах увидит, там прямо и обделается!»

— Ой, я тебя умоляю! Чтоб они хоть раз в жизни унитаз почистили? Да они после себя в раковине усы свои побритые не смывают!

— Ага! И мой говорит: лучше одни рал родить чем всю жизнь бриться!

— Ага! Щас! Пусть попробуют разок родить!

— Да вообще какой-то ужас, а не мужчины…

И снова ожидание, доооолго. Дырочка в моей вене подсохла, и вокруг уже начал прорисовываться синяк. Странно видеть, как растет, наливается синяк. Детка моя, ты как? Как ты там, внутри? Притих, сладкий мой? Испугался? Я сама испугалась. Ну, давай помолчим пока. Человечек мой внутренний, отпечаток мой, дело живота моего… Нам бы пережить вот этот странный роддомный период, нам бы как-то разделиться с тобой — но чтобы потом всю жизнь быть вместе.

Анжелика Эмильевна вернулась очень радостная.

— Мы все устроили! Будете жить в отличной палате, там у нас только творческие! Пришлось, правда, одну кровать доставить…

Она взяла мой пакет, помогла встать, была очень учтивой. Вот она — тактика успешного выживания в роддоме! Представьтесь кинодраматургом и упадите в обморок! Отношение к вам сразу изменится! Спасибо, мама.

— Как себя чувствуете?

— Хорошо. Я в столовую не пошла, просто не хотелось пока есть…

— А вам бы и не дали. На вас повара только завтра готовить начнут, вы же новенькая.

— Новенькая девочка?

— Ага. А вы в каких сериалах играли?

— Я? Ни в каких… Хотя… Есть планы… Но я, скорее, сценарист…

— Ой, как интересно. Вы мне потом еще что-нибудь расскажете про кино, ладно? Всегда хотела знать, как звезды живут!

Она уже распахивала дверь моего предродового отсека.

— А бокс этот прямо очень хороший. В одной палате с вами — журналистка и ученая. А в другой — там вообще наша телеведущая знаменитая. В общем, лежать будете как в раю!

* * *

Рай оказался желтой масти палатой номер тринадцать, душной, сухой, похожей на мою «полуторную» детскую. Так же плотно слиты между собой кровати и тумбы. Две благополучные кровати у окна, одна — моя, привезенная только что, — у двери. И все, пространство занято. Остался просвет у стены с умывальником… Но что за черт? Дверь открылась, с грохотом въехала еще одна кровать (четвертая!), а за ней — могучая и грозная Харон Степановна.

— Уплотняемся! — гавкнула она и двинула кровать как раз в уголок к раковине.

И вот на таком неблагоприятном фоне и началось мое знакомство с соседками по палате.

Темненькая с ноутбуком (Степановне): Да вы вообще офигели? Я в Минздрав буду звонить! Вы еще вторым этажом кровати всуньте! Четыре человека в двухместной палате!

Светленькая с капельницей (Степановне): Вы извините, но если четвертую кровать поставить к умывальнику, то человеку на голову будет капать…

Темненькая с ноутбуком (Степановне): Издеваются над нами, как хотят! Я налоги плачу не для того, чтобы со мной — как с собакой! Я вот прямо сейчас фотку нашей палаты в твиттер выложу! Пусть народ смотрит, в каких условиях беременные женщины в год семьи рожают!

Светленькая с капельницей (Степановне): Да!

Харон Степановна гневно заметила, что она рожала вообще в спортивном медпункте… Но для моих однопалатниц это не было аргументом.

— Она пусть еще Африку вспомнит! Там по пути на маисовое поле рожают, потом смену отрабатывают и несут ребенка племени показывать! Какого черта я должна ориентироваться на худшее, если можно ориентироваться на лучшее?

Это темненькая. С ноутбуком. Много проводов на кровати, зарядки, какие-то гаджеты, какие-то плееры. Продвинутая беременная. А животу не вредит такое количество проводов вокруг?

— Я — журналист! У меня знакомые знаете, в каких кабинетах? Если я позвоню, то, ребята, вам всем будет очень некомфортно! Вот здесь, в этом телефоне, полная база всех главврачей города!

…Ох, можно прилечь. Красота. Быть вертикальной беременной очень тяжело.

Я и прилегла, и полулежа выгрузила свою сумку, и уже немножко обжилась, а темненькая-продвинутая-с ноутбуком все не унималась.

— Почему они соседнюю палату в боксе не уплотняют? Она тоже двухместная, но там одна баба лежит! Почему? На каком основании она одна в двухместной, а мы — втроем? Скоро вот четвертая будет! Все равны, но кто-то равнее? И мне по барабану, что она на телике где-то там работает! Я тоже журналист! Я тоже — медийная персона!

Вторая однопалатница была поспокойнее. Она лежала под капельницей, была какой-то ужасно бледной, почти прозрачной, худой, но с животом даже большим, чем мой. Живот этой однопалатницы не вмещался ни в какие одежды и задумчиво торчал сквозь раздутые полы халата. Живот был сизым, с напряженным, готовым треснуть пупком и в полосках розовых растяжек.

— У меня двойня, — сообщила светленькая, словив мой взгляд.

— Ого. Поздравляю.

— Спасибо. А вы кого ждете?

— Мальчика.

— А я — двух девочек. У вас какой срок?

— 39.

— А у меня 32. Мне еще долго лежать.

Я кивнула, сочувствовала. Если у нее на 32 неделе такой живот, то что будет через месяц? Как удивителен и вынослив человек, особенно хрупкая его разновидность — женщина… Сейчас вот просто лежит, вызревает, как арбуз на бахче…

— Вас как зовут? — спросила дважды беременная.

— Женя. А вас?

— Таня. Ну, я почитаю пока? Если будет скучно, вы скажите, поболтаем.

— Конечно. Спасибо.

Сердитая журналистка ушла, громко хлопнув дверью. Проделала она все это довольно демонстративно. Я ей не нравилась, кровать моя ей мешала. Неприятно, но что делать?

Таня раскрыла книгу. Тишина. Кажется, слышно, как капает прозрачная слеза радости в ее капельнице. А мой живот наконец ожил, задергался. Это внутренний мой человек решил слегка отыграться. В смысле, поиграть. Я приложила ладонь к тому месту, откуда билось. Пятка. Всей пяточкой шлепает. А второй лупит куда-то ниже, в самое дно. Тише, лапочка, не буянь так…

Таня читала книгу «Рождение человека».

А разве можно главное понять из книг? Разве могут книги объяснить главное: как это — РОДИТЬ ЧЕЛОВЕКА?

Я прочла таких книг несколько десятков и все равно не могла понять главное — как же получается, что получается человек, и как потом получается, что он рождается из другого человека? Все-таки одной биологией дело не заканчивается. Здесь есть какая-то магия. Но вот о ней в книгах не было ни слова.

— Ким! Евгения Григорьевна!

Ого! У меня уже появилось имя? Была просто женщиной… Это Анжелика Эмильевна. Распахнула дверь, стоит — улыбается, накрасила губы. Для меня, что ли? Ого еще раз…

— Давайте я вам покажу, где баночки для анализов!

— Конечно. Давно хочу узнать…

Над кроватями для беременных болтаются специальные ручки, чтобы человек, у которого вместо пресса в животе пару кило воды и ребенок, мог подтянуться и встать. Дома такой ручки не было, так что дома я обычно сначала переворачивалась на нужный бок, потом подползала к краю, потом спускала вниз ноги, потом — включала руку-домкрат, опиралась на нее, потом садилась, и уже только потом вставала. А здесь все продумано.

— Иду-иду.

Светленькая Таня проводила меня улыбкой. Очень приятная женщина. Когда вернусь, уточню, кем работает. Ну, просто так. Люди же обычно у знают друг о друге что-то еще, кроме срока беременности и пола ребенка?

С баночками была сложная схема. Сначала все во мне вымыть с мылом, в шесть утра, не позднее. Потом первую порцию мочи — в унитаз, вторую — в баночку, третью снова в унитаз. Потом подписать бумажку, сунуть под резинку, резинку надеть на баночку, баночку отнести в шкаф.

Пока мы с Анжеликой Эмильевной обсуждали это глобальное мероприятие, снова явилась Милка в розовом и сообщила, что к кому-то из тринадцатой палаты пришли коллеги по работе и принесли подарок, только этот подарок не хотят принимать, так что лучше пойти и разобраться.

Оказывается, обычно схема связи с внешним миром такая: кто-то из санитарок собирает старые пакеты у беременных в палатах, вывозит в приемное отделение, там отдает папам, они передают в ответ свежие, заполненные пакеты, санитарки везут их в палаты. Все просто, проект перевозок работает годами, сбоев не было.

Но тут подарок какой-то явно особенный.

— Новый год скоро! — весело напомнила Милка. — Там что угодно может быть! Любой сюрприз! Баба в торте, например!

Я постаралась терпеливо ее выслушать, не перебивала. Мне никто ничего передавать не должен был. Мама на работе, а других заинтересованных нет.

Но Милка не отпускали.

— Могу договориться. Насчет подарка.

— Сделайте милость, договоритесь… Можно я пойду?

— Тока ты потом, когда квартиру делить будете, про меня не забудь!

И исчезла.

У Милки живот был совсем маленький. Явно на сохранении она тут. Квартира ей не светит. Ай, не думать про квартиру!

А в палате тем временем стало совсем многолюдно. Вернулась сердитая журналистка. И — внимание — заселилась наша четвертая соседка! И это была та самая, которая накладывала мне ладони на живот в смотровой? Я обрадовалась ей как сестре!

— Здравствуйте! Помните меня?

— Конечно!

Она сидела на кровати в позе йога, и вещей вокруг нее совсем не было. Даже я успела выстроить на тумбочке стену из бутылок и баночек, а у этой — ничего.

Йог.

Сердитая журналистка смотрела на нас обеих с откровенной ненавистью, светленькая Таня приподнялась на локте и спросила с улыбкой:

— Не опасно вот так сидеть? Доктора говорили, что не очень полезная поза.

— Не опасно, — улыбнулась та, другая. — Все, что опасно, тело не даст сделать.

Журналистка выразительно-саркастично вздохнула.

— Это йога? — не унималась Таня. — Очень интересно. Я только по телевизору видела.

— Йога.

— И что, помогает?

— Да.

— Как интересно…

— Да фигня это все! — журналистка не выдержала, включилась — «Курсы чистого дыхания», «Искусство жизни великого Милливанилли»! Ребята! Вас разводят на бабки! Хотите здорового дыхания? Не жрите лук!

— Очень приятно. Я — Катя, — новая беременная как-то очень ловко на четвереньках переместилась к краю кровати и уже оттуда протянула руку журналистке. — Давайте знакомиться?

Та пару мгновений соображала, как лучше поступить, чтобы поучительнее и грознее, но потом очень холодно пожала протянутую руку.

— Александра.

— Я бы с вами не согласилась, Александра. Йога… и вообще любые попытки понять и контролировать тело — это неплохо.

— Я предпочитаю контролировать ум. И денежные потоки.

— Если контролируешь тело, значит, и боль можешь контролировать. Денежный контроль этого не дает.

БОЛЬ.

Мы все оживились, услышав родное, знакомое слово.

Таня: Это очень интересно. Расскажите, как ее контролировать?

Александра: Анестезиологу доплатить — вот и контроль.

Катя: Не лучший. Это же лекарства. Любые лекарства для малыша плохо… Представьте, какой он нежный, чистенький, ранимый… А вы его — дустом.

Александра: Давайте без пафоса, ок? За время беременности он такую дозу лекарств получает со всех сторон, что мама дорогая! Он рождается уже подготовленным к жизни в мире лекарств, выхлопных газов и бытовой химии! Это эволюция!

Таня: В рамках вида влияние агрессивной среды способствует изменениям, а в рамках индивидуума может вызвать серьезные осложнения.

Александра: Да ну вас!

(Отвернулась, открыла бук)

Таня: Катя, давайте дальше про боль.

Катя: Надо срезу понять главное: без боли человек не выживет. Это как красный сигнал светофора: горит — нельзя в ту сторону идти.

Таня: Да, знаю.

Катя: Боль при родах тоже сигналит, как идет процесс. Если обезболить, ты не будешь чувствовать толком схватку, потуги — в общем, ребенок будет рождаться кое-как. Поэтому, даже если не уметь работать с болью, надо хотя бы просто вот так героически для себя решить, что лучше пару часов потерпеть, но тогда будет больше шансов для ребенка родиться здоровым.

Александра (не выдержав, вернулась в разговор): Всю жизнь терпишь! И тут опять! А есть в йоге такое понятие, как «справедливость»?

Катя: Такое понятие есть всюду.

Александра: Да? Сомневаюсь! Ну, тогда скажите мне, какую компенсацию получает женщина за то, что терпит во время родов? Здорового ребенка? Так он и мужчине нужен! Только мужчина в это время почему-то не терпит, а сидит и киряет с друзьями, у него ж ребенок родился!

Таня: Мой терпит. Моему было плохо, когда я рожала. Он мне позвонил, когда у меня схватки только начались, сказал, что у него голова разболелась жутко.

Александра: И вы, конечно, забыли про свои схватки и начали его утешать, да?

Таня: Да. А что тут плохого?

Александра: А то! Мужчины вообще боль терпеть не могут! Вообще! Да покажите мне одного, который бы двенадцать часов схваток перенес? У меня подруга своего красавца с собой в роддом взяла! Ясен пень, он в обморок свалился от страха!

Таня: Ну, тут спорно. Мужчины и женщины по-разному боль переносят.

Александра: Женщины переносят, а мужчины стараются все перенести на женщин. Как сейчас помню: мой папик во время гриппа валяется полутрупом, просит то чаю, то еще чего, а мама, у которой у самой под сорок, молча ходит и обтирает его, и лечит, и куриный бульончик верит! И они такие во всем!

Таня: Они разные.

Александра: Они одинаковые!

Таня: Вы об эволюции говорите? Ну, так вот природа как раз продумала все. Мужская боль — это раны, царапины, переломы. Они же охотники.

Александра: Козлы они…

Таня: …воины, защитники, добытчики. Понятно, что им доставалось чисто физически чаще и больше, пусть и по мелочи. Синяки, там, ссадины. Поэтому природа придумала, чтобы мужчина не зацикливался, не думал о боли и относительно молча переносил ее, чтобы звуками, когда он в кустах от другого охотника прячется, себя не выдать. Мужчина хорошо к острой боли приспособлен. А женщина все же как-то получше прикрыта от мелких травм.

Александра: Да? На кухне она лучше прикрыта от мелких травм? Да она из них не вылазит! У меня на каждом пальце следы от терки! И это я еще готовить не люблю!

Катя: Так, может, поэтому и следы от терки?

Таня: Вот видите! Женщины о боли говорят, помнят, им важно эти воспоминания беречь — женщины вообще как накопитель информации выступают! И от того, что они все время помнят о боли и заранее ее боятся, — а это тоже защитная функция, чтобы женщину получше уберечь, — они и считают, что им больнее живется.

Александра: Что значит — считают? Что? Рожать не больно? Это все придумано женщинами, чтобы мужчин пугать?

Таня: Больно. Ну, так вот, смысл в том, что женщина психологически к ней готова лучше, она же и так все время в болевом таком разноцветном мире живет, как ей кажется. Женщина жалуется, плачет, кричит, но при этом она уже свой мозг давно подготовила к тому, что жизнь это вообще какое-то недоразумение, и сплошной заговор, и все время ей труднее всех, и поэтому по факту она через болевой период проходит по привычным рельсам. А мужчина с такой болью вообще никогда не справится — ему же надо знать, откуда ранение, как быстро залечить и забыть… Там, где можно бинт наложить, он наложит и забудет, я вас уверяю! А в родах бинт не наложишь. Тут нет объяснений… И когда растянуто во времени и вообще непонятно, что происходит, — это не мужское… А женщины с этим справляются легко. Они выговаривают свою боль, они выжалываются, они сами себе психотерапевты… Женская боль — медленная.

Катя: Вы правильно сказали — непонятно. Вот тут и начинается контроль над болью. Как только вы понимаете, откуда она берется, вам сразу легче. Поэтому во время родов надо все делать осмысленно, и тогда боль будет не для страха, а для сигналов, что и в какой стадии сейчас происходит. Не вы для боли, а боль для вас. И еще одна важная вещь: во время родов у женщины вырабатывается гормон радости…

Таня: Эндорфин.

Катя: Да. И если не обкалываться химией, то природное обезболивание включится и поможет. Природа умная.

Александра: Дура она, ваша природа! Иметь такие шансы и все так по-дурацки устроить?! Вот что ваша природа говорит: «Дорогой человек, женщина! Мне очень стыдно, но я не знаю, как предложить тебе ребенка другим способом! Я уж и так думала, прикидывала, и эдак, а потом махнула рукой и указала на первый попавшийся выход на теле. Вот отсюда будет появляться новая жизнь, ура…» Как?? Как через это отверстие может пройти трехкилограммовый ребенок??? Это же ненормально!!

Катя улыбнулась, кивнула, снова превратилась в лотос и закрыла глаза. Какое-то время все молчали. Сердитая журналистка Александра яростно ляпала по клавиатуре, делая вид, что глубоко всех вокруг презирает. Таня задумчиво потирала спину. А я просто лежала и думала о том, какой же безумный день сегодня. И он еще не закончился. Первой не выдержала Таня:

— А вы уже рожали, Катя, да?

— Три раза.

Да! Я тоже тогда в смотровой, словила кайф от этой фразы, сказанной очень просто, будто такие вещи каждый день происходят. Она — уже три раза.

И словно к нам в палату залетело запасное солнце. За окном уже стемнело давно, подвывала зима, а у нас — солнце.

И палаточный форум продолжился.

Таня: Да вы просто герой, Катя.

Катя: Нет, мне просто нравится рожать.

Мы все хором: Нравится рожать?

Александра: А вы что, как-то иначе рожаете? Альтернативно? Я вот один раз родила, так мне как-то сейчас не очень радостно!

Катя: Ну, в каком-то смысле я альтернативно рожаю, но главная альтернатива — здесь, я уже говорила.

(Указала пальцем на свой висок.)

Александра (саркастично): Слава Богу! А то я уже подумала, что в другом месте!

Таня: А расскажите, как вы рожали?

Катя: С удовольствием!

И мы улеглись поудобнее, чтобы живот не слишком давил на позвоночник и разные внутренние системы, и Катя рассказала нам свою удивительную историю.

ИСТОРИЯ КАТИ

Кате тридцать пять. Первого ребенка она родила в двадцать, второго — в двадцать пять, третьего — в тридцать, четвертого запланировали в тридцать пять, и план выполнили.

Первого рожали дома в море. Да-да! А что удивительного, что вы смотрите? Как могло быть иначе, если оба родителя родились и выросли на берегу и всю свою молодость провели под плеск волны и переборы гитары? Там и познакомились, там же и тогда поняли, что видят мир только в солнечноморском цвете. Молодой муж был инструктором йоги. Катя — просто влюбленным жителем Земли, и хотелось не дать урбанистическом системе уцепить дымной пастью самое дорогое — детей и мировоззрение. Духовно Катя была готова к такому шагу, а знакомые врачи-реформисты поддержали консультациями. В итоге в нужный срок большая компания во главе с Катей, мужем, врачом с аквалангом, другом с видеокамерой и несколькими опытными женщинами-подругами с медицинским уклоном выбралась в любимую бухту.

Было прекрасное черноморское утро, палатки раздувал ласковый ветер, кричали чайки, шумели реликтовые сосны. Катя с мужем погрузились в море, и там грелись, говорили, улыбались друг другу, а в моменты схваток муж массировал Катину спину, потом снова грелись, говорили, иногда выходя на песочек, иногда в тень, но всегда под присмотром великой природы и трезвых друзей. Когда схватки уже стали довольно серьезными и Кате больше не хотелось говорить, начали петь «Оммм». Катя сначала стеснялась издавать какие-то звуки, но в определенной фазе родов уже становится все равно, что думают о тебе окружающие, и «оммм» зазвучал и в исполнении роженицы. А ведь, оказывается, очень важно, как ты кричишь или стонешь, рожая! Если ты зажимаешься или твое испуганное тело орет, то это не очень. Нужно подружиться с болью, понять, что она партнер, важный участник события, сигнальный маяк того, что мышцы растягиваются, ребенок в пути, все нормально. Надо творчески озвучить свою боль, помочь ей округло, мелодично из тебя вытечь, заодно войдя в вибрацию с Матерью Природой. В какой-то момент Катя почувствовала, что вся черноморская прибрежная полоса поет с ней вместе, и раскачивается, и звенит в шаманском ритуале. Хотя не исключено, что это просто хвойный воздух такой концентрированный, дарящий языческие видения…

Итак, Катя смотрела в воду, в мельчайших деталях различая дно, и рыбок, и тень волн, тело ее рожало, люди вокруг пели, улыбались и снимали. Муж обнимал и массировал… Да, было больно, но так удивительно, и все так просили не спешить и не бояться, что Катя не спешила и не боялась. И в итоге родила чудесную девочку, которой сразу же сказала: «Мир тебе». Потому что первые слова отпечатываются в сознании ребенка и, может быть, определяют его судьбу.

Потом малютку до вечера обнимали, грели в солнечных лучах, знакомили с друзьями, но пуповину перерезали только на следующий день, и сделал это папа.

Через пять лет, когда девочка подросла и стала морским дьяволенком, поскольку из мори ее можно было добыть только сачком, появилось желание родить еще ребенка. Но родительское вдохновение снизошло таким образом, что дитя появилось на свет лютым декабрьским вечером, и о море никакой речи уже не велось. Что ж, рожали в ванной. Это было не так природно, но вполне уютно, с нужной музыкой, с нужным светом, с массажем уже опытного мужа. Так же появился на свет и третий ребенок. А потом случился переезд семьи в более северную страну, поиск жилья, решение ряда социально-экономических проблем… Но отходить от заданного демографического плана ребята не стали, и от рождения в ванной общежития их остановили только несколько (но, увы, серьезных) фактов, главным из которых было отсутствие личной ванной. Недолго поколебавшись, Катя выбрала классическое рождение, аргументируя тем, что ее опыт и внутренняя сила помогут ребенку пройти испытание с достоинством.

— Главное — настроение. Я буду с малышом, ему будет не страшно, я никому не дам его испугать. А завтра-послезавтра — домой. А через пару месяцев переедем в другой город — там муж будет преподавать йогу… А потом снова куда-то поедем… Жить интересно…

Мы молчали, слегка ошалевшие от всего этого. Первой ожила бойкая журналистка Александра:

— То есть как — завтра-послезавтра домой? В каком смысле?

— Ну, с ребенком домой.

Мы даже переглянулись все. Может, она немножко сумасшедшая, эта прекрасная женщина? Светленькая Таня взяла на себя роль парламентера:

— Но вы же, Катя, только сегодня поступили?

— Да. Но это ничего. Я сегодня ночью рожу, а утром, думаю, будем готовы ехать домой.

Тишина.

— Ну-ну, — сказала Александра. — Ну-ну.

И снова тишина. «Сегодня рожу», сказанное ровным голосом в этой воспаленной, забитой страхами полуячейке общества, поднялось к солнцу под потолком, смешалось там с восторгом и ужасом, а в смеси образовало какое-то очень концентрированное спокойствие. И дальше мы продолжили жить и вызревать под воздействием этой сублимации.

Таня: Знаете, Катя, вы — удивительный человек.

Катя: Все люди удивительные.

Таня: Ну, вот я дожила до тридцати четырех, и ничего необычного пока не заметила.

Катя: А это не надо замечать. Замечают в стрессовых ситуациях. А в обычные дни это все кажется стандартной программой. Вы не задумывайтесь. Живите, и все. Тело вас выручит.

Александра: Ну, хорошо, а какие-то рекомендации по контролю есть? Но такие, понятные, а не бла-бла-бла о природе боли! Чтобы любой человек мог применить!

Катя: Есть. Представляйте, что вы — цветок. Начнутся схватки — представляйте такой плотный бутон, твердый, красивый, яркий, сладкий… Это вы. И вы распускаетесь. С каждой схваткой все сильнее, и такие там лепестки красивые! Чем сильнее и дольше схватка, тем больше лепестки расправились!

Александра: Так ведь больно, блин! У меня башку просто отключило в первый раз! Я орала — и все!.. Какой цветок, тут бы тупо не обделаться…

Катя: А вот вы постарайтесь с самого начла настроиться на цветок. Сейчас начинайте. И только первая схватка, только чуть прихватило — вот он, проклюнулся цветочек. Следующая схватка — вот он еще чуть-чуть из земли вышел. И медленно его растите, пусть поднимается на стебле над землей. Пусть при сильной схватке как будто солнцем пробивается, становится таким сочным, зрелым. Где боль — там сразу и солнце! И вы вместе с этой болью раскрывайтесь, расслабляйтесь! Ни в коем случае не зажимайте мышцы при боли. Если боль задержите в себе, сдавите — помнете свой цветок, пораните. Чем больнее — тем сильнее распускайтесь!

Александра: И долго так? Распускаться долго?

Катя: Пока не родите. Пока цветок не раскроется полностью и не вылетит ваша бабочка.

Александра: Охренеть, как поэтично. Только какая там бабочка… Они ж при рождении на червяков похожи… На личинок…

Но интонации суровой Александры уже не были такими категоричными, как еще час назад. И о личинках она говорила с такой нежностью, что любое насекомое сейчас доверило бы ей воспитание всех своих мотылей, коретр, гусениц, опарышей и наяд…

Пузожитель мой! Личинка человеческая! Ты вызреваешь, а я — твой кокон. Давай, грызи там любые калории, мне ничего не жалко! Тяни из меня все соки, все, что натекло с опытом, с дождями, с утренней росой, со слезой от горя и от смеха, с лунными каплями на стекле, со снегом, с брызгами радуги, с морской волной, которую я видела всего три раза в жизни пока. Но ничего, мы потом вместе все наверстаем! Расправим крылья: мои — слегка мятые, но надежные, и твои — бархатистые, нежные, ярко-желтые, и вся жизнь развернется перед нами одним большим полем с цветами…

Катя сказала, что ей надо гулять по коридору, чтобы шейка лучше и скорее раскрывалась. Господи, какая невероятная! Она ушла гулять, а мы еще смотрели вслед. И ведь никаких вещей с собой! Как будто точно на пару часов залетела сюда… бабочкой… чтобы свой цветок распустить.

— Сумасшедшая, — констатировала Александра.

А Таня приподнялась на локте и шепнула, округлив глаза:

— Девочки, это что-то удивительное! Как будто ее специально прислали, честное слово! Я вот все переживаю, переживаю, а она вдруг какие-то простые и понятные слова говорит… А я ведь ботаник! Я в ботаническом саду работаю, понимаете? Мне эти аналогии цветочные так кстати! Я просто вот сейчас слышу запах лавандовой плантации…

— Вы только сильно не распускайтесь-то! Взрослые женщины уже, стыдно! — саркастично попросила Александра, но и ее прибило цветочным духом. Она убрала в сторону свой ноутбук, не закрыла, а так, пригасила слегка, забросила живот на подушку и начала что-то искать в телефоне.

— Вот! — она показала нам всем фото лопоухого мальчишечки, очень смуглого, темноглазого. — Это мой старший.

— Да что вы!

И телефон пошел по рукам. Таня смотрела с нежностью, улыбалась. Потом я взяла и тоже не могла не улыбнуться — он такой милый, такой чебурашечка.

— А зовут как?

— Ричардом.

— Да вы что? Как красиво!

— Ага. Ричард Дэвидович Бэкхем…

— Да?

— Шучу. Ричард Дэвидович Эпштейн. Папик у нас англичанин, заезжая тварь. Типа приезжал курс читать по этике журналиста британской службы новостей. Козлина… И вот… Какая этика получилась.

— Очень симпатичная этика. Сколько ему?

— Двенадцать уже.

— Красавчик… А это моя красавица.

Таня попыталась дотянуться до телефона, но он заряжался где-то на подоконнике, а Таня была привязана к капельнице, так что я встала и отнесла телефон сначала Тане, а потом, когда она там все, что надо, нашла, — Александре.

А нашла Таня фото худенькой глазастой козявочки, Таниной копии, с полудохлым от ужаса хомяком в руках.

— Это моя Роза.

— Тоже Эпштейн?

— Нет, Степочкина.

Роза.

— Красивое имя, — это уже я вмешалась в разговор, а до сих пор как-то больше хотела слушать.

— Да. Я специально цветочное выбирала. Я цветы очень люблю. Даже не люблю… Я ими живу… У меня на даче целый ботанический сад. Я Вообще-то на лавандах специализируюсь, но уважаю все живое… А сотрудники мои научные даже специальный сорт вывели: роза «Роза», в честь моей Розы.

Александра смеялась очень долго, держась за живот.

— Ну, хорошо, дочка Роза. Но две остальные девочки, которые сейчас в животе? Их как цветочно называть?

— Ну, одну точно Лилией. А вторую…

Александра: Тыква!

Я: Груша. Красивое старинное имя.

Александра: Капустой называйте! Самый счастливим человеком ее муж будет! Мужик с Капустой!

Я: Петрой можно. А ласкательно — Петрушка.

Александра: Брокколи! А уменьшительно-ласкательное — Коля!

Мы страшно развеселились, взяли блокнот и при помощи Александриного интернета и Таниных научных знаний составили:

Приблизительный список растительных имен для девочек

Айва (Айа, Аечка), Бузина (Зина, Бузя), Водяника (Ника), Душица (Душка, Душечка), Дыня (Дынька моя маленькая), Ежевика (Вика. Ежик), Олива (Оленька), Свекла (Светочка), Черника (Черри, снова Ника).

С декоративными растениями вообще хорошо получилось. Оказалось, что некоторые названия просто сами просятся в свидетельство о рождении:

Азорелла, Альфредия, Аралия, Базелла, Валериана, Вероника, Калина, Камелия, Мелисса, Мята, Юкка.

Были приличные и для мальчика, но чаще социальные, обличающие:

Бухарник, Бешеный огурец, Губастик, Ликвидамбар, Ложноколокольчик, Пусторебрышник, Селезеночник, Сердечник, Сисюринхий, Спидиопогон, Трахелиум, Язвенник…

А с другой стороны — Адонис, Пион или Амарант.

Если бы мой мальчик представлялся по телефону «Амарант Иванович», все сразу бы понимали, что он очень красивый, а мама у него немножко чокнутая. Ну, и… все. И если маме для окончательного диагноза достаточно назвать своего ребенка Амарантом, то для мужчины быть только Амарантом недостаточно. Мужчина не может быть настолько красавцем. Это подозрительно.

Нет, не надо нам таких ассоциаций. Вычеркнем сразу Амаранта.

Смешно и грустно.

У мужчины, которого я полюбила так бессмысленно и безнадежно, чей цветок расцвел в моем животе, очень милое крестьянское имя — Иван. Иван Иванович Аистов. И хватит о нем. Больше никогда не вспомню и не произнесу это имя.

Около шести месяцев назад

— Женя, а как мальчика-то назовем?

— Не знаю. Увижу его и пойму.

— Надо бы в честь дедушки Клемента назвать.

— Нет, мам…

— Ну, знаешь! А как тогда??

— Увижу его — тогда и пойму!

— (тяжкий вздох) Только не Витольдом! У меня на даче сосед Витольд, он мою клубнику ворует.

Дверь скрипнула и показался конопатый, толстый нос Милка-искусительницы.

— Здрасьте! — сказала она, сияя улыбкой. — А можно мне вот эту! Вон ту!

Она кивнула на меня. Я была так удивлена, что даже не спрашивала, в чем дело. Подтянулась на подвесной ручке, подтащила ноги к краю кровати, сунула носки в сверкающие тапки и вышла в предбанник райского бокса.

И сразу увидела нашу удивительную Катю, которая сидела в соседней палате, двенадцатой, где в царском одиночестве вызревала таинственная телеведущая. Наша Катя показывала какие-то движения руками, консультировала.

Я отвернулась.

Было неприятно знать, что она не только мне добрые слова говорит.

— Ну, как оно? — радостно спросила Милка.

— Ничего. У вас дело ко мне?

— Ага. Смотри! Вон у той, — она кивнула на двенадцатую палату, — срок 40 недель. Плюс блатная вообще насквозь. Так что она — наш главный враг!

Она что, опять о квартире?

— Да нет у меня врагов! Мне не нужна эта квартира, оставьте меня в покое!

Милка укоризненно покачала головой:

— Это ты сейчас говоришь… А когда делить квартиру начнем, ты ж первая скажешь, что тебе и санузел, и лоджию!

Да что за бред!

— Мила, вы мне больше про эту квартиру не говорите, хорошо? У меня давление поднимается, а мне нервничать нельзя!

Хотела уже вернуться в палату, но Милка уцепилась за мой локоть.

— Стой! Подарок свой заберите! Еле Степановну уговорила пропустить! Будешь мне должна, помни!

И она на мгновение нырнула в коридор, а потом вернулась с маленькой елкой в горшке.

Ну, ничего себе!

— Дай отнесу! А то надорвешься и родишь раньше времени, а нам надо до Нового года дотерпеть!

Елка оказалась не просто елкой, a Picea glauca Conica. На ней болталась открытка с поздравлениями Татьяне от коллег, так что бенефициар нашелся сразу. Ботаник Таня была тронута, Александра возмущена, в общем, вечер продолжился.

Елочку поставили на подоконник.

Потом пришла Анжелика Эмильевна, принесла градусники, увидела елку и огорчилась — нельзя.

Мы еще очень долго убеждали Анжелику Эмильевну, что без елки нам всем будет невыносимо грустно вызревать, в том время как все готовятся к Новому году, а мы этого права лишены. Александра отмалчивалась, но бросала на нас строгие взгляды, кивая в такт страшилкам Анжелики Эмильевны о том, что у кого-нибудь может обостриться аллергия. А елка к тому времени уже успела так начинить запахами нашу палату, что без нее уже действительно как-то было бы сиротливо. Мы все хотели, чтобы елка осталась.

— Ну пожалуйста! — ныла я вместе со всеми. И тут

Анжелика Эмильевна улыбнулась персонально мне, вздохнула, многозначительно покачала головой — ай-ай-ай, все вам, «звездам», в этом мире можно…

— Ну, хорошо. В виде исключения до первого обхода.

Потом у Тани закончилась капельница, я ходила за Анжеликой Эмильевной на пост. Потом мы с ней вместе водили Таню в туалет, а то она сама не очень могла передвигаться. Потом были какие-то уколы, процедуры, таблетки, больничная вечерняя суета, ужин для стареньких девочек.

Потом приехала мама, раньше у нее не получалось сорваться с работы. Меня к ней уже не пустили, пришлось передать вещи с Харон Степановной. Степановна не очень обрадовалась.

Потом в отделении выключили свет, и осталась только голубая луна экрана Александриного бука. В этом мерцающем, очень морском свете я себе представляла море, наружное и внутреннее. Мы с моим сладким малышом — бабочки. Мы летим над волнами и цветами, и какой-то совершенно сказочный свет льется на нас сверху. А снизу колышется море цветов…

Вечерний звон домой. Телефонные колыбельные.

Таня: Розонька, сладкая моя, ну? Я скоро буду… Считай каждый день до ста десять раз… Я тоже соскучилась… Я тебя люблю-люблю-люблю… Спокойной ночи, моя красавица… Ты мне нарисуешь поле с радугой? Там семь цветов… Помнишь, мы учили: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Садит Фазан»… Что? Где сидит фазан? В реальности? Не знаю. Где-то у себя в фазаньем домике сидит… Да… И смотрит фазаний телевизор… С фазаньими мультиками…

Александра: Рич, ты уроки сделал?.. А мусор вынес?.. А на собрании что было?.. А папа не сказал им, что мы больше банки не грабим и столько денег нет?.. Ладно… Зубы почистил?.. Ну, все… Обнимаю… Спи… Стой! Ты меня любишь?

Спать.

— Женя! Женя!

Я проснулась и долго смотрела вверх, на ручку. Не могла вспомнить, что это и где я. Вспомнила, и сначала жгучая тоска от страха, что одна, что без Ивана, что рожать, что боль, что с утра анализ в баночку и свежая кровь… Но потом вдруг запах елки, и потрескивание промерзших проводов за стеклом. И чьи-то счастливые крики под окнами:

— Нннаташа! Нннаташа! Покажи пацана папке!

Александра уже спала. Спала удивительная Катя, хотя собиралась рожать, но, может, не сейчас, а через полчасика…

Не спала Тани. И звала меня.

— Женя, вы мне в туалет не поможете сходить? Вы простите, просто…

— О, конечно! Никаких проблем!

Подтянуться, привстать, подвинуть ноги к краю, спустить вниз одну, потом вторую, сунуться в китайские тапочки…

Пока Таня делала свои дела, я ждала у двери санузла. Отделение уже спало. Где-то позвякивали медицинские железки. Мне все казалось, что в этой ночной зимней тишине должны быть слышны душераздирающие крики — это же роддом… Я даже выглянула в коридор, чтобы прислушаться получше. Никаких криков. Зато, кажется, плач ребенка. Очень маленького, совсем свеженького: «Вуа! Вуа! Вуа!»

Может, это ругается малыш-бабочка, который выпорхнул из живота сегодняшней экстренно рожающей Кузьминой? Сейчас возмущается — как же так? Столько времени в коконе, где тепло, темно и мухи не кусают. И вдруг — больница.

Я когда-то тоже услышу голос своего червячка. И прижму, и согрею, и стану его коконом на всю оставшуюся жизнь…

— Женя! Все!

Помогла Тане проковылять до кровати. Живот она придерживала руками, несла его перед собой. А ноги у Тани были тонкие, как стебельки, с круглыми коленными суставами. Таня — большой цветок.

В двенадцатой палате горел ночной свет. Телеведущая, может, читала книги о телевидении или рождении детей, или серфила интернет, или еще что-то делала в счастливом ожидании минуты, когда она родит своего ребенка и получит за него квартиру. Ну, и пусть.

Помогла Тане улечься, уложила ей подушку между ног.

У Тани было две подушки. Одна — под голову, классический вариант, а вторая — чтобы класть между ног и так немножко нейтрализовать живот.

— Спасибо. Женя, извините.

— Ничего, все нормально.

Пока улеглась сама, словила тонус. Это когда матка вдруг напрягается, и все раздутое ею пузо твердеет как камень. Когда прошло, малыш проснулся и начал скакать. Я живот не накрывала. Я рассматривала его в свете уличного фонаря. Бугорки, бугорки — раз, и спрятался, раз — появился. Играет со мной, знает, что буду ловить за пятку.

— Женя, а у вас дети есть?

— Пока нет.

— Я так рала за вас!

— В смысле?

— Так рада, что у вас теперь будут дети!

— Я и сама рада. Хоть и страшно, Таня.

— Ну, давайте помнить, что мы не одни. Рожать будем под присмотром специалистов. Дома тоже… кто-то да поможет… Родители… Муж…

— У меня нет мужа.

И уже совсем среди ночи меня разбудил грозный тычок в спину. Обернулась, едва не вывихнув живот, и увидела заспанную, очень злую Харон Степановну.

— Полотенца нужны? — с ненавистью спросила она.

Я даже толком задуматься спросонья не могла. Какие полотенца?

— Нет, не нужны…

— Вот же, етить вашу мать…

Харон испарилась. Иль это приснилось мне?

27 декабря. ТЕЛО

Снилось, что я сплю на животе. В последний раз на животе спала, когда малышику было месяца три. Потом живот уже стал выпирать ниже пупка, и придавливать его было страшно. Спала на полуживоте, уперев для страховки игрушечного медведя между бедром и кроватью. К девятому месяцу мечты о сне лицом вниз стали маниакальными, но при всем желании я уже не смогла бы улечься на шарик, который вырос под моими ребрами. То есть ни при каких обстоятельствах я бы этого делать и не стала, но чисто теоретически я пыталась пару раз представить себе, какое давление способен выдержать живот.

Попытки просто прижать его хорошенько ладонями один раз закончились пинком изнутри, а второй раз я сама так испугалась тому, что делаю, что минут двадцать плакала и просила у живота прощения.

Во сне я спала на животе. Сначала чуть-чуть правее, потом левее, потом ничком, потом подогнув одну ногу, затем другую, и это было невероятное счастье.

Часа в четыре утра малыш просыпался. И тогда в моих снах начинались сюжеты, связанные с сейсмической активностью. Утром мой звероящер любил хорошенько размяться, и это были самые глобальные прогулки по животу — утренние. Он переворачивался и перемещался во мне с упорством внедорожника. Он боксировал мои притихшие внутренние органы, и в некоторых случаях это было ничего так, ощутимо. Разок пришлось подержать его за ножку, когда он этой ножкой начал заходить куда-то в подреберье. Я не сердилась на него, конечно. Ему тесно, я ему уже жму в плечах…

На УЗИ на прошлой неделе сказали, что «идем на крупный плодик». «Плодик». Какая странная ботаника. Человекоплод. Человекокорнеплод. А я — человекоплодоножка. Человекоплодовая культура. Есть бескультурье, а у меня хотя бы высшее образование, пусть и не то, которое хотела.

Внутри меня человекоплодовая гусеница, которая въелась в самую сердцевину меня-яблока и там нагуляла себе крепенькие пятки.

Ботаника.

Цветы.

Цветок раскрывается, и из него выпархивает ребенок с лицом Ивана. Конечно, у него есть ямочки — если у него лицо Ивана, то оно сразу с ямочками в комплекте идет.

Иван Иванович. Я вас так люблю… А вы даже не знаете, что через неделю у вас будет сын…

— Женщина! Женщина! Вы мне анализ не сдали!

И опять я спросонья не сразу вспомнила, где нахожусь. Малышик отчаянно брыкался, будто без анализов мы совсем пропадем. Мы не пропадем, тише, сладкий мой!

Но я, конечно, встала, и по темному зимнему коридору побрела в комнату баночек. И там с трудом вспоминала последовательность действий — что за чем, какие порции. Все это было непросто, потому что даже такая комичная и унизительная вещь, как писанье в баночку, при наличии огромного, неповоротливого, чувствительного, ранимого живота превращается в какой-то триллер… Понимаете? Ведь даже толком не присесть — нет места для коленок. Фу ты, блин…

Баночка меня порядком измотала, поэтому я твердо решила залечь в постель и не вставать до момента, пока не придет какой-нибудь доктор. Но надо было помочь с туалетом Тане, потом нас всех любезно попросили измерить температуру и пригласили сдать кровь.

И снова привычным ужас, когда держишь палец и как бы равнодушно наблюдаешь за манипуляциями медсестры. А она деловито что-то пишет, разворачивает какие-то стеклышки, пробирки, вскрывает какие то пакетики. И ты стараешься не смотреть на то, что в пакетике. А там железяка которой прокалывают кожу. И шаришь глазами где-то на стороне, а тебе обязательно попадается ряд этих наполненных кровью стеклянных трубочек.

Они величественные и инфернальные. В них кровь, кровища. Не оторваться от этой рубиновой батареи. А потом медсестра смазывает палец холодной ваткой, хватает этот палец — всегда очень крепко хватает, понимает, что малодушный человек просто выдернет руку в последний момент…

И вот эти секунды ужаса, липкого, холодного ужаса, когда ждешь укола в родной, побледневший палец. А потом это острое, с легким хрустом… И рубиновая бусинка. И ты как бы равнодушно на нее смотришь. А ведь это тебя вскрыли, из тебя выжимают сейчас кровь. И твоя стеклянная трубочка встает в дружный ряд других кровавых документов.

— Следующую позовите, женщина.

Тане пришли брать кровь в палату. Таня сама была как большой зажатый палец, такая беспомощная из-за своих обстоятельств. Она даже не дернулась, просто смотрела с тоской в окно.

— На хрена так рано вставать? — бушевала Александра. — Обед в девять! Осмотр в одиннадцать! Зачем они будят нас в шесть? В чем фишка? Что, в семь у меня будет какая-то совсем другая моча? Или я кровь к семи сменю, поэтому надо успеть? Или у них лаборатория закрывается с петухами?

Таня молчала, гладила живот — у нее там пинались сразу две человекоединицы. В соседней палате включили телевизор с сериалом. И было как-то привычно тревожно, как на передовой перед давно ожидаемой атакой.

И мы все не сразу поняли, что Кати нет. Кровать оставалась примятой, аккуратно, но непрофессионально застеленной, вещей не было — но ведь у Кати и вчера их не было?

— Ушла рожать, — спокойно констатировала Таня. — Счастливая…

— Счастливая? — не согласилась Александра. — Ну, вот родила она сегодня четвертого, и что? Обратили внимание на ее телефон? У моей мамы телефон древнее. О чем это говорит?

Таня: Ни о чем.

Александра: Это говорит о том, что у нее нет денег на новый. А значит, на фига рожать еще одного? Или они на пособия живут? Я вот этого цыганского принципа плодиться и размножаться в любую погоду не понимаю!

Таня: Это не цыганский принцип.

Александра: Ну, давайте реально! Подрастут эти дети, и что? Они же не оторванно от социума живут? У них же будет постоянный контакт со сверстниками! У сверстников у всех айподы и плееры, а у этих что?

Таня: Самосознание.

Александра: Да в задницу самосознание! Чем они свою статусность подчеркивать будут?

Таня: Своим айкью.

Александра: Детям плевать на айкью! Я вам скажу честно — взрослым очень часто тоже! Важен статус! Важна картинка! Важен эффект! Если ты произвел впечатление при первой встрече, у тебя есть все шансы на вторую! А если не произвел — шансов у тебя почти ноль, и тогда ты можешь смело засунуть свой большой айкью…

Таня: Не ругайтесь, пожалуйста… Это некрасиво.

Александра: Некрасиво быть нищим, невостребованным и лишенным возможности кайфовать от прогресса!

Таня: У них другой кайф. Они к вещам и мнениям не привязаны.

Александра: Да они ни к чему не привязаны. Я себе представляю, как они там живут, в общаге. Сколько их уже? Вшестером на двадцати пяти квадратах! И переедут скоро в другое общежитие, и там что — лучше будут условия? Как рожать четверых детей, если у тебя двадцать пять квадратов?

Таня: Ну, они же не для общаги детей рожают? Не для квадратов? Они их для жизни рожают. Они вырастут и разъедутся по своим направлениям, и общага для них — только перевалочный пункт. Ночевка. Спальный момент.

Александра: А что они вспомнят из своего детства? Как душились на трехэтажной кровати?

Таня: Я вас уверяю, не этим счастливое детство измеряется.

Елка у нас на окне за ночь разошлась, разароматилась. Запах такой — ух! Сказка! Новый год! В прошлый Новый год у нас был корпоратив. Ну, как — корпоратив. Корпоративчик. Компания небольшая, но творческая. Собрались, выпивали, какие-то конкурсы устраивали. Во время игры в «фанты» нам с Иваном выпало показать семь чудес света. Мы же — интеллектуальная команда? Просто «эмансипацию», «адронный коллайдер» или «либидо» нам показывать скучно.

Около года назад

— Что надо сделать этому «фанту»?

— Этому «фанту» надо вместе с директором… Вместе с директором… обняться и показывать семь чудес света до тех пор, пока все не угадают!

— Ты чего? Кто вспомнит семь чудес света?

— Вы, Иван Иванович!

— Ну, ладно. А с кем хоть я… обниматься буду?

— А с Женькой Ким! Вы — прекрасная пара!

Они когда сказали про пару, я вдруг совершенно отчетливо поняла, что хочу ребенка от Ивана Ивановича! Так отчетливо, что и одного чуда света не вспомнила бы. Вся моя операционная система была занята обработкой этой новой, жизненно важной информации. Впервые в жизни. Просто звериное, инстинктивное! Хочу ребенка от этого мужчины!

Он очень красивый, это во-первых. Во-вторых, он умный. В-третьих, в-четвертых, в-пятых — уже не важно. Достаточно первых двух пунктов.

Он у нас был разведенный и какой-то очень разочарованный. Чем его бывшая жена — очень красивая, очень, очень красивая — так расстроила, я не знала. И не спрашивала особенно. Девушки шептались, что она изменяла, или детей не хотела, или ему изменять не давала, — в общем, была стервой. А он разочаровался и теперь грустил всегда, когда его глаза были открыты.

И он мне очень нравился с первой минуты, с первой секунды. Первое впечатление произвел колоссальное. Ну как может не понравиться мужчина с ямочками?

Но это была удаленная любовь, смиренная, безопасная. Просто мое сердце радовалось, когда заканчивалось воскресенье и надо было идти на работу. И самый счастливый день — понедельник. Потом еще два хороших дня — вторник и среда. Уже в четверг грустнее. А пятницы я ненавидела. Тем более в пятницу он часто отсутствовал в офисе, и я ревновала, но никто в жизни никогда бы не догадался. В пятницу я начинала ждать понедельника.

У меня были его фото.

На работе его кабинет — через коридор. Все видно, всех видно. Он ходит, я смотрю, не могу оторваться. Такой красивый… Он никогда не носил галстуки. Никогда не ругался матом. Пить пил, но в рамках традиции. Не курил, не приставал. Был мечтой.

И вот мечта протягивает руку и предлагает уединиться да вспомнить хотя бы парочку чудес, чтобы наше реноме не слишком пострадало…

Мы отошли в сторону, вокруг все пили, смеялись, переливались, а он смотрел мне в глаза с надеждой.

— Ну, ты же редактор, Женя? Как это — не помнить семь чудес? Это же святое…

А я только одно помнила — я хочу от него ребенка.

Путаясь в фактах, мы с горем пополам наскребли шесть, и каждую минуту он меня касался, наклонялся ко мне, прятал меня и идеи от других игроков. Взял меня за плечи, прижал так, эдак — репетировал. Ах…

— Ну, вы скоро? Вы там чем занимаетесь?

Не было и не будет у меня лучших ассоциаций с садами Семирамиды. Никогда пирамиды Хеопса не покажутся мне более сладостными. Ради Мавзолея в Галикарнасе мы прилегли на пол рядышком… Я даже не скажу, что был за Колосс Родосский, иначе и в воспоминаниях мое сердце не выдержит, а ему еще бы побиться лет пятьдесят…

Но итог спектакля был совсем удивительным.

— Шесть! Шесть чудес! — закричали наши добрые коллеги. — Где седьмое? Так нечестно, несправедливо! Требуем седьмого чуда света! Немедленно!

— А вот оно — седьмое, — сказал Иван Иванович.

И взял меня на руки,

— Вот оно. Это наша сотрудница Женя. Вот вы не знаете, а она умеет за три дня набрать текст в двести тысяч знаков! Вот вы не догадываетесь, но она одна ни разу не взяла отгул или больничный! Вот вы посмеетесь, но только она одна верит, что мы снимем что-то толковое, а не только рекламу…

Он тогда еще держал меня на руках, но аргументы в пользу моей чудесности закончились.

И тогда он еще раз посмотрел на меня, но уже очень внимательно.

— И она красивая. Смотрите, какая красивая у нас сотрудница Женя! И, что удивительно… я раньше не замечал… Ну, не чудо ли?

— Чудо! — закричали коллеги и подняли вверх бокалы. — Так выпьем же за чудо в Новый год! И пусть все ниши желания сбудутся!

Мое желание сбылось.

Хоть и частично.

— Привет. Отдыхаешь?

Это… Милка-искусительница. Откуда, как?

Пробралась в нашу благополучную палату.

— Да вот, сидела я. Дай, думаю, проведаю подружку. Ну, че? Как сама?

Журналистка Александра с выразительным презрением взглянула на розовые стразики. Таня не обратила внимания. Таня спала, пользуясь тем, что капельницу сняли.

— Слышь, чего молчишь?

— Слушайте, я поспать хотела.

— Ну, ты спи. Я так посижу. Родила ваша эта… ненормальная… йоговка… которая с вами вчера лежала… Мальчика родила. Сегодня уже носилась там по всему послеродовому, чтоб выписали… Ой, а че это?

Она схватила с тумбочки мой телефон, а там фото с того самого корпоратива… Там и Даша, и Лара, и Маша Виранская, и Влад с Ксюшей, и Рената Викторовна, и Наталья Григорьевна, и Нестеров, и сразу все Демонюки. И я. И Иван.

— Это кто?

— Положите на место, пожалуйста.

— Не, мне просто интересно!

— Это мои коллеги. Бывшие.

— А че — бывшие?

— Я ушла.

— А че ушла?

— Обстоятельства так сложились.

— А уходить зачем было?

— Дайте мне поспать, пожалуйста.

— Ладно, молчу.

Она не положила телефон на место, но хотя бы заткнулась.

— О, симпотный мужик, — она ткнула обломанным перламутровым ногтем в Ивана: — Кто такой?

— Какое вам дело?

— Ну типа просто так.

— Я сплю.

— А это — его телочка?

— Слушайте!

Кого она так назвала?

Дашу.

А Даша — коллега, стилист, даже где-то подруга. Даша очень красивая. Очень, очень, очень красивая. Как все стилисты. Очень неприятно, что Милка выбрала Ивану в партнерши Дашу. Но фишка в том, что Иван тоже выбрал ее.

Я отобрала у Милки телефон.

— Идите к себе в палату, пожалуйста.

— Да уйду, уйду. Что вы все такие скучные-то?

Она быстро оглянулась. Таня спала. Александра слушала в наушниках что-то громкое, при этом печатала что-то со скоростью света. Милка наклонилась ко мне.

— Вот у этой срок мне не нравится. И рыло тоже!

Это она про журналистку Александру.

— Вот посмотришь — она у тебя квартиру забрать захочет!

— Вы отстанете от меня с этой квартирой? Не нужна мне квартира!

— Что ты несешь? Как это — не нужна? Всем нужна квартира! Ну, не нужна будет — мне отдашь, я приму, не боись!

У Милки было совершенно неодухотворенное лицо. Я была уверена, что ребенок внутри влияет на женщину. Но я ошибалась.

— Мила, уйдите.

— Да уже, уже. Слушай, а тя как зовут, я забыла…

— Отстаньте!

— Ну, я на посту спрошу, ладно. Но, ты в натуре, подумай, как хату делить будем.

Она встала наконец.

— А я пока пойду в разведку. Ну, кто-где-когда. Мы ж должны знать конкурентов в лицо…

Уходя, Милка пристально посмотрела на Александру, словно проверяя, насколько у той крепкие нервы и не сойдет ли она с дистанции раньше времени.

Александра обернулась и очень спокойно сказала:

— Какие-то проблемы?

— У меня? Не, у меня нет проблем.

И Милка, очень многозначительно кивнув мне на Александру («Смотри, дивись, какая сучка! Обскачет, и охнуть не успеешь!»), ушла.

Поспать так и не удалось. Пришла санитарка и начала снимать белье. Дело плевое, в общем-то, — белье снять. Это же не надеть. Вчера этими вопросами занималась железобетонная Харон Семеновна, а эта была новенькая, и очень болтливая.

— Девоньки, подъем! Встаем, мои хорошие! Восемь часов, надо, вон, палату проветрить, ножки размять! Встаем-встаем, хорошие! Не залеживаемся!

Новая санитарка была уже довольно пожилой, сухонькой, с мятым, мягким, легко складывающимся в морщинистую улыбку ртом. И она постоянно улыбалась с какой-то патологической широтой.

— Ну, чего лежим, красавица?

— Я не красавица! — сухо парировала Александра. — Во мне сейчас пятнадцать кило лишнего веса, подо мной трещит кровать, у меня раскрошился зуб, разжирели ляжки, мое лицо опухло, пальцы отекли… Так что не надо вот этого популизма!

Санитарка с огромной радостью посмотрела на Александру. И так посмотрела, а потом еще и эдак обошла, посмотрела.

— Да где? Где это, что опухло? Ниче не вижу такого! А что красавица — вижу. Такая мамка красивая будет у кого-то! Не оторваться!

Александра была озадачена. На всякий случай встала и ушла в коридор, оглядываясь. А санитарка не успокаивалась.

— Ну, че, спит Танюшка-то? Танюшка! Спишь?

Она начала дергать нашу бедную Таню.

— Фимочка, можно мне поспать?

— Не, наспишься еще. А давай я, пока моя смена, пройдусь с тобой по улочке?

— Я если пять минут постою, то у меня ноги пополам переломятся.

— Не переломятся, я не дам. Мы с тобой четыре минутки походим, а потом снова ляжешь, только в проветренное. Ну? Давай, девонька, давай! Надо тебе ходить, надо как-то шевелиться, а то что ж такое?

И Таня села. Видно было, что не в радость ей, но села.

А добрая Фимочка обернулась ко мне.

И такой у нее был взгляд сумасшедший, радостный, лишенный вообще каких-то разумных примесей, что я просто без слов встала и тоже пошла гулять.

— Вот молодцы у меня девочки! Вот умницы! Гуляют!

Я бродила по коридору и наблюдала картинки тайной женской жизни. Почти все двери открыты, утреннее включение палат в коридорную артерию идет своим чередом. И почти все беременные лежат. Кто газету читает, кто журнал, кто по телефону разговаривает. Все — на левых и правых боках, и у всех торчат из одежды животы. И все почти животы в мраморе венок, в растяжках, с вытаращенными пупами.

От такого обилия раздутых людей моя реальность начала пошатываться Как-то стало очень понятно, что беременность не такая уж и красивая, как это в художественном секторе утверждается. Давайте честно — она совсем не красивая. Она даже уродливая, пугающая…

Я шла и шла, и видела эти шевелящиеся, гигантские шары тел, и глаза мои отказывались верить в то, что это норма.

А самое ужасное — у меня такой же.

Около пятнадцати лет назад

— Мам, а я красивая?

— Что это с тобой?

— Просто скажи — красивая или нет?

— Секундочку. Я хочу разобраться, почему тебя этот вопрос волнует. Тебя кто-то обидел?

— Нет, я просто хочу знать…

— Женя, ты что-то скрываешь от меня!

— Это ты от меня скрываешь! Я что, такая некрасивая?

— Бедный мой ребенок! И после этого они мне будут говорить, что в классе здоровая атмосфера?

— Мама! Я красивая??!

— Ты НОРМАЛЬНАЯ!

Я никогда не была красавицей. Такой, чтобы самой себе нравиться. Нет, иногда, если выпью лишнего, я могла долго стоять у зеркала, приподняв майку, и рассматривать себя, втягивать живот… Мне даже казалось, что я ничего. Но первые годы своей жизни я была так себе, это точно. Мама требовала от меня каких-то решительных шагов — она-то была всегда в форме, хоть и в мужской скорее, чем в женской. А я метисная получилась. Не то сын, не то дочь. Как-то и груди маловато, а зада — наоборот. И нос у меня горбатый, как питерские мостики. И глаза не голубые.

И уже только со временем я стала как-то терпимее от носиться к себе, начала понимать, что надо надевать что-то выглаженное, а не творческое, что можно иногда краситься, стричься, и это частично компенсирует отсутствие груди.

Это с возрастом пришло, не сразу.

Женщина вообще не сразу расцветает. Это все ерунда, что юные все хороши сами по себе. Они ужасны сами по себе. Они все грубые, им все равно, что о них думают и чью рубашку они натянули на свое юное тело.

А расцветает женщина годам к тридцати. И дальше уже все цветет и цветет, пока есть хоть какая-то корневая подпитка в виде любви или дресс-кода на работе.

Хорошо помню это чудесное состояние легкости обычного тела, не заполненного ребенком.

Последние года два я старалась всегда оставаться в мышечном порядке. Внешняя форма уплотняет, организует и форму внутреннюю. Бывали месяцы каких-то технических депрессий или недели, перегруженные нудной работой. Так вот, в эти периоды все мое смысловое наполнение тоже было разлитым, размазанным по столам. Мыслям было не на что опереться, завихриться.

Совсем другое дело — концентрат воли! В какой-то момент я брала себя в руки — хотя накануне еще казалась себе законченным лузером, обрубком — брала себя в руки, выходила рано утром на щербатую дорожку школьного стадиона и начинала бежать.

Первые шаги давались с трудом, я не верила никому, я была противна сама себе. Я была готова в любую секунду остановиться, сдаться, пойти домой и там просто лежать всю оставшуюся жизнь, оплакивая свою нелепую судьбу. Но я ни разу не останавливалась, ни разу. В смысле, не останавливалась в эти опасные десять минут.

Надо было пробежать хотя бы пять кругов, и только тогда остановиться, потому что воздух к этому моменту уже окончательно пропадал. Все болело, я была мокрой, свистящей, хрипящей, красной, но победительницей. И я шла, путаясь в ногах, улыбалась и знала, что уже завтра снова побегу, а послезавтра уже не смогу не побежать, а послепослезавтра буду ждать вечера, чтобы побежать. И мои внутренние поля приобретут ровные очертания, а разбредшиеся по закоулкам мысли снова собьются в управляемое, крепкое стадо. Я буду правильно питаться, вставать на весы, пить витамины, с каждым днем становиться лучше, и мозг мой, с удовольствием принявший этот порядок, заработает с удвоенной силой…

Мне уже хотелось быть в форме для самой себя. Но абсолютно очевидно, что мне хотелось быть в форме и для кого-то другого, кто появится. И когда в моей жизни появился Иван, мое тело было на пике, все совпало.

Вот сейчас у меня нет Ивана и нет никакой формы.

Что входит в комплект утяжелителей беременной женщины

4 кг — плод;

500 г — плацента;

1 кг — матка;

1 кг — околоплодная жидкость;

2 кг — стратегическая вода в теле;

1,5 кг — дополнительная кровь;

500 г — увеличившаяся грудь;

4 кг — стратегический жир.

Передо мной из палаты вырулила беременная и пошла куда-то по своим делам, а я пристроилась сзади и пыталась анализировать картинку. Интересно было понять, прорисуется ли под этим всем ее истинная внешность? Попытаемся уменьшить ее на 16–20 кило. Уменьшать надо всюду, не только в районе живота. Распустить ей хвостик. Фу, да нет, нет! Невозможно ее восстановить! Беременность растворила в себе ее прежнюю внешность. Как и мою. Как и другие внешности, явно когда-то интересные.

Переваливаясь лениво и вульгарно, беременная ушла, а я осталась искать ответы.

Вон санитарка Фимочка ведет нашу Таню. Таня издалека похожа на тучу с ножками-дождинками. Беременность высосала все цвета из Тани, у нее даже губы белые. Как выглядела Таня до беременности?

— Красавица я, да? — спросила Таня, поравнявшись со мной.

— Конечно, красавица! — соврала я.

* * *

В 9 утра загремела кухня, запахло утренней кашей.

— Старенькие девочки! Завтракать!

— Как так можно? — возмутилась Александра. — «Старенькие»! Они не понимают, что женщину такая формулировка на эмоциональном уровне вырубает?

А мне было все равно. Я просто не очень понимала я уже старенькая или еще нет?

— Несу-несу! — Фимочка влетела в палату с завтраком для Тани. — Несу, моя хорошая!

— Спасибо вам, Фимочка.

— Ой, что ты! Я тебе два масла попросила, ты ж двоих кормишь?

Александре маргинальная активность Фимочки не нравилась, она вышла. А я увидела ноздреватый, дрожащий омлет, и во мне все перевернулось, в том числе и мой малыш. Малыши, когда они в животе, — едуны нечеловеческого масштаба.

Около девяти месяцев назад

Первые два месяца беременности есть мне не хотелось вообще. Явно в организме что-то происходило и пищеварительная система была вовлечена в процесс: время от времени меня мутило, хоть и не так активно, как показывают в кино. Там беременные просто не выходят из санузла и по малейшему поводу бегут куда-то схорониться, прикрыв рот рукой. Но у меня так не было. Ну, подташнивало, подкатывало, и какие-то запахи действительно могли вызвать из недр меня горькую слюну, но чтобы куда-то мчаться с раздутыми щеками — это нет.

Расхотелось пить кофе. Это меня очень удивило. Обычно — по две-три чашки, и это был ритуал, удовольствие: утром для тонуса, днем для имиджа, вечером для вдохновения. Когда прочла в книге о беременности, что кофе нельзя, мне стало очень грустно. Виделись адовы муки, когда не день, не три, а девять месяцев нельзя кофе, и от этого я медленно схожу с ума. Эспрессо с пенкой, капуччино или латте, как? Как без них? Но как-то сразу вопрос сам собой и решился. Мне просто расхотелось кофе, и запах кофейный начал раздражать.

Зато все время хотелось какой-то липкой шипучки, чего угодно очень сладкого. И очень хотелось сала. Мама была в ужасе от такого выбора, но покупала мне сало, засыпала сахаром мой чай…

К пятому месяцу стало хотеться есть весь день почти без остановки. И это была не привычная зависимость от ручки холодильника, а реальный нудный голод…

К восьмому месяцу захотелось есть и ночью.

Человек во мне рос. Это он ел, не я.

Но толстели мы оба.

Еда!

Пять минут — и я в столовой. Довольно светское помещение, герань на окнах. За столами по четыре — задумчиво жующие беременные. Очередь к раздаточному окошку. Когда я вошла, беременные взглянули с блеклым интересом, но тут же вернулись к своим омлетам. Те, кто уже позавтракал, несли грязную тарелку на отдельный стол, а для этого им приходилось пробираться через нашу очередь, так что у меня была возможность еще раз видеть их усталые лица и касаться их твердых животов. Потом пустые и полупустые тарелки вставали горкой как раз рядом, руку протяни. И там недоеденные кубики масла… Я едва сдержалась, чтобы не забрать это масло.

Дама в окошке умело вбрасывала на поднос свежие порции омлета, при этом зорко поглядывала за тем, что происходит в столовой.

— Так, девочки! Куда тарелки понесли? С собой только лежачим, а вы сидячие!.. Эй! Красавица! А за собой убрать? Это тебе не ресторан, тут совесть иметь надо!.. Кто компот не брал? Полная кастрюля компота, я его назад не повезу, чтоб выпили мне!..

И все это без злобы, а задорно, с огоньком.

Впереди, в трех беременных от меня, журналистка Александра в наушниках. Не хочет слышать местное радио — повариху, слушает свое.

Я еще раз оглянулась на беременных. Кто-то из них получит квартиру. Интересно, кто? А ведь еще могут кого-то довезти или по срочной забрать прямо в Новый год?

— Всем физкульт-привет!

И немедленно все беременные сморщились и закашлялись, будто каждую обдали ее личным раздражающим запахом, от которого мутит.

Милка.

Сверкая стразами, как утренними звездами, она вошла в столовую и счастливо осмотрелась.

— Яковлевна, привет!

— Здорово, Милка! — повариха обрадовалась, заулыбалась. — Что? Опять пожрать?

— Не, потрындеть охота!

— А, ну, давай-давай…

— Че на обед будет?

— Вона, смотри в меню, не слепая же?

— Ай, лень мне. Я масло заберу, раз никто не ест?

— Забирай, только не тресни! И так, вон, задницу вырастила — скоро убежит.

Журналистка Александра застонала и вышла из очереди. Потянулись к выходу и многие другие беременные, которые не могли слышать этот ужас.

— Какой кошмар! Безобразие! Надо главврачу пожаловаться!

Милка с удовлетворением смотрела на организованное ею движение масс и почесывала живот.

Мне бы тоже уйти, но тогда я, во-первых, столкнусь с Милкой у входа, а во-вторых, точно останусь без завтрака — без еды, без паечки, без божественного омлета, без манны больничной, без пира во время чумы… Втянув голову в плечи, пригибаясь и не глядя вокруг, я добралась до окошка.

— Так, это кто у меня? — грозно спросила Яковлевна. — Когда поступила?

— Вчера днем.

— Какая палата?

— Тринадцатая.

Яковлевна зависла, цепким взглядом сканируя мою сомнительную личность.

Мне пришлось расправить плечи, как на фото на паспорт, и честно посмотреть в ее румяное лицо.

И… Ох…

Яковлевна была очень толстой. Невероятно, гигантски толстой, слонообразной. Окошко прятало ее, оставляя миру только пухлую руку и три шустрых подбородка. Но теперь у меня была возможность видеть ее всю. Вернее, даже так я видела ее не всю. Тело Яковлевны заканчивалось где-то за рамками траектории взгляда.

Еще она тяжело дышала, посапывая на вдохе и похрипывая на выдохе.

Я забыла, зачем шла.

— Спокуха. Яковлевна, это моя подружка!

И на мое плечо шлепнулась рука в розовом.

— Мы с ней… — Милка наклонилась поближе к окошку, — за квартирой пришли. Понимаешь, да?

— А-а-а, — уважительно сказала Степановна и шмякнула новую порцию омлета. — Ну, так и про меня не забудьте…

— А как про тебя забудешь? Ты, вон, здоровая какая!

— Я те щас! — Яковлевна не зло замахнулась на Милку черпаком. Милка заржала и забрала мой омлет себе.

Следующие пятнадцать минут я провела в компании Милки, омлета, компота и масла с батоном, никуда не уходя. И не потому, что есть можно было только в столовой, а отделаться от Милки не получалось, а просто я не могла оторваться от Большой Яковлевны, и все остальное перестало меня волновать. Господи ты, Боже мой… А как она бегает, а как наклоняется? Если я со своим животом не могу и половины опций толком выполнить, то что в ее жизни происходит? На чем она спит? Где одевается? Есть ли у нее муж, дети, секс? Ну, хорошо, секс… ну, допустим, ей в ее сто лет секс уже не очень нужен, но… где ее человеческая, женская… ну, не знаю… гордость? Вот такую себя терпеть? Как?

— Короче, я все узнала. Пока три претендентки на хату — ты, твоя соседка, которая в наушниках, и эта… Звезда из двенадцатой. «Блатная» с телика. Причем у ей срок уже пришел, там сорок недель, но видно, тянут ее, не дают рожать до Нового года. Я знаешь че решила? Буду к вам ходить и этих двух нервировать, чтобы они быстрей разродились! Как план?

— Милка… А… почему она такая… полная?

— Хто?

— Ну, повариха эта… Яковлевна?

Милка пожала плечами, а потом совершенно легко и естественно развернулась и крикнула:

— Яковлевна! Вот тут подружка моя интересуется, ты чего такая толстая, а?

Я чуть не умерла от стыда, но Яковлевна только удивленно выглянула в окошко, взвесила меня взглядом…

— Щас.

— Щас, — перевела Милка, оборачиваясь. — Ну, так что? Доведем «блатную» до родзала? Я уже все про нее разведала… Как ее там… Инна… Берестова… Не знаешь? Ну, я тоже не знаю, но говорят, что известная. На телике работает. Муж у ей очень крутой, на черной бэхе ездит. Тоже на телике, только в директорах. Короче, там мафия, все куплено, йогурты все время жрет. А я не люблю, когда простой народ угнетают.

Я до сих пор никак не могла прийти в себя после знакомства с Яковлевной. Как же так? Как же так?

Мы остались одни в столовой. И как только последняя беременная покинула поле завтрака, к нам вышла сама Яковлевна.

Это явление нельзя было сравнить со стихийным бедствием — оно все же не несло разрушительной силы ни для чего, кроме моей психики. Но это точно не было обычным появлением человека в поле зрения других людей. Это был какой-то сигнал, знак, иначе она, Яковлевна, просто не могла бы ровно стоять… А я — ровно сидеть, видя ее.

— Ну, че, подружки? Как дела?

— Пучком. Садись. Яковлевна, только стул не поломай…

— Пошла ты…

— Ай, я там была. Там тоже скучно…

Они обе засмеялись, им было весело и хорошо.

— Ну? — Яковлевна воткнулась в меня взглядом. — Че хотела?

— Да нет, что вы…

— Хотела — спрашивай, че?

— Все в порядке, правда!

Милка не выдержала:

— Яковлевна, не слушай ее. Она у меня интеллигентная, не умеет понятно объяснять. Давай, говори, что ты такое жрешь, что тебя так разносит?

— Да ниче не жру, веришь?

— Неа.

— Да говорю — не жру! А ты думаешь, что все повара, типа, жрут и жрут?

— Ну, так да.

— Не, другие жрут, а я — не… Я только иногда, не часто…

— Так чего тогда?

— А что, не нравится?

— Да нравится, просто интересно.

— Завидуешь? Да! Мужики любят, когда бабы много!

— Ой, где те мужики… Одни педики остались…

— Это точно…

Я уже ничего не понимала, ничего. Я видела растянутый на плечах Яковлевны халат, который не просто не сходился в талии, а даже на спине не сходился, и был наброшен номинально. А еще был на ней серенький балахон космических размеров, который тоже в пятнадцати местах на гребнях складок растопырился и потрескивал…

— Так что, Яковлевна? Расскажешь секрет диеты?

— Роди, потом узнаешь.

— Так рожу.

— Ну, вот и освинеешь.

РОДИ И ОСВИНЕЕШЬ?

— Так это после родов у вас? — я постаралась быть доброжелательной и вежливой.

— Ну, а после чего?

ИСТОРИЯ ЯКОВЛЕВНЫ

Когда-то давно Яковлевна была стройной, «как актриса». И красивой была. И мужики за ней ходили плотными рядами и упрямо добивались взаимности. До 20 лет Яковлевна была Машенькой и вообще не парилась по поводу будущего. Но в 21 год девушке уже надо как-то умнеть, организовывать семью. Яковлевна выбрала паренька посолиднее — с дачей, с «Ладой-9» — и вышла за него.

В медовый месяц поехали в Евпаторию. Пили шампанское, купались и загорали, фотографировались с обезьянкой, вечерами ходили на дискотеки, и местные мужчины смотрели на фигуристую Яковлевну как на шоколадного Деда Мороза. Ей дарили конфеты, сорванные с городских газонов цветы и бокалы вина в кафе. Муж ревновал, ругался, но ценил красоту жены и компенсировал свои неудобства тем, что в компании друзей хватал ее за сиську и говорил:

— Каковая, а?

И друзья уважительно затягивались папиросками…

Когда Яковлевна в своем красном бикини появлялась на пляже, останавливались даже корабли. Что говорить о сердцах мужчин? Они тоже останавливались, а потом снова заводились, но стучали уже в такт каблучкам Яковлевны. А у нее даже пляжные тапочки были с каблучками.

Вернулись и зажили царями. Муж утром уезжал на работу, Яковлевна кормила его завтраком — каждый день новым. У нее же был кулинарный техникум за плечами. Потом она сама неторопливо собиралась, с наслаждением красилась, пешком шла в кафе в торце дома и там до шести вечера работала поваром, и все пялились на нее, а директор кафе все норовил зажать в подсобке. Посетители по пять раз за вечер вызывали Яковлевну, чтобы сказать «спасибо за суп» и пригласить прошвырнуться.

Но Яковлевна любила только мужа. Тем более что он уже поменял «Ладу» на восьмилетний брутальный «Опель».

Она же замужняя.

Планово забеременели. То есть не стали делать аборт, когда «залетели». А чего? Жене уже 25. Мужу 27. Солидные, нагулявшиеся, пора и следующий социальный шаг сделать.

И беременность протекала прекрасно. Яковлевна только расцвела, похорошела. Кудри ее еще больше закудрявились, румяные щеки еще больше разрумянились, глаза бесстыжие еще больше захотели ответного бесстыжего света. Все сказали, что мальчика носит, раз так раскрасавилась.

Влюбленный в Яковлевну студент-международник мединститута купил ей в Германии шикарную коляску. Родители помогли с ремонтом детской. Раньше это была спальня. Да и гостиная тоже. И столовая. И библиотека. В общем, это была единственная комната в их квартире, но теперь ее решили превратить в детскую со взрослым диваном для родителей — все равно гости сидят на кухне, а светские мероприятия проходят в родном кафе в торце дома.

А счастливый муж подарил Яковлевне енотовую шапку с хвостом.

В общем, все было прекрасно, но тут случилась беда…

Яковлевна позавидовала другой женщине.

Пришла к ним в кафе одна. Администратором. И сразу директор кафе перестал тискать Яковлевну, а переключился на ту. И сразу посетители перестали вызывать повара и удовлетворялись разборками с администратором.

Да. Она, стерва, была уже опытной. 28 лет, че… Грудастая, губастая, рыжая, на каблуках даже ночью, на морде просто написано: «Даю сразу»…

Конечно, она отбила у Яковлевны всех ее кавалеров.

И можно было бы поспорить. Ну, вот даже надень разок Яковлевна красное бикини в кафе они бы все упали, и эта сука тоже…

Но ведь она ждала ребенка. Какое, на хрен, бикини…

Однажды Яковлевна строго сказала своей обидчице:

— Короче, кобыла, слушай сюда… Я тут раньше, чем ты, и вообще!

Беседа продолжилась в том же духе, и в конечном итоге Яковлевна приперла противницу к стенке. Но в последний момент та сказала:

— Так ты ж беременная, разве нет? Ты ж все равно свалишь! А мне еще замуж надо. Так че ты, блин, ну?

И это был достойный, мучительный, отрезвляющий ответ. Так в жизни Яковлевны началась черная полоса. Чернейшая. Она вдруг отчетливо поняла, что скоро лишится всех своих обожателей. Ну, глупо же беременной, а потом и детной мамке крутить с посторонними мужиками?

Этого она не учла, когда беременела.

Это был шок.

На следующий день после прозрения Яковлевна решилась на аборт. Черт с ним, с ребенком! Позже народят! А молодость не повторится!

Она даже нашла врача, который подпишет направление, а то срок уже был большой, почти три месяца. Договорилась. Врач был студент международник… Тот самый.

И она даже приехала рано утром к больницу. С котомкой, с бутылкой коньяка для студента. Но пока сидела в морозном холле, пока думала… вдруг передумала.

«Да ну к лешему! — решила тогда Яковлевна. — Кто меня любит, тот со мной останется! Че малого-то убивать?»

И ушла.

И сохранила беременность.

На седьмом месяце уволилась из родного кафе. Директору ее было все равно, он вовсю крутил с новой поварихой. Но Яковлевна не давала себе загнуться. Ребенок стал для нее тестом. Кто не отвернется от толстеющей жены, тот молодец.

Не отвернулся муж.

Летом родили мальчонку, были рады. Муж купил Яковлевне в честь светлого события красные сапоги на каблуке. Только поносить их она так и не смогла. Сразу после родов Яковлевна начала расти как на дрожжах, и росла, и росла, и увеличивалась в объемах. И живот рос, и ноги, и руки, и все остальное.

Тут еще свекровь хороша: «Ешь, тебе еще мальчика кормить!» Вот и трескала без конца, пила компоты, чтобы молоко было.

Сына любила безумно. Все забыла, когда сына увидела. Такой же красавчик, как она. Муж-то не очень с лица… Так себе муж, только что с «Ладой-9», а вот мальчик пошел весь в Яковлевну — яркогубый, беленький, темнобровый. Яковлевна души не чаяла в своем Стасике.

Он был такой закрывающий все, отключающий любые задачи, что Яковлевна и о бикини своем красном позабыла. Все возилась с пухлячком, целовала пяточки, ножки-сарделечки и розовую попку.

Потом пухлячку стукнуло три года, и можно было спокойно отдать его в ясли и выйти из декрета. Пухлячок Стасик в сад не просто пошел, а побежал, и полдня в жизни Яковлевны снова освободились на флирт и мужчин…

Увы…

Мужчин не стало…

И флирта, соответственно, тоже…

Когда Яковлевна в первый раз за три с половиной года пришла в родное кафе, ее не хотели пускать. Она легонько долбанула охранника и прошла в зал, пока он лежал без сознания.

Но ее не узнали ни директор, ни замдиректора — рыжая стерва на каблуках.

Хотя нет. Рыжая потом подошла и сказала, с восторженным ужасом оглядывая Яковлевну:

— Ну, ты, мать, и разжирела… Больше не приходи… Мы таких толстых не принимаем — это репутации заведения вредит…

И только тогда Яковлевна осознала, что толста. Она даже зашла в ближайший магазин электротоваров и взвесилась. Весы показали 100 кг.

И это было только начало.

Дальше вес Яковлевны начал расти сам собой. Ела она или воздерживалась, праздновала или горевала, спала или бодрствовала, смеялась или грустила — вес рос.

Потом Яковлевна намеренно соблюдала диету. Не помогло. Потом куда-то ходила, в какие-то бассейны…

Нет, нет и нет.

Она не уменьшалась, а только толстела.

Старый друг студент-медик сказал, что это гормональное. Формулировка Яковлевну не устроила. Что это такое — гормональное? Она ничего, кроме шампанского, и не пила ни разу!

И так перебирала свою порочную судьбу, и эдак…

Не изменяла телом, не желала зла, не украла ничего, кроме того, что обычно воруют повара в родном кафе на окраине…

И только один грех видела Яковлевна — зависть…

Позавидовала рыжей администраторше, пожелала ей навернуться с каблуков.

И вот он, итог…

Зато мальчик рос на радость всем — умница. И в математике рубил, и авиамоделизмом занимался, и стихи про бакутаны писал. И маме помогал всегда — посуду вымоет, постели заправит. Жалел, понимал, что маме тяжело. А красавчик какой! Все то, что сводило с ума в юной Яковлевне, проявилось сейчас в маленьком Стасике. Только теперь это был мужской вариант. И то, какими глазками смотрел красавчик на свою маму, перекрывало все сто тысяч взглядов пьяных посетителей кафе. Он был главный и лучший, этот мальчик. Ради него и красным бикини пожертвовать можно было без вопросов.

И муж остался при Яковлевне.

И даже студент-медик, который позвонил, кому надо, и вот сейчас Яковлевна работает поваром в роддоме на полставки…

— Ой, блин, не могу! — Милка смахнула слезу. — Хорошо заливаешь.

— Да… Сама не верю, что мне так с мужем и малым повезло. Ну, вот подумай сама. Был бы на месте мужа какой козел. Он же уже сто раз бы меня бросил, так? А этот при мне. Значит, мое. А уж про сынульку и вообще молчу. Радость моя. Прям вот вечером меня обнимает ручками своими, и аж сердце тает…

— Скока ему уже?

— Дак десять!

Я попыталась сопоставить время и события. Если сыну десять и родила она его в двадцать пять, так… она меня на пять лет старше всего?

— Ладно, девки. Некогда мне с вами… Я ж на полставки и посуду мою. Так что все, не мешайте.

Она встала, тяжело оперлась всем своим могучим телом на скрипнувший стол… И вдруг от напряжения пукнула.

И обе они — Яковлевна и Милка — так счастливо и светло рассмеялись этому…

… что я не стала возмущаться…

* * *

После завтрака шустрая Фимочка отвела меня на КТГ. Зона КТГ располагалась в холле с фикусами и старинным телевизором. По телевизору шел, конечно, сериал, и вокруг сидели, выставив животы, беременные. На пузе у каждой были закреплены датчики, а на экранах токографов метались данные о частоте сердцебиения плода, сокращениях матки и разные другие интересные цифры.

— Давай я тебе покажу, как надо! — Фимочка выдавила на мое пузо прозрачную слизь из банки.

— Где он?

— Кто?

— Ребенок?

— Вот здесь.

Налепила один датчик туда, второй — пониже, примотала, укрепила, показала кнопочки на аппарате.

— Сиди, смотри, бумажку потом отдашь на пост.

Кардиотокография (КТГ)

Метод функциональной оценки состояния плода во время беременности, основанный на регистрации частоты его сердцебиений и их изменений в зависимости от сокращений матки, действия внешних раздражителей или активности самого плода. Метод КТГ не имеет противопоказаний и является абсолютно безвредным. Его рекомендуется делать каждые 10–14 дней. При необходимости это можно делать и ежедневно, что значительно повышает диагностическую ценность метода, особенно в сочетании с данными других методов диагностики.

— Сиди минут тридцать, не меньше. Можешь вечером тоже помериться, все равно больше делать нечего. И утром каждый день меряйся, пока другие девчонки не набежали. Ну, давай, я пошла. Сама не наклоняйся и ничего не поднимай, поняла? Меня зови. Когда дежурю — помогу.

И тут же ее кто-то позвал, и она упорхнула, потом вернулась с папками, перенесла их куда-то. Потом помогла вести новую беременную, потом еще что-то делала, мелькала, улыбалась без конца. Откуда у старушки такой азарт? Двухмоторная бабушка. Шестикрылая.

Несколько раз мимо проплывала Милка, искала, с кем бы пообщаться. Но я притворилась, что сплю, и не открыла глаза, даже когда она присела рядом.

— Слышь, в палату к «блатной» заведующая пришла. Что-то они там перетирают. Квартиру нашу делят! Хрена им, а не квартиру! У тебя деньги есть? Хочу в буфет сходить в урологию.

Но я не слушала ее, спала.

Около года назад

После новогоднего корпоратива моя жизнь изменилась. Я постоянно думала о том, как было бы здорово, чтобы у меня был ребенок от Ивана Ивановича Аистова. Раньше я им просто любовалась, а теперь я смотрела на него как на совершенно зря пропадающего генетического гения.

Это было несколько материально, но что делать? Есть сердце, есть разум. А есть еще и тело, которое реагирует на особые сигналы. Телу время от времени хочется слиться с другим телом — по-быстрому, на пять минут, или плотно, на всю жизнь, для удовольствия, для разрядки, для жизни, для мести… Или для того, чтобы родился ребенок. Наверное, у многих «для жизни», «для удовольствия» и «для ребенка» не совпадают. А кто-то просто ничего не чувствует и живет себе в своем теле, как в съемной квартире… Но вот я вдруг почувствовала. И у меня совпало ВСЕ. И моя жизнь превратилась в какую-то бесконечную ледовую муку, в триллер — как совратить начальника.

Я начала работать в два раза больше, приезжать раньше всех, уезжать позже. Я всем делала кофе, а потам мыла чашки за всех. Я нашла нескольких заказчиков рекламы, я вместе с ними придумывала сценарии, выслушивала весь их бред, очень вежливо и долго разубеждала, приносила пару десятков вариантов, расписанных до последнего кадра. Я вилась вокруг них, как мамка, чтобы они не смогли не оценить это и не поблагодарить Ивана Ивановича за такую прекрасную сотрудницу. А когда они меня похвалят — сердце директора дрогнет…

С другой стороны, я до конца не знали, что делать после того, как Иван Иванович отреагирует на мои флажки. Вообще никаких идей. Вариант, что он в меня влюбится и предложит мне выйти за него замуж, я исключила сразу. Он уже взрослый, измученный предыдущей женой-красавицей. Он не женится больше. И я не стану его ловить на живца, водить кругами, подсекать, втаскивать в семью, которая ему не нужна. Я, во-первых, не знаю, как это делать. А во-вторых, он сам не поведется, он же не дурак. А главное — я же не просто хочу от него ребенка. Я же еще и его самого люблю. Значит, постараюсь не делать ему больно…

Но ребенка-то хочется. И не потому, что биологические часы тикают. У меня вообще ничего не тикает, я в точных приборах, науках и времени не ориентируюсь. А просто вот какая-то одержимость, почти миссия моя — родить именно этого ребенка именно от этого мужчины.

А от Ивана Ивановича-то, по сути, ничего и не надо, правильно? Ну… только секс… Все…

Но КАК?

Я его до сих пор на «вы» зову.

В общем, в состоянии гона я прожила неделю, а потом моя подруга, стилист Дашка, прижала меня к стене и сказала:

— Колись.

А мне было так муторно в одиночку сражаться со своим либидо (а Дашка мне все ж подруга была), что я не выдержала и рассказала. Что хочу ребенка. От Аистова.

Дашка так удивилась, что даже не стала уточнять подробности: как я буду растить ребенка, на какие средства кормить, как моя мама отнесется. Она просто кивнула, расчехлила свой волшебный косметический сундучок и начала рисовать красоту.

На следующий день она принесла несколько своих джинсовых юбчонок, красные туфли на каблуке и волшебный лифчик, «делающий грудь из ничего».

— Первый раунд переговоров — просто мелькай, — дала наказ Дашка. — Никуда он от нас не денется!

* * *

— Так как, красавица?

Ой. Уснула в кресле. КТГ уже отпикала, холл опустел, и только я одна разложила пузо. И Шестикрылая Фимочка улыбается своим морщинистым лицом:

— Уснула. Конечно! Тяжело таскать такое счастье! Ну, давай скорей в смотровую! А то Алина Кирилловна уже спрашивает: «А где это наша новенькая красавица?»

Возле смотровой сидели еще несколько беременных с пеленками — важные, опытные беременные. Переговаривались:

— Ну, как вы?

— Мы ничего, ножкой так лупит, прямо сил нет.

— А мне подружка сегодня звонила. Ну, которая родила в мае, я рассказывала.

— Ага, ну?

— Ну, все нормально, грудью кормит, чай пьет с молоком. Ей другая моя подружка, которая родила в прошлом году — я рассказывала…

— Да, помню.

— …Так она есть посоветовала чай с молоком пить для лактации. И моя эта наворачивает с утра идо ночи. Ну, и вот.

А муж у нее, ты прикинь, сказал, что она потолстела очень — и у него стресс. Типа, у нею стресс на ребенка, что кричит и вообще, а теперь еще и жена толстая стала, и чай без конца пьет…

— Вот козел!

— Ну да. И, типа, говорит, что поживет неделю у мамы своей, допишет свою диссертацию, а мама к подруге приедет, помогать ей будет.

— Кастрировать таких надо! Это ж его ребенок!

— Прикинь? Я своему после этого сразу позвонила и сказала: «Коля, слушай сюда! Я как рожу, поправлюсь на двадцать килограмм!»

— А на двадцать поправляются, да?

— Ну, подруга на двадцать поправилась, так что я примерно… Короче, «Я поправлюсь на двадцать килограмм, буду все время ходить и пить чай, малой будет все время орать, свекровь больше чем три дня в доме я не выдержу, из квартиры тебя никуда не выпущу, так что готовься заранее!»

— Молодец! Так с ними и надо! А то непонятно чем занимаются, пока мы тут… Ну, и чего он?

— Ну, чего. Испугался. Сказал, что очень любит.

— Вот они, конечно, гады…

Распахнулась дверь смотрового, оттуда вышла пунцовая беременная. Опытные тут же заглянули внутрь кабинета и озадачились:

— А что там за собрание?

— Студенты пришли поучиться.

— О, нет… Без меня.

И в одно мгновение вся беременная тусовка растаяла, и я осталась одна. Тут же распахнулась дверь смотрового и появилась красивейшая в мире женщина в белом. Она была высокая, поджарая, с седой пацанской челкой и какими то океаническими глазищами сталь в тумане, серое утро…

— Заходите! — велела она.

И я вошла.

Меня встретил залп взглядов.

Человек двадцать молодняка в белых халатах.

Вот же черт…

Красавица кивнула мне — проходите.

А куда? Сразу в кресло-растопырку? И пусть они все смотрят?

— Я в другой раз, может быть?

— Вы когда поступили?

— Вчера.

— Я вас не осматривала. Ложитесь.

О-о-ох…

Они смотрели как голодные псы. Они еще не стали окончательными врачами, поэтому проявляли, так сказать, не только научный, но и человеческий, физиологический интерес. Кому-то было любопытно, кому то смешно, кому-то жалко. Девочки, мальчики… Боже ж ты мой, как стыдно… Как стыдно-то, мама дорогая, просто кипятком в лицо…

Я стянула исподнее, спрятала в карман халата. Постелила пеленку… Помедленнее, только бы не лезть туда и не раздирать перед ними, полудетьми-полувзрослыми, полупрофессионалами-полулюбителями, свою изнанку, вдруг что-то отменится?

— «Евгения Ким, тридцать лет, — зачитала седая красавица. — Первая беременность, первые роды. Тазовое предлежание. Маловодие». Кто хочет посмотреть тазовое предлежание?

Поднялись несколько рук. Они хотели, но я — нет!!!

— А если я…

— Ложитесь, пожалуйста.

У меня, вероятно, были какие-то права. И даже какой-то скандалистский потенциал. Но… не обреченность, нет… какое-то понимание правил этой игры… вот… Они учатся работать с беременным телом, они учатся ему помогать… Ну, не потренируются они на мне сегодня — а вдруг они убьют какого-нибудь малыша завтра?

Да, они еще посматривали на меня как на сконфуженного человека, но что они обо мне знают? Ничего. Посмотрят и забудут. Я — тело. Сейчас я — тело для вызревания моего ребенка. Здесь и сейчас я могу побыть телом, пожертвовать своей… эээ… женской гордостью…

— Ложитесь!!

Да, мой разум плакал в этот момент. Но я взобралась, и улеглась, и пристроила ноги на рогатины кресла. И первой в меня погрузилась эта женщина с седыми глазами. И очень больно, очень жестко, совсем не так, как это делали в женских консультациях, меня распотрошила.

— Ого… Там уже здоровое дите… Так… Ягодицы… Иванова! Иди сюда! Смотри.

Она поманила кого-то… Я не видела, кого… Отключила сенсоры. Просто смотрела в потолок, а они все дружно смотрели ягодицы моего малыша во мне, толпились, трогали пальцем и всей рукой…

Надо думать о чем-то приятном. Они же не просто так издеваются надо мной. Это не насилие, не глум, не пытка. Они это делают ради малыша. Они посмотрят в меня в сорок глаз, а значит, у меня будто в сорок раз больше шансов на хэппи-энд — они же врачи. Там, где один пропустит какой-то косяк, проблему, другие увидят… Я — просто тело, не личность. Я не человек, я — польза, я — питательная среда, а они уточняют, достаточен ли кормовой слой…

Не помню, сколько это длилось. Седая красавица сказала.

— Вставайте!

И протянула мне жилистую, крепкую руку.

После этого осмотра я еще минут двадцать просто лежала в палате и просто дышала, никаких мыслей не было. Любые мысли были неприятны, и я их убивала сходу. Ничего не произошло. А если и произошло, то я просто не буду об этом думать. Просто не буду об этом думать…

— Что случилось? — не выдержала Таня. — Женя? Вы нормально?

— Да. Просто осмотр был… массовый… Сейчас живот болит…

Малыш во мне, мой маленький герой, возмущался. Понятно, что его просто задергали, обидели, вот он там и ревел беззвучно. Мы оба сейчас так ревели. Но он еще равномерно бил пяточкой: все будет хорошо, все будет хорошо.

Таня приподнялась на локте.

— Сходить за медсестрой?

— Нет, что вы. Не надо. Все пройдет. Полежу чуть-чуть…

— А я вот подумала, что надо нашу елку украсить. Должно быть красиво, правильно? Человек сам решает, в чем и как ему жить. Вот мне бы хотелось, чтобы вокруг всегда было красиво. А самое главное, это не так уж и сложно. Особенно когда просто можешь ходить ногами. И я уже договорилась с моими ребятами-ботаниками… Они принесут игрушки…

— Отлично. Очень хорошо…

Что такое — красота?

Да ничего.

Ввалилась очень злая Александра, швырнула на кровать наушники.

— Офигели совсем! Они решили на постоянной основе нам жизнь портить? Ведут к нам очередную!

Шестикрылая Фимочка, сияя улыбкой, привела к нам новенькую. На той самой приставной кровати, ночью покинутой Катей, уже и свежее белье имелось.

Новенькая вошла и не поздоровалась. Но мы все равно смотрели на нее и не могли оторваться, и совсем от другого возмущения.

Она была очень красивая.

Высокая, с копной медовых, искристых волос, вся такая конфетная, кукольная, невероятная. Да, у нее были темные круги под глазами и толстенький животик, но, Боже ты мой, какие при этом у нее были ноги!

Александра немедленно спрятала под кровать свои.

— Вот она, наша самая лучшая палата! — весело сообщила Фимочка. — Ну, давай, красавица. Устраивайся.

Красавица не отреагировала, в отличие от нас, на «красавицу». Потому что, в отличие от нас, она реально была красавицей. Она с откровенным ужасом огляделась, швырнула на кровать какие-то карамельные сумочки и вышла в коридор, набивая в розовом телефоне номер.

— Пипец, — резюмировала Александра. — Не хватало нам такой кобылищи…

— Старенькие девочки! Обедать!

Пока мы обедали, новенькая успела заселиться. На почве определенной антипатии к ней мы даже сошлись с Александрой. Она оказалась классной девчонкой, очень человечной, доброй…

— Да достали меня мужики! Достали! Как так можно? Они же в любом возрасте, в любом статусе душу продадут за свежую сиську!

— Ну-у-у…

— Ты даже не спорь! Я журналист, я таких уродов повидала! Когда мне было двадцать, они меня лапали! Всюду! Еду в автобусе — уже какой-то пристроился, как бы просто нечаянно трогает… Господи, как вспомню… А я ж еще дура была молодая, не понимала, что им вообще по барабану, они видят только молодое тело. Ну, ладно, я еще симпатичная, но я могла любой быть! Если они кирные, они любую будут лапать — толстую, худую, кривую… Они меня лапали и лапали, а я-то росла! Я-то думала, что, может, я какой-то посланник неба, раз мужчины меня все время домогаются… Я и росла с таким сознанием… искривленным… Что я особенная, самая крутая… А потом оказалось, что мне уже не двадцать, и у меня ребенок, и все… И у тех мужчин, которые были со мной, глаза начали торчать в сторону других молодых тел! И им было по фигу, толстые они, худые, кривые… Им было все равно, что я — мозг, что я сайт новостей редактирую и четырьмя языками владею… Понимаешь? И все то, что они своими половыми фантазиями во мне воспитали, все тут же и уничтожили. А когда манию величия резко убрать, на этом месте что образуется?

— Что?

— Что-то страшное…

Мы пришли в палату и застали там новенькую, которая лежала, отвернувшись к стене, заливалась слезами и держала у уха трубку.

«Тс-с», — показала нам Таня и покачала головой. Но мы и не собирались вмешиваться в жизнь новенькой. Это она в нашу вмешалась.

— Пора перекусить! — громко сообщила Александра тем самым пометив территорию. — Таня! Вам йогурт?.. А давайте уже на «ты»! А?

— Давайте, — охотно согласилась Таня. — Вы не против, Женя?

— Нет.

— А вы?

Таня посмотрела в сторону новенькой. И Александра сразу закатила глаза — новенькую в это сестринство она точно принимать не хотела. Но новенькая и не отреагировала. Она даже не обернулась. Она плакала и плакала, держала розовый мобильник у уха, и если прислушаться, можно было разобрать что-то вроде: «Да», «Я слушаю», «Я помню». «Я знаю», «Я не хочу», «Я не могу».

— Ну, и ладно! — Александра гордо ушла к коридорному холодильнику за ссобойкой. А вернулась уже не одна. Вернулась с седой красавицей, заведующей Алиной Кирилловной.

Она втекла в палату как анаконда. Встала, осмотрелась, оставляя на каждой отпечаток своего профессионального интереса. Но не человеческого. Уверена — она не помнила наши лица. Но помнила животы и кое-что другое.

— Так… Где моя Квятковская? — хищно спросила она.

И новенькая развернулась, цепляясь длинной худой рукой за раковину (над ее неформатной кроватью ручки-то не было), села.

— Как себя чувствуете? — равнодушно и вежливо спросила седая красавица беременную красавицу.

— Ну, так себе…

— Мне звонил ваш муж… Сказал, что вы не хотите кесарево…

— Не хочу… После него шрам остается…

— Шрам… — Алина Кирилловна покачалась с каблука на пятку. Шрам… А вам, значит, шрам не очень нужен…

— Я модель…

— Ну, это очевидно… Вот что, Квятковская. Я должна была сегодня вас на операционный стол пригласить. Мне эти ваши звонки мужа-продюсера с просьбами дать вам немного времени как-то совершенно не интересны! Это вам не сцена! Мы все притихли, запаслись попкорном.

Новенькая тут же надула губья:

— Знаете, я в таких условиях даже не переодевалась никогда!

— Извините, аншлаг! Так у вас, у артистов, говорят?

— Я не артист! Я модель!

— Пардон. Я вообще не планировала вас в патологию. Вы бы уже полдня как в послеродовом с ребеночком прохлаждались! У вас 40 недель! Вашему ребенку уже давно вылупиться пора!

— А что, без шрама никак?

— У вас клинически узкие бедра! Вы свои бедра видели?

— Видела, и не раз! Я белье демонстрирую!

— Предполагаемый вес плода 3 800! Бедра узкие! Извините, я на себя грех не возьму! Завтра к утру побриться… и в хорошем настроении пойти в родзал! Спокойной ночи!.. Елку из палаты убрать!

И она вышла.

В полной тишине новенькая разрыдалась и снова улеглась лицом к стене. Но теперь уже никто на нее не злился, никто не ревновал мир к ее ногам. Вот они, ноги — длинные, худые, загорелые, гладенькие, да в крупновязанных носочках, как на картинке. Носки уютные, а пятки подвернуты нерадостно, и смотрится все это очень печально.

— Ой, вы так не расстраивайтесь… — тут же сказала Таня. — У меня, вот, тоже кесарево будет… Недель через пять… Я так жду, не представляете…

Новенькая рыдала.

— Да ладно вам уже! — сухо заметила Александра. — У кесарева есть свои плюсы. Вот, слушайте…

Кесарево сечение

Проведение родов с помощью полостной операции, при которой новорожденный извлекается через разрез брюшной стенки матки.

Преимущества

Относительно безопасные роды у женщин с клинически узким тазом.

В случаях, когда естественные роды угрожают здоровью/жизни матери или ребенка, вред от кесарева сечения намного меньше, чем от возможных осложнений.

Избегание геморроя и опущения органов малого таза.

Не происходит деформации головки ребенка при прохождении через родовые пути.

Влагалище не перерастягивается, не травмируется. Половая жизнь женщины не теряет качества.

— Есть и недостатки… Но немного…

Недостатки

Возможность попадания инфекции в брюшную полость.

Вероятность серьезных, в том числе фатальных, осложнений для матери примерно в 10 раз выше, чем при родах через естественные родовые пути.

Затруднено начало лактации — в отдельных случаях.

Рубец на матке после кесарева сечения служит причиной необходимости долговременного перерыва между случившимися и следующими родами.

Вероятность стресса у матери с развитием психозов из-за «незавершенности» физиологического процесса естественных родов.

Новенькая разрыдалась еще больше. Александра тоже расстроилась:

— Ну, кто так пишет? «Служит причиной необходимости долговременного перерыва между случившимися и следующими родами…» У кого так мозг устроен? Выдрать к черту, покрошить и отдать курам!

Новенькая так плакала, что я не выдержала, перевернулась, перебросила ноги на край, подтянулась на ручке, опустила ноги вниз, сунула их в свои пиротехнические тапочки и пошла спасать человека. Села на ее кровать и… что? Похлопать ее по плечу? Да ну… женщину надо гладить по плечу. Я ее погладила. Плечо было худое…

— Вы не расстраивайтесь… У меня, вот, тоже тазовое… Тоже будет кесарево, наверное…

— Но вы — не модель!

Около десяти лет назад

— Мам, а что, обязательно быть красивой, чтобы добиться успеха?

— Женщине — да.

— Но женщина же не может все время быть красивой? И утром, и ночью, и в печали, и в усталости, и в горе, и в старости?

— Может. Ты плохо знаешь женщин…

Да, я — не модель. Я очень старалась ею стать: сидела на диете, пила витамины красоты, ходила к специальным людям, которые манерно мне что-то советовали. Я в какой-то момент решила, что да — женщина должна быть красивой, а все остальное не приносит женщине настоящего счастья.

А поскольку я была не самой глупой, хоть и не самой красивой женщиной, я решила расставить нужные акценты, пока не поздно. Это было тяжело, но вот итог. У меня огромный живот, я уродливая, отекшая, опухшая, с растяжками — но всего этого не было бы, если бы я не была перед этим красивой… Мое нынешнее уродство — приз за мою красоту. Это — вишенка в моем постном торте.

Новенькая красавица вдруг посмотрела на меня зареванными глазьями и попросила:

— Помогите сесть, живот очень болит.

Села, огляделась, поморщилась.

— Меня зовут Полина.

ИСТОРИЯ ПОЛИНЫ

Полине… не важно, сколько лет. Мама Полины была женщиной неописуемой красоты, заведующей универмагом. Начинала она с низов, с подсобок, с фасовки товара. Потом засветилась в торговом зале, немножко подучилась и поняла главное. Что женская красота — товар. Такой товар, который надо выставлять на видное место, рекламировать по всем правилам науки, потом пару раз перебивать дату изготовления — в сторону уменьшения, потом пару раз перебивать ценники… тоже в сторону уменьшения… Потом очищать место на полке для нового товара… В конечном итоге — свозить товар на склад.

Личная жизнь мамы удавалась несколько раз, и мужья были людьми приличными, хорошими. А если и не задерживались в благополучной семье с хрусталем, так оттого, что находились другие женщины, покрасивше. Настрадавшись и поумнев, мама решила вырастить из дочки суперженщину, которая будет прекраснее всех.

Полина с детства ходила на танцы, на гимнастику и на плавание. Потом добавились еще тренажерный зал, пробежки, фитнес, калланетика, аэробика и, конечно, модельная школа. В актрисы Полину не взяли за отсутствием артистического дарования. а в модели взяли.

Ну, странно было бы не взять. Такая высокая, стройная, не тело — а струна! Солярий, крема, спа-процедуры, когда они стали доступны простому потребителю… Мама строго следила за тем, чтобы Полина следила за модой, за тем, чтобы кончики волос не секлись, а корни не отрастали. И очень ответственно искала красавице дочке мужа.

Многих молодых проходимцев она отшила. Нет. Ее королеве был нужен особый человек! С деньгами, с будущим, со связями. Находились и такие, но вот же незадача — не задерживались. И чем упорнее мама искала мужчин по лучшему породному признаку «деньги», тем быстрее они оставляли Полину.

Пока девочка была еще юной, свеженькой, можно было не беспокоиться очень сильно. Но когда Полине стукнуло 25, вот тут пришлось забить тревогу. Как же так? В 25 красивой девушке — и не быть замужем за солидным человеком? Так ведь тогда вообще может не сложиться ее судьба! 25 — крайний срок, когда еще можно как-то бороться с наплывом нового товара. А дальше уже все — склад.

Поиски активизировались… и в конце концов красавицу отдали за юриста той самой модельной школы. Не олигарх, конечно… Но хоть так…

Юрист оказался калачом тертым. А как иначе, если тебе под сорок? Он юную прелестницу сразу взял в оборот. Она и блины ему печь училась, и на показах в купальниках уже не выступала. А главное, они вдвоем посидели как то за диетическим салатом — Полина и муж — и мужественно решили, что Полине пора прекращать карьеру модели. И рожать ребенка. Ну, чтобы не опоздать. Красавицей побыла, теперь пора в мамы.

Полина страшно страдала, не желая выходить на пенсию и вычеркивать себя из списков красавиц, но умный муж путем долгих задушевных разговоров с фактами и цифрами сумел ее настроить на красивый финал.

Когда-то люди прощаются со школой, а когда-то — с красотой.

Такова жизнь.

Но если Полина подарит мужу ребенка, которого никак не хотели дарить предыдущие жены-модели, то юрист сделает своей прекрасной и сильной жене царский подарок.

Какой?

Свою собственную модельную школу.

Она уже выросла, заматерела, стала взрослой, тонко чувствующей, когда нужно смотреть в три четверти, а когда повернуться в анфас. Она уже научилась с закрытыми глазами, только по одному стуку каблуков, определять, умеет ходить модель или нет. Конечно, ей уже пришла пора делиться своим опытом.

Красота — это работа. Жестокая, прекрасная работа, требующая жертв…

И вот теперь — новый этап. Полина к нему готова. Суровая модельная жизнь научила ее терпеть лишения и невзгоды, боль от затянутых корсетов и жмущих туфель.

Надо пережить это испытание, этот кастинг судьбы… и вернуться на новый подиум новой королевой…

— Согласитесь, шрам мне ни к чему, — закончила красавица.

Нас всех немножко прибила эта история.

— Н-да… — сказала Александра. — Уважаю красивых людей. Но лучше, чтобы они были мужчинами.

* * *

Распахнулась дверь, и на пороге показалась счастливая Милка с пакетом в руках.

— А кто жрачку на холодильнике забыл? — весело поинтересовалась она.

Александра молча протянула руку.

— Танцуй! — Милка потрясла пакетом. — Тогда, может, и отдам тебе твои сосисоны!

Александра показала Милке фак.

Но разве это могло остановить Милку? Она лишь возрадовалась возможности поругаться с таким количеством людей сразу.

— Че-та вы скучно сидите… И сосиски у вас соевые…

Она кинула Александре ее ссобойку, осмотрелась, потерла руки и сказала:

— Ща я вам покажу, что такое — нормальная пайка!

Ушла, а я быстро перевернулась, подтянулась на ручке, спустила ноги вниз, сунула в тапочки и побежала за ней.

— Эй! Мила! Милка!

Она обернулась.

Я закрыла дверь палаты, чтобы мои компаньонши не слышали, как я буду возмущаться. А я планировала.

— Больше не приходи, понятно? Не приходи и не нервируй меня, и никого! Мне не нужна квартира, мне нужны здоровые нервы! Все! Не хочу больше тебя ни слышать, ни видеть!

Она пристально посмотрела, потом нахмурилась, потом закусила губу, потом посмотрела в потолок, потом резко повернула голову в сторону — белый хвостик дернулся. Что за пантомима?

— Слышишь?

Я слышала равномерное гудение в палатах, какие-то больничные звуки.

— Сюда иди!

Она подползла к двери вип-палаты № 12 и прижалась ухом к двери. И меня поманила: давай! Место есть!

— Хватит!

— Не ори! Иди, послушай!

— Не собираюсь!

— Давай скорее!

— Я себя еще чуть-чуть уважаю!

…Через минуту я уже вжималась ухом и щекой в дверь двенадцатой палаты. Там разговаривали две женщины. Голос великолепной Алины Кирилловны я бы уже ни с чьим не спутала. Второй голос принадлежал явно той самой телеведущей, которая являлась главным претендентом на квартиру.

— Я сделаю все, что могу… — сказала Алина Кирилловна.

— Спасибо, — сказал другой голос. — Нам это очень важно.

— Но учтите… это преступление…

— Я понимаю…

Дверь распахнулась, мы и отклеиться не успели. Из палаты № 12 вышла стремительная, белая Алина Кирилловна — халат развевается, глаза горят, а тут — мы.

— Что происходит?

— Ниче! — улыбнулась Милка. — Вот, стояли с подружкой…

— Тихий час. Идите по своим палатам и отдыхайте!

Велено отдыхать.

— Вот сучка, а? — тявкнула вслед Алине Кирилловне Милка. — Вот стерва! Они уже тут обо всем договорились! Мы, значит, стараемся, готовимся к квартире… А они ее уже купили-перепродали! Думают, нет на свете правды? Так я им устрою рыночные отношения! Я им щас, олигархам и проституткам, покажу, что значит честная баба из Шабанов!

Она схватилась за ручку двенадцатой палаты и уже даже частично проникла на «блатную» территорию, но я успела ее выдернуть обратно в коридор.

Не хватало еще честного бабьего бунта накануне родов!

— Хватит! Пусть забирают себе эту квартиру! Мне она не нужна!

— Зато мне нужна!

— Милка! Приди в себя! У тебя нет шансов! Тебе рожать весной, а не в Новый год!

— А ей? Ей, может, вчера родить надо было! Я в ее карте на посту смотрела! Предполагаемая дата рождения — 25 декабря! A сегодня какое? А 27 уже! Так что? Я ей сейчас все скажу!

Она снова рванула в преступную палату, и снова пришлось ее удерживать, а с огромным животом спарринговать как-то не слишком приятно.

— Стоп! Аут! Ты обещала угостить? Вот и давай! Неси свои закатки! Или жалко? Сама потом заточишь, когда все уснут?

Милка посмотрела с таким возмущением, будто я усомнилась не в ее любви к справедливости, а в ее причастности к человеческому и женскому роду.

— Че? Э! Не гони, а? Милка никогда под одеялом не хомячила!

Она ушла за едой.

Так я спасла не известную мне телеведущую.

Когда я вернулась в свою палату, там уже вовсю шла дискуссия о главном.

Александра: Физическая красота вообще условна! Вот что нравилось мужикам триста лет назад? Ляжки побольше!

Полина: Бедра.

Александра: Я вас умоляю! Ляжки-бедра, как ни назови — суть не меняется! Им нравились ляжки с бедрами, белые полные плечи, животы со складочками! Не так?

Таня: Мы не можем это знать объективно. Мы как минимум не мужики…

Александра: Да у них все просто, я вам говорю. Им просто важно тело! И тело должно быть свежее. Все! Никакой другой красоты не существует! Остальное придумывают модные корпорации и масс-медиа! Все вот эти худые кобылы…

Полина: Вам не стыдно так выражаться?

Александра: Да ты, милая, еще не слышала, как я умею выражаться! Я, в отличие от тебе, — работник умственного труда и знаю только матерных слов от ста до двухсот пятидесяти!.. Так вот, чтоб ты понимала! Вот эта твоя красота с обложки — это придумано и насильно в мозги нам вбито каблуком! Потому, что надо на чем-то зарабатывать! И когда с утра и до ночи впаривается, что в моде блондинки с сисяндрами, коричневые шортики и зеленые трусы, то бедный потребитель начинает верить, что так и есть! Что мир состоит из шортиков с трусами, и другой жизни нет! А самое ужасное — ровно через год все будут плеваться от коричневых шортиков и показывать пальцами на тех, кто их носит! Потому что в моде будут уже красные штаны и носки в горошек! Это вещи! Это искусственно создаваемая трасса с препятствиями, по которой мчатся несчастные бабы и высыпают свои деньги на каждой остановке… Только для того, чтобы отдышаться и погнать дальше, к новой модном истине? А если отстанет? Не побежит? Потому что деньги закончились? Устала? Вы же ее вычеркиваете из числа живых!

Таня: Никто нас не вычеркивает. Мы просто не участвуем в модных показах и клубной жизни. Это наш выбор. Но людей, которые живут другой, обычной жизнью, намного больше! Обычных женщин, которые рожают, кормят, стирают, убирают, носят всю жизнь одни любимые джинсы. Нас много, все в порядке.

Александра: Но создается-то ощущение, что нас нет! Все красивое, пестрое, веселенькое — оно про и для вот таких, как эта… Это единственная правильная форма жизни! Нам так телевизор говорит!

Таня: Меньше смотри телевизор…

Полина: Вы не понимаете! Красота — это важно! Каждый человек должен быть красивым!

Александра: Должен кому? Ведь не себе же? Вот мне вполне достаточно моей неземной красы, но я ж в свои 33, со своими 158 см и 60 кг не вписываюсь в вашу идеальную картинку! Тебе сколько лет?

Полина: Какая разница?

Александра: Вот! Ты даже нам, бабам, не хочешь возраст сказать! Потому что это смертный приговор, да? Потому что ваша жизнь, красавицы, заканчивается… во сколько ты нам сказала? В 25? Вот и цена ваша… Суповой набор из молодой курочки… Чему вы успеваете научиться до 25? Да это только начало жизни Личности! Только-только зубы прорезаются, мозг как-то от подростковой дури очищается, профессиональные какие-то навыки появляются… человеческий опыт… Вот только сейчас красота и начинает пробиваться! Но нет! Даже, на хрен, конкурсы красоты — на официальном уровне, национальном! — это праздник двадцатилетнего тела, а не тридцатилетней гармоничной, нежной, тонкой, умной Личности!

Таня: Гармоничной, тонкой Личности конкурсы красоты не нужны. Ей и без того гармонично живется.

Александра: Да, не нужны. Они так говорят. Но какое давление общественного пресса им надо пережить, чтобы доказать свое право быть некрасивыми… с коммерческой точки зрения? И ведь, что обидно, мужики же тоже в этом информационном потоке варятся! И они тоже искренне начинают верить своими озабоченными мозгами, что существует только одна достойная форма женщины! Вот такая!

Она опять указала на Полину.

Александра: Но эволюция, мировое искусство… все говорит о том, что мужчине на самом деле неважно, насколько его баба худая и высокая! Помните? Ляжки, животы — вся эта рубенсовская прелесть… Тогда толстые были в моде, а худых оплевывали! Сейчас наоборот! И почему человечество не вымерло? Потому что на самом деле мужику все равно, он просто на коротких дистанциях ведется за рекламой… И так обидно попасть во время, где в моде худые и высокие, а ты маленький и толстый… Так обидно…

Полина: Не переживайте. Сейчас можно увеличивать рост с помощью специальной операции.

Александра: Вот спасибо! Нет, и уж как-нибудь так доживу свое… На размерах гроба зато сэкономлю…

Полина: У меня спина болит очень…

Александра: Это потому, что вы вечно на диетах! Потому что зациклены только на своем теле! И чуть где прыщик, чуть только зачесалось — все пропало! Вы ж больше ничем заработать не сможете! Да и… и этим вы только на мужика побогаче зарабатываете! А потом что? Садитесь ему на шею, ножки эти свои тощие свешиваете, выдыхаете… А нет, ни фига! Ваш муж-дурак, воспитанный той же рекламной средой, через год меняет вас на мясо помоложе!

Полина: Мой муж — не дурак!

Александра: А через сто лет все девочки сразу будут рождаться фотомоделями и перекрашиваться в блондинок уже на выходе из мамки! Потому что психофактор влияет! Вы заметили, сколько сейчас молодых девок худых-высоких? Раньше так было? Нет! Когда я в школе училась, у нас только одна такая кобыла была…

Таня: Саша!

Александра: …а сейчас они все в пятнадцать лет уже метр семьдесят! Это что? Это ваша мода так влияет на эволюцию!

Таня: Это не мода, это среда. У человека все меньше физических нагрузок, питание все более примитивное, сплошные быстрые углеводы… Вот новые люди и рождаются все более высокими и худыми…

Александра: Фигня! Это все телевизор! Мозг и коллективное бессознательное правят миром, а не жратва! Нам уже полвека долдонят со всех сторон о том, что надо быть красавицами с обложки, иначе можно и не появляться! Вот и рождаются мутантки с узкими бедрами!

Полина: Я не мутантка! Я три раза была королевой!

Александра: А хочется-то всю жизнь! И что дальше? Когда все подстроятся под 90-60-90? В какую сторону нас направят маркетологи? Я предлагаю ввести в моду будущего… третью ногу! Так можно будет больше обуви продавать?

Полина скорчилась на своей кровати. Ей было явно не слишком хорошо. Я присела рядом.

— Позвать медсестру?

— Не знаю… Нет… Сумку мне полайте, пожалуйста…

Я подала ей красивую сумку, в которой, судя по всему, была разная женская мелочевка, журналы, косметика… То, что у меня было упаковано в полиэтиленовый пакет, а у нее, вон, — в красивой красной сумке с ручками в стразах…

И это реально не то чтобы красиво… А как-то… веселее, чем мой полиэтиленовый пакет. Может, на самом деле в этом и фишка красоты? В том, что с ней жить поярче, чем без нее?

Полина взяла пудреницу, рассмотрела себя, красивую, уставшую.

— Ужас какой, Господи…

Александра показательно вздохнула.

Около девяти месяцев назад

9 апреля

— Дорогие коллеги! Я рад, что корпоративы стали доброй традицией нашей маленькой компании…

— Маленькой, но крепко сбитой, Иван Иванович! Крепко спитой!

— Так, попрошу меня не перебивать! Я директор или как? Сегодня мы отмечаем светлый праздник 1 апреля и… темный праздник… мой День рождения…

— Уррра!

(Аплодисменты.)

— Попрошу без популизма… Спасибо за эспандер, который вы мне подарили…

— Это, чтобы вы не теряли форму на творческом рабочем месте!

— Да, я понял уже намек. Ну, вы правы. Директор тоже человек, а значит, в нем все должно быть прекрасно… Что я хочу сказать вам, коллеги… Сначала по поводу Дня рождения… Я уже очень давно не отмечал этот день… Как-то мне не очень хотелось радоваться тому, что я старею…

— Да ладно! Вы — мужчина в самом расцвете лет! Сколько вам? Двадцать?

— Тридцать семь… Дата какая-то… Никакая… Но я вдруг начал понимать, что в жизни есть смысл.

— Поздновато!

— Не перебивать! Я начал понимать, что… есть вещи, которые трудно объяснить, они какие-то природные, но связанные не только с физиологией, а вполне осмысленные… Что есть какая-то цель, кроме той, которую ставишь, исходя из своих скромных возможностей. Есть что-то, что человек… мужчина… ДОЛЖЕН сделать, и это очень приятный долг. Понимаете, о чем я?

— Нет! Пусть вам Женька текст напишет, а мы давайте выпьем! За шефа!

— Нестеров! Последнее предупреждение! Ладно… Прежде чем мы приступим к пьянству, хочу сказать еще две важные вещи! Слушаете меня, бандерлоги?

— Слушаем, Владимир Владимирович! Ой, простите! Иван Иванович!

— Завтра рабочий день начинается в 10, шутники…

— А давайте в 12!

— Нет. И второе… Я тут подготовил для вас кое-какие подарки… Ну, раз у нас праздник смеха и добра… Я порылся в наших закромах… а нам клиенты много товара для проб и съемок нанесли, он портится…

— Ближе к телу, Иван Иванович!

— Кто перебил? Нестеров опять? Десять долларов штраф… Так вот, я вам сейчас всю эту дрянь раздам и хотя бы так очищу свою совесть и свой кабинет. Маша Виранская! Ты у нас — самая креативная. Вот тебе креативная пепельница в форме легких… Мы ее снимали в рекламе о вреде курения, так что она теперь звезда… Кури на здоровье, Маша!

— Спасибо, дорогой Иван Иванович! Век не забуду.

(Аплодисменты.)

— Влад и Ксюша! Вы у на ребята самые экстремальные, вам… наборник для монет… Не знаю, откуда он у меня, но очень мешает… А вы, глядишь, увлечетесь, станете нумизматами, начнете жить чинно и размеренно, и всем нам от этого будет больше пользы.

— Вот спасибо, босс! Радость-то какая…

(Аплодисменты.)

— Нестеров! Где этот подлец? Нестеров, тебе, как самому циничному в мире человеку, — два ящика китайской лапши быстрого приготовления. Во время съемок мы использовали только один, два осталось… и что теперь делать?

— Давайте сюда, буду ванну с ней принимать… Говорят, там добавки наркотические…

(Аплодисменты.)

— Женя! Где Женя? Жене… как самому серьезному и надежному человеку в нашей компании… я хочу подарить тебе… вот эту фоторамку… Как человеку, у которого обязательно будет семья… Вот эту… фоторамку… То есть сюда можно будет потом поставить фото семьи…

— Спасибо… Иван Иванович.

Рамка была простенькая, такие всюду продаются… Но ценность ее для меня в тот момент была заоблачной, поднебесной! Он сказал — «надежная». Это был удивительный комплимент! Просто удивительный! Это — мое прилагательное, моя мода, мой тренд, моя радость. Я хочу быть надежной, и жить рядом с надежными, и дарить надежду, и получать ее… Спасибо!

— Даша! Где Даша?

— Я здесь, Иван Иванович!

— Даше, как самому красивому человеку в нашей компании, я дарю… вот эти двадцать упаковок колготок разных размеров!

— Спасибо, милый шеф… Я буду грабить в них банки!

«Самая красивая» неожиданно прозвучало лучше, чем «самая надежная»… Я смотрела на Дашу, видела, как она улыбается ему, а он ей…

Красота победила?

— Так где моя красавица? Капельницу везу! — Шестикрылая Фимочка — такая маленькая, шустрая, улыбчивая — легко толкала здоровую рогулину. — Как тут мои девочки? Что кому надо принести? Говорите, а то я потом на четвертый этаж побегу сбегаю…

— Медсестру позовите, Полина себя плохо чувствует, — попросила Таня.

— Так конечно! Она и сама сейчас придет, капельницу-то ставить. (Полине) Держись, хорошая моя, красивая! Ласточка моя, держись!

Полина разревелась еще больше, и так… как совсем маленькая девочка.

Медсестра пришла, ковырнула тощую Танину руку, долго там что-то вставляла, мудрила. Таня с бесстрастным лицом смотрела в потолок. А Полина ушла в коридор, и ее тень мелькала туда-сюда в мутном стекле двери. Разговаривала по своему розовому телефону.

Потом ее увела медсестра.

Зато явилась Милка. С пакетом еды, с горящими глазами.

— Теперь — пожрать!

Александра попыталась ее выставить вон, но… тогда Милка точно пошла бы войной на двенадцатую палату… А мне войны не хотелось, мне хотелось мира и красоты. Так что я вступилась, и после короткой, бурной полемики все, что было в Милкином пакете, переместилось на газетку на моей кровати.

— Во! — сказала Милка, обводя руками поляну. — Это я понимаю. Новый год с Рождеством.

Бутерброды с двумя слоями масла, колбасные и сырные, замерзшая курица в фольге, помидорки и вареные яйца — классика жанра. Соль, лучок, хлебушек. И — сало… Белое, нежное сало с четким мясным рисунком, подернутое перцем, украшенное крупно рубленым чесноком. Сало с корочкой, с таким запахом, что вся интеллигентная палата напряглась и превратилась в большую ноздрю.

— Это что у вас? — равнодушно спросила Александра. — Сало? Где вы только всю эту дрянь берете… Дайте попробовать…

— И мне! — помахала рукой Таня. — Мне тоже.

И мы ели Милкино сало с газетки — ученая, редактор и журналист, и было нам хорошо. А Милка улыбалась со знанием дела — это вам не йогурты!

— Вот это я понимаю! — кивала Милка. — Это я понимаю, это еда. Так и до ужина дотерпеть можно.

Таня: Вкусное сало… Калорийное, правда…

Милка: Ну, дак, да! А некалорийное — это не сало, это… не знаю… кальмар…

Александра: Что с елкой делать будем? Не пускают красоту в роддом… Хотя Полину, вон, пустили…

Милка: Так пусть эта… как ее (кивнула на меня) попросит… Она ж у вас крутая, в кино снимается, ее все знают!

Таня и Александра посмотрели на меня с большим удивлением.

Я ничего не успела им объяснить — вернулась Полина. Она держалась за спину, и морщилась, и подплакивала.

— Сказали, что… два пальца… открытие какое-то… два пальца… Ужас… У меня талия всего-то шесть пальцев была… я измеряла… А тут…

— Что еще говорят? — забеспокоилась Таня. — Ребенок как себя чувствует?

— Нормально. Дежурный доктор сказал, что ждет в операционной… Скоро придут за мной… Чтобы брить… Но я сказала, что у меня и так все бритое… Тогда сказали, что… все равно скоро придут…

А потом она рыдала и рыдала, как ненормальная. А мы с Милкой и Александрой кружились вокруг нее, предлагали советы, сало, воду, крепкую дружескую руку — ничего не помогало.

— Я боюсь! — выла наша красавица. — И у меня будет шрам!

— У тебя будет ребенок, дура! — не выдержала Александра. — Ребенок!

— А вы кого ждете? — весело крикнула со своей кровати Таня. Отвлекала. — Мальчика?

— Нет, конечно! Я же модель!

— Ой, девочка-то будет красивая! Вся в маму! А назовете как?

— Хайди!

Милка поковыряла в ухе — может, ослышалась?

— Как-как?

— Хайди! В честь Хайди Клум! Она… красивая и успешная… У нее четверо детей, а фигура — как у двадцатилетней… Хочу, чтобы моя дочка на нее была похожа…

— А вообще нормальный ход! — неожиданно согласилась Александра. — Ребята дают ребенку сразу брендовое имя. Имя с наилучшими ассоциациями, раскрученное за большие деньги! Полдела сделано! Ребенок уже под удачной торговой маркой, можно меньше напрягаться, чтобы себя продвинуть!

И мы сели и набросали:

Приблизительный список брендовых имен для будущих знаменитых красавиц

Мэрилин, Джекки, Бриджит, Эммануэль, Гвинет, Пенелопа, Рената, Софи, Орнелла, Алла, Бейонсе, Шакира, Рианна, Анджелина, Скарлетт, Одри, Лолита, Клаудиа, Синди, Жизель, Кэрри, Саманта, Шарлотта, Миранда (но вряд ли), Памела, Клеопатра, Мадонна, Сури, Меган, Мерседес, Гала, Раиса, Белла, Пэрис, Бритни, Диана, Алсу, Елка.

Милка была не согласна со списком.

— Знаю я и Галу эту, и Раиску знаю. Обе рядом живут… Одна трамвай водит, вторая бухгалтером на МАЗе. Ну, и что? Обычные, приличные бабы, никакого бренда я за ними не замечала.

— Ты глупая женщина, Милка, — злилась Александра. — Бренд — это когда что-то уже настолько популярно, что самодостаточно! И бренд красоты — это значит всем известная красота! Абсолютно всем! И в центре, и в спальном районе!

— Ну, тада впишите еще и Светку… Шалава из соседнего подъезда. Эту красавицу у нас на районе все знают. Да и в центре тоже, я так думаю…

Еще Александра открыла в отдельном окне фото Хайди Клум и всем показала. Хайди была красавицей, безусловно. И то, что она, родив очередного ребенка из своих четверых, тут же опять вставала к модельному мартену, нас очень вдохновило.

— Короче, всем запоминать! — весело командовала Александра, подсматривая в ноутбуке советы от Хайди. — Есть много яблок, свежих овощей и продуктов с протеином. Какие мы знаем продукты с протеином?

Милка: Сметана!

Александра: Не знаю… Про сметану ничего не написало… Написано про индейку, курицу и яйца.

Милка: О! А я ж в день по пять яиц ем! Я ж фанатка! Ура! Я модель?

Таня: Вы — в зоне диабетического риска. Много яиц есть нельзя. Уровень глюкозы в крови очень повышается от яиц. А еще там много холестерина. Так что лучше не надо пять раз в день. Вообще, к еде надо относится серьезно. Вы даже не представляете, как она влияет на здоровье, на внешний вид. Вы же это все внутрь принимаете, вы начинаете из этого состоять…

Милка: Эх, я бы сейчас приняла! Соточку!

Александра: А еще Хайди советует нам есть «разноцветную» пищу… Я одна сейчас хочу заржать? Надо почитать, может, Хайди нам посоветует есть макароны только из новой коллекции?

Таня: Ну, логика в «разноцветности» есть. Разные вещества имеют разные пигменты. То есть Хайди доступным языком пытается объяснить, что надо есть разнообразную пищу.

Александра: То есть это я сейчас дура, а не Хайди?

Полина (сквозь слезы): Хайди не дура!

Таня (успокаивающе): Конечно-конечно! Это мы просто пытаемся как-то настроение вам поднять!

Александра: Чего еще нам пишут? «Хайди советует тренироваться четыре раза в неделю по полтора часа»… До свидания, Хайди…

Таня: Она модель, ей надо четыре раза. А мы — простые, нам хватит двух раз. Ну, девочки? Что, не найдем мы возможности два раза в неделю в тренажерный зал сбегать?

Александра: Я — нет. У меня четырнадцатичасовой рабочий день и ребенок, мне не до тренажерного зала! И знаете, что? Если хотите революцию, попробуйте поучить простых женщин, что два раза в неделю в тренажерку — это нормально! Они тогда свои авоськи поставят на пол, пылесос выключат, пот вытрут… и как дадут вам мощным крестьянским кулаком! Хватит нас обманывать, что можно успевать быть красивой, работать, растить детей и хозяйство вести! В реальной жизни это не успеть! И тренажерных залов в реальности не существует!

Полина: Как это — не существует? Я до беременности пять раз в неделю ходила!

Таня: И все равно тренировать тело — не преступление. Более того — это необходимость. Особенно для мамочки, которой надо долго в форме оставаться.

Александра: Мой тренажерный зал — мой комп! Я мозг тренирую, понятно? А вместо гантелей — сигарета! Иначе вот тут (стучит по макушке) «кубики» не образуются!

Таня (спокойно): Хорошо, ты молодец. А можешь для меня почитать еще про Хайди? Какие упражнения после родов можно делать?

Полина (Тане): Спасибо вам! Вы такая умная!

Александра (через паузу, после выразительного взгляда в сторону Тани и Полины): Сами читайте.

И подвинула нам бук.

Послеродовые упражнения для красавиц

Лучше всего начать заниматься в первый же день после родов, если ваш доктор не против. Обязательно нужно посоветоваться с доктором женщинам, которые перенесли кесарево сечение. К интенсивным упражнениям вы можете приступать не раньше чем через 8-10 недель. Но вполне можете с первого дня заниматься упражнениями для укрепления мышц вашей интимной зоны. Да она не пострадала в родах, но эти мышцы всегда важны для женщин правда? Их никогда не поздно и никогда не рано тренировать. Вы ведь планируете расцвести после беременности и зажить еще более яркой жизнью? Тогда приступайте. Немного позже, когда врач разрешит вам садиться, вы сможете размять и ножки. Не волнуйтесь, ваше время подтянуть животик тоже придет, и вы сможете наверстать упущенное.

Упражнения нужно выполнять регулярно, несколько раз в день Вы можете упражняться на обычной кровати, но матрас не должен быть мягким.

Двигайтесь плавно, осторожно, с нежностью и уважением относитесь к своему телу. Оно проделало большую работу, но теперь ему пора возвращаться в строй, на подиум жизни.

Постарайтесь встать как можно раньше, если у вас были естественные роды без осложнений Пройдитесь, выгляньте в окно, улыбнитесь миру — вы мама!

После родов чаще лежите на животе, если у вас были естественные роды. После кесарева сечения тоже можно лежать на животе, только не сразу и с разрешения доктора.

Тренируйтесь после того, как покормили своего малыша.

Упражнение 1. Для ваших уставших за беременность ножек

Вы лежите на спине, обе ноги вместе, согнуты в коленях. Руки вдоль тела.

Выпрямляете ноги — колени при этом остаются рядом. 10 раз сильно сжимаете пальцы ног и потом расслабляете.

Упражнение 2. Для растянутых, уставших мышц живота

Вы лежите на спине, обе ноги согнуты в коленях, стопы чуть расставлены. Руки расположены на нижней части живота.

Медленно вдыхаете носом, потом медленно и шумно выдыхаете ртом — до конца, втягивая живот. Можете слегка помогать руками — поглаживайте свои драгоценный животик снизу вверх, не давите, мысленно благодарите свое тело. Сделайте так 10 раз.

Упражнение 3. Для укрепления мышц живота

Лягте на бок, немного согните ноги в коленях. Повторите то же, что и в предыдущем упражнении. Сделайте это по 10 раз на каждом боку.

Упражнение 4. Для восстановления мышц живота

Лягте на живот, опирайтесь на локти. Под нижнюю часть живота положите маленькую подушку. Следите, чтобы на вашу грудь ничего не давило.

Шумно выдыхайте и делайте при этом движение тазом вперед. На вдохе возвращайтесь в исходное положение. Сделайте так 10 раз.

Упражнение 5. Для вашей интимной зоны

Его могут выполнять и женщины, у которых было «кесарево». Упражнение следует повторять 10–15 раз.

Вы лежите на спине. Поочередно сжимайте мышцы вашей интимной зоны и вашего ануса. Попробуйте почувствовать, что вы управляете своим телом ТАМ. Представьте, что ваши интимные мышцы танцуют в любом приятном для вас ритме и их танец — это сжатие, а потом расслабление Поочередно сжимаясь то выше, то ниже, задействуйте поочередно то ваш «цветок», то…

— Хватит! — сказала Александра. — Я еще пока что человек разумный и разговаривать со своим «цветком» не собираюсь. У меня есть собеседники поинтереснее.

— Хорошо, найди другие слова, — улыбнулась Таня. — Смысл в том, чтобы как можно раньше начинать восстанавливать растянутую мышечную систему. Здесь вопрос не только эстетики и секса. Просто, пока мышцы растянуты, ты элементарно толком в туалет сходить не сможешь. И внутренним органам тяжеловато болтаться в таком большом и уже пустом пространстве. Чем быстрее мы все это обратно соберем и мышцами прижмем, тем нам же и лучше. Оно и само подтянется в конце концов, но зачем ждать?

— Да ну вас всех, модели чертовы! — обиделась Александра. — Я вам про разум, а вы мне про внутренние органы!

Потом пришла Фимочка и увела нашу плачущую красавицу Полину. И мы искренне пожелали ей удачи. А она искренне ничего не ответила, но кивнула.

И снова стало тихо, было слышно, как храпит какая-то беременная в палате напротив.

— Жалко мне ее, — сказала Александра. — Полину эту жалко. Ведь в иллюзорном мире живет и нас всех туда тянет… Сколько ей лет?

— Ща узнаю! Там на посту все обменки лежат, — и Милка сорвалась с места.

— Так вот… Ну, допустим, тридцать ей… Допустим. Ну, вот и, во всяком случае, как-то начала понимать, что время уходит, когда мне тридцать стукнуло. Значит, она тоже могла этого рубежа испугаться. Да, было страшно понимать, что тебе уже тридцать. Но потом я врубилась, что речь все равно только о теле идет! А душа во мне не меняется, только еще лучше становится от всякой дряни… Да и так, если уж чтоб совсем понятно… Тело умирает как бы, да? А душа, по идее, остается. А вот Полина и весь ее красивый мир начисто отвергают идею о душе и оставляют нас всех один на один с мыслью, что, кроме тела, в нас больше ничего важного! Мы убиваем себя раньше времени этим. И не даем себе родиться еще раз. Потому что в одно и то же тело дважды не войти…

— А мне не жалко, — Таня гладила свой живот, смотрела в лампу на потолке. — Каждому своя реальность. Если ты хотя бы в своей ориентируешься — уже хорошо. А вообще вспомните сказки. Если кого-то некрасивого поцеловать, он станет красивым.

— Старенькие девочки! Ужинать!

Александра встала:

— Ну, пойдем жиры набирать, королевы красоты! А то что это за перекус — сало? Беременной женщине надо думать о ребенке, а не о талии. Танька, тебе нести котлеты целлюлозно-бумажные?

— И компот.

Вечером пришла мама, и я спустилась к ней в приемный покой. Мама была румяная, такая вся морозная, красивая.

— Ты у меня такая красивая! — сказала я ей. — Только скажи мне честно. Ты счастливая при этом?

— Я-то? Скорее да, чем нет.

— А в чем счастье? Вот у тебя, например, мужа нет. У меня тоже. Зато ты красивая, у тебя работы интересной куча…

— Женечка, ты почему без теплых штанов? Ты видишь, что зима на улице? Я же тебе положила штаны! Чтоб надела и не снимала до родов, понятно? Мне здоровые дочка и внук нужны!

Мама принесла мне йогурты, какие-то кисели, немножко магазинного скромного сала, свежие газеты. У меня самая лучшая в мире мама!

Потом я шаркала к себе в палату, думала о маме, о себе, о том, что все это странно — эти игры в притворство с красотой. И что все мы ужасно живучие и терпеливые, и телу нашему надо сказать большое спасибо и низко поклониться за то, что оно умеет сделать такой невероятный подарок — ребенка. Поклонилась бы я тебе, тело… Да живот мешает…

Тут мимо меня прошла какая-то быстрая… в шелках… с букетами цветов… А за ней остался густой шлейф парфюма. Я даже удивилась — откуда в нашем предродовом скромном отделении такая птица райская? Может, заблудился кто? Шел человек на концерт, а попал в роддом? Но призрак с цветами свернул в наш блок…

Телеведущая, которая «блатная»… Ничего себе, связи у дамы, если ее накануне родов на концерты отпускают…

Все. Хватит на сегодня красоты. Пойду на КТГ, а потом спать.

Вечером дамы становились нежными и долго ворковали по телефону с детками.

Таня: Розинька, кисонька, ну, что ты сегодня делала? Изобретала кота будущего?.. Погоди… Это как-то с нашим котом связано? С Вагнером?.. Розинька, ты шутишь? Кот жив?.. Ну, хорошо, сладкая моя… Я тебя люблю… И кота… И папу…

Александра: Рич, ты за музыкальную школу заплатил?.. В банке, Рич, в сберкассе, на почте!.. Есть много интересных мест, где можно заплатить за школу! Как — нет денег? Я лично папе сегодня говорила, чтобы оставил!.. Иди прямо сейчас и возьми у него деньги!.. Ах, у папы денег нет?.. Дай папу! Спит? Буди!.. Ах, вы подарок нам с сестричкой готовите?.. Ну… Хорошо… Пусть пока спит… И ты иди спать… Стой. Целуй маму!

Под окнами долго кричали какие-то студенты, надували и пускали вверх гелиевые шарики. Все норовили прицепить плюшевого мишку к шарику и командировать его наверх, на четвертый этаж.

— Кристинка! Кристинка! Покажи ребенка! Что значит спит?! Мы однокурсники или как? Покажи! Ладно, сама покажись! Кристинка! Ты ваще крутая! Тебе шампанское можно? Нет? А мы выпьем!

Они долго орали, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, устроили в честь этой Кристинки чемпионат по стрельбе снежками… Им было весело. Мне тоже. Хотя ко мне, вероятно, вот так под окна потом никто не придет. Но это ничего. Главное же другое.

Ночью меня снова разбудила Таня.

— Жень!

— А? Что? А-а-а… Иду-иду!

Повернуться, не потревожив малыша внутри (а то потом брыканий будет — до утра, он такой), перекинуть ноги ближе к краю, подтянуться за ручку, сесть, опустить ноги вниз, сунуть в тапочки…

Пока Таня занимала санузел, я дремала, прислонившись к косяку. В палате телеведущей мягко подсвечивало экраном ноутбука. И сильно пахло цветами. Какой-то очень далекий, забытый запах, из какой-то совсем прошлой жизни. А в этой моя душа с цветами пока не сталкивалась.

— Жень, а что с отцом ребенка-то?

Мы уже улеглись, кряхтя, уже глаза закрыли.

— Да ничего… Все в порядке с ним, я думаю…

— Вы разошлись?

— Да мы и не сходились.

— Он не хотел детей?

— Не знаю. Я не спросила…

— Понятно… Тут, пока ты спала, твоя подруга прибегала, Милка.

— Она мне не подруга вообще-то… Ну, и?

— Сказала, что Полине 27 лет…

— Надо же…

— Да. Всего 27… А еще сказала, что у Алины Кирилловны, ну, заведующей нашей, нет детей. Ну, зато фигура у нее какая… Ей-то точно не 27…

— Странно это все… Спокойной ночи, Таня.

— Спокойно ночи, Женя…

28 декабря. КАРЬЕРА

Снился красивый, высокий мужчина. Стоял ко мне спиной. И эта идеальная мужская спина в чем-то обтекающем — о, это так прекрасно. Как это хорошо и невыносимо привлекательно — мужская спина… Мои руки длинными змеями потекли туда, в сторону мужчины, коснулись его широких плеч, он обернулся… Он обернулся, и тут солнце взошло, и вдруг оказалось… что это сын…

Мой сынулька…

Я не успела понять, что чувствую по этому поводу. А главное, не успела его рассмотреть — есть там ямочки на щеках? Нет? Как он выглядит вообще, мой СЫН?..

— Девочки! Кому анализ сдавать?

— Я вчера сдала…

— Вам капельницу назначили…

— Чего?

В этом месте я окончательно проснулась. Капельница? С моими венами?

Знакомое лицо, алые губки — Анжелика Эмильевна снова заступила на смену.

— Как вы? — ласково спросила она. — Смотрела вашу карту. Алина Кирилловна поставила вам срок 39 недель.

— И что?

— Ничего, скоро родите, поздравляю. Я сейчас подойду с капельницей.

Она ушла, а я осталась лежать в черном декабрьском утре. «Скоро родите».

Детонька моя, ты тоже переживаешь? Ну, не должен. Ты же еще не можешь оценить нюансы жизни. Ты же еще не можешь знать, что есть такие штуки, как деньги, статус, защищенность, социальная активность, наличие влиятельных друзей. Ты, мое солнышко, просто комочек человека, ты как бы… сироп… концентрированная суть… то, с чего начинается все… А дальше уже тебя начнут разбавлять знаниями, этикетом, правилами, правами и обязательствами, и ты разрастешься до метр девяносто, как твой папа…

Малышик по этому поводу уперся ножкой в ребро и сделал несколько попыток переворота.

Давай, солнышко! Давай! Бейся, дерись, тренируйся! Нам, когда ты родишься, надо будет сразу встать на ноги и помчаться легкой рысью по делам, работам… Ну, а что делать? Мы в таких условиях… Просто так мне никто денег не даст. И, на минуточку, у меня не самое грустное положение! У меня есть активная, работающая мама, есть запас денег из прошлой жизни, а самое главное — у меня есть могучая, неубиваемая вера в то, что все только начинается…

Пришла Анжелика Эмильевна. Приволокла страшную пыточную конструкцию — капельницу.

— Скажите, сколько сейчас времени?

— Семь.

— Так рано…

— Для капельницы в самый раз…

Ковыряла она мою невидимую вену долго — пыхтела, краснела, старалась…

— У меня вены плохие, извините…

— Ничего, у многих в наше время плохие вены.

— Болезнь времени?

— Нет, физиология.

— Это плохо?

— Ну, это для всех немножко сложнее, но ничего. Мы же и детям капельницы ставим, а у них вены потоньше ваших…

— Да, я не подумала…

Потом она ушла, а я осталась лежать с капельницей. Это было… не больно, нет. Теперь уже, когда включили, не больно. Ожидание и закрепление иглы — вот где сок… А сейчас, когда уже все произошло, просто как-то… ну… Потребовалось несколько серьезных выдохов, чтобы успокоиться, чтобы не вырвать это загнанную в меня, в мою вену иглу… Она не ощущается острой — просто твердой, но все равно…

Ничего… Ничего… Это временно. Временно…

Около двух лет назад

— Здравствуйте… Вы — Евгения Ким? Читал ваше резюме, впечатляет.

— Спасибо, Иван Иванович.

— Вы действительно редактировали все эти издания?

— Да.

— И спичрайтинг?

— Да.

— И вот книги у вас есть…

— Да… Ну, это первые шаги в литературе… Беллетристика…

— А откуда вы о нас узнали?

— Моя подруга Даша… Дарья Брезгун…

— А-а-а… Так это Даша вас привела? Ну-ну… Мне просто всегда казалось, что Даша у нас надолго не задержится. Птица такого полета, и в небольшом продакшене… Вы же знаете, чем мы тут занимаемся?

— Ну, да… Вы снимаете… видеопродукт.

— Вот-вот… Видеопродукт… Клипы, рекламу и… как бы вам популярнее объяснить… демонстрационные и праздничные фильмы. День рождения у фирмы N… Юбилей у компании М… Одно десятиминутное кино о доблестных работниках мобильной связи кормит всю компанию пару месяцев. Понимаете?

— Понимаю.

— Готовы сочинять здравницы и оды работникам мобильной связи?

— Конечно! Я очень уважаю любых работников!

— Просто в графе «амбиции» у вас написано — «сценарист кино»…

— Это на будущее. Временно я готова на любую работу с буквами.

— Временно… Ну, давайте попробуем… Вы приняты. Завтра принесите свою чашку.

Вена моя не хотела пропускать посторонние жидкости. Она вздулась в месте стыка с иглой, болела, и я начала паниковать. А что делать? Встать и идти за помощью к Анжелике Эмильевне? А как встать с иглой в вене? Она меня там всю разорвет! Тут же не шевельнешься!

У меня даже в висках стучать начало — так страшно. Казалось, что вена на глазах просто надувается и сейчас лопнет, забрызгав все вокруг кровищей, как в плохом кино…

— Саша! Александра!

Но она только одеяло натянула выше. Спит беременный человек.

Хорошо. Значит, можно позвонить куда-то… Телефон всегда под рукой, мобильная эра… Я наберу «скорую» или «911», скажу, что у меня игла в вене, но вена не справляется, судя по всему… Они спросят, а где я… Я скажу, что в роддоме… И они — что? Правильно… Пошлют меня к постовой медсестре…

Номер поста! Какой номер поста?!

Я пролистала всю записную книжку в мобилке, потом одной рукой дотянулась до сумки, кое-как ее открыла, нашла там блокнот с «сумасшедшими записями», пролистала — а вдруг я в горячке туда телефон поста записала? Нет!

Я боялась пошевелить рукой. Мне проще было бы представить, что ее нет вообще, чем вот эту картину наблюдать: моя бледная рука, торчащая в ней игла, стыдливо прикрытая пластырем, и пухлый голубой шарик в месте, где игла соединилась с кожей.

— Анжелика?! Анжелика Эмильевна!!! Эй! Есть кто на посту???

Я не то чтобы кричала. В семь утра кричать неприлично. Но и молчать не получалось. Поэтому я интенсивно сипела.

— Анжелика!!! Кто-нибудь??!

— Что случилось? — подняла голову Таня.

— Да вот у меня с капельницей какая-то ерунда… У тебя

такого не бывало?

— Не знаю, я же не врач… Погоди…

И Таня с трудом развернулась в постели, подтянулась за ручку, опустила ноги, в несколько приемов встала, перебросила ноги за борт, надела свои тапочки, прижала пузо сквозь ночнушку рукой, чтобы не мешало, и потрусила в коридор.

Мне показалось, что это подвиг…

Через пару минут прилетела Анжелика Эмильевна, очень сокрушалась, сказала, что да, вены не очень, что будут колоть мне мои лекарства внутримышечно, выдернула иглу, прижала к коже ватку, быстренько увезла страшную капельницу, и выглядела при этом очень провинившейся.

А я выдохнула и уснула. До какой-то следующей пытки. Главное ведь — не зацикливаться на пытках. Не раздувать, не раскачивать тему. Женщин учат говорить «нет», а я бы еще учила это понимать.

Я попыталась снова представить ту спину, сына. Долго, напряженно о ней думала, представляла… Я же ее четко увидела, до деталей. У моего солнышка будет красивая спина — широкие плечи, потом узко… Я так рада… Это будет нравиться женщинам… Смешно… Это будет нравиться женщинам, которые, возможно, еще не родились… Такой поток мужчин и женщин, одни только родились, другие готовятся, третьи в игре, четвертые кайфуют от игры, пятые боятся ее потерять, шестые потеряли, седьмые уже списаны… Но у моего красавца еще долгая жизнь. К тому времени, как он повзрослеет, уже изобретут таблетку от старости.

И вот еще странно: скоро родится или уже родилась женщина, которая будет любить его так же, как я. Больше — вряд ли. Больше меня его невозможно любить. И что тогда делать мне? Мне уже сейчас некомфортно думать, что она будет его целовать, уводить от меня, что он будет с ней разговаривать чаще, чем со мной… А вдруг мы с ней не поладим?

Ох, нет, лучше не думать.

А если он ее бросит? Беременную? Как мне тогда реагировать? Ну, еще ладно, когда мы говорим о какой-то абстрактной девушке… А если представить, что это будет, например, одна из дочек Тани?

Нет. Мой мальчик будет порядочным мужчиной. Мне надо его вырастить таким, чтобы он не бросил беременную девушку. А это — долгая подготовка. Для того, чтобы он не бросил ее беременную, но не жертвовал при этом собой, ему надо ее любить, ему надо не со случайной девушкой забеременеть, ему надо быть готовым финансово, а кто его всему этому научит?

Я, получается…

Я, конечно, немножко злюсь на эту мифическую беременную девушку моего сына — она бы тоже могла головой думать и нести ответственность за свою беременность.

Но я понимаю также, что она куда уязвимее моего сына. Хотя бы на физическом уровне.

Беременные — одна из самых уязвимых форм человека. Они даже бегать толком не могут. Именно поэтому беременеть лучше в паре.

Сейчас дожалею себя до слез…

Я должна вырастить своего сына порядочным человеком и мужчиной!

Каким-то чудесным образом…

— Девочки! На уколы!

Да что ж такое? А спина во сне? Дайте досмотреть спину!

— В процедурный! Вся палата — на уколы.

Александра, страшно матерясь, ушла в процедурный, а я еще помогла Тане сходить в санузел. Я ей была должна все же за ее будущую беременную дочку… Пусть и мифически беременную мифическую пока дочку, но для женщины и этого достаточно…

Да неважно… Я бы и так помогла, без долга.

Какие-то уколы, потом КТГ. Расслабленные, сонные женщины, вздернув исподнее до подбородка, мажут животы гелем, потом по-крутому, одной левой (опытные же уже беременные, не абы что) накладывают датчики. И дальше уже просто сидят, переговариваются, смотрят сериалы, а маленькие сердечки стучат, стучат…

Женский заповедник.

Тела-инкубаторы.

Выставка раскладных живых матрешек

Александре пошла со мной на КТГ, ей хотелось поговорить.

— Слушай, у меня крыша едет… Я себя чувствую овощем. Ну, блин, это же бесчеловечно! Я их всех интересую только как футляр для моего ребенка!

— Ну, может, это и ничего? До этого тридцать лет ты интересовала всех только как ты. Теперь пусть малыш их немножко поинтересует, а потом — снова ты…

— У меня малышка… Девка. Господи! Как подумаю, сколько ей придется пережить! За косички дерганье, месячные, первый секс… а сколько уродов будет хотеть ее трахнуть просто потому, что она девушка… Я уже не говорю о том, что начнется потом…

Китайцы стараются избавляться от беременностей девочками. Весь восток вообще помешан на мальчиках, а девочки им не нужны. Я сейчас понимаю, о чем идет речь. В каком-то смысле у меня привилегированная позиция в обществе.

Я — мама мальчика.

Но сама я — девочка.

И мне непонятно, как китайцы хотят получать все больше мальчиков, если они избавляются от девочек? Просто какая-то загадка природы…

После укола мы с Александрой, хромая и жалуясь на мир, побрели на знакомое: «Старенькие девочки! Завтракать!»

Зато Большая Яковлевна была в прекрасном настроении. Сияя румянцем, подмигнула мне.

— Ну, че, красотка? Скоро уже разродишься?

— Не знаю. Как скажут.

— Кто? Тебе вот она должна сказать!

И Яковлевна ткнула черпаком в мое пузо. Беременные вокруг посмотрели с ужасом.

— У меня мальчик будет.

— Ну, и ничего! Не переживай! У меня, вон, тоже мальчик! Кавалер мой любимый. Обожаю, просто не могу… Дело ж не в поле, а в воспитании! Чашку давай, я тебе с яблочками компота накидаю!

После завтрака нас с Александрой пригласили на УЗИ. Со своими пеленками.

Забирать нас из предродового пришла Харон Степановна, заступившая на смену вместо Фимочки. Она страшно злилась. Вернее, злилась молча. Не говорила ничего. Но мы и так понимали ее немую ненависть… Не понимали, правда, за что.

Она вела нас долгими больничными подвалами, прорытыми между корпусами, было холодно и мрачно. Навстречу в какой-то момент попалась бойкая толпа студентов. Я уже смотрела на них с опаской. Мне уже не хотелось стать их лабораторной крысой. Мы встретились взглядами довольно воинственно. Как будто это была встреча двух враждующих итальянских кланов, от мудрости которых зависел исход всех праздников жизни. Две настороженные, глубоко беременные женщины — и охапка отчаянных студентов-акушеров. Кому без кого не жить?

После этого вестерна мы с Александрой еще долго возмущались, сидя в коридоре диагностического центра больницы.

Потом вышла врач и сказала:

— Предродовые, проходите.

Александра вошла первой. А я осталась сидеть в коридоре с пеленкой и еще с несколькими «предродовыми». Они, как и все женщины, были многим недовольны в жизни Да в общем-то, почти всем:

— Я ей звоню: «Изольда Карловна! Вы что с огурцами сделали? Почему банки такие мутные?»

— А банки мутные?

— Да ваще не то слово! Прямо желтые какие-то! Я ей говорю: «Мутные банки у вас!»

— А она?

— А она: «Вот выйдешь из роддома — сама ставь свои огурцы!»

— Вот же стерва она у тебя!

— Ну, прикинь? Ой, вообще!

— Слушай, моя не лучше! Она как приходит к нам домой, так сразу начинает смотреть!

— Да ты что?

— Ага! Прямо вот ходит и смотрит, и на меня смотрит с таким лицом, типа, вот просто все!

— А ты что?

— А я что? Ничего! Я ей как-то говорю: «А что вы на меня так смотрите, Виолетта Семеновна?»

— А она?

— А она: «Да не смотрю я, больно надо».

— Вот стерва! Слушай, а у меня еще подружка есть. Валька. Ну, такая красивая, маникюрчик, педикюрчик, всегда в порядке такая. Она еще в прошлом году сапоги купила из новой коллекции, все ходила рассказывала. А в этом году они уже на распродаже стоят. Ну, расстроилась, конечно. А вообще, стерва она…

— Понимаю. У меня тоже подружка такая есть. Тоже вечно, типа, она круче всех. Я не понимаю, как так можно?

— Ага, да. Я это, звоню как-то. говорю: «Валька, на вечер одолжи свою красную кепку». А у нее красная кепка есть, утепленная такая, ну, как бы осенняя.

— Да, понимаю.

— Так она мне говорит, что на мою голову не налезет! Типа, у меня какая-то большая голова!

— Нормальная у тебя голова! Меньше ее слушай!

— Да вообще! Не подруга, а просто ужас какой-то!

Около двух с половиной лет назад

— Женька? Привет.

— Привет, Дашка.

— Прикинь, я на работу устроилась.

— Опять?

— Ты чего! Крутая работа! Не салон, не частные вызовы — кинокомпания!

— Ого! Настоящая?

— Ну да! А какие они еще бывают?

— Разные. И что?

— Ничего. Сказали быть готовой к любой работе — грим, стиль… Там директор такой лапочка! Просто вот мечта поэта! Ванюшка, Иван Иванович… Я его как увидела — сразу офигела! Ну, порасспрашивал, то да се. Я ему, конечно, улыбаюсь, юбка у меня правильная… И он вдруг: я, говорит, все равно жениться в ближайшие пятьдесят лет не собираюсь, так что вы не тратьте силы. А на работу я вас возьму. Это он что имел в виду, Женька?

— Ну, что готов с тобой работать, но не спать.

— Это оскорбительно для женщины?

— Нет.

— Нет? Ну, ладно, тогда соглашусь. А то я просто не врубилась, в чем дело.

— Он просто дал понять, что ты красивая, умная, лучше всех, но ему сейчас важнее всего работа.

— А может, он женат?

— Не исключено. Тогда вообще все предельно ясно.

— Нет. Как раз тогда не все ясно. Ну, женат… И что? У него проблемы, что ли? Может, гей? А может, импотент?

— А ты чего звонишь, Дашка?..

— Ну, просто так. Мы же подруги…

Из кабинета вышла Александра. Улыбалась, мечтательно сворачивая пеленку.

— Женька, иди теперь ты. Я подожду.

— Ага. Все нормально у тебя?

— Да, все ок… Здоровая деваха — 3 700. Две огромные девахи. Одна внутри, другая — снаружи.

Привычный пейзаж УЗИ. Агрегат-телевизор, кушетка и женщина и белом.

— Ложитесь.

— Конечно.

Пока она заполняет, можно не торопиться, улечься медленно, со вкусом. Котеночек мой так озадачен событиями последних дней, что постоянно сворачивается клубком, сжимается, страшно ему. Хожу и глажу. Теперь вот лежу и глажу. Тс-с-с, все хорошо…

Нашла способ лежать на спине. Надо просто подоткнуться кулаком. Если кулак будет под поясницей и если при этом не распускать позвоночник, а держать его в строгости, напряженным, тогда вполне себе можно провести осмотр на кушетке, лежа на спине, а не на полубоку.

Женщина в белом присела рядом, смазала пузевич гелем, начала елозить датчиком. Малышик тут же напрягся — просто каменное пузо стало.

— Ой, извините, у меня тонус.

— Ничего… Тазовое предлежание?

— Ага.

— Ну, старается перевернуться.

— Молодец.

— Готовится человек.

На экране — любимая картинка последних месяцев. Дымчатая сказка — пятнышки, лепесточки крохотных ребрышек. Дышит, булькает. Маленькие пальчики, прозрачные, тоненькие ниточки. Крутой лоб. «Видите? Палец сосет!» Господи, какой сюр! Внутри меня человек сосет палец!

А время от времени волшебный глаз УЗИ выхватывает маленькое сердечко. Оно похоже на горсть морского песка в ладонях, когда с водой. Или вот когда аквариумный сомик к стеклу присосется круглым ртом, и ты на него смотришь, и видишь такое жадное движение его крохотной обжористой пасти — yay, и проглотить все на свете! Клубится воронкой, ухает, втягивает в себя порцию взгляда, а потом исчезает в новых слоях тайны, и вот уже снова перламутровые ребрышки, нежные пальчики…

«Готовится человек». К чему ты, человек, готовишься? Счастье мое, я не верю, что ты реален. Нас разделяет тонкая перепонка моего пуза и целая жизнь. Но я так хочу увидеть тебя, так хочу!

— Маловодие.

— Уже говорили, спасибо.

— Крупный плод.

— Мужичок…

— Прямохождение ограничить.

— Да?

Какая милая формулировка. Ну, будем ползком…

— Акушерских вопросов нет.

У меня к ней были вопросы. Видит ли она ямочки? Ну, хотя шучу. Какие ямочки…

— Спасибо.

— Давайте руку.

Ультразвуковое исследование (УЗИ)

Неинвазивное (без хирургического вмешательства) исследование организма с помощью ультразвуковых волн. Считается безопасным, но лучше не злоупотреблять. С собой обязательно брать пеленку (если только кабинет не настолько крут, что там есть свои салфетки), иначе потом нечем будет стереть гель с живота.

Потом мы с Александрой легли на курс в свой корпус. Путь пролегал по той же мрачной долине — подземке больницы. Сначала было просто — широкая, темная и сырая аллея с подмерзшими лужами на полу, с моргающими лампами и запахом черной сырости, и мы топали, и о чем-то болтали… Но потом началась какая-то мистика: мы свернули, и еще раз свернули, и снова свернули, и вернулись на тоже место, откуда шли. К лифту вверх, в диагностический корпус.

— Так, спокойно! — сказала Александра. — Давай напряжем память. Реконструкция событий.

Она закрыла глаза и пошла вперед вслепую. Пришлось догнать ее и поддерживать под локоть, чтобы не убилась.

— Мы шли вот так, потом вот так… Отсюда свернули…

И мы снова вышли к лифту в диагностический корпус.

— Так, блин!

Александра рассердилась не на шутку. Она решительно пошла вперед, потом свернула куда-то, куда мы еще не сворачивали, потом снова куда-то, куда мы еще не сворачивали. Лужи стали чернее, коммуникации неряшливее, лампы заморгали еще более нервно, и мы уткнулись в глухую стену.

— Да что за фигня? Кто так строит?

И мы ходили, нарезали круги, и в какой-то момент нам реально стало страшно. Подвал в больнице — это такое особенное место, знаете ли. Тут и морги разные, и вообще. Кафельная непробиваемость стен давила уже очень сильно. Шутки шутками, а вдруг все то, что в кино снимают, правда? И сейчас из-за угла к нам выйдет в галлюциногенном рапиде толпа алчных, острозубых студентов?

Мы блуждали по катакомбам больницы минут пятнадцать, хотя нам показалось, что пару часов. Потом Александра увидела какую-то вывеску, указывающую на один из незнакомых нам корпусов, и зависла там.

— Все, теперь стоим. Будем ждать помощи.

Она собралась набирать номер, но какой? Быстро стало понятно, что звонить-то и некому. Телефона Степановны у нас нет, телефона Анжелики Эмильевны тоже. Звонить Тане, чтобы она вытащила кого-то из врачей? Так и Таниного номера ни у кого нет. И Милкиного, и вообще никаких больничных контактов.

— Без паники! — Александра задумалась, почесала живот и затылок. — Я журналист. Я и не в таких ситуациях бывала!

Она набрала номер.

— Гришенька? Гришенька, привет, это Перунова! Гришенька, у меня к тебе важное дело! Ты можешь пробить по гугл мэпу, где я сейчас нахожусь? (…) Конечно, трезвая, ты чего? Я в роддоме, между прочим!

Но специалист по мэпу не смог нам помочь — он видел больницу на фото из космоса, но, конечно, не видел нас в подвале. Александра не сдавалась и звонила кому-то еще — каким-то значительным людям, архитекторам, военным, даже ясновидящей. Но никто не мог сказать, где мы и что нам делать. Кто просил подождать полчаса, а то совещание. Кто писал смс: «Я на собрании, перезвоню позже». Кто-то обещал связаться с руководством больницы и решить вопрос, но завтра…

— Вот, черт! — бушевала Александра. — Вот, черт! У меня самая мощная телефонная база в этой больнице! И что? Меня положили в палату, где даже дышать тесно! Меня кормят котлетами из вчерашнего батона! Меня потеряли в подвале! Что за хрень вообще?

Потом она походила, попинала стенку, пошипела на лампу, помолчала и набрала еще один номер.

— Сашка? Это я… Ну, короче, трындец какой-то… Я заблудилась в подвале… Давай, включай мозги, спасай жену… Все, жду звонка. И давай, скорее звони, а то батарея скоро сядет, и погибну тут.

— Это муж… — вяло отчиталась она мне. — Сидит, дурак, в газете «Доблесть», в печатном органе МЧС… Получает копейки, собака… Но счастья полные штаны, гордится… Я впахиваю на всех халтурах, беру по пять статей в день — от всех, для всех, по-русски, по-английски, с выездом, без! Кручусь, чтоб бабки заработать, а он сидит на пяти копейках и говорит, что он — гармоничная личность, что нашел себя… Убить готова…

Сашка перезвонил через пять минут.

— Ну? Громче говори, тут связь плохая!.. Да, здесь есть указатель на «Терапевтическое отделение». А перпендикулярно указатель на «Хирургию»… Так… Куда? Направо идти? Идем…

И мы пошли, ведомые спасительным телефоном, и после нескольких минут активного ориентирования снова вышли на мрачную главную аллею подвала. И тут же увидели Харон Степановну. Она стояла в конце коридора и сиротливо оглядывалась. Увидела нас и пошла, почти побежала, и лицо ее было ох какое грозное…

— Все, Сашка, отбой!

Александра спрятала трубку в карман и осталась стоить в трескучем люминесцентном свете как безумный Макс на тропе апокалипсической войны. Лицо и поза Александры выражали полное победное удовлетворение.

— Отгребла от начальства, видно. Так ей и надо. Нефиг бросать нас черт знает где!

Степановна бежала к нам, мы стояли. Хотя мне, правда, хотелось бежать от нее, но я сдерживалась.

— Муж мой, подлец, взял и нашел в пожарном архиве карту эвакуации больницы! А там все чертежи, все корпуса, пути-дорожки, и в подвале тоже… Молодец, поросенок…

— Ну, где вы ходите? — Харон Степановна еле могла говорить после короткого, но нервного бега. — Я вас уже и в диагностике искала, и в палате! Я ж вам не девочка, бегать тут?!

— Ну, мы подумали, раз вы нас оставили, значит, доберемся сами… — с горьким намеком на преступную халатность сказала Александра.

— Так все и добирались! А вас чего унесло в сторону? Тут же — вон! Все время прямо!

* * *

После обеда «сели потрещать» с Большой Яковлевной. Милка, пользуясь близостью к уважаемой персоне (к Яковлевне, значит), выпросила себе еще пару масла.

— Ну, че, девки? Как растете?

— Нормально растем, Яковлевна! Не видно, что ли?

— Так видно! Тебе только через три месяца рожать, а уже пузо как мешок картошки.

— Иди к черту!

Они улыбались, им было приятно вот так общаться. Вообще было ощущение, что все у них хорошо и складно, и они вполне гармоничные. Может, так и было? А я все маялась, все искала — где же вы, гармоничные люди? Увидеть бы вас! Отщипнуть бы себе малую кроху вашей вселенской мудрости…

А они — вот.

— Скажите, Яковлевна… А вот эта женщина… Степановна… Крупная такая… Вы ее знаете?

Большая Яковлевна посмотрела на меня с удивлением.

— Нюрку-то? Канешно, знаю? А че?

— Ну, вот просто хотела о ней спросить. Она такая сердитая всегда. А она же в роддоме работает?

— Ну, работает, и чего?

— Ну, добрее бы ей как-то быть… Здесь же кругом беременные…

— Так беременные, не больные ж… А чего Нюрке доброй быть? Ее саму никто особо не жалел, так что извиняйте!

— А че было? — немедленно загорелась и Милка. — Че там с ней было-то? С этой вашей Степановной?

— Ну, как, чего. Мужик беременную оставил, вот чего. Понимаете, да, что это такое?

— Понимаем, — кивнула я. Я одна. Милка не кивала, она эту горечь не прочувствовала. А вот мне бы послушать поучительную историю не помешало.

ИСТОРИЯ СТЕПАНОВНЫ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Степановна наша по молодости училась в физкультурном институте. Хотела быть учителем физры. Баба здоровая, силищи — как у трех мужиков, характер тоже нормальный. Короче, не забаловали бы при ней тинейджеры-то. Ну, вот. Училась она, училась, и тут ее один тренер заметил и предложил метнуть ядро. Ну, она как метнула, так у того тренера чуть глаза за ядром вслед не выкатило. Он, короче, Степановну в свой спортзал забрал и начал ее готовить к Олимпиаде. А она ж такая, серьезная баба. Спортивный режим не нарушала, тренировалась как шальная, на все соревнования ездила там… Короче, наметала на целый шкаф кубков и медалек, и в газете про нее писать начали. Я видела ее фотоальбомы, там она в спортивном, такая вся видная, с медалями. Есть у нее даже такая страница в журнале, где все тогдашние ядристки расписались, кроме одной… как ее там… Миронова, во! Но та просто была самая крутая, с ней только на Олимпиаде можно было пересечься… Ну, а Степановна готовилась к Олимпиаде, и к Мироновой готовилась… И в Европу ездила, и в Париж… Короче, повезло Нюрке поначалу.

Ну, а потом… Как это бывает-то? Любовь-морковь, нашла себе какого-то хлыща из российской сборной по штангам. Он ей: «Ла-ла-ла, люблю тебя, будем жить вместе, заберу тебя в сборную к себе». Она тогда молодая была, дурная, ну, и поверила. А потом беременность — и все, какие ядра? Тренер ее так ругал, требовал, чтоб она аборт сделала. Понятное дело, не хотел чемпионку отпускать. А она уперлась: люблю его, жить с ним хочу, метать только для него, и дитенка от него рожу! A хлыщ сначала на сборы куда-то на месяц, потом на соревнования, потом еще. А мобилок тогда не было, попробуй его найди… Короче, выполз он, гад, только когда она уже на восьмом месяце ходила. Как узнал, чего натворил, сразу взял самоотвод: типа, был неправ, погорячился, а сейчас у меня на уме только спортивные достижения!

И все.

И осталась наша Степановна одна и с пузом! Ну, не одна, у ей еще мамка была, но такая вся больная, что толку никакого.

Тренер Степановну еще тогда попер и сказал на пороге больше не появляться. И еще сказал, что она дура, и у ей теперь «волчий билет», и ни один приличный тренер с ней не свяжет больше свою жизнь.

Короче, Степановна от горя восьмимесячного родила. Ой, там не малой был, а глиста синяя. Ну, и тоже. Денег нет, никаких этих модных аквариумов, как вот сейчас в послеродовом, тоже. И врачи сказали, что малой будет больной всю жизнь, и вообще. Так она уперлась и давай его выхаживать. Поездила по бабкам-травницам, мануальщику своему бутылочку отнесла, бывших друзей, докторов спортивных, порасспрашивала. В общем, каждый день с утра малому зарядки, обливания, закаливания, питания, упражнения. А сама-то без работы! И мать больная дома сидит, ее саму растирать надо. У матери пособие и у Степановны пособие. И крутись, как хочешь.

Тогда Степановна подрабатывать пошла. А куда ей — ни образования, ни рекомендаций, ни связей — ничего? И что она умеет, кроме как ядро толкать? Ну, так она пошла в грузчики в ночную смену. Напялит кепарик, свитерок, и никто не догадывался, что она — баба. Она ж на голову всех этих заморышей-грузчиков выше! А в плечах так и в три раза здоровее! Так тут же еще эти-то, мужчинки-то, три мешка разгрузят — и курят, пять разгрузят — и пьют. А Степановна не пьет и не курит, все таскает и таскает. Так даже директор ее хвалил, но потом пришел и сказал, что увольняет, а то в грузчиках бабе не положено быть. Степановна просит, говорит — да я ж лучше справляюсь, чем они! Вы ж видите! А он — не имею права, у нас женщины должны быть в почете, а не мешки таскать.

Так она потом сторожем на рынке работала, гоняла там наркоманов так, что забор трещал! За месяц рынок очистила от всяких там! При ней такой порядок был — и днем, и ночью! Даже недовешивать перестали, знали, что если Степановна в морду даст, так от морды ничего не останется. Потом тоже директор пришел и сказал, что увольняет ее, а то предприниматели жалуются, что она всю торговлю парализовала. Ну, понятно, да? Откаты перекрыла своей антикоррупционной деятельностью…

Ну, она потом еще много где охранником работала, но отовсюду ее увольняли — то потому, что принципиальная, то потому, что баба.

Было дело, она даже авторитета одного рыночного охраняла. Возил он там что-то… мясо, что ли… Его раз в неделю обязательно кто-то убить хотел. А он еще и гусь такой! Ходил все, золотым зубом хвалился, и машина у него самая крутая на районе, и дом двухэтажный он себе в парковой зоне отгрохал, и бодигард у него женщина. Она его пару раз даже и спасала, и бабки он нормальные платил… Короче, могла бы сделать реальную карьеру. Но тут он начал к ней приставать — и получил в лычку… А потом из больницы вышел и уволил ее.

В общем, намаялась с этими работами наша Степановна изрядно. А дома дите больное, мать-инвалид. Вот так и жила она, ночами плакала.

А сейчас хлопцу уже восемнадцать. Красавец! Выше шкафа! Он у ней в институт поступил, хоть и упирался. Но со Степановной разве ж поспоришь? Как миленький поступил. Сейчас учится на кого-то там… То ли на юриста, то ли на экономиста… В общем, толковый. Ну, и спортсмен, конечно. По-английски чирикает только так. Степановна все хочет, чтобы он добился в жизни. Гоняет. И правильно. Их всех гонять надо, мужиков.

Ну, и тут у нас работает. Она ж уже на пенсии, так сила не та уже. Вот, санитарка, ну, еще где-то там на полставки в соседнем корпусе. Ей теперь мамку досматривать надо, вот поближе к врачам и держится.

Так вы не говорите, что она злая. Она просто разочарованная. Живут-то втроем в «полуторке» хрен знает где. Тесно, бедно, все деньги уходят на сына да на лекарства для мамки. А так и пожрать у ней не всегда есть — если только я не подкину. Так она с собой домой забирает, кормит там всех.

Тяжкая бабья доля. Тяжкая, девочки. Особенно когда одна будешь растить… Тут уж про себя забыть придется…

Милка вздохнула, покивала трагически. А мне вдруг стало страшно дышать… А не мою ли историю сейчас рассказала Большая Яковлевна? А не мои ли перспективы сейчас так четко нарисовались?

«Втроем в «полуторке»…

А тоже была уверенность у Степановны, что справится…

Так ведь и справилась! Вон, какая молодец! Знала бы раньше — с первой бы минуты говорила ей что-то хорошее!

Она-то справилась, но какой ценой?

Ведь даже если бы злая была… Злость — топливо, она человеком движет, хоть и не всегда ровно и не всегда в нужном направлении. А разочарование человека съедает.

Я, возможно, упустила что-то важное, пока была молодой.

Но не упущу сейчас, когда я «старенькая девочка»!

— Милка! — сказала я. — Пойдем бороться за квартиру!

— Пойдем! — вскричала Милка.

И мы пошли.

Никакого плана не было. Была только ярость и подкатывающая к горлу жгучая обида. Наверняка у этой телеведущей все в порядке с жильем! Наверняка! И муж у нее есть, какой-то он там продюсер! Да, им хочется чего-то покруче, кому бы не хотелось? Но у них и так все хорошо! И у них есть другие варианты добиться желаемого! А у меня — нет! И я, мы с малышом, имеем такое же право на эту квартиру, как и они! Абсолютно такое же, хотя на самом деле даже большее, потому что у меня ни мужа, ни денег — ничего!

И мне не надо, чтобы Алина Кирилловна устроила все для меня, как-то подгадала, что-то подсыпала-наколдовала, чтобы малыш мой притормозил или, наоборот, поторопился, чтобы появиться в нужный час! Не надо этого! Мне просто хочется, чтобы было ЧЕСТНО! Чтобы если судьбе будет угодно отсыпать шоколада телеведущей и именно ее малыш родится в Новый год — так пусть так и будет! А если это — мое счастье, так пусть я рожу в ноль-ноль, и мне честно отдадут ключи! Просто чтобы все было без вмешательства человеческого фактора! Вот чего я хочу!

Милка скакала рядом и поучала:

— Главное — это себя правильно поставить! Надо сразу всем сказать, что ты — это ты, а все остальные пусть отвалят! Поняла?

— Нет!

— Смотри!

Она тормознула меня в холле, там, где гудел сериалом телевизор, там, где сонные беременные, выгрузив наружу все свои телеса, сидели, обмотанные датчиками КТГ, а маленькие сердечки их детенышей тихонько чавкали в такт ударам крови в моих висках.

— Эй! Всем слушать сюда! — грозно крикнула Милка. — Чтоб даже не думали слюни пускать на квартиру! Понятно вам? Квартира вот ей достанется!

И она указала на меня.

Немая сцена. Десять пар глаз с ужасом, удивлением, непониманием смотрят в мои дрожащие зрачки. Потом ужас, удивление, непонимание сменяются гневом, яростью, завистью, возмущением, и все это смешивается в один большой и раскаленный ком ненависти, и в одну секунду меня им вплющивает в стену…

— Она пошутила! — крикнула я. Даже засмеялась, кажется. — Пошутила!

А потом очень быстро пошла прочь… А Милка бежала следом и что-то возмущенно мне кричала, называла трусихой и несерьезным элементом… Я ее послала. Мне было очень стыдно, очень плохо и очень бесперспективно.

Как ты, малыш? Ты же не пострадал от того, что меня сейчас все так ненавидели? Мне плохо, солнышко, плохо… Ну, я, конечно, справлюсь… Но вот сейчас мне плохо… Будущее стало совсем туманным. Совсем будущее размылось. Хотя при этом оно ужалось до размеров моего живота. Я устала от этого марафона, милый. Немножко устала… Я сорок недель готовлюсь к чуду… Каждый день, каждую секунду. Когда так долго, то уже перестаешь верить, что чудо есть… Сорок недель… Слоны ходят беременными два года…

Ты не думай, я тебя совершенно ни в чем не обвиняю! Ты все равно — самая долгожданная премьера в моей жизни! Я просто на себя злюсь. Нелепости своей удивляюсь. До тридцати лет жить, не имея бизнес-плана! О чем я думала? Ведь все было — молодость, разум, свободное время! Почему я не вычислила сразу главное? Почему я не взяла кредит, не построила квартиру, дачу с кроликами? Отчего я была такой несерьезной? Ну, вот на что я потратила двенадцать прекрасных, очень удобных для карьеры лет своей жизни? Да, поучилась в институте… Да, поработала в разных интересных проектах…

Мне там было интересно. Я всегда шла на работу как на праздник. Поразительно, но я всю жизнь ходила на свои работы как на праздник! И это, вероятно, меня и сбило с толку… Может, если б мне не нравилось, я б искала место получше? Ну да… Я искала бы работу получше и нашла бы ту, на которую ходила как на праздник… Значит, беда в том, что мои праздники неденежные? Надо было выбирать такую работу, где хорошо платят, а не такую, где праздник…

Но вот тоже… А как это понять в двадцать лет? Ты же весь горишь на этой работе, не замечая времени и дней, когда аванс и зарплата! И вокруг такие же фанатики, и вам в кайф, и в этом какая-то суперценность, ты понимаешь, что ты не зря живешь! Не зря! Работаешь-работаешь-работаешь, не накапливая ничего, кроме радости от работы…

А потом вдруг сразу — тридцать, ты беременная, и единственное очевидное накопление у тебя — в районе талии…

Я — не стратег. Да что там… Я просто неудачник… Неудачница…

И нас таких много…

Около одиннадцати месяцев назад

Иван Иванович сидел в нашей корпоративной кухне ужасно грустный. Кофе перед ним. Засохший пряничек.

— Иван Иванович? Вы заняты?

— Я? А, нет. Так сижу… Ты что-то хотела?

— Да, хотела сказать, что написала несколько вариантов слогана для минеральной воды. Вы посмотрите?

— Завтра, хорошо? Что-то я сегодня туп и слаб…

— Вам… может, помощь какая-то нужна?

— Да нет… Ты и так больше всех меня выручаешь. Да ты всех тут выручаешь. Спасибо.

— Не за что. Мне приятно. Я люблю… работать. Он кивнул и снова отвернулся к своему пряничку. А мне бы уйти… Ну, что лезть к человеку в душу? Но как уйдешь? Как оставишь его, такого одинокого, любимого, одного сидеть с плечами опущенными? Я покружила еще пару минут по офису и снова вернулась на кухню.

— Вы извините, — сказала я, краснея. — Но я вас одного оставить не могу. Я потом спать не буду. Хотите, вы выговоритесь, а я послушаю? Или поругаем кого-нибудь вместе? Или просто так посижу рядом, помолчу? Хотите?

— Спасибо! — еще раз улыбнулся он — и снова ничего больше.

Я села и решила просто по-дружески молчать. Странновато, конечно, но так точно лучше, чем одному.

— А вот скажи, Женя, тебе всего хватает? — спросил вдруг он.

— В смысле? Денег?

— Ну, денег точно никогда не хватает… А кроме денег?

— Честно?

— Да, честно.

— Ну… Мне семьи не хватает… Я хочу семью… Ребенка. Может, и не одного… А вам чего не хватает?

— А мне не хватает… какой-то значимости… Время идет, а что я сделал? Я же столько разных компаний сменил, в разных сферах, с разными капиталами… Но я как-то все пытался найти то, что нравится. Чтобы получать от работы не только деньги, но и удовольствие.

— Понимаю.

— И вот методом проб и ошибок вычислил я эту сферу — кино, видео, производство чего-то такого… высокого… Переучился — я же три высших теперь за плечами имею, Женя… Как в игре «Холодно-горячо». Здесь мне максимально горячо, просто горит вокруг… И что?

— И что?

— И все равно… что-то не так… Нет мне покоя, не радуюсь я… А дальше идти некуда, ступлю в сторону — там сразу «холодно». Значит, надо искать где-то здесь…

— Или в себе…

— Или в себе…

— Я боюсь, что время уходит, а… ну, вот что после меня останется? Я, по сути, пустоцвет какой-то, фантик…

— Ну, какой же вы фантик? У вас, вон, только за рекламные ролики наград штук десять!

— А мне мало.

— Ну, знаете! — я даже засмеялась. — Тогда это будет бесконечно! Вы чего-то добиваетесь, и тут же скучно, и новая цель где-то на горизонте… но пока она станет видна… А потом к ней идти, идти… Это все — нормальная пассионарная неудовлетворенность. Это не закончится никогда.

— Когда-то закончится. Я же умру когда-то.

— Ну, вы еще молодой…

— Нет, я уже старый. Мне уже становится неинтересно жить. Я не увидел чуда, понимаешь? А жизнь как механизм, как набор интересных функций быстро надоедает. Когда один раз собрал конструктор, второй раз уже неинтересно.

— Мне кажется, многие мужчины такие.

— А женщины?

— Ну, и женщины тоже… Но кто-то точно нашел ответ на этот вопрос. Кто-то точно знает, что чудо есть. И знает, где оно лежит. И график выдачи знает.

— Спроси их про чудо для меня, хорошо?

— Спрошу.

— Ну, ладно… Пойду я…

Он отнес свою чашку в мойку, сам сполоснул… А я завернула его пряничек в салфетку, протянула ему. Пусть перекусывает. Может, у него дома вообще еды никакой нет? Холостяк же.

— О, спасибо, чуть своего дружка не забыл… Тебя подбросить?

— Нет, что вы!

— Ну, хорошо. Спасибо еще раз. Мне нравится с тобой разговаривать. Надо будет в рабочий график внести. «Один раз в день разговор с Женей — один час».

Я засмеялась, посмотрела, как он уходит — высокий, худой, с красивой спиной…

Обернулся.

— Женя?

Мое сердце вдруг так забилось! Так забилось! Сейчас он скажет что-то очень важное! Архиважное!

— Я вот думаю, нам надо кино снять. Блокбастер не потянем… Какой-то вменяемый, хороший, крепкий сериал, например… Как идея?

— Ну-у-у… хорошая идея… Но не все так просто…

— Я знаю… Надо искать деньги, сценарий, договариваться с каналом о помощи в производстве и прокате… Куча всего… Но мне кажется, это новый шаг вверх, понимаешь? Не в сторону — там «холодно»… А вверх, где еще горячее…

— Я поняла… Я займусь вопросом…

— Спасибо еще раз.

Я тогда много информации для него нашла, обзвонила несколько каналов, договаривалась о встречах… Я пошла на курсы сценаристов, я перечитала кучу специальных книг и журналов, а также сто тыщ интервью именитых режиссеров. Я очень хотела помочь ему сделать шаг вверх. Это был бы и мой шаг. Мне это все тоже нравилось, это был праздник. А тем более — это мог быть наш с ним праздник на двоих… Не на двоих в том смысле, что я бы просто, прикрываясь общей идеей, начала бы с ним жить и общим хозяйством. А на двоих — это когда даже на большом расстоянии, но в одну сторону смотреть и одновременно получать фан, чувствуя, что ты в этом потоке восторга не один.

Дополнительное удовольствие — знать, что ты не один в удовольствии.

Важно делить с кем-то ощущение счастья.

— Ну, как тут моя нервная… эта? Как ее зовут?

Я чуть не бросила в Милку подушкой. Я заорала диким голосом, чтобы она катилась прочь! И меня поддержала Александра. А Таня промолчала, но тоже очень выразительно. Милке не место было в моей жизни и в моей палате! Вон! Вон отсюда!

— Ну, как хотите, — пожала плечами Милка. — Тогда я вам не расскажу, как рожала эта ваша… моделька… А она уже родила!

Вот, черт…

Мы с Александрой переглянулись.

— Да мы сами узнаем! — презрительно поморщилась Александра. — Я позвоню нужному человеку, и все дела!

— Звоните-звоните! — нежно улыбнулась Милка и развернулась на выход. — Ну, покедова!

Демоническим огнем сверкнули стразы ее розового спортивного костюма… Искушение, искушение, искушееениеее…

Надо терпеть и не звать Милку.

Мы сильные женщины, мы справлялись с ситуациями, на порядки более сложными! Иногда просто гибельными для всех, но не для нас! Мы принимали правильные решения тогда, когда другие молчали и миры ожидали команды, чтобы начать рушиться!

Мы — сильные женщины!..

На нас все держалось и держится…

Неужто ж не устоим перед Милкиной блесной?

— Вот чудовище… — простонала Александра и крикнула очень громко: — Милка! Милка! Давай сюда! Возвращайся!

Через десять минут Милка уже раскладывала на газетке нежное сало с прожилками.

Милка: Короче, девку она родила. Девка… ща скажу… 3 250.

Таня: А ей говорили, что крупный плод!

Милка: Так вот да! Ей-то говорили, я помню! И что плод крупный, а задница маленькая, поэтому надо ей кесарево делать… Ой, сало вкусное… Ой, не могу… Кому дать?

Александра: Ты по делу давай? Не отвлекайся!

Милка: Короче, у меня там на четвертом подруженция работает, санитарка Гаянэ… Ну, из нерусских… Чернявая такая… И нормальная баба, между прочим! По-нашему вообще без проблем говорит, даже ругаться может?

Александра: Про Полину рассказывай?

Милка: Спокойно. А то ща вообще обижусь и буду молчать неделю… Так вот, Гаянэ сказала, что у Полины этой многоводие было… Типа, ее только привели, а тут воды как хлынули, ну, вот прямо потоп… Ну, и что… И когда уже все это из нее повыливалось, так они глянули, что ребенок-то мелкий.

Таня: И что? Ты можешь сказать, ее кесарили или сама?

Милка: Так сначала кесарить хотели, конечно. Но она орет — дайте я сама попробую, дайте я сама? А дежурная врачиха смотрит, что схватки пошли, что ребенок в порядке, что по габаритам вписывается. Ну, давай, говорит, сама.

Таня: Во дает… А вы говорите, модель…

Милка: Ну, конечно, когда у ей уже нормальные схватки-то начались, она сама попросилась, чтоб кесарили. Но тут уже врачиха уперлась. Ты, говорит, уже почти родила, так что давай не выдрючивайся!

Александра: И?! Кесарили или нет?!

Милка: Да сама родила! Сама! Причем в одну потугу! И ребенок в порядке, и мамка не порвалась.

Таня: Какая умница!

Милка: Ничего она не умница. Гаянэ сказала, что у нее просто физуха хорошая. Ну, там, мышцы накачанные. В животе и вообще. Откуда там мышцы? Она же дохлая, как угорь!

Таня: Да, девочки… К вопросу о силе и красоте человека возвращаясь… Вот представляете? Мы вчера тут всякую шовинистскую ахинею несли, ругали весь модельный ряд, а у Полины уже схватки шли… И она молчала… Потому что они там, в красивом бизнесе, приучены и боль терпеть, и вообще помалкивать… Нельзя жить стереотипами, сколько раз я уже убеждалась… Молодец, Полина! А нам — незачет.

Александра: Да они там просто разговаривать не умеют, поэтому и молчала!.. Давай, Милка, свое сало долбаное!

Милка, сияя от гордости, протянула Александре сало. И все молча ели сало, думая о невероятных петлях судьбы человеческой, о стереотипах и истине.

Но ведь она, эта девочка из журнала, действительно молодец.

Она приняла осознанное решение в таком запутанном и странном для всего женского человечества деле, как роды.

И даже если эта осознанность базировалась исключительно на страхе утратить какие-то преимущества тела… Мне вот кажется, что лично мне будет все равно, лишь бы в живых оставили… То есть я проявлю слабость и буду просить о пощаде.

А она выбирала.

Сильная.

Остальные тоже размышляли в этом направлении, и поэтому Александра вздохнула и взяла телефон:

— Ладно, хорошо, сдаюсь. Модели — тоже люди, живот надо накачивать, питаться только полезными разноцветными продуктами, а не тем, чем мы с вами сейчас питаемся… Уговорили. Сдаюсь. С завтрашнего дня начинаем жить по-новому! Светлый образ Хайди Клум — приди!

Пока кто-то невидимый, кому она звонила, бежал к телефону, она что-то искала в буке.

— Алло! Сашка? Тебе для чего телефон? Я звоню уже полчаса! Слушай сюда! Я тебе высылаю фотку, распечатай мне вечером и принеси, понял?.. Что еще? Ну, не знаю… Газет принеси… Журналов… Ну, каких-каких журналов! А какие журналы в роддом бабам носят! Конечно, порнографические! Все, пока!

Она швырнула телефон и сердито затянулась минералкой.

— Он у меня такой тормоз!

А я все думала о Полине.

Меньше всего можно было предположить. что она способна принимать решения, что у нее есть силы и умение заворачивать течение реки судьбы в нужную сторону…

Жить надо, помалкивая, пока можешь — терпеть, молчать и думать. Никогда нельзя знать все. Никогда нельзя быть уверенным, что не ошибся в человеке.

Никогда нельзя недооценивать.

И можно надеяться на естественные роды, когда тебе пророчат операцию…

Мне тоже обещают кесарево. И если раньше эта тема меня заботила ровно столько же и так же абстрактно, как тема старости, например, а в какой-то момент мне кесарево и вовсе хотелось, чтобы не столкнуться со схватками, то вот сейчас история Полины проблему приблизила и укрупнила.

Я не хочу кесарево? Осознанно не хочу?

У нас-то попкой вперед малыш устроился. А значит, будут резать… А кесарево — это не только определенные минусы, о которых говорили выше, но и… почти стопроцентное непопадание в квартиру. Среди ночи никто никого резать не будет. Тем более в Новый год. Даже очень честные и справедливые врачи планово прокесарят меня 31 утром… Или первого… И все.

Господи, опять эта квартира!

— Девчонки, слушайте… У меня ведь тазовое предлежание. Как думаете, ребенок еще может перевернуться?

Александра: А ты что, тоже шрам не хочешь? Неужели? Все-таки гламур — это заразно…

Таня: Может и перевернуться. Я слышала о таких случаях…

Милка: Мне бабы знакомые говорили, что надо на голове стоять, тогда перевернется…

— Понимаете, у меня же еще и маловодие…

Александра (саркастично): Зато живот небольшой.

Таня: Маловодие — это хуже. У него места для маневров меньше.

Милка: Может, надо чаще мыться, мать?

Заглянула Анжелика Эмильевна, очень ласково пожурила нас за сало и елку, очень нежно поставила Тане капельницу.

Потом посмотрела на меня и, смущаясь, попросила выйти на пару слов.

Перевернуться на другой бок, подтянуться на ручке, опустить ноги вниз, влезть вслепую в тапочки.

В полной тишине я покинула палату. Когда медсестра, смущаясь, просит выйти, это не к добру.

Пост. Тихий час. Никого. Сумрачный коридор. Зимой темнеет рано. В воздухе — предчувствие заговора…

Пылая и краснея, Анжелика Эмильевна предложила сесть, сама встала, потом снова села.

— Дорогая Евгения Григорьевна. Я… долго думала, но… Понимаю, что это очень… чрезмерно с моей стороны, но… вы меня поймете… это очень искренне… В общем… вот.

И она протянула мне стопку фото.

На них была она.

Крупным и общим планом, строгая и веселая, в косметике и без, в вечернем, в простом и в купальнике. Несколько фото и вовсе эротических… Я вежливо все пролистала, ничего не поняла, но головой покачала и языком поцокала — красиво! Потом вернула фотографии.

— Ну, что вы скажете?

— А… я должна что-то сказать?

— Ну, вы же режиссер? Известный… Или талантливый… О, извините, я забыла…

Ух ты! Просто взрыв серого вещества какой-то! Я даже не сразу и сообразила, как реагировать. Смотрела на нее выпученными глазами, а она на меня — умоляющими.

— Анжелика Эмильевна…

— Можно просто Лика…

— Вы знаете, я не совсем режиссер… Я, скорее, сценарист… начинающий… То есть совсем еще в начале… (Уффф) У нас есть планы, но… пока…

— Ой, ну, главное — вы из кино! Знаете, я на любую роль согласна! Вообще на любую! И даже почти бесплатно! То есть не совсем бесплатно, какие-то совсем небольшие деньги можно. Но это не главное! Мне важно реализоваться и сделать карьеру! Как-то вырваться! Что-то изменить! Понимаете? Я настроена очень, очень серьезно!

И снова мы смотрели друг на друга, и было совершенно непонятно, как ее можно теперь обломать.

Она по-своему расшифровала этот взгляд.

— А вы елку-то оставляйте в палате, я договорюсь!

Я все равно не понимала.

— Вы и обед можете в палату забирать, если хотите!

Все равно я смотрела.

— Ну, вот у меня еще несколько подруг… Они тоже у нас медсестричками в разных корпусах… Тоже девочки очень миленькие. Вот тут их фото, и телефоны, и предполагаемый гонорар. Они тоже немного просят. Просто, понимаете… девушкам надо заботиться о себе, пока они хорошенькие… Не всем же так везет, вот как вам. Вы и красавица, и молодая, и с ребеночком, и такую карьеру сделали!

Бог ты мой… Что она говорит? Знала бы она, какую я сделала карьеру! Знала бы, что я ушла давно и навсегда из своей родной, любимой кинокомпании! Что я все телефоны вытерла, все фото порвала и что у меня только в телефоне фото одно-единственное!

Но мне просто надо видеть ямочки. Я просто хочу, чтобы у моего солнышка были такие ямочки! И все! А кроме ямочек, у меня нет прошлого! Нет! И я выйду из роддома в открытый космос! И начну с нуля!

— Мы вам все так завидуем!

Завидуют?! Они — мне?!

Но… странное дело. Ее слова меня как-то… приподняли над землей, что ли… Что-то в них было, какая-то высокая энергия от них включилась.

— Хорошо, — сказала я, забирая фото. — Я все внимательно изучу. Но это после родов, конечно.

— Ой, мы понимаем! Да! Спасибо! Я с медсестричками родзала договорюсь, они вам лучшие роды устроят!

Уау!!!!!

— Лучшие роды, говорите?

Во мне в этот момент снова проснулся зверь. Пару раз сегодня он поднимал голову, а так вообще-то давно уже дремал, не желая конкурировать в моем теле с таким нежным олененком-малышом…

Но сейчас он поднял голову и очень широко улыбнулся мне клыкастой пастью.

КВАРТИРА!

— Знаете, Лика… — сказала я скучающе. — У меня есть пару вопросов.

— Я слушаю?

— Вот тут у вас… Квартирный вопрос решается, да? Ну, кому-то, кто родит в ноль-ноль, будет квартира?

— Да, есть такой договор, у директора роддома лежит… Только там не то чтобы прямо в ноль-ноль, а тому, кто родит ближе всех к этой цифре.

— То есть?

— Ну, я так понимаю, человек этот, бизнесмен, хотел, чтобы обязательно квартира кому-то из беременных досталась, ну, бывает такое у богатых. Нагрешат там, а потом отмаливают, церкви строят, подарки покупают…

— И что?

— Ну, и вот… Так что кто ближе всех к дате будет, тому и дадут квартиру!

Ох ты… Это, вероятно, даже лучший расклад, чем я думала!

— И что? Кто-то пытается… Ну… Повлиять на процесс? (Я многозначительно улыбнулась.) Распределить квартиру, так сказать, заранее?

Анжелика Эмильевна сначала крепко задумалась. Пауза затягивалась, а она все никак не могла сформулировать вполне простой ответ. Это нервировало.

— Ну… Вообще, я не знаю, честно говоря… Это все не наши вопросы, понимаете? Тут надо с Алиной Кирилловной говорить. Она — заведующая отделением. Или вот еще есть заведующая родильным отделением. Думаю, она там тоже что-то решить может. Во всяком случае они хотя бы знают что-то… А мы-то кто? Мы, вон, по мелочи, сами видите… Именно поэтому и хочется в кино!

Ну, в общем, как я и предполагала, все решает седая красавица Алина Кирилловна, и даже более того. Седая красавица все уже решила.

— А это правда, что у Алины Кирилловны нет детей?

— Правда.

— Спасибо, пойду.

Анжелика Эмильевна вежливо встала, провожая преданным взглядом.

Если у Алины Кирилловны нет детей, так что же она за человек? Она холодная, расчетливая, бессердечная женщина, зацикленная на карьере и деньгах. Вот она кто…

* * *

Дискуссия продолжилась и в палате.

Александра: У меня куча подруг, которые бездетные. Ну, и они… В общем, обладают какими-то особыми качествами.

Таня: И какими же?

Александра: Они — не куры.

Милка: А ты, значит, кура?

Александра: А ты вообще заткнись.

Таня: Ты хочешь сказать, что женщины, у которых мужской ум, аналитический, четкий, — эти женщины не хотят иметь детей?

Александр: Ну, не то чтобы не хотят. Просто у них приоритеты по-другому расставлены. Сначала карьера, потом — семья. И они имеют на это право!

Таня: А если вдруг карьера затягивается? В какой момент пора оставлять карьеру и заниматься семьей?

Александра: Думаю, не раньше тридцати. До тридцати — карьера, карьера и еще раз карьера.

Таня: Но ты-то Ричарда раньше родила?

Александра: Дура потому что. По залету, по глупости. Знаешь, как потом тяжело было? Я же до этого нормально на ставке в газете работала. Свой стол, комп, телефоны, все дела. А потом попробуй совмести такую работу с домом. Это хорошо, что Сашка попался… Он у меня такой… ну, курица мужского рода…

Милка (снисходительно уточняя): Не петух.

Александра (саркастично): Он однозначно не петух! Он курица! Но мужская! Что не понятно?

Таня: Все понятно, продолжай.

Александра: И вот попался мне этот Сашка… А я только родила, язык набекрень, ношусь — то с малым в поликлинику, то его в коляску и в редакцию — то то, то это! А он с нами на одном этаже в своей этой «Доблести» сидел… Ну, начал он ко мне присматриваться. Говорит, вы такая смешная и сильная, я вам хочу помочь! А я ему — так посиди вечером с малым, пока я полосу сдам!

Таня: А он?

Александра: Посидел.

Таня: И что?

Александра: И ничего! Я на следующий день ему сказала к пяти приходить, он и пришел.

Милка: Охренеть можно. И ты ему ключи доверила?

Александра: Вот ты дура, Милка! Я ему и ребенка доверила! А что оставалось? Мы, современные женщины, всегда в зоне риска!

Милка: Ну, ты дерзкая баба…

Александра (с удовольствием): Ну, не такая я уж и дерзкая… Я, конечно, звонила каждые полчаса… Ну, а потом вижу — он нормально справляется… Короче, не заметили, как он ко мне переехал… Ну, и начали жить… Потом уже, когда залетели, расписались. Понимаете? Оно как-то само собой происходило. Мне вот так, чтобы совсем-совсем выбирать, на разрыв аорты, так не пришлось. Сашка мне, конечно, по дому нормально помогал… Правда, они же, гады, в упор грязи не видят. Он просто не врубается, что надо убрать. Я уже носом тычу — вот пыль! Он только тогда сотрет. Короче, приходилось контролировать, а это еще тяжелее. Но мы бы жили, и нормально, приспособились как-то. Я утром дома, он на работе, он вечером дома, я на работе… Но хочется же роста!

Милка: Чего хочется?

Александра: Я ему говорю: Саша, а давай-ка ты оставишь свою «Доблесть» и пойдешь куда-нибудь, где работы и денег побольше! Нормальному стрингеру можно нормальные деньги зарабатывать! У меня девчонки, вон, на русскую службу Евроньюса работают и еще в куче мест. Крутятся, конечно, как чокнутые. В мыле с утра и до ночи, сигарета в пасти, глаза в кучку, на пальцах уже мозоли от клавы. Но колбасят. Стараются — зато и деньги есть. Ну, я и Сашку своего на эту тропу пыталась вывести. А он, подлец, уперся — и ни в какую! Говорит, что в «Доблести» весь его смысл жизни. Дома смысл в нас, а за пределами дома — в «Доблести». И он как мужчина совершенно удовлетворен своим статусом и большего от жизни не хочет! Ну, не козел разве?

Таня: Нет. Он имеет право на свою карьеру.

Александра: А я? Я не имею? Может, я тоже хотела бы полдня спокойно сидеть где-нибудь в редакции гламурного журнала и готовить модные обзоры! Хорошо, не пригласили меня в такой журнал, а сама я не открою, не потяну пока… Но и просто денег хочется! А еще квартиру новую! И машину! И к морю ездить, понимаете? Где это все взять? Вот я и мотаюсь, как больная! Я, вон, с вами разговариваю, а мне уже новое задание выслали, буду на сносях писать рекламный разворот! Думаете, от хорошей жизни? Ни фига!

Таня: Погоди… Ну, это тебе надо? Или кому? Кому надо, тот и делает!

Александра: Это всем нам надо!

Таня: Ну, у него другие взгляды на семейное счастье.

Александра: Да у него отсутствуют взгляды!

Милка: Салка хочешь?

Александра (Тане): А что? У тебя нет амбиций? У тебя как-то иначе голова устроена? Тебе не нужна лучшая жизнь? Новая машина, новая квартира?

Таня: Да вот даже и не знаю, как тебе ответить… Новая не помешала бы, конечно… Но нам и в старой неплохо живется. Она у нас уютная, мы ее любим… И денег у нас не так уж и много… Я — научный работник ботаническою сада… Муж — мелкий предприниматель, фруктами-овощами торгует.

Александра: То есть все же торгует, да? Все же человек крутится, ищет выгоду…

Таня: Да не ищет он выгоды. Он вообще не знает, как это. Работящий, это да… Но считать он не умеет, доверчивый, попросят одолжить — даст сразу… Нет, у нас как-то вообще вопрос денег просто решается. Надо к ним относиться спокойно. Тогда будет ровно столько, сколько надо для жизни. Вот у нас ровно столько.

Александра: А море?

Таня: К морю ездили в прошлом году — в Крым к друзьям-ботаникам, у них там небольшое сосновое хозяйство на берегу моря, живем там очень скромно, но весело…

Александра: Хорошо, а амбиции? Твои личные амбиции? Вот ты сама, как Личность, как профессионал? Ты собой довольна?

Таня: Я оставила пока работу.

Милка: Ой, я тоже свою оставила! Так рада! Три года гуляем! Красота!

Таня: Нет, я свою очень любила. Я же ботаник, цветочница… Я, девочки, новый гибрид лаванды вывела! С желтыми цветками! Я до декрета с участка не уходила… Три сотки счастья… Я копалась там день и ночь… Мне самый глинистый участок отдали — не верили, что вообще что-то из этой идеи получится. Я руками каждый комочек прошла, у меня там такой слой листовой земли потом был! Перегной с песочком, удобрения… Я это все готовила, как ведьма настои, понимаете? Это была не работа, а праздник… А они же, лаванды, только узколистые у нас растут. У нас же холодно. Но мне из Прованса привезли пару таких нежных красавцев, ах… И я их выходила! У меня так цвело, все слетались посмотреть, что за чудо. И все хотела новый цвет получить. Раз удалось теплолюбивую приручить, значит, могу и следующий шаг сделать? Мне мои ребята в роддом позвонили, когда я Розку рожала. Сказали, что теперь я счастливая мама не только Розы, но и желтой лаванды…

Александра: И много платили?

Таня: Не очень. Зато удовольствия было много.

Александра: Значит, муж финансовую часть закрывал?

Таня: Когда закрывал… А когда и в долг жили… И сейчас такое бывает… Сейчас вот двоих сразу рожу… Думаю, расходов будет больше, чем прибыли… Ну, ничего, как-нибудь справимся.

Александра (саркастично): Жди…

Милка: А че с желтой-то?

Таня: Ничего. Я уволилась. Надо было Розу смотреть. Мамы-папы у нас далеко, няня — дорого. В общем, переквалифицировалась в домохозяйки. Сейчас на даче цветы выращиваю. Может, и там зацветет моя лаванда. А пока просто каждый выходной с Розой ездим в гости в ботанический сад… Щемит сердце, конечно, когда вижу свой участочек-то… Его другому научному отдали… Но похожу, подумаю и успокоюсь. Главные цветы у меня — вот.

И Таня погладила свое синее пузо.

Одно и то же у всех нас, людей. Быть постоянно на взводе, доказывать свою состоятельность. Себе доказывать, кому-то или всем — каждому сверху спускается задача. Только вот интересно, чти задачи произвольно падают? Или тот, кто ее выдает, знает, у кого какой предел, и именно ту порцию отсыпает, которая по зубам? Но зубы должны хрустеть… Почему-то всегда должно быть тяжело. Почему? Может, только по хрусту зубов и костей определяется, хорошо ли работает человек?

Милка: А я считаю, что баба не должна работать вообще!

Александра: Еще раз так скажешь, и даже не подходи? Просто бесит! Мы все рождены быть равными! И что? Почему вся история цивилизации — это целенаправленный женский геноцид? Что они только с нами не делают! В паранджи нас заворачивают! В образовании отказывают! В хорошем месте и зарплате, такой, как у мужика на том же месте, — тоже! Снисходительно посмеиваются, бьют, не дают ходить в коротких юбках — насилуют! Но и в длинных не очень жалуют — уходят к тем, кто в коротких!

Милка: Это точно! Я как только выйду в короткой юбке, так меня сразу сосед к стене жмет и…

Александра: Почему женщина не добилась в науке и искусстве столько же, сколько мужчина? В это они нас все время тычут, да? Почему нет женского Леонардо, Данте, Эйнштейна? Где великая историческая коллективная женщина? Так как же нам… ей было добиться, когда ее и близко не подпускали к этим наукам и к этому искусству? Если на ней хозяйство, дети, мужа обстирать-накормить-ублажить! А тогда, на минуточку, ни памперсов, ни стиральных машин, ни посудомоек, и детей по десять человек… Когда ей было успевать стихи сочинять, математику учить, картины писать? Ну, спасибо, хоть любовались ею, пока она стирала, посвящали ей сонеты… А многое ли изменилось? Ну, техники побольше стало, удобств, так ведь и скорости, и нагрузки увеличились! Пусть бы хоть один мужик попробовал, как она… как я! Одной рукой кашу варю, другой Ричу нос подтираю, третьей статью пишу! Ухо в телефоне, второе ухо «Новейшую историю» слушает, там же надо все прочесть и на вопросы ответить, а как я их задам ребенку, если сама не врублюсь? И так с утра и до ночи! С утра и до ночи! Я встаю в семь — и все! До конца дня на мне пять карьер! Мне надо ребенка досмотреть, жратву приготовить, все убрать-вымыть, текст написать и еще хоть как-то рожу кремом намазать и пару раз отжаться, чтобы не дай Бог из обоймы не выпасть! Я одна с утра и до ночи в этой каше варюсь, я схожу с ума в бегах между родительскими собраниями, магазинами и офисом! Я пишу материал, когда сижу в очереди в поликлинику, и пишу смс учителям, пока беру интервью у героя репортажа!

Таня: Так, может взять и остановиться? Выбрать только две карьеры какие-то?

Александра: Как? А кто за меня эту вечную пыль, эти вечные носки уберет? Вы же понимаете — это же пытка! Ну, вот если бы это было разово! Или хотя бы раз в неделю! Когда ты все убрал — и забыл! Но это же каждый день! Это пять раз в день надо проделать, перетереть, поднять, застелить, простирнуть, перемыть, поправить — и только для того, чтобы ОСТАВАЛОСЬ ПРОСТО ЧИСТО! Понимаете? Я, человек, Личность — я трачу бесценные часы своей жизни на то, чтобы поддерживать некий зыбкий ноль, нулевой уровень, какую-то норму, которая на хрен никем не ценится! Три часа в день я просто стою на месте! Для истории, для моего развития, для денег это тупое соблюдение «просто порядка» ничего не дает! Но выматывает на полную! Я ему вечером говорю: «Ты хоть понимаешь, сколько я для дома делаю?» А он: «А что ты делаешь? Как вчера было, так сегодня все и осталось!» Понимаете?

Таня: Не убирай.

Александра: Так он даже не почувствует! Ему же все равно, в чем жить! Если его не трогать, он за день зарастет кучей грязи и не заметит! И ему будет хорошо, спокойно, он только рад будет, что его носки и бумажечки лежат там, где он их бросил!

Таня: Саш, я понимаю, о чем ты. Мне тоже было некомфортно от того, что в доме грязно… Ну, я и сделала выбор. Я сейчас занимаюсь домом. Я стою у плиты каждый день, как и ты. Но… как тебе сказать… Я представляю, что это не пытка, а счастье… А это и есть счастье, понимаешь? Я этим улучшаю жизнь своим любимым людям. Да, они не ценят, не понимают. Но я как будто на шаг вперед знаю за них… Мне известно, как создать вокруг них защитный слой. Это как в теплице… И пусть они не осознают, как это важно, но я… Я осознаю! И я любуюсь этими цветами! Они нужны мне! И они — просто цветы, просто счастье и украшение моей жизни! Я сама с собой, если хочешь, играю в игру: «Я — ведьма».

Милка (с восторгом): А ты ведьма?

Таня: Ну, у меня сушатся пару пучков лаванды на черный день… Тут важно думать, что ты управляешь маленьким миром, что ты колдуешь, чудотворишь, знаешь маленькую тайну успеха большой семьи… Ты — «серый кардинал». Ну, хочешь — кукловод! Ты сверхчеловек! Ты столько успеваешь! А они и не должны благодарить тебя за то, что пол вымыт! Тебе же не оценка нужна? Тебе нужен комфорт! А что такое комфорт? Это когда всем хорошо и спокойно. И если ты в борьбе за комфорт всех поднимаешь на уши, кричишь, выматываешься, нервничаешь — то это точно не комфорт. Подумай о цели! Твои близкие должны быть счастливы! А ты — рада их счастью и тому, что пол такой чистый! Но, по сути, пол нужен только тебе. Вот и мой его сама.

Александра: Хорошо, ты выбрала! Ты ушла с любимой работы, пожертвовала карьерой… Но я хочу быть в процессе, на острие жизни! При этом я не «кукушка», я не бросаю ребенка и дом! Как быть? Я же просто загнусь!

Таня: Тогда просто не надо все успевать. Делай то, что можешь. Ну, и черт с ней, с посудой немытой. У вас же не один комплект? Вымоешь, когда закончится.

Милка: Я иногда просто влажной салфеткой протираю…

Распахнулась дверь, и вошла женщина с очень крашеными волосами. У нее был беременный живот и веселый леопардовый халат. И несколько увесистых пакетов.

— Здрасьте! — крикнула она и улыбнулась крепкими желтыми зубами. — Нина Буранова, прэдпрэниматель! Прошу любить и жаловать!

* * *

Нина Буранова расположилась на свободной койке, оставшейся от Кати и Полины, очень быстро и профессионально. Она сразу застелила какую-то свою накидочку на подушку, поставила на пол сразу две пары тапочек — выходные и каждодневные. Выходные были такие же, как мои китайские. Просто братики-близнецы.

Нина Буранова выгрузила на тумбочку бутылку с водой, контейнер с едой, свежие огурчики, стопочку каких-то газет и бумажек, калькулятор и три больших телефона.

— Ну, — сказала она после выгрузки, — давайте гаварыть?

И снова улыбнулась так беззаботно, радостно.

Милка немедленно воспылала любовью к Нине и увела ее в коридор. Они явно говорили о квартире, но мне не было страшно. Милка точно ничего не решает в этом почти метафизическом процессе. Пусть себе треплются.

Они вернулись довольно быстро. Милка была грустная, а Нина по-прежнему улыбалась. Движения ее были резкие, мужские, она вообще была совершенно не женщина какая-то, несмотря на леопардовую масть и отчаянный блонд.

— Ну, как поживаетя? — вежливо спросила она у Тани с капельницей. — Может, чего принести надо? Или огурчика свежего хочете?

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Таня. Но было видно, что ей приятна забота.

Нина кивнула, показала рукой — все нормально. Погладила капельницу. Потом обернулась к Александре.

— Ой, какой у вас ноутбук хороший. Семерка максимальная стоит? Или хоум эдишэн?

Александра онемела и какое — то время просто наблюдала, не вступая в разговор.

А Нина посмотрела на меня. Взвесила взглядом, улыбнулась:

— Очэнь вам чолка идет. Давно так себе хачу, но не знаю, как называется.

— Челка и называется, — сказала я.

Мне было очень приятно. Очень.

Около года назад

После новогоднего корпоратива и после того, как я призналась Дашке, что хочу ребенка от Ивана Ивановича, и Дашка принесла мне свои юбки, я еще и стричься пошла. Тело у меня было в порядке, я же занималась. Краситься меня Дашка научила. А вот причесочный момент отсутствовал начисто. Дашка сказала, что нужна стильная прическа. А что такое — стильная? Я вообще этого не понимала. Это модная? Или подходящая? Или еще какая-то?

Я просто пришла в ближайшую парикмахерскую и сказала:

— Сделайте мне максимально красиво.

А парикмахерша — такая пожилая, блеклая, в синем фартучке… На Дашку вообще не похожа.

Я подумала, что надо бежать скорее. Ну, какую стильную прическу мне сделает эта женщина, вся жизнь которой — это бытовые услуги населению по оказанию волосяной помощи?

Но она так глубоко и пристально смотрела в мое отражение.

А потом спросила:

— Вам для чего?

Вопрос поразил. Ну, чтобы было красиво, разве не достаточно?

— Чтобы понравиться мужчине.

— Тогда скажите, вы хотите оставить длину?

Ну, у меня были длинные волосы, да. Но мне было как-то все равно. Ну, длинные. Просто не стригла, вот и длинные. Я их скалывала ручкой. Или карандашом, или еще чем-то, что под руку попадалось. Мне было все равно. Если стильность — это короткие волосы, пусть будут короткие. Если стильность — это вообще без волос, то пусть их не будет вообще.

— Да мне все равно. Главное, чтобы стильно было.

— Ну, так я отойду на пару минут, ладно? А вы подумайте, вы хотите длину или стрижемся.

Я посмотрела в свое отражение, в это усталое лицо и в эти сумасшедшие глазки. Я только на секунду призадумалось, но так… серьезно призадумалась, пристально глядя себе в глаза… и вдруг поняла, что хочу длинные. Глупость, конечно. Вообще какая-то глупость незначительная — длинные, короткие. Но вот четко и ясно захотела…

Когда вернулась эта женщина — очень простая, с сигаретным амбре — я ей сказала:

— Длинные.

Она кивнула и уже только после этого начала что-то мыть, чесать, стричь… И просто организовала мне челку. До этого был такой монашеский пробор, а теперь вот игривая челка. И я, честно говоря, сама могла бы ее отстричь… Но нет. ТАК не смогли бы… Это была какая-то магия. И женщина даже как-то устала, хотя… Вот что она сделала? Ну, челку отстригла…

Но это было что-то из другой серии, не стрижечное…

Она как будто совершила ритуал.

Тридцать тяжких минут на челку.

И я стала какой- то фантастической, совсем другой. Я не могла насмотреться.

— Ну, это же волосы! — сказала парикмахерша, извлекая новую сигаретку. — В них сила.

— Ах вот в чем, оказывается? — посмеялась я, отсчитывая ей чаевые.

Но она не просто так все это сказала. В этом была фишка, был смысл. А на следующий день ко мне подошли все сотрудники и сказали, что я хорошо выгляжу. И спросили, а что случилось? А Иван Иванович задержал на мне свой божественный взгляд.

Но главное — я сама стала чувствовать себя увереннее и спокойнее. Произошел какой-то дополнительный впрыск топлива.

И на следующий день я пошла к ней. У меня не было цели смутить ее или дополнительно отблагодарить. Просто что-то надо было сказать этой женщине. Что-то хорошее. Вдруг она не знает?

Она курила у парикмахерской. Какая-то затертая плюшевая жилетка, какие-то молодые вульгарные девки-парикмахерши вокруг. И рядом стоял кто-то, кто протягивал ей пакетик и при этом уважительно кланялся. Взятку принес. Отблагодарил.

Пока я подошла, этот кто-то ушел, а дамы успели заглянуть в пакетик, и моя парикмахерша очень спокойно передала его кому-то из девиц.

Было крайне неловко говорить. Да и что говорить?

— Здравствуйте. Вы же меня вчера стригли? — я как будто шла мимо и ее увидела.

— Наверное, — пожала она плечами, но узнала. Точно узнала. Но молчала. Курила свою вонючку.

— Спасибо, всем очень понравились.

— Главное, чтобы вам нравилось.

И мне вдруг открылась ценность этих слов, и еще какая-то терпеливая покорная ее позиция в этой жизни. Позиция человека с невероятным профессиональным талантом.

— Пора вам уже в салон покруче переходить! — а что я еще могла сказать ей на бегу? Как еще могла отметить ее уникальность?

— Не. Мое место здесь, — она очень спокойно стряхнула пепел. Девки вокруг уважительно закивали. Они просто обожали ее.

И они остались сзади. А я пошла дальше. Но мне очень хотелось обернуться и увидеть еще раз ее спокойное и хорошее лицо.

Я тогда кое-что поняла о карьере.

Нина Буранова уже шинковала деревенскую колбасу. Таня и Александра уже ели по деревенскому огурчику, а Милка гордо сидела в стороне и не участвовала в процессе.

— Свои огурчики! Свои! Намоленные, выстраданные!

Александра попросила не говорить об огурчиках, что они намоленные, иначе ей неловко их кусать. Нина согласилась, но заметила, что это все же правда. Намоленные.

— Они ж мне как деточки…

ИСТОРИЯ НИНЫ

Нина была обычной деревенской девкой. Жила в Богом забытой деревне Конюшни. Росла себе, от работы не бегала, пыталась учиться чему-то, но не сильно. Ближайший техникум — километрах в пятидесяти, а дома Нину ждало хозяйство, и она одна у родителей, не на кого и понадеяться. В общем, нигде Нина не училась, а целыми днями работала дома на шести сотках, а потом еще бегала совхозных коров доить, совхозное поле полоть и так далее. Ну, надо ж было и деньги какие-то получать. Но это только на деликатесы — на апельсины, на колу. Ну, и на одежду, там.

Еще Нина сидела у дороги и продавала яблоки с огурцами. И вообще все, что в огороде выросло. Работа была интересная, запоминающаяся. Всякие люди останавливались — и красивые, и добрые, и не очень. Как-то остановился один, помял в руках огурчики и спросил, а кто еще в деревне такими торгует. Ну, Нина и сказала правду: никто. Пьют в деревне. А у них зато и тепличка нормальная, и настрой боевой, так что они могут, ежели что, еще огурчиков подсыпать. Этот кто-то подумал и заказал еще.

Ну, и поехало. Нина не сильно понимала в бухгалтерии и цифрах, но потом пришлось и это освоить. Поначалу они с мамкой и батей просто кинули себя на огурцы как на амбразуру. Все свое выбрали, у соседей на самогон выменяли, но обещанную норму сдали. А мужик сердобольный попался, что ли. Спросил — свинья есть? Заберу.

В общем, потом уже началась такая… лихопляска… Приезжал мужик этот, скупил все, новый заказ сделал. И самогон скупил весь… Самогон мамка Нины знатный делала. Всю зиму, считай, на самогоне и продержались. А на деньги вырученные весной поровняли сарай и пустили туда поросят.

Куры, гуси, утки… Нина старалась все успевать. Огурчиков новых — четыре теплицы. Помидоры, картошка. Странный мужик все брал. Деньги отдавал сразу. А один раз сказал, что денег нет, привезет позже — да увез целый багажник помидорок и яиц. Нина думала, что уже не увидит его никогда. Но ждала, надеялась. И он вернулся. Привез и деньги, и бутылку шампанскою. Посидели они с Ниной тогда, побалакали. И сказал он, что Нина — красивая баба. Нравится она ему. Но у него жена, и дети, и собачка в городе. И не оставит он их никогда. Но и Нину тоже не оставит. Будет ей работу давать. Тем более вон она какая баба оборотистая, толковая. Пашет не в себя да еще и улыбается.

А Нина и пахала. Подъем в пять — свинят, кур кормить, дрова, печка… Это так, разминка. Мужика-то в доме нет, а батька старый. Ну, летом-то печка не нужна, а вот зимой… Короче, и по хозяйству Нина, и в огороде Нина, и в магазин Нина… Уставала страшно. Просто с ног валилась. И в купленный за вырученные деньги телевизор уже и не смотрела. Засыпала в семь вечера.

А потом забеременела. Ну, от мужика.

Ни слез, ни уговоров. Понятно же — деловые отношения. Он тоже порядочный оказался. Не бросил Нину. Стал еще больше заказов делать.

Потом в районном роддоме Нина родила мальчонку. Мужик приехал, привез цветы и шампанское, денег привез в конвертике. Долго стоял под окном.

В конвертике еще было написано, что фамилию может дать любую, но отчество пусть его будет. И пусть назовет сына Горби. В честь Горбачева. А год тогда был 85-й. Самое время.

Так появился на свет Гор Романович Буранов.

Это хорошо, что Нине тогда 18 было. Сил полно. С ребенком ночь проходит, потом подъем — и на работу. Мужик-то ждет! Новой работы подвалил! И деньги хорошие!

И что удивительно… Нина меньше уставать стала! Вроде как ребенок плачет, спать не дает, кормить его надо, а сил вдруг больше стало. Нина очень этому удивилась, сказала мужику. Он еще больше работы дал ни радостях.

Скоро Нина расширила хозяйство. Пошла даже по соседям, чтоб нанять на работу. Согласились несколько мужиков — бабы их вытолкали из дома. Да только запили в первую же неделю. А новые теплицы уже стоят, и сарайчик новый на двадцать голов. Работай и работай, да некому! С мелкой работой — прополкой да кормежкой — Нина и сама справлялась. Но там, где потяжелее, где мужичья рука нужна, там уже никак. Батька старый, а в Нине самой весу — как в бидоне молока.

Тогда Нина в райцентр поехала и привезла оттуда парочку непьющих. Мужик помог с оформлением и бухгалтерией. Короче, началась работа.

Скоро дело на поток встало. Деревенский автобус даже расписание изменил, чтобы на полчаса раньше к Конюшням подъезжать.

Через три года в деревне разрослось настоящее барское хозяйство. Ряды теплиц и сараев, картофельная плантация. Нина и сама работала не останавливаясь, и еще и учет вела, и план составляла, и контролировала, и дите растила.

А потом маленький Горка тоже делом занялся. Кормил свинюшек, отчитывался редко приезжающему мужику об успехах сельского хозяйства.

Поставили новый дом. По-богатому — в два этажа. Бате и мамке на первом этаже организовали кинозал, чтобы смотрели свои советские комедии. Нина себе ванну привезла, добилась, чтобы из скважины в нее наливалось, хоть и холодная. И постель привезла царскую, с балдахином. Только нечасто там гости бывали, под балдахином этим.

Покрыли асфальтом всю улицу, провели водопровод, поставили фонари. Ой, зауважали Нину соседи.

Через пару лет полдеревни на Нину работало.

Маленький принц Горка рассекал на самом крутом детском автомобиле. Игрушек у него было — море. Нина души не чаяла в солнышке, и не потому даже, что сынок. Тут все понятно — все бабы детей любят. И не потому, что от мужчины уважаемого, недоступного — тут тоже все понятно. А еще и потому, что с появлением сынка она вдруг научилась следить за собой и порядком. Раньше как? Две ночи пашет — потом день спит, все теряет… В общем, никакого алгоритма. А малыш вдруг чудесным образом ее жизнь организовал. Просто вот будто включился тумблер какой. И Нина стала все успевать и высылаться.

Соседки завидущие ходили спросить, как это Нинке удается? И сама красапета, и вон, какое хозяйство развела? Водку приносили. Нина водку не пила, а на вопросы соседок отвечала уклончиво — судьба такая.

Но ей казалось, что дело в ребенке.

Поэтому когда забеременела второй раз, то только обрадовалась. Еще лучше хозяйство организуется!

Родила девочку.

Мужик снова стоял под окнами, прислал цветы, шампанское, конверт с деньгами и записку, чтоб фамилия любая, но отчество его. И чтобы назвали девочку Казимирой. В честь Казимиры Прунскене. 90-й на дворе…

И начался следующий этап. Малышка росла. Росло и хозяйство. Нина сдала на права и купила себе джип. Сильно не разбиралась, спросила — какой понадежнее, а то дороги еще пока не очень. Сошлись на Land Cruiser.

Возле дома Нины дежурили фуры. Пришлось соседний дом снять под водителей, чтобы было где отдохнуть мужикам. Кто-то пытался подбить клинья к хозяйке, но Нина себя блюла.

Но и баловала. И шубу себе купила, и золото в уши и на пальцы. Маленький Горка уже начал серьезно по хозяйству помогать. Свинюшек досматривал — будь здоров. Маленькая Казя проявляла интерес к клубнике. Нина задумалась и над этой веткой бизнеса.

А главное — все успевала!

Ну, уставала, да. Так надо поспать маленько. А потом встаешь — и снова в бой!

Поскольку никакого объяснения дикой Нининой трудоспособности и везучести у нее самой не было, она окончательно решила, что все дело в детях.

Поэтому когда почувствовала, что не справляется уже с новым валом работы, просто честно сказала мужику, что хочет нового ребенка. Мужик к этому времени обанкротился, жил скромно, но Нина его не забывала, поддерживала.

И вот они еще одного ребенка сделали.

В этот раз Нина решила рожать в столице. Уже немолодая, сорок пять лет. Договорилась, все дела. Теперь вот роскошно отдохнет — в таком роддоме красивом, знаменитом.

Скоро кого-то родит.

Кого — не знает. Специально врача просила не говорить. Вообще-то для хозяйства нужнее мальчик… А живот был как на девочку. Ну, чтобы не расстраиваться, решила не узнавать. Что будет, то будет.

Когда Нина закончила свой рассказ, все молчали.

Долго.

Александра первая нарушила тишину.

— Знаете, Нина, — сказала она, — я сначала хотела вам сказать, что вы такая же дура, как наша Милка…

— Это чего это я дура так часто? — немедленно вздыбилась Милка. Нина ее погладила по плечу — все хорошо.

— Но вы… Вы… могучая баба, Нина. Вот что я вам скажу. Именно так. Могучая. Было бы что выпить — выпила бы за вас…

— Ничего, девочки! — сказала Нина. — Вот разродитесь, приедете ко мне в деревню… Там мы такова самагону выпьем! Вы такова никада не пили! Чистый мед! А патом — в джакузи! У меня джакузи на пять персон!

Оказалось, что Нина до сих пор не придумала имя ребенку. Вряд ли мужик поучаствует в этот раз. За пятьдесят уже, неповоротливый, не поедет. Попросил перезвонить. Но, по традиции, Нине хотелось назвать ребенка по последней моде. И чтоб никто так своего не назвал.

И мы набросали:

Список актуальных имен для очень современного малыша

Женские имена

АНИМЭ — от японск. «Мультик на скорую руку». Имя особенно подойдет девочкам с синими и зелеными волосами.

БАРБИ — от древненоворусского «Кукла». С девочками, у которых такое имя, в детстве очень любят играть другие девочки. А когда Барби вырастают, их всегда рады принять в игру взрослые состоятельные мужчины. Барби никогда не бывают одиноки. В крайнем случае, у них есть зеркальце, а значит — прекрасный, понимающий собеседник.

БЕРЕТТА — имя военно-армейского происхождения. Обозначает свободу и равенство. Девушку с таким именем охотно возьмут на работу в штаб округа. Хорошо сочетается с мужским именем Напол (см список мужских имен).

БИТА — имя американского происхождения. Обладательница такого имени всегда сможет аргументированно объяснить свою точку зрения. Особенно удачливы в жизни Биты с фамилией Бейсбольная.

БЛАНИК — имя для маленькой модницы. Дав это великолепное имя своей дочери, приготовьтесь к тому, что ее постоянно будут осматривать и щупать модницы взрослые. Они ведь так любят детей.

БЛОГОСФЕРА — девочки с таким именем будут любить писать, комментить, постить, скринить, спорить со всеми обо всем, кидаться ссылками, прятать под кат и мечтать о Топе.

ВЕВЭДА — аббревиатура от «Ведь Вы Этого Достойны!». Девочка с таким именем превратится в гордую, уверенную в себе женщину с завидными кончиками волос.

ВИАГРА — прекрасное интернациональное имя. Никто не сможет устоять перед женщиной с таким именем. Точнее, наоборот… Стоять будут все. Умело используя свое имя, женщина сможет проникнуть очень глубоко в душу.

ВОДКА — еще одно прекрасное интернациональное имя. Мужчины будут рады обществу такой женщины в любом объеме В ее присутствии они станут смелее и решительнее, но очень часто одной Водки им будет недостаточно.

ДЕВУШКА — от домостроевского: «девственница». Женщина с таким именем всегда сможет честно говорить «Я — Девушка». Все без исключения мужчины будут рады жениться на такой женщине.

КРЫША — от древненоворусского «защитница». Имя несет покой и уверенность в завтрашнем дне. Внимательно следите за тем, чтобы девочка с таким именем не уезжала далеко.

ЛАЗАНЬЯ — от углеводного «много еды». Маленькие и большие Лазаньи будут кстати на любом празднике. Одно их появление вызовет бурный восторг и желание узнать, чем же богат внутренний мир этих женщин.

МОДЕЛЬ — от гламурного «единственное нормальное состояние женщины». Дав это прекрасное имя своей девочке, вы сможете даже не учить ее разговаривать. В любом случае ее ждет удивительная судьба. Армани-габани и все такое.

ПАМЕЛА — от андерсеновского «Русалочка». Девочке с таким именем вряд ли светит стать профессором математики, но карьеру спасательницы она сделает наверняка. Талисман — купальник, цвет — красный.

ПЕПСИ — от сахаросодержащего «вкусный напиток, по легенде, растворяющий зубы». Девочка с таким именем может немножко шипеть, но с возрастом становится тише и спокойнее. Даже потеряв вкусовые качества, она сумеет пустить сильную пену и страшно обидеться, если вы назовете ее Кокой.

ПРИБЫЛЬ — женщина с таким именем будет принята на работу хотя бы в качестве стимулятора. К ней будет проявлять повышенное внимание налоговая инспекция. Для Прибыли всегда лучше быть чистой. На всякий случай.

РАКЕТКА — от космическо-теннисного «Racke(t)ka». Новая жизнь старого имени. Юные Ракетки имеют все шансы и после двадцати носить ультракороткие юбочки, бегать за мячиком и кричать, когда все напряженно молчат. Имя хорошо сочетается с именем Олигарх.

РЕАЛИТИ — красивое имя для романтической натуры, совсем не интересующейся деньгами и призами.

СПА — от физиопроцедурного «баня с понтами». Имя подходит всем, кому не подошли другие имена, но модным быть хочется.

ФАБРИКА — от шоубиз. «поток». Простое, красивое имя для скромной, обычной, неприметной девочки. Уникальность имени в том, что так можно называть всех детей в экономной семье, где не привыкли тратить деньги на книги, театр и диски с классической музыкой, — Фабрика 1, Фабрика 2, Фабрика 3 и так далее.

ФИОНА — имя для маленькой принцессы.

ФРИСКЕ — от блестящего «брюнетка». Имя дается в расчете на то, что пользоваться им будет интересно только ближайшие пять лет, а потом надо будет поменять на другое, свежемодное. Подходит для горячих личностей.

ЧИХУАХУА — от тусовочного «маленькая живая фигнюшка в бантиках, которую прикольно таскать с собой на тусы». Имя наделяет владелицу гордой статью, умением носить резиновые штанишки и прятаться в карман. Чем карман больше, тем лучше.

ЯСИЖЕ — аббревиатура от «Я Сильная Женщина!». Имя рекомендуется давать всем слабым женщинам.

Мужские имена

АЙС — имя больше подходит для мальчиков с нордическим характером. Неплохо сочетается с женским именем Водка.

БИЛАН — священное имя. Дается только мальчикам, которые могут ходить босиком по льду, синхронно вращать глазами и коленями и слушаться рудковских девочек.

БОДИГАРД — от уитнихьюстоновского «Ай уилл олвейс лав ю». Имя дарит обладателю уважение и почет, но влечет за собой и риски. Не исключено, что от этого мальчика будут ждать защиты и смелости.

БРЕНД — от рекламного «круть!». Имя, которое говорит само за себя. Любая девушка и любой начальник обратят внимание, когда им скажут: «Знакомьтесь, это — Бренд». Уменьшительно-ласкательная форма этого имени — Бренди — тоже вызывает приятные ассоциации.

ВАЛЛИ — мультипликац. Имя подходит для мальчика, рожденного в сообществе Гринпис. Имя наделяет ребенка чудесным характером, добрым сердцем, любовью к киноклассике и чистоте. Правда, он все тянет в рот.

ДОЛЛАР — одно из самых удачных имен для мальчика в наше время.

ЕВРОНЬЮС — имя для энергичного мальчика, который сообщает родителям новости каждый час и каждые полчаса.

КРЕАТИВ — популярное имя для представителей творческой интеллигенции. Настоящее его значение никому не известно, но это не мешает называть так любого, кто умеет нарисовать, например, крестик.

КРЕДИТ — имя, за которым пойдут.

КУРШАВЕЛЬ — подарив ребенку такое имя, вы избавите его от необходимости в будущем долго объясняться с женщинами. Женщины с удовольствием проведут пару недель на (в, с) Куршавеле.

МАЙБАX — еще одно имя оберег. Неважно знаете ли вы, что такое Майбах. Поверьте, реакция людей на появление в их жизни Майбаха будет самой положительной.

НАЛ (НАЛИК) — от бухгалтерского «конверт». Красивое имя, обещающее сюрпризы.

НАПОЛ — аббревиатура от «Настоящий Полковник». Носители этого имени всегда будут производить впечатление более уверенных в себе людей, чем они есть но самом деле. Для достижения наилучшего эффекта им следует больше молчать и надувать щеки.

ОЛИГАРХ — скромное имя, обладающее необъяснимой притягательностью.

ПИТТ — от голливудского «секс-символ». Таким именем назовут своего сына любители блокбастеров и светской хроники. Имя Питт в высшей степени сексуально и привлекательно. Для усиления эффекта привлекательности можно добавить второе имя — Буль.

РОЛЛ — от японского «кухня-колонизатор». Такое симпатичное, безопасное имя можно дать маленькому шалуну-самураю. Не забудьте научиться пользоваться палочками, если хотите, чтобы ваш Ролл оставался под контролем.

СИСАДМИН — этих чудесных малышей всегда не хватает. Они немногословны, производят странное впечатление, обожают возиться с техникой, любят странную музыку. Тем не менее, будущее за ними.

СМАЙЛ — от сетевого «Приветик, как делишки». Доброе, красивое имя, от которого всем становится светлей — и SlonY и даже MalenkoyUlitke.

СПРОМЕК — аббревиатура от «Спроси Меня Как». Нельзя сказать, что носители этого имени очень счастливы. Но их жизнь полна приключений, общения с людьми, переездов, семинаров, тренингов, рекламных буклетов, установок и даже поощрительных грамот.

ТРАФИК — новое имя, быстро входящее в моду. Гарантирует интерес и даже иногда вожделение со стороны всех, кому трафика не хватает. Для Трафика лучше быть потолще.

ШЕФ — староноворусское «Начальник, Босс, Директор, Насяльника». Достойное имя для человека, который хочет в будущем иметь достойную визитку.

Ужасно смеялись, когда выдумывали. Нина тоже смеялась и записывала что-то в книжечку. В какой-то момент мне даже показалось, что она серьезно относится к этому всему.

— Все нормально? — спросила я.

А она посмотрела с удивлением. Просто в первый раз слышала такой вопрос.

Потом еще позвонила кому-то, отдавала какие-то распоряжения, потом гуляла по коридору, останавливаясь у каждой таблички. Читала, думала. Подошла к пишущей Анжелике Эмильевне, склонилась над ней, улыбнулась:

— Чего пишитя?

Потом посмотрела на часы, охнула, легла, укрылась и по-солдатски быстро уснула.

Мы поняли, что уважаем Нину. Свет выключили, разговаривали шепотом. Очень осторожно сходили на уколы и КТГ. Очень осторожно приволокли сумки, собранные родными.

Мамочка передала еще одни теплые штаны.

Друзья Тани передали четыре подушечки с лавандой и рисунок Розы.

Муж Александры — письмо от Ричарда и пачку фото Хайди Клум.

Они были и цветные, и черно-белые, и большие, и маленькие, и совсем крохотные.

Александра долго шепотом ругалась на мужа по телефону, объясняя, какой он мудак, ведь столько фотографий Хайди не надо вообще никому в этом мире.

Потом мы подумали и украсили этими фотографиям нашу елочку. Чтобы Хайди Клум благотворно влияла на нас в Новом году и в карьере, и во внешнем виде.

Потом Александра читала шепотом письмо Ричарда, подсвечивала себе телефоном: «Дорогая мама! Я тебя очень люблю! И очень жду, когда ты приедешь домой с сестричкой. Мы с папой готовим вам сюрприз. Папа знает, что я напишу тебе. Мы купили сестричке кровать в полосочку. Думаю, ей там будет интересно. Мне вот в ней понравилось. Еще меня очень беспокоит вопрос, что ты мне подаришь в связи с рождением сестрички. Твой Ричард».

Улыбались, по очереди рассматривали рисунок Розы. Там были худенькая женщина (Таня?), толстый лысый мужчина (папа?), красивая маленькая принцесса в короне и два толстеньких кособоких человечка с бантиками. И подпись: Маме от твоей Розы».

Какое счастье, Господи.

За окном долго бродил очень презентабельный мужчина, смотрел вверх, явно нетрезвый.

— Лола! Лолита! Какой? Какой тебе, а какой маме?

Он смеялся, прыгал, как не прыгают люди в галстуках, воздевал к небу руки, а в них светились экранами два телефона. Явно подарок красавице жене за малыша.

И мы смотрели на него, и вздыхали. и улыбались.

И это тоже счастье.

Танину капельницу сняли. Анжелика Эмильевна заменила ее КТГ. Аппарат приволокли к нам в палату, и маленькие сердечки двух Таниных козявок чавкали и чмокали в декабрьской темноте.

Мы засыпали под это чавканье, да на лавандовых подушечках, а в темноте светились экраны КТГ и Александриного бука. О, как это было красиво и значительно.

И это тоже-тоже было счастье-счастье.

И снились маленькие детские рты, как у птенцов. Жадные, голодные. И мои крылья во сне вдруг невероятно расправились именно потому, что были эти рты, которые требовали еды, ждали. Они не просто расправились, эти крылья. Они как будто именно для этого и выросли. И такая мощь, такая сила в организме даже во сне, такое чистое, восторженное желание кормить своего детеныша! Это был лучший стимул, лучшая перспектива. Мои крылья только наливались силой. Я все смогу!

— Женя! Женя!

— Иду, Таня, иду!

— Это не мне! Это Нине!

Я уже научилась быстро спросонья соображать на родильную тему. В декабрьской темноте — тревожный Танин силуэт. Но машет в сторону. Я обернулась.

Нина лежала на боку, очень напряженная, но все равно улыбалась.

— Девушка! — сказала она. — Изьвиняй, не помню, как тебя… У меня воды отошли и ребеночек совсем близко… Ты позови мне сестричку, а? А то рожу прямо тут…

Я очень быстро повернулась на бок, спустила ноги вниз и так далее. Нашарила только один тапок и только в нем одном побежала искать Анжелику Эмильевну.

Она спала в ординаторской, на столе стоял недорезанный тортик. Вскочила быстро, с полушепота, улыбнулась, застегнула пуговку.

Не сплю-не сплю! Какая палата? Полотенца нужны?

29 декабря. ИЗМЕНЫ

Снились короткие, обрывочные сны. Даже во сне я пыталась помочь вывести из палаты Нину, а у нее текло между ног, она зажимала коленями полотенце и так шлепала, но улыбалась.

Снилось, будто я сижу перед белой дымной горой. Она клубится, растекается, собирается, бурлит, скрывая своей активностью от меня какую-то очень важную сущность. Но есть голос. И этот голос спрашивает:

— И что же ты сделала? Ни в искусстве, ни в науке женщины ничего не добились!

— Ну, как же… не добились? А вот, например…

И я мучительно пытаюсь вспомнить хоть одно имя. Точно знаю, что они есть, эти гениальные женщины, просто их мало, и они не раскрученные…

А гора молчит, клубит дымом, а потом очень строго спрашивает:

— А ты-то лично??? Ты???

И что-то бы мямлить… Что-то вспоминать, какие-то мои скудные достижения…

— А я? Я родила ребенка…

И тут же тучи свернулись, втянулись, и на месте дымного безобразия желтыми лавандами и красными розами расцвела долина любви и света.

— И молодец! — сказала гора откуда-то уже издалека. — Правильный ответ!

— Девочки-красавицы! Кому анализы сдавать?

— Нет, Фимочка, мне не надо…

— Ну, спи-спи, моя хорошая…

Быть беременной интересно. Маленький мальчик внутри меня пытается ворочаться. Его крепкая головешка все время сейчас торчит где-то у меня в боку. И я стараюсь так поворачиваться, чтобы ему снова было удобно, чтобы он был кверху головой, а не боком. Он тазово предлежал, попкой вниз устроился изначально… Но ведь для нормального восприятия мира это нормально! Он смотрит на все происходящее, находясь при этом не вверх тормашками. То есть он выбрал для себя какой-то рациональный, приближенный к моему режим познания мира. Я так его уважала за это… Но так просила перевернуться…

В моем полусне маленький комок человека настырно пробовал провернуть дельце. Я видела себя словно в разрезе. Там мало места, там все очень аккуратненько, но просто, как в нашей с мамой «полуторке». И мой выросший из этих размеров человечек пытается что-то изменить. Похоже на физическое упражнение — ииии-ррраз! И как будто даже у меня в животе есть маленькие ручки, и ступенечки, и маленькие комнатки, чтобы ему удобнее жилось… Но вот сейчас он их крушит, топчет крепкой пяткой, потому что они мешают.

Откуда-то он знает, что надо перевернуться. Вот и я откуда-то знала, что мне тоже надо что-то перевернуть в своей жизни.

Около девяти месяцев назад

6 апреля

— Женя, подвезти?

— Нет, спасибо, Иван Иванович!.. А хотя… Подвезите!

Он даже удивился. Раньше я все время отказывалась.

— Ну, давай, я греюсь во дворе.

Он ушел, а я, полыхая, как печное бревно, набрала Дашку.

— Дашка! Я… еду с ним!

— Супер! Куда? В кабак?

— Нет! Он просто домой меня подвезет!

— Домой? Куда? В «полуторку»? Там мама твоя!

— А куда еще?

— Вот, блин… Ну, ты клуша, Ким… Так, ладно… Езжайте ко мне! Ключи будут под ковриком. Даю вам времени до девяти вечера! В девять выметайтесь! Ключи кинь обратно под коврик!

— Поняла! Спасибо!

— Надеюсь, залетишь!

Я шла во двор, к машине, как зомби, как проржавевший механизм. Меня клинило раз пять. В конце концов добралась и надеялась, что он уехал. Но он сидел в машине и довольно устало смотрел в мою сторону. Показал на часы. Давай быстрее!

Молча тряслись в его машине. Играла музыка, на панели горели красивые голубые огни.

— Тебе куда?

— А вот туда.

— Понял.

Подъехали, он остановился, мотор не глушил. Обернулся. Лицо спокойное, усталое.

— Ты здесь живешь? Буду знать.

— Спасибо.

— Ну, до завтра? Только не опаздывай. А то без тебя никто уже работать не хочет.

— Не опоздаю.

И я не выходила, хоть и взялась за ручку. Он терпеливо ждал.

— Что такое?

— Ничего… Не хотите подняться ко мне?

Я даже не знаю, как он отреагировал… Я смотрела при этом в темноту за окном, держалась за дверь и была готова выпрыгнуть в любую минуту.

Долгая, мучительная пауза.

Потом он засмеялся.

— Жень, ты… В общем, давай, иди домой, я тебя очень ценю и никому не отдам, поняла? И совсем не обязательно для этого со мной спать. Все, пока.

Он сам открыл мне дверь. Перегнулся и открыл.

Я вывалилась из машины как кусок дерьма.

Долго стояла в кустах на детской площадке, пинала себя же ногой.

Потом еще долго выбиралась из Дашкиного района.

Домой приехала ночью.

— Девочки! Завтрак!

Ого! Любые девочки? Не новенькие? Не старенькие? Любые? Прямо какая-то демократия…

Оказалось, что завтраки выдают всем. И тем, кто прибыл накануне днем, и тем, кто прибыл накануне вечером. А вот уже обед и ужин — это только для прибывших накануне и старожилов. Все просто.

Запеканка и масло. И чай с сахаром. Мммм. Вкусняшка…

Сидела за столом с какими-то мне не известными беременными барышнями. Они ели-пили и горько переговаривались.

— Я всю ночь не спала. Он же там один, понимаешь? У него там три комнаты, диваны, белье… Он же кого-то обязательно в дом притащит!

— Не говори… Их только оставь без присмотра…

— Я ему позвонила в десять, в пол-одиннадцатого, ну, и так далее. В последний раз — в три ночи.

— И что?

— Обозвал меня.

— Вот скотина!

— Да! И… ну не верю я ему! Говорю — признайся! Ты ж не один?!

— А он?

— Орет, что один, что никого нет, что даже телик выключил, чтобы спать не мешал…

— Вот сволочь…

— Ненавижу его…

— Девочки! На кровь! Кто мочу утром не сдал?

Сколько можно? Во мне столько крови нет, сколько они пьют! Что еще они хотят расшифровать в моих эритроцитах несчастных?

По отделению летала славная Фимочка. С ней было приятно, с ней можно было говорить и ей можно было жаловаться. Я бы очень хотела, чтобы мои роды пришлись на Фимочкину смену.

— Фимочка, а зачем столько крови?

— Ну, чтобы воспалительный процесс не пропустить, да много всего. Резус-фактор, кровь на ВИЧ.

— Я уже сдавала кровь на ВИЧ! В самом начале беременности!

— Ну, так за это время сколько чего могло случиться…

— Я ни с кем ничего, Фимочка!

— Ну, а мужчина твой?

Вот ты блин! Что ж мне, вот просто всем на свете объяснять, что нет никакого мужчины?? Что я сама по себе беременная, одинокая??

— Фимочка… И мужчины у меня нет…

Она посмотрела с нежной печалью.

— Это ничего. Это бывает.

Потом уколы, потом КТГ. Снова сидели вокруг меня прекрасные женщины с огромными животами, полуголые, грудастые, бельем наружу. Страшно себе представить, что случится, зайди случайно в это сонное женское царство мужчина.

Визгу будет…

Такие разные женщины, столько судеб тут, в одном холле. И каждая сдает дополнительные анализы на тот случай, если вдруг «муж»… Обидно до слез… Может, и не надо никакого мужа? Если вот так, почти официально, мы имеем в виду этот риск? Неверность.

Одна из женщин обернулась, очень внимательно посмотрела на меня.

— Это вы?

— Что именно?

— Это вы квартиру договорились забрать?

Надо было бы наподдать Милке хорошенько. Ногой.

Пришла Фимочка, попросила меня зайти в смотровой кабинет. Э, нет. Я прекрасно помню, что было со мной в смотровом.

— Фимочка! Мне кровь сейчас сдавать! Можно без смотрового?

— Нет, что ты, милая, хорошая! Ты же в роддоме! Это как работа! Здесь нельзя отказываться, если ты не лентяйка! Давай, я за тобой зайду через пятнадцать минут, напомню.

А вот действительно, это же работа! Рожать людей, воспитывать их — это же работа! Почему эта работа не стоит на пьедестале почета работ? Почему всем, кто хотя бы разово спустился в этот забой, не давать медали? Ну, это же очевидно, что это очень сложно, ответственно, страшно, больно, волнительно, а главное — ВАЖНО! И что, по сути, один на один с глобальной проблемой рождения нового человечества остаются молоденькие девочки, испуганные, ничего не понимающие, болтливые, вечно ругающие кого-то… а все отчего? Оттого, что просто невозможно не чувствовать, что это АРХИВАЖНО!

И невозможно не видеть, что к этому относятся как к потоку, к штамповке, к привычности. И эти бедные девочки на краю глобального погружения в кипящую смолу новой жизни трещат о чем попало, суетятся, нервничают, пытаются привлечь к себе внимание всех и сразу, а выходит — пшик. Пш-ш-ш — шампанское за стенами роддома в компании тех, кто сочувствует и забрасывает смс-ками. А мы тут за тебя пьем!»… Да, супер, приятно, но они-то, они здесь, эти девочки… и им надо самим, ни на кого не надеясь, повзрослеть и пережить удивительное и очень важное превращение…

— Ну, милая, идешь?

И мы пошли с Фимочкой сначала на кровь. И она держала мою руку, и гладили, и шептала, и была готова кажется, поцеловать, только бы мне не было так больно и так страшно.

А потом повела меня в смотровой. А меня шатало, я боялась, что снова потеряю сознание, как когда-то… когда я сюда поступила? Кажется, что сто лет назад… Но беременность у человека не длится столько…

В смотровом не было лишних, не было студентов. Вообще никого не было. В последний момент из-за шторы у окна вышла Алина Кирилловна.

— Простите, поливала кактус. Ну, кто это у нас?

— Ким из тринадцатой.

— Ага, поняла. Капельница вам не пошла?

— Не пошла.

— Ложитесь.

Фимочка помогла мне взобраться в кресло-рогатину и ушла.

Ну, лежать нараспашку перед одной женщиной-заведующей совсем не то, что лежать так перед толпой студентов. Это еще терпимо, хоть и странновато. Женщина трогает женщину… Ну, и так далее…

— Так… Не подтекают воды?

— Нет, вроде.

— Смотрите. Будет что-то не так, зовите медсестру.

— А что именно — не так?

— Почувствуете.

Ах, это «почувствуете». И вроде бы все описали умные книги о правилах родов, и все равно ничего не понятно… Ну, значит, будем чувствовать.

Она возилась у меня между ног с какими-то предметами, что-то вставляла, чем-то щелкала. А я все пыталась понять, что я чувствую. По идее, мне должно быть сексуально приятно, ведь так? Она же в том диапазоне работает? А если нет, то на каком основании мне должно быть приятно, если там работает, например, не женщина-врач, а любимый мужчина? Зачем природа все так запутала?

И еще я стала сдуру думать о том, что должна быть какая-то связь между работой Алины Кирилловны, ее нежеланием иметь детей и ее такой коммерческой хваткой, которую она демонстрирует в истории с квартирой.

Конечно, тут перестанешь верить в мужчин и романтику доброты, когда такое количество женских прелестей вокруг.

Все же это особая каста — гинекологи.

Туда надо идти не только с крепкой психикой, но и после конкретной встречи с Девой Марией в реальности или во сне хотя бы. И чтобы Дева Мария лично каждому из них сказала:

— Иди и помогай.

А другие просто не выдержат этой работы.

Фимочка увидела меня, печальную, и ту же сорвалась утешать.

— Ну, что такое, красавица моя? Что?

— Да ничего… Здесь нет кафе, Фимочка? Чтобы посидеть не на свету, а в полумраке, послушать музыку, кефира выпить, подумать о жизни.

— Не, такого нет. Но в ординаторской можно поставить чайник.

Чайник можно было и у нас в палате поставить, он у нас там имелся, и чашки тоже. Но это все равно как дома есть-пить, а хочется же иногда не дома.

И я пошла за Фимочкой в ординаторскую.

На рыжем диванчике валялась куцая подушка. Тот же недоеденный торт в углу.

— Вот тут тортик… Не знаю, будешь такой, нет? А? Красавица? Конфет полный шкаф…

— Нет, тортик не буду. Просто чаю… Зеленого…

— Э, такого не знаю. Вот есть индийский.

— Ну, тогда индийского.

Пока чайник хрипел, пока заваривался индийский чай, я рассматривала Фимочку. Сколько же ей лет? Махонькая, воздушная, морщинистая. А морщины легкие, как на пергаменте, будто Фимочка не имела никакой жировой телесности, а была создана из легких, воспламеняющихся материалов.

— Фимочка… А вас так все зовут?

— Ну, мама с папой назвали Серафимой. А дальше уже вот, пошло…

— Вас все любят.

— Ой, скажешь тоже! — Фимочка так честно застеснялась, заулыбалась, пряча рот рукой…

— Нет, правда… Вы такая добрая… Мне кажется, что в роддомах должны только такие, как вы, работать.

— Ну, что ты, что ты! В роддомах должны умные работать! Профессора! Я-то что? Я только хожу туда-сюда, а они лечат, родить помогают. Нет, в роддомах врачи должны быть сначала хорошие, а уже потом добрые…

— Ну, вы сопротивляйтесь, конечно, как хотите. Но мое мнение такое… Пока для меня вы работник номер один. И лучше вас нет…

Мне вдруг ужасно захотелось ей сделать подарок какой-то.

— Скажите, а что бы вы хотели? Ну, такое, простое… Скажем, доступное… Я хочу вас отблагодарить, понимаете? Конфеты, там…

— Ой, нет, нет! Что ты! Мне ничего не надо!

— Ну, я все равно потом куплю вам конфеты… Или шампанское… Не знаю… Так лучше вы сами скажите, что вам нравится.

— Ой, что ты!

— Ну, тогда буду сама искать.

— Не надо, милая, красавица! Тебе еще столько всего делать! Тебе дитеночка растить!

— Ну, как хотите. Я все равно буду…

— Ну, хорошо. Я тебе напишу списочек.

Списочек? Ого. Ну, хорошо. Я сама завела разговор. Списочек — так списочек. Отблагодарим списочком.

Фимочка поставила чашку на стол, и когда я ее брала, то увидела какую-то почеркушку быстрой рукой на бумаге под чашкой… Какой-то брызг из букв. Но расшифровать не успела, да это и непросто — расшифровывать докторский почерк.

— Старенькие девочки! Обедать!

И нам пришлось срочно покинуть ординаторскую.

После обеда я уже привычно задержалась на беседе с Милкой и Большой Яковлевной.

— Ну, че… Родила ваша предпринимательница, Нинка-то! — доложила Милка.

— Кого?

— Пацана.

— Вот молодец, умница! Как и хотела.

— Назвала Валерием, в честь Меладзе.

— …Ну, и… хорошо!

— Слышь? — Милка оглянулась. — А чего у тебя на столе фотки голой этой… Ну… сестрички нашей…

Я вообще не поняла, о чем она. А вот Яковлевна встрепенулась.

— Чего? Голая? И кто?

— Ну, эта… С красными губами… На каблуках.

— А, Анжелка, что ли…

— Во-во… Так прикинь, Яковлевна… Ейные фотки на столе у нашей… (Милка обернулась.) Как тебя, блин, зовут-то?

Яковлевна немедленно перегнулась через стол, вжала его могучей грудью в линолеум пола.

— Ты с ней не водись! Она шалава у нас!

ИСТОРИЯ АНЖЕЛИКИ ЭМИЛЬЕВНЫ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Анжелка не зря каблуки носит. Это чтоб никто не забыл, что она — шалава. Ну, и никто не забыл, все помнят!

А было так.

Когда-то, пару лет назад, когда Анжелка только на практике была, она замутила с местным доктором, хирургом. Ну, тот тоже фрукт. Он у себя в хирургии никому прохода не дает, но половина же как-то умудряется избежать, так сказать, хирургического вмешательства! Здесь вопрос такта и уважительного отношения к интеллектуальной собственности больницы. Но эта шалава решила, что ей все можно и что хирург бросит семью с двумя детьми и на ней, шалаве, женится! И не стала отбиваться! Согласилась!

Конечно! Женится! Как же! Двадцать лет ни на ком больше не женился, а на ней женится!

Она с ним переспала прямо в ординаторской хирургического отделения. И это тоже бывает, да. Но она же начала всем рассказывать, что теперь он будет с ней, ибо любовь.

А какая любовь? Сикухе чуть за двадцать! А ему — за сорок…

Ну, замолчи ты уже, умные же люди намекали. Так нет. Она всем ходила и хвасталась, что у них неземное чувство, что они друг другу посланы прямо небесами, что она его любит до беспамятства…

Ну, тут уже вся больница начала напрягаться.

Доктор-то — уважаемый человек, профессор, на международные форумы ездит! А эта кто? Кто она вообще?

Сначала ей так намекнули. Потом эдак. Потом директор больницы, который хорошо знал и уважал профессора, вызвал глупую студентку на ковер. Сказал, что понимает ее романтические устремления, но она тоже должна понять, что ее мечты с реальностью никак не связаны. И если ее мечты будут продолжать мешать реальности, то придется оставить студентку без практики и без места работы.

Ну, она начала шуметь, что раз так, то она после практики вообще уйдет из врачей, что ей вообще это не надо! Что она-то по любви, а он-то… Короче, пылит по-прежнему.

Тут уже общественность подключила жену профессора. Ну, все ж непорядок! У нее на глазах мужа топят, пусть и она вмешается.

А жена там конкретная — заведующая бюро ритуальных услуг. Она как подъехала разок на катафалке, как сказала нашей шалаве, чтоб та угомонилась, а то будет ей несчастье… Тут бы у любого в душе дрогнуло!

Так эта коза по-прежнему орет — я его люблю, и он меня тоже! Он мне так и сказал тогда в ординаторской, что жить не может без меня!

Ну, как ей, глупой, объяснить, что они в ординаторской могут говорить что угодно?

Короче, жена тогда сказала, что Анжелка теперь век будет сидеть в роддоме и чужое счастье наблюдать, а сама никогда ни замуж не выйдет, ни дите не родит.

Уж не знаю, наколдовала она или просто совпадает, но только Анжелку после учебы направили сюда же, хотя директор больницы был против. И как она ни пытается вылезти куда-то еще, ничего не получается.

Да, работящая, вежливая, с красным дипломом.

И что?

Так и дежурит уже пятый год… Через день… И парня у нее нет.

А все потому, что шалава.

Мы потом шли с обеда, толстые гусыни, переваливались, несли Тане обед… Милка что-то стрекотала, а я не могла надуматься, не могла успокоиться.

Я ведь напридумывала себе… Что люблю, что любима, что какой-то смысл заложен в нашей встрече… Да, смысл есть. Это малыш наш, но почему ж мне так отчаянно, почему ж так невыносимо хочется большего? Ну, вот же! Вот же история, мне знакомая! История этой студентки…

Нет, не было там для тебя любви, Женя! А были просто твои совершенно идиотские, ничем не подкрепленные фантазии! И если ты и отличаешься чем-то от глупой, наивной и несчастной Анжелики, так тем, что не разбивала семью, слава Богу.

И тем, что смогла уйти.

Около девяти месяцев назад

10 апреля

— Женька?

— Привет, Даш…

— А ты чего не на работе?

— Я? Не знаю… Как-то мне… нервничаю…

— Ну, понятно. Но ты не парься, все нормально. Он сказал, что не будет тебя увольнять. Ты — работник ценный.

— …Кто меня не будет увольнять?

— Ой, ну кто… Иван Иванович.

— Увольнять?

— Ну да… Жень, а ты тоже хороша… Задурила голову взрослому мужику. Он просто в шоке был от твоих махинаций… Когда узнал, что ты его трахнула, чтоб ребенка получить… Ну, Жень… Я тебе помогала, но вот сейчас я понимаю, что это подло… Так использовать мужчину.

Я тогда чуть не умерла от горя, стыда и ужаса…

— Даша… но… как?

— Он, Женя, ко мне вчера вечером приехал, понятно? После корпоративчика. Думал, что это — твоя квартира. А это — моя квартира! И я ему все рассказала! И как ты планировала эту всю муть с беременностью, и как заставила меня тебе помогать! И он у меня остался! Потому, что я не манипулировала им! Не врала!

— Даша… Я тебя очень прошу… Скажи, что ты шутишь…

— Я не шучу, Женя. Я совсем не шучу. Иван Иванович сказал, что не уволит тебя, но мне кажется, что тебе лучше уйти. Это позор, и вся компания теперь знает, что ты насосала себе ребенка от шефа! Только он на тебе не женится! Ему такие шалавы не нужны!

В тот же день я уволилась и сменила номер телефона. Моего настоящего адреса Иван Иванович не знал — я указала когда-то фактический адрес съемной квартиры. Все закончилось.

* * *

В дневное гостевое время приехал муж Александры, при вез ей передачу. Александра осталась с ним в приемном, пакеты принесла Фимочка.

— Вот! — сказала она. — Тут еда, а тут журналы. Сашенька просила не трогать.

Но для Милки это ничего не значило. Она схватила журналы и начала их жадно листать.

На пятой секунде лицо Милки сильно вытянулось.

— Это че? — спросила она. — Это сейчас так модно? В роддом порнуху носить?

Все журналы, вся стопка — были порно.

Александра долго потом ругалась с мужем по телефону.

— Да как ты вообще мог дотумкать!.. Да, я сказала вчера, но я шутила! Это была ирония! Знаешь, что такое ирония? Припер в роддом порножурналы! Ты понимаешь, какая сейчас у меня репутация?.. Нет, не могу я их в тумбе закрыть! Их уже весь роддом расхватал!.. Ну, чего? Может, к вечеру и вернут! А может, и нет!.. Да ты где вообще их столько взял, извращенец? Ах, искал?? Ах, еще и вернуть надо???

Милка срочно притащила сало. Надо было как-то улаживать нравственный семейный конфликт.

— Ну, и чего тут такого? Интересные журналы! Я бы даже и почитала пару раз.

— Щас! Все собери, кому ты там раздала! Собери и принеси, поняла?

— Да соберу! Ну, пусть девочки почитают полчасика, пока тихий час…

Полежали чуть-чуть на боку, рассматривая картинки. Какие женщины… распущенные… красивые… Вот надо же это мужчинам зачем-то? Хотя и женщинам надо, но все же главные герои тут не мужчины. А женщины. И геройство это… ну… сомнительное…

Александра: Все мужики — кобели.

Таня: Ну, вообще, это обусловлено биологией.

Александра: Только не надо их отмазывать! Биологией обусловлено и сырое мясо жрать. Но ничего? Справились как-то с инстинктом!

Таня: Не справились. Клыки остались. Цивилизация, конечно, как-то тему причесала, но мясо человек все равно ест. А сырое оно или нет— это уже вопрос кухни.

Александра: То есть ты хочешь сказать, что трахать всех женщин подряд — это нормально?

Таня: Нет. Я хочу сказать, что это в диапазоне мужских смыслов. Они не осознают, а их тянет осеменить все живое. Это же голос эволюции, иначе человечество бы не выжило.

Александра: Что я слышу от нашей лежачей Ум-Честь-Совести! Ты, значит, благословляешь мужиков на измены и эти все… ловли тел… во имя сбережения их эволюционного инстинкта?

Таня: Нет. Я просто хочу сказать, что бороться с ним бессмысленно. Человек боится смерти, человек хочет есть, человек хочет размножаться. Это базисно. И если в первых двух пунктах мужчина и женщина похожи, то в последнем как бы отличаются потому, что отличаются их роли в системе размножения. Самец инстинктивно стремится покрыть как можно больше самок… Есть, конечно, высокодуховные, сильные мужчины, которые умеют владеть собой, но… это редкость…

Александра: Высокодуховные, мать вашу… Я сейчас заплачу… Самок они хотят покрыть… Девки, есть выпить?

Милка: Нет, но могу договориться.

Александра: Да ладно, не надо, переживу… Так что, Таня? Значит, самцам можно похерить все: все законы небесные и земные, культурную историю, мораль и принципы общежития, — и покрывать всех самок? Потому, что так говорит инстинкт? Да ну на фиг такой мир!

Таня: Почему можно? Нельзя. Ну, человечество же постоянно сражается с какой-то своей страстью. Со страстью убивать и захватывать. Со страстью доминировать над слабыми… И вот когда оно научится страстями этими управлять, тогда… не знаю… Наступит светлое будущее.

Александра: И, заметь, все, что ты перечислила, — это страсти мужчин? Я, блин, вообще начинаю понимать, что мужчины — это какая-то очень опасная и вредная субкультура которая специально подослана на Землю, чтоб ее разрушить? Они взяли в плен женщин и медленно, но верно ведут Землю к катастрофе!

Таня: Ну, думаю, к катастрофе другое ведет. Хотя там много и неумеренности человеческой, человеческого фактора. А поскольку в активе человечества в основном мужчины, то ответственность за озоновые дыры тоже они несут. Они разрушают, но и спасают тоже они. Они, в принципе, — нос ледокола «Человечество».

Александра: Где? Кто? Спасатели? Ау!

Милка: Ау!

Александра: Тогда скажи мне, Таня, а какой синхронный грех предусмотрела природа для женщин? Ну, так, для справедливости!

Таня: А женщины стремятся получить мужчину.

Александра: Не чувствую разницы.

Таня: Мужчины хотят получить секс, а женщины — мужчину. Все же просто. Мужчинам для эволюционного выживания были нужны многочисленные беременные самки. И его система размножения позволяла иметь много потомков единовременно и не сильно думать, как они там выживают. Чем больше их будет, тем больше их выживет. Это цинично, но такова природа. А женщинам для выживания нужно было выкормить единственного ребенка. Отсюда и вечная эта тема: мужчина смотрит, а женщина для него танцует. И женщина инстинктивно чувствует, что ей надо максимально долго оставаться красивой, чтобы он рядом задержался, чтобы увеличить шансы выживания драгоценного детеныша. Надо привлечь и удержать самца. Причем, по сути, любого. Ведь даже замужняя женщина смотрит на мужчин с прицелом — а что, если… Нет разве? Не озвучит, но смотрит, фантазирует, что он ее увидел, что с первого взгляда влюбился. Это что? Распущенность? Нет, инстинкт. Ожидание, что вот этого мужчину можно использовать как защитника потомства. А вы спрашиваете, как это она увела мужчину из семьи с детьми… Так она о своих детях в этот момент думает, о реальных или потенциальных. Ну, а у мужчин (в том числе и у женатых) — свои фантазии… Это нормально, наверное. Просто надо уметь укрощать фантазии, когда они уже совсем разбушевались.

Александра: Да ну на фиг! Пусть валит! Самец! Он без меня и месяца не продержится!

Таня: Ну, не надо на частности переходить. Все случаи индивидуальны. Но вообще природа мужских измен такова, что для них это чаще всего не имеет значения.

Александра: А для меня имеет!

Таня: Вот на этом и держится один из самых глобальных человеческих конфликтов. Инстинкт на инстинкт. Это как два зверя сошлись, борясь за жизнь… Или за еду… Так и тут — мужчина и женщина борются каждый за свой инстинкт.

Александра: Мне неприятно чувствовать себя жертвой, Таня. Вот ты меня сейчас так расстроила! Ты меня просто обломала! Я всю жизнь была уверена, что хищник — я!

Таня: Ну, ты и есть хищник. Тебе детенышей выращивать. Тебе природа дает бонус и в выносливости, и в здоровье, и во времени. Женщины почему дольше живут? Чтобы успевать вырастить детей. А мужчина… Он природой рассматривается как быстрое оружие, как боец, как экспериментальный материал. Мужчин беречь надо. И прощать их.

Александра: Твой тебе изменял?

Таня (через паузу): Не знаю. И не хочу знать. Особенно сейчас.

Александра: А я хочу знать! И я прощать не буду!

Таня: Каждому свое.

Мне тяжело было все это слушать. Я решила пройтись.

Я была совершенно разбита, вся эта чрезмерная экспрессия тихого родильного дома начинала на меня давить.

Почему я этому всему поддаюсь? Слушаю эти разговоры? Кем я стала за эти несколько дней? Совершенным придатком к животу, оберткой… Я что, была какой-то другой? У меня была иная жизнь? Без этих круглосуточным КТГ, анализов, осмотров и бесконечных женских жалоб на долюшку? Надо вспомнить, надо вспомнить…

И я вдруг вспомнила, что именно было написано на бумажке в ординаторской, где мы пили чай с Фимочкой. Я вспомнила этот узор из букв и вдруг совершенно четко его расшифровала.

Там было написано:

— Берестова. 12 палата. 31 декабря!!!

И после этого кто-то будет утверждать, что никто ничего не знает? Что все идет своим чередом?

Что 31 декабря для телезвезды Берестовой не предусмотрена какая-то особенная программа?

Например, по получению квартиры?

Я решила пойти к этой телезвезде Берестовой и поговорить. Сейчас хороший момент. Сейчас мне хочется кого-нибудь убить.

Плохо понимая, что делаю, я вошла в ее палату. Даже не улыбалась. Вошла, чтобы серьезно поговорить с другой самкой, с моей соперницей. Поговорить о выживании. У нее инстинкт — у меня инстинкт. Сейчас схлестнутся два беременных зверя!

Ее в палате не оказалось. А палата — загляденье. Просто будуар, а не палата. Места много, одна кровать — для барского возлежания, вторая — под барахло. Причем и вещи-то, вещи! Парадные-нарядные, какие-то бусики расправлены на простынке, косметика… Отлично устроилась наша телезвезда! Это ничего, что я ее не знаю! Но она — телезвезда!

Я села на царскую кровать. Пусть войдет и увидит, мне все равно.

Фото в рамке на тумбе.

Какой-то дородный мужик… Ха, я даже его где-то видела. Наверняка мелькает в полусвете, медийный королевич. Вот он молодец, обо всем договорился, обеспечил свою самку.

Черт!

Я долбанула эту фотографию о пол.

Не знаю, разбилось что-то или нет. Но отрезвило.

Через пару секунд я уже собирала осколки, прятала в карман, пыталась вставить фото обратно в рамку.

На обратной стороне фото было написано: «Борису Берестову».

Я точно его знаю…

И тут скрипнула дверь.

Я пришла в себя и помчалась из палаты.

И вот оно — кино. Я уже у выхода, мне еще шаг — и я в предбаннике! Но кто-то туда, в предбанник, входит, и это явно не Таня с Александрой, и даже не Милка — они-то в палате!

Это вернулась эта Берестова, и вот сейчас случится такой позор!

Мы одновременно оказались в коридорчике бокса — я и она.

Я не видела эту телезвезду. Вот только мельком — на фотографии, которую разбила. Она это? Она сейчас стоит передо мной?

Нет, это явно незнакомая женщина. Стоит и смотрит на меня глазами, полными черного ужаса.

— Вы не подумайте! Я нечаянно туда вошла! Хотела… автограф взять…

Женщина пошатнулась, схватилась за стену.

Ага.

Мы-то уже были тертые калачи. После нескольких дней на передовой.

Не разбираться надо, а спасать!

— Медсестра! Медсестра! — заорала я в коридор. — Тут женщине плохо!

Началась суета, примчалась дежурная медсестра, прилетела Фимочка с вещами. Оказывается, поступила новенькая беременная и была направлена к нам в палату, и все бы ничего, но вдруг с ней что-то такое прямо на пороге произошло.

— Нормально же шла! — сокрушалась медсестра, приводя несчастную в чувство. — Пять минут назад даже анекдот мне какой-то рассказывала! Я вот собиралась одну строчку дописать — и за ней…

Новенькую подвели к кровати, уложили на бочок. Она была в сознании, только в каком-то очень странном.

— Женщина, вы как? Вы как?

Медперсонал убежал за подкреплением, мы остались с ней одни. Таня, которой только поставили капельницу, рвалась в бой и была готова участвовать в спасении прямо с рогатиной. Александра деловито хлопала новенькую по руке, Милка несла какую-то чушь насчет того, что у нее есть где-то в запасах водка, так что всегда можно применить для расслабления…

— Мы можем вам помочь? Вы скажите! Болит где-то? Что с вами? Хоть слово скажите!

— Вот, — просипела она и протянула трясущейся рукой свой телефон. — Вот.

Мы подхватили телефон, но ничего не поняли, разволновались.

Она плакала, но без участия лица. Просто текли слезы, и все. А сама она как будто успокоилась и окаменела.

— Женщина! Женщина! Вы скажите, что нам с ним делать, с телефоном?

Таня: Позвонить кому-то?

Александра: Найти там что-то?

Милка: Оплатить?

Женщина не реагировала. Мы решили, что надо сначала попытаться что-то найти, а потом уже все остальное.

— Ох, не люблю я в чужих телефонах копаться! — сказала Александра.

— А я люблю! — Милка отобрала трубку, очень ловко начала шлепать по клавишам и уже через минуту, сверкая от гнева, развернула его к нам экраном:

«Он спит са мной а тебя не любит! Уйди из нашей жизни!»

Судя по времени, смс-ка пришла минут десять назад.

Вот тут нам все стало ясно.

Ах, тварь. Две твари! Написать женщине на сносях такое?!

— Вы скажите, что нам сделать? — горячилась Александра. — Разобраться с ними? Телефон разбить? Вы только головой кивните!

Милка: Надо посмотреть, с какого номера звонили, и набрать! Уж я с ней, с сучкой, поговорю!

Александра: Нет, надо мужу звонить! Нечего унижаться и с этой тварью разговаривать! Муж виноват — пусть сам и разбирается!

Таня: Не надо никому звонить! Вы их не знаете, этих людей! Вы не можете вот так просто вмешиваться и ломать жизнь!

Милка: Ну, вот какая-то же вмешалась!

— Как он… мог? — выдавила несчастная беременная.

И тут же ее стон оброс нашим истовым, вечным, как молитва, спасительно-очищающим и смертельно-клеймящим:

КАК ОН МОГ?

Мы выли-голосили, ругали его, любовницу, и это стало действовать. Беременная протянула руку и подергала пальцами. Мы вернули ей телефон.

Путаясь в пальцах, сбиваясь, страшно тормозя, будто под транквилизатором, она набрала номер.

А мы сели вокруг и притихли, и превратились в чаек, или грифов, или ворон… Нам только дай отмашку, мы взовьемся стаей в знак женской солидарности…

— Геночка? Здравствуй, Геночка… Да, уже заселилась… Хорошо себя чувствую… Почти… Врач пока ничего не говорит… А ты как? Все нормально у тебя?

Она разрыдалась, отбросила телефон в сторону.

— Ну, нет! — сказала Александра.

Она схватила этот чертов телефон.

— Здравствуйте, Геннадий! Вы меня не знаете, я вас тоже! И знать, честно говоря, не хочу!.. Я не представляю, какой надо быть сволочью, чтобы вот такое устроить беременной жене! Если с ней что-то случится!.. А она не одна, в ней еще и ваш ребенок!.. Если с ней что-то случится — виноваты будете вы и эта женщина!

— Дай сюда! — вырвала телефон Милка и крикнула в трубку: — Козел!

— Дайте сюда! — разволновалась Таня. Что ж вы делаете? Дайте сюда телефон!

Ей дали телефон. Беременная рыдала, как беременная белуга. Александра кусала губу.

— Здравствуйте, Геннадий, — вежливо сказала Таня в телефон — Ваша жена сейчас в роддоме, а мы — ее однопалатницы… Мы даже не знакомы, но не смогли остаться в стороне. Только что вашей жене пришла смс-ка такого содержания: «Он спит со мной, тебя не любит, уйди».

— Написанная, кстати, с ошибками! — грозно заметила Александра.

— Кто бы это мог послать вашей жене такую смс! — Таня спросила и замолчала. И было понятно по ее лицу, что ей что-то довольно эмоционально в этот момент отвечают. Причем даже с использованием определенных выражений. То есть вежливая Таня отгребла за всех.

Потом телефон умолк.

— Он говорит, что не знает никого, кто мог бы написать такую смс.

Таня растерянно посмотрела на нас.

— Конечно! — рассмеялась Александра. — Конечно, он не знает! Еще бы он знал! А сейчас стопудово ей названивает и вправляет мозг за то, что подставила! Ему-то удобно было: дома жена, не дома — подружка безграмотная… Его-то все устраивало! Это бабы, как обычно, бучу подняли!

— Да посмотрите, с какого номера смс пришла? — злилась Милка. — Уже б давно крысе позвонили и разобрались!

Номер оказался засекреченным.

Это был тупик.

Прибежали врачи, начали возиться с беременной. Она плакала, но уверяла слабым голосом, что все у нее хорошо.

Мы выползли в коридор.

Даже Таня, опираясь на капельницу, выбралась вслед за нами.

Все это было так жестоко, так несправедливо и так понятно. Как обычно, у нас на глазах предали женщину.

Одно было непонятно — что делать?

Александра: Надо с ним поговорить еще. Спокойно, по-мужски.

Таня: Ты не умеешь спокойно по-мужски.

Александра: Хорошо. Я буду спокойно по-женски.

Таня: А по-женски спокойно не бывает.

Милка: А у кого есть знакомый на телефонной базе? Если мы знаем номер, на который звонили, и время, так пусть нам там ее номерок глянут!

Следующие двадцать минут в районе бокса 12–13 наблюдалось значительное помутнение разума и грозовые вспышки. Кучка беременных амазонок, вооружившись телефонами, восстанавливала справедливость. Врачи уже покинули палату, попросив присматривать за новенькой, когда проснется, но мы готовы были сделать на шаг больше.

Мы готовы были провести за нее расследование.

Для начала мы украли ее телефон. Телефон был отключен. Пока нашли соответствующую зарядку, пока включили, пока догадались, как можно определить ее, новенькой, номер… В телефоне — куча неотвеченных. Все — от одного человека. Явно муж. Еще раз набрали мужа, попытались «спокойно, по-мужски» объяснить ситуацию. В итоге Александра снова с ним разругалась — он «никак не хотел сознаться, что у него кто-то есть, вел себя безответственно и по-хамски».

Дальше сложная цепь звонков нужным людям из записных книжек Александры. Венцом телефонного марафона был звонок в техническую службу сотового оператора.

— Виталик, это в первый и последний раз! Ситуация просто критическая! У меня на руках — беременная женщина! Ей срочно нужна помощь! У меня есть время звонка и номер! Нет только справедливости!

Александра еще долго плела сети, заманивая Виталика на путь должностного преступления. И он сдался и дал нам этот чертов секретный номер.

И вот она, минута возмездия.

Александра: Ну, я звоню?

Милка: Не, я. Ты не умеешь понятно с людьми разговаривать.

Странно, но Александра не стала спорить.

И Милка набрала со своего номер неизвестной курвы.

Мы превратились в большое беременное ухо.

— Сейчас, сейчас! — разминала плечи Милка, пока шли гудки. — Сейчас.

Даже мы услышали грозное:

— Да!

Судя по голосу, разлучница была размером со Степановну. Ее басок рвался из динамика на волю и звучал, кажется, даже в другом конце коридора.

— Ну, говорите там!

Милка пока молчала. Искала нужную ноту. Или томила. А потом вступила с места в карьер:

— Короче, слушай сюда! Моей подруге на телефон пришла от тебя смс-ка! Что ты, типа, спишь с ее мужем! Так ты, подруга, просто знай, что теперь тебе вообще не жить! Ты с какого района?

— А ты кто такая, мать твою?

— Я — подруга!

— Да чья ты подруга, коза драная?

— Как ее зовут? — Милка прикрыла трубку ладонью. — Как эту, новенькую, зовут?

Но мы этого не знали…

— Кого надо, того и подруга! Ты с темы не соскакивай! Давай, сучка, колись! Что у тебя с Геннадием?

— С каким, на хрен, Геннадием?

— С таким Геннадием, на хрен!

— Да не знаю я вообще никакого Геннадия!

Мы переглянулись.

— Слушай, а ты на какой номер смс-ку кинула, а? — тихо, но грозно спросила Милка.

— Ну, посмотрю.

Было слышно, что она там, с той стороны, тискает на кнопки, какое-то шуршание было слышно…

— Твою мать, — простонала она через минуту. — Не туда пульнула… Девушка, миленькая, вы простите! Это не вам и не вашей подруге! Ну, бывает, кнопки мелкие, не ту цифру тиснула! Не вам смс-ка! Не вам!

— Поаккуратнее в следующий раз! — сказала ей Милка. — Вы тут чуть семью не разрушили!

— Конечно! Извините!

Когда новенькая пришла в себя, на нее навалилась огромная радость в виде четырех беременных женщин. Путаясь в показаниях, перебивая друг друга, мы рассказали, что муж ей не изменял. Вернее, он точно не изменял ей сейчас, с этой непонятной теткой, которая прислала смс…

Муж к этому времени уже приехал, звонил откуда-то из холла. Бедная беременная к нему вышла. Обнялись и стояли там в темноте. Мы не видели, но видела Милка, она и донесла. Обнимались и плакали оба, так сказала Милка.

К возвращению новенькой мы успели поужинать, получить свои уколы и таблетки, посидеть полчаса в обмотке КТГ.

— Вот! — сказала новенькая. — Это вам! Муж передал конфетки. Меня Верой зовут.

Посидели с Верой, поговорили. Милка принесла сало.

Вера: Знаете, это меня Бог наказал. Я ж чуть не померла, ей Богу! Вот когда эту смс-ку увидела — чуть не померла. Спасибо, что беременная, так как-то башка еще соображает. А вообще я сама, девочки, виновата. Ревнивая я такая! Это же ужас. Он за порог — я уже звоню… Вот и получила.

Александра: Ну, вообще, резонно. Мысль материальна. Если чего-то долго и увлеченно бояться, то это случается в конце концов.

Вера: Во-во… В общем, я с этой минуты больше Генку не трогаю. Он у меня мужик умный, сам понимает, что да как. А я — нет. Мне сегодня хватило. Я хочу своей жизнью жить, а не за его жизнью подсматривать.

Таня: Очень правильное решение, Вера! Вы молодец!

Вера: Да. Я так решила. Мы, бабы, сами себе все портим. Я как подумаю — это сколько ж он меня терпит с моим-то нытьем? Да ему памятник ставить надо!

У нее зазвонил телефон.

— Да, Геночка, да, хороший мой!.. Спасибо, я ничего. Вот, сидим с девочками, разговариваем… А ты как?.. В смысле? Где с друзьями сидишь?.. И что за друзья?.. Гена, ты где?! Просто скажи, где ты!.. Хорошо, дай трубку другу! Трубку другу дай, говорю!.. Генка! Там у вас бабы, да? Я же слышу!..

И она вышла, чтоб можно было поругаться всласть.

Мы молчали.

Александра (возвышенно): А вот, коллеги, как вам мысль, высказанная Верой, что башка соображала потому, что беременная? Вы как считаете? Беременность влияет на умственную составляющую женщины? И в какую сторону?

Таня: Думаю, коллега, что ум у женщины — величина постоянно малая или постоянно большая и от беременности не зависит. Многое в беременности умом понять нельзя. Поэтому некоторым женщинам природа ум и не выдавала. Чтобы не сдвинулись во время беременности.

Александра: Это вы обо мне?

Таня: Несомненно.

Грустный смех…

Я вышла проведать Веру. Минут десять прошло, а она все еще по коридору гуляет. Увидела ее в дальнем конце коридора у окна. Судя по динамике, ругается.

Зато на посту рядом с дежурной медсестрой стояла, скрючившись, незнакомая беременная. Медсестра писала, потом подняла голову:

— Так, Настя, ты или рожай, или спать иди!

И Настя пошла в палату. Спать.

Роды совсем утратили свой метафизический смысл. Просто отправляются люди рожать в какой-то момент — и все дела…

Я еще прошлась туда-сюда, чтобы тело спортивно развивалось, как у Хайди Клум, постучала пальцем в живот — тире-тире-точка. Малышик ответил сонным хуком — не мешай, мама. Ну, хорошо-хорошо, извини… Вернемся в палату и поиграем в барабан, да? Чур, я барабан.

Уже у самой палаты столкнулась… с телеведущей. Она была в макияже, с мороза. И снова очень пахло цветами.

— Извините, — сказала она вежливо и очень недобро. — Кто-то в моей палате в мое отсутствие копался в моих вещах. Вы не знаете, кто?

— Не знаю, — сказала я ей. И прошла мимо. Мы еще повоюем с тобой, телеведущая.

— Я все знаю про вас, — вдруг сказала она мне в спину. — Все говорят, что вы… В общем, не хотите поговорить об этом?

Я притормозила.

— А что?

— Мне кажется, я могу вам кое-что предложить…

Я обернулась.

— Например?

— Кое-что с моим участием.

— С каким именно?

— Муж готов взять расходную часть на себя… Понимаете? Это в том случае, если вас что-то смущает… Если вы не верите в мои возможности.

— Зато в ваши возможности верит Алина Кирилловна.

— Она просто доктор, я о другом…

— Я не понимаю… Вы хотите мне заплатить, чтобы я…

— Да. Можете понимать это так, — она очень многозначительно улыбнулась. — Я же знаю, что это вы заходили в мою палату и смотрели фото.

— Простите, я сейчас туговато соображаю, я не очень готова с вами об этом разговаривать.

— Конечно, я понимаю. Давайте завтра.

Что за бред? Но она боится меня, это хорошо.

Она готова мне заплатить, чтобы я не претендовала на квартиру.

Александра украсила нашу елочку трофейными конфетами. Теперь был почти праздник — елка. Хайди Клум и конфеты.

— Сюда бы еще деток… Ну, и черт с ними, с мужьями… И их тоже…

Пока Таня и Александра звонили своим, ворковали с детьми, я смотрела в окно. Там топтался совсем молодой папа, бритый, в кожаной куртке с металлом. Время от времени он грел голову ладонями, смотрел в окна четвертого, молчал, мерз, курил, но не уходил.

Нервничает.

Сразу видно — в первый раз рожает.

Среди ночи Фимочка увела Веру в родильное отделение.

30 декабря. ЖИЗНЬ

Снилось, что я — кошка. У меня очень гибкая спина, и я могу лежать на животе, но еще лучше умею забираться вверх по стволу. Я слышу лай. Даже не лай, а рев какой-то, и очень легко, молниеносно поднимаюсь наверх. Шикарное ощущение легкости и безопасности. И на этом сон можно закончить, но тут я понимаю, что где-то внизу остался мой малыш!

Он остался там, где рев!

Мой сладкий!

И я камнем падаю вниз. Просто разжимая руки (или — лапы)… И лечу очень долго и отчаянно, чтобы успеть его спасти. А не спасу, так убьюсь — мне все равно!

И вообще не могу понять, как я сразу о нем забыла? Ругаю себя, и мучаюсь, и никак не могу приземлиться…

Все лечу и лечу…

— Алло! Женя! Женя!

— Мам, ну зачем так рано?

— Нечего себе рано? Семь утра! Порядочные люди уже встали давно!

— Я непорядочная, ты же знаешь… Дай поспать, а?

— Женя, скажи мне честно, ты еще не родила?

— Н-нет, вроде…

— Мне просто сон какой-то странный снился. Ну, хорошо. Что тебе принести?

— Принести мне счастье.

— Это к аисту.

Я не успела уснуть вторично — пришла Анжелика Эмильевна с уколами.

— Ну, что? — спросила она, оглядываясь на спящих Таню и Александру, — вы еще меня никому не показывали?

— Нет. Пока не было случая.

— Ну, ничего. Я подожду.

Она меня колола, а я на нее смотрела. Вот она — разлучница. Что я к ней испытываю? Да ничего.

Потом пришла Харон Степановна, собрала себе табунчик беременных и погнала подземными переходами в диагностический корпус. В этот раз мы шли в паре с Милкой:

— Верка наша вчерашняя, ревнивица которая, родила мальчика, 3 500. Назвала Геннадием, в честь папы.

— Счастья им.

— Ага, я тоже так сказала. Ну, вчера вечерок знатный получился. Слышь, а ты почему все время одна?

— Я не одна. Я с животом.

— А где твой муж?

— Милка, можно я не буду отвечать?

— Нельзя.

— Я не буду отвечать.

— Кто кого бросил? Ты его или он тебя?

— Одновременно.

— Так вы — гармоничная пара, ексель!

Уложили на кушетки, обклеили датчиками, включили что-то зудящее. Сказали спать. Оказалось — электросон.

Вот же странно все в жизни устроено, без смеха не получается разбираться. Они меня разбудили с утра пораньше, чтобы отвести на электросон?

Электросон

Метод электролечения, заключающийся в воздействии на центральную нервную систему импульсными токами низкой частоты и малой силы. Под влиянием электросна улучшаются углеводный, липидный и белковый обмены, активизируются в целом процессы тканевого обмена кислородного обеспечения организма, повышаются резервные возможности систем адаптации.

Моя маленькая увесистая детка, мой спящий красавец. Скоро увидимся. Мне так не терпится. Устаешь постоянно ходить с многокилограммовым секретиком внутри. Физически и разумом устаешь очень сильно. Кино интересное, но уже хочется антракта.

Еще очень хочется, чтобы ты был рад тому, что я тебя родила. Чтобы ни разу-ни разу не пытался прекратить эту жизнь.

Больно даже представить, что ты это хотя бы раз представишь. Милый, это нелегко — стать беременной, быть беременной и родить. Я прошу тебя ответственно относиться к своей жизни и уважать мой беременный труд. Я тебя создала для того, чтобы ты жил долго и счастливо.

Я — создатель? Так ведь, да? Я создала Человека.

Около девяти месяцев назад

7 апреля

— Подвезти, Женя?

— Ну, не знаю.

— Поехали, а то мне скучно одному.

— Хорошо.

Пока он собирался, пока я собиралась, набрала Дашку.

— Даш?

— Что? Опять квартира?

— Да.

— Слушай, ну, вы злоупотребляете. Ладно. До девяти время у вас.

— Спасибо!

Ехали, и мне было страшно: а вдруг согласился? Вдруг подумал и решил: а отчего ж не переспать с бойкой сотрудницей, если сама зовет? Что говорить? Улыбаться ему, нет? Сразу с ходу как-то обниматься, а может, сначала поискать у Дашки кофе? Или даже покормить его? После рабочего дня человек, голодный — пожарить ему картошки?

Но он сам меня позвал.

После вчерашнего — сам.

Значит, принял какое-то решение.

Чем ближе Дашкин дом, тем ужаснее казалась перспектива провести этот вечер с Иваном Ивановичем. Я бы рада была и всю жизнь с ним прожить, но не этот вечер! Не должен этот вечер случиться, я откажусь, пусть даже и рухнет вся моя недостроенная дорожка к будущему счастью.

«Нет!» — скажу я ему, своему любимому человеку!

Остановились. Иван Иванович заглушил мотор, и сразу унылая муть, неловкость такая, фууух…

— Я пойду?

— Ага, да.

— Ну, до завтра!

— Завтра у нас встреча с телеканалом, помнишь?

— Конечно.

— Аргументы не забудь.

— Аргументы всегда со мной.

Я уж и вышла. И выдохнула.

— Женя?

Не надо, Иван Иванович, зачем вам это? Вы же — приличный человек? Уезжайте!

— Да, Иван Иванович?

— Я… насчет вчерашнего…

— Забудьте, пожалуйста! Это какая-то глупость! Это вырвалось! Я больше так не буду!

— Ну, я же не могу просто игнорировать… такой сигнал…

— Можете! Игнорируйте, пожалуйста!

— Женя, я просто сам знаю, каково это, когда облом… Ты пойми, ты очень красивая девушка, ты умница, но…

— Я пойду, хорошо?

— Вот ты обиделась, а я…

— Я не обиделась, я замерзла.

— Я быстро. Понимаешь, я не хочу тебя потерять, но в упор не понимаю, при каком раскладе риск меньший… Теоретически — ты мне приятна, даже очень, я бы в другой ситуации даже не раздумывал. Но тут… Я же создал какой-то мир, компанию, и там жизнь, свои законы — оно так долго во мне зрело! Я идею этой компании вынашивал год, два…

— До свидания, Иван Иванович.

— Ты точно не обиделась? Женщина в тебе не обиделась?

— Во мне ее так мало, что я не чувствую. До завтра.

— Ну, давай, я посвечу, пока в подъезд не войдешь. Пришлось идти в подъезд.

Потом он уехал, а я выждала минут десять и побежала на остановку. Мне еще домой на другой конец города пилить.

Конечно, было грустно. Но было и весело.

По две кушетки в отсеке, ситцевая шторка. Рядом глубоким электросном спит Милка, похрапывает. Розовый спортивный костюм сняла и аккуратно сложила рядом. А чего? Спать — так спать.

Из-за шторки слышны сонные переговоры других беременных:

— А ребеночек родился с ДЦП.

— Ой, бедные…

— Так он — представляешь? Он их бросил! Сказал, что не может справиться с таким моральным грузом! И ушел! А она одна — ни денег, ничего!

— Вот кобель… И сколько таких? У нас в детском саду на собрании — одни мамки. А в документах посмотришь — так тоже безотцовщина сплошная. И как они растут, эти детки? Они ж не видят ни семьи, ничего!

— Ой, не говори. Это хорошо, что мир не без добрых людей. Помогали ей всем миром. На работе повесили объявление — кто вещи принес, кто коляску, кто что. Скинулись ей. Много раз скидывались. Начальница у нас такая оборотистая, хваткая — она по своим каналам нашла врачей. В общем, не оставили бедную женщину одну, помогли.

— И чего?

— Ну, сейчас им уже лет семь, ходить учатся, малой такой смешной. Ей помогли организовать работу на дому, она шьет как богиня. Малой, кстати, на подхвате, пуговки подает. Я тебе точно говорю — модельером будет. Через тридцать лет уже научатся эту заразу лечить, ну, или какие коляски придумают, чтобы можно было вообще свободно перемещаться… А по пятницам все у нее собираемся, детей берем, они там играют. Ну, а мы немножко выпиваем, конечно. Шампанское, то, се. Я салатик свой фирменный приношу.

— А какой салатик-то?

— Да какой… Много. Тебе какой?

— Мне чтобы полезный.

— Ну, смотри. Надираешь на терке морковку, только сочную, нормальную. Туда чеснок, соль, майонез и гренки. А гренки так делаешь: черный хлеб маленькими кубиками, обжариваешь с солью и чесноком, и чеснока не жалей.

Два зверя с разными инстинктами сходятся, чтобы зачать детеныша. По идее, если природа так устроила, что для зачатия нужны двое, так ей хотелось бы, наверное, чтобы двое и воспитывали? Каждый тащил бы в нору свою долю опыта, и тогда получалось бы неразрывное, полное информационное покрытие.

А если только я, только свое женское, настороженное, терпеливое, всегда сквозь слезу и страх (а мы такие, женщины, наша боль медленная), так что получается? Самки растят самок. И чем привычнее становится тема безотцовщины, тем дальше мы уходим от незамутненного, чистого самца. Самцы ведь самцов почти не растят, они их только делают? И что? Нас ожидает впереди новая амазонская эра? Не знаю… Может, это и хорошо… Но только, человечек мой внутренний, я тебя буду стараться растить и по-мужски тоже. Будем играть с тобой в футбол, будем рисовать танки. Я научусь для тебя быть мужчиной, а что мне остается?

Но зато сколько еще я смогу тебе отдать! Это иногда такое счастье — отдавать любимому! Когда все время носишь много мира в себе, он начинает загустевать, застаиваться, портя характер. Когда мира в тебе много и он никуда не тратится, то это — как дурная кровь, которую раньше удаляли пиявками. Ну да, можно спускать излишки на работе, можно от этого избавляться, ныряя в пропасть с тарзанки…

А я буду делиться миром с тобой, милый. И это лучшее, самое гармоничное, что и природой придумано.

Я ведь живу, пока не умру? Во мне каждую минуту все больше полезной информации. Зачем-то я ее получаю? Только для себя как-то чересчур. Мне бы и половины хватило. Нет, она мне дается с запасом, чтобы я делилась. И тому, второму зверю, дается так же. Если не сбрасывать этот избыток, оно же… это как постоянная, пожизненная беременность… Сколько так можно проходить, пока не взвоешь? Всегда надо что-то и кого-то родить.

* * *

Александра: В смысле? Ты хочешь сказать, что опыт и знания вынашиваются, как ребенок?

Таня: Вполне понятная аналогия.

Александра: Даже не сравнивайте! Знаний на нас со всех сторон каждую минуту валится столько, что мозг скоро придется пылесосить! Криминальные сводки, новые хиты, новости, тесты, советы, рецепты, светская хроника, посевная… Вы хотите сказать, что вот это все я буду вынашивать? Пусть ищут себе другую суррогатную!

Таня: А я считаю, что все не зря. Оно же не отдельно в тебе живет? Оно как бы стекается в один файл и там смешивается с другими твоими знаниями, и получается уникальная, только твоя комбинация опыта.

Милка: У соседки у вашей, у телеведущей, очень комбинация ничего. Все бабы как бабы, ходят в ночнушках, а у этой — комбинация черная с кружевами!

Александра: Вот у Милки, я смотрю, знаний намешалось, как мух в варенье. Милка, тебе твой опыт пригодился в жизни?

Милка: Это какой опыт?

Александра: Да любой. Ты в чем ориентируешься вообще? Есть хоть что-то?

Милка: Ну, да, я ориентируюсь. Мы вот сегодня с этой… (посмотрела на меня)… шли из терапии по подземному переходу, так я сразу выход нашла. Я и у себя на районе лучше всех во дворах ночью ориентируюсь!

— Старенькие девочки! Обедать!

Анжелика Эмильевна улыбалась, когда я проходила мимо. Рядом стояла еще какая-то молодая медсестричка. Она кивнула очень вежливо — здравствуйте. Обе долго смотрели вслед, думали, как еще меня можно заинтересовать? Я точно пользуюсь популярностью у младшего медперсонала. Это хорошо, наверное.

После обеда Большая Яковлевна пришла потрещать стулом. Пока Милка доедала третье масло, она хвасталась успехами сына, показывала мне телефонные фотографии. Все дети такие милые! Родители могут быть не очень, а дети всегда такие чудесные, такие хорошенькие!

— Завтра Новый год! — напомнила Милка. — Я с Фимочкой договорилась, она пузырик шипучки принесет. А то мой сейчас аж в Гомеле на стройке, хрена с два он завтра приедет.

— Так ты меня попроси, я те тоже принесу.

— Ну, и ты тоже принеси. Нас-то, вон! Пятнадцать палат…

Завтра дежурит Фимочка? Это хорошо.

— Яковлевна, а вы про Фимочку рассказать можете? Сколько ей лет? Она какая-то… как будто пожилой ребенок.

— Так она такая и есть!

ИСТОРИЯ ФИМОЧКИ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Фимочке около 70. По идее, она на пенсии, но ее держат на полставки за хороший характер. Фимочку все любят, и она всех любит. Она всем поможет. Яковлевне, вон, и посуду всегда приберет, и помоет, если время есть. Да вообще всюду и всегда готова к труду и обороне. Опытные люди, вроде директора больничной столовки, говорят, что Фимочка блаженная, чокнутая. Что у нее поехала крыша после того, как ее сын из дома выгнал.

Как там на самом деле было, никто не знает, но только есть информация, что сын действительно живет с семьей в Фимочкиной квартире и матери совсем не помогает. Привел молодую жену в дом, беременную, а она и скажи ему, что не может в одной квартире с посторонним человеком жить. А сын жену любил, вот мать и выгнал.

Фимочка первое время жила в диагностическом центре, потом больничное руководство озаботилось судьбой своей сотрудницы и хотело тоже выгнать. Но весь коллектив встал на защиту Фимочки, начались волнения, и в итоге Фимочка получила место в общежитии неподалеку.

Фимочка на работе с утра и до ночи. Сегодня она в предродовом, завтра в родильном, выходные она не берет, ей одной в общежитии страшно. Работу свою выполняет качественно, надбавок не просит. В общем, хороший человек.

И снова я долго не могла прийти в себя. Ох, эти роддомские истории! Сын выгнал. Родной сын выгнал. Ну, понятно, что тут много эмоций и вымыслов. Не метлой же он ее выгнал, как-то они договорились, наверняка он ей звонит, спрашивает, как она себя чувствует.

Но все равно… как же так?

И я еще долго лежала носом в стену и старалась реветь тихо, чтоб мои однопалатницы не видели, как же мне фигово. Зачем их расстраивать? Пусть носят свои драгоценные животы и пусть не знают историю Фимочки…

Милый сын, человечек… Я… не хочу, чтобы ты меня выгонял. Если что, я и сама уйду, но с нами ничего такого не произойдет, да? Мы же как-то сумеем договариваться?

Мальчик ударил пяткой.

Александра в это время пыталась образовать дремучую Милку. Образовательный процесс начали с просмотра киноклассики.

На экране Александриного бука размахивал мечом Дарт Вейдер из «Звездных войн».

Милка была полностью поглощена историей:

Милка: Он что, отец этого Люка, да? А чего ты говоришь, что он ему руку отрубит?

Александра: Ну, да. Он же на стороне темных сил.

Милка: Я бы не смогла… Собственному ребенку.

— Евгения Григорьевна! Можно вас? Хочу вам давленьице померить! Вы не против?

Это Анжелика Эмильевна.

Александра посмотрела с удивлением — ничего себе реверансы.

Меня все больше уважали. Может, остаться работать в роддоме?

Была готова биться об заклад, что Анжелика Эмильевна снова накрасилась специально для меня. Она ласково улыбалась, была предельно нежна.

— Не больно? Не давит? Сейчас немножко неприятно будет, потерпите.

— Лика, можно вам вопрос задать?

— Конечно!

— Мне сказали, что вы… что у вас…

— Что? — она улыбалась. — Что у меня?

Хотя, собственно, какое мне дело, что у нее было с тем хирургом. Вообще никакого дела.

— Вы, наверное, про ту историю с Данилой Михайловичем, да?

— Не знаю никакого Данилы Михайловича.

— Так вам еще не рассказали? Странно, обычно в первый же день рассказывают, что я… у меня с хирургом нашим уважаемым был роман.

— …Да?

— Я стараюсь на это никак не реагировать… Я его любила. А еще глупая была. Ну, у всех нас, у женщин, есть такая история в шкафу, правда?

— …Нуу…

— Я ошиблась. Это была ошибка. Исправить ее я уже не могу. Извинилась и живу дальше. Вам не больно?

— Нет. А вам?

— Больно. Каждый день. Ну, вот такая моя плата… Если вам в кино надо будет сыграть любовницу — обращайтесь. Я знаю, как это… И страшно, и мерзко, и радостно… В жизни никому не посоветую. Но в кино сыграю, хотите? Ой! Чуть не забыла! Алина Кирилловна просила вас зайти в смотровой!

В смотровом снова толпились веселые студенты, и я уже готова была захлопнуть дверь и уйти — хватит с меня жертв во имя науки! Но седая красавица Алина Кирилловна не позволила.

— Останьтесь. А вы, ребята, выйдите. Поднимайтесь на третий, идите в родзал, но без заведующей роды не принимать!

Студенты вышли, шепчась и толкаясь, а мы остались одни.

— Ложитесь, — она снова что-то быстро заполняла. — Как себя чувствуете?

— Ничего.

— Шевеление ребенка?

— Да, шевелится, даже очень.

— КТГ не забываете?

— Не забываю.

— Хорошо. Расслабьтесь.

Погрузилась туда, в меня. Очень задумчиво, глубокомысленно и боооольно начала шарить, двигать там мое внутреннее хозяйство.

— Больно!

— Терпите… Так… Так… Перевернулся ваш красавец, поздравляю…

Перевернулся? Ура! Хотя… Значит, будем рожать сами? С болью-схватками-потугами, по всем голливудским правилам?

Урра!!!!

— Шейка короткая, мягкая… Ну, хорошо, одевайтесь.

— Когда я рожу?

— Не знаю. Может, сегодня. Схваток нет?

— А я не знаю…

— Ладно, наблюдаемся пока… И вот что…

Тут она посмотрела мне в глаза. В первый раз. До этого — только в бумаги или между ног:

— Я, конечно, понимаю, что вы — известный человек со связями… Но… Я вас очень прошу, не разлагайте мне коллектив.

— Что? Я… я не разлагаю…

— Весь роддом говорит, что вы с кем-то уже договорились о квартире. Так вот, со мной этот номер не пройдет. Я не допущу никаких подтасовок и манипуляций. Вы меня поняли?

— Да.

— Давайте руку.

Я шла и забывала, как идти.

Как-то too much information.

И если пытаться как-то прибраться в голове, вычистить пустые ахи и охи, которыми меня тут начинили до предела беременные красавицы, то останется главное. Два главных:

* предварительной договоренности на квартиру нет. У меня, во всяком случае;

* я могу сегодня родить.

Эти два факта можно было тасовать и расставлять в любой последовательности, от этого сумма моего восторженного ужаса не менялась.

Алина Кирилловна открытым текстом дала понять, что квартира мне не светит. Но для чего был текст о принципиальности? Разве не этот человек сокрушался, что идет на преступление? Я своими ушами слышала. Вероятно, некоторые принципы распространяются не на всех.

И все же это было шагом. Вверх. Я хотя бы закрою для себя эту тему и займусь рождением ребенка.

Тем более это может случиться уже сейчас!

На посту скромно жалась новенькая беременная. Вот так и я когда-то сидела. Растерянная, с пакетиками, ничего не понимала, а мимо ходили важные бывалые женщины. Теперь и я — уже почти беременный дембель. А она — «салага», «черпачок»… Бледная, испуганная, смотрит по сторонам.

— Все будет хорошо! — сказала я ей.

И как она сразу посветлела!

Ничего не ответила — просто не сообразила, не нашлась, но смотрела мне вслед с благодарностью.

Я помню, как мне самой нужны были такие слова, помню.

В палате меж тем добавились сало и эмоции.

Александра: Как так можно? Как? Ненавижу это время! Это всемирное сумасшествие!

— Что случилось? — тихо спросила я у Тани.

— Александра новостную ленту готовит для сайта, — доложила Таня. Где-то в Европе какой-то мужик устроил в детском саду стрельбу.

Александра: Да почему? На каком основании? Какого хрена в двадцать первом веке, когда нельзя и в носу от души поковырять — сразу заметят и в твиттер выложат, — почему такое происходит? Где все те, кто должен нас защищать? Кто-нибудь вообще нас защищает? Я уже не говорю про ментов, про мужиков не говорю — у них у всех, конечно, есть дела поважнее! Но если не на Земле, то там, повыше? Нужны мы кому-нибудь или нет?

Таня: Саша, тебе вредно волноваться, успокойся.

Александра: Мне вредно жить в это время! Но какие у меня варианты? Мы же как на «американских горках»! Причем на вечном первом спуске! Убийства, теракты, цунами, оползни, покушения, нацболы, наводнения, болельщики, глобальное потепление! Когда это все закончится?

Таня: Надеюсь, что не скоро. Пока мы живые, всегда будет что-то происходить.

Александра: Вы поймите! Когда во всем этом все время крутишься, когда ты на острие новостей, то уже просто напрочь теряешь базовое равновесие! Я женщина! В меня встроено желание мира, покоя! Да, оно не хорошо отрелировано, контакты отходят, но даже у меня оно есть! И кого интересует мое мнение? Я затерта со своим мнением, со своими этими ощущениями на кухню-в церковь-в роддом! «Вот там себе и чувствуй, пожалуйста, сколько влезет!»

Таня: Неправда. Ты — журналист с активной позицией. Ты пытаешься что-то менять. Ведь пытаешься?

Александра: Танечка! Так ведь поздновато сейчас, когда уже Земля на небесную ось налетает, что-то менять! Сколько лет человечество развивалось по одному принципу — андрогинному? Сколько лет мировая политика строилась мужчинами и для мужчин? Захваты территорий с последующими метками! Деньги, оружие и новые территории! А что там, на других территориях, дети? Так самца это не волнует! Самцы детенышей от конкурирующих самцов уничтожали и уничтожать будут, что вы мне рассказывается про какую-то моду на благотворительность? Выгрызать чужое и праздновать победы — вот как строится мужская политика! А потом они делят свои пиастры, и что? В этой дележке участвуют женщины? Нет! Они получают свою порцию под резинку в трусы, когда танцуют стриптиз для победителей!

Милка: Кстати, о стриптизе… Мне из послеродового твои порножурналы еще не вернули, но я сегодня схожу, спрошу…

Александра: Человечество столько лет развивалось только влево, в мужское, что, ребята, мы ходим кругами! И мы снова пришли в первобытный век, в средневековье! Где людей убивают только потому, что охота забрать их имущество! Где женщин насилуют только потому, что красивые! Где детей избивают только потому, что под руку попались!

Таня: Саша, а каким бы был мир, управляемый только женщинами? Ты можешь себе представить многолетнюю женскую элиту? Многовековую? Ты же видишь — какими бы мы ни были — образованными и не очень, сильными и слабыми, счастливыми и нет, — мы собираемся и плачем!

Александра: Да не плакали бы мы, если бы были многолетней элитой! Ты знаешь, что женщины умеют приспосабливаться получше мужчин? Мы бы научились и даже не за пару веков, а за пару десятков лет стали и волевыми, и решительными, и точными, и смелыми!

Таня: То есть стали бы мужчинами.

Александра: Да ну вас всех в задницу! Лучше я со своим «цветком» буду говорить, чем с вами!

Таня: Сашенька, ты не злись. Ты во многом права, мне кажется. Но смысл в том, что никого не должно быть постоянно больше. Надо найти гармонию, понимаешь? Чтобы те, кто умеет воевать, знали и видели тех, кто умеет плакать. Чтобы были слышны и учитывались голоса и интересы каждого. А этому так трудно научиться…

Александра: Да невозможно! Тут голову поднимешь, чтобы хоть как-то, хоть в полголоса крикнуть, что невозможно же уже! Что хочется быть равноправной! А они в ответ так берите лопату и будьте равноправными!

Таня: Ну, насчет лопаты — это плохой пример. Да и берут женщины лопату, давайте честно, берут и копают… Просто женщины требуют равноправия, а надо требовать равноценности. Это чуть-чуть, но все же разные вещи.

Александра: А ты? Чего ты требуешь? Лежишь тут сутками, как овощ! Работу любимую оставила ради того, чтобы мужу супы готовить каждый день свежие! Но ты-то, ты шла, может, на Нобелевскую премию по лавандам! А он? Он просто кабачки продает! Это равноценная замена?

Таня: Это мой выбор. И я знаю, ради чего я это делаю.

Александра: Поделись! Мне бы тоже очень хотелось знать, ради чего я упираюсь, не жру-не сплю, детей рожаю как баба и впахиваю при этом как мужик!

Таня: Ради них.

И погладила себя по животу.

Александра только рукой махнула и отвернулась.

Тут открылась дверь и вошла улыбчивая Анжелика Эмильевна:

— А у нас гости! Входите, Павлова.

И вошла та самая новенькая, которую я видела в коридоре. Она очень коротко всем кивнула, но смотреть на нас побаивалась. Быстро, как мышь, метнулась к своей кровати, начала там что-то раскладывать. Не потому, что надо было срочно разложить, а чтобы чем-то занять руки.

— Так, Светлана Ильинична… Давайте я вам покажу, где баночки для анализов, завтра в шесть утра надо будет сдать мочу.

Новенькая кивнула и сразу же послушно вышла.

— Еще одна, — Милка посмотрела на меня. — Чего-то их, конкуренток, все больше.

Около девяти месяцев назад

8 апреля

Мы сидели за столом в кабинете телевизионного босса. Он был важный, хоть и не старый. Конечно, фото на стенах: он в компании «звезд» спорта, кино, эстрады и политики. И награды, и дипломы.

— Да, конкурентов все больше, — босс откинулся в кресле. — Конкурентов все больше, и они не дремлют. Мы пытаемся изучать рынок, не отставать от тенденций. Но то, что вы предлагаете, рискованно. Это большие деньги.

— Но это отличный репутационный продукт. А если мы все хорошо сработаем, то еще и рейтинговый. Вы же хотите двигаться вперед?

— Да, Евгения Григорьевна, хотим. Но где гарантии, что это — шаг вперед, а не назад?

— А вот как раз следующий шаг — это подготовка к тому, чтобы вперед.

— У вас есть сценарий?

— Он будет, как только мы поймем, что работаем с вашим каналом. Мы изучим вашу аудиторию, сделаем тестовые сюжеты, организуем фокус-группы. Конечно, мы будем рады задействовать ваших ведущих в камео, мы понимаем, как это важно для канала. И мы готовы учесть ваши пожелания по поводу актерского состава, саундтрека. Возможности сотрудничества здесь безграничны.

— А вы-то сами чего хотите?

— Мы? — я посмотрела на Ивана Ивановича. — Мы хотим хорошее кино. Нам хочется делать кино. Такие у нас амбиции.

— Какие-то наброски по сюжету есть?

— Есть. Думаю, это будет сериал о жизни телеканала. Одного очень модного, популярного телеканала. Так мы, кстати, экономим на декорациях. У вас ведь есть и студии, и аппаратные?

— Конечно, есть… Ну, хорошо… Я готов думать. Давайте встретимся на следующей неделе.

— Конечно.

Мужчины долго жали руки друг другу. Было видно, что боссу интересно с нами общаться. Он не торопился выгнать нас, улыбался, при этом было слышно, что его продюсерский разум быстро расчленяет инфу на части, фасует, обрабатывает, куда-то укладывает, пристраивает в уже известные ему конструкции.

— Ну, интересно, интересно… Может, хотите наши студии посмотреть?

— Конечно, хотим!

И он повел нас по своим владениям, и был вежлив, и поровну смотрел на меня и на Ивана Ивановича.

— А вы что, актриса?

— Нет.

— Ну просто интересно. Девушка привлекательная… Вы извините…

— Ничего.

— Вот, если хотите кофе, чаю — наш бар. А я пойду, с вашего позволения… Созвонимся, да?

Мы с Иваном Ивановичем взяли по кофе.

— Слушай, ты молодец. Сама обо всем договорилась, сама все объяснила. Я как-то даже и не понял, зачем я там был нужен.

— Для придания значимости. Одна женщина весит меньше, чем женщина с сопровождением.

— Ну, это факт. А про сценарий когда ты придумала?

— Ну, я же не первый день уже с этой идеей хожу, как-то… вынашиваю…

— То есть ты после того раза, как я сказал?..

— Да. Я вот с тех пор хожу и думаю, и у меня в голове уже есть и кино, и лица, и слова, и все остальное.

— Обалдеть можно. Расскажешь?

— А вам интересно?

Он засмеялся.

— А как ты думаешь? Если я — папа идеи?

— А я кто?

— А ты — молодец! И знаешь… По этому поводу поедем на работу на такси… Бармен! У вас есть чуть-чуть хорошего вина? Вы нам налейте, пожалуйста…

Снова обернулся ко мне, улыбнулся, помолчал. Так все мило, так приятно, играет музыка…

— У меня завтра День рождения. Знаешь, ты мне сегодня такой подарок сделала. Спасибо. Я говорить красиво не умею… если только ты не напишешь… Поэтому… просто за то, что ты первая, кто за много лет подарил мне полчаса полной уверенности и покоя. Я просто сидел и рассматривал его дипломы, и знал, что ты все сделаешь иаилучшим образом…

— Мне в первый раз сказали, что я могу подарить уверенность. Скажете потом, где вы ее у меня нашли? Я и себе чуть-чуть качну…

Потом мы шли к выходу, немножко заплутали в декорациях студии… а она была большая, пустая и жаркая, как Сахара… И в третьем слое ложных коридоров, созданных растяжками и фермами, в очередной раз уткнувшись в тупик, мы хохотали.

А потом Иван Иванович Аистом меня поцеловал…

Кино они тогда так и не сняли. И не потому, что я ушла. Хотя, кто знает, может, у фильмов тоже есть судьбы и кармы, и в титрах и карме того фильма должна была значиться я?

Кто их поймет, эти высокие сферы. Но в реальности причиной отказа стало то, что у нашей кинокомпании за плечами пока нет ни одного фильма… Все эти звонки и разговоры происходили уже без меня.

Черт… Босса звали Борис Берестов! Этого телевизионного почти партнера звали Борис Берестов! И это был муж телеведущей из двенадцатой!

И что теперь?

Что теперь?

Бороться с ним за квартиру?

Женька, а ты как сына-то назовешь?

— Чего?

— Сына как назовешь?

— Что?

Александра (иронично): Ну, вот я дочку назову Николь. И мне все равно, что будут думать остальные. А ты как назовешь мальчика, который пока у тебя в животе, но скоро уже родится?

— Не знаю… Даже не представляю…

Александра, а потом и Таня с Милкой посмотрели очень удивленно.

— Я хочу его сначала увидеть. Он же будет на кого-то похож…

Милка: Ну, ясно, на кого… На тебя или на отца…

Таня первая прочувствовала, что направление разговора для меня немножко садистское, и попыталась весело вырулить в сторону.

— А вы знаете, что все малыши в первые дни после родов похожи на отцов? Это природа так придумала, чтобы самец своего детеныша не перепутал с чужим и не съел…

И тут же поняла, что своим выкручиванием руля еще глубже ковырнула мою рану.

…

Александра: Жень, так что с отцом-то?

Милка: Да. А то у всех есть мужья. У меня, вон, на стройке в Гомеле, у Сашки — в газете «Доблесть», у Таньки — на рынке с огурцами… А твой где?

— Не знаю. Где-то…

Александра: Звали-то его хоть как?

— Какая разница… Иван Иванович Аистов.

Все замолчали, будто эта информация сама по себе была окончательно печальной и сказать ничего более мрачного я уже не могла…

Да, милые, это очень печально…

Милка: А чего? Ванька — красивое русское имя.

Александра: Не русское, а древнееврейское.

Милка: Какое «древнееврейское»! Русское! Ты сказки, что ли, не читала? Где ты видела, чтобы в них древнееврейский дурак или, там, царевич был? Хотя царевич, может, и да, но точно не дурак!

Александра: Милка! Страшнее всех дураков — и древнееврейских, и русских — дуры! «Иван» — имя древнееврейского происхождения!

Милка: Да спорим! На что хочешь спорим!

После короткой консультации с интернетом Милка с ужасом поняла, что не просто проиграла, но и утратила систему ценностей! Все, что казалось ей вечным, незыблемым, вдруг пошатнулось.

— Что? И Ленка — нерусское? И Петька? И Валька? И Колька? И Васька даже? Да ну вас на фиг! А какие тогда русские?

Александра нашла ей в интернете несколько сотен славянских имен, и Милку пошатнуло еще больше.

— Балда? Доступа? Туга? Живорот? Сухота? Первуша? Вы че, издеваетесь?

Специально для Милки мы составили:

Список благозвучных старинных славянских имен

Беляна, Верея, Велена, Веселина, Весна, Власта, Данута, Дарина, Дена, Зорина, Ива, Истома, Квета, Любава, Милада, Милослава, Мира, Надея, Неда, Нежана, Оляна, Рада, Радмила, Рогнеда, Росана, Рослава, Ружана, Сияна, Снежана, Снежка, Тайна, Чара, Чеслава, Ярина.

Благомил, Благомир, Божен, Велемир, Велизар, Витослав, Владияр, Гордей, Дан, Драгомил, Желан, Златан, Ивор, Идан, Корислав, Ладимир, Любим, Марун, Милан, Милован, Милодар, Милонег, Милош, Родим, Родослав, Ратислав, Ратмир, Полян, Славомир, Ставр, Таислав, Эней, Юрас, Явор, Яромил, Яромир.

Новенькая Светлана (кстати, славянское имя) вернулась не одна. Ее сопровождали и Алина Кирилловна, и Анжелика Эмильевна, и еще несколько дам в белых халатах. Они все были очень озадачены, а новенькая Светлана отрешенно смотрела куда-то в пол, будто разбила мячом стекло и сейчас присутствовала на педсовете.

— Ну, что, Галина Петровна, справимся? — Алина Кирилловна посмотрела на одну из дам, дородную, уверенную в себе. Не каждый день такие случаи…

— Не каждый. Справимся, если уж нашему роддому так повезло.

— Да. Я считаю, что повезло. Вам — опыт, нам — репутация, а Светлане Ильиничне — ребенок и долгая счастливая жизнь.

Новенькая заплакала.

— Ну, хватит! Вы же — сильная женщина! Думаю, целесообразно завтра специалистов из хирургии и пятого корпуса пригласить в операционную, Галина Петровна.

— Да, я уже поняла.

Еще какие-то распоряжения. Сухо, строго, с тайным беспокойством, будто планировали сейчас, как утром пойдут на верную гибель, но будут отстреливаться до последнего…

Новенькая рыдала все сильнее. Мы сидели тише травы, даже Милка перестала жвачку жевать.

— Почему елка до сих пор в палате? И так дышать нечем! Убрать!

Алина Кирилловна очень зло посмотрела персонально на меня, и все они вышли.

Анжелика Эмильевна приволокла капельницы. Теперь уже двоим — Тане и новенькой Светлане.

Анжелика Эмильевна: Та-а-ак. Сейчас уколемся!

Милка: Елку ей убрать! А как этой, «звезде» в соседней палате? Ей, вон, там букетов навезли — каждый на мои ползарплаты! Ей так можно этим дышать, а нам нет? Я не понимаю, это роддом или зона? Шампанское нельзя! Музыку громко не слушай! А вчера она еще, эта Алина Кирилловна, сказала, что мне худеть надо! А я не просто так толстая! Я беременная!

Александра: А мне сказала поменьше ноутбуком возле живота фонить! А как я их разделю — живот и ноутбук? Или, может, Алина Кирилловна за меня деньги зарабатывать будет?

Милка: Беспредел!

Александра: Это гормональное. Старая баба неудовлетворенная. Я ее как не увижу — она вечно как собака.

Милка: Во-во! Мужика ей надо!

Александра: Или ребенка хоть одного! Чтобы не только о репутации роддома думала и своих ногтях! Видели, какие ногти? Французский маникюр называется! У меня вот почему-то нет времени на французский маникюр! Я целыми днями пашу, и у меня малой, который заполняет любую паузу! Мне некогда по салонам ходить!

Милка: Точно!

Александра: А Алина Кирилловна умнее всех, я смотрю! Конечно, когда своих нет и башка не лопается от всех этих детских проблем, так можно и проповедями заниматься в свободное время! Только я не верю женщине, у которой нет детей, когда она меня учит, как мне лучше организовать время! Вот пусть сама родит, а потом откроет расширитель времени и таблетку от усталости, и уже тогда делится опытом!

Анжелика Эмильевна: Ой, девочки, вы что? Алина Кирилловна у нас операцию перенесла, это все знают! У нее пятнадцать лет назад рак матки был. Все вырезали, какой ребенок?.. (Светлане) Вы откапаетесь, а потом мы с вами еще клизмочку сделаем!

* * *

Темнело. Плакали капельницы и новенькая. Медленная женская боль такая невыносимая, даже когда чужая.

— Мы можем вам как-то помочь? — спросила Таня.

— Да! Может, любовнице какой позвонить? Вы скажите! — Милка расправила плечи. — Мы ж банда телефонная! Все сделаем!

— Не, спасибо.

— Может, сала хотите?

— Нет!

— Ну, отстаньте от человека, — Александра равнодушно открыла бук, пожала плечами: «не хочет — не надо». — Дайте беременной женщине покапризничать спокойно.

— А, ну, пусть капризничает…

— Я не капризничаю, — прошелестела новенькая. — Я умираю.

ИСТОРИЯ СВЕТЛАНЫ

Светлане 43. «Старорожающая», по роддомным меркам. Первый раз Светлана родила в 23, как многие. Дочка, муж, хорошая работа — счастливая женщина. Работа у Светланы была ответственная, отнимающая время и силы, но приносящая деньги, а иногда и удовлетворение. Сотрудники Светлану очень ценили, даже в декрете ей не дали отдохнуть — уже через пару недель после родов Светлана начала выезжать в офис, а через пару месяцев восстановила рабочую тему в полном объеме.

Конечно, было тяжело. И молоко пришлось остановить, и кормили малышку две выписанные из деревни бабушки — по очереди и смесями. Муж тоже был занятой, тоже целыми днями мотался по работе — но как иначе? Ну, не выжить в наше непростое время, если не вламывать как лошадь…

Так шли годы, и довольно быстро. Когда ты так быстро бежишь, тогда и время вокруг ускоряется. Девочке исполнилось 3, 5, 7…

В семь лет она возвращалась из школы и попала под машину. Умерла на месте аварии, но не сразу. Звала маму.

Светлана в это время была на работе.

С того момент в жизни Светланы началась черная полоса. Сотрудники старались загрузить ее работой еще больше, чтобы не оставить ей времени для себя. Так и получалось. Светлана отчаянно убивалась в офисе, брала груз за троих, но все жила и жила, и плакала и плакала. Муж тоже переживал весь этот ужас, и тоже на своей работе. Так они проработали несколько лет, встречаясь иногда дома за чаем, если графики совпадали.

А потом Светлана решила, что может родить еще ребенка. 37? Это не возраст! Еще есть все шансы!

И они занялись созданием нового ребенка с упорством, которое раньше включали на самых сложных участках работы. Но не получалось. Ничего не получалось. Какие-то врачи на первом этапе брали анализы, давали советы… Что-то там было не так во внутренней системе Светланы, но она не сильно прислушивалась. Таблетки пила, когда успевала, витамины употребляла, на физиопроцедуры похаживала, если не была в командировке.

Потом оставила таблетки, бросила процедуры. Ничего не получалось, ничего.

Жили по инерции, работали еще больше. Чтобы отомстить себе за деточку, за недоцелованную попку, за недообнятое пузико, за недослушанные школьные истории, за ладошки, к которым надо было прижиматься каждый день… За все, что не дали ей, за то, что упустили ее, за то, что не были с ней — ни в жизни, ни в смерти.

И вдруг в 43 года Светлана забеременела. Поверили не сразу, и к врачу пошли не сразу — чтобы не вспугнуть чудо,

чтобы не услышать какую-нибудь дрянь про то, что организм не справится.

А когда пошли, услышали-таки дрянь. С малышкой все было в порядке, а вот со Светланой — нет. У нее нашли рак яичников.

И — новая чернота, новый ужас, в котором, правда, был мощный луч — несмотря на боль, на страх, несмотря ни на что. Малышка-то росла.

От «химии» Светлана отказалась сразу же. Куда крошке «химию»? Ей удалили яичники и теперь только ждали рождения ребенка, чтобы потом срочно забрать маму и уже пролечить как следует. А пока Светлана отказалась от диагностик и посещений лечащего: к чему знать, что сейчас, в эту минуту, с ней происходит? К чему, если ничего менять она не будет? Ей важно родить ЕЕ!

И даже если потом окажется, что для Светланы все поздно, что весь ее организм уже безнадежно испорчен — она умрет спокойной. Здесь после нее останется ребенок. И там ее будет ждать ребенок.

Мы все ревели. Ревели и тихо, незаметно гладили свои пуза.

Детки, детоньки, родные, сладкие… Ни на минутку не оставим вас! Хорошие, главные, смысл всего…

Нежные, удивительные, беззащитные, оленятки, гусенички, бабочки, цветочки!

Нет ничего главнее, точно-точно! Не бойтесь, мы будем рядом! Ну… только чуть-чуть поработаем, ну, пару часов… а потом вернемся…

И будем рядом…

Новенькая смотрела в потолок.

А мы должны были помочь ей. Нашим женским коллективом, нашим человеческим сообществом, нашим беременным сестричеством, нашим интеллектуальным братством.

Она нам была — человек.

А мы ей были — люди.

И мы понимали ее боль острее, чем все люди на Земле…

Потому что мы сами были в двух шагах от минуты, когда открывается дверь в карте неба и появляется Жизнь…

И где-то там же, наверное, и смерть…

Александра: Я думаю, все у вас хорошо. Раз уже все раньше вырезали, значит, хорошо уже. Вот посмотрите, хорошие будут анализы. Я чувствую!

Милка: Да! Точно, все хорошо! Стопудово! Я тоже всегда анализы чувствую!

Таня: Сейчас много технологий разных. Так что не переживайте. Вы сильная, вам ради малыша еще лет тридцать надо прожить! Они же до тридцати — дети! Думайте о ребенке, а не о себе! И природа включит охранные системы!

Милка: Мужики вообще до старости дети! У нас сосед, Кирилл Геннадьевич, в семьдесят лет решил воздушного змея с балкона пустить! Только курил при этом, так что подпалил змея. Ну, и все… Три этажа сверху сжег, диверсант…

Таня: И не думайте о смерти вообще! Смерти нет!

Александра: А если думайте, то спокойно. Смертью все не заканчивается. Это я точно знаю. Я журналист, мне с такими идиотами приходится разговаривать, что я как личность не просто умираю, а умираю насильственной смертью, с пытками, с дыбой и четвертованием… После смерти есть жизнь, верьте.

Милка: И вы красивая такая! По вам и не скажешь, что 43!

Около тринадцати лет назад

Я писала творческую работу на вступительном экзамене сценарно-киноведческого факультета. Надо было сценарно разработать одну из тем. Зачем я выбрала «Смысл жизни»?

Ни о полете в космос, ни о достойной профессии и большом семейном столе писала. Я разбила свою киноисторию на три новеллы — мы же все очень умные, когда студенты, нам без трех новелл никак… Эпиграф звучал так: «Не цель, а процесс! Е. Г. Ким» Уже за это стоило мне дать по шапке. Во вступительном слове, которое по моему мнению, должна была произносить седая женщина на склоне горы, было следующее: «Я не хочу иметь цели, мне важен процесс. Нельзя ждать одинаковых смыслов от мужчин и женщин. Смысл — найти не смысл, а себя. А в себе найти силы и ответы. И еще смысл в том, чтобы не быть одиноким именно внутри себя. Потому что есть ключевые, очень странные для любого человека ситуации, когда он один на один с проблемой, и даже наличие близкого друга рядом не избавит от этого одиночества». Женщина говорит, ветер развевает ее подол, а вокруг пасутся мудрые черно-белые коровы.

Первая новелла называлась «Первый секс».

Наша женщина там была еще молодая и своим примером рассказывала и показывала, как же это все нелегко, когда у человека первый секс. Он же, несмотря на партнера рядом, одинок и перепуган или взволнован в этот момент просто космически, я лично помню! И то, что он сто раз прогуглил тему, насмотрелся картинок, наслушался инструкций — это все равно не избавляет его от необходимости физически самостоятельное первый раз пережить ЭТО! И хорошо, если Это будет произведено как-то более-менее корректно, а если нет?

Третья новелла называлась «Первая смерть».

Там наша женщина уже готовилась умереть и рассуждала на эту тему. Там же человек тоже один! Ну, повезло ему, происходит все не в суете, а благородно, и рядом стоят огорченные родственники — хотя я бы не хотела, чтобы стояли… Я бы, кстати, предпочла умереть тихо, аккуратно, без боли, уснуть. И чтобы, да, чтобы чьи-то родные голоса были за стеной, и они смеялись, а я бы им написала записку, что «все ок, не парьтесь, мне не страшно, зато высплюсь». Или как-то в этом роде… То есть я постаралась бы организовать пространство вокруг иаилучшим образом, чтобы всем показалось, будто я упорхнула на тот свет в счастливом нетерпении, как на вечеринку. Но на самом-то деле в момент смерти я все равно буду бояться… И я буду ОДНА! В любом случае! Я буду умирать, и пыхтеть, и бояться ОДНА!..

И одна я буду РОЖАТЬ.

Вторая новелла называлась «Первые роды».

Кто бы ни стоял рядом, кто бы ни держал меня за руку, кто бы ни отдавал четкие команды — в этот явно очень тяжелый и очень космический момент своей жизни я буду одна… Я и мое тело. Я и мой разум. Мы одни.

И смысл жизни в том, чтобы найти в себе опору…

…Мою творческую работу завернули. Сказали, что экстремизм, бытовуха и порнография.

Но я успела перенести документы на соседнюю кафедру, к филологам.

— Вы точно теперь не одна! — сказала я ей. — С вами теперь ваша старшая девочка. Все, что осталось важного, вы теперь переживете с ней вместе…

Она кивнула очень тихо и показала нам фотографию семилетней нарядной девочки с глазами-вишенками…

— Так выглядит мой ангел.

Тишина. И слезы в тишине. И петарды лупят небо по щекам, а у неба — искры из глаз…

Где-то там, далеко, но рядом, — наши Ангелы. Живут своей маленькой ангельской жизнью, в своем ангельском доме, смотрят свои ангельские мультики. Эти мультики — наши земные жизни. Мужчины и женщины, с красными и серебристыми машинками, в сапожках на каблучках и в блестящих тапочках, с собачками и кошечками в бантиках, с декларациями наперевес, с большими лбами, полными идей и амбиций, с печальными или ясными глазами, с бизнес-планами или протянутой рукой… Бегаем, спим, играем в жизнь, деремся и пиаримся, как заводные. Маленькие такие хорошенькие — с неба не рассмотреть ни шрамов, ни прыщей, ни морщин…

Да их и нет для Ангелов. И для Вечности их нет…

И карьера… Что такое карьера в контексте смерти? Смешно… Карьеры, размеры, банки с огурцами… Что важно для Вечности, скажите?

Ангелы смотрят и переживают каждый раз — ну, как они, поняли уже главное? Поссорились, помирились добились первой премии, нет? И Ангелам, как всем детям, хочется, чтобы мультики заканчивались хорошо.

Но оно так не всегда.

И когда уже совсем невозможно видеть страшный сюжет погибания человека — мало ли что у него: двухстороннее воспаление амбиций, тяжелая форма с осложнениями… глубокий некроз совести… разочарование, проникающее в сердце с разрывом сосудов… тоска разума… травматическая ампутация нежности… — тогда Ангелы совершают простую и спасительную процедуру…

Они спускаются на Землю.

И поселяются внутри людей.

Только так можно управлять взрослыми.

Ангел мой… Я глажу твою пяточку…

* * *

И вдруг какая-то суета, опять толпа людей, но не к нам, а в соседнюю, двенадцатую палату. Мои однопалатницы насторожились, и Милка тут же сорвалась в разведку, но Алина Кирилловна со стороны коридора придержала дверь плечом, не дала выйти.

— Погодите, девочки, пять минут! Не мешайте!

Явно что-то происходило с телеведущей из двенадцатой.

— Не поняла… — обернулась к нам Милка. — Они чего, рожать ее повели? Че-та рано! До Нового года еще сутки…

Наступала предновогодняя ночь.

За окном пуляли салютами. Город, страна и мир отмечали новогодние корпоративы. А мы, овощи, сидели у окна и смотрели в декабрьское небо.

— На следующий Новый год поедем с детьми на дачу. Натопим печку, украсим елку… — мечтала Таня. — У меня несколько елок в горшках растет. Альберта Блю Канадская, Сербская Минима и несколько Компакточек. Игрушки еще бабушкины остались, фарфоровые на прищепках, таких ни у кого нет.

— А мы — на море, — вздыхала Александра. — Должны же уже какие-то деньги быть? А то пашу-пашу… Ради чего? Жизнь проходит. Что я, кроме клавиатуры, видела? А там — пальмы. Украсим пальму и будем в бассейне слушать поздравления сразу всех президентов.

— А я просто напьюсь наконец…

— А ты, Милка, глупая женщина…

Новенькая спала после успокоительного. Мы старались не шуметь. Александра поправила одеяло на ее задравшемся до белья животе.

А город уже отмечал.

Под окнами топтались сразу много пап. Всеми семьями пришли поздравить с наступающим — с шариками, с тещами, с собачками…

— Алло! Женечка! Женя! Ты как?

— Я? Прекрасно!

— У меня тут небольшая вечеринка с друзьями! Мы сверстали отличный номер! Я приеду чуть позже, милая, можно?

— Мам… Я себя сейчас ощущаю мамой, а ты — как школьница…

— Да?

— Ага.

— Так что? Отпускаешь на час?

— Мам… Отпускаю…

— Но я приеду все равно!

— Я знаю. Празднуй. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

— У меня все хорошо! Тут вся редакция тебе привет передает! Слушай!

И в трубке пьяный счастливый мужской голос:

— Хээээппи безздэй тууу юююю!

И смех других людей, и звон бокалов, и мама где-то за кадром с возмущением:

— Гедеон Вилорович! С какой стати «Хэппи бездэй»? Новый год же! Вы меня удивляете!

Я смеялась. Так смеялась.

За окном народу прибывало. Можно себе представить, что будет завтра, в Новый год.

В сторонке стояла маленькая бабушка в пуховом платке из того еще времени. Она так пристально и отчаянно смотрела вверх, и так долго…

— Ждет кого-то…

— Не, я не побегу, — Милка улыбалась, набивала смс в телефоне. — Ко мне сейчас мой красавец приедет. Спалился, дурачок! Спросил, какие пирожные больше люблю — с кремом или шоколадом… Ясный пень, стоит уже в очереди в гастрике соседнем…

Александру просить было бессмысленно. Она уже погрузилась в мир новостей, а параллельно в чаты-скайпы-форумы.

Я открыла форточку. И тут же в палату ворвалась зима, закружилась, загремела далекими петардами. Встала на подоконник. Это тяжело, когда с животом. Но вполне реально.

— Вам кого позвать?

— Ась? — старушка не сразу поняла, о чем речь.

— Кого вам позвать?

— Так… внучка у меня… Ира Рачковская! Внучечка! Рожает она… Или уже родила!

— Телефон у нее есть?

— Чего?

— Телефон есть?

— Телефон? Не, у меня нет, не! Я их не понимаю, телефоны…

Она развела руками.

Восемь вечера. Не так уж и поздно. Сердце мое вдруг так начало вытанцовывать, так бойко застучало… А я что? Я просто решила найти эту Иру Рачковскую, всего делов-то.

Анжелика Эмильевна в коридоре радостно встала, улыбнулась.

— Лика! У меня к вам дело! Мне надо попасть на третий этаж, где рожают… Или на четвертый, где уже родившие, я не знаю… Я хочу найти человека, и… получить эмоции для нового сценария.

— Понимаю… Погодите, я вам халатик дам, бахилки, масочку. Только вы недолго, хорошо?

— Конечно.

Она вынесла мне обмундирование, помогла экипироваться.

— Лика, а где телеведущая? Ну, которая в двенадцатой лежала?

— Так рожает она.

— Как… А… А… квартира?

— Какая? Так у них, вроде, есть… Не знаю, они о квартире ничего не говорили…

— Лика, а можно тогда еще вопрос… Вы простите, это… бестактно, может быть…

— Да, я могу в постельных сценах сниматься, но чтобы под одеялом я была одетая…

— Нет, я о другом… Я слышала… ну, так получилось… Слышала, как Алина Кирилловна говорила, что идет на какое-то преступление… Ну, в связи с этой женщиной, телеведущей. Как вы думаете, о чем речь шла?

— Ну, не знаю. Может, она ей выходить разрешала за пределы роддома? Вообще-то этого нельзя делать, но… сами понимаете… Если ненадолго, то можно…

— Да, она выходила… И с цветами возвращалась.

— Ну, или вот еще? может? то, что они с мужем рожают? Нужны справки, совместные курсы. А они, может, как-то иначе договорились? Вы спросите у Алины Кирилловны!

— Ну, это вряд ли. Спасибо.

Лифт. Я скоро в нем тоже поеду. Может, и сегодня.

Третий этаж. Тот самый, на котором происходит то самое. Роды. Дверь — почти как в камере строгого режима.

Я туда сунулась, и тут же мне навстречу грозно встала из-за стола на посту женщина.

Да, этот этаж не был похож на наш курортный первый. У нас весело, желтенькие стены, цветочки, телевизоры, а здесь — как в коробке для обуви. Пусто, ровно, мало. И белый кафель не перебивается ничем, никакими отвлекающими деталями. Здесь не прохлаждаются, детка. Здесь рожают.

— Вы куда, женщина?

— Мне узнать, Ирина Рачковская рожает еще?

— Не знаю. Вам нельзя, уходите.

— Ээээ… Я — Евгения Ким, режиссер… и продюсер… и сценарист… и актриса тоже…

— А… Ну, сейчас. Постойте тут, пожалуйста.

Она вошла в одну палату, потом в другую, потом в третью, затем еще куда-то. Вышла ко мне.

— Нет, уже родила. На четвертом спрашивайте.

— Спасибо. С наступающим

Когда я уходила, то услышала душераздирающий женский крик.

Но я была внутренне к такому готова — это же роддом, это серьезно.

Четвертый был из той же уровневой серии. Тоже белый кафель, тоже полное отсутствие декораций. Но… Там всюду звучали дети! Мяукающий, отчаянный, тоскливый, требовательный — самый разный детский рев! Бог ты мой… Вот они, те, кто молчал, и спал, и ворочался, и толкался в животах на ямайском первом этаже!

Вот они, реальные, материализованные деточки!

Мимо прошла бледная женщина, довольно тощая, измятая. Держалась за живот. Я с трудом ее узнала. Это была Вера. Та, которую мы спасали от безграмотной и путающей цифры любовницы.

— Вера?

— Ой…

— Это Женя! Мы с вами в предродовом отделении лежали!

— Да, точно!

— Ну, как вы?

— Ну, уже ничего…

Без живота. Так странно ее видеть без живота.

— Как малыш?

— Хорошо, крикливый. На папку похож.

— А можно… посмотреть?

— Ну, только тихо! И в маске, хорошо? А то…

— Конечно.

Она, хромая, провела меня в свою палату.

Аскетизм, никаких тебе елок, но это — такая ерунда. Главное и еще раз главное — в палатах рядом с кроватями — прозрачные кювезики-каталки, в которых спят или шевелятся ОНИ.

Маленькие краснолицые гусенички.

Пока со спеленутыми крыльями, пока еще безресничные, скорбно сморщенные — ну, шутка ли, вот так вот в одночасье переместиться из одного мира в другой… Это покруче американских горок…

— А вот мой Генка.

Крошечка со слюнкой-пузыриком. Вера мизинцем тронула этот пузырик…

— Как невероятно. Как это невероятно… — я чуть не плакала.

— Ну, сами скоро на руках держать будете. Вы, главное, сразу к груди прикладывайте. Им мамкино молоко с первой секунды надо. И с собой просите оставить. Пусть привыкает, пусть грудь сосет. Тогда и у вас молоко скорее заработает, и ему хорошо. Ну, и приятно. Это я так. Как женщина женщине.

— На мужа похож?

— Ну, а на кого же? Такой же красавец. В папку.

— А что это у него на носу?

На маленькой пимпочке Генки — розовое пятнышко.

— Это типа родимого пятна. Гемангиома называется. В народе зовут «поцелуй аиста». Должно пройти к году.

Я не могла насмотреться на Генку, которому… сколько? И суток нет?

Человечек.

Чуть больше трехлитровой банки с огурцами…

В палате были еще несколько женщин-девушек. Все одинаково усталые, бледные, со сдутыми животами. Больничные сорочки, которые и пошиты были с расчетом, что будут в районе живота топорщиться, болтались, как хотели.

И все девушки-женщины разговаривали по телефонам.

О-о-о… Это были жесткие разговоры.

— Вить, ты мне прокладки купи! С пятью капельками. Ну, как это — как ты поймешь, сколько там капелек… Они нарисованы будут!.. Ну, у продавцов спроси!.. Ничего с тобой не станет, купишь!

— Паша! Йогурт только без красителей! Да, невкусный который! Сухарики еще притащи, воду без газа. Колбасу не покупай, пока нельзя мне колбасу. Просто сфотографируй, я хоть посмотрю на Новый год!

— Валик! Подгузники бери самые маленькие! Поищи такие, чтобы дышали! Нет, Валик, не жабрами! Они чем-то другим дышат! Дошутишься! В следующий раз сам рожать будешь!

— Надо мне тоже Генке позвонить! — призадумалась Вера. — А то гуляет где-нибудь, пока я тут. Я его знаю…

— Да, звоните, я не буду мешать.

Я уже почти ушла, глупая. В последний момент вспомнила о бабушке, которая внучку ищет. И как-то уже без труда ее, внучку, нашла. Ира оказалась огромной девахой, раза в два превосходящей бабушку по всем направлениям.

— Ну, бабуся… Я ж сказала, чтоб не бегала сюда. Ладно. Есть у вас телефон с собой?

— Есть.

— Сфоткайте малую. Бабуле покажете, ладно?

— Покажу.

— Только сотрите потом. Нельзя их фотографировать, пока маленькие. Сотрете?

— Хорошо, сотру.

Потом я вернулась на свой расслабленный первый этаж, к своим драгоценным подругам.

Анжелика Эмильевна одолжила мне свою чебурашковую шубейку, сапоги, шапку. Это все мне, беременной, было мало, но ничего.

Я вышла во двор, прямо к нашим окнам, и на секунду вдруг оказалась будто в другой стране.

Это было так странно: я же прожила в этом мире, снаружи роддома, большую часть жизни, но сейчас здесь — как будто в первый раз.

Шумно так, суетно, весело, громко. Все переливается, люди, которых мы видели из окна, теперь рядом.

И наш роддом — наш космический корабль. Окна светятся, всюду жизнь. Вот первый этаж с торчащими из-за штор овощами-беременными. Вот технический второй, там темно. Вот загадочный третий — там горят только несколько окон. И в этот момент там кто-то рожает. А вот четвертый. И там силуэты счастливым мамок, и время от времени кто-то поднимает к небу свою гусеничку, как тост за здоровье жизни. А те, кто не поднимает и просто пялится на родню внизу, те все равно часто-часто смотрят назад. И понятно, что там их ждут.

Бабулька совсем замерзла, но не ушла.

— Это вы Иру Рачковскую искали?

— Я, милая!

— Вот, она вам прислала фото правнучки!

Бабулька долго подслеповато всматривалась, улыбалась, кряхтела, пыталась пальцами пощупать личико малышки.

— Ничего не поняла, — сказала она, возвращая телефон — Но, вроде, на Иру похожа. А как она там?

— Очень хорошо. Передавала вам привет и сказала, что вы для нее — самый дорогой человек.

Пауза. Петарды.

— Ну, и ладно… И ладно… И слава Богу…

Бабулька протерла глаза и побрела прочь, в темноту уходящего года.

А я стояла под лохматым снегом, от которого отвыкла, который меня обнимал и целовал сейчас, как будто любил всю жизнь.

И ревела.

И мне все равно было хорошо.

— Женя?

— Да, Тань, встаю.

— Я надолго. Мне по-большому, извини…

— Ничего, подожду.

В темноте сверкали огни праздника. Была уже глубокая ночь, но внешний мир это не смущало, Новый год отмечают недельной бессонницей, это все знают.

Около двадцати пяти лет назад

— Что ты хочешь попросить у Деда Мороза, Женечка?

— Жареную курочку и куклу с туфельками.

— А еще что?

— А что, Дед Мороз еще что-то может?

— Ну, понимаешь, у нас в семье два Деда Мороза… И второй вдруг неожиданно вспомнил, что Новый год и что он не сделал тебе подарок.

— Тогда… Тогда я хочу себе большую семью, как у Оли с первого этажа! Им так весело всегда!

— Там пятеро детей, Женя!

— Ну, подарите мне хотя бы трех! Ну, мамочка! Пожалуйста!

— Думаю, этот подарок только ты сама сможешь себе сделать. Давай попросим что-то еще.

— Ну, тогда… тогда можно тапочки, которые светятся, если наступить…

У Тани пошла носом кровь, но мы не стали будить Анжелику Эмильевну. Таня умела сама справляться с такими мелочами. Минут через десять все снова было тихо-спокойно.

Но не спалось.

— Алина Кирилловна сказала, что я сегодня могу родить…

— Так это же здорово, Женя!

— Да. Но страшно. Как будто она про эшафот сказала.

— Ерунда. Я рожала один раз. Не так уж это и страшно.

— Расскажешь?

— Конечно. А ты?

— Что я?

— Расскажешь?

— Что?

— Что у тебя с отцом твоего ребенка случилось?

Не знаю, может, это петарды так на меня подействовали. А может, разум мой под воздействием гормонов так размягчился. Но я рассказала Тане все. История заняла совсем немного времени. Минут шесть.

— Погоди, Таня приподнялась на локте. — Ты хочешь сказать, что он даже не знает? Не знает, что ты беременна от него?

— Нет.

— Ты… ты зря так… Он как минимум имеет право знать! Просто имеет право, как мужчина!

— Он имеет такое же право и не знать.

— Это жестоко.

— Думаешь? А мне кажется, я избавила его от проблем.

— Ты не права, Женя. Ты очень не права! Я считаю, тебе нужно немедленно позвонить ему! Прямо сейчас!

— Сейчас четыре утра.

— Такие новости не ждут! Это… это глобально! Это жизнеобразующе! Это главное, что может услышать человек в своей жизни!

Я на секунду задумалась, и потом еще пять секунд хотела поддаться порыву и набрать его номер. Я же наизусть его помню!

Но потом ретроспектива событий — все неловкости, недоговоренности, смущения, фон, на котором мы расстались, Дашкины слова…

Прошел почти год. Он уже отненавидел меня и забыл. Или отбоялся и забыл. Или отпечалился.

Ну, позвоню я, допустим, поздно ночью 30 декабря, и что?

И скажу, что у Ивана Ивановича ребенок вот-вот родится?

И если вдруг Иван Иванович скажет, что это мои проблемы или еще что-то в этом роде, я останусь на всю жизнь разочарованной. А разочарование съедает человека. А мне надо жить долго.

Лучше быть не сказавшей, чем услышавшей ответ, который непоправимо испортит мою жизнь. И жизнь моего малыша. Он ведь тогда и от него откажется. Мы оба будем жить со штампом «Отказано».

— Нет, Таня…

— Вот ты зря! Вот зря! А потом мы спорим о судьбах человечества! Тут свою решить не получается!

31 декабря. ЧУДО

Всю ночь болела спина. Мне даже не снилось ничего, так болело. Я ругала себя за то, что выскочила на мороз в короткой шкурке Анжелики Эмильевны, что так много вчера таскалась по коридорам и этажам. Утром на смену пришла Фимочка, я ей пожаловалась. Она терла мне спину, улыбалась, говорила, что все равно все пройдет. Велела засекать время.

Я засекала на телефоне. Не было там никакой логики, просто время от времени сильно тянуло в районе крестца и хотелось себя там стукнуть. И постоянно в туалет охота. Но как зайдешь, так и не знаешь, а зачем шла?

— Сдаем кровь, — сухо сказала Алина Кирилловна. — Клизму ей тоже сделайте на всякий случай, Фимочка.

— Конечно! — радостно согласилась Фимочка.

Но возились не со мной, а со Светланой. Часов в семь ее забрали в операционную.

— Пожелайте мне удачи, девочки, — попросила она. Мы пожелали ей очень большой удачи.

Александра и Таня помалкивали, глядя на меня. Милка прибежала было с новостями, но на нее рыкнули, чтобы молчала. Тогда Милка сообщила шепотом:

— Телеведущая-то наша ночью родила! Мальчик, 3 300! Назвали Святославом! Говорят, с мужем рожала! Короче, веселуха!

— Я тоже с мужем рожала в первый раз, — заметила Таня. Я считаю, что это вполне нормально, если мужчина готов.

Милка: Представляю себе своего! Он у меня всегда готов! Соточку с утра — и уже смелый!

Александра: Таня, и чего? Он сам вызвался?

Таня: Ну, да. Я сначала против была — ну, зачем ему меня такой видеть? А потом как-то свыкалась с мыслью, свыкалась… И приняла. Только спросила его, а зачем он хочет там быть? Думала, он скажет: «Чтобы тебе помогать»… Или: «Чтобы ребенка первым на руки взять»… Или: «Чтобы гармонии в мире стало больше»… Не знаю…

Александра: А он что?

Таня: А он сказал: «Ну, так я же экстремальщик!» Причем с гордостью такой…

Посмеялись.

Александра: А что, он у тебя правда экстремальщик? По фото не скажешь. Овощи развозит, лысенький такой, правильный.

Таня: Что ты, он у меня крэйзи! Он в Крыму на дельтапланах летает, прыгает со всех гор и пробует всюду самую острую пиццу… Он классный.

Милка: Ну, я своим тогда тоже похвалюсь. Он у меня на гитаре, девки, играет! А если еще и запоет… Прямо Дима Билан!

Александра: А мой готовит лучше, чем я…

А мне нечего было сказать. Да и не хотелось. У меня действительно очень болела спина.

Я ушла сдавать кровь.

— Спина очень болит, — сказала я дежурной медсестре.

— Бывает, — кивнула она. — Поздний токсикоз. Почки не выдерживают. Завтра анализы сдадите, посмотрим. У вас вены такие плохие… Вы же — известный человек, что ж вы так…

— А что, вены как-то выбирают?

— Нет, но вообще.

Я, вероятно, еще и отравилась чем-то. Всякий раз, когда болела спина и все мои покрытые слоем беременного жира мышцы напрягались, начинало подташнивать.

— И долго так будет? Ну, спина, тошнота?

— Вряд ли. У вас же уже вон какой срок. Скоро разродитесь.

Никто ничего точного не говорит.

Была бы я мужчиной — удавила бы их или удавилась сама.

Но я женщина — терплю.

Кровь не хотела идти, казалась густой, как вареное вино.

Все вдруг стало тяжелым и медленным.

Все во мне изумилось странному состоянию меня, все как бы обратилось внутрь и с удивлением наблюдало. Только малыш бушевал, причем так серьезно, как никогда еще. Казалось, что он хочет выпрямиться во весь рост и руками раздвинуть это пространство, а то ему уже до чертиков надоело сидеть в темнице сырой.

Но я сама, я как оболочка и питательная среда, стала спокойной и внимательной к деталям.

Будто раньше бегала-бегала-вертелась-бегала-крутилась-бегала-рвалась-бегала-бегала, а сейчас замерла и осмотрелась.

Пролетела снежинка.

Упала в сугроб.

Скоро…

Надо о чем-то приятном думать. О чем-то очень-очень приятном.

Я просто зависла у окна минут на двадцать.

Все суета.

А снег такой прекрасный.

Боже ты мой, какой прекрасный снег.

Около девяти месяцев назад

8 апреля

После встречи на телеканале мы поехали к Ивану Ивановичу. Ну, как, поехали… Он вызвал такси и больше почти не отвлекался. Мы целовались в такси, и потом тоже целовались…

Потом лежали, улыбались.

— По-моему, неплохо, — сказал он. — Хороший вечер получился.

— Да.

— А у меня еще и День рождения через пару часов. Хочешь выпить?

— Нет.

— А что хочешь?

— Чтобы еще когда-нибудь было так же хорошо.

— Если я в этом играю какую-то роль, то я не пропив.

— Спасибо.

— Ну, вот еще…

— Спасибо!

— Э! Давайте без этих ваших психологических штучек, женщина!

— Ты даже не представляешь, как много это все для меня значит.

— Не представляю? Тогда расскажи…

— Расскажу как-нибудь…

— Сплошные загадки… Но тактика правильная! Мне нравятся загадки.

— У меня нет тактики.

— Да, я уже заметил, что ты очень бестактная…

И мы снова целовались…

А пока я ходила по смотровым и коридорам, в моей палате происходило вот что.

— Девочки, мне Женя вчера такую вещь рассказала! — и Таня слила мою историю.

Про ребенка, про беременность, про работу, про любовь…

И немая сцена длилась сто лет и еще минут пять. Потом столько же они возмущались.

Потом перешли к активной фазе.

Александра: Ну, ничего, мы его вычислим!

Милка: Вот козел!

Таня: Я вас очень прошу, девочки! Не вмешивайтесь в чужую жизнь!

Александра: Я Женьку в обиду не дам!

Милка (Александре): Благородная ты баба, Сашка, просто не могу! А ведь Женька у тебя квартиру скорей всего что отберет!

Пауза.

Александра: Глупая ты, Милка…

Еще через пять минут Фимочка посмотрела мои документы и сказала, что я работаю в телекомпании «Эволюция». Еще через пять минут Александра, вооруженная своей чудо-книжкой, разыскала телефон телекомпании.

Милка: Здрасьте! А мне надо услышать… (Тане и Александре, шепотом) Как его зовут?..

Дамы ужасно напряглись, но вспомнили:

Иван Иванович Аистов!

Милка: Мне Ивана Ивановича Аистова!.. Как нету? А где он?.. Ну, и что, что Новый год!.. Вы мне Аистова дайте, а потом киряйте, сколько хотите!.. А как ему можно позвонить?.. Вот ты дура, девушка…

Оказалось, на работе директора уже не было, а его частный номер секретарь не хотела давать.

Тогда ей перезвонила Таня.

Таня: Вы знаете, это очень важно. Речь идет об одной вашей сотруднице… Нет, я не могу вам рассказать ничего, это конфиденциально и касается, возможно, только Ивана Ивановича!.. Девушка, это правда важно!

Но номер не дали и ей.

Тогда Александра вздохнула:

— В последний раз.

И набрала номер:

— Виталик? Привет, с Новым годом! Это тебя Перунова снова беспокоит! Виталик, ты не поверишь, но мне, снова надо узнать номер телефона!.. Да! Снова для беременной женщины! Это очень важно! Очень! Это — не в первый, но в последний раз! Виталик! Галактика в опасности!

* * *

Я вернулась и легла. Спинаааа… Пришла Фимочка.

— Ну, как ты, милая?

— Болит вот здесь…

— Ну, это понятно… Пойдем-ка, Алина Кирилловна посмотрит тебя. Я помогу, давай.

Она поддерживала меня, а я ползла, держась за спину. В кино рожающие держатся за живот. Значит, я еще не рожаю. Но что это тогда со мной?

Влезть в кресло-раскоряку было ужасно тяжело. Я брала высоту в несколько приемов, отдыхала, шла наверх снова… В окне за полосками жалюзи мелькала праздничная жизнь, ездили машины, люди несли елки.

Поразительно, как параллельно все бывает. Там это, а здесь то.

А здесь я уже две минуты не могу взобраться в кресло. Мое верное тело живет своей жизнью, дрожит, выгибается, что-то вытанцовывает, прижигая время от времени огнем в районе крестца.

Алина Кирилловна терпеливо ждала.

— Простите… что я на вас думала… — сказала я ей.

Она ничего не поняла и ничего не ответила.

Зато копалась во мне с особым усердием.

— Шейка раскрывается. Ну? Пойдем рожать?

Боги мои и не только! Небо! Земля! Солнце! Все стихии! Вы слышали, что мне сказали? Не оставьте меня, помогите, подскажите, что и как! Я неопытная, я столько прожила и столькому научилась, но я ничего не знаю об устройстве

жизни, оказывается! Будьте со мной! Помогайте мне! Помогайте моему малышу, моему солнышку, моему ангелу, который тоже отправился в путь!

Помогите нам верить и не бояться, а с остальным я справлюсь!

Скоро уже…

Фимочка помогла идти назад в палату.

— Я тут над списочком думала, как ты просила.

— Да, Фимочка, помню… Только не сейчас… Чуть позже… Завтра… Послезавтра… Мне плоховато…

— Ой, конечно, милая! Конечно! На вот! Почитаешь потом!

Она сунула мне в карман пожеванную бумажку.

— Старенькие девочки! Кушать!

Мне не хотелось есть, не хотелось пить, ничего не хотелось. Полная пустота во всем теле. Ни единой мысли, ничего. Весь азарт и все мысли сейчас стеклись к моему крестцу.

Даже когда не болело — пусто. Словно я чулок с глазами.

Надо позвонить маме и сказать, что рожаю.

Нет! Если я сейчас позвоню маме, то испорчу весь предновогодний рабочий день! Она будет только обо мне и думать! Рожу — и тогда перезвоню!

Записала автоответчик: «Мам, я на электросне, потом праздничный концерт и процедуры, в общем, позвоню уже ночью, с наступающим. Да, и люблю тебя».

— А мы тут елочку нарядили! — встретили меня однопалатницы. — Смотри, какая красота!

Они сделали из бинта бантики. Теперь наша елка была украшена не только Хайди Клум и конфетами.

Елка хорошая, а спина не очень…

Лежать? Ходить? Ходить лучше, не так болит.

— Странное такое ощущение, — пожаловалась я. — Оно, по сути, не болит. Причем может долго вообще не ощущаться. Потом вдруг издалека так подъезжает, разгорается, потом медленно гаснет. И снова тишина. Это что?

— Медленная женская… — кивнула Таня. — Это схватки.

— А почему там? И почему так?

— У меня тоже спина болела. А почему «так»? А как надо?

— Не знаю… В кино иначе показывают.

— Врут.

— Да?

Когда я вырасту и выучусь, я напишу кино про настоящие роды. Про то, как на самом деле здесь все бывает. Там будут сниматься очень известные актеры, это важно. Надо, чтобы все знали, что это такое — родить человека. Может быть, если бы мы больше знали об этой стороне сложной человеческой жизни, если бы не считали это только женским аттракционом — тогда и войн было бы меньше?

Роди один разок — точно убивать не захочется.

Это как сказка про хлеб из детства. Пока лисичка сама не испекла, никак не хотела понять, глупая.

Надо знать, как рождаются люди. Чтобы больше их любить.

Я люблю тебя, мой маленький! Я тебя очень люблю! Я цветок! А ты моя бабочка! Мы оба распускаемся, мы только начинаем расти! У нас еще большой путь впереди, но я ничего не боюсь! Мне не страшно, и боли я не боюсь! Я только решу сейчас, роза я, лаванда, или тюльпан, или еще что-то…

В коридоре засмеялись, начали что-то громко говорить. Там явно уже начинали отмечать Новый год.

Компотом.

Я достала Фимочкин листок.

Каракульки, крючочки. Даже у санитарок докторский почерк.

СПИСОК, НАПИСАННЫЙ ФИМОЧКОЙ

Анне Степановне Струковой — чтобы мать выздоровела Анжеле Эмильевне Волопас — чтобы замуж вышла.

Алине Кирилловне Грековой — чтобы здоровая была.

Марии Яковлевне Кулишкиной — чтобы сын хорошо учился.

Грете Ромуальдовне Война — чтобы муж пить бросил.

И еще…

Тамаре Петровне — чтобы все родные были здоровы и она сама.

Виктории Адамовне Сумницкой — чтобы отец и мать не болели.

Гаянэ Джорджиевне Манукян — чтобы не было войны.

Галине Петровне Колб — чтобы выздоровела.

Ирине Ивановне Глебовой — чтобы не болела.

Вере Борисовне Руцкой — чтобы долго жила.

Виталине Маратовне — чтобы сынок выздоровел.

Там было еще имен сорок…

Только ее самой не было.

Я дописала:

Серафиме-Фимочке — чтобы внука увидела.

Светлане Павловне — чтобы родила здоровую девочку и сама была здорова.

И еще дописала Харон Степановне «Автограф метательницы ядра Мироновой».

И в этот момент в палату вошел Дед Мороз. Это был ненастоящий Дед Мороз.

Более того, это была Анжелика Эмильевна с наклеенными усами и в расписной шубе.

— С Новым годом поздравляю! Счастья, радости желаю! И скажу я вам, друзья, что без песни жить нельзя! Ну-ка, девушки-красавицы, песню Деду Морозу спойте, а он вам подарочки даст!

— Мы вам можем стихи почитать! А поем мы плохо! — радостно отозвалась Таня:

Тихо-тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи,

Вверх, до самых высот.

— Это что? — радостно удивилась Дед Мороз.

— Это хокку Исса Кобаяси!

— Да? Эээ… Ну, ладно! Пусть Кобаяси, лишь бы в удовольствие!.. Получай, девочка, свой подарок!

И Анжелика Эмильевна выдала Тане маленький пакет сока и яблоко.

— Это спонсоры нам купили! А костюмы Деда Мороза и Снегурочки телеведущая наша, Инна Берестова, помогла достать.

— Думаю, 31 декабря такой костюм добыть очень непросто…

— Да! — Анжелика Эмильевна обернулась ко мне. — А ты, девочка, что хочешь?

— Большую семью, — просипела я. — И… вот это…

Я протянула ей Фимочкин список.

— Посмотрите, что вы можете сделать, Дедушка… Очень надо… Включите все свои сказочные мощности!

Пока отделение отмечало соком Новый год, я валялась в процедурной с клизмой.

Я не буду рассказывать, что это такое.

Потом еще минут тридцать зависала в туалете… Надо же было как-то эту клизму реализовать, в меня влили жидкости больше, чем было до сих пор, хотя я во многом из воды.

Я женщина…

Я из слез состою, из дождей, их пены морской и из мутной водицы водопровода, которая сто пятьдесят раз на дню течет сквозь мои пальцы на посуду…

Я состою из духов и пота, из брызг шампанского и слюны недоброжелательниц, тоже женщин.

Во мне плещутся супы и вино, и лед во мне, моим же огнем растопленный, тоже во мне плещется.

Я ношу в себе околоплодные воды и водянистые, тягучие мечты, которые распирают меня изнутри и иногда прорываются наружу опасным фонтаном, но чаще иссыхают вместе со мной…

Я могу быть жестокая и безответная, как Долина Смерти, но все равно когда-нибудь во мне начинает бить источник…

Источник новой любви… или новой жизни…

Я могу быть слабая, я на этом даже настаиваю, но на самом деле я очень сильная.

Я разорву пространство, я накрою собой всю Землю, если мне надо будет защитить свое самое дорогое — своего ребенка.

Я — женщина.

Я — оболочка новой жизни.

Я — живой дом человечества, принимающий душой все удары маленьких пяток…

Стук-стук-стук.

— Красавица, хорошая моя, выходи! Рожать пора! Пойдем, деточка! Засиделась ты, моя родная!

Я вышла к своим подружкам. Они уже все знали, собрали мою котомку, смотрели блестящими глазами.

— Все будет хорошо, — сказала Таня.

— Все будет отлично! — сказала Александра.

— Все будет зашибись! — сказала Милка.

— Я вернусь, — сказала я.

А они засмеялись:

— Нет, это мы догоним.

— Вы не поняли… я просто сюда вернусь. Когда-нибудь. Еще раз.

— А это — пожалуйста… Удачи, Женя…

Дед Мороз Анжелика Эмильевна вышла навстречу из палаты, увидела меня, все поняла.

— Вы, главное, настройтесь на хорошее! Слушайте врачей и ничего не бойтесь! А я к вам завтра забегу в послеродовый?

Я кивнула.

— С наступающим, Женя!

Я еще раз кивнула.

— И, Женя! — она догнала, наклонилась к моему уху, щекотнув бородой. — Я смотрела ваш список. Сделаем, что можем. А Светлана ваша Павлова, кстати, родила девочку. Хорошую, доношенную. И врачи, которые осматривали Светлану, сказали, что состояние хорошее. Окончательных результатов анализов пока нет, но все там будет хорошо, сегодня же Новый год!

Я поняла, что верю в Деда Мороза…

Фимочка хотела мне помочь, поддержать за локоть. Но я решила, что сама дойду. Хотелось самой.

Подошли к уже знакомому лифту.

— Мне совсем не страшно, Фимочка.

— А чего бояться счастья?

И я совершенно спокойно ступила в этот лифт из прошлого в будущее. Из суеты в бессмертие.

Мой оберег со мной. Во мне — Вселенная, знак бесконечности во мне. Я его разгадала, я знаю ответ на вечный вопрос: для чего я живу?

Я живу для тебя, мой хороший…

Я еду на наше первое свидание…

Нет более желанной встречи…

* * *

В приемном, в комнате передач, томились несколько мужчин с подарками. Пахло елкой и мандаринами. Новый год шагал по планете, но мужчины сидели смирно, ждали чего-то.

Появилась маленькая сухонькая старушка с каталкой, улыбнулась всеми морщинами:

— Так, красавцы, хорошие мои, разбираем обратные передачки! Десятая палата!

Снялись несколько мужчин, приняли пакеты с грязным, с пустыми бутылками, с прочитанными журналами. Отдали пакеты свежие, набитые подарками и йогуртами. Старушка каждый пакет тщательно подписала.

— Пятая палата!

Еще несколько мужчин подошли забрать старое, передать новое. В Новый год — со всем новым!

— Тринадцатая!

Встали трое: лысый, рыжий и в галстуке.

— У меня там жена с двойней, она выходить не может. Просила, чтоб я ей снега передал. Подождете минуту? — спросил лысый.

— Ну, а куда ж я денусь?

Мужчина, стесняясь такой просьбы, вышел. А старушка пока подписала его пакет: «Танечке, 13».

— Это Александре Перуновой, — второй, который рыжий, отдал свой пакетик.

Старушка кивнула, начала подписывать. А этот, который для Перуновой, все не уходил. Хотел, видно, посмотреть, как снег передавать будут.

А третий мужчина, который в галстуке, не знал, что ему делать.

Видный такой, нарядный.

— Извините… Мне надо Женю Ким увидеть.

— Так она рожает вот как раз.

— Рожает?

— А вы — папа?

— Да… Я… папа…

— Ну, вы езжайте пока, ей еще долго.

— Сколько еще?

— Ну, может, ночью и родит… Первый раз всегда долго.

— К ней можно?

— Ну… Сейчас уже нет… Вы в следующий раз пораньше приезжайте…

— Тогда я тут подожду…

Старушка внимательно посмотрела, улыбнулась.

— Ты, хороший мой, зайди в дверку-то по соседству. Там приемный покой. Спроси медсестричку Войну Грету Ромуальдовну, скажи, что ты муж Женечки Ким… Тебя как зовут?

— Иван… Иван Аистов…

— Вот, так и скажи… Женечку у нас весь роддом уважает, так что ты скажи, что хочешь в ординаторской подождать. А уже потом, как родит, тебя к ней проведут. Понял меня?

— Понял. Спасибо.

Убежал.

Старушка смотрела вслед, качала головой, улыбалась.

Вернулся тот, который со снегом. Принес в пластиковом стаканчике снега.

— Вот!

Старушка кивнула, подписала стаканчик…

Рыжий мужчина подошел ближе, протянул руку.

— Александр Перунов, газета «Доблесть», журналист.

Лысый пожал.

— Василий Степочкин, частный предприниматель, овощи.

— Я рождественскую полосу готовлю про доблесть в быту. Могу я про ваш снег написать?

— А чего в нем такого?

— Ну, так. Романтика.

— А, ну, можно. Мы, кстати, рожали первую дочку вместе. Вот это — доблесть.

— Рисковый вы.

— Можете написать, что я этих детей новорожденных видел буквально вот сразу, как они пришли. Мою Розиту и пацана одного, который одновременно с ней родился.

— И как?

Лысый задумался.

— У пацана — вот такие яйца!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Как я рожала Ричарда

Привет, я Александра Перунова. Я расскажу, как я рожала старшего сына. Его зовут Ричард, он классный.

Дело было 27 мая 1999. Моя тогдашняя докторша, Ж.Е., осмотрела меня, радостно заявила, что «мы в родах», и отправила собирать вещи. Сказала, что «рожать будем как в сказке», если я буду ее слушаться. Я обещала слушаться, хотя повод продемонстрировать силу моего слова не представился: рожала я без Ж.Е. Но об этом после.

Я вся была такая восторженная и возбужденная. Солнце светило, а другие беременные пялились явно с завистью. Тетя-клизма сделала комплимент, сказала, что рожать буду легко. Сообщила, что шейка раскрылась на «чего-то 8». И это тоже было в кайф. Целых 8 чего-то, и абсолютно терпимо, практически без боли, хоть и без сна…

Потом пришла Ж.Е., отфильтровала вещи, оставила кружку с ложкой, мыло, зубную щетку и электрочайник, потому что в роддоме традиционно отключили горячую воду — у нас же ее всегда летом отключают, это национальная особенность. Выдали веселенькую драную сорочку, и все вместе — я, Ж.Е. и сорочка — бодро поехали на третий этаж. Самое странное место в мире.

08.00

Третий этаж — как новый и сложный уровень компьютерной ходилки. Открывается дверь — и перед тобой мрачный кафельный коридор… Мало света и свободного пространства, каталки вдоль стен, какая-то смесь тревоги и ненастоящести + шастают туда-сюда медики в штанишках и искореженные схватками роженицы в драных сорочках. Если бы не серьезность момента, можно было бы поржать над несуразностью этих поз и сорочек. Никто никому не мешает, никто никем не интересуется, никто не пристает ни к кому со скорой медицинской помощью. Ж.Е. с прибаутками отвела меня в комнату (палату, офис, кабинет?) — четыре эксклюзивные кровати, стойка-стол с тетями-врачами и аппарат с экраном. Эксклюзивность кровати заключалась в размерах (большая, широкая), в матрасе (черный, мрачный, подозрительный мат) и в общем дизайне (что-то из разряда орудий инквизиции).

Я так вежливенько попыталась узнать, на какой из четырех мне можно поселиться, поскольку искренне полагала, что несколько дней буду находиться здесь, под присмотром врачей. Мне разрешили занять любое место, «это все равно не надолго». И даже выдали абстрактную простынку. Теперь-то я знаю, что эти кровати «не для жизни, но для предродовых мучений», но тогда это еще не казалось таким очевидным. Мне было интересно, адреналиново и не очень понятно, почему некоторые беременные ходят с такими странными лицами.

08.20

Ж.Е. предупредила всех, что «это моя девочка», и увела меня на кресло. На двоих с еще одной тетей-доктором они меня внимательно изучили и совершили акцию под названием «проколоть плодный пузырь». Ощущения не то чтобы сладкие, но и неприятными их назвать нельзя. Секунд на десять ощутила себя винной бочкой, из которой выбили пробку.

08.30

Потом я оптимистично сползла с кресла (я же сильная женщина!) и изъявила готовность идти рожать. На что обе мастерицы игры ласково посмеялись и посоветовали погулять пару часиков по коридору и только потом рожать…

08.40

И я пошла гулять по коридору. И, между прочим, сразу же ощутила нечто, что условно для себя обозначила как «схватку». Те же ночные ощущения ноющего крестца, только посильнее и как бы «по-сухому». С некоторым внутренним трением, с подскочившей под кожей температурой. И, в общем, это уже было как-то не очень приятно, но — честное слово — я пыталась оставаться при лице. Бродила по коридору. Гуляла себе.

Очень хотела добрести до окна в торце и там повисеть на подоконнике, посмотреть на простых людей… Но строгие медики меня бесцеремонно останавливали и возвращали на территорию «для гуляния» — 10–15 метров кафеля в глухом коридорном аппендиксе. И это ограничение было таким бессмысленным и беспощадным, что я решила вернуться и залечь в знак протеста на свою простынку.

09.10

По пути время от времени попадался родзал, фрагмент. И там возлежала дама. Видимо, родившая. Не кричала и не шумела, но тоже излучала оптимизм. Можно было даже подумать, что она уже померла, просто увезти забыли.

09.20

А лежать на простынке было еще неприятнее. Но ходить я вдруг разучилась. Все, что я тогда имела из рефлексов и жизненного опыта, — это рефлекс массирования крестца и опыт какого-то дыхания. Дышала я шумно и хорошо, как выставочный паровоз. Массировала тоже неплохо Но схватки, конечно, мерзкая штука. И поразительнее всего было то, что болит при этом не живот, как мне сдуру представлялось. Болит крестец, спина болит. Не болит даже, а как-то липко, волной горит, давит. Что-то атмосферно-процентное. То есть с обычной болью — как при ожоге, порезе или ударе битой — это не сравнить. Особенная боль, фольклорная такая… Хочется по-бабьи выть, охать и причитать.

Но я не выла и не охала. Рожи корчила и щеки надувала — было, да. Причем в какой-то момент мне абсолютно честно стало все равно, смотрят ли на меня из-за стойки врачи, видят ли мои конвульсии (они, к слову, не очень-то и смотрели, беседовали о своем), что думают обо мне окрестные роженицы… Врачи, кстати, могли бы и посочувствовать. Или хотя бы объяснить, что же это такое со мной происходит и чего ожидать дальше. Но они выбрали политику невмешательства.

09.40

Потом пришла Ж.Е. Мне к этому времени натянули на пузо провода и подключили к аппарату с экраном. Ж.Е. осмотрела мою «кривую» и заметила, что «схваточки хорошие, несильные, интеллигентные». Она вообще выбрала какую-то странную позицию в общении со мной — как с дурачком, косящим под профессора. Формулировка «несильные» меня несколько расстроила и я наивно поинтересовалась, а долго ли еще. Вот тут Ж.Е. заобщалась со мной просто как с дурачком.

— А что? — сказала она торжественно. — Ты хочешь сказать, что ты уже измучилась?

Я не хотела сказать, что я уже измучилась. И измучиваться я не хотела. Хотела лишь владеть информацией, которая меня касается. Понимать хотела, что со мной. Разве не справедливое желание? Я же не прекратить это все просила! А ситуация с лимитом «мучений» и вовсе озадачила. Может, есть еще специальный датчик, который измеряет количество этих «мучений» в килограммах — не отпустят, пока не отвесят всю норму?

10.00

То ли по просьбе Ж.Е., то ли по собственной инициативе подошла товарищ-акушерка и, улыбаясь кому-то, но не мне, сделала уколец. Уколола не глядя, с размаху, поскольку укол на фоне крестца ощутим не более, чем мой ДР на фоне Нового Года.

Я, как существо живое, говорящее и любопытное, поинтересовалась, чем это меня обогатили, каким препаратом. Акушерка очень удивилась моей активности, улыбнулась еще шире и ответствовала что-то а-ля:

— Трихлоргидратпропанметан. Устраивает?

То есть так тонко покуражилась над бедной мной. Хотя потом в ней проснулся Гиппократ и она все же снизошла до объяснений. Сказала, что от укола схватки станут чаще и сильнее.

И как же я обрадовалась, учитывая, что и до этого еле держалась в рамках приличия…

10.15

И не успела эта гуманная женщина отойти, как накатило. Так бывает еще, когда при сильнейшем расстройстве желудка терпишь уже пару часов. Распирающая, жгуче-тягучая, давяще-мутная волна почти кайфа — так больно. И как раз сразу же и в туалет захотелось. А это, если верить книгам, верный признак того, что бэби уже в пути…

И уж так захотелось-то!!! Просто судорогой свело весь организм, пришлось поиграть в гимнастку и сделать «мостик»… Я еще там что-то лепетала этой милой акушерке, просилась выйти в дамскую комнату. Ну, не могла же я, дилетант, заявить ей, профессионалу, что я уже рожаю! Тем более что ровно пять минут назад все дружно пообещали мне еще часок-другой исканий тут, на простынке, — и только потом рожать. Конечно, я не хотела ранить ее акушерское начало, я использовала эвфемизм. Да и, в конце концов, как могла знать я, рожающая первый раз в жизни, теоретик, что на самом деле делается? А вдруг это действительно только банальный туалет? Короче, меня легко отпустили в туалет, наказав возвращаться. И я пошла. Боги! Если это можно было назвать «пошла»! Меня колбасило и трясло, бэбик там, внутри, включил реактивный двигатель, и из меня под давлением перло все на свете. Издалека можно было подумать, что я танцую брейк данс.

10.25

В туалет я мудро решила не заходить, поскольку было очевидно, что если я на мгновение расслаблюсь, то мой ребенок из меня просто вывалится. В общем-то, все уже происходило без меня, само собой. И вот в таком состоянии, сжимая себя руками, ногами и всеми оставшимися хоть где-то мышцами, как обделавшийся первоклассник, я пробрейкдансила в коридор…

10.30

…где и была подхвачена прилетевшей Ж.Е. И уведена на кресло. Зачем не знаю. Лично мне уже все было очевидно. Но никто мне не верил, вот в чем печаль. Помню, что долго не могла на это высоконогое кресло взобраться, в окно смотрела… А там, за окном, ходят люди, разговаривают, пьют колу. А я тут. Рожаю.

10.50

В конце концов все решили, что я действительно рожаю. И почему-то раньше, чем надо. Добрая акушерка увела меня снова на простынку «учиться тужиться». И как же мне хотелось рожать! Люди так секса и денег не хотят, как в тот момент хотелось рожать! «Ученье» прошло быстро, с огоньком. В принципе, тетя оказалась «своим парнем». Шутила со мной и была снисходительна. Доступно объяснила, что тужиться надо так, «как будто хочешь а-а». (Прекрасная, запоминающаяся формулировка.)

11.00

А потом мм пошли в родзал. Побрейкдансили. Родзал, кстати, — очень симпатичное место. Все такое внушительное, весомое, блестященькое. На операционную не похоже, не страшно. Оставила тапочки в предбаннике. И взлезла на родильный этот… стол? Ну, явно не кресло. Эта штука поглавнее кресла будет, посерьезнее.

Пришла еще одна медицинская единица. Свет не включали. Фанфар не было. И Ж.Е. не было.

11.15

Мы даже общались с акушерками, о чем-то говорили. Я просто ждала, когда уже какая-то схватка будет (кстати, уже безболезненная), и как только чего-то похожее ощутила, набрала воздуха побольше и….

Больно не было. Было ощущение, как будто меня чуть-чуть сажают на кол. Но все это очень терпимо. Я, признаться, думала, что делаю что-то не так. Но добрая акушерка кричала, как футбольный болельщик: «Саша-Саша-Саша! Давай-давай-давай-давай!» Что-то сообщала, что голова показалась… И другие приятные и непонятные вещи. В общем, я еще раз напряглась как следует… И вдруг он как заорет!

Лапочка моя, ангел мой, заинька, покрытый всесторонне какой-то сизой фигней! Тети положили его мне на пузо, предварительно завернув во что-то вроде половой тряпки. И он лапкой так — бац! — и пальчики прямо перед моим носом. И тут меня пробило, как королеву красоты на подиуме. Я разрыдалась! Чистосердечно! ЭТО БЫЛО ВЕЛИКОЛЕПНО! Непередаваемо! Полный восторг! Аааааааа!

11.30

Потом парня унесли. Что-то там с ним за углом делали, он возмущался, но силы были неравные. А мне велели еще тужиться и рожать эту, как ее… плаценту? Я — человек дисциплинированный и трудоспособный. Сказано «рожай плаценту» — родила плаценту. Ощущения нулевые, просто шмякнулось что то такое мясистое, тети на это налетели, как коршуны. Очень их плацента моя интересовала.

Стали рассматривать. Потом пришла веселая Ж.Е., поздравила с чудесным мальчиком, ознакомилась с масштабами разрушений во мне. Сказала, что все почти в порядке. Ну, кое-что надо минимально подштопать… Кстати, штопка-то понеприятней будет, чем рождение ребенка.

11.50

Потом все куда-то разбежались, а мной занялась санитарка. Вымыла, бахилки сняла (когда только успели надеть?), каталку подкатила, помогла перебраться, и поехали мы кататься.

Я была вся такая обессилевшая и счастливая, просто ужас.

12.00

Вручили мне моего обработанного свежерожденного сына и ушли. Хотя, нет, не сразу ушли. Искренне полюбившая меня акушерка весело сообщила, что она сегодня ночью дежурит, так что есть чудесная возможность «обмыть пацана».

12.15

И вот мы лежим на этой каталке. Лежим мы с сыном. И я его пытаюсь рассмотреть. Невозможное, ошизительное чувство — в первый раз рассмотреть СЫНА! Увидеть в первый раз того, кто… Короче, блин, ЕГО! Гляжу-глаз-не отвожу, а он вдруг поднимает веко и скорбно, внимательно смотрит на меня… Разглядывает, шевеля зрачком… Я, конечно, начинаю кокетничать, смущаться, что-то такое счастливо-влюбленное нести — здравствуй, лапонька, сладкий мой, нежный, любимый, я твоя мама, я тебя родила только что, добро пожаловать-добро пожаловать, солнышко мое, бусичка, ангел, счастье…

А он вдруг кааак сморщится. С отвращением. Так и познакомились.

14.00

На каталке с ветерком прокатили в послеродовое отделение на пятый этаж. В лифте. По-крутому. Поселили в огромной палате с той самой дамой, которую я наблюдала в родзале во время хождений. Выдали свежую сорочку и байковый халатик в крапинку.

15.00

Через час я уже стояла в очереди к телефону-автомату на втором этаже, чтобы позвонить и рассказать всему миру, что у меня есть сын. Мне было так хорошо, как еще не было никогда.

Как мы рожали Розу

Меня зовут Татьяна Степочкина. Розу мы рожали вместе с Васей зимой 2004.

Муж поставил перед фактом: рожаем вместе. Сначала я сопротивлялась, но время открывает чакры. Месяцу к восьмому я дозрела. А почему нет? Ребенок наш общий? Общий. Мне, исполнителю, все равно будет труднее, чем ему, сочувствующему? Труднее, факт. Смысл жалеть?

Пусть со мной вместе переживет приключение, так ему и надо… К слову, Вася до последнего сохранял спокойствие, не истерил, не спрашивал, что делать. Вряд ли потому, что имел тайный акушерский опыт. Просто человек такой — неустрашимый.

Хотя 3 января у нас был фальстарт. Мне показалось, что рожаем, и с утра пораньше помчались в роддом, где немножко понервничали, потом вернулись домой. Так вот, Вася несколько озадачился и — наконец-то! — открыл сайт «про роды». Полдня не отходил от компа.

Я в какой-то момент подползла подсмотреть, что же его так увлекло — приемы массажа или техника дыхания? Оказалось, что все это время он читал… анекдоты о родах. На мой вопрос «ЗАЧЕМ?» Васенька ответил невозмутимо, с королевским достоинством, как всегда:

— Ну, надо же мне будет тебя как-то веселить…

06.30

Проснулась от ласкового шепота санитарки: «Это вы рожать?»

— Да, — говорю. — Кажется, я…

07.30

Санитарка улыбалась, когда вела сдавать. Очень ей нравилась моя непосредственность. Предположила, что я не совсем понимаю, куда иду. Я сказала, что не понимаю, но мне все равно очень радостно.

В коридоре на каталках лежали две бледные девахи с измученными, одухотворенными лицами — но все равно не испугало. Я их понимала. Мне они были симпатичны.

Сначала мне выдали роскошный одноместный родильный люкс. Там было так красиво, что я немедленно решилась на двоих детей еще. Но потом пришла незнакомая и очень сердитая медсестра и выгнула меня в общую родовую. Мои слабые возражения и предупреждения, что мы рожаем с мужем, ей не были интересны.

07.45

Мило потрепались в общей с девами, тоже решившими сегодня родить. Общая (пред)родовая оказалась в целом достаточно симпатичной, с лампой-ночником — зима, раннее утро, темно за окном. Отсутствие дневного света и ярких ламп, оказывается, очень родовспомогает. Потом сердитая медсестра обнаружила у меня в ухе наушник от плеера и потребовала объяснений. Я сообщила, что собираюсь рожать по новой методике — с песнями и плясками. Каких-то особенных инструкций по поводу плееров, скорее всего, не существовало, поэтому медсестра просто злорадно предположила, что мне будет не до песен. И даже не до плясок. Видимо, у нее было плохое утро.

08.00

И тут пришел Вася. Весь в белом, как невеста. Как очень крупная невеста. Медсестры немедленно всполошились и отвели нас обратно в «люкс». Лица их выражали крайнюю степень удивления — что ж вы сразу не предупредили, что с мужем рожаете?

Вася немедленно начал позировать рядом с родильным креслом.

08.15

Уже в облегченном варианте вернулась к мужу. Еще успели поболтать с мамой по телефону. Попросила Васю фиксировать длительность схваток и интервал между. Включили музыку. Только решили культурно отдохнуть, как вдруг началось…

08.25

Первая же схватка была очень сильной. Насколько я поняла, все остальное, что я переживала до этого, когда тянуло спину и низ живота, тоже было схватками, просто первыми и слабыми.

Я и сгруппироваться-то не успела. Без остановки оно как-то вдарило. Я — лбом в стену и давай ныть, а Васенька мне спину массировал. Врубиться и вычислить, что там конкретно болит, где массировать, не получалось — просто мясцо сокращалось быстро, как при хорошем поджаривании, и деточка шла вниз камнем.

08.35

Отправила Васеньку за медсестрой-санитаркой — за кем-нибудь. Пришла молодая докторша, жалостливая, посмотрела с состраданием. Но поверить в мой такой скорый финиш не смогла, успокоила «нервного будущего папу», сказала, что еще несколько часов надо ждать, что так и должно все быть, что все нормально, а будет еще лучше. Велела Васе прийти за ней, когда схватки будут через минуту.

Ушла.

Вася, как порядочный человек, и до этого засекал. Но сейчас начал засекать особенно. И у нас сразу же нарисовались схватки интервалом в минуту (мне показалось, что и того меньше), а длительностью — вообще с бесконечность.

08.45

Я переплела ноги косичкой, а Вася вернул доктора. Та еще больше взгрустнула, но согласилась меня осмотреть. Слава Богу, не надо было идти куда-то лезть на это жуткое кресло Тут же, в «люксовой» кроватке, и залегли… Итак, доктор нас посмотрела и немедленно согласилась, что да, мы рожаем. И мы быстро-быстро, теряя тапки, побежали в родзал. Причем, по всем приметам, мы должны были рожать прямо здесь, в «люксе», на собственном родстоле, а не в общем родзале.

08.55

Вот тут я не помню… Как мчались, каким составом… Откуда-то из коридоров к нам красиво присоединялись другие врачи… Помню, что вбежали в родзал, а там — дама на одном из столов. Родившая. Отдыхает. Я ору Васе, что сюда нельзя, здесь кто-то лежит…

Медсестры немедленно произвели зачистку территории, даму увезли. Потом дружной компанией начали меня готовить к процессу — кто-то пытался надеть бахилы, кто-то чего-то вкалывал, а я никак не могла принять нужную позу — все как-то некрасиво получалось. Врачи весело переругивались с Васей, а он откуда-то из Зазеркалья им бойко отвечал.

Кстати, мы с Васей договорились, что в родзале он будет находиться где-то в районе моей головы, подержит меня за руку, скажет доброе слово (анекдот). Но не пойдет туда, в запретную зону к врачам. Ну… чтобы не наблюдать мою изнанку. Он пообещал. Но потом (как оказалось) кто-то из медперсонала, не знакомый с нашими договоренностями, его пристроил за перегородкой, в лаборантской. И Вася просмотрел весь процесс в подробностях. С чувством, с толком, с расстановкой.

09.15

Детка родилась за две потуги. Так легко. Немножко побулькала, а потом закричала. Нам ее тут же продемонстрировали, я сказала, что она синяя… Медперсонал почему-то очень оживился. Мне начали совать под нос рукава и весело спрашивать: «А это какой цвет? А это?»

09.25

Детку мне сразу не дали, но дали Васе. Мне было велено не отвлекаться и предоставить послед (плаценту).

И вдруг эта самая плацента всех очень напрягла. Все начали охать-ахать, констатировали «оболочечное прикрепление» (кажется, так). Я сейчас всех нюансов этого состояния не вспомню и не рискну описать, но смысл в том, что последствия могли оказаться очень печальными, и наши суперстремительные роды были просто каким-то спасением для деточки… Ну, как-то так…

Кто-то сверху так захотел. И так сделал.

09.40

Потом меня решили зашивать. Медсестра предупредила, что сейчас я ощуТю привкус спиртного. И не успела я обрадоваться, как…

09.50

…Это была моя первая в жизни Большая Галлюцинация. Такого я не видела никогда, нигде и не хочу больше видеть, поскольку дорожу своей хрупкой психикой. Потолок родзала вдруг стал дробиться, как после обработки спецэффектами, а потом погнало… Световые мечты бывалого наркомана-эстета, неоновые брызги, трехмерная графика. В какой-то момент мозг перестал сопротивляться — а вначале я честно пыталась осознать, что же это со мной происходит. И я просто устремилась вниз, по течению глюка, при этом мне абсолютно реально приходилось бороться с ветром в лицо и всякими некислыми перегрузками, которые возникают на больших скоростях… Еще был момент прозрения, что вот это вот и есть настоящая жизнь, а все остальное — люди, работа, еда — все это иллюзия. Потом скорость стала снижаться, прорисовались нечеткие силуэты людей надо мной. Они, миляги, шлепали меня по щекам и спрашивали фамилию. Поскольку фамилий у меня много — и девичья, и мужнина, и служебная кличка Лавандос — был момент замешательства. У медперсонала.

10.20

Меня перевезли обратно в «люкс», там уже был Вася с деточкой. Тут я, конечно, многого не помню, но было до слез трогательно и хорошо.

И мы беседовали с Розой, звонили родителям и слали всем друзьям и знакомым смс-ки.

12.00

Потом нас отбуксировали в послеродовый отсек, в отдельные хоромы с холодильником, стеклопакетами, но без отопления. А за окном — январь. Правда, мне тут же принесли парочку обогревателей.

Вася был с нами очень долго и потом еще приезжал каждый день, пеленал Розу.

Было спокойно и светло. Хоть и холодно.

Как мы рожали Славика

Здравствуйте. Меня зовут Инна Берестова, я работаю на телевидении и снимаюсь в кино. Недавно я родила сына Славика. Присутствие мужа не обсуждалось. Он — отец, глава семьи, мой продюсер и друг. Он меня постоянно опекает и оберегает, я без него никак. С ним спокойнее, даже если будет сидеть и гонять шарики в наладоннике.

30 декабря 2012 года

О том, что рожать будем в районе Нового года, нам сказали давно. Мы сначала не верили, думали, что пронесет, ведь и шампанского хочется, и отпраздновать. Но потом решили, что это даже лучший праздник. Вечером 30-го я намотала себя на бигуди, намазала какую-то маску и с большим трудом (живот-то мешает) обновила педикюр. Подготовилась к родам…

19.30

Из меня вылилась огромная лужа воды. Началась суета, пришли врачи. Муж успел подружиться со всеми, пообещал помочь 31 числа с подарками для отделения и костюмом Деда Мороза. Так что ко мне относились очень тепло и внимательно.

19.50

Я сидела и лихорадочно красилась. Ну, как же так? Такое событие, а я «не при лице»? Зашла санитарка, робко напомнила, что меня все уже ждут рожать.

20.00

Бигуди успели «схватиться». Кудрявая-роскошная, бегом — на третий этаж, извиняясь за опоздание.

Этаж очень спокойный, светлый, никакой суеты. Меня отвели в родзал № 3 — красоты неописуемой помещение, просто фантастика. Все такое достойное, синенькое. Принесли сорочку, пестренький халатик, пожелали легких родов — красота. Я еще погуляла одна, покрутила всякие ручечки, попялилась в окно — а там Новый год, петарды, люди. Из окошка поулыбалась им. Зашла доктор — симпатичная, важная, сходу спросила, чего улыбаюсь, я ответила, что хорошо мне, оттого и улыбаюсь. Доктор очень доброжелательно сказала:

— Ну-ну…

Далее, чтобы больше не возвращаться к этому моменту нестыковки, скажу, что еще раз пять о мою улыбку кто-то спотыкался и выражал скепсис, и были моменты, когда я точно не улыбалась, но это ничего не меняло. Даже в самые грустные минуты мне было хорошо. Вот.

Пришла Алина Кирилловна.

20.50

Уложили в кроватку, датчики прицепили. Вообще, я бы лучше походила. Так и быстрее, и легче. Но когда Алина Кирилловна о чем-то просит, отказать невозможно. В кроватке меня муж и застал — вели его ко мне громко, весело, слышно было, что и он нашел со всеми общий язык.

Он пришел и немедленно начал все вокруг фотографировать для семейного фотоальбома.

21.20

Меня отключили от аппарата и отправили гулять по коридору, а муж уселся гонять шарики в наладоннике.

А у меня вдруг все схватки — не очень сильные и без того — прекратились. Хожу по коридору, даже бегаю. И ничего.

21.40

Ничего. Муж, видя, что есть минутка, попытался обсудить концепцию рекламной кампании телеканала. Я ему сказала, что хочу сниматься в кино. И что прямо со мной в соседней палате лежала какая-то очень известная то ли режиссер, то ли сценарист, о которой все отзывались с очень большим почтением. Муж, конечно, не мог отказать мне и пообещал, что разыщет ее и что мы снимем кино. Это было так здорово!!!

Потом пошла жаловаться акушеркам на свои схватки.

Они сказали — ок. И дали полтаблетки чего-то сладкого. Окситоцин… что-то в этом роде… А я сладкое ох люблю. С мужем не стала делиться — зачем отвлекать человека от шариков?

22.00

Ну, наконец-то. Нельзя сказать, что схватки — это приятно. Но вот тут как раз тот самый случай, когда «пусть мне будет хуже, но пусть будет обязательно!». Я снова ушла в коридор и там намотала километров сто, временами останавливаясь у окна. Иногда на пути попадались медсестры, спрашивали, как дела. Дела шли.

22.30

Муж выиграл все шарики мира, поговорил с кем-то по рабочим вопросам, от него требовали приехать в какой-то ночной предновогодний эфир. А он говорил: «Нет, я прямо сейчас подъехать не могу. Давайте попозже… Ну. не знаю, во сколько… Через часик… Или через три…»

А я пошла в душ. Начиталась, что в душе во время родов можно очень неплохо отдохнуть. Тем более тут и душевая своя имелась. Но чего-то архиудивительного не произошло, зато пол вокруг я залила порядком…

22.50

Схватки уже были достаточно ощутимые, и муж наконец смог приступить к делу — к массажу. Вместе пытались засекать время, но логики в появлении схваток не обнаружили и пока оставили это дело. Пришли люди во главе с Алиной Кирилловной, отправили меня в кровать, чтобы измерить сердцебиение детки и заодно поинтересоваться моими внутренностями. О, как же это мерзко — лежать с датчиками во

время схваток! О, как хочется двигаться — куда угодно и как угодно. Но фигушки… Сердцебиение детки было стабильным, а еще оно там все снова начало быстро раскрываться, и состоялся приблизительно такой врачебный разговор:

— Вот это вот сейчас колем внутривенно, а то порвется.

— Уже надо?

— Ну, ты же видишь…

— А вот это вот?

— И вот это вот тоже колем, а то можем не успеть…

Я ужасно всполошилась, боюсь уколов. Но никто не сжалился. Единственное, что мне пообещали, — катетер.

Думаю, это единственный момент во всех моих родильных приключениях, когда я хотела сбежать…

Но Алина Кирилловна велела не слушать меня и удерживать силой.

В итоге мне в вену действительно всунули катетер. Это было неприятно и страшно. Но скорее все же страшно, чем неприятно. Хотя на следующее утро его срочно пришлось снимать, поскольку вена начала воспаляться, но в течение дня катетер избавил меня от парочки неприятных уколов. В общем, не будьте такими, как я. Не преувеличивайте.

23.20

Схватки стали достаточно сильными и регулярными. Появились все симптомы того, что скоро будем рожать. Пришла еще раз акушерка (приходили часто, не забывали), сделала комплимент, сказала, что «рожать умею». Я ничего особенного не вытворяла. Единственное, что я пыталась делать, — расслабляться, как учила одна девушка-йог Катя. То есть схватка кааак навалится, а я ей как бы радуюсь. Как бы. Пытаюсь не зажиматься, даже пальцы расправляю, чтобы не кулаком, представляю себя прекрасным распускающимся цветком и так далее… Смешно, но помогает!

Не знаю, кем чувствовал себя муж, ему все время приходилось ходить за мной, прекрасным цветком, и массировать хоть что-нибудь.

23.50

Кажется, попыталась посмотреть в окно на петарды, кто-то стрелял. Ничего не увидела. Зато почувствовала, что уже пора бы… это… к столу. Родильному. Муж сходил за медсестрами. Нас снова осмотрели и сообщили задумчиво, что через полчасика. кажется, родим. Я сказала, что мне тоже так кажется.

У мужа спросили, звать ли его «на пуповину». Он согласился.

00.00

Побежали в родзал.

00.10

Пристроились на столе, надели бахилки, откалибровались. Потом начали действовать. Справились мы за три потуги, и пару раз я чуть не треснула пополам.

00.30

Детка что-то буркнул, его подняли высоко, потом позвали мужа. Как уж он там справился, чего насмотрелся и что прочувствовал — не говорит. Но пуповину перерезал хорошо. Потом маленького отдали мне…

И муж немедленно пристроился рядом, а фотоаппарат отдал медсестре, чтобы сфотографировала всю нашу счастливую шайку.

00.40

Зашивать меня не пришлось. Меня на каталку — и отвезли в синий родзал.

00.50

Пришел загадочно-молчаливый муж с малышом. Сказал, что нашего сына зовут Слава.

— Наконец у нас есть Слава!

И мы снова начали звонить всем и слать смс-ки.

Славик все время крепко спал, лапочка.

01.00

Муж сдал малыша медсестре и уехал в ночной эфир. И отмечать. А я еще повалялась одна в синем зале, подремала, удивляясь тому, что могу спать на спине и позвонки не расходятся. Потом принесли малыша, и нас всех увезли в послеродовое отделение.

А на следующий день был Новый год, и муж весь день провел с нами. Малыш был просто прелесть, мы не могли налюбоваться.

Я попросила Алину Кирилловну, чтобы она помогла найти ту девушку, режиссера. Она сказала, что она как раз рожает, к ночи родит, и завтра я сама с ней смогу спокойно поболтать. Она может даже ее в мою палату поселить, если я не против. Я была, конечно, не против!

Еще спустя какое-то время

Милка стояла в коридоре приемного отделения и ужасно скучала. Все старенькие девочки разъехались, все новенькие девочки пока еще не очень велись на знакомства. Тоска-а-а.

Тут у нее зазвонил телефон.

— Алле?

— Привет, не помнишь меня?

— Не.

— Ну, ты мне звонила как-то… Я не на тот номер смс-ку отправила… Ну? Любовница я! Забыла, что ль?

— А! — Милка радостно встрепенулась. — А то! Конечно! Ну, че? Как сама?

— Да вот, сижу на смене, тоскливо мне. Давай поговорим?

— Давай, не вопрос.

— Как живешь?

— Да я в роддоме.

— Да ты что?

— На сохранении. Через неделю, сказали, выпишут. А потом уже через три месяца сюда вернусь рожать.

— Ну. И чего интересного в роддоме?

— Ну, сейчас пока ничего. А вот в Новый год было дело. У нас девка одна, подружка моя, в одну ночь квартиру получила и мужа нашла. И мальчика родила 3 500. Назвали Ваней. Имя, кстати, древнееврейское, прикинь?

— Да ты что?

— Ну! Уж не знаю, что она с этой квартирой сделала… Кто сказал, что отдала кому-то из санитарок. Кто — что в пользу больницы… Кто — что в свою пользу… Но факт, что мне пока пользы никакой.

— А ты каким боком к квартире?

— Ну, как… Я ее морально все время поддерживала.

В общем, ждет меня в гости после выписки. Ну, напьемся — разберемся… Что еще… А тебя как звать-то?

— Рая.

— О, брендовое имя.

— Какое?

— Неважно. Погодь-ка, Райка…

В приемном стоял молодой мужчина с мальчишкой-подростком и девочкой лет семи.

— Вам кого? — строго спросила Милка.

— Нам? Нам Фимочку. Серафиму Петровну, санитарку.

— А чего надо? Она на четвертом этаже в послеродовом, занята!

— Скажите, что внуки приехали.

— А, ну, лады. Ща позову. Не уходите, — Милка сделала вид, что ей очень в лом, но на самом деле обрадовалась хоть какой-то движухе.

Шла не торопясь, с достоинством. Гордо несла свой живот в розовом костюме.

— Эй, Райка? Але? Ты еще здесь? Ну, а теперь ты рассказывай, как ты живешь?

— Да нормально живу. Как все. Работа, дом, семья.

— Ну, и правильно. Так и надо.

Скоро весна. Скоро прилетят аисты.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Тамара Лисицкая
Поцелуй аиста

26 декабря. БОЛЬ

Около девяти месяцев назад

Около шести месяцев назад

Около двух лет назад

Около девяти месяцев назад

ИСТОРИЯ КАТИ

Около шести месяцев назад

27 декабря. ТЕЛО

Около года назад

Около пятнадцати лет назад

Около девяти месяцев назад

ИСТОРИЯ ЯКОВЛЕВНЫ

Около года назад

Около десяти лет назад

ИСТОРИЯ ПОЛИНЫ

Около девяти месяцев назад

28 декабря. КАРЬЕРА

Около двух лет назад

Около двух с половиной лет назад

ИСТОРИЯ СТЕПАНОВНЫ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Около одиннадцати месяцев назад

Около года назад

ИСТОРИЯ НИНЫ

29 декабря. ИЗМЕНЫ

Около девяти месяцев назад

ИСТОРИЯ АНЖЕЛИКИ ЭМИЛЬЕВНЫ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Около девяти месяцев назад

30 декабря. ЖИЗНЬ

Около девяти месяцев назад

ИСТОРИЯ ФИМОЧКИ, РАССКАЗАННАЯ ЯКОВЛЕВНОЙ

Около девяти месяцев назад

ИСТОРИЯ СВЕТЛАНЫ

Около тринадцати лет назад

Около двадцати пяти лет назад

31 декабря. ЧУДО

Около девяти месяцев назад

СПИСОК, НАПИСАННЫЙ ФИМОЧКОЙ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Как я рожала Ричарда

Как мы рожали Розу

Как мы рожали Славика

Еще спустя какое-то время