Путешествие на юг

ЭЙ ТЫ, ЗДРАВСТВУЙ!

Пьеса в двух действиях, восьми картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В а л е р к а — 15 лет.

М а ш а — 15 лет.

Пантомима по авторскому замыслу — четыре человека, но возможно — шесть, восемь и десять.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

…Эй ты, здравствуй!

Слева, почти на авансцене, — часть высокого дощатого забора. Вся площадь сцены от забора направо — двор дома Дороховых. От улицы двор отделен невысокой, имеющей чисто символическое значение оградой из разнокалиберных, пригнанных друг к другу камней. Во дворе — стол, стулья, качалка. Для игровой площадки этого достаточно, однако фантазия художника может дополнить антураж предметами быта приморского городка и яркими пятнами южной флоры.

На столе, на стульях — ящички, кольца, шпаги, детали иллюзионной аппаратуры. В центре двора — высокий, по горло человеку, узкий черный ящик. На ящик наклеена старая афиша — иллюзионист во фраке. Броские буквы: «Альберт Гвидо». Раннее утро. В а л е р к а — он в выгоревших джинсах и тельняшке, — опустившись на корточки, начищает лезвие шпаги. Откуда-то издалека раздается звук трубы. Мелодия эта — интродукция к сценам пантомимы. Поэтому очень важно придать ей некую фантастическую тембровую окраску, выделив из всех остальных закулисных звуков спектакля: пароходных гудков, музыки на пляже и т. д. Валерка, опустив шпагу, потянулся навстречу звуку, но в это время отодвигается одна из досок забора, и оттуда выглядывает  М а ш а.

М а ш а (с непосредственностью, свойственной доброжелательным людям). Эй ты, здравствуй! Меня Машей зовут.

В а л е р к а (посмотрев на Машу, без энтузиазма). Учту.

М а ш а. А ты Валерка Дорохов — я знаю. Ты вчера с рыбаками за кефалью ходил, а до этого на два дня в больницу к отцу уезжал.

В а л е р к а. В четверг, между прочим, я изволил посетить кинотеатр под названием «Курзал». Пригодится, если будешь мою биографию писать.

М а ш а (не уловив иронии). Я только в пятницу приехала. Я здесь у бабки живу.

В а л е р к а. У Таисьи, что ли?

М а ш а. Ага. Я и прошлым летом жила, только ты тогда в лагере был.

В а л е р к а. Мать упекла… Пролезай.

М а ш а (пролезая в щель). Некогда мне, жильцы в магазин просили сходить… Что это у тебя?

В а л е р к а. Шпага.

М а ш а. А, это чтобы глотать? Мне бабка говорила, что у тебя шпагоглотатель живет. (Читает афишу.) «Альберт Гвидо»… Испанец?

В а л е р к а. Вообще-то он Семен Семенович Лещинский, но для цирка лучше, когда Гвидо.

М а ш а. Во фраке он на дирижера похож. А в пижаме — на счетовода нашего. Я целый час наблюдала. Старенький он. (Словоохотливо.) Вчера по телеку из цирка передача была. Клоуны. Один — маленький, другой — с телеграфный столб. Маленький от этого столба убегал, а потом остановился да торк его кулачком. Тот и опрокинулся, будто его трехпудовой гирей зашибло. (Смеется.) Смешно?

В а л е р к а. Не знаю. Наверно, смешно.

М а ш а (убежденно). Смешно. Бабка под стул со смеху сползла. (Прошлась по двору.) А этот у тебя живет, Николай, — он кто?

В а л е р к а. Гомо сапиенс.

М а ш а. Кто?!

В а л е р к а. Человек.

М а ш а. Чудной. Калитку нам починил. Бабка полтину вынесла — не берет. Рубль принесла — опять не берет. Я, говорит, вам так, за ваши красивые глаза починил. С каких же это доходов он миллионщик такой, что деньги ему не нужны?

В а л е р к а. Токарь он. Отдыхать приехал, а не рубли собирать.

М а ш а. А если отдыхать, чего он второй день в сарае топором стучит? (Дотронулась до ящичка, из-под распахнувшейся крышки выскочил цветок.) Господи!

В а л е р к а. А ну, растворись!

М а ш а. Прости. (Пытается водворить цветок обратно.)

В а л е р к а. Говорить пришла — говори, руки не распускай. У нас сейчас по одной половице надо ходить. Семен Семеновича уговорили выступить в клубе моряков. Мы ему аппаратуру мастерим. В сарае вон ящик лежит. Будем в нем голову от туловища отделять. Сунешься в него и — привет. Голова профессора Доуэля. Усекла?

М а ш а (заглянув в невидимую зрителям дверь сарая). Страсти-то! Вчера Вера — жиличка твоя — подходит к сараю и Николаю и говорит: «А что, у отца-то большая семья?» (Смеется.)

В а л е р к а. Ну.

М а ш а. Смешно. Он топориком тюкает, а она ему: «А что, у отца-то большая семья?» Так прямо стихами и говорит.

В а л е р к а. Слушай, ты откуда взялась?

М а ш а. Я? Из Воронежской области. А что?

В а л е р к а. Ты свое чувство юмора шепотом проявляй. Спят у меня.

М а ш а. Вечером она сапожки надела — я заметила, нынче у городских мода на сапожки пошла, — и с Николаем под ручку по улице вниз. А дома у нее муж. Почтальонша говорит: телеграммы шлет через день.

В а л е р к а. У тебя что, пункт наблюдательный там?

М а ш а. Ага. Я вчера весь вечер в щелку глядела. У нас жильцы скучные, не то что у тебя. С пляжа придут, пообедают и спят. А потом в карты играют или в слова… Народищу в город понаехало — жуть! Вечером по набережной будто демонстрация идет. (Опускается на корточки рядом с Валеркой.) Помочь?

В а л е р к а (протягивает Маше вторую шпагу, тряпку и мел). Не проглоти.

М а ш а (смеется; отвечая на его недоуменный взгляд). Я когда остроумное услышу — обязательно засмеюсь. Иногда не смешно, а я все равно — из вежливости смеюсь… Ты всегда молчаливый такой?

В а л е р к а. Я не молчаливый, я немногословный — разница.

М а ш а. А я, наоборот, поболтать люблю. Я рот раскрою, а из меня слова будто щепу по течению несет.

В а л е р к а (рассматривает свое отражение в лезвии шпаги; вдруг). Машка, а ну представь, каким я стану десять лет спустя.

М а ш а. Как?

В а л е р к а. Перед мысленным взором, дуреха. Мысленный взор у тебя есть?

М а ш а. Есть.

В а л е р к а. Вот и вообрази.

М а ш а (подумав). Глаза закрыть?

В а л е р к а. Закрой.

М а ш а (закрывает глаза, сосредоточивается). Не могу. Я на солнце смотрела, у меня перед глазами круги плывут… Валерка, а обедаешь ты где?

В а л е р к а. Мать буфетчице из «Ореанды» деньги оставила. Я прихожу и ем, а она платит потом.

М а ш а. А правда, что у тебя мать на Мадагаскаре сейчас?

В а л е р к а (кивает). Штурман дальнего плавания она.

М а ш а. А почему у тебя отец так долго в больнице лежит?

В а л е р к а. Не твое дело, курица. Работай давай.

М а ш а. Ой! (Вскочив, прислушивается.) Дверь хлопнула. Бабка встала. А мне еще розы срезать… Пока.

В а л е р к а. Гуд бай.

М а ш а. Ты доволен, что я к тебе в гости пришла?

В а л е р к а. Вполне.

М а ш а. Я еще вчера гвозди вытащила из доски. Я давно хотела подружиться с тобой.

В а л е р к а. Странная ты.

М а ш а. Чем?

В а л е р к а. Не размышлял еще. Странная — и все.

М а ш а. Ты подружись сперва, потом про меня размышляй. А то меня невзначай и за дурочку можно принять. Я вся сквозная, под чужим взглядом, как на ветру, стою. Меня и мать ругает, что ни одной мысли при себе не держу… Пока.

В а л е р к а. Прощались уже. Уползай.

Маша нырнула в щель, задвигает доску. Валерка подходит к афише, задумался. Снова зазвучала труба. Входят  ч е т в е р о — пантомима. На них пестрая цирковая униформа: сейчас они ассистенты иллюзиониста. Становятся у Валерки за спиной. Первый из пантомимы подает Валерке фрак, второй — цилиндр. Третий приклеивает ему восточную бородку. Четвертый набрасывает ему на плечи шелковую накидку. Возникает музыка — скрипка.

В а л е р к а - и л л ю з и о н и с т (в пространство). Уважаемая публика! Мужчины и женщины! Дети, взрослые, старики!

Четверо бесшумно аплодируют.

В мире иллюзии так просто сделать всех вас счастливыми. Подойди сюда, девочка… нет-нет, не ты — другая, с голубыми печальными глазами. (Берет возникшую в руках одного из ассистентов куклу, протягивает ее воображаемой девочке.) Вот видишь, ты счастлива, ты, улыбнулась… Нет-нет, не стоит благодарности. Это я благодарю тебя за прекрасную улыбку… А вы, озабоченный гражданин с портфелем? У меня есть для вас дудочка — чудесная дудочка. Але! (Берет возникшую в руках второго ассистента дудочку.) Вы доставите так много радости вашему начальнику. (Играет на дудочке.)

Четверо танцуют.

Вот видите, как быстро подписан приказ о вашем повышении… Чем же мне утешить вас, дедушка? Так грустно расставаться с солнцем и друзьями. Я подарю вам то, что делает человека бессмертным. (Берет из рук третьего ассистента нечто невидимое, протягивает «старику».) Берите-берите, пожалуйста, берите вот это. Не смущайтесь тем, что подарок мой неосязаем. Это талант. Вы напишете чудесную сказку — и навсегда останетесь в этом мире… Вы видите, как просто сделать всех вас счастливыми — мужчины и женщины, дети, взрослые, старики!

Четверо бесшумно аплодируют.

М а ш а (возникает в щели забора, шепотом). Валерка! (Громче.) Валерка!

Ассистенты снимают с Валерки фрак, цилиндр, накидку, отклеивают бороду, кланяются ему и исчезают.

Ты бабке не говори, что я здесь была.

Валерка смотрит на нее, не отвечая.

(Оглядывается, пролезает в щель, осторожно задвигает доску.) Сказать, почему у меня к тебе интерес?

В а л е р к а. Валяй.

М а ш а. Потому что бабка не любит тебя. Она говорит: «Жильцы у него — кто первый постучал, тот и живи».

В а л е р к а. Дурочка. Это у вас жильцы, а у меня — друзья.

М а ш а. «Друзья»! Какие же это друзья, если ты их до этого и в глаза не видел? А правда, что ты денег с них не берешь?

В а л е р к а. Правда.

М а ш а. Ненормальный. А почему?

В а л е р к а. Не знаю. У нас всегда кто-нибудь живет — то родственники, то друзья.

М а ш а. Почтальонша говорит, письма к вам пачками, будто в контору, идут.

В а л е р к а. Ну.

М а ш а. Мне нравится. А бабке нет. Эка, говорит, невидаль — друзья у них по всей Расее живут, письма шлют. А что труда составляет письма-то слать? Четыре копейки конверт — всего и дедов. И еще, говорит, проверить надо — берет он с жильцов деньги или нет.

В а л е р к а. Проверяли уже. Милиционера тогда до калитки она довела.

М а ш а. Добра она тебе хочет. Непутевым, говорит, растет. Ты чего отвернулся?

В а л е р к а. Да нет, слушаю. Цитируй давай.

М а ш а. В отца с матерью он, говорит, бесхозяйственным пошел, да от жильцов потворство одно… Эх ты, голова! Не каждый в большие-то люди выходит, а без чинов с таким понятием много ли наживешь? Иллюзионщик твой — знаменитый артист, говорят, а дома не нажил. На старости лет по чужим людям живет.

В а л е р к а (обернувшись, резко). Все?

М а ш а (осеклась). Все.

В а л е р к а. Змея — вот ты кто. Ты зачем приползла? Гадости говорить? А ну, под свою колоду ползи!

М а ш а (оглянувшись на забор). Тшш! Валерка, ты что? У меня же к тебе интерес.

В а л е р к а. Ну и сиди у своей щели, изучай.

М а ш а. Это не я странная, а ты. Я таких не встречала еще.

В а л е р к а. Ходишь не там.

М а ш а. И в деревне у нас таких нет.

В а л е р к а. Есть. Только они на другой улице живут.

М а ш а. Валерка, ты не обижайся на мои слова… Не уходи… Давай друг другу руки пожмем.

В а л е р к а. Зачем?

М а ш а. Я дружить пришла. Чтобы мир.

В а л е р к а. Простота. (Усмехнувшись, пожимает протянутую руку.) Довольна?

М а ш а. Ага. Я ведь тут одинокая, ни с кем не подружилась еще. И не кричи на меня, ладно? Никогда не кричи. У меня от крика мурашки по спине… На пляж пойдешь?

В а л е р к а. Репетиция у меня. Я у Семен Семеновича главный ассистент.

М а ш а. А я у моря с приезда только раз была. Захлопоталась. А еще бабка говорит…

В а л е р к а. Опять понесла?!

М а ш а. Это не про тебя. И чего, говорит, к югу такое стремление у людей? Что в нем, в море-то? Медузы да соль. Мы, говорит, смолоду в речках купались, не знали этого баловства.

В а л е р к а. Лицемерка она, бабка твоя. Будешь при ней рот разевать, она и тебя в лицемерку превратит. Если бы люди речки предпочитали, кто бы ей в день по рублю за койку платил? Вон она — бабка твоя.

Маша испуганно оглядывается.

Забор. Памятник мировоззрению. На весь город один. Чтобы через него к нормальным людям попасть — доски тайком отрывать надо.

М а ш а. Тшш!

Валерка, махнув рукой, отворачивается.

Она мне родня, я права не имею ее обсуждать… Валерка, а шпаги эти зачем?

В а л е р к а (угрюмо). Ящик протыкать. Сюда человек входит, а его шпагами — насквозь.

М а ш а. Поверила я. Ха!

В а л е р к а. Не притрагивайся. И на доску не наступи — улетишь. Как на вулкане живем.

Где-то далеко в порту ударили склянки.

Ого, восемь уже! Заспались мои. (Идет к, дому.)

М а ш а. Валерка, я считаю, мы уже подружились с тобой, да?

В а л е р к а. Считай.

М а ш а. Значит, можно, я буду к тебе приходить?

В а л е р к а. Являйся. «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

М а ш а (смеется). Чудики вы. Сперва Вера, теперь ты стихами заговорил. А старичок вчера песню запел. Мне минуло, дескать, семнадцать лет. Лысый, как ладонь, а минуло семнадцать лет.

В а л е р к а. Чухлома. (Уходит.)

Маша прошлась по двору. Осторожно, закрыв глаза, ступила ногой на доску. Ничего не произошло. Подходит к высокому ящику, ощупывает его. Оглянувшись, не видит ли ее Валерка, приоткрывает некое подобие дверки. Заглядывает внутрь, забирается в ящик. Прикрывает за собой дверку. Осторожно приподнимает голову, огляделась, запела, пританцовывая: «Мне минуло семнадцать лет, семнадцать лет, семнадцать лет, мне минуло семнадцать лет — ча-ча-ча». Услышав приближающиеся шаги, поспешно прячет голову. Входит  В а л е р к а. Потянулся. Берет в руки шпагу.

В а л е р к а (сделав несколько выпадов, декламирует строфу из стихотворения Новеллы Матвеевой).

Ах ты фокусник, фокусник-чудак!

Поджигатель бенгальского огня!

Сделай чудное чудо; сделай так,

Сделай так, чтобы поняли меня!..

(Подходит к ящику и, вставив острие в незаметную издали щель, протыкает ящик насквозь.)

М а ш а. А-а-а! (Высунув голову, со страхом смотрит на эфес, потом на торчащий с другой стороны конец шпаги.)

В а л е р к а (сперва опешил, потом рассмеялся). Ты не курица, Машка, и не змея. Ты — овца. И будешь ты у меня на вертеле поджариваться над огнем. (Хватает вторую шпагу, протыкает ящик.)

М а ш а (почти беззвучно). А-а-а! (Вываливается из ящика, ощупывает себя.) Псих!

В а л е р к а (с третьей шпагой в руке, фехтуя с воображаемым противником). А еще лазутчик… лазутчик с вражеского двора!.. И будет тебе за это не дружба… а мучительная смерть!

Маша пятится к забору от наступающего Валерки, проскальзывает в щель.

(Вонзает шпагу в забор.) И пригвоздил ее к позорному столбу! Ура-а! (Хохочет.)

М а ш а (появившись в щели забора). Дурак!

КАРТИНА ВТОРАЯ

А глаза-то у тебя зеленые.

Как у кошки нашей… Смешно.

На следующий день.

Еще до поднятия занавеса или до освещения сцены возникают звуки трубы. Затем — музыка. На сцену, прижимая к груди пустой портфель, вбегает  В а л е р к а. И, как всегда, когда мы даем волю его воображению, появляются  ч е т в е р о — пантомима. Сейчас они бегут за ним, опустив головы и высоко поднимая колени, так, как бегут бегуны на коротких дистанциях. Впрочем, они просто копируют движения Валерки, который, очевидно, в данную минуту представляет себя рекордсменом мира. Стремительность этого бега условна — это бег почти на месте. Первый и второй из пантомимы опережают Валерку и протягивают перед ним невидимую финишную ленточку. Валерка разрывает ее грудью, и теперь уже третий и четвертый, опередив его, держат перед ним ленточку финиша, а первый и второй бесшумными овациями приветствуют победителя… Неожиданно темп музыки меняется. Валерка берет портфель в руки. Теперь он — то ли видный дипломат, то ли вернувшийся на землю звездолетчик — шествует, сопровождаемый пантомимой, которая представляет ему встречающих его официальных лиц… И снова меняется темп музыки. И перед нами разыгрывается футбольная пантомима, в которой Валерке отведена роль знаменитого вратаря.

Все это происходит на улице города, точнее — на набережной.

Часть парапета. Медицинские весы, закрытые на тяжелый амбарный замок. Табурет.

Входит  М а ш а. Снимает замок. Достает из хозяйственной сумки и надевает белый не по росту халат. Садится и, достав из кармана горсть монет, пересчитывает деньги.

Сейчас Валерка и Маша не видят друг друга, они пребывают для нас как бы в двух разных проекциях. Но вот Валерка замечает Машу.

Музыка умолкает. Пантомима покидает сцену.

В а л е р к а (подкравшись к Маше). Кошелек или жизнь?!

М а ш а (вздрогнув, поспешно прикрывает деньги, оглядывается). Тьфу!

В а л е р к а. Ух ты, наторговала! Интересно, чего будет, когда черешня кончится? Гляди, она тебя в рабство продаст.

М а ш а (продолжая пересчитывать деньги). Не продаст, не в Америке живем.

В а л е р к а. Разве что. Ух, Машка, утро какое — помереть! (Сложив ладони рупором.) Э-ге-гей, море-е!

М а ш а. Рехнулся, да?

В а л е р к а (так же). Э-ге-гей, люди-и!

М а ш а. Ну никогда не сходится. Бабка не верит — думает, я потихоньку от нее мороженое ем.

В а л е р к а. Если подозревает — ешь. Назло. Давись, но ешь… Между прочим, в Америке работорговля тоже отменена. (Становится на весы, взвешивается.) Знаешь, как Таисья свою должность объясняет? Я, говорит, на государственной службе при весах состою… Поросенок на тебе, торговля на тебе, теперь еще и весы.

М а ш а. Некогда ей. Жильца нового пустили к себе.

В а л е р к а. Куда?!

М а ш а. А чердачок у нас есть.

В а л е р к а. «Чердачок»!.. Ничего, пансионатов понастроят — кончатся ваши рубли.

М а ш а. На всю Россию на выстроишь. Чем больше строят, тем больше людей.

В а л е р к а (после паузы, вдруг). Машка, дай мне до первого четыре рубля.

М а ш а. Зачем?

В а л е р к а. Не дашь — утоплюсь.

М а ш а. Топись… У бабки моей попроси.

В а л е р к а. Выпросишь у нее!

М а ш а. Тогда у жильцов.

В а л е р к а. Еще чего — у жильцов. (Сев на парапет, помолчал, рассмеялся.) Лихо ты вчера из ящика вывалилась. Акробатический этюд.

М а ш а. Спасибо скажи. Другая бы «караул» стала кричать. Я прошлой зимой под лед провалилась. Ты бы небось «тону» заорал, а я навалилась на льдину и лежала молчком.

В а л е р к а. Художественный свист.

М а ш а. Ей-богу. Мальчишки недалеко играли в хоккей. Думаю: не может быть, чтобы люди не почувствовали беды.

В а л е р к а. Ну и как?

М а ш а. Почувствовали, ничего. Две ночи я потом в школьном чулане спала, домой боялась прийти. Меня мать за всякую вину ремнем бьет. По пятибалльной системе — от одного до пяти.

В а л е р к а. Воспитаньице! Что же ты, как при старом режиме, на лавку ложишься и ждешь?

М а ш а. Зачем? Бегаю я. Она меня при входе в избу подкарауливает. Как ни изворачивайся, а сколько положено — даст.

В а л е р к а. Я бы от такой матери на полюс сбежал.

М а ш а. А по-моему, правильно, что ремнем. Когда виноват — наказание не страшно. Подумаешь, три раза стегнет. Поболит, и все. Мне главное, чтобы не кричали на меня. В крике человек забывает себя, он слова отыскивает пообиднее, побольней. Он потом и сам пожалеет, а ты помнишь эти слова. Всю жизнь.

В а л е р к а. Отец воспитывает тоже ремнем?

М а ш а. Сбежал от нас отец.

В а л е р к а. Куда?

М а ш а. Обыкновенно, в город сбежал. Он у нас на балалайке играл. Вообще-то он механиком работал при мастерских, а на балалайке просто так, для души. А тут самодеятельность из области приехала. Шефы. Буфетчица частушки пела у них. (Запела.) «Подружка моя…» (Оборвав частушку, улыбнулась.) Она пела, а отец ей на балалайке играл… Влюбилась она в отца, сманила от нас. Красивый он, в него влюбиться легко… Мы с сестрой в него пошли. И статью, и лицом. Гляди, какие глаза у меня! Я на ресницах пять спичек могу удержать. Теперь на улыбку гляди. (Старательно улыбается.)

В а л е р к а. Нос картошкой у тебя.

М а ш а. Ничего не картошкой. Курносый. Нынче все русское в моде, даже носы. Ты года через три на меня посмотри. Я соком нальюсь — меня от сестры не отличишь. А она девка видная, ладная, кровь с молоком. Она где ни пройдет, на нее мужчины глядят.

В а л е р к а (кричит за парапет). Люди, ой, люди! Наш город почтила своим посещением знаменитая красавица века Мария…

Маша оттаскивает его от парапета.

Слушай, Машка, а как фамилия твоя?

М а ш а. Если на тебя находит — дома сиди.

В а л е р к а. Нет, правда, как?

М а ш а. Балагуева.

В а л е р к а (оттолкнув Машу). Вот ты мне, Балагуева, объясни. Если ты веришь, что люди не могут бросить тебя в беде, зачем ты над медяками своими, как Кощей Бессмертный, трясешься? Жадные люди не верят в доброту.

М а ш а. Не жадная я.

В а л е р к а. Добрая, да?

М а ш а. Расчетливая. Мы дома приучены деньги считать.

В а л е р к а. И гордости в тебе нет.

М а ш а. Это почему?

В а л е р к а. Ты после вчерашнего обязана была не разговаривать со мной.

М а ш а. А я не разговаривала. Это ты ко мне первый подошел.

В а л е р к а (удивленно посмотрев на нее). Правильно, я.

М а ш а. И вообще у нас, у деревенских, гордости больше, чем у городских. Нам иначе нельзя. Вы тут как муравьи. Столкнулись и разошлись, может, не встретитесь никогда. А у нас каждый поступок на виду, каждое лыко в строку. Вот и стараешься гордость свою не уронить… Валерка, а зачем деньги тебе?

В а л е р к а. Секрет. (Идет.)

М а ш а (вслед, зло). Ну и катись!

В а л е р к а. Что?!

М а ш а. Не навязываюсь, катись!

В а л е р к а. Ха! Глядите, обиделась! (Подходит к Маше, в спину.) Эй!

Маша не отвечает.

Эй, Софи Лорен!

Молчание.

Дядька приезжает ко мне.

М а ш а (быстро оборачивается). Какой?

В а л е р к а. А черт его знает какой. Матери двоюродный брат. Телеграмму прислал: «Буду Симферополе девять утра». Сюда пока доберется — часа три. Пойду к двенадцати на автостанцию встречать.

М а ш а. А как же ты узнаешь его?

В а л е р к а. Фамилия у него материнская — Синько. Я около каждого автобуса буду кричать: «Товарищ Синько!» Кто отзовется, тот и родня.

М а ш а (подумав). Правильно. Ну а деньги зачем?

В а л е р к а. У нас заведено — родственников или друзей обедом встречать. А я, понимаешь, в кладовку заглянул — ничего. Торричеллиева пустота.

М а ш а. Тебе мать на руки денег совсем не дала?

В а л е р к а. Дала. Только вылетел я в трубу. Прогорел.

М а ш а. Куда же ты их?

В а л е р к а. Не все равно? Были, да нет.

М а ш а. Опять?

В а л е р к а (вытягивается, чеканно). На приобретение необходимых мелочей для изготовления иллюзионной аппаратуры, как-то: лампочек — пять штук, бумаги цветной — пять листов, черного бархата — один метр. Всего на двадцать восемь рублей, копеек — ноль-ноль.

М а ш а. Да ты что? Двадцать восемь рублей! Пусть бы иллюзионщик из своего кармана достал.

В а л е р к а. Откуда у него? На пенсию живет… Ты ему об этом не проговорись. Я сказал, что из клуба принес… Ничего, Машка. Я почти рубль по карманам наскреб. Хлеба куплю, молока, колбасы. С голоду не помрет. Ты бы хотела, чтобы у тебя денег — куры не клюют?

М а ш а. А зачем? Все равно бы бабка отобрала. А ты бы хотел?

В а л е р к а (по секрету). А я бы, Мария Балагуева, хотел. Я бы их Таисье отдал. Пускай бы она вокруг себя каменный забор до небес возвела, чтобы даже голоса ее не слыхать было. (Забрав портфель, идет.)

М а ш а. Валерка!

Валерка останавливается.

А я бы и в каменном заборе лазейку нашла. У меня к бабке любопытства нет, а к тебе есть. (Смеется.) А правда, что ты в прошлом месяце мать с четырьмя детьми к себе запустил?

В а л е р к а (подняв два пальца). Планетами и астероидами клянусь!

М а ш а. Бабка говорит: все жильцы в одну ночь съехали от нее. И интуиция у меня на тебя есть. Вот ты все смеешься, а я чувствую, что-то невеселое в тебе сидит, гложет тебя.

Где-то вдали, на пляже, включили магнитофон. Маша прошлась вокруг весов движениями твиста.

В а л е р к а. Ого, деревня дает.

М а ш а. Твист у нас из моды вышел. Райцентр опять к шейку перешел… А у нас в школе комсомольское бюро постановило западным влияниям не потакать. У нас учитель физкультуры свой танец придумал. Показать?

В а л е р к а. Изобрази.

Маша показывает танец — смесь твиста, краковяка и вольных гимнастических упражнений. На фоне далекой танцевальной музыки возникает мелодия трубы. Валерка отходит к парапету, но еще продолжает наблюдать за Машей. Звуки трубы повторяются. Входят  ч е т в е р о — пантомима. Они в белых медицинских халатах, белых шапочках, рукава, как у хирургов, закатаны по локоть. Становятся у Валерки за спиной. Вся сцена погружается в темноту, но одновременно разгораются прожекторы, направленные на Валерку. Маша теперь не видна, но музыка танца продолжает звучать на протяжении всей последующей сцены.

(Обращаясь к воображаемому собеседнику.) Прошлой весной я вернулся из школы и увидел, что он чинит оконную раму. А ведь до этого он тоже с самой осени не вставал с постели. Я побежал к нему, и он тоже сделал мне два шага навстречу. Но тут у него начался приступ кашля, он, как всегда, быстро отвернулся и выставил руку, будто хотел оттолкнуть меня. Он всегда держался на расстоянии, не позволял трогать его вещи и, наверно, ни разу за всю мою жизнь не прикоснулся ко мне… В тот день пришли его друзья. Мама угощала их ранней клубникой, и папа говорил, что впервые чувствует себя так хорошо… А потом папины друзья отвезли нас в порт. На военном катере мы ушли с ними в море. Мы стояли на капитанском мостике, и командир что-то громко рассказывал, стараясь перекричать ветер. Папа был таким худым и таким штатским рядом с великолепным капитаном, а я все равно гордился им. Я знал, что тогда он вот так же стоял на капитанском мостике. Была война. И нынешний командир был на его катере рядовым матросом.

Движение в группе пантомимы. В руках стоящего справа появляется папка. Она переходит из рук в руки. Стоящий слева раскрывает ее, протягивает Валерке.

(Не заглядывая в папку.) Да, товарищ профессор, я знаю. Вы разговариваете со мной как со взрослым, и я очень благодарен вам. Но дело не только в истории болезни.

Папка исчезает.

Я расскажу самое главное. Я расскажу, почему он лежит сейчас в этой палате… Это было в середине войны. Была зима. И он был тогда совсем еще молодым командиром. Он сопровождал транспорт, который шел из горящего Севастополя в Новороссийск. Женщины, дети, старики. И когда немецкая подводная лодка выпустила по транспорту торпеду, он развернул катер и повел его торпеде наперерез… В живых остались двое — папа и тот самый матрос. Уже темнело. С транспорта подобрали только матроса, а папу не нашли и решили, он утонул. А он был жив и до утра продержался в ледяной воде… Восемь лет он пролежал в санаториях и госпиталях. Тогда тоже говорили, что каждую весну он может умереть. Но он приехал в этот город почти здоровым, встретил мою маму и навсегда поселился здесь.

Та же игра, что и с папкой, но теперь Валерке протягивают рентгеновский снимок.

Да, я знаю, товарищ профессор. Я видел все ваши снимки. Но ведь можно дышать и одним легким. Даже частью одного… Я хочу, чтобы вы поняли. Пусть он останется с нами. Пусть даже прикованный к постели, но с нами, живой.

Четверо — пантомима — отступают к кулисе направо.

(В отчаянии, невидимому собеседнику, отступающему вместе с пантомимой.) Товарищ профессор… Товарищ профессор! Всегда что-нибудь можно сделать… Всегда…

Четверо исчезают.

Сцена освещается.

М а ш а (заканчивает свой танец, комментируя его). Голова вверх — гордость, улыбка — счастье. И руки — вот так: бросаешь зерно — косишь траву, бросаешь зерно — косишь траву. Называется «целина». Ну как?

В а л е р к а. Убеждает.

М а ш а. Правда? Нам не очень нравилось, мальчишки вообще отказываются его танцевать. А завуч настаивает. Пластический рисунок, говорит, вполне соответствует стремлению здоровой духом молодежи к идеалам раскрепощенного труда. (Помолчав, задумчиво делает несколько па.) Валерка, а убеждает в чем?

В а л е р к а. В том, что дураков у нас — пруд пруди. Ноги бы вашему физруку пообломать.

М а ш а (опешила, потом рассмеялась). А я думала, понравилось тебе… Ой, Валерка, жилец-то наш новый — телепат. Ей-богу! Ты в телепатию веришь?

В а л е р к а. Считается — идеализм.

М а ш а. Какая разница, чем считается, если есть. Я, например, верю. (Поворачивается к нему спиной.) Смотри мне в затылок… Смотришь?

В а л е р к а. Смотрю.

М а ш а. Думай теперь. Сосредоточенно думай. Предмет вообрази. (Закрывает глаза, ощупывает руками воздух.) Так… так… ага… круглое… ягоды… много ягод… Думай, думай… Ведро теперь… Черешня в ведре.

В а л е р к а. Свихнешься ты на базаре своем.

М а ш а. А ты думал про что?

В а л е р к а. Про тебя. Чего в тебе больше — глупости или ума?

М а ш а. Ума. Я жутко умная. Только я как собака: все понимаю, а выразить не могу… Теперь ты повернись. Я буду думать, а ты старайся мою мысль поймать… Потом усмехаться будешь, поворачивайся давай. (Сосредоточенно смотрит Валерке в затылок.) Ты волю расслабь. Глаза закрой… Возникло?

В а л е р к а. Сова.

М а ш а. Почему сова?

В а л е р к а. Не знаю — сова.

М а ш а. А я шпагу задумала.

В а л е р к а. Контакт нужен.

М а ш а. Какой?

В а л е р к а. Обыкновенный. Ладони мне на виски положи.

М а ш а. Так?

В а л е р к а. Попробуем — скажу. В затылок смотришь?

М а ш а. Ага.

В а л е р к а. Внушай.

М а ш а (засмеялась). Ой, Валерка, уши горячие у тебя.

В а л е р к а. Ну и что?

М а ш а (не сразу, тихо). Ничего. (Медленно опускает руки.)

В а л е р к а (постояв с закрытыми глазами, оборачивается). Чего же ты?

М а ш а. Не хочу.

В а л е р к а. Гипнотизируешь меня?

М а ш а. А глаза-то у тебя зеленые. Как у кошки нашей… Смешно.

В а л е р к а. Плевать. Давай еще раз попробуем. Вдруг произойдет. (Поворачивается к Маше спиной, закрывает глаза.)

Но Маша смотрит не на него. В странной задумчивости она посмотрела на море, опустила глаза… замечает Валеркин портфель. Неторопливо достает из кармана деньги, кладет в портфель, отходит от Валерки, присаживается на весы.

Катер… Погоди-погоди… Вырисовывается. Фрегат.

М а ш а (отсутствующе). Ага.

В а л е р к а (рассмеялся). Кошку я увидел. Вот тебе и «ага». Водят друг друга за нос, а притворяются, что научный эксперимент. (Посмотрел на часы.) Купание побоку, а то в магазин не поспеть. (Выгребает из портфеля мелочь, перекладывает в карман. Нащупал пятирублевую бумажку, рассмотрел, присвистнул.) Материализация мечты! Машка, гляди — пять рублей! Ха-ха! А я, миллионер, унижался перед тобой. Весь дом перерыл, а в портфель не догадался заглянуть. Бумажечка завалялась — ничего себе. Будет у родственничка пир. (На радостях шлепнув Машу по затылку, убегает.)

Маша некоторое время продолжает пребывать все в той же странной задумчивости, потом запирает весы на амбарный замок, вешает дощечку: «Закрыто на обед».

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

…равняется любовь.

Прошел еще день.

Часть пристани. Дощатый настил. Сваи.

Намотав на палец леску, В а л е р к а  ловит бычков.

Входит  М а ш а  с хозяйственной сумкой, переброшенной через плечо. Происшедшая в ней перемена заметна сразу. В походке, в манере произносить слова, в повороте головы появилась вызывающая независимость. Косички, уложенные вокруг головы, создают некое подобие прически. Голубая кофточка поверх сарафана. На ногах туфли на каблучках.

Останавливается возле Валерки, наблюдает за ним.

В а л е р к а. Не выглядывай, рыба не любит, когда сверху глядят.

М а ш а. А ты?

В а л е р к а. Ко мне привыкла… Сытые они, черти. К носу наживку подвожу — не берут.

М а ш а (помолчав, отходит, смотрит в море и вдруг запела истошно на мотив «страдания»).

Ах, что со мной ты понаделал,

Какой беды понатворил,

Зачем ты в прошлый понедельник

Мне белый розан подарил?

В а л е р к а (с недоумением наблюдавший за Машиными вокальными упражнениями). Режут тебя?.. Слушай, чего это ты вырядилась?

Маша, пританцовывая, притопывая каблучками, прошлась по настилу.

(Все более изумляясь.) Танцплощадка тебе здесь?

Маша садится рядом с Валеркой, свесив ноги с настила.

Уселась!.. Машка, на корм рыбам пойдешь!

М а ш а (поправив кофточку). А правда, мне голубое к лицу? Бабка ворчит-ворчит, а подарила вчера. В комиссионке купила. За семнадцать рублей.

В а л е р к а. Озолотила.

М а ш а. Лучше, значит, как ты, всем в подарок палки выстругивать, да? (Запела.) «Ах, что со мной ты понаделал…»

В а л е р к а. Сирена! (Перебирается подальше от нее, закидывает леску.)

М а ш а. Поинтересовался бы, почему я вчера ни разу не заглянула к тебе.

В а л е р к а (поглощен происходящим в воде). Почему?

М а ш а. Догадайся… Проверяла я тебя, вот почему. Загадала даже. Зайдет или не зайдет?

В а л е р к а. К Таисье?

М а ш а. Не с ней у тебя дружба. Сказать, загадала о чем? (Запела.) «Какой беды понатворил…» Я в районной самодеятельности солисткой была. Ой, Валерка, чего с мальчишками делалось потом! Один даже записку прислал — давай, мол, встретимся после кино.

В а л е р к а. Встретились?

М а ш а. Ага. Он говорит: целоваться умеешь? Я говорю: нет. Он говорит: чего ж ты частушки поешь про любовь, обманываешь народ?.. Дальше рассказывать или нет?

В а л е р к а. Если выдающееся — валяй.

М а ш а. Он говорит: давай целоваться научу. Я говорю: давай.

В а л е р к а. Чего-чего?

М а ш а. Предлагает он: давай, мол, научу. Я говорю: давай.

В а л е р к а. Тьфу!

М а ш а. Смешной такой, стихи пишет. Робкий. Поцеловал и убежал. До самой осени при встрече глаза опускал. А то еще случай был. Мальчик из девятого класса на танцы меня пригласил. Простудилась я, а то бы пошла.

В а л е р к а. Балаболка ты, Машка. (Замер над леской.) О! О!.. Глотай, голубчик, глотай!

М а ш а (подбежав к нему, смотрит вниз). Маленький какой. Наши рыбаки мелочью брезгуют. У нас щука да лещ, по крайности окуньки. (Вопит.) Тяни, Валерка, тяни!

В а л е р к а (вытаскивает из воды крючок). Твоим бы голосом рыбу глушить. Чего под руку орешь?

М а ш а. Азартная, потому и ору… Ой, Валерка, правее закинь — стая плывет… Гляди, гляди — краб. Лучше краба поймай.

В а л е р к а. Краба руками надо.

М а ш а. Уполз.

В а л е р к а. Ну и рыба пошла! Отвращение у нее к еде. (Встает, потягивается, посмотрев на Машу.) Нет, правда, чего это ты вырядилась с утра?

Низкий пароходный гудок.

«Адмирал Нахимов» ушел. Вокруг Европы туристов повез…

Труба — позывные пантомимы. Входят  ч е т в е р о. Под звуки вальса они на поднятых руках несут ослепительно белую капитанскую фуражку. Останавливаются у Валерки за спиной, медленно опускают фуражку.

(Мечтательно.) Босфор… Дарданеллы… Афины… Рим… Милан…

М а ш а. Милан — это где театр оперный, да?

Валерка приосанивается, фуражка почти опустилась ему на голову.

Валера! Какой-то отсутствующий ты. Не задумывайся, когда я рядом стою.

В а л е р к а. Задумаешься с тобой!

Музыка обрывается. Четверо — пантомима — поднимают фуражку и на цыпочках уходят со сцены.

Ну?

М а ш а. Телепат вчера про Италию рассказывал мне. За один билет в оперу, говорит, две пары туфель можно купить. А? Две пары! Вот капиталисты дают! Он вообще заграничную жизнь на туфли примерял. В кино сходил — босоножки, в кафе посидел — полуботинки проел. Я даже не утерпела, спрашиваю: да что вы про обувь все? Сороконожка вы или человек? Обиделся, больше про Италию не говорил.

Пауза. Маша искоса поглядывает на Валерку. Прошлась по мостику — туда, обратно; прошлась, подражая взрослым женщинам, вызывающе вскинув голову.

В а л е р к а. Цирк!.. Слушай, иди ассистенткой к нам. Погарцуешь перед людьми.

М а ш а. Не пойду, бабка убьет. Не любит она вас всех… Валера, а я тебе поесть принесла.

В а л е р к а. Мне?!

М а ш а. Папа любил, когда я ему на речку завтрак приносила. Гляди — бутерброды и лимонад. Давай сядем здесь. Ты ешь, а я буду смотреть.

Усаживаются. Валерка, нетерпеливо потирая руки, ожидает, пока Маша расстилает салфетку, выкладывает из сумки бутерброды. Потом с жадностью набрасывается на еду.

Вкусно?

В а л е р к а. У-у… Может, сегодня воскресенье у нас?

М а ш а. Сегодня? Среда.

В а л е р к а. Чего же ты вырядилась с утра?

М а ш а. Ничего не вырядилась. Кофточка скромненькая, туфельки — вот и все… А что, выходит, у меня такой вид?

В а л е р к а. Какой?

М а ш а. Праздничный — «какой».

В а л е р к а. Дурацкий у тебя вид. Кофточка велика.

М а ш а. На вырост — через полгода будет как раз.

В а л е р к а. Вот через полгода и надевай. И на голове ерунда какая-то. Пугало ты.

Маша вырывает у него из рук бутылку, размахивается, чтобы забросить ее в море.

Эй, эй! Шуток не понимаешь?

Маша опускает руку.

Очень даже миленькая прическа. Фик-фок на один бок. (Завладевает бутылкой, пьет.)

М а ш а (посмотрев на кофточку, вздохнула). Ярковата чуть-чуть.

В а л е р к а (продолжает жевать). Не в этом счастье — плюнь.

Маша снимает кофточку.

Другой разговор. Главное — не выпендриваться, через себя не прыгать, по возрасту жить. Ты себе брови накрасишь — все равно как старушка в коротенькой юбочке на пляж побежит.

М а ш а. «Не выпендриваться»! А сам наклейки носишь на штанах.

В а л е р к а. Джинсы — практичная вещь. Наклейка — фирменный знак. Если бы я сам ее к штанам прицепил — был бы пижон. Поняла?

М а ш а. Нет.

В а л е р к а. Все равно как брюки расклешить или волосы до плеч отпустить. Цель одна: выделиться, оригинальностью впечатление произвести… Пить будешь?

М а ш а. Давай. (Делает глоток из бутылки.) Интересно как! Ты пил, а теперь я… Не понимаешь? Горлышко-то одно! Смотри: я отхлебнула (протягивает бутылку), а теперь из этого же горлышка — ты.

В а л е р к а (сообразив наконец, плюнул). Ты про свидания свои дурацкие забудь. Противно мне. (Рассматривает бутерброд.) Такого розового сала я отродясь не видал.

М а ш а. Бабка припасла. Она с жиличкой ругалась, а я незаметно в погреб нырнула, отхватила кусок.

В а л е р к а (поперхнулся). Докатился! Сало ворованное ем.

М а ш а (обидевшись). Слова выбирай. Одно дело — украсть, другое — взять тайком. Тебе не все равно?

В а л е р к а (орет). Чурка с глазами — вот ты кто! Тебе все «все равно». А я тайком делать ничего не привык. Сам не делаю и, когда со мной тайком, не терплю. Оскорбляет это меня. Поняла?

М а ш а. Нет. Ты контрольную списываешь — на всю школу об этом кричишь?

В а л е р к а. Сравнила! Контрольную с отношениями между людьми. (Подносит бутерброд ко рту, спохватывается, швыряет его в море.)

М а ш а (взяв бутылку, смотрит на свет, выливает остаток. Тихо запела).

Зачем ты в прошлый понедельник

Мне белый розан подарил?..

В а л е р к а. Ладно, не дуйся… У дяди моего психология вырисовывается вроде твоей. Вечером я к нему в комнату через окно заглянул, а он конфеты ест. Из-под подушки достает и ест. Я потому утром пораньше и ушел — в глаза ему смотреть не могу. А вдруг он видел, как я его за этим тайным пиршеством застал?.. Вообще уникальный тип. Я в сарайчик переселился, ему комнату отдал. Обиделся: почему посторонние люди с окнами на море живут, а он — нет? Я, говорит, твоей матери двоюродный брат. Если тебе родственные чувства — звук пустой, я могу у чужих людей комнату снять.

М а ш а. А он кто?

В а л е р к а. Не разберешь. Намеки делает насчет высокого положения своего. На пенсию собрался уйти. Хочет в нашем городе домик купить. Этот не упустит своего — лопатами будет рубли загребать. У нас сроду никто дверей не запирал, а он вечером за нарзаном отправился — дверь на ключ, окно на шпингалет.

М а ш а. Может, деньги привез?

В а л е р к а. Да хоть бриллианты! Я их украду? Семен Семенович или Николай? (Вдруг замечает, что Маша положила голову на его плечо.) Подушку нашла? (Отталкивает ее.) Ненормальная. Пляж рядом — знакомых полно. Хочешь, чтобы на всех заборах наши имена складывали? «…равняется любовь»?

М а ш а. Пускай.

В а л е р к а (вскочив). Язык у тебя отсохнет пускай! Задаточки! Бесстыдная ты!

М а ш а (елейно). Валерик, а что у тебя в кармане лежит?

В а л е р к а (недоуменно). Ничего.

М а ш а. А говоришь — правдивый человек. Билеты у тебя в кармане лежат. На кинокартину «Зеленый особняк». Мне Славка с Почтовой сказал, что ты для Веры своей билеты покупал. Лежат или не лежат?

В а л е р к а (все еще в недоумении). Ясно, лежат, раз покупал. (Достает из кармана билеты.)

М а ш а (выхватывает билеты, кладет их в рот, разжевывает, глотает). Вот!

В а л е р к а (в крайней степени изумления). Припадочная! Макулатуру ест.

М а ш а (достав из сумочки мелочь, протягивает ему). А деньги можешь своей Верке вернуть.

В а л е р к а (выбивает деньги). А ну, топай отсюда!.. Сыпь, говорю! (Вслед убегающей Маше.) Замри!

Маша замирает.

Ты что, может, влюбилась в меня?

М а ш а (в нелепой позе). Очень мне нужно влюбляться в такого дурака.

В а л е р к а. Так имей в виду — мне на всех на вас начихать. Вверх, вниз, туда и обратно, вдоль и поперек… Отомри… Фик-фок на один бок.

М а ш а (спокойно). Груби мне, груби. Раньше я бы обиделась, а теперь — дудки. Я теперь все ваши штучки пропускаю сквозь призму. Вот так.

В а л е р к а. Сквозь чего?

М а ш а. Сквозь призму. Сквозь научный авторитет. Если грубить надоело, давай за косу дерни меня. Этот способ тоже описан. Помогает чувства свои скрывать. (Достает из сумки брошюру.) Гляди, «Пора возмужания», Хмельницкий, кандидат медицинских наук, специально для нас написал… Читай. Вот здесь.

В а л е р к а (с любопытством). «В шестнадцать лет, иногда немного раньше, иногда позже…»

М а ш а (читает). «…ты начинаешь замечать женщин. Ты немного стыдишься этого чувства, скрываешь его даже от друзей. (Повышая голос.) А если тебе нравится какая-нибудь девочка, то с ней стараешься быть угрюмым, грубоватым, резким». Черным по белому. В киоске продают. (Отходит на безопасное расстояние, декламирует, упиваясь.) «А если тебе нравится какая-нибудь девочка…»

В а л е р к а. Полюбуйтесь! Будто молитву зубрит.

М а ш а (торжественно). «…стараешься быть угрюмым, грубоватым, резким…»

В а л е р к а. Тьфу!

М а ш а. Правильно, плюй на меня — мужай!

В а л е р к а (прыжком настигает Машу, вырывает книжку, зашвыривает в море). Слово скажешь — вслед полетишь!

М а ш а (с неистовством мученика за идею). Правду не утопить!

Валерка толкает Машу в море. Всплеск воды.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Знаешь, сколько Джульетте было, когда она умерла? Четырнадцать лет…

Сарайчик. Две стены. В одной из них дверь, снаружи закрытая на щеколду. Раскладушка. Столик. Лампочка в проволочной сетке. На стене плакат: «Не разрешайте детям играть на мостовой». Рядом литография: парусник в море.

Поздний вечер.

В а л е р к а  осторожно, оглядываясь на спящий дом Таисьи, приближается к сарайчику. Открывает щеколду, просовывает голову в дверь, замечает  М а ш у, которая читает, отвернувшись к стене. Стучится, входит.

М а ш а (поспешно натянув одеяло на плечи). Зачем пришел?

В а л е р к а. Я?

М а ш а. Ты.

В а л е р к а. А правда — зачем пришел? Из спортивного интереса. У меня страсть — препятствия преодолевать. (Однако, несмотря на внешнюю браваду, держится смущенно.) Доску-то Таисья приколотила.

М а ш а. Ага.

В а л е р к а. Хотел плечом высадить — не отодрать.

М а ш а (наблюдает за тем, как он изучает ее жилье; после паузы). Это я приколотила.

В а л е р к а (усаживается на пол). Экзотика. Первые астрономы и философы в азиатских странах народились, а до стульев додуматься не могли.

М а ш а. Если неудобно — на раскладушку садись.

В а л е р к а. Притерплюсь. Сильна старушка — по-спартански воспитывает тебя. Зимой у нее здесь куры живут.

М а ш а. Я сама напросилась. Я перед сном представляю, будто я в палатке, в лесу.

В а л е р к а. Это тебя Таисья для романтики на щеколду закрыла?

Маша перелистывает книгу, не отвечает.

А я думал, ты не станешь со мной говорить.

М а ш а (помолчав). Ты же нечаянно толкнул.

В а л е р к а. Да? (Внимательно посмотрев на Машу.) Интересное ты существо… Слушай, а ты, случайно, в бога не веришь?

М а ш а. Случайно нет.

В а л е р к а. Это у них там: по одной щеке смазал — другую подставляй.

М а ш а. А ты, значит, не просто толкнул, а с целью, чтобы я в воду упала?

В а л е р к а (помолчав). Не знаю… Может, и без цели толкнул.

М а ш а. Конечно, без цели. Ты ведь не злой.

В а л е р к а (помолчав). В общем-то, я через забор перемахнул, чтобы извинения принести.

М а ш а. Спасибо.

В а л е р к а. Считай, что я встал и поклонился До земли.

М а ш а. Ладно… Это уже неважно теперь.

В а л е р к а. Что же важно?

Маша не отвечает.

Ты сказала: это уже неважно теперь. Я спрашиваю: что?

М а ш а. Все.

В а л е р к а (кричит). Я к тебе в викторину играть пришел?

М а ш а. Бабку разбудишь — она тебя за ухо выведет со двора.

В а л е р к а (встает, открывает дверь, кричит вызывающе). «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом»!

Пауза.

М а ш а. Ну? Дальше ори… Подумаешь, героизм — старушку разбудить.

В а л е р к а (с угрозой). Уйду!..

М а ш а. Уходи.

В а л е р к а (потоптавшись в дверях, садится на прежнее место). «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

М а ш а. Балет?

В а л е р к а (усмехнувшись). Балет.

М а ш а. Это ты мне книжку прислал?

В а л е р к а (с преувеличенным интересом). Какую?

М а ш а. Тургенева. Повесть «Первая любовь». Соседская Ленка бабке передала для меня. Я думала, это ты свой ослиный юмор проявил.

В а л е р к а. Лично я ослов с чувством юмора не встречал. (Вскользь.) Бывает, в книжки записки кладут.

М а ш а. Зачем?

В а л е р к а. Мало ли. Например, признание в любви.

М а ш а. Выдумают же. (Однако потрясла книгу над одеялом.) Значит, это ленинградский Шурик прислал.

В а л е р к а. Кто-кто?

М а ш а. Шурик. С мамой приехал. В угловом доме живут. Ты что же, не видел его? Высокий такой, в замшевом пиджаке.

В а л е р к а (неожиданно задетый). Я не на пиджаки, я на лица смотрю.

М а ш а (спокойно). И лицо запоминающееся. Красивое лицо. Только кожа лезет с него — обгорел.

В а л е р к а (помолчав). У мужчины главное — характер.

М а ш а. Конечно… но и лицо. Он на физика учиться пойдет. (Интуитивно нащупав его болевую точку.) Я лично считаю, что физики самые главные люди на земле. А ты?

В а л е р к а. Ерунда это все.

М а ш а. Атомный век. Кто атомной энергией управляет, тот и главней.

В а л е р к а. Обывательница ты. Физика — это цивилизация. Сегодня — атомный век, завтра — какой-нибудь еще. Вчера в каретах ездили, сегодня — в автомобилях, а завтра на собственных ракетах полетят. Конца этому не будет. Главное, чтобы люди счастливыми стали. Все. Кто это сделает — тот и главный… А этих, вроде Шурика твоего, я не очень люблю. Задаются они. Если он сведения «потоком информации» называет, он еще не Эйнштейн.

М а ш а. Не кто?

В а л е р к а. Не Эйнштейн. Нашел с кем на философские темы рассуждать. В общем, дурак он, твой Шурик, и все.

М а ш а (искоса посмотрев на Валерку, улыбнулась). Он смешной. Увидит, я мимо иду — к турнику бежит. Подтягивается, чтобы внимание привлечь. Ой, до чего же смешно на вас, на мальчишек, глядеть. Один в четвертом классе влюбился в меня, так он себе все лицо чернилами вымазал и около доски на четвереньках ходил.

В а л е р к а. Опять про свидания понесла?

М а ш а. В четвертом классе-то! Выгнали его. Он потом возненавидел меня. Виноватой считал. Валенки у меня в раздевалке стояли — так он туда мышонка запустил.

В а л е р к а. А почему ты решила, что это Шурик книжку прислал?

М а ш а. Кто же еще?

В а л е р к а (с оттенком брезгливости). Может, он влюбился в тебя?

М а ш а. Шурик? Что ты! Зачем ему влюбляться в меня?

В а л е р к а. Красивая ты.

М а ш а. Ты так считаешь?

В а л е р к а. Я? Не задумывался еще. Вспомнил, как ты рекламировала себя… Между прочим, знаешь, сколько Джульетте было, когда она умерла? Четырнадцать лет…

М а ш а. Сила — шестиклассница еще. Теперь от любви не травятся. Моя сестра от несчастной любви второго полюбила, чтобы первому назло. (Опять покосившись на Валерку, улыбнулась.) Про концерт расскажи.

В а л е р к а (небрежно). Все о’кэй. В первом отделении отрывки из «Разбойников» Шиллера. Карла Моора боцман с «Первомайска» изображал. (Запахивается в воображаемый плащ.) «О люди! Лживое, лицемерное крокодилово племя! Их слезы — вода! Их сердце — железо!» Во втором отделении — мы. «Сорок минут в мире иллюзии»… Ха! Слушай, моего-то дядю, оказывается, Голиафом Петровичем зовут.

М а ш а. А ты не знал?

В а л е р к а. Он себя дядей Гелей велел называть… На сцену вызвался он. Николай спрашивает: «Вас как объявлять?» Он говорит: «Представитель публики — Голиаф Синько». Публика хохочет. Рядом с Николаем он больше на лилипута похож. Дальше — хуже. У нас номер есть — человека в ящик кладут и распиливают пополам. Ну, конечно, не распиливают — весь фокус в пиле, — но впечатление полное. Пила визжит, из-под нее опилки летят. Публика дыхание затаила: страх и восторг! А дядя вдруг как вскочит да на весь зал: «Караул!» Из ящика выкатывается, по сцене мечется, сгоряча выход не может найти… Теперь в комнате заперся, не разговаривает ни с кем… Семен Семенович пять раз кланяться выходил. Ко мне знакомые в затылок выстраивались — руку пожать. «Спасибо, Валерий Александрович», «произвели неизгладимое». А Семен-то Семенович, оказывается, не просто — народный артист. Он ведь еще до революции начинал. Тогда аппаратуру в магазине можно было купить — у Конрада Хорстера, например. Захотел фокусником стать — зашел в магазин и, пожалуйста, — маг.

М а ш а. А теперь?

В а л е р к а. Теперь у каждого аппаратура своя. Теперь публика не дура, ее без электроники не обмануть. (И снова, утратив присущую ему непосредственность, симулирует безразличие.) Ты почему не пришла?

М а ш а. Не звал.

В а л е р к а. Кто интересовался — пришел.

М а ш а (после маленькой заминки). Я сегодня вечером в кино обещала пойти.

В а л е р к а (с иронией). Ну да?

М а ш а. Честное слово! Шурик пригласил, я и пошла.

В а л е р к а (не сразу). В общем-то иллюзион наш больше на самодеятельность смахивал. Аппаратура липовая, да и ассистенты — третий сорт… Между прочим, зря ты честное слово дала. Я, например, не бросаюсь по пустякам.

М а ш а. Не веришь мне?

В а л е р к а. Верю, не верю — не в этом суть. Единожды солгавший, кто тебе поверит? — поговорка такая есть. Учти.

М а ш а (усмехнулась). Учту.

В а л е р к а. Ха! Из оловянной миски кормят ее! (Рассмотрел пустую миску, понюхал кружку.) Как арестанта. Каша, хлеб и вода… Ну, Таисья! Дождется она у меня!

М а ш а. Тшш!

В а л е р к а (орет). Не шипи на меня! Будешь молчком при ней — она, Салтычиха, в цепи тебя закует. (Распахивает дверь, кричит в сторону дома Таисьи.) «О люди! Лживое, лицемерное крокодилово племя! Их слезы — вода! Их сердце — железо! В уста — поцелуй, а в грудь — меч! Львы и леопарды кормят своих детенышей, вороны таскают падаль своим птенцам, а она… она!» (Швыряет миску во двор.)

Вслед за дребезжанием покатившейся миски возникают звуки просыпающегося дома: хлопнула ставня, скрипнула дверь.

М а ш а. Доигрался, артист.

В а л е р к а. Явится — я ее правдой убью. Наповал… Да не прислушивайся ты! (Однако прислушивается и сам.)

М а ш а (испуганно). Идет.

В а л е р к а. Пускай.

М а ш а. Ой, Валерка, прячься!

В а л е р к а (не столь уверенно). Еще чего! Пускай любовники из комедии прячутся по шкафам.

М а ш а. Валерка, скорей!

Валерка ныряет под раскладушку. Маша притворяется спящей. Пауза.

(Прислушивается.) Ушла.

В а л е р к а (выползает из укрытия). На войне с паникерами не нянькаются — расстрел.

М а ш а (улыбаясь). Валерка, а как же тебе гордость позволила под раскладушку залезть?

В а л е р к а. Трусости твоей потакал.

М а ш а (перелистывая книгу; вдруг). Подчеркнуто! Ой, Валерка, смотри! «Вы мне нравитесь». Красным карандашом. Другие мальчишки в сугробы толкают, гадости говорят. Ни за что не признаются, что нравишься им. А он вот взял и подчеркнул. (Переигрывая.) Шурик вообще отличается от всех. Даже если мелочи во внимание принимать. В кино, например, местами поменялся со мной.

В а л е р к а (опешив). Шурика-то зачем приплела?

М а ш а. Так ведь он книжку прислал.

В а л е р к а. А-а… (Встает.) Приятных вам сновидений, Мария Балагуева. Гуд бай. (Лениво потянувшись, открывает дверь.)

Маша молча наблюдает за ним. Улыбается, с чисто женской проницательностью угадывая его желание продолжить разговор.

(После паузы, не оборачиваясь.) Это я строчку подчеркнул.

М а ш а (не сразу). Я знаю. Я с чердака видела, как ты Ленке книгу передавал…

В а л е р к а (все еще не смея обернуться). Больше ничего не скажешь?

М а ш а. Ничего.

В а л е р к а. Зачем же ты вчера на пристань пришла?

М а ш а (беспечно). Вчера — это когда было! Сто лет назад. Да я про вчерашнее и думать забыла. Пошутила — и все. Нужны вы мне! Половина мальчишек деревенских бегают за мной, так я на них если и гляну, так только затем, чтобы отвращение проявить… (Помолчав, жестко.) Жалости мне не надо. Иди.

В а л е р к а. Совсем уйти?

Маша не отвечает.

Салют. (Кладет деньги на стол.) Таисье отдай.

М а ш а. Что там?

В а л е р к а. Пять рублей.

М а ш а. Чего это тебе в голову взбрело?

В а л е р к а. От тюрьмы откупись. Она если орет — весь город слышит. Мне Семен Семенович рассказывал, как она у тебя пятерку требовала, а ты оправдывалась: потеряла, мол. И как она грозилась, покуда не признаешься, куда дела, под замок тебя посадить. Не так?

М а ш а. Наши с ней отношения. Разберемся: родня.

В а л е р к а (взяв со стола алюминиевую кружку, покрутил ее перед Машей, швырнул). В кино ты вчера была? Шурик тебя пригласил?.. Гадюка она, бабка твоя, а не родня! (Показав на деньги.) А этого я не люблю. Бесчестный поступок даже благородной целью нельзя оправдать.

М а ш а. Уходи.

В а л е р к а. Ушел.

Маша задумчиво перелистывает книгу, но свет прожекторов, направленный на Валерку, который медленно проходит на авансцене, переносит «центр тяжести» на него.

Бесшумно входят  ч е т в е р о — пантомима. Сейчас они разбойники из шиллеровской драмы. Один из них засовывает за пояс Валерке кинжал, второй подает ему шляпу с пером, третий накидывает ему на плечи плащ, четвертый протягивает шпагу.

(В роли разбойника Моора, высокопарно, но не без юмора.) «Кто завлек меня сюда?.. Кто из вас завлек меня сюда, вы, исчадия ада? Прочь от меня, блаженство любви!.. Я слышал, как смерть свистит вокруг меня, вылетая из тысячи стволов, и не уступал ей ни шагу… Дрожать перед женщиной?.. Нет, женщина не может поколебать мое мужество… Крови, крови!.. Мне надо упиться кровью, и тогда все пройдет». (Поражает шпагой воображаемого противника.)

Первый и второй из стоящей у Валерки за спиной пантомимы хватаются за грудь, медленно опускаются на колени. Валерка делает второй выпад — третий и четвертый из пантомимы покачнулись, но продолжают стоять, поддерживая друг друга.

(«Сардонически» хохочет.) Ха-ха-ха-ха!

Сцена медленно погружается в темноту.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

А вот цветы! Кому цветы?..

Позывные пантомимы.

Еще в темноте возникают свист ветра и рев штормового моря.

Прожектор высвечивает группу: п а н т о м и м а  и  В а л е р к а, вцепившись руками в поручни капитанского мостика. На всех — морские фуражки, капюшоны штормовок подняты. Напряжение ожидания. Стремительность движения. Ледяные брызги. Ветер в лицо.

В а л е р к а — к о м а н д и р  т о р п е д н о г о  к а т е р а. Передать на базу: в получасе хода от Новороссийска враг предпринял последнюю отчаянную попытку потопить транспорт с эвакуированными.

Один из пантомимы начинает работать на воображаемом телеграфном аппарате, и в шум моря и свист ветра вплетается щемящий стрекот морзянки.

Торпедированный мной эсминец продолжает оставаться на плаву. Квадрат сорок три Б. Отсекаю его от транспорта дымовой завесой.

Писк морзянки. Напряженное молчание. Возникает и приближается рев штурмовиков.

(Глядя вверх.) Приготовиться к отражению атаки с воздуха!

Второй и третий из пантомимы берутся за ручки воображаемых зенитных пулеметов.

Огонь!

Бьют пулеметы. Штурмовики проносятся над самым катером, нарастающий свист бомбы. Взрыв. Один из пулеметчиков падает.

Третий из пантомимы становится к пулемету, заменяя «убитого».

Огонь!.. Почему молчит пулемет? Огонь!

Бьют пулеметы. Гул штурмовиков стихает.

(Облегченно вздохнув.) Передать на базу… Отставить! Слева по борту подводная лодка. Приготовиться к атаке. Лево руля… (И вдруг.) Поздно! Отставить маневр!.. Право руля! Полный вперед! Передай на базу: вижу торпеду, выпущенную по транспорту подводной лодкой. Принимаю торпеду на себя.

Звуки морзянки, свист ветра.

Всем перейти на левый борт!

Пантомима неподвижна.

Надеть спасательные пояса! По моей команде оставить катер!

Пантомима неподвижна.

Лево руля!.. Еще левее! Так… Стоп моторы!..

И сразу — тишина. Валерка и пантомима замерли, не отрывая глаз от приближающейся торпеды. Томительные последние секунды. И — вдруг…

А у нас во дворе

Крутят ту же пластинку…

Это, как всегда, неожиданно и, как всегда, слишком громко ударила из динамика популярная песня. Пантомима покидает сцену.

Медленно загорается свет.

И перед нами не капитанский мостик военного катера, а мирная прогулочная палуба океанского лайнера. Столик и два стула. Часть белоснежной стены со спасательным кругом — «Тарас Шевченко».

Это флагман Черноморского пароходства, перевыполняя финансовый план, отправил своих пассажиров на прогулку по городу и вместо стоянки в порту, загрузив палубы и рестораны сухопутными курортниками, предоставил им иллюзию комфортабельного путешествия — четырехчасовую прогулку по морю.

В а л е р к а  берет лежащий на столике бинокль, рассматривает берег. На Валерке темные брюки, светлая рубашка, на шее пестрый шарфик, заправленный в расстегнутый ворот.

Спохватившийся радист убавил громкость, и теперь на фоне музыки возник голос диктора-экскурсовода.

Голос из динамика: «Если вы сейчас смотрите на берег, вы видите перед собой знаменитый Ливадийский дворец. Название его происходит от греческого слова «ливадион», что в переводе на наш язык означает «луг». С тысяча восемьсот восемьдесят девятого года Ливадийский дворец становится резиденцией кучки эксплуататоров, а точнее — царя и его царской фамилии. Во дворце, не считая коридоров и служебных комнат, сто двадцать роскошно обставленных помещений. Обратите внимание на прекрасное расположение дворца, созданного руками народных умельцев. Сейчас в нем отдыхают и поправляют свое здоровье одновременно более восьмисот человек. К сведению совершающих морскую прогулку на лайнере «Тарас Шевченко»: запрещено пребывание в салоне первого класса, запрещено пользоваться музыкальным салоном, плавательным бассейном, ванными и душевыми. Благодарю за внимание».

Радиоэкскурсовод умолкает, и динамик продолжает вещать популярную мелодию.

Голос Маши за кулисами справа: «А вот цветы! Кому цветы?.. Гладиолусы всех оттенков. По полтиннику штука, на два рубля — пять».

Валерка бросает быстрый взгляд направо, надевает черные очки и снова принимается рассматривать берег в бинокль. Входит  М а ш а. Одета как в третьей картине первого действия. В руке — плетеная корзина, в корзине — завернутые во влажную тряпку цветы.

М а ш а (останавливается у Валерки за спиной, неуверенно). А вот цветы! Кому цветы? Прекрасные гладиолусы по полтиннику штука.

Валерка, не оборачиваясь, кладет на стол полтинник. Маша достает из корзины и протягивает ему цветок.

В а л е р к а (снимает очки). Сударыня, не откажите принять этот прекрасный цветок в знак расположения и неожиданного знакомства.

М а ш а (смутившись, швыряет на стол монету). Болван!

В а л е р к а. Эй, Балагуева, стой! Сейчас здесь начнется бесплатная раздача гениальных советов. Не прозевай.

М а ш а (поколебавшись, возвращается, садится). Ну?

В а л е р к а. Внимай. О чем гласит первая заповедь частного торговца? (Торжественно.) «Деньги не пахнут». (Старательно нюхает полтинник.) Ни одеколоном, ни потом — ничем. Поняла?

М а ш а (равнодушно). Нет. (Рассматривает берег в бинокль.)

В а л е р к а. Объясняю по складам. Если ты частная торговка, твое дело — торговать. А покупателя оскорблять не смей. Принципы в карман спрячь. Меняй товар на деньги, которые не пахнут. Если у меня деньги в руке, я тебе не друг и не враг — покупатель, и все. Давай мой цветок. Тем более я уже примирился с потерей этой восхитительной монеты.

М а ш а. А примирился, так в море швырни.

В а л е р к а (размахнулся, передумал). Купеческие замашки. Лучше на мороженое обменять. (Идет, останавливается.) Слушай, как же у тебя язык поворачивается за один цветок полтинник просить?

М а ш а. У курортников денег много — они и по полтора рубля возьмут.

В а л е р к а (присвистнув). Выходит, ты благотворительностью занимаешься, в убыток продаешь? (Уходит.)

М а ш а (вдруг рассмеялась, вдогонку Валерке, который уже скрылся за кулисами). А я тебя за иностранца приняла. Думала, француз. (Поспешно достает из кармана зеркальце, приводит в порядок прическу.)

Голос из динамика, возникая на полуфразе: «…очаровательным уголком нашей южной флоры. Не случайно местное население назвало этот пляж «золотым». Чуть выше вы видите знаменитые крымские виноградники, на которых благодаря труду нашего трудолюбивого колхозного крестьянства вызревают лучшие сорта винограда. Такие, как «дамские пальчики»… (пауза) например… и другие. Немного терпения — и перед вами откроется очаровательный вид на «Ласточкино гнездо».

Входит  В а л е р к а  с двумя вазочками с мороженым. Ставит одну вазочку перед Машей. Садится напротив.

В а л е р к а. Что это ты с прищуром разглядываешь меня?

М а ш а. Не виделись давно.

В а л е р к а. Ну да?

М а ш а. Семь дней.

В а л е р к а. Неужто семь? А по моему хронометру и двух не прошло. Впрочем, веду рассеянный образ жизни: мероприятия, морские путешествия, друзья. Уплотняю время. По тому же Эйнштейну. Тебе этого не понять.

М а ш а (продолжая уплетать мороженое; «светская» непринужденность Валерки не произвела на нее никакого впечатления). Дядя твой повадился к нам.

В а л е р к а. Сапог пару найдет.

М а ш а. Вот уж не думала встретить тебя здесь. Ты с моряками знаком. На любом пароходе можешь уплыть. А здесь народищу — две тысячи билетов продали. Да «зайцев» человек пятьсот.

В а л е р к а. А я, Балагуева, демократ. Я до привилегий не унижаюсь. Я — как народ.

М а ш а. Чего это ты будто представляешь передо мной?

В а л е р к а. В артисты податься решил. Прикидываю, есть талант или нет.

М а ш а. Фальшь в тебе есть.

В а л е р к а. Ощущаешь?

М а ш а. Будто песок на зубах… Ты здесь один?

В а л е р к а (небрежно). Набилась мне в компанию одна. То в кино с ней пойди, то на пляж. Теперь вот прогулка понадобилась ей. Суета… Соседка моя.

М а ш а. Нина?

Валерка делает неопределенное движение головой.

Красивая она.

В а л е р к а. С ней по набережной как сквозь строй идешь. Народ выстраивается на нее поглядеть.

Маша опять поднимает бинокль, рассматривает берег. Возникают позывные пантомимы, и сразу же — веселая плясовая музыка, балалайка и бубенцы.

Входят  ч е т в е р о — пантомима. Четыре Пьеро, поникшие, с белыми масками на лицах, окружают Валерку. Надевают ему на голову шутовской колпак, напяливают на него пеструю куртку. Наклеивают ему красные кружочки на щеки.

(В окружении печальных мимов, пританцовывая.) Добрые люди, эй, добрые люди! А вот посмотрите на шута, паяца, скомороха развеселого. Тебя гонят взашей, а ты — рот до ушей… Ах, ах, ах! Самолюбие-то у нас каково! Сам по себе человек как человек, росту обыкновенного. А самолюбие на три головы его выше. Ему бы в дверь раскрытую войти, а самолюбие в притолоку лбом упирается: куда, мол, шут гороховый? Я тебя, самого человека самей, не пущу!.. Вот и выходит игра у нас развеселая. Самому смешно (кивает на печальных мимов), и люди вокруг со смеху покатываются. Ах, ах, ах, ах! То ли глуп человек, то ли умен? Разбери, если не он самолюбие свое, а оно его за руку ведет… Эй, эй, гордецы-удальцы! Выкамаривайтесь! И рассудку вопреки, и желаньям вопреки — выкамаривайтесь! Ах, ах, ах, ах! До чего же развеселая игра!..

Голос из динамика, как обухом по голове: «Итак, дорогие участники нашей восхитительной прогулки, продолжаю описывать красоты, щедро проплывающие перед нашими взорами.

Пантомима разгримировывает Валерку, исчезает.

Не раз на плакатах и открытках, посвященных нашему чудесному краю, вы видели возвышающееся сейчас перед вами «Ласточкино гнездо». Построенное на мысе Ай-Тодор…»

Динамик захрипел и умолк. Маша и Валерка смотрят на динамик, ожидая продолжения. Динамик молчит.

(Подражая голосу экскурсовода.) …Построенное на мысе Ай-Тодор в тысяча девятьсот двенадцатом году по проекту инженера Шервуда уникальное здание «Ласточкино гнездо» является гордостью нашего неповторимого, чудесного и восхитительного края. Пострадало во время землетрясения в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Благодарю вас за внимание. Аминь.

М а ш а. Другие специально приезжают на эту красотищу поглядеть. А ты и не ценишь небось.

В а л е р к а (многозначительно). Что имеешь — не хранишь, потерявши — плачешь.

М а ш а. Стихи?

В а л е р к а. Стихи.

М а ш а (эти альбомные вирши произвели на нее впечатление). Я потом запишу.

В а л е р к а. И еще: люби меня, как я тебя, и будем мы с тобой друзья.

М а ш а (повторив про себя). Запишу.

В а л е р к а. Господи! Как допустил ты, что из всех девчонок — рыжих, белых, черных, буро-малиновых и голубых… (Умолкает.)

М а ш а (не опуская бинокль). Ну?

В а л е р к а (недоуменно пожав плечами). Жду ответа, как соловей лета. Динозавр!

М а ш а. Ой, Валерка! Это сколько же комнат в этом «Ласточкином гнезде»?

В а л е р к а. Пустяки. Тебе бы дворец Ливадийский. Там бы ты жильцов развела.

М а ш а. Любопытно же.

В а л е р к а. Слушай, отвлеченные мысли появляются у тебя? Скажем, видишь дерево и думаешь не о том, на сколько его кубометров дров можно распилить, а о том, что, может, на него еще Пушкин смотрел, что нас не будет на свете, а оно все так же будет по ночам со звездами разговаривать, ветвями качать.

М а ш а. Неодушевленные предметы не разговаривают. О чем им там говорить?

В а л е р к а. О вечности, баранья твоя голова!

М а ш а. Не кричи, люди вокруг. (Оглянувшись.) Ой, Валерка, вон твоя Нина стоит.

В а л е р к а (в запале). Черт с ней! Представляешь, что они перед лицом вечности про тебя могли бы сказать?

М а ш а. Если дружишь — нехорошо ее к черту посылать.

В а л е р к а. Кого?

М а ш а. Нину твою. Сюда идет.

В а л е р к а (спустившись на землю, покосился налево и, поспешно отвернувшись, облокачивается на планшир). Надоела. Пускай мимо пройдет.

М а ш а (усмехнувшись). Не бойся. Обратно пошла… Ну, так чего ты про вечность свою говорил?

В а л е р к а. Замнем. Все это от тебя как от стенки горох.

М а ш а. А тебе откуда известно? Может, я каждое твое слово в особую копилку кладу.

В а л е р к а. Я, когда услышал, как ты, будто зазывала ярмарочный, свой товар расхваливаешь, — знаешь что ощутил? Стыд. Бежать хотел.

М а ш а. Беги. Ты ведь святой, вроде Христа, тоже небось обучен по морю ходить. Стыд-то при чем? Ты же знал, что я на рынке стою.

В а л е р к а. Я думал, черешня там, огурцы малосольные, кизил. Но чтобы цветы!

М а ш а. Здрасте! Благородный товар. Лучше, чем в рассоле руки мочить. И покупатель особый. Радостный. С легкой душой.

В а л е р к а. «С легкой душой»! Что же ты его по этой легкой душе — наотмашь: за цветок полтора рубля! Да у него, может, всех доходов — трешка в день.

М а ш а. Для тех другие цветы. Те фиалки берут.

В а л е р к а. Вот она — психология звериная твоя. На рынке люди надвое делятся: есть деньги — бери, нет — проходи.

М а ш а. Поглядел бы ты, как бабка спину над этими цветами гнет, стал бы ты их задарма раздавать? Не всем в космосе летать. И в академики не всем выходить. Кто-то должен на рынке и цветы продавать. Скажешь, не так?

В а л е р к а. Не так. Бабка твоя не просто цветы продает. Наживается она на цветах. Пожирнее хочет кусок отхватить. И тебя, дуреху, в свою упряжку впрягла.

М а ш а. Закон не запрещает цветы продавать.

В а л е р к а. Смотри, Машка, проторгуешься! Будут у тебя, как у Таисьи, вместо друзей покупатели и жильцы.

М а ш а. Отец тебя всему этому научил?

В а л е р к а. И отец… Тьфу, дуреха! Нашел с кем говорить.

М а ш а. А ты говори.

В а л е р к а. Чего же ты в сторону глядишь?

М а ш а (задвигая ногой корзину под стол, тихо). Видишь, моряк с повязкой на рукаве? Он меня приметил. Гонялся за мной.

В а л е р к а. Зачем?

М а ш а. Цветы хотел отобрать.

В а л е р к а. А ты говоришь, закон на твоей стороне.

М а ш а. Так то на рынке, а на пароходе нельзя.

В а л е р к а. Да не прячь ты лицо! На воровку ты похожа сейчас… Это чтобы из-за лишней десятки достоинство терять! Противна ты мне, Машка! Противна ты мне — поняла?

М а ш а. Поняла-поняла, не ори.

В а л е р к а. По трапу он спустился. Ушел… Докатилась ты… Иди торгуй. «По полтиннику штука, на два рубля — пять».

М а ш а (забирает корзину, идет, останавливается). А я думала, подружимся с тобой.

В а л е р к а. Мало ли что ты думала… Стой! Сколько их там у тебя? Ну, гладиолусов всех цветов?

М а ш а. Штук двадцать осталось. А что?

В а л е р к а (достает из кармана деньги). На. Десятка как раз. Дядя расщедрился. Покупаю. Все.

М а ш а. Ты из себя капиталиста не строй.

В а л е р к а (отнимает у Маши корзину, запихивает деньги ей в карман). Деньги за товар.

М а ш а (не сразу). Ну, потешил себя?

Голос из динамика: «Прекрасна и неповторима природа нашего чудесного края. Как кавказцы гордятся своим Казбеком, так мы гордимся нашей горой Ай-Петри, которой вы имеете возможность любоваться в настоящую минуту нашей увлекательной морской прогулки. Взгляните, как горда и неприступна эта гранитная стена, почти не поросшая нашей неповторимой флорой. Многие специально поднимаются на Ай-Петри, чтобы полюбоваться восходом нашего крымского солнца и нашей необозримой морской стихией».

Динамик захрипел, еще два-три раза сделал отчаянную попытку вытолкнуть из себя взволнованную речь экскурсовода, произнес обрывки слов: «…ликий поэт Ал… ушкин сказал …ощай, свободная… ихия» — и умолк. И, чтобы сгладить неловкость с неисправным микрофоном, радист поставил все ту же пластинку — «А у нас во дворе». Маша поднимает корзину, достает из нее и раскладывает на столе цветы. Рассматривает каждый — не помяла ли. Опускает руки. Думая о чем-то нерадостном, переводит взгляд на море. И, словно бы не замечая этого, бросает цветы в воду — первый… второй… третий… Прогулочная палуба погружается в темноту.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

…и ведь чуть не поверила я и бескорыстие твое.

Прошел еще день. Двор Дороховых. На авансцене — мольберт. Рядом — на табуретке — коробка с красками и кисти.

Жаркий полдень.

Начало картины застает  В а л е р к у  прильнувшим к щели в заборе. Потом над забором появляется голова  М а ш и. Некоторое время она без улыбки наблюдает за ним, бросает в него кипарисовую шишку и скрывается. Валерка вздрагивает, оглядывается и, не обнаружив никого за спиной, снова принимается рассматривать двор Таисьи.

М а ш а (входит через калитку, останавливается возле мольберта, изучает нечто изображенное на холсте; не глядя на Валерку). Здравствуй.

В а л е р к а (замер, затем, не оглядываясь, выпрямляется, проводит на заборе линию, отступает на шаг; после некоторого размышления проводит еще одну, перпендикулярную к первой; полюбовавшись, медленно поворачивает голову). Из-под земли вынырнула?

М а ш а. Ага. Красишь?

В а л е р к а. Творю. На изнанке вашего забора создаю абстрактный шедевр.

М а ш а (кивая на мольберт). Это тоже ты рисовал?

В а л е р к а. Шутка гения. Эскиз. (Подходит к мольберту.) Война в Крыму — все в дыму.

М а ш а. А это у тебя что?

В а л е р к а. Не «что», а «кто». Мальчик. В современном искусстве главное — фотографического сходства избежать.

М а ш а. У тебя что — талант?

В а л е р к а. А черт его знает. У одного чудака спросили: вы на скрипке играете? А он говорит: не знаю, не пробовал. Так и я. Это мне Вера свой мольберт оставила. Краски вот, холсты. Она час назад неожиданно уехала, ну и подарила, чтобы не забывал.

М а ш а (продолжая рассматривать «картину»). А это его дед?

В а л е р к а. Почему дед?

М а ш а. С бородой.

В а л е р к а (задумчиво). Пожалуй… Только вообще-то оно дерево, а не дед. Осенний пейзаж. (Рисует.) Между прочим, в странах капитала художники на тротуарах рисуют.

М а ш а. Это мы проходили.

В а л е р к а. А если проходили, тогда деньги мне бросай.

М а ш а (значительно). Ты уже и за это берешь?

В а л е р к а (с тем же легкомыслием). А как же — на пропитание и ночлег. (Заметив, что Маша полезла в карман.) Да ты что? Я ведь шучу.

М а ш а (без улыбки). И я. (Выворачивает пустые карманы фартука.) Вот.

В а л е р к а. Слушай, что это ты моду взяла — рассматривать меня?

М а ш а (не сразу). Твори. Я не к тебе, к Николаю. Голиаф Петрович велел ему на почту прийти. Чтобы помог ему фрукты отправить домой. (Опять внимательно посмотрела на Валерку, хотела что-то сказать, сдержалась.) Дома он?

В а л е р к а. Загляни. Последние дни они все с утра исчезают. Просыпаюсь — пустота. Приходят затемно — и прямо в кровать. Такое впечатление, что если бы с моря ночью не гнали, они вообще бы переселились на пляж.

М а ш а. Что им дома делать? С дядей твоим лясы точить?

В а л е р к а. Еще чего! Лучше уж солнечный удар. Или утонуть. (Продолжает рисовать.)

Маша уходит за кулисы направо. Позывные пантомимы. И затем — тихая музыка. Старинный менуэт, исполняемый на клавесине. Входят  ч е т в е р о. Один из них надевает Валерке на голову огромный берет, второй накидывает на него традиционную блузу художника. Валерка преображается. В позе, в движениях кисти появляется уверенность. Пантомима выстраивается за его спиной, с жадным восторгом наблюдает за работой мастера. Затем первый из пантомимы снимает с мольберта воображаемую законченную картину, вешает ее на воображаемую стену. То же самое проделывают второй, третий и четвертый. Двигаясь под музыку менуэта, они любуются шедеврами, восторгаются ими. И вдруг — в самый разгар торжества — Валерка швыряет на землю кисть и садится на табуретку, предварительно пнув ее ногой. Музыка замолкает. Пантомима в недоумении застывает. Затем первый и второй снимают с Валерки берет и блузу, и все четверо покидают сцену.

Входит  М а ш а.

М а ш а. На пляж я его искать не пойду. Так своему Голиафу и передай.

В а л е р к а (с комическим отчаянием). Машка, попробовал — не могу.

М а ш а. Чего не можешь?

В а л е р к а. Ничего не могу. Бездарен. С чем и поздравляю человечество и себя.

М а ш а (подходит к мольберту). Я слыхала, в Америке шимпанзе заставляют рисовать.

В а л е р к а. Чего несешь-то, Балагуева? Человек в отчаянии, не добивай.

М а ш а. Учиться надо. (Поднимает кисть, выбирает на палитре краску.) Без ученья и дитё не пойдет. Я вон жиличке верхней кофей понесла. Почему, говорит, чашку без блюдца подаешь? В другой раз с блюдцем понесла — почему, говорит, ложка в чашке торчит? В третий раз я ложку на блюдечко положила. Спасибо, говорит. Выучилась, ничего. (Касается кистью холста.) Я когда первый раз маслом попробовала писать, наш учитель рисования за голову схватился. По рисунку я у него первой ученицей была. А тут — будто кошка водила хвостом. И ведь, кажется, знаю, какую куда краску хочу положить, а не получается. Не слушается рука.

В а л е р к а. Машка, не подавляй. Поешь в самодеятельности — пой. В Ван-Гоги не лезь.

М а ш а. Я и не лезу. Теперь у меня картины дальше районных выставок не берут.

В а л е р к а. «Теперь»! А раньше куда брали? В Париж?

М а ш а. Ага. И в Дели еще. Мне там, на выставке детского рисунка, премию присудили.

В а л е р к а (все это явно производит на него впечатление, которое он тщетно пытается спрятать под маской шутовства). Машка, может, ты и перпетуум-мобиле в состоянии изобрести?

М а ш а. Это вечный двигатель, что ли? В физике и математике я едва на четверку тянусь. Видел, как я деньги считаю? — не сходится никогда.

В а л е р к а (уже стоит у Маши за спиною; присвистнул). Машка, преклоняюсь и дарю! Все забирай! А мне пускай Вера малярную кисть пришлет. Гений ты! Ван-Гог.

М а ш а (не прекращая работы). Так ведь учусь. Два раза в неделю на занятия хожу. В районный Дворец культуры. Десять километров — если в оба конца.

В а л е р к а. Очень просто, конечно. Главное — ноги иметь. (Помолчав.) Не только деньги у тебя не сходятся. Ничего не сходится у тебя. В таланте главное, что он не от мира сего. Чокнутый он. Вообще-то он не чокнутый, но нормальным людям кажется таким. Потому что на них не похож. А ты, Балагуева, нормальна, как табуретка эта. На четырех ножках стоишь. Как же это? И суетность в тебе есть, и расчет. Ведь для таланта это погибель, смерть. Талант — и гладиолусы! «На два рубля — пять». Перпетуум-мобиле — невозможная вещь!

М а ш а. Все выложил?

В а л е р к а. Нет.

М а ш а. Тогда для другого раза побереги. (Отдает ему кисть, идет.)

В а л е р к а (вслед). И правды, между прочим, только мелкие людишки боятся.

М а ш а (останавливается; вдруг). Негодяй ты все-таки, негодяй!

В а л е р к а. Ого! Машка, ты что?

М а ш а. Слово я себе дала — не вмешиваться. Будто не знаю, будто не касается меня. Но уж если у тебя лицемерие натурой стало… И ведь чуть не поверила в бескорыстие твое. Потому — хочется верить, что рядом люди, а не сквалыги живут. Ты бабку мою поминаешь на каждом шагу. У бабки моей зарплата шестьдесят рублей. Она из себя святую не строит, правильно говоришь — одни рубли у нее на уме. А ты скажи, сколько мать зарабатывает у тебя?

В а л е р к а (ничего не понимая). Что это на тебя нашло?

М а ш а. От вопросов не увиливай. Штурман дальнего, плавания небось немалые деньги привозит домой. И пенсия у отца твоего побольше, чем зарплата у Таисьи моей.

В а л е р к а. Не знаю. У нас о деньгах разговоры не ведут.

М а ш а. Чего же вести, если они есть. «Вера уехала неожиданно»! И хоть бы глаза в сторону отвел. Нет. До такого нахальства лицемерие довел, что и соврет — не сморгнет! Будто и не знает, почему она за пять минут чемодан собрала.

В а л е р к а. Что-то ты, Машка, невразумительное плетешь.

М а ш а. Прикидывайся, прикидывайся дурачком. Дядя твой ханжества этого лишен, он вчера вечером все выложил как на духу. Похвалялся перед бабкой моей. Дескать, сестра благодарность должна ему объявить, дескать, мужчина в доме появился, племянника вразумил… Да у моей бабки воображения бы не хватило, чтобы за телефонные разговоры по гривеннику взимать. А ты допер с Голиафом своим!

В а л е р к а. Какие гривенники? Чего несешь?

М а ш а. Ах, значит, не ты возле телефона ящичек к стенке приколотил?

В а л е р к а (недоумение его все возрастает). Отец приколотил. Для бумаг.

М а ш а. Был для бумаг. А теперь: по телефону поговорил — гривенник положи. «Мы, дескать, не нанимались за ваши разговоры платить». В душе помылся — двугривенный гони.

В а л е р к а (орет). Кто гони?! Кому гони?!

М а ш а. Семен Семенович гони. Вера гони. А кому — знаешь лучше меня. Не мне — тебе дядя вчера десятку с доходов отвалил.

В а л е р к а (со смутным подозрением). Ты говоришь, Вера чемодан наспех собрала. Почему?

М а ш а. Артист! «Друзья у меня в доме живут»!.. Да потому, что вы с дядей цену ей за комнату назначили — три рубля. Дескать, в такой комнате не одна, а три койки могут стоять. А откуда у студентки деньги такие — трешку в день отдавать?

В а л е р к а (схватившись за голову). Машка! Стой!! (После паузы.) Это что же, дядя с Семен Семеновича, с Николая и с Веры деньги берет за жилье?

М а ш а (теперь в недоумении она). Неделю уже. По рублю в день. И за прошлое велел оплатить.

В а л е р к а. Подлец! Лихоимец проклятый! Кулак!

М а ш а. Ты что, и вправду про это не знал?

В а л е р к а. Да за кого ты, дура стоеросовая, принимаешь меня? (Мечется по сцене.) О-о! Это же надо — до такого свинства дойти! А я-то голову ломал: почему, думал, все они избегают меня? Жулик он!

М а ш а. Он не себе. Он деньги в сберкассу на твое имя положил.

В а л е р к а. Того не легче. (Орет.) Да ведь Семен Семенович от пенсии до пенсии дотягивает едва, а за выступления денег не берет!.. Ну ладно!.. Ну хорошо! (Посмотрев на часы.) На почту мне не успеть. Я в больницу еду к отцу, катер через полчаса.

М а ш а (испуганно). Ой, Валерка, я и не рада, что сказала тебе.

В а л е р к а. А ты бы рада была, если бы я с тобой и Таисьей в одну шайку попал? Да я бы тогда шторма дождался, в море вошел и плавал, пока бы меня волной не швырнуло о скалу. (Убегает и почти тотчас возвращается с большим фибровым чемоданом. Бросает его возле стола и убегает опять.)

М а ш а. Валерка, ты чего это задумал?

В а л е р к а (вносит ворох белья). Клади в чемодан!

М а ш а. Рехнулся? Дядю-то из дому выгонять! Родню!

В а л е р к а (который уже бежал за второй порцией вещей, возвращается). Родню! А из чего я должен понимать, что он мне родня? Родной — значит, близкий. По мыслям, по поступкам. Не так?

М а ш а. Дядя он двоюродный тебе.

В а л е р к а. Да хоть родной! Я, что ли, виноват, что меня его двоюродная сестра на свет родила? Если ты права предъявляешь на меня — сперва человеком стань, чтобы не стыдился я этого родства. Семен Семенович мне родня, Николай, Коперник, которого на костре сожгли, — родня. А этот не родня для меня — подлец! (Убегает.)

Маша, не найдя слов, всплеснула руками и в нерешительности склонилась над чемоданом.

(Вносит оставшиеся вещи Голиафа Петровича.) Ну, чего уставилась, недотепа? Работай давай! (Садится к столу и, достав из кармана бумагу и карандаш, пишет записку.)

Маша, поколебавшись, принимается укладывать чемодан.

(Продолжая писать.) Точно подгадал. Знал, что мать в плавании, а отец в больнице лежит. Да они бы и на порог не пустили его. Ненавидят они мерзавцев таких.

В доме звонит телефон.

М а ш а. Телефон.

В а л е р к а. Подойди.

М а ш а (уходит и потом кричит из-за кулис). Из больницы тебя.

В а л е р к а (продолжая писать). Там шнур длинный. Тащи сюда. (После паузы, когда до него доходит сказанное Машей, испуганно.) Из больницы?!

И сразу возникает тревожная музыка. И трижды, перебивая друг друга, заметались над сценой позывные. Маша вносит телефон. Следом за нею входят  ч е т в е р о — пантомима. Каждый из них несет по воображаемому телефону; аппарат в одной руке, трубка в другой. Во время Валеркиного разговора они стоят полукругом у него за спиной, и позы их выражают смятение.

(В трубку.) Да?.. Да, доктор, это я… (Растерянно.) Когда?.. Машину? Какую машину?.. Не надо, я на такси… Сейчас… (Бросает трубку и после небольшой паузы — Маше, объясняя.) Отец… (Шарит по карманам в поисках денег.)

М а ш а. У меня десятка твоя под подушкой, сейчас принесу.

В а л е р к а (махнув рукой, побежал, вернулся, протягивает Маше записку). Передай. (Убегает.)

Неподвижно, все в тех же позах, стоят возле стола четверо — пантомима.

М а ш а (садится на закрытый уже чемодан, разворачивает записку, читает). «Мой папа и я просим вас немедленно уйти из нашего дома. И, пожалуйста, не пишите нам и забудьте, что мы вам родня».

Медленно гаснет свет.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

…Звезды! Послушайте, звезды!..

Там, где кончается улица, поднимающаяся в гору, на склоне, усыпанном колючками и острыми камешками, приткнулся валун, образующий подобие скамейки. Возле него — одинокий, покрытый пылью, стоит кипарис-недоросток. Довольно пологий со стороны моря, склон этот неожиданно круто обрывается на своей северной стороне над руслом давно пересохшей реки. Курортники сюда не заходят. Однако на всякий случай крутизна огорожена жердями.

Шесть часов вечера. Спиной к зрителям, облокотившись на жердь, стоит  В а л е р к а.

Голос Маши: «Валерка!..»

Валерка неподвижен.

Голос Маши: «Валерка!..»

И вот Маша появляется слева, отдуваясь после тяжелого подъема. Садится на камень, оглядывается.

М а ш а. Высота!.. Мне Ленка сказала, что ты по этой тропке пошел, а то бы я и не нашла… До чего мир устроен чудно: у нас холмика не найти, а тут горб на горбе… Если б я богом была, я бы каждой равнине распределила по горе. И справедливо, и глазу было бы остановиться на чем… (Помолчав.) И еще Ленка сказала, что час назад отца твоего оперировать повезли. Мать у нее в больнице — хирургическая сестра.

Валерка, не оборачиваясь, замычал какую-то мелодию.

Ой, Валерка, у меня ведь тоже беда. С твоей не равняю. Правильнее сказать — огорчение даже, а не беда. Телепат-то наш жуликом оказался. Как ты дядю выгнал, он ведь к нам переселился. Чемоданчик-то маленький, который он всегда с собой носил, в шкаф запер, а ключ под подушку себе положил. Утром просыпается — ни чемодана, ни телепата нет. Говорит, две тысячи рублей было у него… Хотя, может, и врет. Откуда у него две тысячи рублей! А бабка моя… Ну, одним словом, решение я приняла… Ты чего, не слушаешь меня?

Валерка продолжает мычать.

Ну и ладно. В другой раз расскажу. (Помолчав.) Домик наш отсюда маленький какой!.. Весь город видать… (Помолчав, смотрит на Валерку.) Ты стой себе, стой. На слова мои внимания не обращай. Я ведь так, для шума говорю. (Тяжело вздыхает.) Вот что значит море! Стихия! Смотришь на него, и вроде бы, кроме него, ничего на свете и нет.

В а л е р к а (не оборачиваясь, вдруг). «Он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце». (Распрямился, покачнулся и снова поспешно ухватился за жердь.)

М а ш а. Ой! Плохо тебе?

В а л е р к а. «Но не убился, а рассмеялся!»

М а ш а. Как бы тебе солнечный удар не схватить. (Надевает ему на голову панаму.)

В а л е р к а. «Смешные птицы!» (Пощупав голову, срывает панаму и, удивленно рассмотрев ее, напяливает на Машу.)

М а ш а (поддержав пошатнувшегося Валерку). Валера, да ты напился, никак?

В а л е р к а (гордо). Напиваются алкоголики. А я юноша, мальчик почти. Мне напиваться педагогика не велит… Здравствуй, Маша.

М а ш а. Виделись уже.

В а л е р к а. Здравствуй в веках! Как звезды, как луна! Не подпирай меня. Достоинство обязывает человека стоять на двух, а не на четырех.

М а ш а. Господи! Да как же ты?

В а л е р к а. За процветание Военно-Морских Сил нашей родины, ура!

М а ш а. Ты даже на своем дне рождения маленькими рюмочками вино пил.

В а л е р к а. А, в щель следила за мной? Доносчикам и шпионам руки не подаю. Не подпирай!

М а ш а. Последнее дело — горести в вине топить.

В а л е р к а. Резонерка ты, Машка. Позор. Объясняю. Друзья к отцу в больницу пришли. А их поперли. Вместе со мной. Операция сложная. Последний шанс. У врачей и без нас нервы напряжены. Мы на набережную в шашлычную пошли. Сперва за благополучный исход выпили, потом — за маму мою. А когда тост за Военно-Морские Силы подняли, я по ошибке вместо рюмки полный стакан в руку взял. Пригубил, а в это время команда: стоя и до дна! Я и осушил.

М а ш а. Ну осушил и осушил. Чего же ты колобродишь? Пошел бы в сарайчик, уснул. Операция, говорят, долгая. Не на час, не на два.

В а л е р к а. Писатель сказал: жить надо на людях — умирать в одиночество. Я, Машка, от тебя в отличие, начитанный человек… Как только почувствовал, что вот-вот с катушек долой, так из шашлычной и уполз. (Потряс головой.) Мерзость. Алкоголики — героические люди. Я бы такого второй раз не перенес.

М а ш а (ведет его к камню). Садись, Валера. Посиди — оно и пройдет.

В а л е р к а. Не пройдет. Я здесь двадцать минут по часам стою. Главное — сознание не гаснет. Диктует: волю собрать в кулак и круговращение побороть. А воля не может. Человеческая воля не может стакан жидкости побороть!.. Машка, давай я в пропасть прыгну. Выметем пьяниц из нашего здорового коллектива — ура! (Приподнимается.)

М а ш а (придавливая его к камню). Сиди уж, горе мое. Я тебе виски потру. (Растирает ему виски.) Должно полегчать.

В а л е р к а. Машка, почему хорошие люди умирают, а скоты вроде дяди моего живут?

М а ш а (помолчав). Валерка, ты не гордись передо мной — поплачь. Я понимаю: страшно тебе, беду ждешь.

В а л е р к а (кричит). «Смешные птицы!.. Что им там ясно?..» (Помолчав.) Прошлой весной я вернулся из школы и увидел, что он чинит оконную раму. А до этого он тоже с самой осени не вставал с постели. (Хотел продолжить, но, махнув рукой, замолчал.)

М а ш а. Ты говори, Валера, говори.

В а л е р к а. Три дня назад, когда ему совсем плохо стало, я ему говорю: «Батя (он любит, когда я его батей зову), давай я возле тебя поживу. Попросим, чтобы мне раскладушку на терраске застелили, вдвоем веселей». А он спрашивает: «Боишься, помру без тебя? А ты не бойся. Покуда мать не увижу — концов не отдам. Круговую оборону займу, до последнего патрона буду — не отдам…»

М а ш а. Голиаф Петрович говорит: надо было маму твою вызывать.

В а л е р к а (орет). Ты при мне имя это поганое не произноси! (Обычным тоном.) В Атлантике она. Две тысячи миль до ближайшего материка… И мысли какие-то мерзкие появились. На людей гляжу и вижу вроде бы облегчение на лицах у них. «Хорошо, мол, что не я на этот раз концы отдаю». А я, Машка, помер бы — клянусь! — если бы им это бессмертие принесло. Без страха, понимаешь? Помер бы — и все.

М а ш а. Это ничего, это от гордости у тебя. Считаешь, что ты всех на свете сильней. Другие, дескать, не осилят, а тебе все по плечу.

В а л е р к а. Опять ерунду понесла.

М а ш а. Ну, может, не от гордости. Может, от доброты.

В а л е р к а (привстав). А я не добрый, Балагуева. Я, если хочешь знать, эгоист.

М а ш а. Сиди, сиди. Какой же ты эгоист, если полон дом чужих людей задарма жить напустил?

В а л е р к а. Ну и что? Кто такой эгоист? В чем его суть? Отвечай! В том, чтобы о своем удовольствии не забывать. Одному удовольствие — самый большой кусок пирога отхватить; другому — землю забором огородить, чтобы посторонние в его сад ни ногой. А для меня удовольствие — видеть, когда людям вокруг меня хорошо. И я этим своим эгоистическим побуждениям не противлюсь. Поняла?

М а ш а. Нет.

В а л е р к а. Где уж тебе. Это у отца такая любимая присказка есть. Довольно тереть — загорюсь… А вроде и правда круговращение унялось.

М а ш а. Ну и хорошо. Давай к дому пойдем.

В а л е р к а (поднимается, но тут же садится). Посижу.

М а ш а. Посиди. От разговора устал — помолчи. Глаза пошире открой. Смотри.

В а л е р к а. На что?

М а ш а. А на что нравится, на то и смотри.

Пауза. Затем раздаются позывные, и входят  ч е т в е р о — пантомима. На них остроконечные колпаки астрологов. Огромные картонные очки. Валерка встает, четверо берутся за руки и с серьезными лицами, на которых застыли широкие улыбки, водят вокруг него медленный хоровод. Тихая музыка — струнные и флейта.

В а л е р к а (он абсолютно трезв, обращаясь к небу). Звезды! Послушайте, звезды! Вас мириады. Вас больше, чем атомов на всей нашей земле. И ты, Млечный Путь. Ты кажешься неподвижным облаком. Но я знаю: ты, как песок в песочных часах, пересыпаешься из конца в конец вселенной. И каждая песчинка твоя бессмертна по сравнению со мной, потому что она — звезда, а я человек… Ближе! Ближе! Мне не дотянуться до вас. Благодарю вас, звезды! (Снимает с неба воображаемую звезду, кладет ее в карман.) Благодарю. Я знаю, что одна звезда приносит бессмертье только одному человеку. (Прячет в карман еще одну звезду, и еще, и еще.) Благодарю вас, благодарю. Так много людей на земле будут счастливы, получив бесценный подарок! Они станут бессмертны, и они бесконечно будут восторгаться вашей добротой. Я знаю, каждая из вас умирает, подарив себя человеку. Ах, вас такое неисчислимое множество, ослепительные, прекрасные, великодушные звезды! (Трясет воображаемое дерево.) О, сколько миллиардов звезд осыпалось на землю! Каким волшебным блеском вы наполнили этот мир! (Закрывает лицо руками.)

Музыка умолкает, пантомима уходит.

М а ш а (Валерке, который опять сидит рядом с ней). Валерка, а ты куда смотришь? На облако? На то?

В а л е р к а (не сразу). А глаза и правда красивые у тебя.

М а ш а (поворачивается к нему; как с малым ребенком). Ну вот и хорошо, вот и смотри.

В а л е р к а. А помнишь, ты говорила, что можешь на ресницах пять спичек удержать? (Достает из кармана спички.) Докажи.

М а ш а. А почему у тебя спички с собой?

В а л е р к а. Не уклоняйся, Машка. Вот тебе… раз… два… три… четыре… пять… Колдуй. А спички — костры в горах разжигать. Не веришь? Думаешь, курю? Не пробовал, и намерений таких нет. (Подняв два пальца.) Животными и растениями — клянусь! (Кладет первую спичку ей на ресницы.) Первую водворили. Дальше укладывай сама.

Маша укладывает спички.

Эй-эй, голову не задирай!.. Три.

Спички падают.

Три, Балагуева, а не пять! Преувеличиваешь. Украшая себя, не брезгуешь и враньем. (Покачнулся.)

Маша поспешно схватила его за рукав.

Хотя, Машка… Я ведь и сам вру.

М а ш а. Что ты, Валерка. Правдивее тебя я не встречала еще.

В а л е р к а. Вру! Помнишь, на теплоходе насчет Нины сказал?

М а ш а. Это я знаю.

В а л е р к а. Что ты знаешь, куриная твоя голова?

М а ш а. Что пошутил. Она же перед моим окошком живет. Ты и незнаком с ней. У нее поклонники — студенты уже.

В а л е р к а. Точно. Только я не пошутил, я соврал. Сделал уступку ложному самолюбию, оно меня и привело.

М а ш а. Ну и ладно, ну и соврал. С кем не бывает? Зла от этого никому не произошло. Посмеялась я над тобой, да и все.

В а л е р к а (приподнимаясь, грозно). Посмеялась?! И ты, Машка, посмела смеяться надо мной?

М а ш а (усаживая его). Да не вскакивай ты — упадешь. Не посмеялась я. Улыбнулась слегка.

В а л е р к а (усаживаясь). Другой разговор. Улыбку я прощаю. Во веки веков. Аминь. (Помолчав.) А Шурик твой дурак.

М а ш а. А вот этого не надо. Это ты от обиды говоришь.

В а л е р к а. Повторяй! Мой Шурик хвастун, бездарность и негодяй.

М а ш а. «Мой Шурик хвастун, бездарность и негодяй». Только какая же он бездарность, если на физика учиться пойдет?

В а л е р к а. А все физики бездарны, как пробки. И Шурик, и Эйнштейн. Повторяй!

М а ш а. «Как пробки. И Шурик, и Эйнштейн».

В а л е р к а. Эй-эй! Эйнштейна не касайся. Кто ты и кто он? Он теорию относительности… вообразил. А твоего божественного воображения только и хватило, чтобы горы с равнинами перемешать. Куце фантазируешь. Где у тебя крылья для полета, Балагуева? Где? (Шарит у нее за спиной.) Нет. Ни тебе вот такусеньких, ни цыплячьих — нет…

М а ш а. Пойдем. Не до темноты же сидеть.

В а л е р к а. И еще раз соврал. Не сходя с места соврал. Когда за Военно-Морские поднимали, я из рюмки пил. Это я уж потом. Отвернулся и опрокинул стакан. Назло. А, думаю, черт с ним со всем, пропадать так пропадать.

М а ш а (помолчав, не поднимая головы). Подлец!

В а л е р к а. Эй-эй, лежачего не бьют.

М а ш а (встает, с силой). Господи, до чего же подлец! Друзей отца не постыдился. В такой день! Я за-ради беды его с ним, как с малым дитем, говорю. Нянькаюсь с ним. Тебе жизнь первый раз на плечи-то надавила, попробовала, крепко ли на ногах стоишь. А ты и согнулся, распластался на земле. «Лежачего не бьют»… Сам придешь. (Идет.)

В а л е р к а (вслед). Маш-ка!

М а ш а (останавливается). Ну?

В а л е р к а. Не приду. По пересеченной местности не могу.

М а ш а. Родная земля. «По этим тропам с закрытыми глазами пройду, через расщелины перепрыгну, как горный козел» — сам говорил.

В а л е р к а. А-а, раскрылась-таки! Притворству конец? Из-за отца возишься со мной, а так на меня наплевать? Чем же ты, Балагуева, отличаешься от всех мерзавцев на этой земле?

М а ш а (подходит к нему). Валера! От горя да от беды одни добреют, у других характер в злобу идет. Гляди, озлобиться просто, это как в колодец сигануть. Выбраться — нелегко.

В а л е р к а (с трудом поднимается). А ты кто такая, чтобы морали мне читать?

М а ш а. Человек.

В а л е р к а. Да чего человеческого-то в тебе? Ноги? Глаза? Эти предметы и у мартышки есть. Утешительница нашлась! А ну, катись отсюда! Ван-Гог.

М а ш а (стараясь сдержаться). Валера, не надо. Это все нехорошее, все низкое в тебе говорит. Человек и в беде не должен себя забывать.

В а л е р к а. Опять прописи понесла! (Протягивает к ее лицу кулак.) А хочешь, кубарем покатишься с горы? Я тебе ускорение придам!

М а ш а. Имей в виду, я забываюсь, когда кулаками машут передо мной.

В а л е р к а (не отдавая себе отчета). А мне на твои эмоции наплевать. Ты чего прицепилась ко мне? Колючка ты! Бегаю я от тебя! Осел и тот бы допер, а эта как привязанная ходит следом, азбучные истины твердит. Гордости женской в тебе нет. Пальчиком тебя помани — вот так — ты и прибежишь.

М а ш а (дает ему пощечину). Фашист.

В а л е р к а (с удивлением пощупав щеку). Гляди-ка, пощечинами сыплет, как в кино. (Порылся в памяти, вытаскивая слово пообидней.) Дешевка ты, вот!

Маша снова бьет его — по одной щеке, по другой.

Ну все, Балагуева, молись!

Маша подсекает его ногой, бьет кулаком. Валерка падает. Некоторое время Маша стоит над ним, потом садится на камень и, закрыв лицо руками, плачет.

(Медленно поднимается, ощупывает скулу, садится рядом с Машей. После долгой паузы.) Мерзость какая-то происходит со мной… Прости.

Маша молча кивает.

Это правда — пригнуло меня. До земли. Супермена разыгрываю из себя. А меня не от вина — от беды качает. Ноги будто чужие у меня.

М а ш а (вытирая глаза). А ты надейся, Валера. Медицина нынче чудеса творит. Главное в жизни — надежды не терять.

В а л е р к а. Ну вот, понесла. (Почти ласково.) Дуреха ты у меня.

М а ш а. Пойдем, Валерик. Руку мне на плечо положи: крутизна.

В а л е р к а. Добреду.

М а ш а. Конечно, добредешь. Только так спокойнее мне. (Кладет его руку себе на плечо, ведет вниз.)

В а л е р к а (грустно). Смешные птицы… (Останавливается.) Войну пережил. Пять раз ранило его. Героем Советского Союза вернулся. Неужели же теперь?.. Солнце, ветер с моря, и вдруг конец, пропасть в никуда?

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

…Эй ты, здравствуй!

Неяркие лучи прожекторов высвечивают  В а л е р к у  и  п а н т о м и м у, полукругом расположившуюся за ним.

На Валерке тельняшка и джинсы. Складным спиннингом он задумчиво, почти незаметным движением дирижирует музыкой, возникшей в темноте. Четверо — пантомима — играют на воображаемых скрипках.

В а л е р к а (негромко, самому себе). …И чтобы каждое утро всходило солнце. И чтобы быть честным перед людьми и перед собой… И чтобы до конца, до ненависти ко лжи… И добрым. Не добреньким, не всепрощающим, а добрым — от вечного ощущения, что ты людям должен больше, чем они тебе… И быть во всем похожим на отца. Ненавидеть — как он. Верить — как он. Людишки вроде дядьки моего по земле с опущенной головой идут. Солнце пригрело, растопило снега — они ворчат: под ногами грязь. Только и разговоров у них: под ногами грязь. А ведь главное, что весна… Главное — голову не опускать, на звезды, на деревья смотреть. Главное — что почки на них. Главное — что они есть… И чтобы люди были счастливы. Все… «Кто это сделает — тот и главней…» Почему звучит музыка?.. А, это у соседей скрипач репетировал до самого вечера… Когда это было?.. Вчера… Иоганн Себастьян Бах… И чтобы друзья… И солнце… (Кричит.) И чтобы каждое утро всходило солнце!

По мере того как освещается вся сцена, четверо — пантомима — медленно уходят направо. Музыка еще некоторое время продолжает звучать.

Теперь мы видим, что слева, на камне, возле невысокой железной ограды, сидит  М а ш а. Рядом с ней, скрытый от Валерки камнем, на земле стоит чемоданчик, на который брошено легкое пальтецо.

(Сложив ладони рупором.) Э-ге-гей, солнце!

В ответ раздается низкий бас пароходного гудка.

Э-ге-гей, люди!

И снова трехкратный пароходный гудок.

Маша карманным зеркальцем наводит на Валерку солнечный зайчик.

(Обернулся, увидев Машу, распахнул воображаемую дверь.) Антре! Чего это тебя с петухами подняло?

М а ш а (улыбаясь). А тебя?

В а л е р к а. Меня ответственность подняла. Перед всем рыбным хозяйством нашей необъятной страны.

М а ш а. Паясничаешь с утра?

В а л е р к а. Нептуном клянусь. Вон, видишь, у причала сейнер стоит «Керчь»? Меня ждет. Вчера капитан сказал: «С нами уйдешь. Отдаем швартовы в шесть утра. До вечера не придешь — до вечера простоим»… Чего это ты улыбаешься, а?

М а ш а (легко). Не знаю… Потому что утро… И ты. (Сложив ладони рупором.) Э-ге-гей, люди-и!.. Ничего?

В а л е р к а. Вполне.

М а ш а. Я в сарайчик заглянула — тебя нет. Под навес — нет. На террасе раскладушка застеленная стоит. Я и вспомнила, что ты утром собирался отца навестить.

Гудок парохода.

В а л е р к а. «Керчь» зовет. (Кричит за кулисы, подражая тембру пароходного гудка.) Иду-у-у!.. Удачной тебе торговли, Мария Балагуева. Да здравствует усушка и утруска! Да здравствуют гладиолусы но полтиннику штука, на два рубля — пять!

М а ш а. Счастливо и тебе.

В а л е р к а. Салют.

М а ш а (улыбаясь, негромко). Прощай.

В а л е р к а (дойдя до кулис, возвращается). Машка, я надолго, на целую неделю с рыбаками уйду.

Маша кивает.

Врачи сказали: выживет. А отец требует, чтобы я и близко к больничному окну не подходил… Помнишь, ты первый раз в щель приползла? Ты еще сказала, что тебя невзначай и за дурочку можно принять?

М а ш а (улыбаясь). Ага.

В а л е р к а. Так вот: я тебя тогда и принял за нее.

М а ш а. Это мать про меня так говорит.

В а л е р к а. Правильно говорит. Нелепое, думаю, существо. Что на уме, то и на языке. А потом начал до сути твоей доходить. Пригляделся к тебе. Поняла?

М а ш а. Ага.

В а л е р к а. Что ты все «ага» да «ага»! И не улыбайся ты. Это еще не главное. Молчи. И в глаза мне сейчас не смотри.

М а ш а. А куда мне смотреть?

В а л е р к а (взрываясь). На горы! На море! На дерево смотри!

Маша отворачивается. Пауза.

И в общем, всем грубостям, что я тебе за эти дни наговорил, не верь. У меня к тебе теперь отношение такое… Ну, в общем… (Смутился, умолк.)

М а ш а (не оборачиваясь, легко). Полюбил ты меня, да?

В а л е р к а (схватившись за голову). И как язык не отсохнет у тебя — с легкостью такие слова говорить?! А теперь не оборачивайся, покуда я до дерева не дойду. Обернешься — костей не соберешь!

М а ш а (останавливая его). Валера!.. А я ведь знала. Я чувствовала, какое у тебя отношение ко мне.

В а л е р к а (несколько разочарован). Да?

М а ш а. Конечно. Все равно, хоть взглядом, а выдашь себя. Я люблю за мальчишками наблюдение вести.

В а л е р к а. Нет, Машка, определенно в тебе что-то порочное есть.

М а ш а (обернувшись). Искренность во мне есть. И вся недолга.

Пароходный гудок.

В а л е р к а. Я в субботу вернусь.

М а ш а. Ладно.

Валерка отходит.

Валера! А только в субботу не будет меня.

В а л е р к а. В воскресенье после базара приходи.

М а ш а. И в воскресенье не будет. Никогда.

В а л е р к а. На Марс улетишь?

М а ш а (кивает на чемодан). Ты на сейнер, а я на автобус спешу. Через три часа поезд у меня.

В а л е р к а (подходит, смотрит на чемодан). Куда же ты?

М а ш а. Домой.

В а л е р к а. Ты же до конца лета должна была жить.

М а ш а. Я вчера рассказывала — не слушал ты… С бабкой я поругалась.

В а л е р к а. Новости! Что вам с бабкой делить?

М а ш а. Телепат наш жуликом оказался. У дяди твоего деньги стянул.

В а л е р к а (почти с восторгом). Ну да?

М а ш а. Все, что было, стянул. В милицию заявили. Может, поймают его.

В а л е р к а. Так ведь не ты стянула — тебе-то чего уезжать?

М а ш а. А бабка кричать стала, что это, мол, я его в дом привела. Телепата-то. Ну, я тогда не утерпела да бабке и говорю: у Дороховых, мол, ни одного ключа в доме нет, а золото на стол положи — не пропадет. А у вас мыло и то под замком. От людей прячетесь, забор выше дома возвели — вот воры и стекаются к вам. Замки вроде приманки для них. Жаль, говорю, что весь дом не обворовали и вас вместе с поросятами не унесли.

В а л е р к а. Рехнулась! Бабке родной! Ведь ты родню не по достоинствам, ты ее по генеалогическому древу готова любить.

М а ш а. Вчера и билет купила. Завтра к вечеру домой доберусь.

В а л е р к а. Глупо!

Опять нетерпеливые гудки парохода.

(Не повышая голоса.) Да бегу же, бегу… Машка, на моей терраске поселись. Николаю скажи, пусть тебя водит обедать с собой. Разберемся потом.

М а ш а. Да я уже и телеграмму отправила домой. Поеду я. И ты беги — ждут.

В а л е р к а. Абсурд. (Убегает, возвращается.) Выходит, ты и на будущее лето не приедешь сюда?

М а ш а. Почему?

В а л е р к а. Не простит она никогда.

М а ш а. Не простит. (Улыбаясь, как о давно решенном для себя.) А я к тебе приеду. У тебя буду жить.

В а л е р к а (на секунду опешил, потом радостно). Правильно! У нас комнат — как в Ливадийском дворце.

М а ш а. Я хозяйственная. Я маме твоей пригожусь. (Поднимает чемодан.)

Опять нетерпеливые гудки парохода.

В а л е р к а (отступая к кулисам). Адрес оставь.

М а ш а. У тебя под подушкой лежит.

В а л е р к а. Ну, Машка, с тобой не пропадешь.

М а ш а. Так ведь говорю: хозяйственная я.

В а л е р к а (после паузы, потупившись). Ну а ты ко мне как?

М а ш а (легко). А я к тебе так: просыпаюсь — первая мысль про тебя. Сдачу отсчитываю или по хозяйству вожусь, а в голове все то же свербит. Или чего ты сказал — вспоминаю, или чего я ответила тебе.

Валерка старательно носком ботинка что-то выковыривает из земли.

Видишь, не надо было про это вслух говорить. Теперь между нами неловкость есть… Я отвернулась уже, иди.

Возникает музыка. Входят  ч е т в е р о — пантомима. Останавливаются в глубине сцены. Наблюдают. Валерка медленно подходит к Маше. Они стоят так близко, что кажется, Валерка вот-вот поцелует ее. Но — увы! — он протягивает ей руку, и Маша протягивает ему свою.

Пантомима разбивается на две группы. Протягивают руки друг другу. На фоне музыки голоса Валерки и Маши, перебивая друг друга: «Э-ге-гей, солнце!.. Э-ге-гей, море-е!.. Э-ге-гей, люди-и! Э-ге-гей!»

Рукопожатие окончилось. Опускает руки и пантомима. Маша делает несколько шагов налево, Валерка — направо. Двое из пантомимы в глубине сцены идут налево, двое — направо. Пантомима останавливается, когда останавливаются Валерка и Маша, и, в прощальном приветствии поднимая руки, продолжает отступать к кулисам, когда к кулисам отступают они. Валерка и Маша одновременно останавливаются, поворачиваются лицом друг к другу.

В а л е р к а (улыбается, негромко, радостно). Эй ты, здравствуй!

М а ш а (принимая игру, так же). Эй ты, здравствуй!

Отступают на несколько шагов.

В а л е р к а (громко). Эй ты, здравствуй!

М а ш а. Эй ты, здравствуй!

В а л е р к а (отступает, машет рукой и кричит, словно между ними громадное расстояние). Эй ты, здравствуй!

Музыка. Валерка, Маша и четверо — пантомима — покидают сцену.

АНТОНИНА

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т о н я.

С т е п а н  Т и м о ф е е в и ч  Б а р м и н.

С о ф ь я  П е т р о в н а  С в е т л о в а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Дом лесника на берегу сибирской реки. Комната в два окна. Бревенчатые стены, дощатый потолок. Направо — дверь в сени. В глубине — русская печь. Левее печи — огромный самодельный буфет. Пространство между ним и печью отгорожено от комнаты ситцевой занавеской, за которой стоит кровать. У стены слева, в глубине, под керосиновой лампой, свисающей с потолка, — полированный стол от чешского гарнитура. Гарнитур этот представлен еще тремя предметами: диваном, журнальным столиком и креслом. Диван стоит под окном слева, почти на авансцене. Кресло и столик — посередине. На столике — транзисторный телевизор. Экран его зрителям не виден. На степе семейные фотографии, репродукции из «Огонька», плакаты: «Лес — народное богатство. Берегите лес от пожара» и «Полет в самолетах Аэрофлота — увлекательное путешествие!» В красном углу — иконы. Недалеко от двери — прислоненное к стене охотничье ружье. Возле стола и вдоль стены справа — деревянные лавки.

Еще до поднятия занавеса или до освещения сцены слышен голос, комментирующий футбольный матч.

Яркий весенний день.

Некоторое время комната пуста. Затем из сеней слышно громыхание ведра, и входит  Т о н я. Стряхивает на лавку наброшенное на плечи зимнее пальтишко, ставит на буфет принесенную крынку с молоком, зябко потирает руки, снимает резиновые сапоги и, оставшись в шерстяных носках, проделывает то, что в физзарядке называется бегом на месте. Подходит к печи и, прислонившись к ней спиной, долго стоит, глядя на экран телевизора, как бы давая возможность зрителям рассмотреть себя. Тоне шестнадцать лет. В угловатых движениях, в перехваченных аптекарскими резинками торчащих вбок косичках, даже в коротковатом ей бумазейном платьице еще сохранилась инфантильность. Но в кокетливом наклоне головы, в иногда, казалось бы, беспричинно отсутствующем взгляде или, наоборот, в пристальном рассматривании собеседника ощущается еще не осознанный ею, но неотвратимый переход к девичеству.

Телекомментатор произнес фразу: «Итак, с ничейным результатом команды покидают поле. После перерыва мы продолжим нашу передачу с московского стадиона «Динамо».

Зазвучала музыка. В импровизированном танце Тоня прошлась по комнате, но вдруг замерла, прислушиваясь, и, подбежав к телевизору, выключила его. В сенях громыхнуло пустое ведро. Тоня схватила двустволку, взвела курки.

Входит  Б а р м и н. Не столько испуганный, сколько удивленный наставленным на него ружьем, замирает в дверях. Ему около пятидесяти. Одет, как принято в дальних северных экспедициях: брезентовая куртка на меху, ушанка, сапоги. Через одно плечо переброшен рюкзак.

Б а р м и н (после паузы, серьезно). Стрелять будешь или пригласишь войти?

Т о н я. Вы кто?

Б а р м и н. Человек.

Т о н я. Вижу, что не медведь. Какой?

Б а р м и н (игнорируя ружье, входит, закрывает за собой дверь). Пока что по одёжке встречай. Бармин моя фамилия… Ружье опусти.

Тоня опускает ружье.

Спасибо. (Подходит, забирает ружье, спускает курки, прислоняет его к стене, снимает куртку и шапку, идет к столу, достает из кармана карту, разворачивает и рассматривает ее.) Вот он, крестик, дом лесника. Ты его дочь?

Т о н я (так и не двинулась с места, наблюдает за Барминым). Нет.

Б а р м и н. Следовательно, внучка?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н (не отрываясь от карты, повторяет, как ничего не значащий мотив). Дочка — нет… внучка — нет… Телефон у вас есть?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н (так же). Телефона у вас нет. (Смотрит в окно.) Все правильно — река. За рекою село. В сорока километрах вверх по течению мост. Как же вы добираетесь до села?

Т о н я. Летом на лодке, зимой по льду. Чаю вам дать?

Б а р м и н (сосредоточен на своих мыслях, самому себе). Что ж, Бармин, полдела ты сделал — до людей дошел. (Помолчал.) А чаю мне дать… Мужчины у вас есть?

Т о н я (отправляется хлопотать у печки). Нет.

Б а р м и н (осматривается). Телефона у вас нет, мужчин у вас нет. А что же у вас есть?

Т о н я. Лошадь есть, только она у ветеринара сейчас. Телевизор есть. Корова. Коза. А вы из Иркутска?

Б а р м и н. Сейчас с гор. А вообще — из Москвы. (Возле иконы.) Ого! Пятнадцатый век… А где же лесник?

Т о н я. На охоту ушел. Вернется через два дня.

Б а р м и н (его взгляд наконец останавливается на Тоне). Ну, здравствуй. Меня, как Стеньку Разина, Степаном Тимофеевичем зовут. А тебя?

Т о н я. Тоней.

Б а р м и н. Антонина. Прекрасно. Могу позволить себе отдохнуть пятнадцать минут.

Т о н я. Вы чудак?

Б а р м и н. Почему?

Т о н я. Рассеянный. Вошли — не поздоровались, а теперь вспомнили.

Б а р м и н. Извини. Я не рассеянный, я озабоченный. (Садится в кресло.) Уютно у вас.

Т о н я (накрывая на стол). Вы куда идете?

Б а р м и н. Под суд.

Т о н я. Куда-а?!

Б а р м и н. Под суд. Но это не скоро. Пока что мне надо добраться до села.

Т о н я. Натворили чего-нибудь, да?

Б а р м и н. Натворил… Жаль, что мужчин у вас нет. Машина у меня увязла километрах в трех. Бился, бился, бросил, решил, что быстрее пешком доберусь… Впрочем, она свое дело сделала: от Балахшинского хребта до вас меньше чем за сутки добрался. (Помолчал.) А завидная у тебя жизнь, Антонина. Тайга. Уединение, располагающее к сосредоточенности. А сосредоточенность — единственный путь к величию души. (Потянулся.) Разнежился. А ну, Бармин, встать! (Встает.) Вот так-то лучше… Кто же здесь еще живет, кроме лесника и тебя?

Т о н я. Кроме лесника, здесь еще его жена Мария Никитишна живет. Только она к сыну уехала. Он университет заканчивает в Москве. А я не здесь живу, в селе… Вы что же — уголовник?

Б а р м и н (опешил). Я?!

Т о н я. Ну да, если под суд.

Б а р м и н. Ах, в этом смысле. Нет, Антонина, я не уголовник. Я вполне порядочный человек. Археолог. И даже весьма известный в узких научных кругах. А что до суда, то закон, по всей видимости, меня оправдает. Но с собственной совестью, боюсь, отношения испорчены у меня навсегда.

Т о н я. Садитесь к столу.

Б а р м и н. Благодарю… Только ты, пожалуйста, деревенщину из себя не изображай. Не стой над душой, садись… Вот так. (Приступая к еде.) Теперь давай о тебе. Установлено, что зовешься ты Антониной, лет тебе семнадцать и пришла сюда навестить родню. Пойдем дальше?

Т о н я. Пойдем. Только лет мне шестнадцать, и лесник мне не родня. Мы со всем его семейством дружим. И мама, и я. Я сюда в пятницу после уроков пришла. Погостила часок, домой собралась — да пожалела старика. У него ноги чешутся на охоту пойти, а хозяйство без присмотра не бросишь. Ну я и осталась, уговорила его. Пирога возьмите.

Б а р м и н. Возьму. Все возьму и все съем. В экспедициях как на войне: от еды отказываться не принято… Мальчишки ухаживают уже?

Т о н я. Не замечала. Может, и ухаживают, только мне это ни к чему.

Б а р м и н. Не притворяйся, Антонина. (Посмотрел на Тоню через сложенную трубочкой ладонь.) Ухаживают. И еще как.

Т о н я. Вы потешный. Но с вами легко.

Б а р м и н. Конечно, легко. И на фронте было легко, и в экспедициях легко. Это оттого, Антонина, что самую тяжелую ношу я на себя взваливать привык. И вообще, должен признаться, я замечательный человек. Даже на скрипке умею играть. Не веришь?

Т о н я. Верю. Зачем же вам врать?

Б а р м и н. Врать мне и в самом деле незачем. Но в разговоре со старшими следует употреблять другое словечко: «лгать». Родители у тебя кто?

Т о н я. Мама — учительница. Мы вдвоем с мамой живем.

Б а р м и н. А отец?

Т о н я. А отец у меня негодяй.

Б а р м и н (поперхнулся). Ого! Сплеча рубишь. Если не секрет — почему?

Т о н я. Бросил нас с мамой. Сбежал.

Б а р м и н (не сразу). Что ж, для ненависти причина уважительная. И давно он у вас в бегах?

Т о н я. Давно. Я маленькая была.

Б а р м и н. Ясно… Марки не собираешь?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н. Жаль. Мог бы тебе уникальнейшие экземпляры прислать. Чем же мне за гостеприимство отплатить?

Т о н я. А зачем отплачивать? Оно потому и гостеприимство, что на отплату не рассчитывает. А так это бы торговля была… Я киноартистов собираю. У меня их штук тридцать уже.

Б а р м и н. Да ну? Тогда у меня есть прекрасный подарок. Все ваши девчонки от зависти помрут. Будет у тебя фото с автографом. Подарила мне его в Риме одна удивительнейшая актриса кино.

Т о н я. Вы были в Риме?

Б а р м и н. Я всюду был. Зовут эту актрису Софи Лорен.

Т о н я (заикаясь). С-сама по-подарила?

Б а р м и н. Сама.

Т о н я. За что?

Б а р м и н. Как тебе сказать? Думаю, исключительно за мое примерное поведение у нее в гостях. Песен я не орал, посуду не бил… Ну как, примешь ее в свою коллекцию? (Видя, что Тоня зарделась от смущения.) Все же прекрасная актриса. В такой малости ей отказать нельзя. Принимай.

Т о н я. Если пришлете — приму.

Б а р м и н. И правильно. А как же девчонки? Не жаль? Ведь помрут?

Т о н я. Как мухи. Все до одной.

Б а р м и н. Смерть коллекционерам. Ура. (Взглянул на часы.) А теперь, Бармин, ты встанешь, оденешься и выкатишься из теплой избы. (Встает.) Если увижу твою маму — что передать?

Т о н я. А ничего. У нас уговор: если я задерживаюсь — утром костер раскладываю на берегу. Если дым есть — значит, я здорова и медведь меня не задрал.

Б а р м и н. Завтра вернусь.

Т о н я. А как же вы без машины?

Б а р м и н (надевая куртку). Ребят покрепче из села захвачу, вытащим. Мне еще в горы возвращаться за ней.

Т о н я. А в село вам зачем?

Б а р м и н. Всего-навсего к телефону. Позвонить в Иркутск.

Т о н я. Завтра вы не вернетесь.

Б а р м и н. Вернусь. Держать слово — одна из замечательнейших черт моего характера.

Т о н я. Дорогу развезло. До моста за сутки не доберетесь пешком. А там еще столько же до села.

Б а р м и н. А зачем мне к мосту идти? Я твоей дорожкой — по льду.

Т о н я. По льду не пройти.

Б а р м и н. Почему?

Т о н я. Посмотрите — увидите. В трещинах лед посерел. Не сегодня завтра ледоход. Я потому с легкостью Федора Кузьмича уговорила на охоту идти, что он знал: до конца ледохода мне домой не попасть.

Бармин подошел к окну, смотрит, молчит.

А вам очень нужно в Иркутск позвонить?

Б а р м и н. Очень. Мне или позвонить, или повеситься на этом крюке.

Т о н я. Тогда через мост — другого пути нет.

Б а р м и н. День потерять — это для меня все равно что на крюк. К тому же я двое суток не спал — не дойду… Плохо твое дело, Бармин. (Еще раз посмотрел в окно.) Придется рискнуть. (Идет к двери.)

Т о н я. Как это — рискнуть? По льду, что ли, пойти?

Б а р м и н. Выходит, что по льду. Рюкзак оставлю. А вот шест у вас возле сарая стоит — возьму.

Т о н я. Господи, да вы в своем уме? Меня он и то не выдержит, а вы рядом со мною — слон.

Б а р м и н (уже принял решение, поэтому снова позволяет себе шутливый тон). Слон умен, да неопытен. Ты глупышка — как жеребенок скачешь по льду. А я старый волк. По-пластунски поползу. И для страховки буду толкать перед собой шест. (Идет.)

Т о н я (цепляется за его куртку). Не пущу!

Б а р м и н (с мягкой укоризной). Ах, Антонина, Антонина. Были женщины постарше тебя. Так же вот за мужчин цеплялись, не пускали их на войну, а удержать не могли. А за меня цепляться смешно: сейчас не война.

Т о н я. На верную смерть идете — хуже чем на войну.

Б а р м и н. Ну-ну, девочка. Мне телефон нужен, а не смерть.

Т о н я (встала в дверях, решительно). Не пущу!

Б а р м и н (улыбаясь). Не глупи.

Т о н я. Ружье возьму, а не выпущу вас из избы.

Б а р м и н (все так же улыбаясь, очень заинтересованный). Да? Возьми.

Тоня хватает ружье, взводит курки, наставляет его на Бармина.

Опусти ружье. Целиться в человека нельзя. (Строго.) Ну?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н (забирает ружье, спускает курки, прислоняет его к стене). Неужели ты думаешь, мне хочется идти на лед? Не сумасшедший же я. Но — надо. А если мне надо и если я понимаю, что меня ждет, — будь умницей и спокойно меня отпусти.

Т о н я. Прошлой весной наш киномеханик провалился. Все село стояло на берегу, а помочь не могли. Думаете, просто такое второй раз пережить?

Б а р м и н. Не очень-то благородно мне об этом сейчас говорить.

Т о н я. А благородно стоять и смотреть, как человек тонет у тебя на глазах?

Б а р м и н. А ты не смотри. Что по телевизору сейчас?

Т о н я. Футбол.

Б а р м и н (включает телевизор). Стань сюда! (Берет Тоню за плечи, ставит ее перед телевизором, в дверях.) Имей в виду — возле берега обернусь. Увижу тебя у окна — о Софи Лорен не мечтай. (Улыбнулся.) Завтра вернусь. Гуд бай. (Выходит.)

Зазвучал голос спортивного комментатора. Прошла минута, две. Напряжение, в котором пребывает Тоня, достигает предела. Не выдержав, она крадется к окну и осторожно выглядывает наружу. С широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдает за происходящим на реке. Зажимает ладонью рот, словно боясь выдать себя невольным криком. И вот то, чего она с таким страхом ожидала, произошло. «Господи!» — выдохнула она. Беспомощно оглянулась. Кинулась к двери. Обратно к окну. Поспешно надела резиновые сапоги и без пальто выскочила из дома. Сцена погружается в темноту. Звучит голос комментатора, изредка заглушаемый ревом стадиона. Прошло несколько минут сценического времени.

Сцена освещается. Т о н я  вводит в дом хромающего  Б а р м и н а. Брезентовая куртка потемнела от воды. Зубами он стаскивает с рук и бросает на пол набухшие рукавицы.

Т о н я. Господи, вот беда-то, вот беда!

Б а р м и н. Погоди, Антонина, не причитай. Беда — если перелом, а с вывихом сладим и без врачей. (Добрался до кресла, присел на подлокотник.) И «не поминай всуе имени господа своего». (Вытягивает ногу, прислушивается к боли.) В церковь ты не ходишь, в бога не веришь, зачем же взывать к тому, кто для тебя всего лишь бессмысленное сочетание букв?

Т о н я (расстегивая «молнию» на куртке Бармина). Нашли время воспитывать. Бог — он вроде междометия для меня.

Б а р м и н. Будь добра, стащи-ка сапог… Отлично. Теперь попробуй нажать пальцем повыше лодыжки… (Прислушивается.) Так. А теперь пониже сантиметров на пять. (Поморщился от боли.) Ясно. А теперь возьмись за ступню и чуть поверни… А, проклятье! Оставь… Ну что ж, Бармин, дело пока не табак. Похоже на вывих.

Т о н я. Господи, разве не говорила я вам, разве…

Б а р м и н (обрывая). И вот еще что: напророчить беду — дело нехитрое. Она и без пророчества подкарауливает нас на каждом шагу. Но благородство обязывает тебя не тыкать мне в нос своей правотой, поскольку твоя правота очевидна и для меня. А теперь выключи телевизор. Нам следует сосредоточиться и проанализировать положение на пять ходов вперед.

Тоня выключает телевизор.

Между прочим, по шахматам у меня первый разряд. Очень предусмотрительно было с моей стороны не рассказывать тебе обо всех моих достоинствах сразу. Теперь это к слову пришлось… Прежде всего — одежда. В мокрой одежде человек не ходок.

Т о н я. Ступайте за занавеску. Там возле печки веревка натянута. Повесьте одежду — высохнет через час.

Б а р м и н (после секундного размышления). Дельный совет. (Отстраняет Тоню, которая помогает ему подняться.) Не надо, попробую сам.

Т о н я. Я вам тулуп и валенки дам.

Бармин скрывается за занавеской. Тоня выходит в сени, вносит валенки и тулуп, кидает то и другое за занавеску. Берет тряпку и вытирает мокрые следы на полу.

Б а р м и н (философствуя). Любопытно наблюдать, до чего человеческие эмоции порой не совпадают с истинной сутью вещей. Вот, например, ты. Какое сейчас настроение у тебя?

Т о н я. А какое у меня может настроение быть?

Б а р м и н. Прекрасное. Ты должна радоваться. Более того — ликовать.

Т о н я. По какой же причине я должна ликовать?

Б а р м и н. По самой великой из всех причин. Ты человека от смерти спасла. Подарила миру еще одну жизнь. Если бы ты меня за шест не вытянула — плыть бы мне сейчас подо льдом… Эй, Антонина!

Т о н я. Да?

Б а р м и н. Что ты делаешь там?

Т о н я. Ликую.

Б а р м и н. Умница. А еще?

Т о н я. Пол подтираю. А что?

Б а р м и н. Деликатный вопрос, водка у вас есть?

Т о н я. Нет. Федор Кузьмич не пьет.

Б а р м и н. Так и я не пью. Мне бы от простуды глоток. Ну, на нет и суда нет. Авось пронесет. (Выходит из-за занавески в валенках и тулупе.) Ну как?

Т о н я (кинула на Бармина взгляд). Нормально.

Б а р м и н. «Все возвращается на круги своя». (Объясняя.) Цитата из Библии. Дед у меня в таком тулупе ночным сторожем в Петербурге вокруг Елисеевского магазина ходил.

Т о н я. Нога-то у вас как?

Б а р м и н. Хромает, дьявол ее побери! (С трудом усаживается в кресло.) Но ползком я и с больной ногой доберусь.

Т о н я (опешила). Вы что же, опять собираетесь тонуть?

Б а р м и н. Фу, Антонина! «Тонуть»! Тонут пусть те, кому жизнь не мила. А я метров на тридцать выше возьму. Там лед попрочней.

Т о н я. Ей-богу, вы не в себе.

Б а р м и н. Увы, Антонина, устойчивое здравомыслие — мое неоспоримое достоинство. Оно же, впрочем, и моя единственная беда. Ни мелодия «Аппассионаты», ни теория относительности не могли бы родиться под этим обманчиво высоким лбом. Я могу всего-навсего защитить диссертацию, потому что ее пора защитить, и ползти по льду, потому что ситуация требует, чтобы я полз… Присядь, я должен кое во что тебя посвятить. (Закуривает, помолчав.) В двухстах километрах отсюда в горах лежит сейчас двадцатилетний мальчишка — мой студент. Рядом с ним валяется исковерканная рация. Он бредит. У него разбита височная кость и сломаны обе ноги. С ним остались моя помощница и наш проводник. Лекарств почти никаких. Сутки они кое-как смогут поддерживать в нем жизнь. Но если я сегодня не вызову туда вертолет, будет поздно. (Помолчал.) Одно неосторожное движение — и все летит в тартарары… Мы оставили машину внизу, поднялись в гору и уже почти подобрались к той пещере. Нам оставалось только перемахнуть через расщелину… Я сказал ему: оставь рацию здесь, трудно удержать равновесие с таким грузом за спиной. Но он был чертовски упрям… Ты когда-нибудь видела, как человек падает с пятнадцатиметровой высоты? С бессмысленным предсмертным криком, от которого встают волосы на голове…

Т о н я (не сразу). Разве ему станет легче, если вы будете подо льдом?

Бармин не отвечает.

(Просто.) Ладно, тогда попробую я.

Б а р м и н (усмехнулся). Прекрасный выход из положения, не правда ли? Я, между прочим, бывший солдат. Не в моих правилах прикрываться от пули детьми. (Наблюдает за Тоней, которая берет с лавки пальто. Строго.) Подойди ко мне! (Глядя подошедшей Тоне в глаза.) Сейчас ты снимешь пальто, найдешь в рюкзаке бинт и перетянешь мне ногу.

Т о н я. Нет.

Б а р м и н (как крайнее средство). У меня очень болит нога.

Тоня, помедлив, сбрасывает пальто, развязывает рюкзак.

Спасибо. (С прежней шутливостью.) Мне нравится твой характер и ум. Но когда у человека характера больше, чем ума, он совершает глупые поступки. Я за то, чтобы всегда чуть-чуть перевешивал ум… Кстати, расстегни планшет. Очень может быть, что Софи Лорен я прихватил с собой.

Т о н я (поднимает выпавшую из планшета фотографию). Кто это?

Б а р м и н. Покажи… Это не Софи Лорен. Этой фотографии четырнадцать лет. Слева — моя жена, справа — я, а двухлетний карапуз у меня на руках — моя дочь.

Т о н я (усмехнулась, после паузы, тихо). Двухлетний карапуз — это я.

Сцена погружается в темноту. Потом она освещается снова. Пауза означает, что по сценическому времени прошел час. Б а р м и н  одет как в начале первой картины. Только на левой больной ноге вместо сапога — валенок. Теперь на его лице заметны переживания последних суток. Перед нами уже не преуспевающий ученый — моложавый, азартный, уверенный в себе человек. Ему пятьдесят. И сейчас, когда он пишет, склонившись над столом, изредка поправляя на переносице очки, ему именно пятьдесят. Т о н я  стоит, прислонившись к печке, сосредоточив внимание на экране телевизора. Знает, что время от времени Бармин отрывается от работы и смотрит на нее, но намеренно не замечает этого.

Б а р м и н (наконец решившись прервать тягостное молчание, кладет карандаш, снимает очки). Можешь включить звук, мне он не помешает. (Помолчав.) Ты взрослый человек, а ведешь себя, как десятилетняя девчонка.

Этот избитый педагогический прием не производит на Тоню никакого впечатления.

Ты отвергаешь любую попытку объясниться. Неужели мы не можем поговорить как два разумных, уважающих друг друга человека?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н (собравшись с мыслями). Полтора часа назад я вошел в этот дом. Ты охотно подружилась со мной. Что с тех пор изменилось? Не мог же я за час превратиться в полную противоположность человека, который вызвал у тебя дружеское расположение? Ты считаешь себя вправе в один миг перечеркнуть всю мою жизнь? Лучше подумай, есть ли логика в твоем поведении.

Т о н я. Нет.

Б а р м и н. Следовательно, или, как сказал бы ученый, — эрго: ты не права.

Т о н я (помолчав, впервые взглянула за Бармина). Десять лет назад сосед наш в пьяной драке дружка своего пешнею убил. Наутро, как узнал, чуть с ума не сошел. Да потом еще восемь лет раскаивался, покуда в лагере срок отбывал. Вернулся. Грузчиком работает в сельпо. Не пьет, тише воды ниже травы. А все равно никто ему руки не подает.

Б а р м и н. Ах, значит, так?

Т о н я (глядя ему прямо в глаза). Так.

Б а р м и н. Притча не из веселых. (Грустно.) Я вижу, мама вбила в эту глупую головенку, что отец у тебя настоящий злодей.

Т о н я (с бесконечным презрением). Неужели вы думаете, что моя мама стала бы о вас говорить?

Бармин, не выдержав Тониного взгляда, вздохнул, надел очки, вернулся к прерванной работе. Тоня перевела взгляд на экран телевизора.

Начинается первый экскурс в прошлое.

Свет на сцене медленно меркнет. Слабый луч прожектора освещает Тонино лицо. Разгорается еще один прожектор, направленный на авансцену справа. В круг, образованный им, не через дверь, а из-за кулис входит Тонина мама — С о ф ь я  П е т р о в н а. Вне зависимости от давности лет, в тех нескольких экскурсах в прошлое, которые предстоит увидеть зрителю, Софья Петровна выглядит всегда одинаково, то есть такою, какою она стала к своим сегодняшним сорока годам. У нее спокойный, тихий голос, трогательная в своей беззащитности улыбка, мягкие жесты. Но за всем этим ощущается жесткая, доведенная до исступления воля, которая достигается лишь уверенностью в своей бесконечной правоте. Софья Петровна одета в темное простенькое платье учительницы сельской школы. Строгая прическа со старомодной, закрученной в пучок косой. На шее нитка коралловых бус. Софья Петровна катит перед собой детский стул на колесиках — высокое легкое сооружение, где ребенок сидит, как на тропе, предохраняемый от падения дощечкой, которая одновременно является и столом. На этом столике стоит детская тарелка. Рядом с тарелкой сидит плюшевый мишка. Софья Петровна опускается на лавку, ставит перед собой конструкцию на колесиках и разговаривает с ребенком, восседающим на уровне ее глаз.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Боже мой, какой позор! Какой чудовищный позор! Такой огромный, умный человек капризничает, вместо того чтобы есть эту прекрасную манную кашу… Тоська, ты знаешь мой страшный нрав. А ну как я потеряю терпение и рассержусь?.. Перестань хныкать и скажи членораздельно: чего ты хочешь?

Т о н я (смотрит в пространство поверх экрана телевизора, после небольшой паузы). Хочу, чтобы пришел папа.

С о ф ь я  П е т р о в н а (отвечая ребенку, сидящему перед ней). Я объяснила тебе: у нас огромная уйма неотложных дел. И мы их будем делать и делать. И не станем вспоминать о папе, пока не переделаем все.

Т о н я. А почему мы не станем о нем вспоминать?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Потому что на это нужно время. А где нам взять лишнее время, если у нас столько несделанных дел. Во-первых, мы должны сложить все наши вещи и заказать такси, чтобы оно отвезло нас на вокзал. Мы свободные люди, а свободные люди должны садиться в поезд и он их должен везти.

Т о н я. Мы поедем на поезде в Крым?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Мы поедем в далекое село на далекой реке. Если на свете существуют поезда, то глупо кататься только в одном направлении. Попробуем прокатиться не в Крым, а в Сибирь.

Т о н я. И папа приедет в Сибирь?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Разве ты забыла, что мы договорились не вспоминать о нем, пока не переделаем все наши неотложные дела?

Т о н я. И на моей сумке опять нарисуем ромашку и напишем «Тоня Бармина»?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Обязательно нарисуем ромашку, только напишем «Тоня Светлова». У тебя есть две фамилии. Одна тебе досталась от папы, а другая — от мамы. В эту дорогу мы возьмем мою. Разве Тоня Светлова хуже Тони Барминой?

Т о н я. Нет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Видишь, какая у меня чудесная дочка Антонина Светлова. Она съела всю кашу, и теперь мы отправимся укладывать чемоданы. (Встала, церемонно.) Позволит ли принцесса ее отвезти?

Т о н я. Вези.

Софья Петровна катит перед собой стул на колесиках, уходит направо. Прожектор, направленный на нее, меркнет. Освещается сцена. Т о н я  переводит взгляд на экран телевизора.

Пауза.

Б а р м и н (считая уместным сделать еще одну попытку вовлечь Тоню в разговор). Я пишу докладную моему начальству. Если со мной что-нибудь случится, передашь в сельсовет, они перешлют.

Т о н я. А что с вами может случиться? Из полыньи и то выбрались живым.

Б а р м и н (дав себе слово не терять терпение). Ну все-таки…

Т о н я. Добрые люди страдают, а злые на везение обречены.

Б а р м и н (помолчав). Послушай, Антонина, неужели ненависть к абстрактному, забытому тобою отцу может лишить тебя сострадания к живому человеку, сидящему перед тобой?

Т о н я. Нет, ей-богу, никакого терпения не хватит с вами в одном доме торчать. Еще слово скажете — в сарай к корове уйду… И при чем тут сострадание? Сидите живой, в тепле. Есть захотите — с голоду помереть не дам. Вернется Федор Кузьмич — придумает, как вам помочь.

Б а р м и н. Лесника я не дождусь.

Т о н я. А куда же вы денетесь? Вы вон на ногу ступить не можете, не то что идти. А по-пластунски по грязи восемьдесят километров ползти — это легче на крыльях до Луны долететь.

Б а р м и н. Я объяснил: через мост добираться у меня времени нет. Придется по льду.

Т о н я. Опять за свое? Потонете — всего и делов.

Б а р м и н. Надеюсь, что нет. (После паузы.) Карту я возьму с собой. Координаты для вертолета запишу на отдельном листке. В случае чего — передашь леснику. (Вздохнул.) Ах, Антонина, какой это парень — Лешка Бурлаков! Одаренность гения. Как этот мальчишка уже сейчас умеет анализировать и обобщать! Ординарные муравьи науки, вроде меня, тратят годы на то, что этот мальчишка схватывает на лету… Чудовищно думать, что его будущее, его жизнь зависит от того, доползу ли я до села… (Посмотрел на Тоню.) Глаза у тебя мамины, а нос — мой. И уши мои. Взгляни в зеркало — убедись.

Т о н я (зло). На уши я могу волосы начесать, а нос спилить не смогу.

Б а р м и н (улыбаясь ее вспышке). Ну-ну, не такое уж я чудовище, чтобы стыдиться сходства со мной. Лет двадцать назад считалось, что я весьма недурен.

Т о н я. Ха! Интересно, кто это вам внушал такую чепуху?

Б а р м и н. Многие.

Т о н я. Не тот ли, кто считал, что такому красавцу под пару и жена другая нужна — помоложе да покрасивей?

Б а р м и н (не сразу). Хорошо. Будем считать эту тему «табу». Оправдываться перед тобой не стану. Скажу только одно: все тринадцать лет я разыскивал вас.

Т о н я. Зачем? Мы в ваших заботах не нуждаемся. Тем более, мама замуж вышла и отец у меня есть.

Б а р м и н (мягко). Антонина, не лги. Ты сказала, что живете вы с мамой вдвоем.

Т о н я. А хоть бы и вдвоем… Искали бы — нашли. Не джунгли у нас.

Б а р м и н (не сразу). Сидит эта гордыня материнская в тебе.

Т о н я. Маму не трогайте. Забудьте о ней.

Б а р м и н (усмехнувшись). Я стараюсь. Стараюсь тринадцать лет.

Меркнет свет. Освещенным остается лишь Бармин.

Разгорается прожектор, луч света которого падает справа от стола.

С о ф ь я  П е т р о в н а (входит в круг света, смотрит на Бармина, спокойно). Три часа ты рассматриваешь пустоту. Так же ты сидел и вчера, и два дня назад. Твое возвращение с работы похоже на самоистязание. Ты, как столпник, истязаешь себя неподвижностью. Во имя чего?

Б а р м и н. Я просто устал.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Неправда. Ты сидишь и наслаждаешься жалостью к себе. Ты мужчина. Нерешительность тебе не к лицу.

Б а р м и н (все еще пытаясь избежать объяснения). Что я должен решать?

С о ф ь я  П е т р о в н а (просто). С кем тебе быть. (С улыбкой.) Почему не прибегнуть к мужскому благородству? Это жестоко, зато избавляет от постылой необходимости возвращаться домой. Это не преступление — полюбить. Скажи, что жить, как прежде, было бы бесчестным. Скажи, что ты не можешь, жить притворяясь — для этого ты слишком уважаешь меня.

Б а р м и н. Ты цитируешь невысказанные мысли так, словно десятки мужей расставались с тобой.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Они расставались с другими, но они говорили то, что скажешь мне ты.

Б а р м и н (осторожно). Ты так уверена в существовании другой?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не стану лгать, будто я это чувствую. Мне это известно. Давно.

Б а р м и н. Прости. Я не решался тебе рассказать. (Помолчав.) Поверь, я не хотел этого, я…

С о ф ь я  П е т р о в н а (обрывая его, мягко). Да-да, дорогой, я знаю. Все, что ты собираешься сказать, я только что произнесла за тебя.

Б а р м и н. Но я еще ничего не решил.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Это неважно. За тебя решила я.

Б а р м и н (взрываясь). Что ты решила, черт бы тебя подрал?! Что?! Кто дал тебе право распоряжаться моей судьбой?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Но разве ты своим невольным отчуждением уже не распорядился моей?

Б а р м и н. Ты бесчувственна, Софья. Ты бесчувственнее, чем сервант. В нем хоть порой задребезжит посуда. В тебе покой пустоты. Я действительно способен уйти. Неужели это не трогает тебя?

С о ф ь я  П е т р о в н а (все так же мягко). Это уже случилось. Твои чемоданы собраны, можешь идти.

Б а р м и н. Ты гонишь меня?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Твое затянувшееся присутствие здесь оскорбляет меня и мою дочь.

Б а р м и н. Она и моя дочь.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Нет, отныне только моя.

Б а р м и н. Софья, обуздай гордыню! Ты готова бросить ей в пасть не только меня и себя. Ребенок не должен пострадать из-за того, что у родителей изменилась личная жизнь.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Для этого есть только один путь: не менять личную жизнь. У Тоськи больше не будет отца.

Б а р м и н (после паузы). Вот она, твоя железная хватка. Мягкие шаги пантеры и смертельный прыжок. (Пытаясь сыграть роль оскорбленного мужа.) Если ты собрала чемоданы, я, конечно, вынужден буду уйти.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Обойдись без мелодраматической позы. Ты сделал бы это и сам. Собирать тебя в экспедиции всегда было моей обязанностью. Я просто в последний раз выполнила свой долг.

Б а р м и н. Из экспедиции возвращаются.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Из этой ты бы вернулся на пепелище. Ни меня, ни Тоськи ты здесь не найдешь.

Б а р м и н (оценив ее слова). Вот что ты задумала. Рубишь канаты?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Сжигаю корабли… Тоську сейчас приведут с прогулки. Будет лучше, если до этого ты уйдешь. (Идет направо.)

Б а р м и н. Но я ведь ничего не решил. Сядь, обсудим, поговорим.

С о ф ь я  П е т р о в н а (остановилась). Не заставляй меня пережить эту сцену во второй раз. (Уходя.) Прощай, Степан.

Б а р м и н. Прощай. (Долго смотрит ей вслед.)

Освещается сцена.

(Складывая исписанные листы, пишет на конверте адрес. Один лист бумаги кладет отдельно, придавливает его пепельницей, поежившись, с удивлением.) Скажи на милость, знобит… (Посмотрел на часы, встал.) До берега проводила бы меня. Наши ссоры-раздоры потом разберем.

Т о н я. Провожать не придется. Не пойдете вы никуда.

Б а р м и н (задорно). Ого-го! Как еще пойду. Побегу.

Т о н я. Не слышите, что ли?

Три отдаленных взрыва.

Б а р м и н. Что это?

Т о н я. Весна. В километре бухает. Сейчас здесь рванет.

И действительно, совсем рядом, за окном, раздался один глухой взрыв и сразу же второй.

(Подбежала к окну.) Вот оно! Тронулся лед. (Бармину, который с трудом добрался до окна.) Силища-то. Торосит! Ну, стихия, дает! (Обернулась, увидела лицо Бармина.) Господи, да не убивайтесь вы так. У нас ледоход скорый. Через три дня вывезете гения своего.

Б а р м и н (жестко). Через три дня можно и не вывозить. Покойнику все равно где лежать… Уйди.

Т о н я. Почему же «уйди»? На реку злитесь, а на меня-то за что? Я же успокаиваю вас.

Б а р м и н. Чем? Равнодушием?.. Ах, понять бы тебе сейчас, Антонина, да времени нет. (Ковыляя к столу.) Нет у меня времени. Нет. (Сел, усмехнулся.) Тебе доводилось испытать, как твоего товарища на казнь ведут, а ты, беспомощный, смотришь и не можешь помочь?

Т о н я. Нет.

Б а р м и н. И мне — нет. А сейчас довелось… Если на костылях по два… нет, по три километра в час — сколько же эта будет?.. Тридцать часов. (С сомнением.) Мало беру. По грязи, с кочки на кочку не меньше сорока. На отдых часа четыре. Двое суток ходьбы.

Т о н я. К мосту теперь все равно не пройти. Там по пути низина. Затопило ее. А если в обход — еще километров двадцать набежит. Я вам поесть приготовлю. Поедите, поспите — с души и спадет.

Б а р м и н (с болью). Одно преступление я вчера совершил: мальчишку не уберег. А второе когда? Там умирает человек, а у тебя и порыва нет — помочь.

Т о н я (усмехнулась). Помочь! Скажите, как? Помогу.

Б а р м и н. Не знаю как. Суетиться, отчаиваться, бежать. Пусть бесполезно, но бежать. (Жестко.) Ты не моя дочь, Антонина! Моя дочь так бы себя не вела!

Сразу меркнет свет. Луч разгоревшегося прожектора падает на середину сцены. В него входит  С о ф ь я  П е т р о в н а.

С о ф ь я  П е т р о в н а (Тоне, очень строго). Ты не моя дочь! Ты позоришь меня. Тебе девять лет — почти взрослый человек. Где твое умение постоять за себя и за других? Эти два балбеса загнали твоего друга на крышу сарая и пытаются стащить его оттуда багром.

Т о н я (она не играет, а лишь подает реплики). Я знаю.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Я знаю, что ты знаешь. Я видела, как ты улепетывала от них. Тебе девять лет, а ему шесть. Бросить младшего товарища в беде! Позор! Ступай.

Т о н я. Ты хочешь, чтобы я пошла драться?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Я хочу, чтобы ты защитила маленького Сережу.

Т о н я. Они меня изобьют.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Надеюсь.

Т о н я. Ты хочешь, чтобы они избили меня?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Я хочу, чтобы ты научилась проявлять благородство если не под пулями, то хотя бы под угрозой кулака.

Т о н я. Я пойду, но так и знай — они меня изобьют.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Постарайся быть смелой, тогда будет наоборот.

Т о н я. Я постараюсь, но они меня изобьют.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Иди.

Луч прожектора, направленный на Софью Петровну, гаснет. Освещается сцена. Т о н я  надевает пальто, подходит к столу, берет лист бумаги, придавленный пепельницей, складывает его, прячет в карман.

Т о н я (веско). Мне плевать, что вы сказали, будто я не ваша дочь. Невелика честь иметь такого отца.

Б а р м и н (обеспокоенно). Что ты задумала, девчонка? (Ловит ее за рукав.) Погоди.

Т о н я (с силой). Не смейте прикасаться ко мне!

Снова оглушительный взрыв.

Б а р м и н. Даже акробату не перескочить на тот берег по этим сумасшедшим льдинам.

Т о н я (забрасывает за спину ружье). Не пугайтесь. Льдины сумасшедшие, но я еще в своем уме. В село я не побегу.

Б а р м и н. Если не в село, то куда?

Т о н я. Есть одна дорожка в лесу. Может, и проберусь. (У двери.) Утром костер запалите на берегу. Да хвои побольше, чтобы дымил. (Уходит.)

Б а р м и н (забыв о больной ноге, кидается за нею). Тоська!

Сцена погружается в темноту.

Когда она освещается снова, мы сразу должны ощутить продолжительность временного разрыва. Весенняя погода переменилась. За окном дождь. Редкие, но сильные порывы ветра. Печь остыла. Дверь на улицу приоткрыта, но Бармин не замечает этого. Осунувшийся, небритый, он стоит возле окна.

Б а р м и н (сквозь зубы). Мерзость… дикость… беспомощность. И вода. Лед, дождь, река. Много воды. (Облизнув губы.) Пить. (Добирается до буфета, долго и жадно пьет из кувшина.)

Бармин болен. Глаза его лихорадочно блестят, мысли блуждают. Лишь огромным усилием воли он заставляет себя двигаться и говорить, считая это единственным оружием в противоборстве с болезнью.

Около этой печи можно изжариться как на сковородке. (Помолчал.) А впрочем, Бармин, не в твоих правилах обманывать себя. (Потрогал печь.) Она не топлена со вчерашнего дня… Говори, Бармин, говори. Слышимый звук собственного голоса — единственное доказательство, что ты еще не в бреду… И не ложись. В крайнем случае тебе будет позволено присесть у стола. Но это потом. Когда ты не сможешь стоять.

Пауза.

Говори, Бармин, говори… Вспомни, что было после того, как ушла Антонина. Когда это было? Сутки назад. Ты что-то решил предпринять тогда. Что?.. Ты оделся, вышел, отыскал две палки — подобие костылей — и принялся месить грязь по дороге к мосту. На что ты надеялся, зная о затопленной низине?.. Потом у тебя был провал в памяти, и очнулся ты здесь, на полу… Значит, на дороге ты потерял сознание. Ты упал, но великая сила природы, повелевающая живому выжить, подняла тебя и привела обратно в дом лесника. Человек может забыть все, но инстинкт самосохранения вбит в его мозг как гвоздь. Вот логичное объяснение тому, что ты снова очутился в этой избе. (Помолчал.) Теперь, Бармин, ты заслужил передышку. Я разрешаю тебе присесть. (Добирается до стола, садится.)

В сенях громыхнуло ведро, и в дверях появилась  Т о н я.

(Не сразу, властно.) Где ты была? (Встает, но силы изменяют ему, садится, спокойно.) Уходя, воспитанные дети сообщают, когда они изволят явиться домой.

Т о н я (снимая сапоги). Нечего было волноваться, раз вы заявили, что я не ваша дочь.

Б а р м и н. Но я не требовал, чтобы сумасшедшими поступками ты пыталась доказать обратное. Где ты была?

Т о н я. Все в порядке, шеф. Все о’кэй. (Ставит в угол ружье, снимает пальто, шапку.) Почему вы не разложили костер? Про благородство и долг говорить вы мастер. А что другие люди до завтрашнего утра будут переживать, померла я тут или еще нет, — вам наплевать.

Б а р м и н (не сразу). Прости, Антонина, я… (Пытается встать.) Сейчас я пойду и устрою твоей маме дымовую завесу до самых небес.

Т о н я (грубовато). Ладно, сидите. Теперь ни к чему. Господи, дом-то застудили! Хуже маленького. Где вам костры разжигать! Печь и ту затопить не смогли. (Растапливает печь.)

Б а р м и н. Элементарное человеколюбие требует, чтобы прежде всего ты ответила на вопрос: где ты была?

Т о н я. Если человеколюбие требует — скажу. Неподалеку была. Километров двадцать всего. В хозяйстве одном. На ваших картах его нет. Посторонним не положено о нем знать.

Б а р м и н. Воинская часть?

Т о н я. Она. Дорожка туда только Федору Кузьмичу известна да мне. Осенью, как реку ледком схватило, я тоже застряла здесь. Горло у меня заболело, он испугался, решил — дифтерит. Закутал меня, посадил на лошадь и повез в санчасть… Одним словом, пришла, часовому сказала: дело срочное. К полковнику меня отвели. Он про вашу экспедицию знает. С Иркутском связались. Вертолет с медициной пошлют.

Б а р м и н (после паузы). Спасибо.

Т о н я. Не за что.

Б а р м и н (усмехнувшись). От Лешки спасибо — не от меня… Так и шла по лесу? Ночью, одна.

Т о н я. Одной-то шибче идти. А что по лесу — не привыкать. Еще не подсчитано, где я больше бываю — дома или с Федором Кузьмичом в лесу.

Справа, в углу на стене, заплясали отсветы огня.

Занялось. (Возится с посудой.) Сейчас я вам поесть соберу.

Б а р м и н. Я не хочу.

Т о н я. Хочу не хочу — это не разговор… Что же вы про вашу экспедицию рассказали не все? Постеснялись? У нас в селе учитель географии, старичок, тоже в снежного человека верит, так он не стесняется, на каждом углу об этом кричит. Статью даже в журнал написал.

Б а р м и н. Учитель географии? Васильков?

Т о н я. Ага. Откуда вы знаете его?

Б а р м и н. Статью читал. Переписывался с ним. Не знал только, что ты в одном селе с ним живешь. (Помолчал.) Так о чем он кричит?

Т о н я. Да про это самое. Будто и впрямь живет где-то в горах косматое чудовище. И долг каждого человека его разыскать. Будто бы кто разыщет, тот неоценимый вклад в науку внесет.

Б а р м и н. Правильно кричит.

Т о н я. Смеются над ним.

Б а р м и н. И это правильно. Кто не верит — смеется, кто верит — хочет доказать. Воочию увидеть и наблюдать истоки возникновения разумной жизни — это похлеще, чем в машине времени в каменный век перенестись… Я, например, верю, что метров триста мы до разгадки не дошли.

Т о н я (поставила чайник на огонь). Вы сами вроде снежного человека: другой бы от холода умер давно… А вас в новой семье не балуют, видать. Детей вы тоже по-спартански воспитываете? Может, они у вас и спят на гвоздях?

Б а р м и н. Дай мне, пожалуйста, воды.

Т о н я. Чаю дождитесь — скоро вскипит. А наши ребята над учителем географии подшутили прошлой зимой. Из фанеры человеческие следы выпилили, к валенкам привязали и от самого его крыльца до дальнего леса прошли. Он утром в окошко эти следы увидел, раздетый выскочил и, как следопыт, помчался своего снежного человека догонять. А на опушке следы кончаются и записка в снегу: «Привет снежному человеку Василькову от его сородича с гор». Смешно?

Б а р м и н. Очень. Только хлопотно. Проще было старику в стул булавку воткнуть.

Т о н я. Выходит, не одобряете шутку?

Б а р м и н. А ты?

Т о н я. И я нет. Я, по правде говоря, Ваську, который следы пропечатал, отлупила потом. Я и до этого его лупила, только он не обижался, считал — за дело. А в тот раз обиделся, никак не мог понять, в чем он передо мной виноват. (Спохватилась.) Господи, я тут языком мелю, а у меня корова не кормлена, не доена. (Накинула пальто, у дверей.) Чайник снимите, как закипит. (Выбежала.)

Б а р м и н (сжал руками виски, словно желая вытеснить оттуда навязчивую мысль). Перестань думать о Лешке Бурлакове. Теперь ты знаешь — с ним будет все хорошо… И продержись еще чуток. Ты ее почти пересилил — эту болезнь.

Очевидно, у него кружится голова.

И пожалуй, можно прилечь на диван. (Ложится.)

И снова меркнет свет, освещавший сцену. Остается лишь прожектор, направленный на Бармина.

(Очень спокойно зовет.) Соня! (Берет руку вошедшей Софьи Петровны в свою, усаживает ее рядом с собой.) Последнее время мы мало с тобой говорим. То у тебя заседание кафедры, то ты отправляешься на симфонический концерт. И при этом мои вечные разъезды — будь они прокляты, эти экспедиции! Так можно забыть, что у тебя есть семья.

С о ф ь я  П е т р о в н а (касается ладонью его щеки). Почему ты небрит?

Б а р м и н. Разве? В самом деле, а почему я небрит?.. Вспомнил. Знаешь, Соня, я, кажется, заболел. (Улыбаясь.) Кажется, мне очень плохо. Трудно дышать.

С о ф ь я  П е т р о в н а. У тебя воспаление легких.

Б а р м и н. Ну вот, как это неосмотрительно с твоей стороны — ставить диагноз. Я все время, как назойливых комаров, отгоняю от себя эти слова. Я внушаю себе: это простуда, по крайности — грипп. Эти легкие прострелены двумя пулями, чего же от них ждать? Помнишь, как у самых немецких окопов я напоролся на них?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Помню, дорогой.

Б а р м и н. Я захлебывался кровью, а ты подползла ко мне, перевязывала и утешала меня. Разве это было не так?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Так.

Б а р м и н. Нет, Соня, это было не так. Я был двадцатилетним солдатом, а тебе не было и десяти. Ты эвакуировалась с мамой в Казань, в дырявом пальтишке бегала в школу и только через пятнадцать лет встретилась со мной. (Гневно.) Зачем ты мне лжешь?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тшш. Не поднимай голову. Тебе очень плохо, Степан.

Б а р м и н (сразу успокоившись). Да, но не будем говорить о моей болезни. Давай о чем-нибудь другом.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Хорошо. В Англии перевели твою книгу о раскопках на Северном Урале. Королевское географическое общество просит тебя почтить своим присутствием одно из заседаний.

Б а р м и н (улыбаясь). К дьяволу королевское общество. Поговорим о Тоське.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Нет. Она не существует для тебя, ты — для нее.

Б а р м и н. Это жестоко, Соня. Лежачего не бьют.

С о ф ь я  П е т р о в н а (складывает руки на груди, замыкаясь). Возможно. Но я не в силах ничего изменить.

Б а р м и н. Гордыня, Софья, гордыня! Человек вправе наказать себя. Но при чем здесь моя дочь? (Помолчал.) Страшно хочется пить.

С о ф ь я  П е т р о в н а (помедлив). Я не в силах помочь тебе, Степан. Прощай. (Уходит.)

Сцена освещается. В дверях стоит  Т о н я, прижимая к груди крынку с молоком. С удивлением слушает то, что говорит Бармин.

Б а р м и н (с закрытыми глазами, в сторону, куда ушла Софья Петровна). Зачем ты тешишь самолюбие, прикрывшись от меня Тоськой, как щитом? Остерегись заражать человека ненавистью — рано или поздно она обернется против тебя… Соня! Куда ты? Я просил стакан воды. Хотя бы глоток… Пить!

Т о н я (ставит крынку на стол, подходит к дивану, испуганно). Степан Тимофеевич!

Б а р м и н (так же). Постыдно отказать человеку в глотке воды. Положено радушно принимать крушенье потерпевших.

Т о н я (кричит). Степан Тимофеевич!

Б а р м и н (открывает глаза, смотрит на Тоню, после паузы). Да?

Т о н я. Что с вами?

Б а р м и н. Со мной? Ничего. Кажется, я немного вздремнул.

Т о н я (дотронулась до его лба). У вас жар.

Б а р м и н. Ты считаешь? Может быть, я слегка и прихворнул. (Бодро.) Но это, Антонина, пустяки. Я ведь богатырской силы человек. Кстати, про свои успехи в боксе я тебе еще не рассказывал?

Т о н я. Вы бредили.

Б а р м и н. Я? Не может этого быть. (Осторожно.) Что я говорил?

Т о н я. «Положено радушно принимать крушенье потерпевших».

Б а р м и н. Это не я говорил.

Т о н я. Я слышала только сейчас.

Б а р м и н. Это Эврипид говорил. Я археолог, ничего удивительного, что мне снятся древнегреческие сны.

Т о н я. Зачем вы притворяетесь? Боитесь меня напугать? У мамы сердечный приступ был. Она и сама решила, что умирает. А я будто окаменела. Будто и не замечала, что у нее ни кровинки в лице. Положила ей мокрое полотенце на грудь и сидела рядом, пока врач не пришел.

Б а р м и н. Я не знал, что у твоей мамы больное сердце. Давно?

Т о н я. Она врачу сказала: с детства. Ревмокардит.

Б а р м и н. Странно. Зачем, ей было это скрывать от меня?

Т о н я. Она и от меня скрывала, пока не прихватило ее.

Б а р м и н (помолчав). Подай мне воды.

Т о н я (приносит стакан воды). Я вам малины заварю и среди лекарств чего-нибудь от жара поищу.

Б а р м и н. Малина сойдет. А лекарств — ни-ни. Смотри и удивляйся, Антонина, покуда я есть. Сейчас я встану и дойду до стола.

Т о н я. Это зачем? Вы же не дитя малое — старик.

Б а р м и н. Бармин, эта девочка посмела назвать тебя стариком. А ну, встать. (Садится. На то, чтобы встать, у него нет сил. Улыбнулся.) Впрочем, не ты ли утверждал, что хвастовство — это самый смешной из твоих недостатков? Борись с недостатками, Бармин. Не вставай. (Ложится.)

Т о н я. Согреетесь возле печки, пропотеете — болезнь и уйдет.

Б а р м и н. Ты умница. А не уйдет сама — мы ее выгоним взашей. Что ей тут делать, с нами в избе?

Т о н я. Вставайте, до постели вас доведу.

Б а р м и н. Раненых с поля боя выводят. А я сам добреду.

Т о н я. Да будет вам гордиться передо мной! Обнимите меня за плечо.

Б а р м и н (сдает позиции, прикрываясь чрезмерной галантностью). Что ж, если хозяйка настаивает, я думаю, гость не может ей отказать.

Т о н я. Думайте, что хотите. Только скорее. Мне неудобно: на корточках сижу. (Ведет Бармина к кровати за занавеской.) На больную ногу старайтесь не наступать… Вот так. Горе вы мое. Небось вас еще вчера после купанья в реке прихватило. И насчет костра — не забыли вы. Сказали бы прямо: сил не было до порога дойти.

Б а р м и н (остановился). Заметь, Антонина, я молчу. Я не согласен с тобой, но молчу. (Вдруг.) Вертолет.

Т о н я (испуганно покосилась на Бармина). Потерпите немножко, я вам сейчас полотенце на лоб положу.

Б а р м и н. Погоди. (Прислушиваясь.) Вертолет.

Т о н я. Какой еще вертолет?! Откуда? Ветер свистит.

Б а р м и н. У меня слух наметанный. Говорю тебе: вертолет.

Т о н я. Ну и пусть вертолет. Может быть, куда-нибудь из главного лесничества летят. (Заводит Бармина за занавеску, выходит.) Раздевайтесь и укладывайтесь. (Достает из ящика в буфете полотенце, выходит в сени, чтобы намочить его в воде, возвращается.) Легли?

Б а р м и н. Лег.

Т о н я (уходит за занавеску). Ну и пышет от вас… Теперь помолчите и постарайтесь уснуть. (Выходит и задергивает занавеску.) Не сегодня завтра Федор Кузьмич вернется, выходим вас. (Накидывает пальто, выходит.)

Б а р м и н (после паузы, из-за занавески). Если я буду бредить, ты не пугайся. Наука разрешает. При температуре это нормальная вещь. (Помолчав.) Антонина, а ведь других детей у меня нет. Кроме тебя — никого… Кроме тебя и мамы твоей. Такие-то вот пироги.

Пауза.

Входит  Т о н я. Снимает с огня чайник, заваривает малину.

Т о н я. Степан Тимофеевич! (Не дождавшись ответа, заглянула за занавеску.) Спит. (Услышала громыхание ведра в сенях, насторожилась, подбежала к ружью, но не взяла его.) Кто там?

С о ф ь я  П е т р о в н а (входит). Я.

Т о н я (не сразу, удивленно, даже с некоторым оттенком неодобрения). С неба свалилась?

С о ф ь я  П е т р о в н а. С него. (Снимает платок и пальто, на ней платье, в котором мы уже не раз видели ее.) Ну, здравствуй, непутевая… По-моему, мне здесь не рады. Если так — одеваюсь и ухожу.

Т о н я. Я тебя спрашиваю совершенно серьезно: откуда ты здесь взялась?

С о ф ь я  П е т р о в н а. А я совершенно серьезно отвечаю: свалилась с неба. (Идет к печке, проходя мимо Тони, небрежно целует ее.) Чайник вскипел — прекрасно. Будем нить чай. А где Федор Кузьмич?

Т о н я. На охоту ушел. (Наблюдает, как Софья Петровна достает из буфета сахар, блюдца, стаканы.) Ты извини, мама, я не хотела здесь застревать.

С о ф ь я  П е т р о в н а (без укора). Конечно. И осенью не хотела. И прошлой весной. Но проклятая судьба преследует тебя. А почему бы просто не признать, что скучному сидению за партой ты предпочитаешь прогулки по тайге? (Наливает чай; чувствуется, что она здесь как дома.) Тоська, это антипедагогично, но признаюсь: на твоем месте я поступала бы точно так же. И так же сваливала бы все на капризы природы. (Впервые внимательно посмотрела на дочь.) Но я бы не забыла про уговор и по утрам разжигала костер.

Т о н я. Я знаю, ты волновалась. Прости. Ты выпросила у председателя трактор?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Что ты! У него не то что трактор — снега на выпросишь зимой.

Т о н я. Не могла же ты так быстро добраться пешком?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Все было гораздо проще. Я ведь везучая у тебя. У Леночки Весниной… ну, ты знаешь — возле сельсовета живет, — у нее вчера начались роды. И только подумай: такая здоровая девка, а без хирургического вмешательства не обошлось! Из Иркутска прислали вертолет с хирургом. Сегодня утром она благополучно подарила миру мальчишку, хирург собрался домой, но тут ему пришел приказ лететь на Балахшинский хребет. Там в какой-то экспедиции случилось несчастье. Ну и пилот — добрейшей души человек — согласился забросить меня но дороге сюда. Удовольствия от полета я так и не ощутила. Мы были в воздухе не больше трех минут… Ну, а ты как живешь?

Т о н я (покосилась на занавеску). Обыкновенно. Телевизор смотрю. Корову дою. Козу.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ох, Тоська, придется тебя замуж за лесника выдавать.

Т о н я. Выдай, если подходящего подберешь… Ладно, отдыхай. Мне еще надо козу подоить. (Идет к двери.)

С о ф ь я  П е т р о в н а. Удивляюсь, когда ты успела научиться всему.

Т о н я (усмехнувшись). Наберись мужества, мать, тебе еще многому удивиться предстоит.

Б а р м и н (из-за занавески, зовет). Антонина!

Т о н я. Хотя бы этому вот.

Б а р м и н. Антонина, воды!

С о ф ь я  П е т р о в н а (при звуке голоса Бармина вздрогнула, беспомощно оглянулась). Кто это?

Т о н я. Подай воды, мама. Он просит пить.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Кто это — он?

Т о н я (не без некоторого злорадства, выходя). Твой муж.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Между первым и вторым действиями прошло четыре дня. В доме стало заметно уютнее: скатерть на столе, взамен вылинявших ситцевых — кружевные занавески на окнах. Солнечный день.

С о ф ь я  П е т р о в н а  с посудой в руках сидит на корточках возле раскрытой нижней дверцы буфета. В этой позе ее застало сообщение, окончание которого сейчас передают по телевизору.

Голос диктора: «…Вот перед вами фотография, сделанная сегодня утром. Анатолий улыбкой благодарит своего спасителя. Это восьмая сложная операция, проведенная молодым хирургом Петром Васильевичем Вострецовым в этом году. «Крылатый хирург» — так любовно говорят о нем в нашем городе. — После паузы: — Переходим к сообщениям из-за границы. Положение в Судане…»

С о ф ь я  П е т р о в н а (оставляя посуду на полу, по дороге к двери выключает телевизор, зовет). Тося!.. Тоська, иди скорее сюда!

Т о н я (появляется в дверях с охапкой дров). Слушаю, мой генерал.

С о ф ь я  П е т р о в н а (возбужденно). Догони его, скажи: только сейчас сообщили, что Анатолий спасен.

Т о н я (бросает дрова возле печки, подчеркивая первое слово). Он знает.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Откуда он может это знать! (Поспешно накидывает на голову платок.)

Т о н я (словно оценивая). Нет, мать, возбуждение тебе не идет. Твоя поза — невозмутимость. Не следует ей изменять. Сними платок, растопи печь. (Не интересуясь, как Софья Петровна восприняла ее слова, поднимает с пола посуду, несет к столу. Как о ничего не значащем.) Эту новость привез полковник. Он продрался на своем вездеходе сквозь тайгу. Удивительно, как он не сломал шею, спускаясь с обрыва возле Черного ручья.

С о ф ь я  П е т р о в н а (заметно растерялась не столько от услышанного, сколько от тона, которым с нею говорит дочь). Какой полковник?

Т о н я. Не делай вида, будто их у тебя миллион. Тот самый. В феврале он читал лекцию о гражданской обороне. Потом пытался за тобой прихлестнуть.

С о ф ь я  П е т р о в н а (помолчав). Есть более деликатные выражения. Тем более когда говорят о матери. Что это за словечко — прихлестнуть?

Т о н я. Нормальное словечко. Поухаживать, приударить, прихлестнуть. Суть не меняется. Если тебе не нравится — извини.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Откуда он взялся здесь?

Т о н я. Я объяснила: продрался на вездеходе сквозь тайгу. Оказывается, даже районному начальству и военным о Бармине известно больше, чем мне. Между прочим, Степан Тимофеевич — член-корреспондент Академии наук.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Между прочим, ты начинаешь дерзить. Где он?

Т о н я. Кто?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Полковник, разумеется.

Т о н я. Вместе со всеми поехал к брошенной машине.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Сколько же у нас будет к обеду? Федор Кузьмич, тракторист, Бармин, полковник и нас двое — шесть человек… Одной курицей здесь не обойтись. Посмотри в погребе — что есть из припасов. Можно, например, поджарить картошку. Кажется, сало еще есть.

Т о н я. Посмотрю.

С о ф ь я  П е т р о в н а (возится возле печи). После воспаления легких возможны осложнения. Боюсь, мы рано разрешили ему встать. Поговори с ним. Может быть, он согласится полежать два-три дня.

Т о н я (обернулась, посмотрела на мать). Я слышала, что величать местоимением человека, о котором говоришь, — признак дурного тона.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Что? Ах да, ты права. (С улыбкой.) Но согласись — это исключительный случай. Не могу же я называть его Барминым.

Т о н я. У него есть имя и отчество.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Хорошо, в разговоре с тобой я стану называть его Степаном Тимофеевичем.

Т о н я. В разговоре со мной можешь называть его словом, которое точно определяет его отношение ко мне.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Каким?

Т о н я. Хотя бы отцом.

С о ф ь я  П е т р о в н а (не сразу). Если ты считаешь, что последние тринадцать лет его отношение к тебе определяется этим словом, — пусть так.

Т о н я. И кстати, мне бы хотелось поговорить с тобой про эти тринадцать лет.

С о ф ь я  П е т р о в н а (веско). Кажется, нам удавалось избегать этой темы. Все происшедшее здесь — случайность. А случайность не может изменить заведенного порядка вещей.

Т о н я. Многозначительно и категорично. А почему случайность? И что такое — случайность?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Мне не нравится твой тон.

Т о н я. Извини. И все же поговорим о тринадцати годах.

С о ф ь я  П е т р о в н а. В другой раз.

Т о н я. Нет, мама, сейчас.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Зачем это тебе?

Т о н я. Докопаться до истины — вот моя скромная, безобидная цель.

С о ф ь я  П е т р о в н а (улыбнулась). Взрослеют постепенно. У тебя, как я вижу, этот процесс сжался до пяти дней. При таких темпах легко наломать дров. Кстати, о дровах. Надо было взять из той поленницы, что слева, — они лучше горят.

Т о н я. Мама, тебе не удастся уклониться от разговора.

С о ф ь я  П е т р о в н а (не сразу). Мы живем с тобой нелегкой, но честной и справедливой жизнью. У нас был молчаливый уговор — не вспоминать о твоем отце. Не вижу причин этот уговор нарушать… Смотри-ка, ты забыла в печке крынку с молоком — надо убрать.

Т о н я. Не надо. Она стоит со вчерашнего дня.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ты полюбила топленое молоко?

Т о н я. Нет. Но оказалось, что его любит твой муж. Вчера за ужином он сказал, что выпил бы чаю с топленым молоком.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Да? Когда он это сказал? Я не слышала.

Т о н я. Неудивительно. Ты привыкла слушать только себя.

Софья Петровна молча подходит к Тоне, бьет ее по щеке.

(Усмехнулась.) Моя первая оплеуха в жизни. (Потерла щеку.) У тебя тяжелая рука.

С о ф ь я  П е т р о в н а (возвращаясь к печке). Я не хотела сделать тебе больно. Я хотела образумить тебя.

Т о н я. Что ж, я образумилась. Давай поговорим. Расскажи мне, что случилось тринадцать лет назад.

С о ф ь я  П е т р о в н а (после паузы). Хорошо, если ты настаиваешь — поговорим. (Садится в кресло, скрестив руки на груди, со своей обычной мягкой улыбкой смотрит на Тоню.) Ну же, я жду.

Т о н я. Чего?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Вопросов. С тех пор как ты вошла с охапкой дров, ты настраиваешь себя на прокурорский тон. Ты решила в чем-то меня обвинить. Пожалуйста, я готова к этому. Но перед обвинением проводят следствие. А следствие — это вопросы. Спрашивай, я буду тебе отвечать.

Т о н я. Нельзя ли без этих скрещенных на груди рук?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Как тебе угодно. Для твоего удовольствия готова отвечать тебе даже с руками, связанными за спиной.

Т о н я (впервые улыбнувшись). Мать, ты прелесть. Что-что, а чувство юмора у тебя есть.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Позволь мне закурить.

Т о н я (подавая сигареты и спички). Пожалуйста.

С о ф ь я  П е т р о в н а (закуривает). Не тяни, может вернуться Бармин… извини (подчеркнуто) твой отец.

Т о н я (садится на стол напротив Софьи Петровны). Времени у нас вагон и маленькая тележка. Машину им не вытянуть раньше чем через час.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Твой отец отправился с ними из упрямства. Он не пройдет и километра, как слабость заставит его вернуться… Хочу тебе напомнить: паспорт в нашем государстве получают в шестнадцать, но голосуют лишь с восемнадцати лет. Как ты думаешь — почему?

Т о н я. Об этом я не думала. Вопрос номер один: почему?

С о ф ь я  П е т р о в н а. В твоем возрасте человек считает себя настолько взрослым, что требует права самостоятельно отвечать за свои поступки. Но его ум еще не созрел, чтобы решать судьбу государства, а значит, и судьбу отдельных людей. В шестнадцать лет каждый считает себя вправе судить, но не каждый отдает себе отчет в справедливости своего скорого суда.

Т о н я. Ты утрачиваешь чувство юмора, мать. Ты начинаешь читать мораль.

С о ф ь я  П е т р о в н а. А этого, разумеется, мы терпеть не можем — в наши-то великовозрастные года… Оставим педагогику. Задавай свой вопрос номер два.

Т о н я. Задаю. Что произошло тринадцать лет назад, когда мы жили в Москве?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Когда тебе было три года, мой муж и твой отец предал семью.

Т о н я. Страшное словечко. Объясни.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Предательство есть предательство. Тут нечего объяснять.

Т о н я. И все же. Он выгнал нас из дома и не пожелал заботиться о нас?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ну что ты, Тоська! Это было бы не предательством, а подлостью. Твой отец вполне интеллигентный и, что называется, порядочный человек.

Т о н я. Как же предают интеллигентные и порядочные люди?

С о ф ь я  П е т р о в н а (не сразу). Он ушел от нас к другой женщине. Ты добилась своего. Я это произнесла.

Т о н я. Ты требовала, чтобы он забрал с собой и меня, но он этого не хотел? Так?

С о ф ь я  П е т р о в н а. О господи, при чем здесь это? Конечно, он забрал бы тебя. Но разве я похожа на мать, которая разбрасывает своих детей? Что за чепуха приходит тебе в голову?

Т о н я. Значит, он ушел не от нас, а от тебя. Лет восемь назад я слышала, ты сказала бабке Анисье, что твой бывший муж тебя оскорбил и не в твоем характере такое оскорбление прощать. Чем он тебя оскорбил? Тем, что полюбил другую женщину?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Да.

Т о н я. А если бы он оставался с нами — вернее, с тобой — и продолжал ее любить? Это не казалось бы тебе оскорбительным?

С о ф ь я  П е т р о в н а (невольно улыбаясь). Смотрите-ка, в этой головенке шестеренка уже цепляется за шестеренку. Она научилась мыслить логически.

Т о н я. Мать, не юли.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Как бы твой отец ни решил поступить, он все равно поставил бы нас в оскорбительное положение. Надо быть взрослой женщиной, чтобы это понять до конца.

Т о н я. Ты сказала: как бы он ни решил. Значит, он колебался?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Каждый приличный человек колеблется, прежде чем оставить семью. Я облегчила ему эту задачу.

Т о н я. Ага. (Взвешивая слова.) «Я облегчила ему эту задачу». Как?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Как тебе ответить на это? Я не унизила себя, не взывала к его чувству долга, не напоминала о клятвах, которые дают женщине, когда хотят видеть ее женой.

Т о н я. Ты существо решительное. Могу предположить, как ты тогда поступила с отцом.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Предположи.

Т о н я. Ты собрала чемоданы и сказала, что он волен идти.

С о ф ь я  П е т р о в н а (впервые взглянула на дочь с удивлением: прозорливость Тони, которую она все еще считает ребенком, поставила ее в тупик). Тебе кто-нибудь рассказывал об этом?

Т о н я. Нет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тогда я вынуждена признать: моя дочь не по возрасту умна. Ты не только логически мыслишь, но и довольно точно формулируешь каждую мысль.

Т о н я. Твое удивление удивляет меня. Ты — педагог. Могла бы понять — я поумнела не вдруг. Все, о чем мы говорим, и в кино, и в книгах случается часто. Я знала, но не задумывалась над этим. Разве здоровый человек прикидывает, каково ему было бы передвигаться на костылях? Мои знания были бесполезны. У меня не было случая применить их в жизни.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Что ж, теперь у тебя такой случай есть. Ты видишь, я достаточно откровенна с тобой.

Т о н я. Спасибо. Надеюсь, отец не ненавидел меня?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Это, прости, глупый вопрос. За что он мог ненавидеть тебя? Наоборот, он тебя очень любил. Он был совершенно нормальным отцом.

Т о н я. Почему мы уехали из Москвы?

С о ф ь я  П е т р о в н а. В министерстве мне предложили работу в этом селе.

Т о н я. Но с прежней работы тебя не просили уйти. Значит, ты уехала, чтобы не жить в одном городе с твоим бывшим мужем и с женщиной, к которой он ушел.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Это не совсем так. Москва большой город. Там при желании можно было не видеть Бармина всю жизнь.

Т о н я. Но Бармин при желании мог увидеть тебя.

С о ф ь я  П е т р о в н а. На это я не рассчитывала. Он не из тех, кто дружит со своей прежней женой.

Т о н я. В таком случае, ты боялась, что Бармин при желании может увидеть меня. Потому-то ты и уехала из Москвы. И тринадцать лет скрывала от отца, где мы живем. Ты решила досадить ему тем, что он никогда больше не увидит меня. Я не права?

С о ф ь я  П е т р о в н а (усмехнувшись). Ты учиняешь мне настоящий допрос.

Т о н я. Мама, прошу тебя ответить: я права или нет?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Если ты попытаешься меня понять, я попробую быть искренней до конца. Да, я была оскорблена. Я была молода и по глупости решилась на эту единственную месть. Но думаю, я заслужила право на нее.

Т о н я. О твоем праве мы еще поговорим.

С о ф ь я  П е т р о в н а (с искренним удивлением). Тоська, а ведь ты молодец. У тебя появляется не только ум, но и характер. А ум и характер — это уже человек.

Т о н я (склонив голову). Благодарю вас, мадам. Только учти, лестью меня не возьмешь.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не беда. В конечном счете я льщу себе: ведь ты моя дочь.

Т о н я (не сразу). Оказывается, с тобой можно говорить и о серьезных вещах… Разреши мне продолжить «допрос»?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Конечно. Меня тоже увлекла эта игра.

Т о н я. В бреду отец говорил о какой-то ошибке. Он декламировал стихи: «Положено радушно принимать крушенье потерпевших».

С о ф ь я  П е т р о в н а. Он ошибся в своем чувстве к той женщине. Они расстались. Очевидно, он имел в виду именно это.

Т о н я. И он не искал примирения с тобой?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Повторяю: я не привыкла прощать оскорбления. Уверена, что право на это у меня есть.

Т о н я. Тебя столько раз оскорбляли, что у тебя выработалась привычка не прощать?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не придирайся к словам.

Т о н я. Ты разлюбила отца?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Бестактный вопрос.

Т о н я. Задам его по-другому. Почему ты не вышла замуж?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Замуж? Позволь спросить: за кого?

Т о н я. За одного из своры твоих поклонников. За директора МТС или хотя бы за полковника, — не смущаясь моим присутствием, он два вечера подряд жаловался тебе, как трудно военному в его годы быть холостяком.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Видишь ли, я не ставила себе целью подыскать тебе нового отца.

Т о н я. Мать, это бесчестно, не лги. Ты самостоятельная женщина. А самостоятельные женщины выходят замуж только затем, чтобы у них был муж.

С о ф ь я  П е т р о в н а (улыбаясь; этот разговор, как бы он ни был ей неприятен, забавляет ее). Тогда отвечу честно: я не любила их.

Т о н я. А почему ты не любила их?

С о ф ь я  П е т р о в н а. На это всегда бывает много причин. У Горького сказано: любовь, как солнце в небе, — неизвестно, на чем держится. Подрастешь и поймешь: любишь — и порою не знаешь за что. А для нелюбви повод всегда отыщется.

Т о н я. Ты не могла их полюбить. И я тебе скажу — почему.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Любопытно.

Т о н я (выпаливает). Потому что ты любишь отца.

С о ф ь я  П е т р о в н а (помолчав). Тоська, ты нарушаешь правила игры. Ты хотела выяснить, что произошло тринадцать лет назад. Ты выяснила это. Давай прекратим разговор.

Т о н я. Нет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Чего ты добиваешься от меня? Что тебе до моего отношения к Бармину? И что мне до моего отношения к нему? Тринадцать лет — огромный срок. (Пресекая эту тему.) У него есть семья.

Т о н я. Ложь.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ложь?

Т о н я. Из гордости ты докатилась до лжи.

С о ф ь я  П е т р о в н а (встала). По-моему, мы перешли границы. Довольно. Иначе наши мужчины так и не дождутся обеда.

Т о н я. Сядь, мама. (После паузы, просительно, почти по-детски.) Ну, пожалуйста, сядь.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тебе так нравится чувствовать себя взрослой?

Т о н я. Да.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Это оттого, что я позволила тебе ощутить превосходство надо мной. Если я сяду, разговор примет иной оборот.

Т о н я. Пусть.

С о ф ь я  П е т р о в н а (помедлив). Хорошо. (Садится.) Мне кажется, ты превратилась в умную, но неблагодарную дочь. Ты уже не ребенок и должна понимать, чего мне стоило вырастить тебя, не требуя помощи от твоего отца. Ты не помнишь, как все это начиналось. Мы приехали сюда зимой, и из уважения к нашему столичному происхождению председатель выделил нам отдельную избу. У тебя есть воображение — представь весь трагикомизм нашего с тобой бытия. Печь у меня всегда дымила и никогда не грела. Каша всегда подгорала — мне казалось непостижимым искусством варить ее на углях… У нас не было ни мебели, ни подходящей одежды для сибирской зимы. Я не жаловалась, хотя мне приходилось отказывать себе и в новом платье, и в туфлях на модном каблуке. На зарплату сельской учительницы я возила тебя в Крым, в Ленинград и на Рижское взморье. Учила музыке и английскому языку. Я добилась своего — в тебе проснулись характер и ум. (С силой.) А теперь является человек, который когда-то три года был твоим отцом, и ты ставишь под сомнение мою правоту.

Т о н я. Я еще не ставлю под сомнение твою правоту. Я хочу понять, необходимо ли было твое самоотречение?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Надеюсь, что да.

Т о н я. Не для того ли, чтобы когда-нибудь упрекнуть меня в неблагодарности, как ты это сделала сейчас?

С о ф ь я  П е т р о в н а (игнорируя этот вопрос). Твой отец всегда был кумиром женщин, детей и собак. Неудивительно, что знакомство с ним огорошило тебя. Красив, умен, смел. Идеал мужской породы — человек, лишенный недостатков.

Т о н я (вдруг улыбнулась). Не преувеличивай, мать. Он хвастун.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Разве? Никогда прежде не замечала.

Т о н я. Он хвастает без передышки. И какой он замечательный боксер, и какой он скрипач. Он хвалится даже своей красотой.

С о ф ь я  П е т р о в н а (смеется). Ах, не в этом дело… Видишь ли, Тоська, он из тех мужчин, которые до старости остаются детьми. Он хвастает только тем, чему не придает никакого значения; как мальчишка, размахивая деревянной саблей, хвастает тем, что победил Бармалея.

Т о н я. Значит, он просто лгун?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ну что ты! Он очень правдив. Он в самом деле был и боксером, и футболистом, и довольно сносно играл на скрипке, но для него все это всегда было лишь детской забавой. А вот о том, что составляло смысл его жизни — о науке, о своих успехах в ней, — он не говорил никогда. (Помолчав.) Ты распустила косички. Не потому ли, что их не одобрил отец?

Т о н я (с вызовом). А хотя бы и так.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Мало что изменилось за эти тринадцать лет. Все всегда старались понравиться ему. Как бы я ни хорохорилась, я знаю: ты сравниваешь нас, и это сравнение не в мою пользу.

Т о н я (жестко). Сейчас, когда ты занимаешься самоуничижением, — да.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Самоуничижением? Возможно. Но я никогда не унижалась до жалости к себе. Когда-то мне пророчили незаурядную научную карьеру. Всего полгода отделяло меня от защиты диссертации. Об этом, наверное, не стоило вспоминать. Я давно запретила себе думать о том, что было и что могло бы со мной быть.

Т о н я. Я не буду сравнивать тебя и отца. Но похоже, только от страха перед этим ты и спрятала меня.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ну вот, ты и договорилась до жестокости.

Т о н я (после паузы). Прости, я не хотела этого сказать.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Глупо и несправедливо тебя упрекать. Какую девчонку не соблазнят столичные театры, витрины, быт! Кафе на улице Горького. Тебе стоит протянуть руку — и все это твое. Но ради того, чтобы завладеть этим, ты готова упрекнуть меня в неправоте.

Т о н я. Мать, тебе непременно хочется меня оскорбить! Какие достоинства мне достались от отца — не знаю. Но в твоих генах было запрограммировано бескорыстие — и оно во мне есть. (Соскочила со стола, поцеловала Софью Петровну в голову.) Ты моя милая старенькая гордячка! Я рада, что мы поговорили с тобой.

С о ф ь я  П е т р о в н а (с некоторой робостью). Значит, ты не собираешься меня упрекать?

Т о н я. Этого я не говорила.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Если не говорила — скажи. (Обнимает дочь.) Мне бы хотелось услышать.

Т о н я (мягко). Мама, не заставляй меня лицемерить. Поговорим о твоих школьных делах.

С о ф ь я  П е т р о в н а (оттолкнув от себя Тоню, капризно). Значит, ты все же собираешься меня осудить?

Т о н я. Не будем об этом. В самом деле, пора приниматься за хозяйство.

С о ф ь я  П е т р о в н а (строго). Я настаиваю. Прежде чем окончить разговор, прошу тебя со всей определенностью выразить свое отношение ко мне.

Т о н я (с прежней резкостью). Нет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тоня! Я требую!

Т о н я. По какому праву?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Все по тому же: я твоя мать.

Т о н я (зло). Ладно. Тогда можешь отвесить мне еще одну оплеуху. (Склоняется над Софьей Петровной.) Лупи!

С о ф ь я  П е т р о в н а. Зачем?

Т о н я. Чтобы не утруждать себя потом. Когда я скажу все, что думаю, тебе придется для этого встать.

С о ф ь я  П е т р о в н а (помедлив). Говори.

Т о н я (с неожиданной силой презрения). Ты напрасно рассчитываешь на мою жалость. Один человек сказал: умный от глупого отличается только тем, что у него ум управляет характером, а не наоборот. Должна тебя огорчить. Характера в тебе оказалось больше, чем ума.

С о ф ь я  П е т р о в н а (спокойно). Ты забываешься. Прекрати.

Т о н я. Требовала — так слушай до конца. Ты решила потешить свое оскорбленное самолюбие? Пожалуйста. Но кто дал тебе право тешить его за мой счет?.. Да, мне нравится мой отец. Мне наплевать, что он знаменитый ученый. Мне правится в нем то, что он — это он, мой отец. Я не стану тебя упрекать, но простить этого не смогу. Не спросив меня, ты посмела распорядиться моей судьбой.

С о ф ь я  П е т р о в н а (встает). Я действительно ударю тебя.

Т о н я. Если это единственный способ запретить мне говорить правду — ударь!

Б а р м и н (возникая в дверях). О! Оказывается, мои прекрасные дамы иногда могут и повздорить? Из-за чего сыр-бор?

С о ф ь я  П е т р о в н а (подходит к Бармину, помогает ему снять куртку). Пустяки. Я думала после обеда отправиться домой. А Тоня уверяет, что ты еще не окреп и было бы неблагородно бросить тебя.

Т о н я (обернулась, с удивлением посмотрела на мать, поклонилась). Мадам, благодарю вас. Ваша находчивость приводит меня в восторг.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не дурачься. И закрой форточку — сквозит.

Б а р м и н. Если тебе необходимо уехать — уезжай. Федор Кузьмич вполне может заменить и врача и медицинскую сестру… Конечно, я вам чертовски надоел, но если Антонина согласится побыть здесь еще два-три дня…

С о ф ь я  П е т р о в н а. Она согласится.

Т о н я (возле окна). Очевидно, «она» — это я? Меня уже не спрашивают. Я уже ничто, пустота, святой дух. Ну, а вдруг я как раз и не соглашусь?

Б а р м и н. Я далек от желания навязать свое общество насильно. (Софье Петровне.) Действительно, Соня, бестактно с твоей стороны превращать ее в сиделку.

С о ф ь я  П е т р о в н а. В сиделку при тебе? Какая чепуха! Ничего подобного я не имела в виду. В сарае у нее живет другой пациент — бельчонок с перебитой лапой. (Тоне.) Не верю, чтобы ты решилась бросить его.

Т о н я (усмехнулась). Ты права. Я хотела забрать его домой, но здесь он поправится скорее.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ты, кажется, собиралась заглянуть в погреб? Иди.

Т о н я (идет к двери, надевает пальто, Бармину). Позвольте задать вам один вопрос. Какое качество столичные мужчины предпочитают в женщинах — ум, характер или красоту?

Б а р м и н (не удивляясь вопросу). Все три.

Т о н я. А если бы пришлось выбирать?

Б а р м и н. Соня, педагогично ли поощрять в школьнице подобный интерес?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Педагогика рекомендует отвечать на каждый заданный вопрос.

Б а р м и н. Красота — недолговечна, ум — понятие относительное, а характер — это нечто определенное: если он есть — значит, он есть.

Т о н я (с невинной улыбкой). Тогда поздравляю: вы искали, нашли и потеряли именно свой идеал. (Выходит.)

Б а р м и н (опешил, затем весело). Прими и ты мои поздравления. Ты вырастила не дочь, а подколодную змею.

С о ф ь я  П е т р о в н а (обеспокоенно). Она стала мастерицей на колкости.

Б а р м и н. Не огорчайся, это в тебя. Когда-то мои друзья больше всего на свете боялись попасть на твой язычок. Есть невольный смысл в том, что ты увезла ее из Москвы. Подлинности — вот чего не хватает подросткам в больших городах. Только природа придает человеку самобытность, приподнимает его до величия своего. Она выросла в забавную девчурку. И больше похожа не на нашу дочь, а на дочь лесника. (Смотрит, как Софья Петровна вешает на гвоздь его куртку.) Я вполне мог сделать это и сам. Я чувствую себя прекрасно. (Под внимательным взглядом Софьи Петровны.) Уверяю тебя.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ты не дошел до машины?

Б а р м и н. К дьяволу машину! Чтобы четверо мужиков с трактором и вездеходом занимались ею одной — велика честь. Я решил вернуться и даже, чтобы быть паинькой, прилечь на диван.

С о ф ь я  П е т р о в н а. У тебя опять разболелась нога?

Б а р м и н. Клянусь тебе — нет. Вот возьму и прыгну сейчас со стола.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не впадай в детство, Степан. Ложись.

Б а р м и н. Ложусь. Но если ты подозреваешь, что я вернулся, почувствовав слабость, я пойду и вытащу машину один.

С о ф ь я  П е т р о в н а (подталкивая его к дивану). Да-да, я не сомневаюсь в твоей способности совершить подряд все подвиги Геракла. Ты никогда не болел воспалением легких, у тебя никогда не болела нога, ты презираешь слабость, и вообще — во всем подлунном мире нет человека здоровее тебя. Теперь ты видишь, насколько я верю тебе. (Поправляя подушку.) Ложись.

Б а р м и н (ложится на диван). Твой лесник — чудо. В его возрасте добраться до села и через сутки появиться вместе с трактором — почти героизм.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Он всего на десять лет старше тебя.

Б а р м и н. Гм, я, естественно, тоже не молод. Но в нем есть степенность сибиряка, а из меня все еще не выветрилось мальчишество. Никак не могу поверить, что мне почти пятьдесят. Кстати, этот бравый полковник, не подозревая о нашем… э-э… знакомстве, произнес панегирик в твою честь. Он считает себя твоим женихом.

С о ф ь я  П е т р о в н а (с улыбкой). Да, это заблуждение все глубже проникает в его сознание холостяка. Пора бы поговорить с ним начистоту.

Б а р м и н (весело). Конечно, пора. Что за бестактность! Встретить и лесу незнакомого человека и объясниться ему в любви к тебе! Я бы вызвал его на дуэль, но боюсь, как человек военный, он изрешетит меня прежде, чем я успею поднять пистолет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Довольно болтать, отдыхай.

Б а р м и н. Уж если кто и имеет право считать себя твоим женихом — так это я. У меня стаж. И укоренившаяся привычка ухаживать за тобой.

С о ф ь я  П е т р о в н а (мягко). На эту тему мы не станем шутить.

Б а р м и н. Не станем так не станем. А жаль. Порой правду легче сказать именно шутя.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Обед будет часа через два. Не выпьешь ли чаю?

Б а р м и н. Конечно, выпью. Со вчерашнего дня у меня появился волчий аппетит.

С о ф ь я  П е т р о в н а (у печи). Не хочешь ли с топленым молоком?

Б а р м и н. О боги! Ты угадываешь мои желания. Ты истопила молоко? Смотри, Соня, я возгоржусь и превратно истолкую твое внимание ко мне.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Истолковывай как знаешь. Угодить больному — мой долг.

Б а р м и н (помолчав, серьезно). Соня, я постарел?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Маститый ученый не должен выглядеть как мальчишка… За эти годы ты сделал успехи. Я рада случаю искренне поздравить тебя.

Б а р м и н (горько). А что же мне оставалось еще? Успехи неизбежны, когда каждый час твоей жизни сосредоточен на одном.

С о ф ь я  П е т р о в н а (наливает чай). Ты упрекаешь меня в том, что добился известности и ученых степеней?

Б а р м и н. Я предпочел бы, как прежде, обходиться кандидатом наук. Если бы…

С о ф ь я  П е т р о в н а (не давая ему закончить мысль). Если бы ты не болтал столько лишнего, ты был бы вполне сносным больным. Вот тебе чай. (Ставит стакан на стол, идет к буфету за салфеткой.)

Б а р м и н. А ты, Соня, все так же молода. Ты еще моложе, чем была.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тсс, не говори глупости. У меня взрослая дочь.

Б а р м и н. Неужели ты никогда не скажешь: у нас?

С о ф ь я  П е т р о в н а (кладет салфетку на грудь Бармину). Не надо об этом. Молчи. (Наклоняется над Барминым, чтобы поправить подушку.)

Бармин как бы невзначай обнимает ее. В дверях появляется Тоня.

(Спокойно.) Не будь первокурсником, Степан. Сейчас же убери руки. (Отходит от дивана, видит Тоню.) Ага, ты уже здесь.

Т о н я (кидает на кухонный столик кусок сала). Печь до сих пор не топится. Интересно, что у нас будет — ужин или обед?

С о ф ь я  П е т р о в н а (идет к печи). Подай отцу чай.

Б а р м и н (с натянутой улыбкой). Я хотел поблагодарить твою маму — она с таким вниманием ухаживала за мной.

Т о н я (холодно). Я видела. (Подает чай.) Не обожгитесь. И не опрокиньте стакан на себя… Мать, ты говорила, что завтра в школе тебя некому заменить.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Да, Ольга Константиновна уехала в роно, а Николай Митрофанович опять заболел.

Т о н я. Подробности излишни. На дороге стоит трактор. Тракторист вытащил машину. Сюда ее притащит вездеход. Тракторист торопится, хочет затемно добраться до села. Я сказала, что сбегаю спрошу, не поедешь ли ты с ним.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Да, конечно. Скажи, я сейчас. (Взяла пальто.) А как же обед?

Т о н я. Сварганю, мне не впервой. Собирайся, я скажу, чтобы подождал.

Б а р м и н (останавливая Тоню). Антонина.

Т о н я (подходит к дивану). Да?

Бармин молчит, подыскивая слова.

Вы хотите оправдаться передо мной?.. Ну! Скорее, тракторист ждет… Ладно, считайте, что я вошла минутой позже или что у меня были закрыты глаза. (Идет, обернувшись в дверях.) Но уж если б я была мужчиной, женщине не вырваться бы из моих рук! (Выходит.)

С о ф ь я  П е т р о в н а (всплеснула руками). Тоська, вернись! Вернись, хулиганка, и посмей повторить это еще раз!

Б а р м и н (смеется). Соня, оставь ее. Когда у подростка ломается голос, фальшивые ноты неизбежны. (Серьезно.) Сядь, поговорим.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Мне надо идти.

Б а р м и н (встает). Я провожу тебя.

С о ф ь я  П е т р о в н а (почти испуганно). Нет, нет, Степан. Прошу тебя — нет.

Б а р м и н (не сразу). Я могу подумать, что ты боишься меня.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Тебя?!

Б а р м и н. Скажу определеннее: себя.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Возможно. Но ты знаешь — со своими страхами я привыкла справляться сама.

Б а р м и н. Позволь хотя бы поухаживать за тобой. (Забирает у нее пальто, помогает одеться.) Неужели можно всю жизнь — ежедневно, ежечасно — казнить человека за ошибку, совершенную миллион лет назад?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не знаю. Тоня считает, что нельзя.

Б а р м и н (воспрянув духом). Вот видишь! А ведь она умница, чего не скажешь о двух дурнях, давших ей жизнь… Через неделю я буду у Василькова. Хочу уговорить его отправиться со мной на Балахшинский хребет.

С о ф ь я  П е т р о в н а. Уговорить? За снежным человеком этот безумец побежит с резвостью жеребенка.

Б а р м и н (осторожно). Ты разрешишь заодно навестить и тебя?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Зачем?

Б а р м и н. Я не стану делать вид, будто ничего не случилось. Но неужели нельзя начать все сначала? Как двадцать лет назад?

С о ф ь я  П е т р о в н а (просто). Я не говорю тебе «нет».

Б а р м и н. Но не говоришь и «да».

С о ф ь я  П е т р о в н а. Не настаивай, Степан. Дай мне привыкнуть к этой мысли. Может быть, через какое-то время, потом. (Отступила на шаг, критически рассмотрела Бармина.) Что ж, для больного ты выглядишь вполне прилично… Как говорит нынешнее поколение — пока.

Б а р м и н (удерживая ее). Ты больше ничего не хочешь сказать?

С о ф ь я  П е т р о в н а. Ни-че-го.

Б а р м и н. Даже нечто ни к чему не обязывающее? Ничего не значащий пустяк?

С о ф ь я  П е т р о в н а (светским тоном). Вчера была омерзительная погода. Казалось, это на всю жизнь. А сегодня — взгляните! — солнце, и ощутимо пахнет весной. Чудесная погода! Не правда ли, сэр? (И как в юношеские годы, подняв в приветствии руку.) Салют! (Выходит.)

Бармин, оставшись один, некоторое время пребывает в задумчивости, делает шаг к телевизору, но, раздумав включать его, подходит к окну. Не увидев ничего примечательного, перемещается к другому окну, но по дороге задерживается у зеркала.

Б а р м и н (своему отражению). Чудесная погода, не правда ли, сэр?

Т о н я (вносит ведро с картошкой). Любуетесь собственной красотой?

Б а р м и н (очень доволен жизнью). Распускаю хвост. (Как прежде.) Чудесная погода, не правда ли, сэр?

Т о н я (презрительно фыркнув). Вам бы артистом быть, а не ученым кротом.

Б а р м и н. Кем-кем?.. Ах, ты имеешь в виду археологию? (Воздев палец.) Антонина, остерегись! Я почти добился своего — а я почти всегда добиваюсь своего! И если снова пребудет над тобой моя отцовская власть, я припомню тебе это оскорбление моей самой замечательной профессии на земле.

Т о н я (пересыпает картошку в котел). Это правда — своего вы почти добились. Не знаю, чего вы наплели моей маме, но улыбка у нее была бессмысленнее, чем у Васюты — нашего деревенского дурачка.

Б а р м и н (играя). Святая мадонна! Она говорит так о женщине, давшей ей жизнь!

Т о н я. Я о ней что угодно могу говорить. Но вы посмейте ей хоть слово обидное сказать — со мной будете дело иметь.

Б а р м и н. Слушаю и повинуюсь. (Подходит, обнимает ее за плечи.) Послушай, девочка…

Т о н я (резко обернулась). Не сметь прикасаться ко мне!

Б а р м и н (растерялся от этой неожиданной вспышки). Изволь. Но мне кажется…

Т о н я (не дав ему договорить). Кажется — перекреститесь. А ну-ка, садитесь, я вам кое-что скажу.

Бармин внимательно посмотрел на Тоню, но, не выдержав ее взгляда, с удивлением понял, что сейчас он попал под власть этой девчонки. Делая жалкую попытку сохранить достоинство, пытается обернуть все это в шутку, для чего, как солдат, сдающийся в плен, поднимает руки, улыбнувшись, покорно направляется к креслу.

(Садится на стол, так же, как она сидела в разговоре с Софьей Петровной.) Я вижу, вы уже забрали себе в голову, будто вы мой отец, уже прикинули, как будете учить меня уму-разуму и похваляться перед друзьями, какая у вас взрослая дочь.

Б а р м и н. Но, Антонина, ты действительно моя дочь.

Т о н я (выстреливая патрон за патроном). Не знаю. Не чувствую этого. В детстве не запомнила. Увидела впервые пять дней назад. Чужой человек. С чужими манерами. С незнакомым лицом. Думаете, вы разодолжили меня своими учеными званиями, смелостью и фотографией Софи Лорен?

Б а р м и н (приходя в себя). Я думаю, ты говоришь со мной в непозволительном тоне, но я готов выслушать тебя.

Т о н я. Так вот, мне наплевать и на ваше положение, и на то, что вы мой отец.

Б а р м и н (не сразу). Мне показалось, будто ты смягчилась ко мне.

Т о н я. Это правда. Прежней ненависти во мне нет. Сказать почему?

Б а р м и н. Почему?

Т о н я. Я привыкла жить без отца, могу прожить без него и всю жизнь. Но вам нужна моя мама, а вы нужны ей. Я давно догадывалась об этом. Сегодня я поняла.

Б а р м и н (очень серьезно). У меня появилась надежда, что рано или поздно она согласилась бы быть со мной. Значат ли твои слова, что ты хочешь этому помешать?

Т о н я. Нет. Я сказала, что возненавижу ее, если она из оскорбленного самолюбия лишит меня такого замечательного отца. Если хотите, можете ее забирать. Но я остаюсь здесь. Федор Кузьмич для меня все равно что дедушка, родня.

Б а р м и н. Иногда ты говоришь как разумный, взрослый человек. Иногда несешь вздор. Неужели ты предполагаешь, что мама сможет оставить тебя? Между прочим, уже лет пять меня зовут работать в Иркутск. По здравом размышлении я решил: зачем мне из Москвы летать работать в Сибирь, если проще в этой Сибири жить?!

Т о н я. Вам бы тигроловом быть. Решили меня окружить, накинуть сеть и связать? Москва далеко, а Иркутск вот он — рукой подать. Куда же мне деться от вас?

Б а р м и н. Прости, Антонина, но я не собираюсь тебя укрощать. Ты сама сказала, что сделала все для моего примирения с мамой. Но тогда в твоем поведении нет логики. Не понимаю, зачем ты затеяла этот разговор.

Т о н я. Вы многого не понимаете (с издевкой), сэр… Пускай игра будет честной. Вы потребуете, чтобы, живя вместе с вами, я любила и почитала вас как отца. Этого я вам обещать не могу.

Б а р м и н (улыбнулся, пытаясь перейти на прежний тон). Но я ничего не собираюсь требовать от тебя. Кроме, пожалуй, уважения, на которое я имею право претендовать, хотя бы по праву старшинства.

Т о н я (изучающе посмотрела на Бармина). Вы и вправду так думаете или делаете вид, чтобы задобрить меня?

Б а р м и н (серьезно). Любовь навязать нельзя. Как и почитание, любовь можно лишь заслужить. Думаю, это делается не в один день.

Т о н я. Интересно. Похоже, вы и вправду не собираетесь предъявлять на меня отцовские права.

Б а р м и н. Ты боишься попасть ко мне в кабалу? На кого на кого, но на рабовладельца я не похож.

Т о н я. Я боюсь фальши между людьми. Пока что мы слишком мало знаем друг друга и поэтому слишком мало друг для друга значим, чтобы затеять игру в любимого папочку и любимую дочь. Мама была строга со мной, но никогда не забывала подчеркнуть, что я самостоятельный человек. Я выросла наполовину в деревне, наполовину в этом доме, в лесу. Я не потерплю, если кто-то станет сюсюкать со мной и указывать, что я должна делать, а что не должна.

Б а р м и н (мягко). Повторяю: я не собираюсь навязывать родство.

Т о н я (после паузы). Мы с вами как два лесоруба из разных сел. Приехали на лесоразработки, встретились в лесу. У нас разные привычки, разные вкусы, а случай определил нам жить в одной избе. Кто может поручиться, что из этого выйдет — дружба или вражда? Им надо прожить вместе год-два. А сколько же нам?

Б а р м и н (не сразу). Принимаю твою версию о двух лесорубах в одной избе. Я готов рискнуть.

Т о н я (подумала, улыбнулась). Я тоже.

Б а р м и н. Можно ли считать, что высокие стороны договорились?

Т о н я. Да.

Б а р м и н. Отлично. (Весело, с прежней беспечностью.) Тогда руку?

Т о н я. Руку. (Соскакивает со стола, пожимает руку Бармину.)

Б а р м и н. Благодарю. (Встает.) Я обещал встретить полковника и Федора Кузьмича.

Т о н я. Я встречу сама.

Б а р м и н. Будь по-твоему. Тогда я растоплю печь… (Останавливая Тоню, которая направилась к двери.) Антонина!.. И все же я буду хвастать перед друзьями тем, что у меня взрослая дочь.

Т о н я. Еще бы! Ведь вы от природы хвастун. (Пошла, обернулась.) Мама называет меня Тоськой. Разрешаю это делать и вам.

Б а р м и н. Нет уж, уволь. Взрослая дочь — это взрослая дочь. Для меня ты Антонина — отныне и навсегда.

Т о н я (хочет открыть дверь, замечает стоящее не на месте ружье, берет его, чтобы отнести в угол, смотрит на него, снисходя до юмора). Положено радушно принимать крушенье потерпевших. (В глазах ее появляется озорное выражение, вдруг.) А ну-ка, откройте окно!

Бармин открывает окно. Тоня выходит на середину комнаты, взводит курки.

Отойдите.

Б а р м и н (делает шаг в сторону). Сумасшедшая девчонка! Что ты задумала еще?

Т о н я (направляет ружье в раскрытое окно). За содружество двух лесорубов… салют!

Стреляет, раздаются два оглушительных выстрела. Бросает ружье Бармину, он ловит его. Не оглянувшись, выходит.

Бармин провожает ее взглядом, с недоуменным восхищением покачивает головой, прислоняет ружье к стене, закрывает окно, по пути останавливается у зеркала.

Б а р м и н (своему отражению). Не рассчитывай на легкую победу, Бармин. Держись!

ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Пьеса в двух частях

В спектакле заняты четверо.

Все они — вчерашние десятиклассники.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛИФТ

Однажды в жаркий летний день из селения на далеком Иртыше в гости к московским родственникам приехал Саша Танталов. Он вышел из метро, перекинул через одно плечо лямки рюкзака и, перейдя улицу, вошел в подъезд пятиэтажного дома. На лифте он поднялся до пятого этажа и там вдруг обнаружил, что с лифтом что-то случилось.

Есть в Москве дома, к которым лифт пристроен позднее — с внешней стороны здания. Конструкция, по которой движется кабина, сооружена из железных балок и стекла, поэтому зимой там холодно, а летом жарко.

Зарешеченная дверь шахты и кабина за нею могут располагаться в любом месте сценической площадки, потому что это единственный атрибут декораций пьесы. Подразумевается, что справа и слева от лифта расположены двери в квартиры на последнем, пятом этаже. Еще в темноте начинается исполнение странного дуэта: беглый пассаж на рояле, крохотная пауза и затем стук в железную дверь. Эта оркестровая новация повторяется два-три раза.

Сцена освещается.

Еще один пассаж на рояле из квартиры слева и вторящий ему металлический грохот. Это  С а ш а  бьет кулаками в закрытую дверь. Отчаявшись привлечь чье-либо внимание, он снова перебирает кнопки этажей. Лифт неподвижен. Саша утирает пот со скуластого лица, снимает курточку и делает еще одну попытку взломать железную дверь.

Слева выходит  Т а н я.

Т а н я (делая книксен, церемонно). С прибытием вас, Александр Митрофанович. Как изволили долететь? Не узнаете? Между прочим, меня зовут Таня. Я с вашей теткой по соседству живу. Направо она, а вот здесь — я.

С а ш а (хмуро). Не паясничай, открой.

Т а н я. Простите, не поняла.

С а ш а. Дверь открой.

Т а н я. Ах, дверь. Пожалуйста. (Нажимает на ручку.) Не открывается. (Торжественно.) Саша, поздравляю тебя. Ты застрял.

С а ш а. Как это — застрял?

Т а н я. Обыкновенно. Как все застревают. У этого лифта такая привычка — застревать. И всегда на пятом этаже. Между прочим, здравствуй. (Просовывает сквозь сетку палец.) Пожми.

С а ш а. Слушай, ты! Человек в лифте застрял — можешь ты к этому серьезно отнестись?

Т а н я. Могу.

С а ш а. А если можешь — тетку зови. Я с ног валюсь. Ночь до аэродрома добирался, а в самолете сосед попался разговорчивый. Сутки не спал.

Т а н я. Бедняжечка. Что у тебя там? Рюкзачок?

С а ш а. Дары русского леса — голубика, кедрач. Тетке в подарок везу.

Т а н я. И прекрасно. Ложись на пол, голову на рюкзачок — и спи.

С а ш а. Тетку зови.

Т а н я. Тетки твоей в городе нет.

С а ш а. Новости! Как это — нет?

Т а н я. В субботу уехала.

С а ш а. Куда?

Т а н я. Тебе лучше знать, ты к ней в гости приехал, а не я.

С а ш а (обеспокоенно). Я же с ней по телефону разговаривал три дня назад. Номер рейса сообщил. А дядя Вася где?

Т а н я. В Ленинграде, вернется через два дня. Но ты не горюй. У нас в прошлое воскресенье старушка застряла, так до понедельника в лифте жила.

Саша трясет дверь.

Бесполезно. Силы побереги.

С а ш а. Так просто и будешь стоять?

Т а н я. Я не просто стою. Я сочувствую. Если тебе человеческое сочувствие ничто — могу и уйти.

С а ш а. С четвертого этажа соседей зови.

Т а н я. Ты, Саша, чудак. Какие же соседи в городе сейчас? Воскресенье, жара. Скажи спасибо, что я завтра экзамен сдаю в институт. А то бы ты до утра человеческого лица не увидал. Утром придет монтер, выпустит тебя.

Саша остервенело трясет дверь.

Смирись… Ой, Саша! Из головы вон. Мы же в ссоре с тобой. (Наблюдает за Сашей, проверяет впечатление от сказанного.) Даже и не знаю, как мне в такой ситуации поступить. С одной стороны — человек в беде. А с другой — человек этот честное слово дал, что скорей в Иртыше утопится, чем со мной заговорит. А перед этим еще и оскорбил. Саша, не помнишь, как ты меня назвал?

С а ш а (озирается в поисках способа выбраться из ловушки). Нашла время чепуху молоть.

Т а н я. Во-первых, не чепуха. Во-вторых, времени у тебя вагон, до утра. Так как ты меня назвал?

С а ш а. Люк наверху. Если пролезть?

Т а н я. Не трудись, над ним потолок. Не ответишь — уйду.

С а ш а. Кусачки у тебя есть?

Т а н я. Нет. (Напоминая, что она ждет ответа.) Ну?

С а ш а. Напильник тащи.

Т а н я. Еще чего! Потерпи. Последний раз спрашиваю: как ты меня назвал?

Саша пытается вскарабкаться наверх.

Ах, так? Если тебе угодно мартышку в клетке изображать, я ухожу.

С а ш а (вслед). Тань!

Т а н я (возвращается). Да?

С а ш а. Красоткой назвал.

Т а н я. Какой красоткой? Уточни.

С а ш а. Ну, этой… кабаре.

Т а н я (торжествуя маленькую победу). Не забыл. Оперетта «Сильва», музыка Кальмана. (Пританцовывая, напевает.) «Красотки, красотки, красотки кабаре…». Оперетку я, между прочим, терпеть не могу. (Уходит налево.)

С а ш а (испуганно). Тань!.. Эй, Тань! Считаешь честно — унизить, а потом обмануть? (Прислушивается.) Повешусь на лямках рюкзака — ответишь за то, что до самоубийства довела. (Достает из кармана перочинный нож, пилит железную сетку.)

Т а н я (вносит стул, некоторое время наблюдает за Сашей). Жан Вальжан. (Уходит и приносит маленький столик, затем снова уходит и возвращается с телефоном, за которым, тянется длинный телефонный шнур.)

С а ш а (перестал пилить, с возрастающим удивлением наблюдает за Таней). Это зачем?

Т а н я. Для комфорта. Не могу же я до утра перед тобой стоять. (Уходит и возвращается с диванной подушкой, которую кладет на стул.)

С а ш а. Ненормальная!

Т а н я. Правильно, я ненормальная. (Декламирует.) Я ненормальная, ты ненормальный, он ненормальный! И это прекрасно, потому что только ненормальных я и люблю. (Усаживается на стул.)

С а ш а (орет). Тебе что тут, цирк? Львы тут тебе на арене, да?

Т а н я. Не ори. (Снимает телефонную трубку и, пока Саша произносит следующую тираду, набирает три цифры, слушает.)

С а ш а. Ладно. Валяй. Знакомых по телефону вызывай. Билеты продавай на меня… Только имей в виду: зверь к клетке привыкает, а человек никогда. Звереет человек, поняла? Я уже через час выть начну. Через два — ответственности за свои поступки не понесу. А сколько же мне тут придется сидеть?

Т а н я (кладет трубку, сообщает). Семнадцать часов двадцать девять минут.

С а ш а. Что-о?

Т а н я (объясняя). Блага цивилизации. Точное время — семнадцать часов двадцать девять минут.

С а ш а. Цивилизованные люди лифт держат в порядке. По крайности, объявление вешают внизу: «Подниматься только до четвертого этажа».

Т а н я. Объявление было. Я его полчаса назад сняла.

С а ш а. Ты? Зачем?

Т а н я. А затем, что рассчитала, за сколько ты с аэродрома доберешься.

С а ш а. Ты что же, специально сняла? Чтобы я в лифте застрял?

Т а н я. Сообразил наконец.

С а ш а (в полном недоумении). Но зачем?

Т а н я. А чтобы поговорить.

С а ш а (после короткой паузы). Ловко. Значит, в западню заманила. В благодарность за то, что все прошлое лето в моем доме жила?

Т а н я. Дом родительский, а не твой. И приехала я не к тебе. Твоя тетка пригласила меня провести лето на Иртыше. Разве я подозревала, что в Сибири типчики произрастают вроде тебя? (Уходит налево.)

Саша опять трясет дверь. Привлеченная грохотом, поднявшись по лестнице, справа появляется  Н а д я. Красива. Держится доброжелательно и непринужденно. Впрочем, у нас будет время еще познакомиться с нею покороче, поскольку во второй части этой пьесы ей отведена главная женская роль.

Н а д я (заглянула в кабину лифта). Привет.

С а ш а. Привет. (Еще раз встряхнул дверь.)

Н а д я. Силища у тебя! Штанга?

С а ш а. Бокс.

Н а д я. Не люблю. Хотя лучше, чем гантелями мускулатуру качать. (Увидела стул, столик, телефон.) Значит, ты здесь надолго застрял. (Садится.) Бедняжечка.

С а ш а. Это у вас что, такая кампания проводится — сочувствие проявлять? Слесаря можешь найти?

Н а д я. Пожалуйста. Где?

С а ш а. Тебе лучше знать: ты здесь живешь.

Н а д я. Я не здесь живу. Здесь я квартиру ищу. Номер двадцать один. Издалека тебя принесло?

С а ш а. Разве заметно, что не москвич?

Н а д я. А как же — повадка не та. Пришел с рюкзачком по шпалам покорять Москву. И чем же ты собираешься нас удивить?

С а ш а. Вас удивишь! Осьминог из люка посреди улицы вылезет, вы и тогда не замедлите шаг.

Н а д я. Ничего, поживешь, оглядишься — нас, столичных, за пояс заткнешь. Вы, деревенские, хваткие. Это на Руси еще с Ломоносова повелось. Через какой институт собираешься в академики проникать?

С а ш а. Ну народ! Человек в клетке сидит, а ты из него анкетные данные выковыриваешь. Столичное гостеприимство называется!

Н а д я. Про Агафонова слыхал?

С а ш а. Из писателей, что ли?

Н а д я. «Из писателей, что ли»! Глухомань. Писателей много, а Агафонов один. Так вот к вопросу о гостеприимстве: приходи сегодня в клуб на Октябрьской. Там перед входом будет безбилетная толпа, желающая лицезреть Агафонова, но ты не робей — проведу.

Т а н я (входя). А ты чего делаешь здесь?

Н а д я. Ищу. Квартиру двадцать один.

Т а н я. Четвертый этаж направо.

Н а д я. А я тебя знаю, тебя Таней зовут.

Т а н я. И я тебя знаю.

Н а д я (Саше). Сейчас я тебе помощь пришлю.

Т а н я. Я вот тебе пришлю!

Н а д я. Но он же просил.

Т а н я. Перебьется. Между прочим, твоего великого Толеньки дома сейчас нет.

Н а д я (Саше). Это ты не к ней ли по шпалам шагал? Поздравляю. С ней хлебнешь. (Уходит направо.)

Таня ставит на столик принесенный из квартиры горшочек с цветком, садится.

С а ш а (спокойно). Знаешь, как дикари на мамонтов охотились? Рыли яму и ждали, пока он свалится туда. А потом, беспомощного, добивали. Считалось — охота. А по-моему — разбой. Беги в домоуправление, слесаря ищи. Разговор окончен. Все.

Т а н я (улыбаясь, долго смотрит на Сашу). Смотрю я на тебя и удивляюсь. Глазки — щелочки, уши — торчком. И почему только девчонки бегают за тобой?

Саша демонстративно молчит.

О характере и вспоминать не хочу. Твоя тетка тебя точно определила: бирюк. Вот. Всегда так. Уставится и молчит. А о чем молчит? Я уже давно заметила — от ума мало кто молчит. Молчат, чтобы глупость скрыть.

С а ш а. Уши у меня обыкновенные, не торчком.

Т а н я. Торчком.

С а ш а. А если торчком, то зачем тебе на них смотреть? Уходи!

Т а н я. Ты клятву дал, что не станешь разговаривать со мной, а я поклялась, что заставлю тебя про эту клятву забыть. Вот и заставила. Поговорю, выражу тебе безразличие свое и уйду. Уйду и не вспомню о тебе никогда. (Набирает номер телефона, слушает, сообщает.) Семнадцать часов тридцать пять минут. Без четверти шесть я обещала одному человеку возле телефона быть… Саша, объясни ты мне: неужели Ленка может интерес представлять? Щеки — во! Глазки вроде твоих. Косички аптекарскими резинками перехвачены.

С а ш а (усмехнувшись). Ты бы поглядела, как она тайменя взяла. Два часа на спиннинге водила. Одна. «Старик и море». Знаешь, сколько в том таймене было? Семьдесят килограмм!

Т а н я. Дурачок. Таймень-то при чем? Почему бы тебе тогда Мари Кюри за научный подвиг не полюбить? Или за спортивные достижения чемпионку но конькам? Это же тщеславие, а не любовь. К тому же она вот такусенького роста и при этом толста — будто специально для выставки откармливали ее.

С а ш а. А одному человеку твоя худоба не нравится — что с того?

Т а н я. У меня стройность, а не худоба.

С а ш а. Он говорит: «На ней объявления надо вешать: прикасаться опасно. Кости, говорит, торчат, как шипы. Палец можно занозить».

Т а н я. Кто же, кроме Ленки, такое может сказать.

С а ш а. Хотя бы и она.

Т а н я. Господи, вот уж кто был прав так это прав!

С а ш а. Кто?

Т а н я. Бальзак. У него в романах женщина про женщину еще и не то говорит. Может быть, она и то говорила, что у меня к тебе особый интерес? Что бегаю за тобой?

С а ш а. Говорила.

Таня долго, старательно смеется.

Мой тебе совет, в артистки не иди. Притворяться не умеешь.

Т а н я (после паузы). Поглупел ты за год в тайге.

С а ш а. Ага, похоже на то. Ну, пойдешь за слесарем или еще погодишь?

Т а н я. Еще погожу. (Протягивает руку к телефонной трубке.)

С а ш а (издевательски). Семнадцать часов тридцать девять минут.

Т а н я. Вот сейчас я тебе скажу, какая она правдивая — Ленка твоя. Помнишь, мы на лодке катались втроем?

С а ш а. Нет.

Т а н я. Помнишь, не притворяйся. Ты нырнул, к берегу поплыл. Знаешь, что она мне сказала тогда? «Зря ты время тратишь на земляка моего. Он с тобой из приличия ходит. Мать заставляет его гостеприимство проявлять. Он же тяготится тобой. В глаза тебе не глядит». Ну, что улыбаешься? Выходит, и здесь она не соврала? Выходит, и вправду ты по материнской указке со мной ходил?

С а ш а. Этого я не говорил.

Т а н я. Если она правду сказала, значит, ты мне, когда на плоту сидел, соврал. А если ты правду сказал, — значит, сибирячка твоя соврет, недорого возьмет. Вот тебе и задачка по алгебре. А и Б сидели на трубе.

С а ш а. Ты меня в клетку для того и заманила, чтобы я задачки решал?

Т а н я. А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

С а ш а. Ну и хватка у тебя! Бульдог.

Т а н я. Ты соврал или она?

С а ш а (выпаливает). Я. Не нравилась ты мне. По обязанности хозяина с тобой по ягоды ходил. (После паузы.) Удовлетворила любопытство? За слесарем беги.

Т а н я (встала). Нет, Сашенька, не побегу. Теперь ты у меня как миленький до утра просидишь. (Торжественно.) Обвиняемый в злостном лицемерии Александр Танталов приговаривается к заключению в одиночной камере сроком на одну ночь. (Идет налево.)

С а ш а. Танька, стой!

Т а н я. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. (Уходит и возвращается с тарелкой, на которой лежит нарезанный узкими ломтиками бутерброд.) Тюремный паек. (Просовывает Саше первый кусок.) Хлеб, масло и сыр. Не отравишься, ешь. На десерт будет тебе кофе-гляссе.

С а ш а. Это еще что?

Т а н я. Кофе с мороженым. Будешь его через соломинку тянуть.

С а ш а. Придумала. Сюда бы, между прочим, могла и сосиска пролезть.

Т а н я. Сосиски я тебе на завтрак сварю.

С а ш а (поперхнулся). Ты что, в самом деле решила меня до утра здесь держать?

Т а н я (протягивает второй кусок). Ешь.

С а ш а. Мне же это… блага цивилизации понадобиться могут. Или это тоже предусмотрено у тебя?

Т а н я. Не умрешь.

С а ш а. Инквизиторша. Интересно, почему ты меня голодом не моришь? Для тебя одно удовольствие человека голодом уморить.

Т а н я. Жалко. (Протягивает последний кусок.) Все-таки целое лето с тобой провела. Хотя с того самого мига, когда я узнала, что ты с Ленкой на пароме уплыл, ты мне стал совершенно безразличен. (Унося пустую тарелку.) Что бы ты обо мне ни думал — мне совершенно все равно. Даже совершенно все равно — думаешь ли ты обо мне или нет. (Вернулась, испуганно.) Саша! Ты где?

С а ш а (его не видно). В тюрьме, не сбежал.

Т а н я. Что ты делаешь там?

С а ш а. Спать укладываюсь.

Т а н я. А-а. (Села на стул, с преувеличенной легкостью.) Я, по правде говоря, и сама только один раз подумала о тебе. И даже решила тебе в тот день письмо написать. Все-таки, думаю, надо как-то отблагодарить за то, что лето у него прожила. Вспомнила о твоей мечте в транспортный институт поступить. Совершенно случайно вспомнила: двоюродный брат собирался туда документы сдавать. Думаю, попрошу брата — поможет сибиряку, позанимается с ним. С теткой твоей поговорила. Как, мол, не возражаете, если любимый племянник пять лет не в общежитии, а у вас поживет? Об этом написала. В конце письма Ленке привет передала. И еще написала, чтобы обо мне ты не вспоминал, не трудился, потому что мне это совершенно безразлично. (Осторожно.) Вот только не помню — отправила я это письмо или нет.

Саша не отвечает.

Вспомнила — нет.

С а ш а. Как же нет, если я его получил?

Т а н я. Значит, отправила. (После паузы, осторожно.) Саша, а почему ты не ответил на письмо?

С а ш а. А я его не читал.

Т а н я. Не читал?

С а ш а. Даже не вскрыл. Зачем читать, если тебе наплевать, думаю я про тебя или нет?

Т а н я. Все-таки интересно.

С а ш а. Что тебе интересно?

Т а н я. Ну, это самое… думаешь или нет?

С а ш а (зевает). Все, сейчас в сон провалюсь.

Т а н я (напряженно). Значит, не думаешь?

С а ш а. Нет.

Т а н я (не сразу). Видишь, как все кончилось благополучно: ты обо мне не думаешь, я о тебе.

Зазвонил телефон.

(Все еще ожидая Сашиного ответа, снимает трубку.) Алло?.. Да, это я… Кто?.. Какой Петя?.. Я просила? Сама? (С преувеличенным оживлением, не спуская глаз с двери лифта.) Ой, Петенька, прости. Просто задумалась. Здравствуй… Конечно, рада, что позвонил… Почему ты решил, что я забыла тебя?.. Из-за поклонников? Да что ты! Я и к телефону не подхожу. Он звонит, а я не подхожу. Мать злится. Говорит, из-за твоих ухажеров как на колокольне живу… Ты? Ты другое дело. Твоего звонка я ждала, телефон поставила возле себя. Не скромничай, пожалуйста. Такие, как ты, и в столице встречаются не на каждом перекрестке… Правда? Я тоже почувствовала, что на тебя впечатление произвела… Что делаю? Готовлюсь к экзамену в институт. Отдохнула немного — подсела к роялю, побренчала чуть-чуть. Да что ты, Петенька, ты не можешь мне помешать… Спасибо. Я люблю в кафе за столиком поболтать. Когда тебе угодно, тогда и пойдем.

Саша вскакивает и барабанит кулаками в дверь.

(В трубку.) Извини. (Саше.) Ты что?

С а ш а (орет). Кофе тащи! Человек от жажды погибает, а ты дурацкую болтовню развела, спать не даешь.

Т а н я (в трубку). Петенька, позвони мне минут через пятнадцать. Шум? Это молочница пришла, бидон уронила. Конечно, пустой — полный так не гремит. (Положила трубку. Саше, невинно.) Кофе в морозилке, остынет — принесу. И ты напрасно сердишься. Не могу же я разговор на полуслове прервать.

С а ш а (во время разговора он лихорадочно рылся в рюкзаке, теперь судорожно рвет лист бумаги, проталкивает клочки через сетку). На! По клочку в конверт запихни и каждому из своих столичных кретинов отправь.

Т а н я (поднимает клочки). Что это?.. Ой, это же мое письмо!

С а ш а (не попадая в рукава, пытается напялить курточку, словно он собирался уйти, хлопнув дверью). А можешь съесть и запить своим кофе-гляссе.

Т а н я (составляя клочки). Ну конечно, письмо. Саша, зачем же ты его в рюкзаке таскал?

С а ш а. Хулиганка ты! Человека в лифте заперла. Чтобы поиздеваться над ним, да?

Т а н я. А где же конверт? Саша, ведь если письмо без конверта, значит, ты его вскрыл?

С а ш а. Вскрыл, не вскрыл — это теперь значения не имеет. Меня теперь только одно интересует: помру я тут от жажды или не помру?

Т а н я (торжествующе). Вскрыл! И когда я по телефону разговаривала, чуть лифт не разнес! Как зверь лапами бил. Саша Танталов, я тебя поймала! Я знала, что я тебя поймаю. Поэтому и подстроила западню. Я твой таежный характер переломаю. А ну, признавайся: думал ты обо мне или нет?

С а ш а (кричит). Нет!

Т а н я. Чего же ты кричишь? Ты спокойно скажи: нет.

С а ш а (кричит). Не-ет!

Т а н я. Ну, а еще спокойнее: да или нет?

С а ш а (после паузы, спокойно). Предательница — вот ты кто.

Т а н я (радостно). Саша, твое заключение окончено. Выходи.

С а ш а (хмуро). «Сезам, отворись», что ли? Как?

Т а н я. Очень просто. Я тебя выпущу. У нас тут на всякий пожарный случай проволочка лежит. (Поднимает лежащую возле лифта изогнутую проволоку.) Видишь — крючок. (Просовывает крючок между сеткой шахты и дверью лифта.) Сейчас я за этот рычажок потяну и… все! Выходи! (Открывает дверь.)

Саша некоторое время молча смотрит на Таню, затем забирает рюкзак и покидает свою клетку.

(Сияя.) Здравствуй!

С а ш а (словно не замечая протянутой руки, не сразу). Здравствуй.

Т а н я. Ты рад, что мы встретились наконец?

С а ш а (его внимание сосредоточено на крючке). Ага.

Звонит телефон. Таня протягивает руку, но Саша, опередив ее, приподнимает трубку и кладет ее на рычаг.

А ну, покажи. (Рассматривает крючок.) Любопытная конструкция. И главное, до гениальности проста. Дай-ка и я на всякий случай открывать научусь. Какой рычажок? (Пробует.) Не получается.

Т а н я (показывает). Вот за этот цепляй. А теперь надо потянуть вбок.

Саша оттягивает рычажок, толкает Таню в лифт и захлопывает дверь.

(Настолько опешила, что долго с открытым ртом наблюдает, как Саша снимает курточку и прячет ее в рюкзак.) Саша, ты что, пошутил?

С а ш а. Ага. Эта шутка называется: «Не рой яму другому — сам в нее попадешь». И между прочим, в институт я уже поступил. В Иркутске. Позавчера увидел свою фамилию в списках, махнул домой, а из дома сюда.

Т а н я (не сразу). Поздравляю. Зачем же вы, Александр Митрофанович, в таком случае изволили заявиться в Москву?

С а ш а. Я завтра же обратно. А зачем — придет время, сообщу.

Т а н я (потрясла дверь). Саша, открой.

С а ш а. После дождичка в четверг.

Т а н я. Прекрасно. Только учти, после этого поступка я порвала с тобой навсегда.

С а ш а (неторопливо завязывает рюкзак). Учел.

Т а н я. На коленях будешь стоять — слова тебе не скажу. (Трясет дверь.)

С а ш а. Силы побереги.

Т а н я. Ненавижу тебя!

С а ш а. Смирись. (Уходит налево.)

Т а н я (стучит кулаками в дверь). Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Всегда ненавидела! Еще до того, как познакомилась с тобой.

Справа входит  Н а д я.

Н а д я (заглядывает в лифт). Ха! Если здесь ты, то где же он?

Т а н я. Испарился, вознесся на небо.

Н а д я. Напрасно злишься. Я с дедом Агафонова пью чай, и он меня послал взглянуть, что тут за шум.

Т а н я. Взглянула — иди. (Кричит в сторону, куда ушел Саша.) Еще до того, как на свет родилась, презирала тебя!

Н а д я. Мне говорили, что ты с Агафоном с детского возраста дружишь. Ты знала, что он решился на этот дурацкий подвиг?

Т а н я. Во-первых, подвиг дурацким не бывает, во-вторых, то, что он сделал, — не подвиг, а нормальная вещь.

Н а д я. Для тебя, ненормальной, возможно. Но из чувства товарищеского долга ты должна была его от этого шага уберечь.

Т а н я. Красива ты, Надька, а глупа. Можешь ты представить человека, который способен на Толины решения влиять? Если ты способна, иди и влияй.

Возвращается  С а ш а  со стаканом кофе-гляссе.

С а ш а (Наде). У нас тут, как видишь, иллюзион. День чудесных превращений. Запирают в клетку мужчину, а он превращается в женщину. А женщина превратится сейчас в разгневанную львицу. Садись, понаблюдай. (Тане.) Але!

Т а н я (Наде). Я тебе сяду!

С а ш а. Превращение началось.

Т а н я (Саше). А ты перед ее красотой не суетись. Ты для нее интереса не представляешь. Ее только знаменитости влекут. Она от тщеславия влюбляется, а не от любви.

Н а д я (изысканно). Если завидуешь, могу поделиться. Хочешь, прикажу Алику Шмакову поухаживать за тобой?

Т а н я. Спасибо, я лучше добровольца найду. Она думает, что талант — он вроде столовой или ателье, что ему без заведующей не обойтись. Шмаковым позаведовала, теперь за Агафонова принялась.

Н а д я (Саше). Ты ей не кофе, ты ей ведро воды принеси — окатить. (Уходит направо.)

Саша садится на стул, потягивает кофе через соломинку, поигрывает проволочным крючком.

Т а н я. Самовлюбленный дурак! (После паузы, просительно, тихо.) Сашенька, открой, а?

Саша отрицательно качает головой.

Бирюк! Мстить за то, что в тебя не влюблены, — идиотизм.

С а ш а. Правильно. Почему же ты об этом не подумала, когда в клетку заманивала меня?

Т а н я. Я тебе не мстила. Я испытывала тебя. К тому же мне простительно: я девушка, а ты сибирский мужик. Тьфу!

С а ш а. Слушай, Тань, почему мы ссоримся всегда? Все лето в одной избе прожили и через неделю ссориться начали.

Т а н я. Потому что хвалишься своим таежным характером, а в тебе самолюбие мелкое сидит.

С а ш а. Самолюбие, может, и сидит, только при чем здесь оно?

Т а н я. А при том, что ты к нему, как медведь к колоде, прикован. Оно тебе свободно шагу ступить не дает. Тебе девушка нравится, а ты не только ей — самому себе боишься признаться в этом. А ну как она тебе больше нравится, чем ты ей? Разве может твое самолюбие такое унижение перенести? Вот и делаешь вид, что тебе с высокого дерева на нее начихать. Чуть что — ссоришься с ней, чтобы независимость показать. Открой.

С а ш а. Потерпи. Значит, мне самолюбие мешало признаться, что ты нравишься мне? Ладно. А почему же тогда ты ссоришься со мной?

Т а н я. Я?! С тобой? Знаешь ты для меня кто?

С а ш а. Ну?

Т а н я. Прошлогодний снег. Я и не замечала, существуешь ты рядом или нет.

С а ш а. Зато я другое замечал. Я замечал, что каждый раз, как я с Ленкой поговорю, ты обязательно к пустяку прицепишься и гадостей мне наговоришь.

Т а н я. Не стыдно перед дамой сидеть?

С а ш а. Пожалуйста, могу и постоять.

Т а н я. Ты мне одолжения не делай. Лучше стул сюда поставь.

С а ш а (берет стул, собирается открыть лифт, но передумывает). Обманешь, сбежишь. (Садится.)

Т а н я. «Обманешь», «сбежишь»! Все равно придется открывать. (Из кармана на блузке достает ключ.) Вот ключ от теткиной квартиры. Не выпустишь — будешь до утра на лестнице жить.

С а ш а (присвистнул). Ну и экземплярчик! Зачем же ты тетку опорочила? Я уже полчаса дуюсь на нее. Думаю: ничего себе — забыла, что племянник летит. А она, оказывается, ключ оставила тебе. Да еще небось и встретить просила… Отдай.

Т а н я. Выпустишь — отдам.

С а ш а (хотел было открыть лифт, но передумал). Повадки у тебя лисьи. А вдруг это ключ от сарая для дров?

Т а н я. Тайга! Откуда у нас сараи в Москве? Открой.

С а ш а (не сразу). Нет, до утра перебьюсь… Тань, а из-за чего ты поссорилась со мной?

Т а н я. Мы сто раз ссорились. Когда?

С а ш а. А когда с Ленкой на пароме уплыл. Признавайся, ты решила, что я с ней не просто так, а со значением уплыл.

Т а н я. Мне-то что? Хоть на Марс с ней улетай.

С а ш а. Признаешься или нет?

Т а н я. Нет. Шантажист.

С а ш а. Тогда загорай. (Потягивает кофе.)

Т а н я. Беспомощностью моей пользуешься, да? Благородство называется, да? Василек бы такого никогда не позволил себе.

С а ш а (выплевывает соломку, кричит). Нашла кого ставить в пример! Твой Василек в деревенских дурачках ходит у нас.

Т а н я (сразу успокоилась, поняла, что нащупала его больное место). Иванушка из сказки тоже ходил в дурачках, а всех королевичей обманул. Он меня первый заметил. От станции до самого дома за телегой шел.

С а ш а. Все тебя приметили. Только хвастать этим поостерегись.

Т а н я. Почему? Каждой лестно, когда на нее внимание обратят.

С а ш а. Как же на тебя внимание на обратить? Юбка выше колен. Глазами стреляешь в каждого, кто на расстояние выстрела подойдет.

Т а н я. Моду на мини-юбки не я выдумала. Выйди на улицу, убедись.

С а ш а. А у нас городской распущенности нет. У нас девчонки с малолетства понимают себя.

Т а н я. Ах-ах-ах, какой блюститель нравственности нашелся! Если у девушки стройные ноги, почему она должна стыдиться их показывать?

С а ш а (вскакивает, приплясывает, поет). «Красотки, красотки, красотки кабаре…»

Т а н я. Еще раз будешь за это прощение просить.

С а ш а (садится, показывает кукиш). Вот. Да если бы вместо ног у тебя ходули были — мне-то не все равно?

Т а н я. Если все равно, зачем ты подглядывал из кустов?

С а ш а. Это я-то? Когда?

Т а н я. А когда я купалась в пруду.

С а ш а (помолчав). Бесстыжая ты.

Т а н я. Неправда. Ты знаешь, что нет. (После паузы.) Довольно, что ли, открой. (Лукаво.) Саша, а помнишь, как я обманула тебя? Сказала, что возле сельпо подожду, а сама с Васильком к мосту купаться пошла.

С а ш а. За это ты расплатилась уже. Я на следующий день с Ленкой на пароме уплыл.

Т а н я (опешила). Из-за того, что я к мосту пошла?.. Ха! Теперь все что угодно можно сказать. А если ты сознательно меня злил, то знай, что за этот паром я и наказала тебя. Помнишь танцы в клубе?

С а ш а. Ну?

Т а н я. Я с Васильком танцевала, а потом вышла с ним на крыльцо. А на крыльце он обнял меня.

С а ш а. Это я знаю.

Т а н я. Не можешь ты этого знать. Нас не видел никто.

С а ш а. Я видел, как Василек обратно пришел. И на щеке у него след от твоей пятерни.

Т а н я (снова опешила, от огорчения кричит). Чурка бесчувственная — вот ты кто! Пень! Ты что же, решил, что я ему пощечину дала?

С а ш а. Не присутствовал. Может, и не пощечину. Может, так оттолкнула, что он все ступеньки щекой пересчитал.

Т а н я (помолчав). Если ты таким догадливым оказался, тогда интересно, за что ты меня красоткой кабаре обозвал?

С а ш а. А за легкомыслие. Не завлекай… Ну, будешь признаваться?

Т а н я. В чем?

С а ш а. В том, что Василек тебе безразличен был. Что ты его дурачила, чтобы меня позлить. Что в письме соврала.

Т а н я. Дурачок ты, дурачок.

С а ш а. Это не ответ.

Т а н я. Это ответ. (Протягивает ключ.) Держи. Тетка твоя в Томилине дачу сняла. На электричке с Казанского вокзала. Адрес на столе.

С а ш а (взял ключ, потоптался на месте, достал из рюкзака и кинул на стол лисью шкурку). По старой памяти — тебе. Сам подстрелил.

Т а н я. Благодарю.

С а ш а. Хотя тебе это без интереса, но с Ленкой я полгода в молчанку играл.

Т а н я. Из-за чего же вы поссорились, голубки?

С а ш а. Антиобщественный поступок совершила она. После твоего отъезда ночью в школу пробралась и все фотокарточки с доски Почета унесла. Представляешь, в какое положение поставила меня?

Т а н я. Ты-то при чем?

С а ш а. Я при том, что она решила дома мою фотокарточку иметь. Киноартиста нашла! В темноте действовала, всю доску Почета как липку ободрала. Утром фотокарточки завернула в газету и положила на школьное крыльцо. Поглядели — все фотокарточки есть, а моей нет. Тогда и догадались, что это она. Кому, кроме нее, моя физиономия нужна? Ей говорят: отдай карточку! А она: не отдам. Ей говорят: выговор влепим, потому что на доске Почета человек не как частное лицо, а как общественное явление висит. А она: объявляйте — не отдам, у меня ее нет. (Телефону, который звонил.) Не надорвись. (Поколебавшись, взял трубку.) Петя!.. Неважно, кто говорит. Если еще раз по этому телефону позвонишь — узнаешь, кто. Однако знакомству не обрадуешься. Учти. (Положил трубку.) Вот так. (Пошел налево.)

Т а н я. Эй, тайга! Завтра в твой институт поедем, поговорим. Только ты не думай, что это просто — в столичный вуз перевестись. Проще заново сдать.

С а ш а. А кто тебе сказал, что я переводиться хочу?

Т а н я. А зачем же ты прилетел на два дня?

С а ш а. А чтобы поговорить.

Т а н я. С кем?

С а ш а. С тобой.

Т а н я (помедлив). Ну и что ж, говори.

С а ш а (при помощи крючка открыл дверь лифта). Выходи, что ли. А то получается вроде свидания в тюрьме.

Т а н я (вышла из лифта). Я должна поверить, что ты сто рублей выбросил только ради того, чтобы на меня посмотреть?

С а ш а. Не посмотреть, а поговорить. Сперва поговорить, а потом тебя с собой увезти.

Т а н я (помолчала, глубоко вздохнула). Я, пожалуй, сяду. А то ты еще чего-нибудь ляпнешь, и я от неожиданности могу равновесие потерять. (Садится.) Куда увезти?

С а ш а. В Сибирь.

Т а н я. Пока в лифте сидел, придумал или экспромт?

С а ш а. Зимой решил.

Т а н я. Сам? Про меня?

С а ш а. Сам. Про тебя.

Т а н я. А если про меня, то почему утаил? Мне путевку купили в Мисхор. (Встает.)

С а ш а. Самолет завтра в восемнадцать часов сорок минут.

Т а н я. Завтра, Сашенька, у меня экзамен. И мне бы, между прочим, от тебя отключиться пора. Мне надо за учебником сходить.

С а ш а. Завтра экзамен у тебя последний. Три ты уже на пятерки сдала. В десять идешь в институт. В пять едем на аэродром.

Т а н я. Вон чего за год произошло. Хватка появилась. И на сколько же дней вы, Александр Митрофанович, решили меня умыкнуть?

С а ш а. Для начала — лет на пять. Потом поглядим.

Т а н я (потрясла головой). Рано встала. (Села на стул.) Вот теперь продолжай.

С а ш а (опускается перед ней на корточки). Тань, я ведь в институт на дневное отделение сдал, а потом сразу на заочное перешел.

Т а н я. Зачем?

С а ш а. Работать пойду.

Т а н я. Куда?

С а ш а. Как это — «куда»? У нас на одну работу идут — на БАМ. Люди за тысячи километров на стройку века приезжают, а у нас она — за бугром.

Т а н я. За каким бугром?

С а ш а. Так у нас говорится. Это значит — рядом. Пятьсот километров всего. Тысяча — если в оба конца. Пустяки. Участочек там есть один — тридцать километров. А на нем одном — пять тоннелей, два моста.

Т а н я (пытаясь за иронией спрягать растерянность). Выходит, ты — герой нашего времени, а я с тобой запросто? Ладно, Сашенька, действуй. Если уж ты решил — обсуждать бесполезно. (Встала.) Не понимаю только, Александр Митрофанович, я тут при чем?

С а ш а. При том, что ты тоже переводишься на заочный и идешь работать на БАМ.

Т а н я (поспешно села). Я?

С а ш а. Ну да.

Т а н я. На БАМ?

С а ш а. На БАМ.

Т а н я. БАМ, БАМ, БАМ. Я же в институт поступаю. В нефтяной. Студентка почти.

С а ш а. Все правильно. Пока ты институт заочно закончишь — дорогу построим. Байкало-Амурскую магистраль. Потом ты будешь нефть добывать, а я по этой дороге ее перевозить.

Т а н я. Да ты подумай, что я на этой стройке делать-то буду? Что я могу?

С а ш а. Научат.

Т а н я. Да ведь я москвичка. Чего я там не видала, в тайге?

С а ш а. Тайги. Ты ее только краешком глаза увидела — и то она тебе снится по ночам. Разве не так?

Т а н я. Оказывается, все, что я тетке твоей по секрету говорю, она тебе в донесениях шлет… Встречал ты таких, чтобы из современных квартир в палатку ехали жить?

С а ш а. А как же! Там все из современных квартир. К нам, Тань, такой народ едет! Со всей страны. Ощущение, будто центр тяжести туда переместился. Неужели же ты в это время согласишься на этой лестничной клетке прозябать?

Т а н я. Я не прозябаю — живу.

С а ш а. Какая же это жизнь, если вдали от направления главного удара! Существование, а не жизнь.

Т а н я. Не последняя стройка. Хватит на мой век.

С а ш а. Верно, Тань, стройка не последняя. Но молодостью второй нас никто не наградит. Главные ощущения. Главнее впечатления. На всю жизнь. После настоящей молодости хоть в конторе штаны протирай — все равно человек. Биография за спиной. Давай, Танюха, решай.

Т а н я (не сразу). Нелепый ты человечище. «Решай»! Что бы я ни решила, после меня еще родители будут решать. Знаешь, что они скажут, если я о Сибири заикнусь?

С а ш а. Она совершеннолетняя, ей и решать.

Т а н я. Это ты так скажешь, ты у них бы спросил.

С а ш а. Спрашивали.

Т а н я. Кто?

С а ш а. Тетка моя. На всякий случай. Ненароком. Вроде бы к слову пришлось.

Т а н я. Та-ак. Это кого же я из клетки выпустила? А ведь прикинулся тихоней с рюкзачком. «Дары русского леса — тетке в подарок везу».

С а ш а. Тань, а Ленка между прочим, белку в глаз без промаха бьет.

Т а н я. Ну и что?

С а ш а. Я научил. Года через два и ты сможешь. Это тебе не в тире по железным зайцам лупить.

Т а н я. Ха! Я что, чокнутая — из-за белок квартиру на палатку менять? Более веских доводов у тебя нет?

С а ш а. Есть.

Т а н я. Если есть, объясни, за-ради чего я должна в тайгу уезжать?

С а ш а. За-ради самоутверждения.

Т а н я. Новости! Чьего самоутверждения? Моего?

С а ш а. Твоего. Почитай, чего нынче писатели да социологи пишут про таких, как ты. Послушай, что родители о тебе говорят. Термин выдумали: инфантилизм. Дескать, до четверти века в коротких штанишках прожить норовят. За родительский счет. Так неужели же у тебя гордости нет? Доказать, что глупость это все, наукообразная чепуха. Что не хуже ты, не трусливее, не слабее, чем были в твои годы те, кто тебя нынче инфантильной барышней зовет. (Помолчав.) Билеты на самолет надо сегодня купить.

Т а н я (думая о своем). Я тебя не держу, покупай.

С а ш а. Мне знать надо — два или один?

Т а н я (с прежним лукавством). Жаль, что не у Василька здесь по соседству тетка живет. Он бы жил здесь себе тихо. Ходил в институт. В кино бы меня водил, мороженым угощал.

С а ш а. Василек, между прочим, монтажник уже. По тросу через ущелье переправляется, как альпинист.

Т а н я. А про Ленку-то я и забыла. Это же пытка — каждый день слышать ее голосок.

С а ш а. Притерпишься. Я решил для начала тебя к ней в бригаду определить.

Т а н я. К Ленке? Меня?

С а ш а. По малярному делу. Там можно не силой, а сноровкой обойтись.

Т а н я. Это что же, Ленка уже бригадир?

С а ш а. Заработки хорошие. Но главное в том, что стоящие люди будут вокруг. Один билет или два?

Т а н я. Ленка бригадир, а я — студентка без пяти минут — буду у нее в бригаде кистью махать?

С а ш а. Не заносись. Ты без пяти минут, а она уже студентка. Вместе со мной сдала. Последний раз спрашиваю.

Таня не отвечает.

А я думал, ты захочешь поехать со мной.

Т а н я. Мания величия у тебя.

Зазвонил телефон. Саша поднял и положил трубку.

С а ш а (помолчав). Что ж, может, и правда я себе глупость в голову вбил. У меня зимой жизнь была однообразная. А в столице за год с девушкой много чего может произойти. Прощай. (Ушел направо.)

Т а н я (испугавшись, кричит). Эй, сумасшедший, вернись!

С а ш а (возвращается). Что еще?

Т а н я (помедлила, хитро прищурила глаза, улыбнулась). Не знаю, как и сказать.

С а ш а. Встань на голову и скажи. Ты же все делаешь стоя на голове.

Т а н я. Боюсь, скажу, а ты меня убьешь, как эту бедняжечку лису. (Хотела сказать, не решилась.) Лучше так: пойди в мою комнату и погляди, что на тумбочке стоит.

С а ш а. А что там может стоять?

Т а н я. Не спрашивай — иди.

Саша, поколебавшись, уходит налево. Таня забирает проволочный крючок и запирается в лифте. Возвращается  С а ш а. С удивлением смотрит на оправленную в рамку фотографию, которую он взял с тумбочки.

С а ш а. Чего это ты в лифт забралась?

Т а н я. Надо.

С а ш а. Чудеса! Та самая фотография.

Т а н я. Это я в школу пробралась, утащила ее.

С а ш а (помолчав). И на кой дьявол она понадобилась тебе?

Т а н я. А ты догадайся. Ты про Ленку чего подумал, когда решил, что это она фотографию взяла?

С а ш а. Понятно.

Т а н я. Я тебе такое сказала, а ты и не рад?

С а ш а. Я рад. (Кричит.) Я рад! Мне понятно, что ты опять решила меня в дурака превратить. Ленка выговор схлопотала, а ты рассчитываешь, что тебе это даром пройдет? (Пытается открыть дверь.) Где крючок?

Т а н я. У меня!

С а ш а. Выходи!

Т а н я. Никогда. Я твой характер знаю. Петеньку несчастного до полусмерти напугал. Как бы ты сгоряча мне не накостылял. Пережду. (Лукаво улыбнулась.) Саша, а ты рад, что мы встретились наконец?

С а ш а (орет). Нет!

Т а н я. И я не рада. Ни вот столечко. Ни чуть-чуть.

С а ш а. Опять начинается, да?

Т а н я. Вот видишь? Ты кричишь, а потом вину будешь сваливать на меня. А я не кричу. Я улыбаюсь.

С а ш а. Выходи! Прощаю тебя!

Т а н я. А я тебя — нет. Ленку я тебе все равно не прощу.

С а ш а. Кончилось терпение мое. Я над собой издеваться не позволю.

Т а н я. Не позволишь — уходи.

С а ш а. Уйду. И навсегда.

Т а н я. Прощай.

С а ш а. Я скорей на Северный полюс сбегу, чем увижусь с тобой.

Т а н я. Прошлая клятва мне больше нравилась: «Скорей в Иртыше утоплюсь, чем с тобой заговорю».

С а ш а (идет, останавливается). И не смей за мной ходить!

Т а н я (все так же улыбается). А уж того, что письмо порвал, вовек не прощу.

С а ш а. Последний раз спрашиваю: один билет или два?

Т а н я (улыбаясь). Ненавижу тебя!

С а ш а. Если я тебе без интереса, кто же тебе право дал мучить меня? Лифт и тот не может до бесконечности то вверх, то вниз — ломается лифт. Хочешь, чтобы я тут рехнулся с тобой? У тетки рюкзак оставлю и за билетами пойду.

Т а н я. Билеты — множественное число, а тебе понадобится один.

С а ш а. Два. (Идет.)

Т а н я. Эй! А уши у тебя и правда торчком.

С а ш а. Ненормальная. (Жест: рука у горла.) Вот ты у меня где. Поняла? (Уходит налево.)

Таня открывает дверь лифта, выходит. Торжествуя полную победу, набрасывает на плечи шкурку, делает несколько шагов, подражая походке светской дамы. Подходит к телефону, набирает номер.

Т а н я. Алло? Петя?.. Привет. Спасибо за то, что позвонил… Я понимаю, что товарищеский долг, но все равно спасибо тебе… Знаешь, характерец у него? Сибирский мужик! Год уже мучаюсь с ним… Эффект от твоего звонка? Эффект был. Кстати, учебник мне уже достали. К Агафонову на работу занесли. Слушай, ты, надежда десятого «А», знакомо ли тебе одно звучное словечко — БАМ?.. Верно, стройка века, она. У тебя нет ощущения, будто центр тяжести переместился туда, а мы с тобой прозябаем где-то в самом захолустном уголке Вселенной?.. Я понимаю, что строек на наш век хватит. Но есть такое мнение, что юность промчится и не воротишь ее, не вернешь… Так ведь мир, Петенька, держится на банальных истинах. Слушай, ты бы очень удивился, если бы узнал, что я, с блеском выдержав конкурс в институт, отправилась в Сибирь?.. Знаешь, и я тоже — очень. Но ведь главное удивление начинается тогда, когда ты способен удивить самого себя. Чао. Привет. (Кладет трубку. Некоторое время стоит улыбаясь. Затем, напевая: «Красотки, красотки, красотки кабаре», уходит налево.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗА НАМИ НЕ ПРОПАДЕТ

Между первой и второй частями прошло полчаса.

Летняя терраса кафе «Ласточка» в городском парке. Три столика под яркими зонтами. Музыкальная машина «меломан». Основной зал и кухня расположены за кулисами слева.

Справа входит  Н а д я. Осматривается. Садится за столик справа. Ждет, когда окончится песенка, звучащая из музыкального агрегата. Достает из сумочки зеркальце, поправляет прическу. Принимает непринужденную позу, зовет: «Официант!» Слева входит  о ф и ц и а н т  Т о л я, современный симпатичный юноша в очках. Белая форменная курточка, черная бабочка. Останавливается на некотором расстоянии от столика.

Н а д я (с ледяной вежливостью). Не откажите в любезности. Пожалуйста. Бутылку фруктовой воды. Будьте добры.

Т о л я. У нас с шести до семи перерыв.

Н а д я (так же). Иду по городу. Автоматы понатыканы на каждом углу. Светятся, зовут. А стаканов нет. Муки Тантала: вода есть, а стаканов нет. Пожалуйста. Будьте любезны. Нарзан или лимонад.

Т о л я. Не обслуживаем, буфет на замке.

Н а д я. Тогда книгу жалоб.

Т о л я (кладет перед ней книгу жалоб). Пей.

Надя подумала, подошла к соседнему столику, вылила из бутылки остаток воды в грязный стакан. Поднесла ко рту, ждет. Толя улыбается, разводя руками в знак того, что он вынужден капитулировать, забирает стакан, уходит и возвращается с подносом, на котором стоят бутылка и фужер.

Н а д я. Благодарю вас. (Пьет.) Разве я не заслужила права о переменах в твоей биографии узнавать не от посторонних людей?

Т о л я. Заслужила. Но если тебе мое существование не безразлично, могла бы за неделю хоть раз покинуть свой огород.

Н а д я. Не огород, а садовый участок. Я оттуда по автомату каждый день звонила домой. Мог бы попросить передать, чтобы я приехала.

Т о л я. Я и просил. Королеву английскую.

Н а д я. Елизавету Павловну?

Т о л я. Это для тебя она домработница Елизавета Павловна, а для меня Елизавета английская. Она не разговаривает, а снисходит до разговора. Второй раз не позвонишь.

Н а д я. Почему же она не передала?

Т о л я. У ее величества спроси.

Н а д я. Ха! Оказывается, ты на меня дулся за то, что я не приехала, а я на тебя за то, что ты не сообщил. Анатолий Агафонов, ссора отменяется. Объявляется мир и любовь. Который час?

Т о л я. Семь без двадцати.

Н а д я (играя). Если есть желание, милорд, можете поцеловать.

Т о л я (галантно шаркнул ногой). У вас что, расписание? А в девять нельзя?

Н а д я. А в девять ты на эстраде с гитарой будешь стоять. (Подставляет щеку.) Целуй.

Т о л я (помедлив). Не на пожар.

Н а д я (берет его под руку, ведет к зеркалу, которое предполагается за кулисами слева). Как тебе мой наряд? Видишь, бисер нашит? Отчасти мода, но главное — броня. От твоих ненормальных поклонниц: завистливые взгляды, как пули, — изрешетят.

Т о л я. Рядом с тобой я на пингвина похож. Эх, мне бы бакенбарды гусарские, как у Алика Шмакова. Перед зеркалом тебе не со мной, а с ним надо стоять.

Н а д я. Но ведь, Толенька, это когда-то такая профессия была — гусар. А теперь гусарство — видимость, пижонство одно.

Т о л я (приподнимаясь на цыпочки). Зато у Шмакова рост. А у меня?

Н а д я. Талант. А талант пусть карлик, пусть лилипут, а все равно с Останкинскую башню высотой. (Закидывает руки ему на шею, подставляет щеку.) Может, рискнешь?

Т о л я. В Древнем Риме ты бы куртизанкой была.

Н а д я. В Древнем Риме я бы рабыней была. Мой прадед из крепостных, дед на Каслинском заводе у кузнеца в подручных ходил. (Вскользь.) Курточку надо приталить, брюки расклешить, бабочку сменить — сейчас широкие в моде. (Отошла, села за столик.) Мы здесь сидели недавно. С Аликом Шмаковым и с Эдиком — клевретом его. Это в честь того, что Шмаков окончил институт и получил свое первое назначение в торгпредство за рубеж. Может быть, тебе неприятно, когда я про Шмакова говорю?

Т о л я (принялся за уборку посуды с соседнего столика, легко). Ну что ты, радость моя. Ты ко мне цепью не прикована. С кем хочешь, с тем и сиди.

Н а д я (играя). А вдруг я к тебе чувствами прикована? Цепь перепилить можно, а чувства — даже тоненькие-тоненькие, с паутинку — и лазерным лучом не перережешь. (Некоторое время наблюдает за ним, затем с прежней беспечностью.) Ты думаешь, Шмаков год назад гитарой меня подманил? Нет, мужским характером. Взял на измор. Каждому, кто за мной ухаживать начинал, грозился ноги переломать.

Т о л я (опешил). Да ну? (Рассмеялся.) Ничего себе Орфей. Ему бы на сцену с пистолетом, а не с гитарой выходить.

Н а д я. Женщине всегда льстит, когда пытаются завоевать ее любовь.

Т о л я. Чем? Шантажом? Да как же такому завоевателю границы дозволенного объяснить? Если шантажом можно, то почему доносами нельзя? Почему соперника в государственной измене не обвинить? Или того проще: подкараулить в подворотне да и ломом по голове.

Н а д я. Пожалуйста, не ревнуй. Тем более невпопад.

Т о л я. Я не ревную, душа моя. Я философствую и шучу.

Н а д я. После того как я твои песни услышала, шмаковские я не воспринимаю всерьез. Верблюжий стиль, туристский репертуар. У них, у туристов, рюкзак на горбе, гитара через плечо. Им к вечеру не до тонкостей, им чего попроще давай — для бодрости, не для души. (Помолчав.) Может быть, объяснишь?

Т о л я. Что?

Н а д я. Курточку, поднос.

Т о л я. Ты же видишь — чего объяснять.

Н а д я. А все же? Художник отправляется в народ?

Т о л я (торжественно поднял палец). Человек зарабатывает на жизнь.

Н а д я. У вас в семье принцип — к самостоятельности приучать? Для торжества естественного отбора бросать ребенка в воду и смотреть, выплывет или нет?

Т о л я. Мне — ребенку — восемнадцать лет без пяти дней. (Усмехнулся.) В общем-то, глупость, чепуха. Совпадение виновато. Хотя после десяти лет математической школы должен знать, что это неизбежно должно было произойти.

Н а д я. Что?

Т о л я. Да это самое, то, что я в парк случайно забрел. Сижу на скамейке за теми кустами, песенку сочиняю. Ты сказала, что будешь вечером занята. Я обиделся, решил свою обиду зарифмовать. «Зачем нам красота? А вдруг она не та? А вдруг за нею только пустота?» И вот, значит…

Н а д я (оживилась, перебивает). Это ты новую песню сочинил?

Т о л я. Ну да, и вот, значит…

Н а д я. «Зачем нам красота? А вдруг она не та?»

Т о л я (словно отмахиваясь). Это еще вчерне. И вот…

Н а д я. А дальше?

Т о л я. «А вдруг за нею только пустота».

Н а д я. Гениально! Если из-за меня вдохновился, мне и посвяти.

Т о л я. Ладно. И вот…

Н а д я. Инициалами. Посвящается Н. П.

Т о л я. И вот сижу и слышу голоса. Молодой на подвыпитье, с небрежностью пирующего молокососа: «Папаша, получите десятку, сдачу оставьте себе». И старческий: «Я вам не папаша и на чай с молодых людей не беру, поскольку швыряете деньги, заработанные отцовским горбом». (Помолчал, проверил впечатление от сказанного.)

Н а д я. Но, Толенька, я же не скрывала, что обещала вечер с Аликом Шмаковым провести. И я только сейчас призналась, что была в этом кафе.

Т о л я (играя). Мадам, должен вас разочаровать: ревность тут ни при чем.

Н а д я (с некоторой долей обиды). А если ни при чем, то незачем было подглядывать из-за кустов.

Т о л я. Я и не подглядывал. Говорю же: случайно забрел. Ну вот, оборачиваюсь и вижу: ты, Алик и Эдик за столиком, а перед вами старичок. Эдик наглеет, закидывает ногу за ногу и с ухмылочкой говорит… Не помнишь, что он сказал старичку?

Н а д я. Помню. «Вы мне действительно не папаша. Папаша у меня адвокат, известный человек. Вы официант. Будем держаться на уровне наших общественных положений…»

Т о л я (продолжая). И… «будьте столь любезны, милейший, включите нам «меломан». (Шутливо декламируя.) И тогда старичок взял, как нищий, пятачок и поплелся включать «меломан».

Н а д я (смакуя). «И тогда старичок взял, как нищий, пятачок». Гениально. (После паузы.) Ну?

Т о л я. Все.

Н а д я. Как — все?

Т о л я. Да так — все. После этого вы встали и ушли.

Н а д я. Мы ушли, а ты решил податься в официанты, чтобы защитить попранное достоинство старичка?

Т о л я. Отчасти и так. А в основном — решил, что настала пора зарабатывать на жизнь.

Н а д я. Из-за того, что Эдик по отношению к старичку официанту вел себя как пижон?

Т о л я. Из-за того, что старичок официант — мой дед.

Н а д я (не удивившись). Но он же не знал, что Фаддеич твой дед.

Т о л я (подчеркнуто). Павел Фаддеич. Тебе восемнадцать, ему шестьдесят семь.

Н а д я. И мне ты не говорил, что твой дед официант.

Т о л я. Но ведь ты никогда и не спрашивала, как и с кем я живу. Мы с тобой по компаниям болтаемся. Светская жизнь. (После короткой паузы.) Родители мои погибли. Дед меня десять лет назад усыновил… В тот вечер я даже глазам не поверил, когда его возле вас увидел. По логике фактов, не мог он быть в этом кафе. Три года назад уговорил я его на пенсию уйти. Уставать он стал. До постели добирался едва. Я был уверен, что он уже три года по вечерам с пенсионерами на лавочке сидит. И вдруг выясняю, что он обманывает меня.

Н а д я. Зачем? Скучно стало на лавочке сидеть?

Т о л я. Ага, с пенсионерами ему скучно стало, ему веселее на больных ногах перед тобою, Эдиком и Шмаковым стоять. (Для себя.) Вообще-то обмануть меня особого труда не составляло. То я на математической олимпиаде блистаю, то с гитарой перед микрофоном торчу. Живу нарасхват. И замечать не замечаю — небожитель, — что творится вокруг меня.

Н а д я. А что творится вокруг тебя? Всеобщее поклонение и любовь.

Т о л я. Вот-вот. А кроме всей этой оперетты, творится вокруг меня быт. Холодильник, телевизор, магнитофон, книг на две стены. Когда я научился на гитаре бренчать, он мне гитару не в магазине, у приятеля — дорогую, краснощековскую — купил. Я думал, что мальчик Толенька у него только любимый, а оказывается, он, этот Толенька, — еще и дорогой. Деньги нужны, чтобы его содержать. А дед — не фальшивомонетчик и не рантье, купоны не стрижет. Пенсия у него обыкновенная, стариковская. Вот и пошел старик на обман. Я в тот вечер будто на землю опустился, прозрел. От стыда даже власть над собой потерял, наорал на старика. «Ну, дед, спасибо, поклон до земли. В хорошего же ты подлеца меня превратил. Выходит, я — совершеннолетний детина — эксплуатирую тебя!..» Наутро сюда, к директору пришел, говорю: «Здрасте, я Агафонов-младший. Деду отдохнуть пора. Поучите, я вместо него потружусь». Теперь поняла?

Н а д я. Теперь поняла. (Торжественно.) Агафонов-младший, ты гуманист. И если хочешь, я тоже в сферу обслуживания пойду.

Т о л я. Ты-то зачем?

Н а д я. Какой-нибудь старушке дам передохнуть. Ты движение открыл — я поддержала. В газету напишем, корреспондентов пришлют. Другие последуют. Будет не жизнь, а малина — сплошной ресторан.

Т о л я. Перерыв оканчивается, а у меня тут еще конь не валялся, со столов не убрал. (Идет налево.)

Н а д я (вслед). Официант!

Т о л я (остановился). Да?

Н а д я. Не «да», а «чего изволите». Извольте включить музыку. В честь мира я хочу танцевать.

Т о л я. С кем?

Н а д я. С вами.

Т о л я. Натанцевался с подносом в руках.

Н а д я. А Шмаков бы меня пригласил.

Т о л я. Прекрасно, с ним и танцуй. (Уходит налево.)

Н а д я (вслед). Ладно, только потом не ревнуй. (Идет к «меломану», бросает в щель монету. Толе, который входит с тряпкой в руке.) Ткну на счастье — чего бог пошлет. (Закрывает глаза, нажимает на кнопку, бежит к столику, садится.)

«Бог послал» Наде танго. Мимическая сцена. Надя принимает приглашение воображаемого партнера, встает, танцует, положив руку «ему» на плечо.

Как он тебе?

Т о л я (вытирает стол, на секунду прервал работу, посмотрел на ее дурачество). Кто?

Н а д я (кивнув на воображаемого партнера). Алик Шмаков. Сам же велел с ним танцевать.

Т о л я. Мне с ним детей не крестить. Для танцплощадок и рекламных проспектов сойдет.

Н а д я. Ну, зачем же его, бедняжечку, так! Неужели достоинств у него нет?

Т о л я. Есть. Про одних говорят: талантлив, про других: умен, а про Алика Шмакова: о, этот мальчик далеко пойдет!

Н а д я. Если начал ревновать — скажи, я от него отцеплюсь.

Т о л я. Танцуй, Марсель Марсо.

Н а д я (партнеру). Не ревнует. Уверен во мне. И правильно. Я только сейчас, пока через парк шла, одному бородачу отставку дала. Догоняет меня, спрашивает: «Извините, девушка, по какому журналу вы так элегантно одеваетесь?» — «По журналу, — говорю, — «Крокодил». На что карикатуры рисуют, то, стало быть, в моде, то и ношу». Без чувства юмора оказался, как ошпаренный отскочил.

Музыка окончилась.

(Воображаемому кавалеру.) Не стоит благодарности. Мне тоже приятно было потанцевать.

Т о л я. Между прочим, танцор твой позавчера здесь вечер провел.

Н а д я (с преувеличенным интересом). Да?

Т о л я. С двумя студентками из консерватории и с клевретом своим. Смутился, когда меня с подносом узрел. Уйти даже хотел. Я ему говорю: «Все нормально, проще воспринимай». Посидели, притерпелись. Эдик, правда, лишний коктейль высосал — из него опять подгулявший купчик полез. Пять раз требовал фужер заменить: плохо вымыт.

Н а д я. Менял?

Т о л я. Менял. На шестой отказался — он на меня с кулаками полез. Но до драки не дошло. Шмаков своего дружка угомонил. В кусты зашвырнул. Тот только через полчаса очухался, извиняться приполз.

Н а д я. Ай да Шмаков! Выходит, он мужичок ничего?

Т о л я. Выходит — ничего.

Н а д я. Даже невзирая на то, что далеко пойдет?

Т о л я. Даже невзирая на то. Опоздаешь. В клубе начало через двадцать минут.

Н а д я. Вместе пойдем, подожду. Представляешь, что сейчас из-за тебя у входа творится? Хоть милицию вызывай.

Т о л я. Вместо меня сегодня перед микрофоном другой будет на гитаре бренчать. Они на первом курсе мединститута новоявленного гения нашли. Некто Петросян. Шмаков в первом отделении, эскулап во втором.

Н а д я. А ты?

Т о л я. А я отказался еще вчера. У меня теперь — вот. (Показывает на столики.)

Н а д я (не сразу). Ты шутишь, надеюсь? Неужели это ты считаешь уважительной причиной?

Т о л я. А как же — работа. То, что обезьяну превратило в человека: труд.

Н а д я. Труд на ниве общественного питания?

Т о л я. Я здесь в штате, учти.

Н а д я. «Чего изволите заказать?»

Т о л я (впервые отнесясь к иронии всерьез, внимательно посмотрел на Надю). Естественно. Чтобы у плиты стоять, образование надо иметь.

Н а д я. Но послушай, Агафонов, это абсурд!

Т о л я. Необходимость, о прекраснейшая из девушек планеты. Я тебе про деда для чего рассказал? Чтобы ты осознала: мой долг состоит в том, чтобы к вечеру ноги гудели не у деда, а у меня. (Дурашливо, воздев палец.) Ибо, выполняя свой долг перед старостью, мы подаем внукам пример на тот неизбежный случай, когда сами превратимся в старичков. Кхе-кхе-кхе.

Н а д я. Очень остроумно. От хохота зрителей обрушился потолок.

Т о л я (стараясь не утратить добродушия). Надюша, дорогая, что это ты так огорчилась? Мои песенки тебе известны. Послушай, как другие ноют.

Н а д я. И долго ты собираешься с подносом ходить?

Т о л я. Еще не знаю. Может быть, год, может быть, два.

Н а д я. Та-ак. Спасибо.

Т о л я. За что?

Н а д я. Хотя бы за то, что не обнадеживаешь. Ты же сказал, что пошел поработать вместо деда, чтобы он отдохнул.

Т о л я. Верно. Только не вместо деда, а на место деда, и чтобы он не месяц отдохнул, а всю свою оставшуюся жизнь.

Н а д я (помолчав). Слово такое есть — честолюбие. Какое у тебя отношение к нему?

Т о л я (все с тем же добродушием). Нормальное. Только некоторые считают, что оно от слова «почесть» происходит, а оно от слова «честь». Мое честолюбие сейчас в том, чтобы человека в себе не уронить. А первоочередная честолюбивая задача — деду и себе деньги зарабатывать на жизнь. Честным трудом. Ну, небесное созданье, тебе пора. Шмаков огорчится. Он сперва тебя глазами в зале находит, а потом уже начинает блеять в микрофон.

Н а д я. Что ж, он твоим талантом не обладает, действительно блеет, а не поет. Но одно преимущество у него перед тобой есть: в его отношении ко мне сомневаться не надо.

Т о л я. В моем отношении к тебе тоже пока изменений не произошло.

Н а д я. Да? Тогда лови такси, заезжаем за гитарой — и в клуб.

Т о л я. А здесь объявление повесим: «Ужин отменяется, потому что официант сбежал на концерт». Считаешь, простят?

Н а д я. Артисту простят.

Т о л я. Артист я самодеятельный, а официанту зарплата идет.

Н а д я. Не хочешь ехать — не надо и притворяться. Скажи честно, что отношению твоему ко мне копейка цена.

Т о л я. Отношению моему цена — Галактика, и я могу это тебе доказать.

Н а д я. Ну вот — докажи.

Толя решительно подходит к Наде, целует ее и получает пощечину.

Т о л я. Убедительно и логично. За что это я схлопотал? Сама же уговаривала рискнуть.

Н а д я. Тогда бы и рисковал. Идешь или нет?

Т о л я. Могу проводить до такси.

Н а д я. Благодарю вас, милорд. Обойдемся без ваших услуг.

Т о л я. Как будет угодно королеве. Могла бы, между прочим, смазать по правой щеке. Слева у меня зуб и без оплеухи болит. (Потрогал зуб.) Спасибо, не вышибла — сидит.

Н а д я. И телефон мой забудь. (Уходит налево.)

Пауза.

Толя собирает на поднос грязную посуду с третьего столика. Невесело усмехается, перебирая в памяти подробности разговора. Вызванивает вилкой по бокалам случайную мелодию. Снимает бабочку, критически осматривает ее. Пытается, отогнув края, сделать ее шире. Кладет в карман. И в этот момент происходит маленькое чудо. Мы не будем судить, хороши или банальны строфы, родившиеся на наших глазах. Будем только помнить, что до этого мгновения в мире их не существовало. Постараемся обойтись без гитары. Очень хотелось бы обойтись без нее, хотя автор ни в коем случае не ограничивает права постановщика и актера. Очень важно, чтобы в происходящем не было никакого мелодраматизма. Все внешне обыденно, все просто. Толя на несколько секунд сосредоточивается, словно силясь вспомнить что-то забытое, важное, но не осознанное еще, что именно. Рука начинает отбивать какой-то ритм. Губы пробормотали какие-то слова. Не то. Пауза. Новый поиск. И вот наконец возникает первая строфа: «С девчонкой-непоседою… гуляю и беседую…». Она произносится сперва неуверенно. Толя повторяет ее, прислушиваясь к словам словно со стороны. Словно бы ощупывая руками слова, находит следующую строчку: «Вожу ее в музеи и в кино…» И наконец произносит целиком всю строфу.

Т о л я:

С девчонкой-непоседою

Гуляю и беседую,

Вожу ее в музеи и в кино.

Поссоримся, случается,

Но чудо не кончается,

Как будто мне навек оно дано.

Так же рождается и вторая строфа.

Смотрю вокруг, не вижу я,

Где черная, где рыжая, —

Одно лицо всегда передо мной.

С девчонкой-непоседою

Брожу, беды не ведаю.

А та беда, как выстрел, за спиной.

Толя записывает стихи на бумажной салфетке. Перечитывает их. И постоянное ощущение недовольства собой, вечное стремление таланта к совершенству берет верх над эмоциями, побудившими его к сиюминутному порыву рифмоплетства. Недовольно покачав головой, он сминает салфетку и бросает ее на поднос с грязной посудой. Достает из кармана бабочку и снова надевает ее. Этим жестом он как бы возвращает себя к реальности происходящего. Забирает поднос, идет налево и сталкивается с входящей  Н а д е й.

(Чудом удержав поднос.) Если у тебя дар — материализоваться в неожиданных точках пространства, предупреждай. Тут посуды на двадцать рублей.

Н а д я. Можно присесть?

Т о л я. Ты свои взгляды изменила, пока вокруг кафе обошла? Или решила, что я от своих отступлюсь?

Н а д я (легко). Ну какие у тебя, Толенька, взгляды! Взгляды — это мировоззрение, а в нашем возрасте еще мироощущением живут. Я сейчас домой позвонила. Елизавета Павловна сообщила, что Шмаков мне телефон оборвал. Интересуется, на каком месте я буду сидеть.

Т о л я. На лучшем. Ты королева: где села, там и трон.

Н а д я (лукаво). Агафонов, подойди-ка сюда. Подойди, подойди. И поднос поставь.

Т о л я. Зачем?

Н а д я. А чтобы от неожиданности не уронить. Догадайся, где я была полчаса назад?

Т о л я. Надюша, ведь не до шарад мне сейчас. Я на работе, пойми. Окончился перерыв. (Идет налево.)

Н а д я. Если окончился — обслужи. Мороженое подай. (И, так как Толя не останавливается, вслед.) Я была на улице Чехова, пять, квартира двадцать один.

Т о л я (помедлив, вернулся, поставил поднос). И зачем же тебе понадобился мой дед?

Н а д я. Люблю старичков. Угадай, понравилась я ему или нет?

Т о л я. Вернусь с работы — спрошу.

Н а д я. Понравилась. Красота, как молния, — если не убьет, то заворожит. Он меня чаем поил.

Т о л я. Это уж как водится. С клубничным вареньем.

Н а д я. Брусничное предложил.

Т о л я. Скажи на милость! Если брусничное — значит, заворожила, он его только по большим праздникам подает. А я-то думаю, что это ты без удивления встретила сообщение о том, что официант Павел Фаддеевич — мой дед?

Н а д я. Сообщение это я встретила с удивлением. Только не сегодня — вчера. Шмаков ко мне на дачу примчался, огорошил: поезжай, полюбуйся, как твой великий Агафонов с подносом от буфета до столика будто по проволоке идет.

Т о л я. Но в таком случае зачем вся эта комедия?

Н а д я. А я, Толенька, проверяла, какое у меня отношение к тебе.

Т о л я. Проверила?

Н а д я. Как видишь — осталась, могла и уйти.

Т о л я. Ну, а дед при чем? Уговаривала повлиять?

Н а д я. Ну что ты, Агафонов, разве можно меня в такой наивности обвинить? Когда это старичкам удавалось на наши поступки влиять. Хотела из первоисточников о твоем характере узнать.

Т о л я. Достоинства: добр, честен, трудолюбив. Ради этой информации незачем было деда от телевизора отрывать.

Н а д я. А недостатки?

Т о л я. Упрям.

Н а д я. Сходится. Только дед этот твой недостаток принципиальностью назвал. Выяснилось, что мы с ним союзники. Он ведь, Толенька, тоже не в восторге оттого, что внук его в официанты пошел.

Т о л я. А вот это, прости, не следовало с ним обсуждать. (Забирает поднос, идет налево.)

Н а д я (вслед). Толенька, скажи «кукуруза».

Т о л я (обернулся). Перепутала ты семейные предания. Букву «р» я выговаривал. Я вместо «л» говорил «в». Ковбаса, шоковад. (Идет.)

Н а д я (окликает). Толя! (И так как он не останавливается, повелительно.) Официант! Одно мороженое, пожалуйста. Пломбир.

Т о л я (приносит и ставит перед Надей вазочку с пломбиром). Что-нибудь еще?

Н а д я. Вопрос. Какая у тебя зарплата в этом кафе?

Т о л я. Фу, Надюша, такая проза!

Н а д я. Ты не ответил на вопрос.

Т о л я. Как говорится, какая ни есть — вся моя.

Н а д я. Ну, а все же?

Т о л я. Зачем это тебе? Можно подумать, что ты замуж за меня собралась.

Н а д я. Подумай, может, и собралась.

Т о л я (шутливо). Тогда, чтобы не прогадать, за шахтера иди: они на Севере из штолен огромные деньги гребут.

Н а д я (жестом отвергая его шутливый тон). Сколько тебе понадобится времени, чтобы приобрести приличную профессию?

Т о л я (немедленно встает на дыбы, с внутренней силой, хотя очень спокойно). Что значит — приличную профессию? Воровать, спекулировать неприлично. Неприлично, когда старый человек работает, а молодой паразит у него на шее сидит.

Н а д я. Пожалуйста, не митингуй.

Т о л я (осекся, помолчал, улыбнулся). Прости.

Н а д я. И ответь, сколько тебе нужно времени, чтобы встать на ноги?

Т о л я. Надюша, но ты бы объяснила — зачем это тебе?

Н а д я. Не торгуйся — ответь.

Т о л я. Года два, я думаю, три.

Н а д я (достает из сумочки сберкнижку, раскрывает ее, протягивает Толе). Этого хватит?

Т о л я. Вот это «накопил — холодильник купил»! Две тысячи! Книжечка чья?

Н а д я. Прочти.

Т о л я (читает). Парамонова Надежда Алексеевна. В спортлото выиграла, банк ограбила или на паперти собрала?

Н а д я. Отец их мне с самого моего рождения по десятке в месяц откладывал — набралось.

Т о л я. И на каких же условиях ты эдакое богатство мне отдаешь?

Н а д я. Станешь знаменитым, разбогатеешь — отдашь.

Т о л я. Спасибо, только зачем же мне в долг жить, если я эти деньги зарабатывать могу.

Н а д я. Чем?

Т о л я. А вот — честным трудом. Работа как работа. Не хуже другой.

Н а д я. Ты так действительно считаешь?

Т о л я. Конечно. Дед мой всю жизнь, не стыдясь, с подносом проходил. А для меня это, выходит, зазорно? Я у него кто — принц?

Н а д я. Ты, Агафонов, больше чем принц, ты — талант.

Т о л я. Это еще доказать надо.

Н а д я. Доказано. Шмаков к микрофону подходит — все неловкость испытывают за то, что присутствуют при этом. А ты поешь — пронзает насквозь.

Т о л я. Я с некоторых пор тоже неловкость испытываю. За себя. Пою — и самому же неловко за то, что присутствую при сем.

Н а д я (играя). Вот она, Толенька, вечная неудовлетворенность художника, вечное недовольство собой.

Т о л я. Я всерьез говорю. Дилетантизм. В искусстве палкой за это надо бить. Но голове. А в музыке особенно. (Доверительно, как очень близкому человеку.) Знаешь, Надюшка, я недавно учебник по гармонии в руки взял — ахнул. Это же наука, высшая математика почти. А у нас нынче как повелось? Если ты сам кое-как стишки сочиняешь, кое-как на гитаре тренькаешь да сам же дурным голосом их поешь — то ты и есть наш простой советский шансонье. Я когда свой голос на магнитофоне слышу — мороз по коже: каждый четвертый аккорд фальшиво беру. Все равно что «корова» писать через «а».

Н а д я (со снисходительной улыбкой). Не говоря о том, что твой любимый поэт все равно лучше поет, — твои слова, Шмаков мне их передал.

Т о л я. И это верно.

Н а д я. Наивен ты, Агафонов. Но это не беда, это от таланта в тебе.

Т о л я (словно очнувшись, внимательно посмотрел на Надю, отчужденно). Искусство снисхождения не знает. Зачем же мне в домашних гениях ходить?

Н а д я. Гордыню, Агафонов, смири. В домашних гениях ходить стыдно — давай я лучше буду в официантах ходить? Так?

Т о л я (после короткой паузы, терпеливо). Что ж, Надюша, давай к истокам вернемся. Я тебе еще раз про деда расскажу.

Н а д я. Деда оставь в покое. Он при царском режиме жизнь начинал. У него, может быть, выбора не было — об этом ты у него спросил?

Т о л я. Может быть, и не было. И это очень плохо, Надежда Алексеевна, когда у человека права выбора нет. А у меня есть. Но ты хочешь меня этого права лишить.

Н а д я. Дед твой рассказывал, что полового в трактире не но имени называли, а как собачонку, пальцами прищелкивали и — пст!

Т о л я. Царя батюшку, между прочим, свергли более полувека назад. Я же не в трактире служу, не половой. И у нас возле раздаточной доска Почета висит.

Н а д я (постучала по подносу). Агафонов, это ведь даже не бубен. А ты за него с ожесточением борешься, будто за царский трон.

Т о л я. Я за свое человеческое достоинство борюсь.

Н а д я. За достоинство! Ха!

Т о л я. Считаешь — пустяк? Но что поделаешь, если именно этим пустяком я и за-ради трона не поступлюсь?

Н а д я. Достоинство? Прекрасно. Давай о твоем достоинстве говорить. Вместо того чтобы подвыпившему хаму по физиономии съездить, ты с бесстрастностью робота пять раз ему фужеры менял. Шмаков пятьдесят копеек сдачи не взял, так ты силой их ему в карман запихнул. Полагаешь, совершая эти поступки, ты соблюдаешь человеческое достоинство?

Т о л я (не сразу, усмехнувшись). А обстоятельно он проинформировал тебя.

Н а д я. Я спросила, считаешь ли ты, что именно этими героическими поступками ты отстаивал свое человеческое достоинство?

Т о л я. Не задумывался. Они отдыхали, я работал — разделение труда.

Н а д я. Да если хочешь знать, наплевать им было на достоинство твое. Они об одном размышляли: чокнутый он, этот Агафонов, или обыкновенный дурак? (Достает сигарету, закуривает.)

Т о л я. Ну, а можешь ты предположить, что мне тоже на все их размышления наплевать?

Н а д я. Протест?

Т о л я. Импульс. Над причиной еще не размышлял.

Н а д я. На Западе существуют целые поселения протестующих подростков — хиппи. Им претит мораль общества, в котором они живут. Ну, а ты? Ведь ты в другом обществе живешь. Тебя что, не устраивает наша мораль?

Т о л я. Ну, ну, Надюша, к демагогии не прибегай. Идиотские воззрения Эдика — это еще не мораль общества. Он считает, что официантом быть зазорно. (С силой.) Официантом быть зазорно, а сидеть на родительской шее — нет.

Н а д я. Спасибо.

Т о л я. За что?

Н а д я. За родительскую шею. Поскольку я тоже без зазрения совести до сих пор восседаю на ней.

Т о л я. Ты слабый пол, а Эдик балбес двадцатилетний. Он — культурист — мускулами перед девушками поигрывает, а на нем воду нужно возить. Кстати, и тебе пора бы подумать, что за-ради твоих нарядов отец ночную работу берет. (После паузы.) Ну так что? Окончим наш разговор? Или перенесем?

Н а д я. В третьи попытки я не верю. У меня правило: если и со второй высоту не взяла — с помоста сойди.

Т о л я (посмотрел за кулисы налево, вздохнул, достал из кармана пачку счетов). Вон он где пригодился — мой математический ум. Счета. Другие костяшками щелкают, а я покрутил перед глазами цифры — и будто в компьютер заложил… А вот зачем тебе эти попытки — я своим математическим умом уразуметь не могу. Я, что ли, для тебя высота?

Н а д я. Ты.

Т о л я. Через меня не прыгать надо, а переползать. Я по натуре камень лежачий. Под который и вода не течет. И мой тебе совет, Надежда Парамонова: не усложняй. Миллионы свои убери (кладет сберкнижку в сумочку) и перестань как банный лист цепляться ко мне.

Н а д я. Ты хочешь меня обидеть? Для чего?

Т о л я. Облегчаю задачу. Отталкиваю от берега, чтобы ты веслами дно не скребла.

Н а д я (после паузы, словно вспоминая). Три месяца назад, еще до нашего знакомства, у меня твоя фотография пропала. Я это как утрату перенесла. И там у тебя было такое же доброе и беспомощное лицо… Я на все твои вечера с восьмого класса хожу. Если бы ты знал, до чего мне обидно было, что ты не замечал меня! Я привыкла к тому, что красива, уже не раздражаюсь, когда рассматривают в упор, будто в витрине стою. И вдруг этот невзрачный пингвин мимо проходит, даже головы не повернет, как мимо телеграфного столба. Сперва думала: избаловали вниманием, талант. И только потом поняла: замечаешь. От робости стараешься не смотреть… Грустно, Толенька. Встретились, наконец. Нам бы радоваться, а мы что затеяли? Глупость. И когда люди научатся жить, а не отношения выяснять? (Просто.) Агафонов, а что, если люблю я тебя?

Т о л я (помолчал, снял очки, протер их). Нет, Надежда Алексеевна, не верю. За что тебе любить-то меня? Я вот перед тобою стою — такой же, каким был и вчера, и три месяца назад. Но такой я тебе не нравлюсь. Ты готова «богатства» лишиться, лишь бы от подноса меня оторвать. Я тебе другой нравлюсь. С гитарой. На эстраде. Когда девчонки малахольные ко мне с букетиками бегут. Ты во мне свое неудовлетворенное тщеславие любишь. Страсть к безделушкам, к мишуре. Но почему же тебе в таком случае непременно меня-то любить? Любимый — он единственный, а знаменитостей много. Выбери по вкусу и влюбись. К тому же моя популярность случайна. Страсть к рифмоплетству ненадолго у меня. Чувствую, проходит уже. Как корью переболел. Несовместим я с твоим идеалом. Выдумала меня.

Н а д я (слушая его, автоматически перелистывала книгу жалоб. Помолчала, читает). «И выносим благодарность замечательному человеку товарищу Фаддеичу и желаем ему многих лет здоровья и счастья. Студенты из Тюмени». Одни благодарности. Интересно, куда книга девается, когда в нее хотят жалобу написать? (Захлопнула книгу, словно подвела итог.) А ведь импульс это, Агафонов, — протест. Ты не просто так в официанты пошел. Ты назло всему миру с подносом пошел. Ты его несешь как транспарант: «Глядите, люди, вот он я — Агафонов Анатолий, — плюю я на ваше мелкое тщеславие, честолюбие и суету, и буду я свое человеческое достоинство обретать не в космосе, не на сцене театра и не в конструкторском бюро, а здесь — возле столиков кафе». И все это из-за чего? Из-за того, что ты рядом оказался, когда кто-то посмел твоему деду нахамить. Если вы, Анатолий Агафонов, решили Эдику и Шмакову своим поступком отомстить, то объясните, в чем лично я провинилась перед вами? Как последняя идиотка в нарядное платье вырядилась — и зря.

Т о л я. Лично передо мной ты ни в чем не провинилась.

Н а д я. А если не перед тобой, то перед кем?

Т о л я. Не хочу я про это. Громкие слова.

Н а д я. И все же? Я и барабанного боя не испугаюсь. Лупи.

Т о л я (не повышая голоса, ровно). Да хотя бы перед теми, кто в семнадцатом на Зимний ходил. Они ведь за одно погибали — за то, чтобы людям не по рождению, не по богатству, не по чинам честь воздавали, а просто за то, что они люди. Без разницы — дворник он или народный артист. Ты вот хвастаешь, что от рабочего люда произошла, в школьных сочинениях пишешь, что любой труд почетен у нас, а стыдишься, что твой Агафонов будет с подносом ходить. В рабоче-крестьянском государстве до старорежимной психологии дожила. (Хотел продолжать, но, передумав, махнул рукой, забрал поднос и пошел налево.)

Н а д я (повелительно). Официант!

Т о л я (остановился). Не надоело тебе?

Н а д я. Это платье, между прочим, я сама шила. Целую неделю, специально для этого дня.

Т о л я. Между прочим, в зал уже клиенты пришли, ждут.

Н а д я (протягивает ему книгу жалоб). Можешь в эту книгу жалоб и мою благодарность вписать.

Т о л я. За что?

Н а д я. За то, что не лукавил со мной.

Т о л я. Здрасте! А зачем же мне лукавить с тобой?

Н а д я. Мало ли. Хотя бы затем, чтобы красивую девчонку возле себя удержать. Сколько с меня?

Т о л я. Пломбир за счет дирекции. Приз за красоту.

Т а н я (входит слева, Наде). О, давно не видались. Здрасте пожалуйста. (Толе.) Я за учебником пришла.

Т о л я. Садись, сейчас принесу. (Выходит.)

Н а д я. Зачем же ты перед Толиным дедом порочишь меня? Выдумываешь, будто я от тщеславия рехнулась, всех подруг на сегодняшний концерт созвала?

Т а н я. Так уж и выдумываю. Сама знаешь, что созвала. «Эй, люди, сходитесь посмотреть, как укрощенный Агафонов по одному моему взгляду будет, как лев, с тумбы на тумбу сигать». Это Шмакову в радость с красивой девчонкой на виду погарцевать. А Толя застенчив. Опереточные роли не для него.

Н а д я. За что ты не любишь меня?

Т а н я. Не знаю. Инстинкт. Суетная ты.

Н а д я. Женская черта характера. В тебе разве суетности нет?

Т а н я. Есть. Только во мне от глупости, а в тебе от ума.

Н а д я (Толе, который вошел и положил перед Таней книгу). Что ж, Агафонов, гуд бай.

Т о л я. Передай мужикам: раков ждем. Редкость.

Н а д я. А ведь не понял ты, Толенька. (Тане.) Он думал, я просто так разговаривала с ним, а я будущее выбирала, примерялась, от какого берега оттолкнуться, к какому берегу пристать.

Т а н я. Между тобой и будущим твоим вроде бы он не стоял.

Н а д я. Он, сам того не зная, между мною и Аликом Шмаковым стоял. (Толе.) Ну? Не срабатывает твое счет-решающее? Сейчас объясню. Алику через две недели в заграничную командировку отправляться. А по чину полагается ему быть при жене: начальство любит, когда молодые специалисты за рубежом не холостяками живут. По сему случаю два дня назад сделал он мне предложение. Я обещала к сегодняшнему вечеру дать ответ. Не огорчен?

Т о л я (улыбнулся). Математики огорчаются, когда с ответом не сходится. А тут все верно, сошлось.

Т а н я (опешила). Какое замужество? Опомнись! Ведь не любишь его.

Н а д я. Это не смертельно. Другими эмоциями обойдусь.

Т а н я. Да чем же можно любовь заменить?

Н а д я. А гордостью, например. Я мужем гордиться буду. Ведь Алик Шмаков — он далеко пойдет. (Подходит к Толе, кладет руки ему на плечи.) Ну, подумай, Агафонов, неужели тебе принципы дороже меня?

Т о л я. «Дороже», «дешевле». Принципы не товар на полках. Принципы — это я, человек. Если сегодня я одним принципом поступлюсь, завтра другим, то на какой мусорной свалке я лет через пять себя отыщу?

Н а д я (просто, глядя ему в глаза). Ах, Толенька, Толенька, разве в подносе дело? Наше несовпадение в другом. Слово «честолюбие» ведь не только в твоем понимании существует. И другой смысл у него есть. Только другой смысл тебе неведом. Тебе все равно, каким к финишу прийти — первым или вторым. А если даже вдруг первым окажешься, а за тобой, не дай бог, задыхаясь от усердия, хороший человек бежит — приостановишься, чтобы пропустить. «Зачем же хорошего человека обижать, когда тому до смерти хочется ленточку разорвать?» Из породы идеалистов ты. А я девушка практичная. И алчность, и зависть во мне есть. Знаю, что плохо, что надо бы побороть. Ну, а вдруг да не поборю, не смогу? Как же я с идеалистом уживусь? Мне небо с овчинку покажется, если у соседей будет то, чего у меня нет… Давай хоть щеку подставь. (Целует его.) Одни угли остались, а ты: не на пожар. Прощай, Агафонов.

Т о л я. Прощай.

Н а д я. Спасибо, подтолкнул, поплыла. (Уходит направо.)

Пауза.

Толя подходит к «меломану», нажимает кнопку. Зазвучала музыка.

Т а н я (внимательно наблюдает за Толей). Ничего, Агафонов, не горюй. Считай, тебя мимо водоворота пронесло. Я ее родителей знаю. Она в мать. Та любила одного, а замуж вышла за другого, перспективного. Дотащила его до кандидата наук. При квартире, при машине, а посмотреть на него — слезы текут, подкаблучник, а не мужик.

Т о л я (потрепал Таню по щеке, ласково, но отчужденно). Выросла соседушка. Новую лексику освоила: «мужик». Встретила сибиряка?

Т а н я. Ага. (Встрепенулась.) Ой, Агафончик, да у меня же минутки свободной нет. Сейчас еду на дачу к родителям — у меня для них маленький сюрприз. Надеюсь, переживут. Ночь за учебниками просижу… А там… (Закрыла глаза.) Агафончик, картину «Витязь на распутье» помнишь?

Т о л я (он слушал и не слышал ее). С копьем?

Т а н я. С копьем. На коне. (Ткнула пальцем себе в грудь.) Вот. Художник с меня рисовал… Агафончик, да что же это с тобой? Смотришь на меня и будто не видишь. Как сквозь стекло. Я же тебе говорю: не горюй. На твой век красавиц хватит. Подумаешь — увлечение. Главное, что не полюбил ты ее.

Т о л я (как о ничего не значащем). Почему же не полюбил? Полюбил.

Т а н я (поражена). Это как?

Т о л я. Обыкновенно. Как все человечество любило. Во все времена.

Т а н я. Давно?

Т о л я. С того мига, как увидал. Если точно — восемь месяцев двадцать дней.

Т а н я. При вашей-то несовместимости? Интересно, за что?

Т о л я. А черт его знает за что. За то самое. За вспышку молнии, которая если и не убьет, то заворожит.

Т а н я. Господи! И отпустил? Просто вот так?

Т о л я. Не просто. С печалью, если тебе признания нужны.

Т а н я. Уникум. И даже не пробовал удержать?

Т о л я (цитируя). «Если вы держите слона за заднюю ногу и он вырывается, самое лучшее отпустить его». Авраам Линкольн.

Т а н я (помолчала, вздохнула). Агафоша, наверное, это очень стыдно — быть счастливой рядом с тобой, но я должна сказать тебе очень важную вещь.

Т о л я (взял себя в руки, улыбнулся). Жизнь продолжается, валяй.

Т а н я (встала на стул, торжественно подняла руку, передумала). Нет, не сейчас. После работы ко мне приходи. Потерпишь три часа, не умрешь?

Т о л я. Не умру.

Слева из-за кулис послышалось призывное постукивание ножом по бокалу.

Посетители зовут. Пойду.

Т а н я. Толик, а можно вопрос? Ты только правильно пойми. Я ведь не Надька… Может, лишнее это? Ведь наше рабоче-крестьянское не для того тебя задаром учило-воспитывало, чтобы ты выручку подсчитывал в своем алгебраическом котелке?

Т о л я. Оно меня воспитывало, чтобы я человеком стал. Дворником ли, министром, но — человеком. Поживу, огляжусь, прикину, как пощедрей отплатить. Если человек произошел, рабоче-крестьянское не прогадает. За мной не пропадет. (Идет налево.)

Т а н я (останавливая его). Агафончик, подойди ко мне, я буду тебя целовать.

Слева слышен голос: «Официант!»

Т о л я. Ладно, Танюха, все в норме. Утешения не нужны.

Т а н я. Я не для утешения. Я от восторга хочу. Один раз.

Толя возвращается, подставляет щеку.

Эта Надькина, другую давай. (Обнимает его, целует.) Ты у меня замечательный, Агафончик! Ты молодец. И, конечно, это не расстояние — тысяча километров в оба конца! И очень правильно ты это сказал: за нами не пропадет.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

М и ш а  С т р у н н и к о в — 17 лет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а — 27 лет.

А л е н а — 17 лет.

Р о м а н  М е ш к о в — 19 лет.

Справа на авансцене стоит маленькая приземистая машина, в просторечье именуемая «козлом». Машина старая, купленная по случаю в автохозяйстве, которое радо было избавиться от нее. Однако покрашенная в ярко-зеленый цвет, с яркими, добротными чехлами на сиденьях, с противотуманными фарами и с висящей у ветрового стекла забавной фигуркой обезьянки, она выглядит вполне респектабельно даже в потоке современных лимузинов. Брезентовый верх откинут, поэтому зрители хорошо видят всех сидящих в машине.

На круге рядом с нею, по мере надобности, возникают то бензоколонка, то разведенный на опушке леса костер, то дорожные указательные знаки, то столик в кафе.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Раннее утро. Бензозаправочная станция на окраине Москвы. Облокотившись на раскрытую дверцу машины, к горловине которой протянут шланг, стоит  М и ш а  С т р у н н и к о в — вполне современный юноша в очках. Он пребывает в состоянии мрачного размышления, которое не изменилось и тогда, когда слева возникла музыка и к колонке неторопливо, подсвистывая магнитофону, подошел  Р о м а н  М е ш к о в. На Романе голубые джинсы, кожаная куртка с широкими лацканами и карманами на груди, сбоку и на рукавах. Модные темные очки «макнамара». В руке — кассетный магнитофон, через плечо переброшена сумка, оклеенная ярлыками отелей всех стран мира. Роман опустил на землю сумку, выключил магнитофон и, услышав шум работающего мотора, покачал головой.

Р о м а н. Ты кто — самоубийца или экстремист?

Миша не ответил.

Цель у тебя, спрашиваю, какая: самому копыта откинуть или окружающий микрорайон подорвать? Если в пары бензина попадет искра, чего произойдет?

М и ш а (отрешенно). Взрыв.

Р о м а н. Именно. Значит, если у тебя мирные цели, встал под заправку — глуши мотор. (Поворачивает ключ зажигания.) Учить вас да учить. Ну водитель! Так ты здесь до вечера простоишь. Надо рычажок у пистолета нажать. (Протягивает руку к пистолету.)

М и ш а. Не старайся, не потечет.

Р о м а н. Бензина нет?

М и ш а. Бензин есть. Талонов у меня нет. А за деньги здесь не дают.

Р о м а н. Не переживай. У меня этих талонов прорва. Сейчас потечет. (Уходит направо и почти сразу же возвращается). С тебя за сорок литров.

М и ш а (поднял голову, с любопытством посмотрел на Романа). Спасибо.

Р о м а н. Служу трудовому народу. (Нажал рычаг пистолета, загудел мотор колонки.) На той стороне улицы красотка в такси — кто такая?

М и ш а (оглянулся). Первый раз вижу.

Р о м а н. Определенно за тобой наблюдение ведет.

М и ш а. Скорее — за тобой. Пестрый ты. На иностранца похож. Чего это тебя на рассвете на край города занесло?

Р о м а н. Тачку жду. Отправляюсь с друзьями в путешествие на юг. Здесь заливаем бак и, непринужденно беседуя, к вечеру прибываем в Харьков. Добрый вечер, здоровеньки булы.

М и ш а. Зеленый «ситроен»?

Р о м а н. Угадал.

М и ш а. За рулем блондинка в очках, рядом папаша, сзади бульдог?

Р о м а н (словоохотливо). Блондинка — студентка ВГИКа, у бульдога медалей больше, чем у ветерана труда, но рядом не папаша, а муж-кинорежиссер. Подружка блондинки считается моей невестой. Вон в той башне живет. Заезжаем за нею и ложимся на курс. (Повесил шланг с пистолетом на место.)

М и ш а (помедлив). Это тебя Ромкой зовут?

Р о м а н. Если полностью — Роман, фамилия Мешков.

М и ш а. Отчалили они минут десять назад.

Р о м а н (опешил). Как так отчалили? Почему не дождались?

М и ш а. Блондинка очень хотела дождаться. Кипела. По шее тебе мечтала накостылять. Папаше спасибо скажи — отговорил. (Протянул Роману деньги.) Я так понял, очень ты ее подружку обидел вчера. (Сел за руль, завел мотор.)

Р о м а н (безрадостно). Хвалился-хвалился, да под стол и завалился. (Размышляя вслух.) С японским кассетником и сумкой я без колес в путешественники не гожусь. Придется отпуск под Москвой куковать. Вдали от туристских маршрутов. (Кидает сумку на сиденье.) Поеду с тобой. Куда едешь?

М и ш а. А в никуда. (Посмотрел на вдруг утратившего апломб Романа, мягче.) Не переживай. Если бы не ты ее вчера обидел, сам сегодня от нее обиды бы глотал. Отношения полов. Предательство. Я лично решил через эту сферу жизни как через лужи перепрыгивать.

Р о м а н (усмехнулся). Тебе сколько годков-то?

М и ш а. Изрядно. Скоро до права голоса доживу.

Р о м а н. Патриарх. Ну что ж, давай в никуда.

М и ш а (подает Роману его сумку). Мое «в никуда» — это где собеседников нет. Не то у меня настроение, чтобы языком трепать.

Р о м а н (ставит сумку обратно). А мы помолчим.

М и ш а (снимает сумку). Не повезу.

Р о м а н (пнул ногой колесо). Не повезешь. Но и не поедешь. Привязывай вожжи, слезай с облучка. Колесо спустило.

М и ш а. Какое?

Р о м а н. А ты погляди.

М и ш а (вылез из машины). А, дьявол его побери! Придется менять.

Р о м а н. Может, придется, а может, нет. (Опустился возле колеса на корточки.) Я везучий. Считай, это от меня первый подарок. Менять не надо, через ниппель спустило. Насос у тебя есть?

М и ш а. Где-то лежит.

Р о м а н (лезет под заднее сиденье, ворчит). До чего автомобилизация народ довела. Только и умеют что баранку крутить. «Где насос?» — «Где-то лежит». — «Колесо спустило». — «Какое?» У тебя же не сороконожка. Четыре колеса. Не глядя должен знать. Ты ехал — машину влево вело. (Кидает Мише насос.) Качай. (Смотрит направо.) Расплачивается. Вышла. Сюда идет. Определенно к тебе.

М и ш а (прилаживает насос, качает). Я, Рома, в «ситроенах» не путешествую, и японского кассетника у меня нет. Обыкновенный абитуриент.

Входит  Н а т а л ь я  П а в л о в н а — двадцатисемилетняя женщина во всеоружии обаяния и красоты. В руке спортивная сумка, из которой торчит ручка теннисной ракетки.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Доброе утро.

Р о м а н (церемонно поклонившись). Мадам.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (о Мише, чья голова то появляется, то исчезает по другую сторону машины). Что он делает?

Р о м а н. Кланяется прекраснейшей даме планеты.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (обходит машину). Здравствуйте.

Р о м а н (представляя Мишу). Мой друг — один из вождей научно-технической революции. Осваивает механизм под названием насос.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Это ваша машина?

Р о м а н. Да. Точнее, его. Может тебя подвезти.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Спасибо.

Р о м а н (Мише, радостно). У нашего «в никуда» появилось направление.

М и ш а. Я сказал: никого не повезу.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я могу заплатить.

М и ш а. Если можете заплатить, платите по счетчику.

Р о м а н. Да, в самом деле: зачем ты отпустила такси?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (со спокойной улыбкой). У шофера окончилась смена, он опаздывал в парк. Я увидела вас и подумала: а вдруг нам по пути?

Р о м а н. Ты подумала правильно: нам по пути.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Куда вы едете?

Р о м а н (Мише). Если ты рыцарь, отвлекись от насоса. Прекраснейшая из дам соблаговолила справиться о нашем маршруте.

М и ш а (не поднимая головы). Проблему дам и маршрутов мы уже обсудили.

Р о м а н (осененный). Гениальная идея! Лучший путь «в никуда» — это путешествие на юг. Конечно, твой «козлик» не «ситроен», но «ситроен» — вот. (Достает из кармана и показывает маленькую деталь.) Молоточек от распределителя у них не сегодня завтра полетит. Я знаю, они — нет. По доброте душевной достал, хотел заменить. Им теперь до моря своим ходом не дойти. А мы хоть и без комфорта, а въедем прямо на пляж.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Значит, вы собрались на юг?

Р о м а н. Именно. И предлагаю присоединиться. На принципах взаимного уважения и равноправия.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (Мише). А вы?

Р о м а н. А он своего счастья не знает, уговорим. Абитуриент, ездил ли ты на машине на юг? Отдых в придорожном лесу. Украинские базары с кавунами. За поворотом поворот. Калейдоскоп!

М и ш а (кладет под сиденье насос). Слушай, искатель приключений, можешь ты отвязаться от меня?! (Садится за руль.)

Р о м а н. Спасибо, отблагодарил за бензин.

Миша не отвечает.

Ну, меня обидишь — ладно. Но она же здесь в такую рань ни одного такси не найдет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Пожалуйста, разрешите мне поехать с вами.

М и ш а (готовый потерять терпение: его, в отличие от Романа, не приводит в восторг милая непосредственность Натальи Павловны). Куда?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Может быть, вы поедете в центр?

М и ш а. Нет, я поеду прямо. (Роману.) Садись.

Р о м а н (удивлен). Гляди-ка, уговорил. Далеко ли?

М и ш а. Там поглядим. (Наталье Павловне.) Простите, нам не по пути.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (мягко, но настойчиво). Если позволите, я все же поеду с вами.

Р о м а н (уже сидит в машине). Что значит — с нами? На юг?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. До ближайшего автомата. Мне надо позвонить.

Р о м а н (принимая сумку Натальи Павловны). Как звать-то тебя?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (холодно). Называйте меня, пожалуйста, Натальей Павловной.

Р о м а н (подавая руку). Садись, Натали́.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. И, если можно, на «вы».

Р о м а н (весело). Как в угол поставила. Видать, из учителей.

М и ш а. Довольно ваньку валять. Или молчи, или пехом иди.

Р о м а н. Молчу. Знамение века: кто за баранкой, тот и царь. Давай, ваше величество, погоняй.

И возникла музыка. И изменилось освещение. Может быть, для того, чтобы отделить во времени этот эпизод от предыдущего, надо на две-три секунды погрузить сцену в темноту. А может быть, и не надо. Во всяком случае, теперь бензоколонка исчезла, и все наше внимание сосредоточено на едущей по шоссе машине, в которой сидят: Миша — за рулем, Роман — рядом, Наталья Павловна — сзади. Шум проносящихся машин и музыка из магнитофона, который лежит на коленях у Романа, — звуковой фон, сопровождающий весь этот эпизод.

(Проводив взглядом встречную машину.) Видал, как люди ездят! Присобачить крылья — взлетит. На самосвале-то! А у тебя на спидометре шестьдесят. Если до Луны — год пилить. А до Марса — всю жизнь. Я, Натали, современный человек, мне скорость для самоутверждения нужна. Миша, гляди, кто обходит тебя! Ассенизатор. Левее возьми, не пропускай. Ему не к спеху, не молоко везет.

М и ш а (все с той же мрачностью). Не ерзай.

Р о м а н (привстал, рыцарским жестом разрешая обгон). Прошу вас, милорд. Нет, нет, только после вас. (О Мише.) Джентльмен: говновоз пропустил. (Протягивает руку к рулю.) И на повороте осевую не пересекай.

М и ш а (отбрасывает его руку). Было условие — соблюдать тишину.

Р о м а н (некоторое время без интереса смотрит на проплывающий пейзаж). Слушай, погоняльщик черепахи, а с дамой на отвлеченные темы можно?

М и ш а. Валяй.

Р о м а н. Имею вопрос. Вот — Миша. Книжку возит с собой. «Вэ бук». (Берет лежащую на заднем сиденье книгу.) Учебник английского языка. Абитуриент. Разочаровался в личной жизни. Мечется. Едет куда глаза глядят.

М и ш а. Я не мечусь.

Р о м а н. Мечешься. В спокойном состоянии ты бы перед выездом в мотор заглянул.

М и ш а. А что?

Р о м а н. А не слышишь?

М и ш а. Нормально урчит.

Р о м а н. Астма у него. Так вот, говорю, Миша нам ясен. Я — тоже. Трудовой человек. Взял десять дней в счет отпуска, путешествую на юг. А вот ты? Миша, можешь загадку отгадать: что в нашей машине делает Натали?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (поправляя). Наталья Павловна.

Р о м а н. Пускай Наталья Павловна. Все равно спрашивается вопрос: что здесь делаешь ты?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я просила на «вы».

Р о м а н. Спорю на десятку, что она из учителей.

М и ш а (прислушиваясь к мотору). На деньги не спорю.

Р о м а н. Проиграю — отдам четвертной.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Проиграете.

Р о м а н. Никогда. У меня на учителей идиосинкразия. По интонации узнаю. Подсос не тащи — не поможет.

М и ш а. Действительно перебои.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Может быть, кончился бензин?

Р о м а н. Еще один вождь НТР. Бак на четыреста километров, а мы и ста не прошли.

М и ш а. Если ты такой образованный, может, скажешь, что делать?

Р о м а н. Дотянуть до леса.

М и ш а. Зачем?

Р о м а н. Не в поле же загорать. (К Наталье Павловне.) Так объясни… ОбъясниТЕ, почему вы отправились с нами?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (с обезоруживающей улыбкой). А разве вы не уговаривали меня?

Р о м а н. Уговаривал.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вот и уговорили.

Р о м а н. Наталья Павловна, не надо. Я пролетарий, человек простой — хитрости не люблю.

М и ш а. Человек ты, Рома, не простой. А что пролетарий — это еще доказать надо.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Мальчики, обращаю ваше внимание на километровый столб. Девяносто восьмой километр. Надеюсь, вы помните наш уговор?

Р о м а н. А был уговор?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно.

Р о м а н (Мише). Какой?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Прокатиться до сотого километра и вернуться в Москву.

Р о м а н (обескуражен). Вот это фокус! Когда уговорились? Когда я после вас по телефону звонил?

М и ш а (про мотор). Агония. Через два-три вздоха умрет.

Р о м а н. Миша! Водитель! Я спрашиваю: уговорились когда? Мотор починить можно. Со мной-то вы сделали что? Я же не на прогулку поехал. Путешествие на юг.

М и ш а. Ну и путешествуй. В другую машину садись.

Р о м а н. Такси здесь не ездят. Кто меня подберет?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Грузовик или собственник. Кто первый проедет, тот и подберет.

Р о м а н. Грузовики здесь со скоростью курьерского прут. А собственник — он собственник и есть. Не то что рессоры, чехлы на сиденьях бережет: как бы кто их лишний раз не протер.

Машина останавливается.

М и ш а. Поздравляю с прибытием. Не огорчайся, вместе будем загорать.

Р о м а н (оглянулся по сторонам, кричит). Ты где встал?

М и ш а. Это не я, Рома, — она сама.

Р о м а н. Ты же на глухом повороте на проезжей части встал. На обочину съехать не мог?

М и ш а. Автомобиль не лошадь. От крика с места не сдвинется.

Несколько секунд надрывно гудит стартер.

Р о м а н. Ладно, я могу и помолчать. Только если сейчас сзади самосвал выскочит, все замолчим. Навсегда. Ты бы еще на полосе встречного движения встал. Автобандит!

Опять гудит стартер.

Не трудись.

Третий раз гудит стартер, мотор не заводится.

Аккумулятор посадишь. А ну, вылезай. Подтолкнем. (Выпрыгнув из машины, подает руку Наталье Павловне.) Прошу. (Мише.) Выверни руль.

Все вместе толкают машину. На круге возникает и медленно движется навстречу машине одинокая елочка.

Хорош. На тормоз поставь. (Похлопал машину по капоту.) Молодчина! Две марафонские дистанции одолела. У твоего хозяина не нервы — канаты. В другой раз на переезде перед поездом остановись. (Мише.) Ну! Твое дело шоферское: или спину чесать об асфальт, или рукава засучить — и в мотор. Вы, Натали, понимаете в автомобилях?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. В автомобилях сейчас понимают все.

Р о м а н. Это точно. Сейчас вообще все понимают во всем. Диагноз поставить можете?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Зажигание или бензонасос.

Р о м а н. По вашей пятибалльной системе — тройка. Открывай, Миша, капот, проверяй зажигание и бензонасос.

М и ш а (помолчав). А пролетарий не хочет помочь?

Р о м а н. А может, я и не пролетарий. Сам же говорил: это надо еще доказать.

М и ш а. Вот и докажи.

Р о м а н. Зачем? Чтобы на сотом километре попутные машины ловить? Закатывай рукава, не ленись. Эй, ты куда?

М и ш а. Машину остановлю, шофера попрошу посмотреть.

Р о м а н. На повороте-то? Ну-ну.

Возникает шум приближающейся машины. Миша поднимает руку. Машина проносится мимо.

Будем считать. Раз.

Мимо проносится вторая машина.

Два.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Предположим, я троечница. Кто вы? Отличник?

Р о м а н. Отличник у нас один — Вася Хваткин. Я к нему за советами бегаю, он ко мне — нет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Кто этот Хваткин?

Р о м а н. Слесарь на станции техобслуживания. Как и я. (О промчавшейся машине.) Три.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Элементарная порядочность лишает вас права стоять, засунув руки в карманы.

Р о м а н. Но он же, подлец, меня высадить хотел. Как на необитаемый остров взбунтовавшегося раба. (Помедлив.) Эй, Михаил! Подойди. Делаю предложение. Я тебе чиню машину, и мы продолжаем путешествие на юг. Согласен?

М и ш а. Нет.

Р о м а н. Почему?

М и ш а. Я обещал от сотого километра вернуться в Москву. (Идет направо.) Я скоро вернусь.

Р о м а н. Там же голое поле.

М и ш а. Там стадо.

Р о м а н. Это же дикость — в автомобиль коров запрягать.

М и ш а (адресуясь к Наталье Павловне). Спрошу пастуха, может, неподалеку есть гараж. (Уходит.)

Р о м а н (не сразу). В будке, из которой вы звонили, нет бокового стекла.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. И что же?

Р о м а н. Я слышал ваш разговор.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (внимательно посмотрела на Романа). Что именно вы слышали?

Р о м а н. Все. Я знаю, почему вы согласились махнуть с нами.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Значит, вы понимаете, что вам следует делать?

Р о м а н. Что?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Молчать.

Р о м а н. Зачем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Хотя бы затем, чтобы сохранить мое уважение.

Р о м а н. Педагогический приемчик. Ну, а если на уважение мне наплевать?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не старайтесь казаться самонадеянным и циничным. Уважением дорожат все. Вы действительно работаете на станции техобслуживания?

Р о м а н. Могу показать удостоверение.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Лучше покажите, как починить бензонасос.

М и ш а (возвращается). Стихийное бедствие. До ближайшего гаража восемь километров. Этот пижон хвастал, что понимает в моторе. Я не гордый, могу и поклониться. Но, согласившись на его условия, я не смогу вернуться с вами в Москву.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (не сразу). Я думаю, прежде всего нам надо починить машину.

М и ш а. Твоя взяла, выручай.

Р о м а н. Условие прежнее: едем на юг.

М и ш а. К слабому полу не снизойдешь?

Р о м а н. Слабый пол тебя, очкарика, на круг обойдет. Ты сутки будешь голосовать, а при виде ее у любого шофера нога на тормоз жмет: биологический инстинкт. (Снимает курточку, закатывает рукава рубашки, находит инструмент, поднимает капот.)

М и ш а. А если я тебя потом обману: развернусь и уеду в Москву?

Р о м а н. Не обманешь. Ты из добропорядочных. Не только мне — себе слово даешь. Прошу внимания. Трудовой человек доказывает, что он не только пижон. Проверим зажигание. Миша, сними со скорости и включи на секунду стартер. Премного вам благодарен. Искра есть, зажигание в порядке. Идем дальше. Отворачиваем бензопровод. Гляди, абитуриент, вот по этой трубочке в карбюратор подается бензин. Открутили. А ну, еще на секунду поверни ключ. Насос в порядке. Значит, что остается? Карбюратор. Точнее — маленькая деталька под названием жиклер. (Говорит, продолжая работать.) Я когда на станцию пришел и увидел, как Васька Хваткин работает, — слюну от зависти глотал. А не сдался. Рядом работал. На глазах у людей. Сравнивают? Плевать. К нему очередь выстраивается, мимо меня проскочить норовят? Плевать. Я ни рук, ни головы не жалел. Где его опыт перейму, где смекалкой дойду. И в результате что? Если не превзошел, то догнал. Мне теперь, как и Ваське, если на дом приглашают, только за вызов, будто профессору, десятку дают. (Захлопывает капот, вытирает руки, поворачивает ключ зажигания. Заработал мотор.) Вот такие пироги. Так кто же из нас, Миша, пижон — ты или я? Карета подана, прошу. (Наталье Павловне.) А вас, согласно уговору, позвольте перевести через дорогу, где вас в ближайшие пять минут подхватит попутная машина. Но на вашем месте — если у вас, как говорится, дома дети не плачут — я бы махнул с нами. Ну что вас ожидает в Москве? Дела, духота, суета. А здесь? Беззаботность, воздух, музыка и природа. Рай на колесах. Водитель, правда, на ангела не похож. Мрачноват. Но, может, еще оклемается, отойдет. Давайте, Натали, продолжим путешествие на юг. Может, и на этот раз уговорил?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Уговорили. Сдаюсь.

Все садятся в машину.

Р о м а н. Ну, лихач, выруливай на шоссе, погоняй.

Елочка движется направо.

Гаснет свет.

Двести километров спустя. Живописный уголок недалеко от шоссе. Пень и ствол поваленного дерева образуют стол и скамью. Миша, свесив ноги с сиденья, смотрит направо. Наталья Павловна достает из машины съестные припасы: хлеб, молоко, овощи, яйца, и, расстелив на пне газету, сервирует стол.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (некоторое время наблюдает за Мишей, полувопросительно). Боюсь, мне придется путешествовать в обратном направлении. Вы мне компанию не составите?

М и ш а. Нет. Вы вольная птица, я — в кабале. (Кивнув в сторону реки.) Вон он — чудо современности. Другой бы поинтересовался, а вдруг в этой речушке глубина по пояс? А этот, не перекрестившись, бух — с моста вниз головой.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. В совместных путешествиях разумнее в спутниках замечать не худшие, а лучшие черты.

М и ш а (обернулся, с интересом). А вы полагаете, в нем есть и лучшие черты?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно. Все зависит, от точки зрения. Болтливость можно считать общительностью, что говорит о легкости характера. Пижонство — невинным развлечением самостоятельного человека. Согласитесь, не каждый в его годы может на честно заработанные деньги купить дорогой магнитофон.

М и ш а. К тому же он знаменит как кинозвезда. На улице узнают. Пока вы были в магазине, какая-то старушка кинулась к нему в объятия. Возвращается на машине в Москву. Зажигание барахлит. Ромка снизошел, починил.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Естественно. Автомобилей в Москве тысячи, а станций техобслуживания — по пальцам пересчитать.

М и ш а. Ну, а то, что она ему за две минуты ковыряния отверткой трешку сунула, а он ее взял, — тоже естественно?

Р о м а н (входит справа, приводит в порядок мокрые волосы). Зря не окунулись. (Посмотрел на «стол».) Бутылочка сухого не помешала бы. В другой раз, Натали, у вас на поводу не пойду. Миша! А где лук? Я же тебе велел зеленого лука купить. Пойди нарви.

М и ш а. Где?

Р о м а н. А вон, за мостом огород.

М и ш а. Я тот лук не сажал, чтобы рвать.

Р о м а н. А ты в детство окунись. Представь, что в чужой сад за яблоками залез. Шалость не воровство. Не обедняют, иди.

Миша уходит.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Зачем вы взяли у старушки три рубля?

Р о м а н. Не взял, а получил. За труд. Я ей неисправность устранил. Врач деньги получает за врачевание, учитель — за преподавание. А моя профессия — неисправности устранять.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Если бы сейчас в реке вы напоролись на осколок бутылки и оказавшийся рядом врач сделал вам перевязку, — взял бы он с вас деньги за труд?

Р о м а н. Нет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вот видите. А почему?

Р о м а н. А потому что он, дурачок, не ту профессию избрал. Медицинское обслуживание у нас бесплатное, а техническое — нет. Черт с ней, со старушкой. Я к берегу плыл, на вас смотрел, и пришла мне в голову мысль: а не поухаживать ли за вами?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вам пришла в голову дикая мысль. Выбросьте ее.

Р о м а н. Жаль. А я рассудил так: я сохраняю вашу тайну; вы разрешаете мне ухаживать за собой. Ни вы не в убытке, ни я.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (подняла его подбородок). Будьте добры повторить это еще раз.

Р о м а н (испуган). Но-но. Что я такого сказал?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Если вы еще раз подобным намеком посмеете шантажировать меня, я уложу вас на месте.

Роман пытается стряхнуть руку, она берет его за запястье.

Знаете ли вы, что такое каратэ?

Р о м а н (пытается вырваться). Эй, хватит! Больно же. Оставьте. Я пошутил.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. В следующий раз будьте добры шутить осмотрительнее.

Р о м а н (трясет онемевшей рукой, с детской обидой). Ладно, пожалеете. На вас свет клипом не сошелся, в другую влюблюсь.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (с прежней легкостью). Вот это разумно. И пусть я, неблагодарная, буду себе локти кусать.

Р о м а н (с угрозой). В первую встречную.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Прекрасная мысль. Пренебрегите мною. (Взглянув за кулисы, изумленно.) Что это?

Зажав в кулаке несколько стрелок лука, через сцену пробегает  М и ш а.

М и ш а (на бегу). Остановите ее! Как с цепи сорвалась.

Р о м а н (о ком-то, приближающемся из-за кулис). О! Конная Буденного, шашки наголо!

С палкой, поднятой над головой, выбегает  А л е н а.

(Бросаясь наперерез.) Стой! Это не он, я виноват. (Падает перед Аленой на колени.) Руби голову с плеч.

А л е н а (в сторону убежавшего Миши). От меня не уйдешь! (Пытается обойти Романа.)

Р о м а н (обнимая Алену за ноги). А еще лучше — дегтем измажь, в перьях вываляй и по деревне пронеси на шесте.

А л е н а (опустила палку, с удивлением посмотрела на Наталью Павловну, на Романа). Ваш дружок, что ли?

Р о м а н. Наш. Единственный. Любимый. И с непорочной душой. Я, мерзавец, втравил. Иди, говорю, укради лук у честных и благородных пейзан.

А л е н а (Наталье Павловне о Романе). Припадочный, что ли?

Р о м а н. Припадочный. Припадаю к стопам твоим. Смилуйся и прости.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Рома, перестаньте дурить. (Алене.) Извините нас, мы не должны были этого делать. Позвольте мне заплатить.

А л е н а. Еще чего — заплатить! Мы не на продажу растим. Приди попроси. Но чтобы с подлостью, на брюхе по грядкам ползти…

Р о м а н (вдруг). Ой! (Впился в Алену взглядом.)

А л е н а (испуганно). А?

Р о м а н (падает на колени). Ой! Вот оно, Натали! (Алене.) Веришь ли ты в любовь с первого взгляда?

А л е н а. Падучая, что ли? На ногах не стоит.

Р о м а н. Вот она — мечта моей пылкой души. Здравствуй, свободная, гордая! Здравствуй, красавица из табора. Здравствуй, Рада моя!

А л е н а (не понимая, что происходит). Какая я цыганка тебе? Меня Аленой зовут.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (смеясь). Рома, я уже кусаю себе локти. Вы отомщены, хватит. Алена сочтет нас сумасшедшими.

Р о м а н. Аленушка, пожалей меня. Ты добрая. Ты не откажешься поехать со мной.

А л е н а (хлопая глазами). Куда?

Р о м а н. Туда, навстречу счастью. Мы путешествуем на юг.

А л е н а (кричит за кулисы). Эй, может, хоть ты нормальный? Не бойся, подойди.

Р о м а н (с мольбою воздев руки). Да или нет?

А л е н а. Отползи, может, это заразное у вас.

Р о м а н. Да или нет?

А л е н а. Нет.

Свет гаснет.

И опять едет по шоссе машина. Рядом с Натальей Павловной сидит Алена. На коленях у нее огромная корзина.

Всю жизнь возле дороги прожила. К гуду ее, будто к водопаду, привыкла. А нет чтобы пропутешествовать на север или на юг. Я в семье старшая, всех нас семеро растет. А вчера бабка из города приехала погостить. Я, говорит, за младшими пригляжу, а ты для роздыха съезди в теплые места. Здоровая, говорит, девка, а моря не видала. Только-только я нацелилась про билет на междугородный автобус узнать, как вы подворачиваетесь. Прямо судьба.

Р о м а н. Зачем ты в корзину весь огород собрала?

А л е н а. А чтобы вас от беды уберечь. Я отходчивая, а к другому за луком сунетесь — он собаку спустит. (О сигаретах, которыми Роман угощает Наталью Павловну.) Это американские, я знаю. Откуда они у тебя?

Р о м а н. А из Америки. Держись за меня, Аленушка. Как на той картине за серого волка. У меня много чего есть. Со всего света подарки везут. Угощайся.

А л е н а. Да ты что! Я не курю.

Р о м а н. Попробуй, может, понравится.

А л е н а. Понравится, почему нет. Только ведь сегодня сигарета, завтра рюмка, а там и до марихуаны дойдет. Согласно статистическим данным, среди пятнадцатилетней разложившейся молодежи капиталистических стран каждый второй курит, каждый третий употребляет алкоголь.

Р о м а н. Ты же не в капиталистических странах живешь. Наша статистика что тебе говорит?

А л е н а. Я думаю — что хотя идеология у нас лучше, а природа человеческая у нас такая же, как у них.

Р о м а н (с ужасом). Да ну?!

А л е н а. Если смолоду себя не блюсти, что у них, что у нас годам к двадцати можно себя до полного упадочничества довести. Вы, Наталья Павловна, меня, конечно, извините. Это я не персонально про вас. Только очень к вашему облику сигарета не идет.

Р о м а н (доверительно). У них, у учителей, нервное напряжение доведено до точки кипения. Перед нею сорок лбов, и всех их надо в руках держать. Тут бы закурить — снять напряжение, а нельзя. Педагогика не велит. А эти сорок лбов тоже сидят и мучаются от напряжения перед лицом своих строгих учителей. Я тебе и без статистики скажу: у половины десятиклассников в кармане сигареты лежат. И вот сорок пять минут Наталья Павловна на них глядит, они на нее. И ждут звонка. Чтобы разбежаться по своим курительным. Кому в учительскую, кому в уборную. (Ораторствуя.) А я бы вынес такое решение: хочешь курить — кури. И даже поощрение бы ввел. Получил пятерку — закури у доски. Получил четверку — с сигаретой к форточке отойди. За тройку с сигаретой выставлял бы в коридор. А за двойку наказание: до перемены терпи.

А л е н а. Господи! Еще и пить разреши.

Р о м а н. Правильная мысль. Можно. И даже полезно. Урок превращается в застольную беседу. И учитель себе излагает материал в виде тоста, с бокалом в руке. Кого внимательней слушают — учителя или того, кто за столом тост говорит? А! То-то. Это и философ Сократ понимал. Он с учениками не занятия, а беседы проводил. За чашей вина.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не смотрите на него как на чудовище. Он всего лишь обыкновенный болтун.

А л е н а. Это надо ж, такой извращенный ум.

Р о м а н (Наталье Павловне). Погодите локти кусать. Может, еще и не полюблю. (Алене.) У тебя изъян: чувства юмора нет.

А л е н а. Класс в пивную превратить захотел! Это не за такой ли юмор тебе подарки со всего света везут?

Р о м а н. Вот — погляди. (Протягивает руки.)

А л е н а. Ну?

Р о м а н. Золотые. За них и везут.

А л е н а. Пианист, что ли?

Р о м а н. Пианистов много. Я лично от их рук не завишу, а они от моих зависят. К лауреату одному я на дачу трамблер вез, да на час опоздал. До консерватории ему на поезде добираться пришлось, фрак на бегу надевал. Запыхался. Все первое отделение не на те клавиши попадал. Да скажи я ему: Эйфелеву башню мне привези, — привезет. Взгляните на карту, Натали. Пора бы перекусить.

А л е н а. Километров через пять будет река. За нею бензоколонка и кафе.

Р о м а н. Я, буренушка, человек состоятельный, обедать в ресторанах привык.

А л е н а. А чуть подальше, на развилке, и ресторан.

Р о м а н. А прикидываешься папуасом. За родимую околицу, мол, шагу не ступала.

А л е н а. Почему? По области поездила. То опыт перенимала у доярок, то на лесозаготовках была. Стряпала, стирала, обслуживала артель. Глядите-глядите, деревня. И пруд. Рыбачили мы там с отцом. Маленькая я была. Сосед наш — папашин дружок, с сыном, и мы. Сыну Степке, как и мне, восьмой шел. Влюбился в меня. Сватался. Поженимся, говорит, детей заведем. Дюжину или две.

Р о м а н. Две — это мало. Я мечтаю так расплодиться, чтобы целый микрорайон заселить.

М и ш а. Уймите вы этого пошляка.

Р о м а н. Да в чем пошлость-то, Миша? Продление рода человеческого. Святая обязанность. Долг! О! О! Рассердился. Крути баранку влево, от кювета подальше держись.

М и ш а. Еще слово скажешь — ссажу.

А л е н а (покосившись на Мишу). А в настоящее время я в колхозном клубе картины кручу. Хотя вообще-то я на зоотехника учусь, а киномеханик папаша у нас.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (Роману, который раскрыл было рот). Потерпите. (Алене.) Он хочет задать вам вопрос: если киномеханик у вас отец, то почему картины крутите вы?

А л е н а (усмехнувшись). Между нашим домом и клубом закусочная стоит на шоссе. Уже лет пять у папаши сил не хватает равнодушно мимо нее пройти. Он до будки своей в таком виде добирается, что части путает, или и того лучше — пленку пускает с конца. Тогда за матерью посылают или за мной. Специально выучились мы, чтобы отца подменять.

Р о м а н. Миша, взываю к законам демократии. Прошу слова.

Миша не отвечает.

Спасибо. О браке и семье. Я так думаю. Встретил любимую, женился — рожай детей, не ленись. Ведь деревце посадишь, дом выстроишь — и то радость. А тут ты в роли самого господа бога. Творец! Творишь живую жизнь!

Резкий скрип тормозов, машина остановилась.

М и ш а (не оборачиваясь, с силой). Ты так думаешь?! Встретил! Полюбил! Ну, а если завтра другую полюбил? При детях? Куда их тогда? Топить? Поздно. Выросли. Да и не котята, закон не велит. Значит, что же? Предать? Обмануть? У Экзюпери сказано: «Мы в ответе за каждого, кого приручили». Не о людях сказано — о зверях. А тут альтернатива — человека предать. И все потому же: любовь! Встретил! Чувствую себя богом! Творцом!

Пауза. Все внимательно смотрят на Мишу, не понимая причины этой неожиданной вспышки.

(Ощутив состояние собеседников, усмехнулся.) Простите, к слову пришлось. Роман, вожжи держать умеешь?

Р о м а н. Естественно. На конюшне служу.

М и ш а. Устал я. Садись погоняй.

Свет гаснет.

После обеда. Стоянка автомашин у придорожного ресторана.

Входят  Н а т а л ь я  П а в л о в н а  и  М и ш а.

М и ш а (продолжая рассказ). И вот три дня он домой не приходил. Я это не сразу заметил. К экзаменам в институт готовился, до полного отупения дошел. А заметил — у матери спрашиваю: «Тебя не волнует, что отец на работе сидит по ночам?» Она говорит: «Нет». Спокойно так, буднично говорит. А оказывается, она ему уже и чемодан собрала. (Посмотрел за кулисы, с презрительной усмешкой.) Наш пролетарий опять клиента нашел. Ручной тормоз подтянуть — раз плюнуть, а он не меньше пятерки огребет. Дневной заработок врача. (Возвращается к рассказу.) Вчера поздно вечером стою в своей комнате у окна и вижу (кивнул на машину) — подъезжает. Дверь открывает своим ключом, про меня спрашивает. Мать отвечает: «Спит». Я не хотел подслушивать, само вышло. А когда понял, в чем суть разговора, уже не мог выйти — боялся их в неловкое положение поставить. А суть банальна до пошлости. Отец уходит к другой. Вы, Наталья Павловна, замужем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Была. Полгода. За летчиком-испытателем.

М и ш а (помолчав). Я от отца чего угодно, только не этого ждал. Я идолопоклонник. С тех пор как помню себя, поклоняюсь отцу. И что меня еще поразило, так это реакция матери. Молчит. Сначала тому и поразился: молчит. И вдруг мысль пронзила: не от растерянности молчит, а оттого, что сказать нечего. Нового нечего сказать. Переговорено все. Решено. Втайне от меня, Значит, они не только друг за друга не боролись. Они дружно, согласованно предали меня. И теперь их единственное заботит: как об этом предательстве до моего сведения поделикатнее довести. Мать говорит: «Не время ему сейчас об этом сообщать, пусть считает, что ты в командировке». Потом они в спальню за чемоданом пошли, а я сбежал. Сбежал, потому что чувствую — не могу я больше с ними одним воздухом дышать. Возненавидел я их. Вдруг. Ведь выходит, я вроде приговоренного жил при них. И они не о том думали, как мне жизнь сохранить, а о том, как бы безболезненнее меня этой жизни лишить. Выскочил из дома. Думаю: «Уйду, уеду куда глаза глядят». Ключ в зажигании — отец по рассеянности забыл. Я сел и покатил. Глупо, конечно. Покатил, чтобы к Ромке попасть в кабалу. А может быть, подсознание работало. Дескать, отец чемодан вынесет, увидит, что машины нет, домой вернется. Вернется да и одумается до утра…

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не разумнее ли вам вернуться домой?

М и ш а. Некуда возвращаться. Дома больше нет. (После паузы.) Если вы хотите позвонить, возле ресторана есть телефон.

Наталья Павловна и Миша уходят налево. Справа входят  А л е н а  и  Р о м а н.

Р о м а н (вытирая руки носовым платком). Хотел я, Хавроньюшка, в нейрохирурги податься, выяснил: не резон. По сравнению со мной — перекатная голь. (Переживая прежнюю обиду, передразнивает Наталью Павловну.) «Зачем вы взяли у старушки три рубля?» (Кричит за кулисы.) А затем, что у меня ни папы, ни мужа, ни любовника нет. Я из ремеслухи вылупился. Сам не возьму — на блюдечке не поднесут. Как говорит мой коллега Вася Хваткин, прогрессивное человечество за то и боролось, чтобы я, пролетарий, не за прибыль для капиталиста ишачил, а зарабатывал для себя.

А л е н а. Не пролетарий, калымщик ты. Частный сектор. Пользуешься беспомощностью людей. У государства руки не доходят, а ты тут как тут.

Р о м а н (несколько растерявшись от неожиданного удара). Это я-то беспомощностью пользуюсь?

А л е н а. Именно.

Р о м а н. Ну, а ты? Да ведь ты на рынок три мешка картошки везешь, а с рынка денег мешок.

А л е н а (вздохнула, спокойно). Картошку мы не продаем.

Р о м а н. Значит, огурчики малосольные или творог.

А л е н а. И коровы у нас нет.

Р о м а н. Откуда же папаша деньги берет на пропой души?

А л е н а. Мы с матерью думаем — угощают его. (Поспешно, боясь пробудить в Романе жалостливое к себе отношение.) Зато пенсию он в дом отдает. Мать уборщица, я на стипендии. Так что сыты, обуты. Все нормально, как у людей.

Р о м а н. «Обуты»! Ты на туфельки Натали посмотри, а потом на свои.

А л е н а. А что? Кожа. На платформе. В раймаге брала за восемнадцать рублей.

Р о м а н. Да платформы не носят уже.

А л е н а. А я, Рома, не завистливая. Не все принцессами родятся. Кому-то надо и своими ногами в гору взойти.

Р о м а н. Ну, а я о чем толкую? Мишка из принцев. Мы пешим ходом в гору идем. У меня, например, приятель киномеханик есть. Так он летом с передвижкой по дальним селам ездит, крутит заграничный боевик. По двугривенному с носа. Народ валом валит. Все довольны. Двух лет не прошло — «Запорожец» купил.

А л е н а. Значит, незарегистрированными билетами торгует. Это все равно что фантиками от леденцов. Не государству деньги идут. Я так думаю: если тайно и не по закону — не лучше, чем воровство.

Р о м а н (долго смотрит на нее как на чудище, возникшее из-под земли). Я тормоз починил, под машиной лежал. Выходит, деньги не за труд получил? Выходит, я их уворовал?

А л е н а. Этого я не сказала. Только труд труду рознь. Вору тоже не в карман уворованное кладут. Потрудиться надо. Может, даже побольше, чем тебе. К примеру, по водосточной трубе взобраться да там еще в форточку пролезть.

Р о м а н (обиделся). Ну вот что, выбирай: или ты в этой машине путешествуешь, или я. Гусь свинье не товарищ.

А л е н а (весело). Это ты, что ли, гусь?

Р о м а н (орет). Я!

А л е н а. Гусь шипит, а ты рычишь. Ты, Рома, не гусь. Выше бери — лев. Царь зверей. (Отступив на шаг, рассматривает его.) И впрямь. Грива. В кожу одет. И что главное — гордишься собой. Вот только с благородством как? Лев, говорят, только от голода охотится. К сытому к нему косулю подведи — мимо пройдет.

Р о м а н. Вона! Я думал, ты вместо пугала огород сторожила. Снизошел. Пригласил в компанию. Доверился. Душу открыл. А ты меня сперва в воровстве обвинила, теперь говоришь, что во мне благородства нет.

А л е н а (ее забавляет запальчивость Романа). Нет, Роман, этого я не говорю.

Р о м а н. Говоришь! А благородство во мне есть. И я это, между прочим, могу доказать. (Гордо.) Гляди. Вон туда, на окошко почты, гляди. Наталья Павловна опять в Москву звонит. Возле каждой почты просит остановить. И вот ты не знаешь, о чем она говорит, а я знаю. И я могу эту тайну раскрыть. Хотя бы тебе. А я не раскрываю. Молчу. А теперь сообрази — почему? А потому, что благородство мне не велит.

А л е н а (не сразу, как с ребенком). Ой, Ромка, какой же ты мальчик еще! Я поначалу думала: дурочка я рядом с тобой. А теперь вижу — ошиблась. Ты на моего младшего братишку похож. Он тоже свою личность утвердить норовит. Ему никто не противоречит, а он норовит. Прет на рожон. И если уж ты про благородство говоришь, так про тайну — позабудь. Не намекай даже. Совсем позабудь. Будто и не слышал о ней. А так не благородство выходит, а хвастовство.

Роман с опасливым недоумением смотрит на невинно улыбающуюся Алену. Затемнение.

Поздний вечер. Лес. Костер. В глубине — палатка. Поддерживая угасающее пламя, Роман, сидя на корточках, дует в костер.

Р о м а н (кричит). Сейчас «Вэ бук» в костер полетит. Огню пища нужна. (Алене, которая входит справа.) За смертью вас посылать.

А л е н а (кидает перед ним две еловые ветки). Подбрось.

Р о м а н. Ты бы еще щепочку принесла. Это ж ему на один зуб. Топор подай.

А л е н а. Зачем?

Р о м а н. Дров нарубить. Я не нищий — гнилье подбирать.

А л е н а. Ты не нищий. Нищий просит, а ты нахрапом берешь. Сперва в чужой огород забраться, потом народное добро — лес погубить. А дальше?

Р о м а н (дует). С флорой разделаюсь — за фауну примусь.

А л е н а. И примешься. Если тебе в голову пришло за-ради чаепития березу загубить.

Р о м а н. Серьезная ты девка, Алена Петуховна. Что ни слово, то моралите. Басни пиши. Береза и злодей. (Импровизируя.) Один злодей срубил березу топором. Развел костер, уснул да и сгорел со всем своим добром. Сей басни такова мораль: всяк тот сгорит, кому берез не жаль.

А л е н а (садится рядом с Романом). Завораживает человека огонь. Это в нем вечное, от предков.

Р о м а н. Точно, от обезьян. Ты внюхайся — воздух какой! Еще не юг, но на подступах — Украина.

А л е н а. Убери руку.

Р о м а н. Пожалуйста. Хотя из благодарности могла бы и потерпеть.

А л е н а. Благодарность за что?

Р о м а н. Да хотя бы вот — палатку поставил. Вы с Натали будете под крышей блаженствовать, мы корежиться на сиденьях, караулить ваши невинные сны. (Жалуясь на Мишу.) Рядом кемпинг, домики на двоих. Бар. Иностранцы по-своему лепечут: «Как поживайт? Карашо». А этот Диоген удумал в лесу ночевать.

А л е н а. Руку!

Р о м а н. Что ты заладила: руку, руку! Ты погляди, куда я ее положил. На плечо. Товарищеский жест.

А л е н а. Все вы начинаете с плеча. Убери!

Р о м а н. Алена, попутчица, не разочаровывай. Про всех откуда известно тебе?

А л е н а. Наслышана. Только другие не ленятся: перед жестами еще и слова говорят.

Р о м а н. Какие слова?

А л е н а. Соответственные. Одни бдительность разговорами про природу усыпляют. Другие на одиночество жалуются. А есть и такие, что сразу про любовь.

Р о м а н. Так за чем дело стало. Я тоже не тунеядец. Давай про любовь.

А л е н а. Я полено с одного удара колю. Не доводи до крайности — убери.

Р о м а н. Вы что, сговорились? Одна самбистка, другая дровосек. (Поспешно.) Убрал. Вот. (Показывая руки, хлопает в ладоши.) Ладушки, ладушки, где были? У бабушки. Слушай, а вдруг нравишься ты мне?

А л е н а. Тебе-то, балованному? Чем?

Р о м а н. Мало ли. Еще по полочкам не разложил. Нравишься. А ты отпугиваешь. Так вот и засиживаются в девках, учти. (К Мише, который вносит охапку хвороста.) Где Натали?

М и ш а. В деревню на почту пошла.

Р о м а н. Дорогое хобби — каждые два часа по междугородному звонить.

А л е н а. Кому это она?

Р о м а н. А любовнику. Не все же недотроги вроде тебя.

М и ш а. Дерьмо ты, Ромка. Научись порядочную женщину от любовницы отличать.

Р о м а н (без обиды). Во, глядите! Да я для твоего же удовольствия. Потрафить хотел. Я лично к противоположному полу лоялен. При слове «любовь» за маузер не хватаюсь и на тормоз не жму. Если ты не всей половине рода человеческого войну объявил, тогда другой разговор. Где Натали? По телефону наяривает. Кому? А папаше престарелому. Может, он у нее в реанимации лежит. Такая версия устраивает?

М и ш а (подбрасывая хворост в костер). Я для палатки хвойных лап наломал, иди постели.

Р о м а н. Постелю. Только вот в чем вопрос. Если Натали два часа без телефона не может обойтись, почему она сейчас не в Москве, а с нами — в лесу?

М и ш а. У нее спроси.

Р о м а н (помолчав). Кто-то на хвост тебе наступил, а ты все человечество возненавидеть готов. На нас кидаешься, слова сказать не даешь. Алена Кукарековна, крылатая любовь моя, пойдем, что ли, постельку тебе постелю.

Алена и Роман уходят в палатку. Миша смотрит на разгоревшееся пламя. Входит  Н а т а л ь я  П а в л о в н а, садится возле костра. Пауза.

М и ш а. Дозвонились?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. К сожалению, почты там нет, а сельсовет на замке. До райцентра пятнадцать километров — и ни одной попутной машины. Где наши?

М и ш а. Ромка уволок Алену в палатку.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (неодобрительно, с некоторой долей удивления). Оказывается, он спринтер. И восьми часов не прошло.

М и ш а. Что вы имеете в виду?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Юношам естественно ухаживать за девушками. Все дело в темпах. Я придерживаюсь старомодных условностей. К сожалению, большинство предпочитает век космических скоростей.

М и ш а (помолчав). За растление я бы к стенке ставил, как за вооруженный разбой.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Алена сумеет за себя постоять.

М и ш а. Если до того дойдет, что ей стоять придется за себя, я его этим топором на куски изрублю. (Зовет.) Алена!

Голос Алены: «А?»

Как ты там?

Голос Алены: «Ветки укладываю. А что?»

Просто так.

Голос Алены, после паузы: «Я кому приказала руки не распускать?!»

Миша насторожился.

Голос Романа: «Тш-ш-ш!»

Голос Алены: «Помогаешь — помогай, нет — уходи».

Голос Романа: «Весь лес перебудишь. Медведь прибежит».

Голос Алены, с силой: «Да ведь приказала тебе — отпусти!»

(Кидается в палатку, вытаскивает оттуда Романа, трясет.) Я терпел. Я тебя сутки терпел. Но чтобы до такой низости дойти.

Р о м а н (опешил от этого наскока). Миша, ты что? Чего я тебе сделал-то? Э-эй, отпусти!

М и ш а. Скотина! (Нагибается за палкой.)

А л е н а (выскакивает из палатки, отрывает Мишу от Романа и швыряет его на землю). Это кто тебе право дал людей за грудки хватать?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы не поняли. Миша хотел вас защитить.

А л е н а. А я его в заступники звала? (Мише.) Звала я в заступники тебя? Кричала «караул»?!

М и ш а (лежа на земле). Нет.

А л е н а. Так и незачем в посторонние отношения встревать.

Р о м а н (оправляя куртку, презрительно). Спаситель. Мозги набекрень! Женскую психологию только практикой можно постичь. Если из-за каждой девчонки, которая от поцелуя увиливает, станешь парней палками бить, хирургов не хватит переломы лечить. (Берет Алену за руку, уводит ее в палатку.)

М и ш а (поднялся, сел к костру, усмехнувшись). Знаете, какая у меня в школе кличка была? Мишка-максималист.

Пауза.

Зачем вы все время звоните в Москву?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я обещала одному человеку сообщать, что происходит со мной. И он ждет, что я сегодня непременно позвоню еще раз.

Голос Алены, вдруг: «Ну, Ромка, дождался! Вот тебе!! И вот! И еще!»

Р о м а н (выкатывается из палатки, держась за скулу). Валенок! Логика куриная. Мишку чуть не убила. Спрашивается, за что, если ты через минуту за меня принялась!

Миша сперва недоумевает, потом смеется.

Видали, он и смеяться умеет. С непривычки животик не надорви.

М и ш а. Ну, где она, твоя психология? У кого из нас мозги набекрень? Алена!

Голос Алены: «Ну?»

Ты меня извини.

Голос Алены: «За что?»

Неправильно я смоделировал тебя. Вышло хуже, чем есть. Спать ложись. Ромка синяк примочит — покараулит тебя.

Голос Алены: «А Наталья Павловна?»

А Наталью Павловну я в райцентр повезу.

По ночному шоссе мчится машина. Наталья Павловна сидит рядом с Мишей. Изредка появляется вдали, приближается, обрушивается на машину и гаснет свет встречных фар.

М и ш а. Самодовольны. Самоуверенны. Я от них с первого класса хлебал. Портфели за ними таскал, завтраки отдавал. И ведь не умом, не силой подавляли. Нахальством. И убежденностью в правоте. Этому девчонку захотелось — полез за пазуху, другой чужой муж приглянулся — отобрала у сына и у жены.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не быстро ли мы едем? Туман.

М и ш а. Встречные, гады, ослепляют. Я переключаю на ближний, они — нет. Из того же теста, что и Роман. (Прикрыл глаза левой рукой.) Прет напролом.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (после паузы, осторожно). Не слишком ли вы строго судите отца?

М и ш а. Нет. За поступки надо отвечать. Женился — живи, не дергайся. Мало ли юбок на свете. Тем более, говорят, чем человек старше, тем юбки ему кажутся попестрей. И начинает он плыть зигзагами, как дерьмо в камышах. Разве не так?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я тоже за нерушимость брака. Правда, при условии, что жена — не просто жена, а помощник, единомышленник, друг.

М и ш а. Много вы встречали таких семей?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Встречала. Во всяком случае, я старалась быть такой женой.

М и ш а. Почему «старалась»? Вы разошлись?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Мой муж разбился три года назад.

Пауза.

М и ш а. О! Бандит! Не фары — прожектора. Завтра отдам Ромке машину. Все! К чертям собачьим. Путешествуйте. А я сыт. Не могу больше его рожу терпеть. (Прикрывает глаза, ослепленный светом.)

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (вдруг, подавшись вперед). Осторожно! Возьмите влево!

Миша резко поворачивает руль влево. Скрип тормозов. Сильный удар. Машина остановилась. Миша растерян и испуган. Наталья Павловна хочет выйти из машины, но Миша неожиданно включает скорость, дает газ, и машина срывается с места. Наталья Павловна обернулась к Мише, хотела что-то сказать, сдержалась, откинулась на спинку сиденья. Так, в молчании, они проехали минуту или две. Затем, словно придя в себя после шока, Миша тормозит и съезжает на обочину.

М и ш а. Я сбил его почти на середине шоссе.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Да.

М и ш а. Что теперь делать?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Во всяком случае, не бежать. Это бессмысленно. На крыле вмятина. Вас остановит первый же инспектор ГАИ.

М и ш а. Я сбил человека! Я сбил человека! (Стараясь обрести уверенность в самооправдании.) Он пьян. Спорю на вселенную — он пьян. Какого черта трезвый окажется на середине шоссе? (Кричит.) Он бросился под колеса. Я не мог ни объехать его, ни затормозить.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Пожалуйста, без истерики. (Выходит из машины и, обойдя ее, подходит к шоферской дверце.) Будьте добры пересесть на мое место.

М и ш а. Зачем? Это его уже не спасет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (жестко). Ну же! Я просила вас пересесть.

Миша, помедлив, пересаживается. Наталья Павловна садится на его место, заводит мотор, пропустив идущую навстречу машину, поворачивает руль влево и, развернувшись, едет обратно.

М и ш а (дрожащим голосом). Да, конечно, ему надо помочь. Я обязан ему помочь. Хотя только самоубийца мог ночью гулять по шоссе.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (уверенно ведет машину). Возьмите себя в руки. У вас действительно есть оправдание. Встречная машина вас ослепила. Был туман. К тому же за рулем была я.

М и ш а (не понял). За рулем была… что?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы никого не сбивали. И не могли сбить. В тот момент машину вела я. (Предупреждая Мишину попытку возразить.) Не будем сейчас это обсуждать. Вот мостик. Это произошло метрах в двадцати от него.

Машина съезжает на обочину, останавливается. Наталья Павловна выходит и, сделав несколько шагов влево, скрывается в темноте.

На шоссе никого нет. Наверное, его отбросило в кювет. (И после паузы.) Вот. (Испуганно.) Боже мой! Что это? (И вдруг, смеясь, с облегчением.) Это не человек. Это кабан. (Подходит к машине.) Обыкновенный кабан. Пуда на четыре. Считайте, что вы изобрели новый способ охоты.

М и ш а (выходит на шоссе). Где он?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. В кювете. Можете подойти, он мертв.

М и ш а (всматриваясь в темноту). Обыкновенный кабан. (Садится на порожек машины, тихо смеется.) А удар был такой, будто мы врезались в дерево. И почему вы не говорили, что умеете водить машину? (И тут же забыв о своем вопросе, радостно.) Кретин. Я же знал, что здесь заповедник. Хорошо еще, что это был кабан, а не лось. (Замолчал и обхватил голову руками.) Ничтожество! Трус! Я был уверен, что сбил человека. Я сбил человека и сбежал, как последний фашист. Я бросил его одного на шоссе.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не надо начинать все сначала. Это кабан.

М и ш а (так же). Я верил, что настает миг, когда герой превращается в героя, трус в труса, а подлец в подлеца.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Страх парализует. Вы поступили опрометчиво, только и всего.

М и ш а. Только и всего! Как бы не так. Можно опрометчиво кинуться на помощь. Можно опрометчиво сбежать.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (шутливо, стараясь привести его в чувство). Ну-ну-ну. Автоматизм поступков вырабатывается с годами. У вас еще все впереди.

М и ш а (сквозь слезы). Максималист несчастный! Громкие слова говорить, декларировать порядочность, требовать ее от других! А сам я, на поверку, подлее самого подлого из них.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (прижимая его голову к себе, успокаивая, как ребенка). Тшш. Не надо. Все хорошо. Не кажитесь себе хуже, чем вы есть. Подлеца не терзает совесть.

М и ш а. Вы и впрямь собирались заявить, что за рулем были вы?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Стоит ли теперь об этом говорить?

М и ш а. Стоит. Вы же не юродивая. Почему вы хотели отвечать вместо меня?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (шутливо). По праву старшего. Не забывайте, я старушка — мне двадцать семь.

М и ш а (всхлипывая). Я ничтожество. Мне стыдно смотреть вам в глаза.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Ничего, я ведь смотрю в ваши. А я действительно виновата перед вами.

М и ш а. Вы? В чем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Это я, как вы выразились, отобрала у вас вашего отца.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Утро следующего дня. В машине.

Р о м а н. Вот она — жизнь! Солнце восходит, прохлада, покой, тишина. (Мише.) Объясни все-таки, что тебя на столб понесло?

М и ш а (мрачно). Не заметил, развернуться хотел.

Р о м а н. Мы тебе свои бессмертные души вверили, цени. Лужицу масла на асфальте — и ту должен замечать. Тормознешь на ней, и — привет, всем квартетом станем ангелам в раю подпевать. (Наталье Павловне, которая перевязывает ему палец.) Мы будем сослепу столбы сшибать, а вы должны наши раны лечить.

М и ш а. Надо было на молоток, а не на Алену смотреть.

Р о м а н. Миша, замечено, что вернулся ты вчера вроде бы не в себе. Что случилось-то? И мы здесь при чем? Осчастливь улыбкой. Сзади тебя не истуканы, не бабы каменные, что во чистом поле стоят. Они же дамы, попутчицы твои.

М и ш а. Я слово дал отвезти тебя на юг?

Р о м а н. Дал.

М и ш а. Я его держу. И не вынуждай меня его нарушать.

Р о м а н. Спасибо скажи, что я тебе при свете луны крыло отрихтовал. Вот они — плоды просвещения. Темный, он бы совестью мучился, а обученный крючкотворствует, выискивает, на кого бы вину свалить.

А л е н а (Наталье Павловне). Медицинский закончили?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я геолог.

Р о м а н. Учительница, не верь.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Увы, идиосинкразия вас подвела. Я геолог.

Р о м а н (недоверчиво). Из настоящих?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Что вы имеете в виду?

Р о м а н. Из тех, кто в сапогах и накомарниках по полгода в тайге?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Три года была и из тех. Начальником поисковой партии.

Миша чуть повернул голову и в зеркальце встретился взглядом с Натальей Павловной.

А л е н а. Та жизнь всему обучит. Сама себе и кухарка и врач. Часто болеют в тайге?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Бывает. (Продолжая перевязку.) Полгода назад в Забайкалье богатое месторождение нашли. Я с моим начальником главка полетела туда. Идем с ним через речку. Он мужчина, естественно, впереди. С камня на камень прыгает, я за ним. Вдруг покачнулся, упал. Я думаю — оступился. А оказалось, тромб оторвался — инфаркт. Хорошо еще, речонка мелкая — голова над водой. Как я его на берег вытащила — не помню. Уложила под сосенкой и его же кепкой обмахиваю ему лицо, как будто воздуха мало вокруг. Потом палатку поставили над ним. Врач прилетел. Тогда-то и научилась уколы делать, перевязывать да пролежни лечить.

Р о м а н (благодарит за перевязку). Гран мерси. (И вдруг, истошно.) Миша, стой!

Миша жмет на тормоз. На круге возникает и, замедляясь, приближается «площадка отдыха» — огромная нелепая фигура зеленого медведя на постаменте, две скамейки и стол, сработанный в пейзанском стиле.

«Волга» на обочине. Голосуют всей семьей. (Достает из-под сиденья ящичек с инструментами, копается в нем.)

Наталья Павловна вышла из машины, села на скамейку, подставила лицо утреннему солнцу.

(Набив карманы инструментами.) Миш, так я сбегаю, а?

М и ш а. Даю десять минут.

Р о м а н. Не густо. (Алене.) Бежим.

Алена и Роман убегают направо. Большая пауза.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Если вы не хотите посвящать их в причину нашей размолвки, благоразумнее сохранить хотя бы видимость прежних отношений.

М и ш а (обернулся, не сразу). А у нас были отношения?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно. (Спокойно выдержав его взгляд.) Взаимная симпатия. Единственное, что связывает надолго, порой навсегда.

М и ш а. А если у меня нет желания разговаривать с вами?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Неправда. Оно у вас есть. Чем бы ни окончился разговор, вам не терпится затеять его, хотя бы для того, чтобы высказать свое отношение ко мне.

М и ш а. Мое отношение к вам я могу выразить в трех словах.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. В каких же?

М и ш а. Вы мне отвратительны.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (улыбаясь, мягко). Ну уж.

М и ш а (твердо). Вы мне отвратительны. Даже с этой своей улыбкой, непосредственностью и добротой.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (взывая к его чувству юмора). Вы предпочли бы на моем месте бабу-ягу?

М и ш а (так же). Я предпочел бы на вашем месте нечто испарившееся без следа.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (помедлив). Что ж, если вы склонны расщепить меня на атомы, отложим разговор.

М и ш а (выходит из машины, садится на вторую скамейку). Я не верю, что отец велел вам следить за мной.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно, нет. Случайно я увидела вас в машине. И решила, если возможно, уберечь от опрометчивых поступков.

М и ш а (с ироническим полупоклоном). Вам это уже удалось. Похоже, вы специально подзадориваете меня.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Похоже.

М и ш а. Хотите, чтобы я увяз в разговоре? Выслушал ваши оправдания? Где-то я вычитал, что понять — значит простить.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Это вы вычитали у Бальзака. (Встала, подошла к скамейке, на которой сидит Миша.) Мне не в чем оправдываться. Я полюбила человека, который случайно оказался вашим отцом… Вы не хотите предложить мне присесть?

М и ш а (зло). Не задабривайте меня, делая вид, будто вы относитесь ко мне как ко взрослому.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Но, Михаил Константинович, вы и есть взрослый человек.

М и ш а. Да. Но не для вас. Вас выдает снисходительная улыбка. У детей не спрашивают разрешения присесть. (Все же отодвигается, уступая место.)

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (садится). Я не зову вас в союзники. Я просто напоминаю, что Константин Алексеевич не оправился после болезни. Ему было бы не под силу выбирать между вами и мной.

М и ш а (фыркнул). Он уже выбрал. Он пришел за чемоданом.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Пока он всего лишь из двух женщин выбрал одну.

М и ш а. «Всего лишь»! Может, мне прыгать от радости, что этой одной оказалась не моя мать?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я не считаю себя вправе говорить с вами о Елене Сергеевне.

М и ш а. Ваше право здесь ни при чем. Это я не стану говорить с вами о ней. (Помолчав.) Между прочим, Елена Сергеевна была моему отцу хорошей женой.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (соглашаясь). Елена Сергеевна геолог, как и я. Она знает, что это такое — быть настоящей женой человеку, который полжизни бродит с поисковыми партиями.

М и ш а. Вы напрасно намекаете, что моя мать забросила профессию.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я говорю с вами без хитростей и без намеков. Жена геолога — это уже профессия. Надо уметь ждать. И во всем помогать мужу. (Помолчав.) Я знаю, надо немало мужества и ума, чтобы допустить мысль, что ваши родители могут любить не только друг друга, что они тоже «человеки» и ничто человеческое им не чуждо.

М и ш а. Даже ссылкой на Маркса вам не удастся оправдать моего отца.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Возможно, если вы будете считать, что он предал вас.

М и ш а. Он предал не только меня. Может, вам наплевать на его достоинство, мне — нет. Что скажут его друзья, узнав, что вы вдвое моложе?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Что скажут мои друзья, узнав, что он вдвое старше? Это страх перед обывательскими пересудами. Давайте не унижаться до этого.

М и ш а (кричит). Может, вы ослепли от этого вашего чувства, но я-то вижу, что у него седые виски!

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Пожалуйста, если можно, не надо кричать.

М и ш а. Вы сумасшедшая.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (весело). Да. И может быть, вы, снисходя к моему слабоумию, отныне перестанете третировать меня демонстративным молчанием?

М и ш а. Вы напрасно дурачитесь. Это вас не спасет.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. О! Вы всерьез собираетесь аннигилировать меня?

М и ш а. Я собираюсь с ближайшей почты позвонить отцу. Учитель должен быть примером для ученика. А он учил, что главное — это пробудить в человеке чувство долга.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (не без издевки). Да, что до пробуждения в вас этого замечательного чувства — Константин Алексеевич преуспел сполна. Боюсь только, что вы превратно истолковываете гордую суть этого слова. Например, вы пообещали Роману отвезти его на юг. И везете, хотя вас тяготит его общество.

М и ш а. Вы считаете, я поступаю глупо?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Нет, вы поступаете честно. Вы держите слово. Но вам кажется, будто вы исполняете долг.

М и ш а. Не вижу разницы.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. У человека много долгов перед обществом. И один из них — быть счастливым.

М и ш а. У моего отца есть еще долг — передо мной.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Для вас ничего не изменится. Вы сможете ежедневно видеться с отцом.

М и ш а (горько). С отцом, который будет жить у чужой женщины.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. С отцом, который, может быть, станет чуточку счастливее.

М и ш а (кричит). А что мне до его счастья, если он наплевал на меня!

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (встала, жестко). Я ошиблась в вас. Вы жалкий, себялюбивый мальчишка. Можете тешить свое уязвленное самолюбие. Оголтелый максимализм всегда глуп. И страшен. Потому что теряется ощущение грани, где добро перерастает в зло. Но вы не максималист. Вы мещанин, взбесившийся от того, что ему представляется обидой. Но покуда вы нянчите эту свою обиду, ваш отец сидит и курит, уставившись на телефон. Представьте, что стало бы с ним, если бы он не знал, куда вы исчезли. Из обиженного мальчишки вы превращаетесь в мстителя. Вы адресовали мне три слова. Так вот позвольте вернуть их вам. ВЫ МНЕ ОТВРАТИТЕЛЬНЫ. Вы не уважаете отца. Вы не уважаете и не любите никого, кроме себя. И если бы вы знали, до чего мне омерзительно опять оказаться с вами в одной машине. (Резко повернулась, отошла ко второй скамейке, села.)

Р о м а н (входит, возбужден, жалуясь). Чокнутая она! Я ведь не в карты их обыграл. «Дворники» починил. Трешка за эту работу — благотворительность. А она им ее обратно. «Спасибо, мы не за деньги, просто остановились помочь».

А л е н а (входит, протягивает деньги). На, возьми. Не думала, что ты из-за трешки до такого ожесточения дойдешь.

Р о м а н (вырывая деньги). Я не из-за денег — из-за принципа.

А л е н а. Жаден ты, Рома, вот и вся твоя принципиальность.

Р о м а н. Это я — жаден?!

А л е н а. А кто же. Погляди на себя, аж побелел.

Р о м а н (передразнивая). Если я и аж побелел, дак с того, что надысь, покедова ты прохлаждалась в тенечке, зарабатывал хлеб в поте лица своего. И вот я тебе сейчас эту жадность свою покажу. Я эту трешку заработал, но я ее пойду и верну. (Убегает.)

А л е н а. Ну, вылитый младший братишка. Незапрограммированный. Ждешь одну реакцию, а он противоположную выдает. (Переводит взгляд с Натальи Павловны на Мишу.) А вы чего будто в воду опущенные?

Ей не отвечают.

Пауза.

Р о м а н (входит, засовывая Алене деньги в карман). Еще раз такое себе позволишь — задушу. Вот этой мозолистой рукой.

А л е н а. Так ведь я как лучше хотела. Чтобы не расстраивался ты.

Р о м а н. Умолкни, голоса твоего слышать не могу. Миша, отдохнул — за баранку садись.

М и ш а. Наталья Павловна возвращается в Москву.

Р о м а н. С чего это вдруг?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (улыбнулась, легко). Миша шутит. Я с вами до победного конца. (Встала, открыла водительскую дверцу, с шутливым поклоном.) Товарищ водитель, прошу.

Полуденное солнце жарит уже совеем по-южному. Но и оно не в силах растопить напряженное молчание, в котором пребывают наши путешественники. На круге возникают и проплывают мимо машины километровые столбы — 1127, 1128, 1129.

А л е н а (просительно). Ром, а Ром.

Роман не отвечает.

Ну хочешь, я у тебя прощения попрошу?

Р о м а н (взрываясь). Еще слово скажешь — выпрыгну!

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. А что, собственно, произошло?

А л е н а. Да глупости, не стоит и говорить.

Р о м а н (перебрасывает ногу через бортик). Сигаю. В моей смерти прошу винить только ее.

А л е н а (схватила его за воротник). Нашел чем баловать. Ногу-то опусти. (Тряхнула его.) Ну!

Р о м а н (апеллируя к Наталье Павловне). Трешку она мне вернула. Думаете, чью?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Ту, что вы заработали, наверное.

Р о м а н. Черта лысого! Свою отдала. Я прибегаю трешку вернуть, а они глаза таращат: «Вы что? Ваша жена у нас не взяла». (Алене.) Милостыню подала, да? «Жена»!

А л е н а. Ну чего, чего закусил удила? Не знала я, что ты возвращать побежишь. Ну, виноватая, ну, прощенья прошу.

Р о м а н. Да за что просишь-то, хоть понятно тебе?

А л е н а. Ты обиделся — значит, больно сделала. Значит, виноватая. Вот и прости.

М и ш а (улыбнулся, словно оживая). Кланяйся ей в ножки, болван. Она тебе не милостыню подала, а пример доброты. Она у чужих людей достоинство твое откупила. И недорого — за трешку всего. (С пафосом.) Алена! Знаешь ты для меня кто?

А л е н а. Ну?

М и ш а. Луч света в темном царстве. Спасибо тебе.

Мотель. Столик на веранде кафе и музыкальная машина «меломан». Наталья Павловна курит и наблюдает за Романом, который учит Алену танцевать танго. Миша, полулежа на заднем сиденье автомобиля, листает английский учебник.

Р о м а н. В танго партнер и партнерша сливаются воедино — вот так.

А л е н а (отталкивая Романа). Учишь — учи.

Р о м а н. А я делаю что?

А л е н а. Тискаешь. На дистанции держись.

Р о м а н. Телка! Это у вас в деревне все еще на дистанции трясутся — рок отплясывают или шейк.

Алена отцепилась от Романа и некоторое время танцует одна, дробя надвое каждую долю такта в привычном ей стиле. Роман смотрит на нее осуждающе.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. На почте окончился перерыв. Пойду получу деньги и расплачусь за обед.

Р о м а н. Обижаете. (Лезет в карман.)

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Нет-нет, был уговор: угощаю я. (Уходит.)

А л е н а. Во баба! Деньги кончились, позвонила в Москву — телеграфный перевод.

Р о м а н. Не завидуй. К ее годам и ты до полной независимости дорастешь. Эх, братцы, кутить так кутить. Кофе хочу. С коньяком.

А л е н а. На солнцепеке только алкоголики пьют.

Р о м а н. Алена Буреновна, не клевещи. По рюмочке на десерт.

А л е н а. Э, ладно. Угощаю. И мы не хуже людей. (Убегает.)

Р о м а н. Слушай, абитуриент, Алена тебе как? Если мужским взглядом окинуть? Смотрится?

М и ш а. А зачем ей смотреться? Не манекенщица.

Р о м а н. У нас в компании девочки фирменные. Заклюют.

М и ш а. Алену-то? Да она сама кого хочешь заклюет.

Р о м а н (радостно, словно он давно искал подтверждения этой мысли). Точно. Другие стыдятся, что в них лоска нет. А этой как в пятом классе объяснили, что пижоны бяки, так она на том и стоит. Может, недоумок она?

М и ш а. Это у вас в компании недоумки. Только и думают, как бы впечатление произвести. А Алена о впечатлении не заботится. Чем и покоряет. Ты, к примеру, готов.

Р о м а н. Что значит «готов»?

М и ш а. И суток не прошло, а уже прикидываешь: примут ее твои друзья или нет.

А л е н а (вносит на подносе четыре чашечки кофе и три рюмки коньяку. Мише). Шоферу без коньяка. (Ставит поднос, достает из кармана и поднимает над головой телеграмму.) Телеграмма. Струнникову. Наталья Павловна на почте взяла. Я, между прочим, ее прочитала. (Цитирует.) «Не валяй дурака. Немедленно возвращайся. Все остается. Статус-кво». Иностранка, что ли?

М и ш а. Кто?

А л е н а. Статус-кво.

М и ш а. Это латынь. Статус-кво — значит в прежнем положении. Все остается в прежнем положении.

Р о м а н. Алена, забирай корзину, дальше пехом пойдем.

А л е н а. Рехнулся? С чего это?

Р о м а н. Бросает нас товарищ Струнников. (С презрительной усмешкой.) Я думал, ты из добропорядочных, а ты на хитрость пошел. Сам себе телеграфные вызовы шлешь. И между прочим, черт с тобой. Мне тоже надоело на твою постную рожу глядеть.

А л е н а (с тревогой). Миша, что там случилось-то, а?

М и ш а (думая о своем). Там все остается по-прежнему. Статус-кво.

А л е н а. Когда по-прежнему, телеграммы не шлют. Помочь-то можно тебе?

М и ш а. Можно. Ромку уйми. Я за рулем, мне нервы надо беречь.

Р о м а н. Береги. (Оставляет на столе две чашки кофе и рюмку коньяку, забирает поднос.) В баре будем пить. При нем подавлюсь. (Хватает Алену за руку, уходит с нею налево.)

М и ш а (Наталье Павловне, которая входит справа). Телеграмма — ваша работа?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Если вы имеете в виду то, что я сообщила Константину Алексеевичу адрес, по которому он вас найдет, — моя. (Подошла к столику.) О, кофе и коньяк! Откуда?

М и ш а. Алена притащила для вас.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Очень кстати. (Кивнув на телеграмму.) За вашу полную победу. (Пьет.) Вам надо быть завтра утром в Москве. Придется прихватить в пути часть ночи. Если позволите, я поеду с вами. Могу подменять вас за рулем.

М и ш а. Зачем мне завтра быть в Москве?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы прекрасно знаете зачем.

М и ш а. Не знаю и не желаю этого знать.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Упрямство вам не к лицу.

М и ш а. А что мне к лицу? Умиляться тому, что вы снизошли до жалости ко мне?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Жалость — не самое худшее из наших чувств. Но снизошла до него, как вы говорите, не я. Телеграмму дал Константин Алексеевич.

М и ш а. Дал бы он ее, не позвони вы утром в Москву?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно, если бы знал степень вашего отчаяния, растерянности и обиды.

М и ш а (рвет телеграмму на клочки). Вот. Можете считать, что я ее не читал.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Но вы читали ее. (Подняв палец, с шутливой торжественностью.) Можно пренебречь клочком бумаги, но как сможете вы пренебречь волей вашего отца!

М и ш а (кричит, не принимая шутки). А мне плевать на волю моего отца! Потому что это решение подсказали ему вы.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Позвольте дать вам совет.

М и ш а. И мне плевать на ваши советы! Продолжайте давать их моему отцу.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. И все же — совет: даже в запальчивости не произносите слова, о которых пожалеете. Здесь обедают двое ленинградцев. Они едут в Коктебель. Я договорилась: Алена и Роман поедут с ними.

М и ш а. С ними вы договорились. А вы уверены, что договорились со мной?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (не сразу). Еще сегодня утром я была вашей невольной противницей, но тогда я понимала вас. Сейчас — нет. Отец остается с вами. Трубите викторию. Вы настояли на своем. (Встает.) И будьте добры, подберите мусор, вы не в лесу.

М и ш а. Ничего, в мотеле привыкли к иностранцам. Они мусорят повсюду, даже в метро.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Но я здесь не иностранка.

М и ш а (наблюдает, как Наталья Павловна собирает клочки). Напрасно стараетесь, этим вы не унизите меня. И я не считаю, что наш разговор окончен.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы можете сказать мне что-нибудь новое?

М и ш а. Да.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (помедлив, садится). Что ж, я готова выслушать вас.

М и ш а. Думаете, я поверю, будто мой беспомощный протест разжалобил вас? Вы просто испугались, что отец не простит вам этой моей мальчишеской глупости. Разве он может жить с вами, зная, что у него растет покинутый сын?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Чепуха. Вы не покинутый сын.

М и ш а. Стану покинутым, когда должен буду по телефону предупреждать отца о приходе. Решили взвалить вину на меня? Да еще и сохранить при этом благородную позу. Ведь теперь в жертву превращаюсь не я, а покинутая вы.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. У вас ум инквизитора.

М и ш а. Я говорю правду. Она вам неприятна. Поэтому у меня душа эгоиста, а ум инквизитора. Очень просто и необременительно. Проще, чем вдуматься и понять.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я готова вдуматься и понять. Если, конечно, вы объясните, почему Константину Алексеевичу будет невмоготу жить прежней жизнью. У него уютный, налаженный дом, взрослый сын. К тому же у этого сына замечательная мать.

М и ш а. Да, у меня замечательная мать!

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (намеренно не замечая его вызывающего тона). Вы ухожены, воспитанны. Благодаря стараниям Елены Сергеевны вы занимались фигурным катанием, знаете два языка, играете на рояле.

М и ш а. Не трудитесь. Я знаю достоинства моей матери. (Усмехнувшись.) Хотя она могла бы чуть меньше заниматься мною и чуть больше собственным мужем. По вечерам мой отец играет в шахматы с соседом или допоздна сидит за письменным столом.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (осторожно). Может быть, в своем вечернем одиночестве ему следует винить не только Елену Сергеевну. Вы молоды и еще не знаете, что здесь очень многое зависит от мужчины. Мой муж не замыкался в своих профессиональных интересах. Даже после самого тяжелого полета он не забывал поинтересоваться подробностями прожитого мной дня.

М и ш а. А можно и мне поинтересоваться, что это были за подробности?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Это были занятия в аспирантуре, спорт, дискуссии в клубе «Романтик» на самые неожиданные темы: «Одиноки ли мы во вселенной?» или «Кто для человечества важнее — мечтатель Циолковский или практик Эдисон?»

М и ш а (горько). Подробности жизни Елены Сергеевны сейчас сводятся к общению с модными портнихами, ее космические интересы ограничены дискуссиями на личную тему «кто от кого ушел» и общественную «кого куда назначают». (Почувствовав предостерегающий взгляд Натальи Павловны.) Не пугайтесь. Я просто констатирую факты. Елена Сергеевна, увы, давно перестала интересоваться геологией. И не играет в теннис.

Пауза.

Миша подставляет сложенные ладони. Наталья Павловна опускает в них клочки телеграммы. Миша бросает клочки в урну, стоящую возле кулис. Этим жестом он как бы приглашает Наталью Павловну к временному прекращению военных действий.

(С той же горькой усмешкой.) Зато Елена Сергеевна очень красива.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Да, мне говорили об этом.

М и ш а. Вчера отец собирался на корты в Лужники. Теперь я знаю: он пошел бы туда с вами.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вчера разыгрывалось первенство столицы.

М и ш а. Когда-то отец был одним из лучших теннисистов Москвы. Он до сих пор по субботам ходит на корты ЦСКА.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (кивнув). Лет пять назад мы познакомились именно там. Правда, тогда я не знала, что Константин Алексеевич геолог.

М и ш а (внимательно посмотрел на Наталью Павловну, не сразу). Интересно, что помешало вам довести свою игру до конца?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Прибегая к вашей терминологии, довести свою игру до конца мне помешало только то, что я женщина.

М и ш а. Не понимаю.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Природа повелела нам принимать на себя удары, предназначенные для тех, кто слабее.

М и ш а. Считаете, я слабее вас?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я не в счет. Вы слабее вашего отца. Я вынуждена была выбирать между вами и им.

М и ш а. Похоже, вы сейчас очень довольны собой?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не скрою, я провела в размышлениях нелегкую ночь, но теперь я довольна собой. (Возвращаясь к шутливому тону.) Я сожгла мосты и готова к новым ратным подвигам во имя приумножения полезных ископаемых. Надеюсь, теперь я вам не отвратительна и у вас исчезло желание аннигилировать меня. (Махнула рукой приближающимся Алене и Роману.) А вот и они. Пересадим их к ленинградцам и ляжем на обратный курс.

Входят  А л е н а  и  Р о м а н. У Романа в кармане газета. Он подходит к машине и достает из сумки Натальи Павловны ракетку в чехле.

Р о м а н. Имеем вопрос. Это ваша ракетка?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Моя.

Р о м а н. Здесь написано «Н. Каретникова». Ваша фамилия?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Моя.

Р о м а н (Алене). Что я говорил! (Наталье Павловне.) А что, некая Марина Собко хорошая теннисистка?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Одна из лучших в Москве.

Р о м а н (Алене). Сходится. А могли бы вы выиграть у этой Марины Собко?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Могла бы. Но могла и проиграть.

Р о м а н (объявляет). Спортивные новости. (Достает газету, читает.) «Вчера в Лужниках на кортах Центрального стадиона состоялись финальные матчи на первенство столицы. Неожиданностью для зрителей явилось то, что на корт не вышла Наталья Каретникова, которой за неявку зачтено поражение. Таким образом, звание чемпионки присуждено Марине Собко».

А л е н а. Господи, первый раз чемпионку вижу в глаза. Неужто вы и вправду Каретникова?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (забавляясь восторженностью Алены). Каретникова я. (Кивнув на газету.) Чемпионка — Собко.

М и ш а (вскочил на стул, ерничая). Ай да Миша Струнников! Ай да герой! (Поднял, как победитель, руку.) Слава, слава комару-победителю!

Р о м а н (отмахнувшись от него; Наталье Павловне, сочувственно). Вообще-то лично я за борьбу до победного конца. Но могу и другую позицию понять: «Лучше остаться непобежденной, чем проиграть на глазах у всего стадиона». Четко формулирую?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (не смогла удержаться от улыбки). Вы гений.

Р о м а н (Алене). А я-то себе голову ломал. Вчера слышу, как она по телефону кому-то заявляет: а мне, мол, на спортивные титулы наплевать. Мол, судьба человека мне дороже. И по этой причине я отправляюсь на юг. Какого, думаю, человека? Чья судьба? Что, думаю, за тайны мадридского двора? А теперь вот же оно, ясно, о чьей судьбе она пеклась — о собственной, о своей. Называется психологический стресс. Алена Дровосековна, давай пожмем друг другу наши простые руки. Пускай они мечутся. Прут в никуда. Один от разочарования, другая от гордыни. И давай простим Мишке то, что он сам себе телеграфные вызовы шлет. Черт с ним. (Мише.) Отваливай. Не пропадем.

М и ш а (когда до него дошло, как именно гордый своей догадливостью Роман понял смысл всего происшедшего, рассмеялся). А ведь дурак ты, Ромка. Кретинический дурак.

Р о м а н. Это вместо того, чтобы спасибо сказать.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Дорогой Рома, дело в том, что настало время…

М и ш а (перебивая, отчаянно). Дело в том, что настало время грузиться в машину и продолжать путешествие на юг. (Предупреждая возражение Натальи Павловны, ударил кулаком по «меломану». Зазвучало танго.) Наталья Павловна, позвольте вас пригласить от имени разочарованных болельщиков столицы.

Наталья Павловна, помедлив, улыбнулась, кивнула.

Танец. Роман и Алена с недоумением переглянулись.

В машине. Впереди, рядом с Мишей, сидит Наталья Павловна. Сзади — Алена и Роман. К ручке дверцы привязана авоська с помидорами. В Алениной корзине с трудом умостился огромный арбуз.

Звучит музыка.

Р о м а н (стоя, декламирует стихи, которые он учил в школе). «Вир бауэн моторен, вир бауэн тракторен, вир бауэн машинен, вир бауэн турбинен».

А л е н а. Вылетишь.

Р о м а н. Как же я вылечу, Алена Кудахтовна, если ты держишь меня.

А л е н а. А как не удержу?

Р о м а н. Удержишь, хватка у тебя железная. Этот, который на базаре вином торговал, оказался молдаванин. Из-под Кишинева бочку прикатил. Здесь литр на полтинник дороже. Двести литров — сотня рублей. (Подражая капризной интонации русских южан.) Женщина, вы долго будете меня тянуть за штаны?

М и ш а. Надо было его от бочки тянуть.

Р о м а н. Миша, не теряй умиротворенности духа. Я тебе рулить не мешаю — ты мне отдыхать не мешай. Притормози, впереди ГАИ.

М и ш а. Сядь, остановят.

Р о м а н. Никогда. (Обращаясь в сторону невидимого нам поста ГАИ). Слава доблестным работникам нашей милиции. Фройндшафт! Не уверен — не обгоняй! (О Мише.) Оглядывается. Боится, а ну как догонит. Или по рации передаст: «Задержать».

А л е н а. Выпил на рупь, а куражишься на трояк.

Р о м а н. А для чего ж тогда пить? Я не алкоголик. Чтобы помолчать, я и чая выпить могу.

А л е н а (протягивает ему яблоко). Съешь.

Р о м а н. Не хочу.

А л е н а. Хочешь. (Заставляет его откусить.) Жуй.

Роман жует, проглатывает.

Еще.

Роман пытается что-то произнести.

Не старайся. Кусай. И молчи. (Усаживает его.)

М и ш а. Завидный ты человек, Роман Мешков.

Р о м а н (с полным ртом). У-у, мрила врушкерся.

А л е н а. Нишкни, всю корзину скормлю.

Р о м а н (старательно выговаривая). Мать говорила: в рубашке родился.

М и ш а (продолжая). Покладистый. Легкий. Как говорится, из благополучной семьи.

Р о м а н. Бери выше — из двух благополучных. У матери — своя, у отца — своя. По нынешним временам, нормальная вещь. Из одной неблагополучной составились две благополучных — с холодильниками, пылесосами и детьми. Они, расходясь, все напополам распилили — дачу, квартиру, даже шкафы. А про меня забыли. Не распилили, потому я живой. Я сперва у тетки, потом в детдоме рос. Я легкий и покладистый оттого, что капризов себе позволить не могу. И я так тебе, Миша, скажу: наплюй на родителей, пропади они пропадом, чтобы из-за них переживать. А можно и вообще обиды на них не держать. Я сейчас даже благодарен им. Не разбегись они в разные стороны, я, может, парниковым огурчиком вырос бы, вроде тебя. А я вот он — самостоятельный мужик. С шестнадцати лет на своих харчах.

М и ш а (помолчав). Кто тебе о моих родителях рассказал?

Р о м а н. Ты.

М и ш а. Не помню. Когда?

Р о м а н. А все время рассказываешь. Даже сейчас. Я, Миша, работаю под простачка, а ты не верь. Хитрый я. Не то слушаю, что мне говорят. Слушаю, про что промолчать хотят. Я тебя про мать спросил — ответил сквозь зубы. Про отца вообще отвечать не стал. Три раза спрашивал — три раза промолчал. Выходит, в обиде ты на него. А если в обиде, вычисляем за что. Скорее всего, бросить вас надумал — обыкновенная вещь.

М и ш а. Ладно, хватит.

Р о м а н (Алене). Заметь, на каком месте он от разговора ушел. Опять в яблочко попал.

А л е н а. А я своей семьей довольная. Отец нас любит, жалеет. С похмелья он совестливый. Дружно живем.

На круге появились два-три кустика.

Р о м а н. Эй, ты чего встал?

М и ш а (не оборачиваясь). Из-за чего ты с невестой поссорился?

А л е н а. Это с какой невестой?

М и ш а. Он знает с какой.

Р о м а н. Чего это стрельнуло тебе?

М и ш а. Ответь!

Р о м а н. Не я с нею поссорился, она со мной. Ревность. С ее подругой сходил в ресторан.

М и ш а. Это не смертельно. Где у тебя молоточек от распределителя?

Р о м а н. В кармане. А что?

М и ш а. Посмотри назад.

Р о м а н (обернулся, радостно). Загорают. Я же говорил: мы на этой телеге до пляжа доедем, они — нет.

М и ш а. Иди почини.

Р о м а н. Ха! Это после того, как они бросили меня возле колонки?

М и ш а. Это после того, как ты с подругой невесты пошел в ресторан.

А л е н а (растеряна). Там, что ли, невеста его?

М и ш а. Там. Пойдешь или подвезти?

Р о м а н. Ты уверен, что я к ним пойду?

М и ш а. Я не уверен. Ты — жлоб. Но я хочу, чтобы ты это жлобство в себе поборол.

А л е н а. Нет, это зачем же? А если он не желает видеть ее?

М и ш а. Если он не желает ее видеть, я не желаю его везти. Не насилую. Можешь выбирать.

Р о м а н (вздохнул). Твой козырь выше. (Выпрыгнул из машины, уходит направо.)

Большая пауза. Наталья Павловна продолжает смотреть куда-то в сторону, безучастная ко всему. Алена борется с собой, подавляя желание оглянуться на стоящую сзади машину.

А л е н а (не выдержав). Нет, это что же, прямо вот так, на дороге, у него невеста сидит?

М и ш а. Тебе-то до нее что?

А л е н а. Мне-то? Мне ничего. (Обернулась.) Там же их две. Которая повыше, что ли? Глядите, обступили его. Побегу выручать. (Убегает направо.)

Наталья Павловна выходит из машины и за обочиной срывает несколько цветочков, пропахших гарью дороги.

М и ш а. Если они помирятся, Алена поседеет на глазах.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Они не помирятся.

М и ш а. Почему?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Они и не ссорились всерьез. Могли случайно оказаться в одной машине, оказались в разных. Разве вы не видите, что Роман только сейчас вступил в счастливую пору удивительных открытий. Он уже открыл в Алене чудо уникальности. А впереди открытие ее возвышенной души, доброты, красоты.

М и ш а. Сотворение кумира из деревенской девчонки. Неужели на свете нет здравомыслящих людей?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Разве вы не завидуете им?

М и ш а (не сразу). Можно задать вам вопрос?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно.

М и ш а (берет в руки учебник). В этой книге лежит фотография. У вас на коленях ребенок. Кто это?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Моя дочь. Малинка. Вообще-то она Маринка, но мы еще не освоили букву «р». Нам четыре года, и мы уморительно забавны. Пять дней в неделю мы проводим в детском саду. В субботу и воскресенье ведем разгульную жизнь. Но на этот раз мы разгуливаем с бабушкой, потому что, увы, наша непутевая мама укатила в путешествие на юг.

М и ш а. Вам надо вернуться в Москву.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. О, пожалуйста, не беспокойтесь. Малинка привыкла ждать.

М и ш а. Я говорю не о ней. (Выдержав внимательный взгляд Натальи Павловны.) Знаете, в чем преимущество сидящего за рулем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. У него много преимуществ. Какое имеете в виду вы?

М и ш а. Он может размышлять, не ввязываясь в дорожную болтовню. (Как о решенном.) Передайте отцу, что ему незачем было подпиливать решетки и делать тайный подкоп. Я считал, мы были друзьями.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (медленно подходит к Мише). Не лучше ли, если все это ему скажете вы?

М и ш а (резко). Нет! Я сдался вам, но не ему. Мне незачем встречаться с человеком, который не пожелал поговорить со мной по-мужски.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (осторожно). Может быть, просто он не знал, что с вами уже можно разговаривать как с мужчиной.

М и ш а. Что ж, теперь будет знать. Что вы предпочитаете — попутную машину, поезд или самолет?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (в поисках выхода, выигрывая время, долго составляет крошечный букетик). Если вам так не терпится избавиться от меня, пусть это будет самолет. Но обещайте исполнить одну мою просьбу.

М и ш а (помедлив). Если она не помешает сдержать обещание довезти Ромку до моря.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Моя просьба не помешает Ромке бултыхаться в море. (Подняв руку.) Клянусь.

Входят  А л е н а  и  Р о м а н.

Р о м а н (очень доволен собой). Разрешите доложить: лимузин починен. Заработанные деньги я швырнул им в лицо.

А л е н а (отрешенно). Не платили они. (Садится в машину.)

Р о м а н. Я швырнул их мысленно. Я был для них как гром средь ясного неба. Не сказал ни слова. На Светку даже не посмотрел.

А л е н а (так же). На Светку ты посмотрел.

Р о м а н. Значит, только затем, чтобы уничтожить ее равнодушным взглядом.

А л е н а. Чего я у моря-то не видала? Домой хочу.

Р о м а н. До дома тыща километров. Утром проснемся — в Лягушачью бухту пойдем.

А л е н а. Зачем она мне, Лягушачья-то? Бородавки от них.

Р о м а н. Во, подобрал сокровище в деревне Бугры. Лягушачья она по названию. А на самом деле — райский уголок вдали от голой толпы. Скалы, море и мы. (Мише.) И кстати, о жлобах. Погляди, который час.

М и ш а. Не знаю, мои стоят.

Р о м а н (достает из кармана часы, прикладывает к уху). Почему же, твои идут. (Протягивает их Мише.) Нет денег, скажи — выручим. Не шаромыжников везешь. (Наталье Павловне, объясняя.) Он их алкашу за двадцатку загнал, а мне их для него пришлось за четвертной выкупать. Бери, не гордись. Деньги в Москве вернешь. Я благотворительностью не занимаюсь и нищим не подаю. Я — жлоб.

Алена уткнулась в ладони и заревела в голос.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (обеспокоенно). Они обидели вас?

А л е н а (отрицательно покачав головой). Красивая она-а-а.

Все долго молча смотрят на плачущую Алену.

Симферополь. Возле здания аэровокзала. Над машиной висит знак «Стоянка запрещена». На заднем сиденье — Алена. Замкнута и печальна.

По радио объявляют: «Продолжается регистрация билетов на рейс пятнадцать девяносто четыре, Симферополь — Москва».

Р о м а н (входит справа, протягивает Алене бутылку воды). Освежись.

Алена отрицательно качает головой.

Я раньше эту пепси-колу только в кино видел. Завидовал. Вот, думал, капиталисты, гады, красиво живут. А теперь, когда наши начали делать, никакого интереса. Рядом с ним квас — напиток богов. (Пьет.) Мишка, балда, машину бросил под знаком. Дождется — права отберут. Выйди разомнись.

Алена отрицательно качает головой.

Долго ты будешь изваяние изображать? В тебе что привлекательно? Непосредственность. Французы и те доперли: стиль, говорят, — это человек. Вот и живи согласно своему стилю, непосредственности не изменяй.

А л е н а (вздохнула). Непосредственность — это когда не притворяются. Вот я и не притворяюсь. Желаю сиднем сидеть.

Р о м а н. Ты же не просто сиднем, ты как контуженая сидишь. Следи за мыслью, я тебе исторический пример приведу. Когда знаменитый пианист Фредерик Шопен услыхал, как на рояле играет знаменитый Ференц Лист, он тоже пригорюнился. Пригорюнился, да не отчаялся. Заперся с роялем наедине, концерты отменил. Цель поставил: год просижу, а не выйду, покуда не превзойду. Говорят, превзошел. Если Светка тебя ошеломила, действуй как Фредерик. С комсомольским задором. Задачу поставь: превзойти, и весь разговор.

А л е н а (с печальной улыбкой). «Превзойти»! Это кому что от бога дано. Вот, к примеру, есть артист знаменитый, в «Пармской обители» играл. Скажут тебе: «Превзойди». Превзойдешь?

Р о м а н. Это Филипа-то? Жерара? Да я его уже превзошел. На пять разрядов. Я же слесарь, буренушка. Ко мне в очередь знаменитые артисты записываются. Подарки несут.

А л е н а. Легкости во мне не хватает.

Р о м а н. Сегодня мода на скелеты — ее верх. Мода переменится, она вместо кефира станет рыбий жир глотать, чтобы в тело войти.

А л е н а. И ресницы — в жизни не видала таких.

Р о м а н. Крашеные. Покрасишь — у тебя будут вдвое длинней.

А л е н а. И головка — заглядение. Будто только-только от парикмахерши.

Р о м а н. От парикмахерши и есть. От Марины. Лауреат конкурсов. Ее в Париж возят прически показывать. Моя клиентка. Захочешь — она у тебя на голове фонтан изобразит.

А л е н а. Не успокаивай, не снисходи. (Не сдавая позиций самоуничижения.) И про туфли мои ты правильно сказал. Вот я теперь смотрю вокруг и вижу: немодные они. Одно слово — село.

Р о м а н. Это ты что же, из-за туфель в машине сидишь? Да ведь туфли купить можно. Если ты и сейчас только про них думаешь, какого черта я с тобой говорю!

А л е н а. А про что я думать должна?

Р о м а н. Про себя, про меня. Про то, зачем я в твою дурацкую голову стучусь.

А л е н а. Хочешь вокруг пальца меня обвести?

Р о м а н. Зачем мне тебя обводить?

А л е н а. Обыкновенно. Соблазняешь.

Р о м а н (орет). Нужна ты мне, чтобы я тебя соблазнял!

А л е н а (опять вздохнула). Вот видишь. Не нужна.

Р о м а н. Выходи!

А л е н а. Не, посижу.

Р о м а н. Вон магазин, туфли куплю. Размер какой?

А л е н а. Я тебе не содержанка.

Р о м а н. Ладно, подберу на глазок. (Мише, который входит слева.) Погляди, где тачку поставил. Инспектор интересуется. Вон он, в машине. Просит пожаловать к нему. (Уходит.)

А л е н а (смотрит вслед Роману). И впрямь в магазин пошел. (Кричит.) Роман, постой! (Убегает.)

Голос по радио: «Продолжается регистрация билетов и оформление багажа на рейс пятнадцать девяносто четыре, Симферополь — Москва».

Миша растерян. Он сделал несколько шагов назад. Затем вернулся к машине, достал из кармана ключ от зажигания, открыл дверцу, но, посмотрев туда, где стоит милицейская машина, поспешно пригнулся.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (входит, помахивая билетом, декламирует). Судьба к нам оказалась благосклонна, достался нам билетик на Москву.

М и ш а (поспешно достает сумку Натальи Павловны). Идемте, я вас провожу.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (только сейчас заметила его состояние). Что здесь произошло?

Голос из динамика милицейской машины: «Водитель автомашины пятьдесят три — тридцать три, подойдите к инспектору ГАИ».

М и ш а (вздохнул, протянул сумку Наталье Павловне). Ступайте. Я останусь.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Мы нарушили правила?

М и ш а. Нет, нам хотят объявить благодарность. Я вас догоню.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (увидела знак). Но здесь запрещена не остановка, а стоянка.

М и ш а. Это уже не имеет значения. До свидания. (И так как Наталья Павловна поставила сумку на землю, раздраженно, с оттенком отчаяния.) Уйдете вы, наконец, или нет?

Голос из динамика милицейской машины, с добродушным юмором южанина: «Товарищ водитель, вам подать карету или вы дойдете пешком?»

Это вызывают меня.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Почему вы уверены, что именно вас?

М и ш а. Потому что это я водитель машины пятьдесят три — тридцать три.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы заблуждаетесь. Водитель этой машины я.

М и ш а. Здесь ваши благородные порывы бесполезны. (Поднимает и подает Наталье Павловне сумку.) Идите же, неужели вы не видите, что я не хочу объясняться при вас. У меня нет документов на эту машину.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Конечно, у вас их нет. Они у меня. (Не дав Мише опомниться, ставит сумку на сиденье и уходит направо.)

Миша потер виски, пытаясь осознать происшедшее. Сел на сиденье. Зло ткнул пальцем в клавишу магнитофона. Зазвучала громкая музыка.

А л е н а (вбегает, роется в своей корзине). А вот этого я ему не позволю. Ни в жисть. Если и куплю, то на свои. (Находит деньги, завязанные в носовой платок, бежит, возвращается, выключает магнитофон.) Не в чистом поле, не хулигань. (Убегает.)

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (входит). Нам великодушно разрешили постоять здесь еще десять минут.

М и ш а (стучит себя по лбу). Идиот! Не догадаться, на чьей машине отец приехал за чемоданом. Не сообразить, почему здесь валяется учебник с вашей фотографией. (Вышел из машины, встал перед Натальей Павловной, требовательно, в упор.) Два дня вы играете со мной в кошки-мышки. Зачем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (со своей обычной улыбкой). А разве я затеяла эту игру?

М и ш а. Почему вы следили за мной?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я не следила. Напротив вашего дома живет моя подруга. Когда Константин Алексеевич ушел за чемоданом, я поднялась к ней. Не могла же я знать, что, выйдя из подъезда, увижу, как вы угоняете мою машину.

М и ш а. А откуда мне было знать, что она ваша, а не казенная? Нормальные люди ездят на «Жигулях».

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Нормальные люди не угоняют машины. Выбор, который вы оставили мне, был невелик. Либо рассказать Алене и Роману, что вы катаете их на угнанной машине, либо заявить в милицию. Я выбрала третье — путешествие на юг.

М и ш а. Еще бы! Вам представилась возможность понаблюдать за мной в микроскоп.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я не верю, что вы так дурно истолковали мой поступок. Мне представилась возможность уберечь от волнений вашего отца.

М и ш а. И ждать, когда придется подстелить соломку, чтобы я сдуру не покалечил башку.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (весело). Не вижу в этом ничего плохого. Вы воспитанный юноша. Поблагодарите меня, и не будем больше возвращаться к этому.

Голос по радио: «Внимание! Заканчивается регистрация билетов и оформление багажа на рейс пятнадцать девяносто четыре, Симферополь — Москва».

М и ш а. Нам не удастся выяснить, кто из нас прав, иначе самолет улетит без вас. (Тянется за сумкой Натальи Павловны, но вдруг сообразив.) А что же будет с машиной?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. А что с нею должно быть?

М и ш а. Вы летите в Москву. Не может же она дожидаться вас здесь, под знаком.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (с комическим отчаянием). Видите ли, Миша… Ох, даже не знаю, с какой стороны подойти.

М и ш а (предчувствуя подвох). Если припасли для меня что-нибудь еще, можете и без заходов. Лупите в лоб.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Дело в том, что улетаю не я.

М и ш а. Да? А кто?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы.

М и ш а (оторопело). Зачем?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Все за тем же. Вам надо утром быть в Москве. Мне показалось, у вас пропало желание ценою собственной искалеченной судьбы наказывать Елену Сергеевну и отца. (Предупреждая его возражение.) И не вынуждайте меня прибегать к уловке ростовщика. Вы обещали выполнить мою просьбу. Я прошу вас улететь. По векселю надо платить. (Протягивает билет.) Алене и Роману я все объясню.

М и ш а (снял очки и потер переносицу, как это делают близорукие люди после тяжелой работы. Помедлив, взял билет, с горькой усмешкой). Еще никому не удавалось в один день капитулировать дважды. Мне удалось. (Надел очки, пытаясь за иронией спрятать смущение.) Надеюсь, больше у вас ничего не припасено?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Нет. Счастливого пути. (Легонько, шутя, подтолкнула его и когда он отошел на несколько шагов.) Разве что пустяк. Я подумала: а вдруг бы вам захотелось провести неделю в нашей компании? Ведь у каждого путешествия есть цель, и ее надо достичь.

М и ш а (без упрека). Вы-то своей достигли.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я о Лягушачьей бухте.

М и ш а. Уж не хотите ли вы купить мне обратный билет, Москва — Симферополь?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (легко). Он уже куплен. Сегодня утром Константин Алексеевич был в авиакассе. Завтра вечером вы сядете в самолет, а я встречу вас здесь.

М и ш а (на несколько секунд лишился дара речи). Вы были настолько уверены, что я соглашусь улететь?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Я была уверена, что вы не дадите обиде восторжествовать над вашим умом.

М и ш а (с иронией). Благодарю вас. (Жестко.) Если вы так верите в мой ум, поверьте в то, что даже желанию поплескаться в Лягушачьей бухте я не дам взять верх над моим чувством долга. Нас в доме мужчин было двое. Теперь я остался один. Прощайте.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (помедлив, кивком согласилась со сказанным Мишей). Что ж, ни пуха ни пера.

М и ш а (неожиданно для самого себя возвращается и целует Наталье Павловне руку). К черту. (Убегает.)

Едет машина по извилистой, спускающейся от перевала дороге. Третье и последнее утро нашего путешествия на юг. За рулем  Р о м а н, рядом с ним — А л е н а, сзади — Н а т а л ь я  П а в л о в н а.

Р о м а н (с пафосом). Да ведь за-ради одной только этой флоры стоило сюда прикатить! Вот Мишка меня в жлобы записал, а я жалею, что он вместе с нами не наблюдает эту красоту.

А л е н а. Когда экзамен-то у него?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а (взглянув на часы). Сейчас.

А л е н а (запричитала, обращаясь к небесам). Ну, Мишка Струнников, ну шалопут! Это если бы ты в консерваторию поступал да тебе бы симфонический концерт надо было перед приемной комиссией сыграть — ладно, путешествуй, набирайся вдохновения. Но химия — она ведь знания требует, а не тонкости души. Это ж только слаборазвитый может перед экзаменом на полторы тыщи километров укатить. Да чтоб ты провалился! Да чтоб тебе пусто было!

Р о м а н. Ты чего несешь? Что Мишка сделал тебе?

А л е н а. Ругаю, пока он экзамен сдает. Полагается так. Наталья Павловна, а ну как не поступит?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Поступит. Три экзамена он уже на пятерки сдал, а этот — последний. Химию он знает не хуже, чем Роман мотор.

Р о м а н. Когда он вас во все это успел посвятить?

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Когда вы были в магазине.

Р о м а н. Вот ведь, Натали, не знаешь, где потеряешь, где найдешь. Я его после телеграммы уважать перестал, а он широту проявил. Улетел, а машину оставил. Богатырь духа. Не забыть бы потом на техпаспорт взглянуть.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Техпаспорт в порядке. И договоримся: за рулем сидите вы, с ГАИ объясняюсь я.

А л е н а. Нас трое. Неужто не поверят, что не на ворованной машине едем?

Р о м а н. Поверят. В крайнем случае, клиентов в свидетели позову. Тут москвичей — вагон. Хотя бы того, которому вчера вечером в мотеле свечи менял. (Подчеркнуто.) Даром.

А л е н а. А как же иначе. Дорога. Взаимовыручка в беде.

Р о м а н. Борись, борись со мной. Ну, а что будет, если вдруг я тебя замуж позову?.

А л е н а. Может, соглашусь. А может, и нет.

Р о м а н. Семье материально-техническая база нужна. А ты нас обрекаешь на что?

А л е н а. Ничего, по крайности, согласно стихам будем жить.

Р о м а н. Это как?

А л е н а. А честно. И не стыдясь. (Декламирует.) «Кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей, трусливый раб и прочее».

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Осторожно. Впереди еще один крутой поворот.

Р о м а н. Не еще один, а последний. Последний поворот перед чудом. Алена, железобетонная радость моя, и вы, Натали, закройте глаза. (Поворачивает руль направо, потом тормозит.)

Машина остановилась. На круге появился кипарис.

Торжественный момент!

А л е н а (с закрытыми глазами). Если торжественный, шляпу давай.

Роман достает с заднего сиденья и надевает ей на голову нелепую соломенную шляпу с огромными полями.

Р о м а н. Раз! Два! Три!

А л е н а (открыла глаза, всплеснула руками). Синь-то какая! И неоглядность! Будто из космоса глядишь. Море, что ли?

Р о м а н (гордо, словно это творение его рук). Оно.

Все трое выходят из машины и идут налево, туда, где всю ширь до горизонта заполнило море. Алена из машины выходит последней. Купленные туфли, наверное, действительно очень модны, во всяком случае, острый каблук делает ее выше сантиметров на пятнадцать. Передвигается она с трудом, на подгибающихся ногах.

(Обнимает Наталью Павловну и Алену за плечи.) Алена, дарю тебе его все, аж до турецких берегов. Натали, впитывайте и проникайтесь величием природы, перед которой отступает суетность нашего бытия. Мы еще победим Марину Собко. И мы еще будем счастливы.

Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Вы добрый мальчик, Роман. Спасибо. Я счастлива. Счастлива, даже если мы не победим Марину Собко.

САЛЮТ ДИНОЗАВРАМ!

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А н н а  А н д р е е в н а — 70 лет.

В а с я — 16 лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Хорошо обставленная комната в московской квартире. Особое внимание привлекают две электрогитары, электроорган и установка ударных инструментов.

В а с я (по телефону). Ах, так? Ладно, Евсикова. Тогда кино побоку. (Достает билеты из кармана, читает.) Бельэтаж, первый ряд, середина. Рву на клочки. (Кладет билеты обратно в карман и на несколько частей возле трубки разрывает газету.) Вот, вот и вот. В Москве сто сорок восемь кинотеатров. Мало ему? Чего он ходит за нами будто прикованный? Евсикова, это печально, а не смешно. Коню понятно: влюблен. Из-за меня? Из-за меня может не ходить. В группу его не возьму. Как председатель совета дружины — устраивает. Как гитара-бас — нет. Чего несешь-то, Евсикова, сообрази! У нас не президиум, при чем тут общественный резонанс? Синкопу твой Славик не ощущает. С ним на первом же туре хана. Вынесут ногами вперед. Не уговаривай… Не уго… я не ссорюсь. Недоумеваю. Как только Славика обидят — у тебя слезы текут. А на истинных моих друзей тебе наплевать. На кого наплевать? На Коржикова, например. Он гитарист — гений, а ты хочешь, чтобы я его на Славку сменял… Погоди, звонят в дверь. (Кладет трубку рядом с телефоном, выходит в прихожую.)

Голоса: «Это квартира Воскресенских?» — «Да, проходите». Вслед за  В а с е й  в комнату входит  А н н а  А н д р е е в н а. В одной руке чемодан, в другой — спортивная сумка. Плащ, под которым строгий черный костюм. Нелепый, почти сиреневого цвета парик.

А н н а  А н д р е е в н а (радостно). Должна признаться: шестой этаж — это для меня уже высоко. (Опускается на стул.)

В а с я (удивленно разглядывая Анну Андреевну). У нас лифт.

А н н а  А н д р е е в н а. Когда-то, когда я еще жила в Москве, у лифтов были тяжелые, железные, зарешеченные двери — как в тюрьме. А у вас они то сдвигаются, то раздвигаются, то сдвигаются, то раздвигаются. Будто челюсти аллигатора. Я испугалась: а вдруг они вознамерились меня перекусить. (Смеется, затем с неожиданной серьезностью.) Ты красивый и вполне взрослый мальчик. Почти юноша. Высокий лоб. Крупные уши. Форма ушей признак музыкальности. Во всяком случае, у Рахманинова были именно такие уши. (Не замечая, что Вася смотрит на нее со все более возрастающим удивлением.) Знаешь, о чем я твердила себе всю дорогу? «Не забудь о подарке, не забудь о подарке». У вас есть холодильник?

В а с я (вежливо и отчужденно). У нас есть холодильник. У нас есть телевизор, стиральная машина и пылесос. К тому же мы не принимаем дорогие подарки.

А н н а  А н д р е е в н а (смеется, потом обрывает смех). Прости, я не поняла.

В а с я. Не надо дарить холодильник. У нас уже есть. Вы ошиблись квартирой. Профессор-невропатолог на восьмом этаже.

А н н а  А н д р е е в н а. Позволь, при чем здесь профессор? И при чем холодильник? Разве я собиралась его подарить?

В а с я. У меня создалось именно такое впечатление. (Делает шаг в сторону, как бы предлагая гостье подняться и покинуть квартиру.)

А н н а  А н д р е е в н а (весело). У тебя странная манера шутить. Но я привыкну и научусь понимать. Соседский мальчишка вчера поймал тайменя и подарил его мне. (Показывает на сумку, торжественно.) Таймень удивительная рыба — рыба чистых сибирских рек. Вечером у нас будет пир на весь мир. Ты не догадался, кто я? Нет? Но ведь это же очень просто. Очень. Ты Воскресенский-младший, так?

В а с я. Так.

А н н а  А н д р е е в н а. Твою бабушку зовут Соней. Софьей Андреевной. А меня Аней. Анной Андреевной. Я сестра твоей бабушки. Из этого вовсе не следует, что нам непременно надо кидаться в объятия. Суть человеческой близости не в генеалогическом родстве, а в духовном. Но руки друг другу нам следует пожать.

Рукопожатие.

А теперь — немедленно сумку в холодильник! Для нежной рыбы нет ничего губительнее жары.

Вася, забрав сумку, выходит.

Судя по тишине, в доме никого, да?

В а с я (возвращается, сухо). Да, я в доме один. (Помолчав.) Почему вы не сообщили о приезде?

А н н а  А н д р е е в н а. О, это нелепая история. (Осматривая комнату.) Полгода назад, после огромного перерыва, я написала Соне. В ответной открытке она пригласила меня пожить у вас. Три дня назад, когда у меня уже был билет на самолет, я дала телеграмму. Об остальном ты, конечно, догадываешься.

В а с я. Вы дали телеграмму на наш старый адрес?

А н н а  А н д р е е в н а. Естественно. Откуда мне было знать, что дом снесли? Я приехала на развалины. Пришлось разыскивать вас через справочное бюро. Я не была в Москве почти шестьдесят лет. Шестьдесят лет! А? Целая жизнь. Как тебя зовут?

В а с я. Вася.

А н н а  А н д р е е в н а. Вася. Прекрасное имя. Простое и значительное. Так звали легендарного Чапая. А меня вся знакомая детвора называет тетей Аней. Я привыкла. Попрошу и тебя: никакого отчества. Тетя Аня — и все. (Возле окна.) Тихая улица. Прекрасная квартира. Солнечная сторона. Сонина комната не там?

В а с я. Там родительская спальня. Бабушкина комната из прихожей направо.

А н н а  А н д р е е в н а (вдруг). Позволь, разве ты не знал, что бабушка пригласила меня в гости?

В а с я. Нет.

А н н а  А н д р е е в н а. Странно. Я думала, вы это обсудили на семейном совете. Какое необыкновенное скопление музыкальных инструментов. Зачем?

В а с я. Мы здесь репетируем.

А н н а  А н д р е е в н а. О, это сюрприз. Я запойный музыкальный пьяница. Алкаш. И, как видишь, сразу заметила, что у тебя музыкальные уши. На каком инструменте ты играешь?

В а с я. На этом.

А н н а  А н д р е е в н а (опешила). На барабане? (Рассмеялась.) А почему нет? Я полагаю, талантливый человек может добиться успеха, даже играя на барабане.

В а с я (хмуро). Я бездарен.

А н н а  А н д р е е в н а. Тогда обзаведись честолюбием. Я знавала людей, которым оно вполне заменяло талант. (Осматривает себя, воспользовавшись вместо зеркала открытой оконной рамой.) Сегодня я выгляжу великолепно. А? Нет? На мне парик. Мне одолжила его знакомая кассирша.

В а с я (наклонившись к телефонной трубке). Евсикова, жди, я сейчас.

А н н а  А н д р е е в н а (обернулась). Что?

В а с я. Это не вам.

А н н а  А н д р е е в н а (увидела трубку, лежащую на столе, огорчена). Я тебе помешала. Извини. Твой абонент заждался. Это нехорошо.

В а с я. Ничего, Евсикова переживет.

А н н а  А н д р е е в н а (словно оценивая). Ты строгий юноша. Юноша с характером. Все же тебе следует закончить разговор. А я пойду и помою руки. Не обращай на меня внимания. Я спущусь во двор. Уверена, что найду Соню где-нибудь на скамеечке в тени. Предстоит забавнейший аттракцион: встреча двух девочек, превратившихся в старушек.

Вася, который направился было к телефону, обернулся и внимательно посмотрел на Анну Андреевну.

(Задержавшись в дверях.) Когда возвращаются твои родители?

В а с я. В ноябре. Они на Камчатке.

А н н а  А н д р е е в н а. Да, да. Соня писала. Павлик часто в разъездах. Что они делают на Камчатке?

В а с я. Они вулканологи. Полгода на Камчатке, полгода в Москве. Я привык.

А н н а  А н д р е е в н а. «Привык»! Хорошенькая привычка! (Строго.) Не в укор твоим родителям должна заметить: я не одобряю моду доверять воспитание детей старушкам и старичкам. Старики благодушны. Их поучения и окрики никто не воспринимает всерьез. При твердом отцовском характере у ребенка гораздо меньше пробелов в воспитании.

В а с я (продолжая внимательно смотреть на нее, думая о другом). Вы обнаружили пробелы в моем воспитании?

А н н а  А н д р е е в н а (смутившись). Пробелы — сказано слишком сильно. Я не собираюсь выговаривать тебе… Но… (С мягкой улыбкой.) Ты бы мог, например, предложить мне снять плащ. И вот (кивнула на телефон) — твой абонент все еще ждет. Естественно, Соне о своих зловредных наблюдениях я не проговорюсь.

В а с я (медленно). Разве вы не знаете, что бабушка умерла?

А н н а  А н д р е е в н а (после паузы, очень серьезно и спокойно). Нет, я этого не знала. Когда?

В а с я. Три месяца назад.

А н н а  А н д р е е в н а (бесстрастно). Нам с твоей бабушкой следовало поторопиться. В старости бежишь на свидание со смертью наперегонки. Я бы хотела посмотреть ее комнату. (Медлит. Взгляд ее падает на телефонную трубку.) Кто эта Евсикова?

В а с я. Людка. Обыкновенная одноклассница.

А н н а  А н д р е е в н а. Василий, не лги. Обыкновенные одноклассницы не ждут у телефона по десять минут. (Выходит.)

В а с я (берет трубку). Людка, ЧП. Старушка ввалилась — бабушкина сестра. (Прикрывает трубку и отворачивается от двери.) Вот так прямо и ввалилась. С тайменем. Ну, Евсикова, таймень мне не родственник. Рыба он.

В дверях появляется  А н н а  А н д р е е в н а. Услышав, что разговор о ней, хочет уйти, но, почувствовав слабость, опирается рукой о спинку стула, затем садится.

(В трубку.) Полоумная какая-то. Да не рыба — старушка. Сиреневый парик. Лифта боится, говорит, на крокодила похож. Да я вообще о ее существовании не подозревал. Говорит, бабушка пригласила. Ну, Евсикова, ты даешь. Если я помру, смогу я тебя в гости позвать? Да в том-то и дело — не знала, думала, жива. Да ты что, Евсикова! У меня же к ней никаких родственных чувств. Все равно что первому встречному сказать: поселяйся, живи. Ну да, ты бы оставила — это известно. Ты тоже чокнутая — вроде бабули моей. Не случайно она превозносила тебя. Да не до нее мне: репетиция через двадцать минут.

Анна Андреевна с трудом поднимается, выходит.

Мы из гуманизма не можем старушку глушить. Играть потише? Мы — группа, нам без мощи нельзя… Ладно… Сам разберусь. (Кладет трубку, некоторое время стоит, размышляя, что предпринять.)

А н н а  А н д р е е в н а (входит). У Сони хорошая комната. Очень. И прекрасный вид из окна. В старости очень важно — вид из окна. Она долго болела?

В а с я. Она совсем не болела. Умерла во сне. Врачи сказали: оторвался тромб.

А н н а  А н д р е е в н а. Прекрасная смерть. Прекрасная. Самое страшное в смерти не умирание. Самое страшное — мысль, что близкие казнятся от бессилия облегчить твою участь. Печальный день. Очень. Уже ничего нельзя откладывать. Ничего. (Улыбнулась.) Надеюсь, Евсикова не обиделась на тебя?

В а с я. На эмоции Евсиковой мне наплевать. Хотите, я сделаю вам чай?

А н н а  А н д р е е в н а. Чай? Ах, чай. Ты добрый мальчик. Спасибо. Но сейчас мне надо идти.

В а с я. Куда?

А н н а  А н д р е е в н а. Как, разве я не сказала? В гостиницу. Я заехала только на минутку. Убедиться, что мне дали правильный адрес. Я знаю, ты хочешь предложить мне остаться. Но я решительно не умею жить в незнакомой квартире. Я делаюсь больна и не сплю по ночам. К тому же Сонина смерть для меня такая неожиданность. Надо побродить по улицам, поразмышлять. Но мы с тобой будет видеться. Непременно. Я поживу в Москве. Похожу по музеям, побываю в консерватории, в театрах. У меня обширные планы. Очень. (У двери.) Пожалуй, я до вечера оставлю у тебя чемодан. Ты любил свою бабушку? Впрочем, прости, это глупый вопрос. Не провожай меня. Нет, нет. Тебе надо собраться перед репетицией. Искусство требует сосредоточенности. Разве не так? (Выходит.)

Вася смотрит ей вслед. Хмурится. Почему-то ему не по себе. Наконец, словно решив отмахнуться от всего происшедшего, он подходит к телефону, набирает номер.

В а с я. Евсикова, все нормально. Отделался легким испугом. Ушла. «Куда-куда»! В гостиницу. Не переживай. Бойкая старушка, не пропадет. Насчет кино. Если согласна вместе с Коржиковым — можем пойти. На тот же, на шестичасовой. Билеты? Евсикова, я не мелочный. Одни порвал — другие куплю.

2

Воскресное утро. Еще в темноте раздается ритмический грохот. Когда сцена освещается, мы видим, что создает его  В а с я, пребывающий в состоянии музыкальной одержимости. Репетируя соло на ударных инструментах, он демонстрирует чудеса эквилибристики. Он играет и руками и ногами. В воздухе мелькают то барабанные палочки, то металлические щетки. Меняются ритмы, краски, звучность — от нежнейшего пианиссимо до оглушительного форте. Так продолжается две-три минуты. Где-то в середине этой музыкальной эксцентриады в дверях появляется  А н н а  А н д р е е в н а. Вася ее не видит. Анна Андреевна без парика — у нее аккуратно подстриженная седая челка. Удивление на ее лице постепенно сменяется любопытством. На смену любопытству приходит заинтересованность. Прислонившись к косяку двери, Анна Андреевна внимательно слушает, счастливо улыбаясь легкому перезвону тарелок и вздрагивая от барабанных взрывов. Наконец импровизация окончена, Анна Андреевна аплодирует.

А н н а  А н д р е е в н а. Браво! Ты виртуоз. В своем роде ты Паганини и Лист.

В а с я (обернулся, не сразу). Я ждал вас до часу ночи.

А н н а  А н д р е е в н а (приветливо). Доброе утро.

В а с я. Оставил открытой дверь — вдруг вы позвоните, а я не проснусь.

А н н а  А н д р е е в н а. Спасибо, я, как видишь, вошла. (Услышав стук в стены и потолок, с беспокойством оглядывается.) Что это?

В а с я (пренебрежительно отмахнувшись). Соседи. Мы два месяца репетируем, они два месяца стучат. (С восторгом.) Во! Который справа — скоро стену пробьет. (Словно дразня собак, громко отстукивает на барабане замысловатый ритмический пассаж.)

Стук усиливается.

Давай, давай! Половой щеткой барабана не перестучишь.

А н н а  А н д р е е в н а (сокрушенно). Какое поразительное отсутствие звуконепроницаемости!

Как бы переругиваясь с соседями, Вася отвечает им барабанной дробью.

Василий, прекрати! Немедленно! (Отбирает у него палочки, ждет, когда прекратится стук в стену.) Ты, конечно, замечательный барабанщик. Но не следует забывать: ты окружен людьми.

В а с я (протянув руку за палочками). Я — ударник.

А н н а  А н д р е е в н а (оставив этот жест без внимания). Да, возможно, ты ударник. Но ударник — это прежде всего передовой человек. Не только на производстве. Нравственно передовой. Законы общежития одинаковы для всех.

В а с я (объясняя терпеливо, со скрытой издевкой). Барабанщики носят барабаны за духовыми оркестрами на парадах и похоронах. Я не барабанщик. Я ударник. Это так называется: ударник. Не коммунистического труда. Просто — ударник. Потому что играю на ударных инструментах. (Забирает палочки.)

А н н а  А н д р е е в н а. Соседи вызовут милицию. Что будет тогда?

В а с я. Вызывали. Петька сказал: «А в чем дело, играем не по ночам. У меня, сказал, под окнами громыхает трамвай, но я милицию не вызываю, терплю». Где ваш парик?

А н н а  А н д р е е в н а. Парик? Ах, парик. (Легко.) Отправила бандеролью обратно. Я совершенно разочаровалась в нем. Возможно, это мнительность, но и у окружающих он не вызывает одобрения. На меня оглядывались на улице и в метро. (Садится в кресло.) Ах, Василий, я провела удивительный вечер. Удивительный!

В а с я. Мы с Людкой тоже. Звонили во все гостиницы. Отвечают: «Воскресенская не проживает». Людка требует: «Звони в Склифосовского». Я говорю: «Окстись! А если человек в кино? Или по улице решил погулять перед сном?»

А н н а  А н д р е е в н а. Вот именно. Человек решил погулять перед сном. Мы не в Нью-Йорке. Это у них — я читала — не только бандиты, но даже подростки нападают на стариков. Открой, пожалуйста, чемодан. Люда — это та, чья фамилия Евсикова?

В а с я. Ага.

А н н а  А н д р е е в н а. А Петя?

В а с я. Коржиков. Гитара-бас.

А н н а  А н д р е е в н а. Подай мне железную коробочку. Спасибо. У твоей бабушки и у меня девичья фамилия — Ракитины. Ты напрасно переполошил гостиницы. Бабушка вышла замуж за Воскресенского. Я по паспорту Бородина.

Звонит телефон.

В а с я (в трубку). Да? Все в порядке — нашлась. Конечно, репетируем. Как всегда, в пять. О милорд, весьма любезно с вашей стороны. (Анне Андреевне.) Это Коржиков. У его брата «Жигули». Предлагает доставить чемодан в гостиницу.

А н н а  А н д р е е в н а (поспешно). Нет-нет, поблагодари. Я отвезу на такси.

В а с я. Не требуется. Велено поблагодарить. Гуд бай.

А н н а  А н д р е е в н а (задумчиво). Ракитины. Соня и Аня Ракитины. Мы с твоей бабушкой не совсем родные сестры. Кажется, это называется — сводные. А может быть, единокровные. У нас общий отец, но матери разные. Они всю жизнь ревновали отца друг к другу. Даже когда он стал стариком. Мы с Соней виделись в детстве не больше пяти раз. Я совсем забыла, что у меня есть сестра. И вспомнила только полгода назад. Принеси мне, пожалуйста, воды. (Васе, вслед.) Холодной, пусть протечет. (После паузы.) Я вчера разговаривала с вашим дворником. Он с большим уважением отозвался о твоей бабушке. Оказывается, Соня до последнего дня работала в детской комиссии ЖЭКа. Василий, ты слышишь меня?

Вася не ответил.

Пауза.

Голова Анны Андреевны клонится на спинку кресла. Она засыпает. Вася вносит стакан воды. Решив не будить Анну Андреевну, на цыпочках подходит к телефону, набирает номер.

В а с я (громким шепотом). Евсикова, привет. Явилась. Спит. В кресле. Зачем мне задаваться вопросом, почему спит? Доживешь до ее лет — тоже как сядешь, так и уснешь. Она же сказала: буду жить в гостинице. Евсикова, да ты что?! Откуда взяла? (Долго слушает, очень удивлен. Кладет трубку. Увидев, что Анна Андреевна очнулась от сна, очень вежливо.) Доброе утро.

А н н а  А н д р е е в н а (автоматически). Доброе у… (Удивленно.) Я, кажется, задремала. Прости.

В а с я (подавая стакан, изысканно). Ну что вы, спите на здоровье. Даже врачи считают: человеку изредка необходимо поспать. У нас есть подушечка. Думка. Я принесу.

А н н а  А н д р е е в н а. Никаких подушечек. Я совершенно бодра. Я где-то вычитала: человеку для восстановления сил необходимы лишь первые пять — десять минут сна.

В а с я (с преувеличенным, не обещающим ничего хорошего любопытством). Как? Неужели только пять — десять минут?

А н н а  А н д р е е в н а. Представь себе. Так было написано. Продолжительный сон — атавизм.

В а с я. Очень интересно.

А н н а  А н д р е е в н а (доверчиво). Ты находишь? Когда я прочитала статью, я подумала: а не здесь ли ключ к продлению жизни? Ведь мы ежедневно теряем во сне ее третью часть.

В а с я. Да! Какая чудовищная расточительность! А что вы скажете о привычке к еде? Завтрак, обед, ужин. Это час в день, а то и все полтора. Как следствие, не менее четверти часа человечество проводит в клозетах. Если перемножить на количество дней — около четырех суток в году.

А н н а  А н д р е е в н а (несколько удивлена). Мне кажется, ты преувеличиваешь. Хотя здесь тоже есть над чем поразмышлять.

В а с я (с учтивостью иезуита). Ваша таблетка. Позвольте напомнить, вы держите ее в руке.

А н н а  А н д р е е в н а. Спасибо, дружок.

В а с я. Кстати, о гостинице. Надеюсь, вы хорошо спали?

А н н а  А н д р е е в н а. Да-да, я спала хорошо. (О лекарстве.) Это безобидная таблетка — аллохол. Я принимаю ее профилактически. Вообще-то, тьфу-тьфу, я совершенно здорова. Если не считать некоторой сердечной слабости, что в моем возрасте совершенно естественно.

В а с я. Здоровье — это тоже ключ к продлению жизни. Но как быть со странной болезнью, которая обнаружилась у вас только вчера?

А н н а  А н д р е е в н а (испуганно). Тебе кажется, я больна?

В а с я. Эта болезнь называется раздвоением личности.

А н н а  А н д р е е в н а (в недоумении). Раздвоение личности?!

В а с я. Редкий недуг. Надеюсь, вы слышали о нем?

А н н а  А н д р е е в н а. Да, что-то припоминаю. Из области психиатрии.

В а с я. Нет, из области фантастики. Человек может находиться одновременно в двух точках пространства. Например, в гостинице и вон там — во дворе (Оставив ёрничество, сердито.) Почему вы всю ночь провели в нашей беседке?

А н н а  А н д р е е в н а. Позволь, с чего ты это взял?

В а с я. В шесть часов утра вас видел наш участковый.

А н н а  А н д р е е в н а. Участковый? Совершеннейший вздор!

В а с я. Он шел на рыбалку. Вы спросили у него, который час.

А н н а  А н д р е е в н а. Это была не я. Зачем мне спрашивать, который час, когда у меня на руке часы.

В а с я. Спросонья все спрашивают, который час. Вы спали на скамье, и он вас разбудил.

А н н а  А н д р е е в н а. Зачем мне спать на скамье, имея прекрасный номер в гостинице?

В а с я. Тетя Аня, вы не умеете врать.

А н н а  А н д р е е в н а (пытаясь перейти в наступление). Василий, я твоя двоюродная бабушка. Не смей заявлять, будто я не умею врать. Это невежливо. Взрослые не врут. В крайнем случае — лгут.

В а с я. Вы не умеете лгать.

А н н а  А н д р е е в н а (в запальчивости). Я умею лгать! Вернее, я не умею лгать. Ты меня запутал. Мне совершенно незачем прибегать ко лжи.

В а с я. Участковый сказал: «Москва не каменные джунгли, и у нас нет бездомных стариков». Разве не так?

А н н а  А н д р е е в н а. Не знаю, не помню. Мало ли что может сказать спешащий на рыбалку капитан!

В а с я. Вот! Если в беседке были не вы, откуда вы знаете, что участковый — капитан? И если вы ночевали в гостинице, почему сказали капитану, что живете у Воскресенских?

А н н а  А н д р е е в н а (после паузы). Откуда тебе известно, что сказал участковый?

В а с я. Капитан Евсиков — Людкин отец. Людка орет, что я негодяй. Орет, что мне наплевать на бабушкину память. Скажите этой припадочной, что вы сами захотели жить в гостинице. А если вам охота разыгрывать американского безработного и ночевать в беседке — я здесь ни при чем!

А н н а  А н д р е е в н а (поспешно). Да-да, конечно, я скажу. Непременно. Ты здесь ни при чем. Я поступила опрометчиво. Ты меня должен простить. Я долго бродила по городу, утратила ощущение времени. Когда я приехала за чемоданом, была уже ночь. Я подумала: подожду-ка до утра. Тем более в такую духоту действительно легче дышать во дворе.

В а с я. Вранье!

А н н а  А н д р е е в н а. Василий! Что это за словечко — вранье?

В а с я (кричит). Вранье — это ложь! Нет у вас номера в гостинице.

А н н а  А н д р е е в н а. Я не желаю разговаривать с тобой, пока ты не перестанешь кричать и размахивать руками.

В а с я (так же). А что вы можете сказать, если я перестану кричать?

А н н а  А н д р е е в н а (спокойно). Да, у меня нет номера. Но мне его твердо обещали. Сегодня утром в прекрасной гостинице «Метрополь» освободится четырехкомнатный «люкс». Я могу жить в нем неделю. Потом туда въедет американский миллиардер.

В а с я. Зачем вам четырехкомнатный люкс?

А н н а  А н д р е е в н а. Такой роскошный «люкс» мне действительно ни к чему. Тем более я не американский миллиардер. Но это единственное, что они могут мне предложить.

В а с я. Будете жить в бабушкиной комнате.

А н н а  А н д р е е в н а. Василий, я уже сказала, что не умею спать в незнакомой квартире.

В а с я. А вы попробуйте. Незнакомые беседки ничем не лучше незнакомых квартир.

А н н а  А н д р е е в н а. К тому же я вообще решила сегодня же вернуться домой.

В а с я. Домой? А ваши обширные планы?

А н н а  А н д р е е в н а. Я передумала. Я улетаю. Сейчас я пойду на остановку такси.

В а с я. Если вы пойдете на остановку такси, то через двадцать минут в этой квартире будет лежать труп.

А н н а  А н д р е е в н а. Боже мой! Чей?

В а с я. Мой. Вы не знаете Евсикову. Она меня убьет.

А н н а  А н д р е е в н а. За что ей тебя убивать?

В а с я. Они с бабушкой были помешаны друг на друге. Людка не простит, если я не окажу бабушкиной сестре королевский прием.

А н н а  А н д р е е в н а (встает, с достоинством). Василий, я уеду. Возможно, я бы осталась на два-три дня. Но только из уважения к твоему желанию. Сейчас мы выяснили: твоими побуждениями руководит не дух гостеприимства, а страх быть убитым своей одноклассницей. Передай Евсиковой, что я прошу о снисхождении к тебе. Подай чемодан.

В а с я. Я вас никуда не пущу!

А н н а  А н д р е е в н а. Ну же, я просила подать чемодан.

В а с я. Нет.

Анна Андреевна идет к двери. Вася, опередив ее, хватает чемодан, оставив между собой и Анной Андреевной барабаны и тарелки.

А н н а  А н д р е е в н а. Василий, не доводи меня до крайности. Я рассержусь.

В а с я. Я тоже.

А н н а  А н д р е е в н а. Ты обязан вернуть мой чемодан.

В а с я. Нет.

А н н а  А н д р е е в н а (ударяя коробочкой с лекарством по металлической тарелке). Да.

В а с я (ударяя в большой барабан). Нет.

А н н а  А н д р е е в н а (сопровождая восклицания ударами). Да! Да! Да!

В а с я (отвечая ударами по барабану). Нет! Нет! Нет!

Ожили стены — в музыкальную перебранку вступили соседи.

А н н а  А н д р е е в н а (неожиданно ослабев). Боже мой, я совершенно забыла об отсутствии звуконепроницаемости.

В а с я. Я буду лупить, пока не скажете, что остаетесь. (После нескольких ударов.) Ну как?

А н н а  А н д р е е в н а. Василий, это бесчестно. Это шантаж.

В а с я (хитро). К тому же я думал, вы из тех, кто выполняет свои обещания.

А н н а  А н д р е е в н а (гордо). Конечно, я из тех, кто выполняет свои обещания! Не понимаю, что ты имеешь в виду.

В а с я. Я имею в виду тайменя. Вы обещали нам пир на весь мир.

Пауза. Свет гаснет.

3

Через несколько дней.

А н н а  А н д р е е в н а (по телефону). Спасибо. Я говорю: спасибо. Я растрогана. Совершенно. Я дам телеграмму, поблагодарю. Живу удивительно. Насыщенность? Насыщенность полная. Сегодня, например, посетила выставку молодых художников. Впечатление захватывающее. Я напишу подробно. Говорю: подробно все напишу. Оленька, из какой комнаты ты говоришь? Неужели прямо из бухгалтерии? Какое везение. Пожалуйста, обернись к окну и посмотри на Енисей. Смотришь? (Закрыв глаза.) Какое счастье, правда? Какая непреходящая красота! Что? А, да, конечно, — и мощь. Я вижу все это мысленным взором. Заканчиваем, заканчиваем. Оленька, еще раз спасибо за радостную весть. Всем, всем привет. Да, да, так и скажи: передавала привет из Москвы. Целую тебя. (Кладет трубку, некоторое время стоит, взволнованная разговором.)

В а с я (возвещая о своем приходе, из прихожей). Теть Ань!

А н н а  А н д р е е в н а (встрепенулась). Я здесь. Немедленно мыть руки и за стол. (Хлопочет у стола.)

В а с я (входит, изумлен). У нас праздник?

А н н а  А н д р е е в н а (торжественно). Василий, я посоветовалась с Людой. Довольно моститься у кухонного стола. Будешь питаться здесь. Ты видишь — я надела передник. Я никогда ни за кем не ухаживала. Надеюсь, ты разрешишь мне ухаживать за тобой?

В а с я. Ха! Зачем вы достали бабушкино серебро?

А н н а  А н д р е е в н а. Мы не кощеи бессмертные — зачем нам сокровища в сундуках?! Это салат из яблок, капусты и майонеза. Недорого и питательно. Вкусно?

В а с я. У-у.

А н н а  А н д р е е в н а. Какие новости в школе?

В а с я. В школе не бывает новостей.

А н н а  А н д р е е в н а. Василий, не притворяйся инертным. Мы окружены новостями. Они поджидают нас на каждом шагу. (Открывает крышку супницы.) Этот суп в кулинарной книге называется «суп из баранины». Не горбись. И не обожгись. Мне хочется тебя расшевелить и вернуть тебе интерес к жизни. Я нашпигована новостями. Изнемогаю от впечатлений. Правда, в моем положении это неудивительно. Музей Революции. Музей Ленина. Третьяковка. Выставка молодых художников. Малый театр. Театр на Малой Бронной. И это всего за неделю.

В а с я. Почему вы стоите?

А н н а  А н д р е е в н а. Я взволнована. Тому есть причина. Когда я взволнована, я всегда стою. Я многие годы проводила в нашем коллективе политическую информацию. Это очень важно — жить жизнью общества, знать, что происходит на планете. Сегодня тебя не могли бы не встревожить провокация израильской военщины и положение в Иране. (Многозначительно, ей не терпится об этом рассказать.) Сегодня произошло еще одно удивительное событие. Передавали сообщение о присуждении Нобелевской премии нашему замечательному физику. И представь, в это время был междугородный звонок. Мне сообщили, что я тоже награждена.

В а с я (оторопел). Вы получили Нобелевскую премию?

А н н а  А н д р е е в н а. Нобелевскую премию? Нет, меня наградили грамотой Саяногорского горкома комсомола. Для рядовой общественницы-пенсионерки это очень почетно. Разве не так?

В а с я (долго смотрит на Анну Андреевну, совсем не уверенный в ее искренности). Теть Ань, есть разница между медалью за спасение утопающего и Звездой Героя Советского Союза?

А н н а  А н д р е е в н а. Конечно. Медаль круглая, а звезда — это звезда.

В а с я. Другой разницы нет?

А н н а  А н д р е е в н а. Я отвечу так: если на помощь утопающему бросается человек, не умеющий плавать, — другой разницы нет.

В а с я. Тогда почему за спасение утопающих не дают Звезду Героя?

А н н а  А н д р е е в н а. Почему? Наверное, потому, что спасать утопающих бросаются только хорошие пловцы. Василий, я понимаю тебя. Ты подтруниваешь надо мной. Тебе смешна моя гордость. В таком случае должна тебе заметить: меня награждали не только грамотами. Я еще и лауреат областного конкурса. Когда-то в Народном театре я исполнила роль Софьи в бессмертном творении Грибоедова «Горе от ума». (Помедлив.) У меня есть для тебя маленький сюрприз. Вот.

В а с я (смотрит на лежащий на столе объемистый конверт). Что там?

А н н а  А н д р е е в н а. Там я. Вернее, там моя жизнь. Фотографии.

В а с я (без энтузиазма достает фотографию, долго на нее смотрит, убежденно). Это не вы.

А н н а  А н д р е е в н а (поправляя прическу, со вздохом). И твоя бабушка на фото не похожа на Сонечку — худенькую девочку с косичками. С возрастом люди меняются. Увы.

В а с я. Меняются, но не настолько. Это коза.

А н н а  А н д р е е в н а. Коза?! Покажи. Господи, ты меня напугал. Это не коза, а косуля. В заповеднике, где я работала, пытались их приручить. За косулей дом, у дома крылечко, на крылечке я. Как видишь, в молодости я была другой.

В а с я (продолжая смотреть на фото). Да, вы носили усы.

А н н а  А н д р е е в н а. С усами директор. Я — рядом, в платке. Ты выбрал неудачное фото. (Высыпает фотографии на стол.) Вот здесь я видна хорошо.

В а с я. Что у вас на голове?

А н н а  А н д р е е в н а (гордо). Красная косынка! Тридцатые годы. Кузбасс. А это уже Сибирь. Видишь — в руках уже не кайло, а счеты. Я уже окончила институт. Я экономист. Мой муж шутил: «Маркс был просто экономистом, ты — старший экономист».

В а с я. Где ваш муж?

А н н а  А н д р е е в н а. На этой фотографии он здесь.

В а с я. Здесь дырка.

А н н а  А н д р е е в н а. Когда мы разошлись, я вырезала его. Я тебе говорила о таланте и честолюбии. Так вот, он не был талантлив. Но честолюбие повелевало ему непременно быть выше других. Он делал карьеру нечистыми руками. Льстил, подхалимничал, пользовался принципом «ты — мне, я — тебе». Здесь я среди женщин — председатель женотдела. Меня всегда выдвигали на общественную работу. Говорили: ты с огоньком. Это я на строительстве Красноярской ГЭС. Здесь — рядом с космонавтами и министрами на перекрытии Енисея. Саяно-Шушенская ГЭС. Конечно, я завидую Соне — у нее была семья, внук, размеренная жизнь. Но и Соня могла бы мне позавидовать. Пусть я жила вдали от столицы, но, господи! — сколько я встретила интересных людей. (По поводу телефонного звонка.) Я подойду. (В трубку.) Здравствуй, Петя. Если он нужен не очень срочно, позвони через несколько минут. Хорошо, я передам. (Кладет трубку.) А это — мой дом. Не весь, конечно. У меня комната четырнадцать с половиной метров. Из моего окна замечательный вид на Енисей.

В а с я. Что он сказал?

А н н а  А н д р е е в н а. Что-то про джинсы, которые висят в твоей комнате на стуле. Ах да, он сказал: обрадуйте Васю, я договорился — их можно купить. За стольник.

В а с я. Обрадуются предки, когда получат телеграмму.

А н н а  А н д р е е в н а. Ты хочешь телеграфировать родителям о покупке штанов?

В а с я. Деньги в семье зарабатывают они.

А н н а  А н д р е е в н а (подумав). Завтра возьмем деньги с моего аккредитива. Впрочем, посмотрю в сумочке — у меня должна быть еще изрядная сумма. Что значит стольник?

В а с я. Стольник значит стольник. Сто рублей.

А н н а  А н д р е е в н а. Сто рублей за парусиновые штаны?

В а с я. За джинсы.

А н н а  А н д р е е в н а. Но джинсы и есть парусиновые штаны. Даже если туда вшита золотая «молния» — это грабеж. Знаешь, какая у меня была зарплата? Сто двадцать рублей. Это неприлично — покупать за такую цену штаны.

В а с я. А Коржиков говорит, неприлично работать за сто двадцать рублей. Кто прав?

А н н а  А н д р е е в н а (медленно идет в прихожую, задержавшись в дверях). Сто двадцать рублей — нормальная зарплата. Вполне достаточная для одной. Я не роскошествовала, но и не отказывала себе ни в культурных развлечениях, ни в еде. Я даже каждый месяц откладывала по двадцать рублей. Ты не знаешь цены деньгам. Это печально. Прости, что я вмешиваюсь в твою жизнь, но тебе не следует покупать эти штаны. (Выходит.)

4

Через неделю.

А н н а  А н д р е е в н а (по телефону). Я не волнуюсь — я недоумеваю. Людмила, не оправдывай его. Василий ушел в четыре, а сейчас шесть. Сегодня особенный день. Людмила, я не согласна с тобой. Он может и не желать этого, но близкие обязаны с его желанием не посчитаться. А от тебя я ничего подобного не ожидала. Могла сказать неделю назад. Известие застало меня врасплох. Я мечусь. Успела только в ближайший магазин, хотя в ближайших магазинах никогда не бывает нужных продуктов. А если бы ты знала, где я достала цветы! Нет, не желаю принимать твою помощь. Не понимаешь, почему? Я решила тебя наказать. Придешь, как и остальные, к семи. (Трагически.) Людмила, у меня подгорает пирог. (Поспешно выходит.)

Некоторое время сцена пуста. Затем входит  В а с я. Омрачен. Слоняется по комнате, затем подходит к окну. Пауза.

(Обнимая огромную вазу с цветами, возвращается. Ставит вазу на стол и только тогда замечает Васю.) Василий! Ты огорчаешь меня. Где ты был?

В а с я (не оборачиваясь). Бродил по улицам.

А н н а  А н д р е е в н а. Бродил по улицам? С кем?

В а с я. Один.

А н н а  А н д р е е в н а. Когда по улицам брожу я — это естественно. Это мой стиль. Твой стиль — играть на барабане или валяться на кушетке. Если человек неожиданно изменяет своему стилю, значит, он выбит из колеи. Василий!

В а с я (оборачивается). Да?

А н н а  А н д р е е в н а. Ты выбит из колеи?

В а с я (не сразу). Нет. Откуда столько цветов?

А н н а  А н д р е е в н а. С кладбища.

В а с я. С кладбища?! Вы их утащили с могил?

А н н а  А н д р е е в н а (смеется). Я их купила в киоске возле кладбищенских ворот. (Целует Васю в лоб.) Поздравляю тебя с днем рождения. Не удивляйся. Об этой знаменательной дате я узнала из телеграммы родителей. (Любовно поправляя букет.) Гвоздики — цветы с революционной традицией. Они прекрасны. А прекрасные цветы равно хороши и в дни радости и в дни печали.

В а с я (усмехнувшись). Тогда этим повезло. Они пригодятся сразу и для того и для другого.

А н н а  А н д р е е в н а (обеспокоившись). Василий, ты что-то скрываешь.

В а с я (хотел что-то сказать, передумал). Клавка из соседней квартиры сообщила, что вы заплатили им за разбитую чашку. Зачем?

А н н а  А н д р е е в н а. О соседях мы поговорим попозже. Я приготовила тебе сюрприз.

В а с я. Сюрприз вы приготовили соседям. Зачем вам оплачивать их разбитые черепки?

А н н а  А н д р е е в н а. Это не черепок, а старинная фарфоровая чашка Кузнецовского завода. Она стояла на полочке. С обратной стороны вот этой стены. Возможно, ваша музыка не виновата, что от нее вибрируют стены. Но и чашка не виновата. Она соскользнула с полки и разбилась. За причиненные убытки надо платить.

В а с я. Вы что, ходите раскуривать с соседями трубку мира?

А н н а  А н д р е е в н а. Я налаживаю добрососедские отношения. Это в духе времени — налаживать добрососедские отношения. Больше всего нам повезло с соседом над нами.

В а с я. Поберегитесь. У соседа над нами — бульдог.

А н н а  А н д р е е в н а. У соседа над нами — персидский ковер. Я слушала, а он спустился и стучал на барабане. Слышимость ноль.

В а с я (кричит). Если соседи подумают, будто мы испугались, они сменят щетки на отбойные молотки. Мы не орем пьяные песни, мы репетируем. Мы заставим их это понять. Мы скоро купим новый мощный усилитель. Си вис пацем пара беллум.

А н н а  А н д р е е в н а. Что это значит?

В а с я. Это значит: хочешь мира — готовься к войне.

А н н а  А н д р е е в н а. Кто это сказал?

В а с я. Это изречение древних римлян.

А н н а  А н д р е е в н а. Я спрашиваю: кто сказал это тебе?

В а с я. Коржиков.

А н н а  А н д р е е в н а (печально). Он начитанный мальчик — Петя Коржиков. Он многому тебя научил. Но я предпочитаю русскую поговорку: худой мир лучше доброй ссоры. Вам не придется воевать. Я хотела рассказать об этом позже. Но раз уж зашла речь. Вот. (Раскладывает на столе лист бумаги.)

В а с я. Что это за цифры?

А н н а  А н д р е е в н а. Будем исходить только из фактов. Вы хотите играть на своих электрических инструментах? Вы на это имеете право. Соседи хотят тишины и покоя? Им тоже в этом праве нельзя отказать. Но вы ведете с соседями трехмесячную борьбу.

В а с я (напоминая). Мы боремся за свободу.

А н н а  А н д р е е в н а. Возможно. Но Карл Маркс сказал: «Никто не борется против свободы, борются только против свободы других». Посмотри на эту схему. Слева — номера квартир, соприкасающихся с этой комнатой. Справа — распорядок дня каждого из жильцов. В квартире семьдесят четыре живут супруги Уфимцевы. Пенсионеры. Выходят на прогулку с пяти до семи. Здесь живет прекрасный человек Василий Митрофанович Колесников. Ветеран Великой Отечественной войны. Бывший пулеметчик.

В а с я. Почему бывший? Разве вы не слышите, как он стучит в стену? Та-та-та-та! Я думал, он это проделывает щеткой, а оказывается, он притащил с войны пулемет.

А н н а  А н д р е е в н а (пропустив Васину остроту мимо ушей). Он кончает работу в шесть, домой приходит в семь. У соседа с бульдогом, как я уже говорила, — персидский ковер. Остается — вот здесь — семья Мурашовых. Бабушка, ее сын с невесткой и семимесячный внук. Сын с невесткой учатся в школе рабочей молодежи. Бабушка глуха как пень. Но от вашей музыки пугается и плачет ребенок.

В а с я. Семимесячный ребенок стучит палкой по потолку?!

А н н а  А н д р е е в н а. Стучит бабушка. Но к этому ее побуждает вид плачущего внука. Бабушка старенькая. Поэтому я сама буду прогуливать ребенка. С пяти до семи. Это то самое время, когда никого из соседей не бывает дома. Эти два часа вы можете ходить на голове.

В а с я (задумчиво). Не надо нас оскорблять. Мы не ходим на голове, мы репетируем.

А н н а  А н д р е е в н а. Прости. Я прибегла к терминологии соседей.

В а с я (после паузы). Неглупо. Нам тоже удобно с пяти до семи.

А н н а  А н д р е е в н а (радостно). Вот видишь! Стоило только твоей двоюродной бабке пораскинуть умишком…

Вася, словно вспомнив о чем-то, поднимает голову и долго смотрит на Анну Андреевну.

Ты хочешь что-то сказать?

В а с я (отрицательно покачал головой). Спасибо за подарок.

А н н а  А н д р е е в н а. Кстати, о подарке. (Протягивает сверток.) Это настоящий деньрожденный. Видишь, он даже перевязан ленточкой. Развяжи.

В а с я (развертывает сверток). Ха! Разрази меня гром, если это не те самые джинсы! Теть Ань, вы удивительное, невообразимое, ископаемое существо!

А н н а  А н д р е е в н а. Прошу тебя, не цитируй Петю Коржикова.

В а с я. Коржиков здесь ни при чем.

А н н а  А н д р е е в н а. При чем. Я слышала, он назвал меня динозавром. Это несправедливо, динозавры вымерли, а я, как видишь, жива. Я не обижена на Петю. Совершенно. Тем более сейчас. Эти парусиновые штаны были почти проданы какому-то знаменитому киноартисту. По моей просьбе Петя кинулся вдогонку, и вот — они здесь и твои.

В а с я (рассматривая наклейку и пробуя «молнию»). А кто неделю назад запретил мне их покупать?

А н н а  А н д р е е в н а. Да, я веду себя непринципиально. Увы. Но одно дело, когда это просто предмет мужского туалета, другое — когда он превращается в подарок ко дню рождения.

В а с я (вздохнув, заворачивает джинсы). Такой подарок я принять не могу.

А н н а  А н д р е е в н а. Можешь. Мы даже не станем считать это подарком. Совершим товарообмен. Ты купишь мне домашние тапочки. С помпончиками. Я присмотрела. Мои совершенно износились. Я хотела надеть Сонины, они оказались малы.

Вася протягивает ей сверток.

Василий! Ты хочешь обидеть меня? В такой день? Немедленно улыбнись и поцелуй меня вот сюда. (Подставляет щеку.)

В а с я (помедлив). Спасибо. В придачу к тапочкам получите летнее платье. Вашему костюму пора отдохнуть.

А н н а  А н д р е е в н а (весело). А у меня есть платье. И не одно. Конечно, в такую жару черный костюм несколько удивляет. Но я в Москве! Каждый день театры, музеи, почти официальные визиты к соседям. У меня правило: по торжественным дням я надеваю только его. Который час?

В а с я. Половина седьмого.

А н н а  А н д р е е в н а. Так много? Тогда караул! Ступай переоденься. В семь часов пожалуют гости.

В а с я. Гости? Зачем?

А н н а  А н д р е е в н а. В день рождения нельзя без гостей.

В а с я (кричит). Я не хочу праздновать! Кто их позвал?

А н н а  А н д р е е в н а. Ты.

В а с я. Я? Не помню. Наверное, я это сделал во сне. Бродил как лунатик и скликал всех на пир.

А н н а  А н д р е е в н а (спокойно). Во-первых, не беснуйся. Во-вторых, не всех, а только друзей. В-третьих, позвал их действительно не ты. От твоего имени это сделали Люда и я.

В а с я (так же). Если вам приспичило праздновать — валяйте. Только без меня. Сегодня мне не до веселья.

А н н а  А н д р е е в н а (не сразу). Мне кажется, пора сказать, что случилось. А? Нет? Я пойму.

Вася молчит.

Неприятности в школе?

Вася молчит.

Вашу прекрасную музыкальную группу не допустили к конкурсу?

Вася молчит.

(Весело.) В таком случае, у нас все хорошо. С Людой мы не в ссоре. Родители здоровы. Встряхнись и скажи себе: пустое, просто я встал сегодня с левой ноги. У меня возникла идея. Давай до прихода гостей чокнемся с тобой по-родственному, вдвоем. Ты не возражаешь?!

Вася не отвечает.

Ты мужчина — налей.

Вася открывает бутылку вина, наполняет стаканы.

Сядем. Нет, ты сиди, а я буду стоять. Я произнесу тост. Василий! Всю жизнь у меня было много прекрасных друзей. Но так случилось, я пережила всех. Однажды я посмотрела на себя в зеркало и увидела, что я тоже старуха. Василий, не возражай и не пытайся меня утешить.

Василий и не возражает.

Возможно, я еще не та старуха, которой показалась себе в ту минуту. Но я поняла: новые друзья уже никогда не смогут заменить мне старых. Я почувствовала одиночество. И тогда вспомнила: в Москве у меня есть Соня, сестра. Я говорила тебе — мое детство прошло в суровые годы. Революция. Потрясение мира. Брат против брата. Сын против отца. Разрушались кровные узы. Людей объединяла вера — духовное родство. Время многое сгладило, сделало людей терпимее к чужим взглядам. Но я осталась прежней. Умом понимаю: сестра, брат, родня. Но что до того, если по духу они мне чужее чужих. Кандальные узы родства! Предрассудок, искалечивший не одну жизнь. С соседями можно разъехаться. Родственников, даже если они мерзавцы, надо терпеть. Я ехала сюда не без опаски. Ехала к чужим людям только потому, что кто-то кому-то когда-то при рождении пришелся сестрой. Василий! Я прочитала Сонины записи. Размышления о прочитанном, впечатления о встречах с людьми. Твоя бабушка была чистый, душевный, бесхитростный человек. Она и ее друзья могли бы стать моими друзьями. Прости, я взволнована. Я сейчас продолжу. Я прочитала в журналах статьи Павлика — моего племянника, твоего отца. Я горжусь им. Он замечательный человек. Он опускается в кратеры вулканов не только из любознательности ученого. Павлика заботит будущее человечества. Понимаешь? — будущее всего человечества! Это редкое свойство. Очень. Свойство мыслителя и революционера. Я уверена, мне понравится и твоя мама. Я заочно прониклась к ней симпатией и любовью. Ты. Я не хочу льстить тебе, Василий. Ты не во всем оправдываешь мои ожидания. Но ты славный и честный юноша. Ты нравишься мне. Я стала сентиментальна. Вдруг. С тех пор, как у меня появились вы. Выпьем за твое здоровье. Чин-чин! (Пьет, спохватывается.) Салат! У меня еще не готов салат. (Идет, останавливается в дверях.) Вчера я долго стояла у витрины фотоателье. Мне стало грустно. Почему нас в детстве не сфотографировали вместе — Соню и меня? И знаешь, что мне пришло в голову? Я выберу две фотографии — Сонину и свою. Пусть их увеличат и вставят в одну рамку. Мне хочется видеть себя на одной фотографии с нею. Две старенькие старушки под одним стеклом. (Весело.) Как тебе эта идея? Я повешу фото над своей кроватью в поселке со странным названием Майна. Я буду представлять, что мы вместе сидим у окна и любуемся — какой он прекрасный и могучий, наш Енисей. (Выходит.)

В а с я (после небольшой паузы идет к телефону, набирает номер). Евсикова, привет. Есть новость. Только пока никому. Две недели назад я родителям про тетю Аню сообщил. Сегодня пришел ответ. Так вот, родители категорически заявляют: недоразумение. У бабушки никаких сестер нет и не было. Евсикова, помолчи. Не родители ошиблись. Ошиблось справочное бюро. Знаю, раз говорю. Ходил в адресный стол. Есть еще одна Воскресенская Софья Андреевна. И сын у нее есть. И тоже Павел Петрович, сорока шести лет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

5

Воскресенье. Некоторое время сцена пуста. Затем хлопает входная дверь. Из прихожей входят, пританцовывая, А н н а  А н д р е е в н а  и  В а с я. Они возбуждены. Мелодия, под которую они выделывают свои почти балетные па, витиевата и довольно сложна. Эта мелодия — «Болеро» Равеля. Ничего страшного, если у актрисы или у актера не окажется абсолютного музыкального слуха. Герои в восторге от мелодии, они хотят петь — и это главное.

А н н а  А н д р е е в н а (ликуя). Я знала — тебе понравится! «Болеро» Равеля покоряет всех! К тому же там солирует барабан.

В а с я (сняв трубку зазвонившего телефона). Да? Теть Ань, вас.

А н н а  А н д р е е в н а. Я вас слушаю. Непременно. Я буду через сорок минут. (Положив трубку.) Прекрасный воскресный день! Великая музыка! Чудесное настроение! Я счастлива. Сейчас передохну и разогрею обед. (Возвышенно.) А помнишь бесконечный ритм барабана в Седьмой симфонии Шостаковича? Я наблюдала за тобой. Признайся — Большой зал Консерватории тебя потряс. О, не беспокойся. Я не скажу об этом Пете Коржикову. Даже под пыткой. Я знаю, Петя осудит тебя. Он признает только современные ритмы. Равель — для ископаемых, вроде меня.

В а с я (пародируя Анну Андреевну, с дурашливой высокопарностью). Не надо считать Петю Коржикова балбесом. Петя мой друг. (Услышав телефонный звонок, снял трубку.) Да? (Анне Андреевне.) Опять вас.

А н н а  А н д р е е в н а. Я слушаю. Конечно, милый Михаил Федорович, вы абсолютно правы. Я обращу на Машеньку особое внимание. (Кладет трубку.) Машенька — после ангины. Не следует угощать ее мороженым или холодной газированной водой. (Объясняя.) Сегодня я прогуливаю группу детей. Когда-то Соня предложила: бодрые женщины пенсионного возраста по очереди прогуливают жэковских детей. (Загораясь.) На нашей Саяно-Шушенской ГЭС почти все моложе тридцати. И у всех дети. Мириады детей. Сонина инициатива прекрасна. Мы обязаны ее подхватить. Можно привлечь молодых матерей. (Воздев палец.) Идеальная мать — это женщина, обладающая терпением и добротой. Люда Евсикова — идеальная мать. А вот у Коржикова нет ни терпения, ни доброты.

В а с я (с чрезмерным огорчением). Да, Петя Коржиков не идеальная мать.

А н н а  А н д р е е в н а (на секунду опешила от неожиданности этого умозаключения, затем рассмеялась). Ты шут. Обыкновенный гороховый шут. (Услышав звонок в прихожей.) Это ко мне. (Выходит.)

В а с я (мгновенно подбегает к телефону, набирает номер). Евсикова, привет. (Очевидно, он немедленно подвергся нападению. Несколько раз раскрывает рот, пытаясь прервать Люду. Бросает трубку. Набирает снова.) Евсикова, если не перестанешь балаболить… (Несколько секунд слушает, бросает трубку. Набирает в третий раз.) Вот теперь умница. Во-первых, на Коржикова не кидайся. Моду взяли: чуть что — Петьку винить. Во-вторых, я шатался не с ним. В Консерватории? Были. Утром? Утром звонил — у тебя занято. Три раза звонил. (Оглянувшись на дверь, таинственно.) Людка, утром я отправился… туда. В Измайлово, куда же еще. Тете Ане сказал, будто в зоопарке с экскурсией был. Не проговорись. Ну, Евсикова, чего расскажу! Там… (Почувствовав появление Анны Андреевны, без перехода.) «Там, на неведомых дорожках, следы невиданных зверей…»

А н н а  А н д р е е в н а («деревянным» голосом Буратино). «Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей».

В а с я (оборачивается и видит Анну Андреевну с длинным носом и колпаком Буратино, которая деревянной походкой вышагивает по комнате. Похлопав глазами). Евсикова, подожди. (Кладет трубку.)

А н н а  А н д р е е в н а (изображая Буратино). «Руки, ноги, нос торчком, вот так весело живем! Ой-ой-ой! Больше всего на свете я люблю ужасные опасности и страшные приключения». (Изображая Карабаса Барабаса, придерживая у подбородка длинную бороду.) «Проклятые тряпичные игрушки! Жаловаться на меня почтеннейшей публике!» (Рычит.)

В а с я. Знаете, из чего я эту бороду сделал? Из шпагата. Полгода назад. А нос для Буратино сделала Людка. И сшила платье для Мальвины. Она свихнулась на Мальвине. Вызубрила роль, придумала походку, будто она не идет, а плывет по воздуху. Бабушка хотела для малышей поставить в клубе «Золотой ключик». Когда она умерла, я сложил все эти костюмы в мешок и выбросил. Интересно, кому понадобилось подбирать этот хлам?

А н н а  А н д р е е в н а (печально). Василий, ты совершил бездушный поступок. Поступок, достойный Пети Коржикова. Для него все, что не имеет практического применения, — хлам или сентиментальная чепуха.

В а с я (кричит). Оставьте Коржикова в покое! Мы говорим о бороде.

А н н а  А н д р е е в н а. Мы говорим о твоей бабушке Софье Андреевне. (Гордо.) Соня, несомненно, была творческой личностью. А у творческой личности всегда остаются неосуществленные замыслы. Живые не смеют выбрасывать их на свалку. Они обязаны их замыслы осуществить. Я, возможно, не обладаю режиссерским талантом. Но некоторый театральный опыт у меня есть. (Торжественно и риторично.) В понедельник мы начинаем репетицию прекрасной сказки, замечательной тем, что добро в ней побеждает зло.

Вася долго смотрит на Анну Андреевну.

(Под его взглядом ей становится неуютно. Она замечает свою руку, все еще вознесенную вверх, медленно опускает ее.) Я говорила несколько высокопарно. Прости.

В а с я. Теть Ань, вы бывали в Измайлове?

А н н а  А н д р е е в н а. В Измайлове? В Измайловском парке — ты хочешь сказать?

В а с я. Просто в Измайлове. На Пятой Парковой улице.

А н н а  А н д р е е в н а. Нет, я не бывала на Пятой Парковой улице. А что?

В а с я. Там при ЖЭКе есть замечательный клуб.

Пауза.

А н н а  А н д р е е в н а. Ну? Я внимательно слушаю. При ЖЭКе в Измайлове есть клуб. Что из этого следует?

В а с я. Там хороший драмкружок. Так говорят.

А н н а  А н д р е е в н а. Я рада за них. Какое отношение это имеет к нашему разговору?

В а с я. Что, если добро победит зло не у нас, а у них?

А н н а  А н д р е е в н а. Где зло? Какое зло? Ты совершенно запутал меня. Я не понимаю. Силюсь понять — вот! — и не могу.

В а с я. Не надо понимать. Давайте сядем в метро и поедем в Измайлово. Посмотрим, какой у них клуб. (Вскользь.) А потом заглянем в один дом — это рядом, — в квартиру сорок восемь.

А н н а  А н д р е е в н а. Зачем?

В а с я. Из любопытства. Я случайно узнал — там живут мои однофамильцы.

А н н а  А н д р е е в н а. В Москве — я недавно прочитала в газете — четыре тысячи Ежовых. Воскресенских не меньше. Целая дивизия Воскресенских. Армия. Рать. Никто не может из любопытства навестить целую рать однофамильцев. Вернемся к разговору о клубе при нашем ЖЭКе. Со среды я взяла на себя все Сонины общественные нагрузки. Я думаю, Соня одобрила бы меня. И наш поход в Консерваторию. Соня была бы довольна. Как тебе кажется? А? Нет?

В а с я (кричит). Бабушка не ходила в Консерваторию! Она водила меня в ТЮЗ. Давайте доставим бабушке удовольствие и отведем меня в ТЮЗ.

А н н а  А н д р е е в н а (спокойно). Голод делает тебя раздражительным. Пойду поставлю кастрюлю на плиту. (Выходит.)

В а с я (набирает номер). Евсикова, горю ярким пламенем. Вот она — тетя Аня твоя. И моя. Я не отказываюсь. Так вот, насчет Измайлова. Звоню в квартиру. Открывается дверь и передо мной…

А н н а  А н д р е е в н а (входя). Василий…

В а с я. …львы, тигры, жирафы и даже белый медведь.

А н н а  А н д р е е в н а (помедлив секунду). Очевидно, в ванной. (Выходит.)

В а с я (проводив ее взглядом). Слушай дальше. Они у меня спрашивают: «Вам кого?» Да не тигры спрашивают — бабушка и внук. Я тогда тоже спрашиваю… (Увидев вошедшую Анну Андреевну.) А ну как он через ограду перескочит и всех соседей перегрызет? Тигр. Соображать надо. Зачем внуку через ограду сигать?

А н н а  А н д р е е в н а. Ну конечно — вот он. (Берет висящий на спинке стула фартук, надевает его.) Знаешь, о чем я подумала?

В а с я (Анне Андреевне, с терпением многострадальца). О чем?

А н н а  А н д р е е в н а (патетически). Ты должен принять участие в общественной жизни ЖЭКа. Общественная жизнь облагораживает личность.

В а с я. Прогуливать мелюзгу я не смогу. Под влиянием Коржикова у меня ликвидировались терпение и доброта.

А н н а  А н д р е е в н а. Василий! У меня появилась мечта. Твоя группа. Я мечтаю, что однажды под влиянием порыва дарить людям радость вы устроите музыкальный вечер в нашем клубе.

В а с я. Вечер? Это мысль. (В трубку.) Ну что ты «алле» да «алле»!

А н н а  А н д р е е в н а. С кем ты разговариваешь?

В а с я. С ангелом. Она же — идеальная мать.

Звонок в прихожей.

А н н а  А н д р е е в н а (забирая у Васи трубку). Поди открой.

Вася выходит.

Людочка, дружочек мой, здравствуй. Я чувствую себя прекрасно. Это счастье — слушать музыку в Большом зале Консерватории. Да-а, на него это произвело впечатление. (Смеется.) Нет, он не повредился в уме, но странности есть. Ах, и ты заметила? Вдруг ни с того ни с сего предложил мне ехать в какой-то Измайловский ЖЭК. Кстати, о ЖЭКе. Для тебя есть сюрприз. Нашлись костюмы для «Золотого ключика». Да-да, те самые. Приходи к нам обедать, есть что обсудить. У нас превосходный обед. На первое куриный бульон, на второе… О-о! Чудо! Кактус-гигант! (Это относится к появлению Васи с огромным кактусом в горшке.) Непременно приходи. Это не кактус, а музейный экспонат. Что-что? А разве мы должны его есть? (Смеется.) Нет, на второе у нас капустные котлеты. (Кладет трубку рядом с телефоном, помогает Васе.) Поставим на подоконник. Вот так. Откуда он появился?

В а с я. От верхнего старика.

А н н а  А н д р е е в н а (сокрушаясь). Я совершенно упустила из виду, что он грузин. У грузина в доме ничего нельзя похвалить. Тебе нравится? Значит, это твое. (Выходит.)

В а с я (вслед). Вы похвалили эти три пуда колючек? Надо было похвалить персидский ковер. (Берет телефонную трубку.) Евсикова, дышишь? Ничего не случилось. Еще одни подарок принесли. Соседи просто помешались на ней. То пирог с грибами, то холодец. Сосед слева картину для нее нарисовал «Москва строится». Неделю с крыши не слезал. (Оглянувшись на дверь.) Людка, так про Измайлово. Открывают дверь бабка и внук. Гляжу на бабку — мурашки по спине. Вылитая тетя Аня. Никаких сомнений. Я филателистом прикинулся. Мне во дворе сказали: чувак в этой квартире на марках чокнулся. Какой чувак? Внук. Да ты что?! Это же бесчестно — настоящих родственников скрывать! Не знаю, что делать. Хотел хитростью ее туда заманить. Думаю, увидит — поймет. Не вышло пока. Надо что-то придумать. Как-то столкнуть. Будто бы случайная встреча. Сама она должна до всего допереть. Евсикова, ты кто — империалистка или простой гуманный человек? Кто это тебе позволит чужую бабку захватить? У тех Воскресенских? Семейка как семейка. Бабка гадалками увлекается. Всех московских гадалок обошла. Только про это и говорит.

А н н а  А н д р е е в н а (входит, торжественно). Василий! Я вдруг поняла, на что следует употребить мои сбережения. Музыка. Нам надо приобрести рояль. Всю жизнь я жалела, что не умею играть.

В а с я. Вы решили учиться играть на рояле?!

А н н а  А н д р е е в н а (смеется). Я? Нет, учиться должен ты. Рояль будет подарком. Конечно, блестящего пианиста из тебя уже не получится. Но научиться музицировать не поздно никогда. (Выходит.)

В а с я (кричит вслед). Рояль не подарок, а наследство. Это все равно что подарить пароход. (В трубку, обреченно.) Евсикова, она вдруг поняла, что должна подарить мне рояль.

6

Звучит музыка. В а с я, ударяя по воздуху воображаемыми палочками, исполняет партию барабана в «Болеро» Равеля, которое звучит сейчас из динамика.

А н н а  А н д р е е в н а (вносит на блюдце блинчики, торжественно). Это блюдо в поваренной книге называется «блинчики с мясом». Попробуй.

В а с я. У-у, блеск! А где мясо?

А н н а  А н д р е е в н а. Почему-то в магазине не оказалось мяса. Я положила вместо него рис.

В а с я. Да здравствуют куриные котлеты из гуся, жареные баклажаны из кабачков, блинчики с мясом без мяса! Коржиков был в ЖЭКе. Договорился. Это будет называться «молодежные вечера». Петюня человек с высокоразвитым чувством общественного долга! Скажите об этом Евсиковой.

А н н а  А н д р е е в н а. Зачем ей об этом знать?

В а с я. Она заявила: Коржиков — аморальный тип. Вразумите ее. Объясните: друзья наших друзей — наши друзья.

А н н а  А н д р е е в н а. Коржиков тебе не друг. (Выходит.)

Продолжая играть на воображаемом барабане, Вася ходит по комнате. Оказавшись у окна, выглядывает во двор. То, что он там увидел, ошеломило его. Перегнулся через подоконник, провожая взглядом кого-то, вошедшего в подъезд. Подбежал к двери в прихожую. Спрятался за портьерой, ждет. Раздался звонок.

Голос Анны Андреевны: «Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Вы к Васе? Ко мне? Тогда прошу вас на кухню. Это не очень гостеприимно, но у меня блинчики — подготовлен фронт работ».

В а с я (убедившись, что Анна Андреевна с посетительницей ушли на кухню, подбегает к телефону). Евсикова! Явилась! «Кто-кто»! Софья Андреевна, сестра. Попалась на удочку. Заманил. Да ты пойми, если бы я сам тетю Аню в Измайлово отвез, могла подумать: избавиться решил, потому и кинулся отыскивать настоящую родню. А теперь не я ей про ошибку сообщу, а она — мне. Евсикова, не зловредничай. Мне огорчение разыгрывать не придется. Я по-правдашнему огорчен. Святой крест! На кухню ушли. Ничего я ей не сказал. Спрятался даже. Пусть все без моего участия произойдет. Они там сейчас друг в дружку, будто в зеркало, глядятся. Вылитые. Две капли воды.

А н н а  А н д р е е в н а (входит, озабоченно). Василий!

В а с я (быстро кладет трубку, оборачивается). Да?

А н н а  А н д р е е в н а. Эта женщина. Она странно себя ведет. (Понизив голос.) Попробуй угадать, кто там сидит?

В а с я (шепотом). Она вас узнала?

А н н а  А н д р е е в н а. Говорит, сразу почувствовала во мне родственную душу.

В а с я. Сестру?

А н н а  А н д р е е в н а (удивлена). Сестру? Нет. В высшем смысле. Родственную душу вообще. Потому что принимает меня за… у тебя не хватит воображения догадаться. Она маньячка.

В а с я. Да ну?

А н н а  А н д р е е в н а. Уверяю тебя. Настоящая агрессивная маньячка. Желает, чтобы ей предсказали судьбу. Считает меня гадалкой. Я сказала: вы ошиблись, я советский служащий, экономист. Она ответила: я знала — вы будете отнекиваться, меня предупредили. Сказали — сиди и упрашивай, покуда не снизойдет. (В ужасе.) Ей позвонили, дали адрес и сообщили, что я — лучшая гадалка в Москве. Сама она не уйдет. Надо выманить ее на лестничную площадку и захлопнуть дверь.

В а с я (поразмыслив, твердо). Это не выход. Она будет сидеть на лестнице. Или придет еще раз.

А н н а  А н д р е е в н а. Ты думаешь?

В а с я. Конечно. Если человек верит, что его судьба в ваших руках.

А н н а  А н д р е е в н а. Я готова напоить ее чаем, угостить блинчиками. Но она настаивает на гадании.

В а с я. Тогда надо гадать!

А н н а  А н д р е е в н а. Гадать? Как?

В а с я. Обыкновенно. Можно на кофейной гуще. Можно по руке. (Вдохновенно.) В вас верят? Прекрасно. Что вам стоит напророчить счастливое будущее! Если не совпадет — она об этом забудет. Ну, а вдруг да совпадет! (Воздев палец.) Между прочим, предсказания хороши тем, что побуждают человека устремиться им навстречу.

А н н а  А н д р е е в н а (растерянно). Возможно, ты и прав. Но у меня нет представления о кофейной гуще.

В а с я. В карты играете?

А н н а  А н д р е е в н а. В подкидного дурака.

В а с я. Сойдет и дурак. (Достает из ящика колоду карт.) Идите и нагадайте ей прекрасную жизнь.

А н н а  А н д р е е в н а. Но, Василий, я абсолютно но умею гадать.

В а с я. Делаете многозначительное лицо. Раскидываете карты. Шестерка — дорога, девятка — казенные хлопоты, король — это король. «Ждет вас приятная встреча с червонным королем, хлопоты в казенном доме, деньги и известив от трефовой дамы». Болтайте что в голову придет.

А н н а  А н д р е е в н а. Ты толкаешь меня на чудовищный подлог.

В а с я. Я толкаю вас на благородный поступок.

А н н а  А н д р е е в н а. Она меня разоблачит.

В а с я. Главное — разговоры по душам. Можете вы поговорить с человеком по душам?

А н н а  А н д р е е в н а. По душам? Да, это конечно. Это я безусловно могу.

В а с я (подталкивает ее к двери). Присмотритесь к ней. Узнайте фамилию, имя, отчество. Кто родители. Есть ли близкие родственники. Брат, например, или сестра.

А н н а  А н д р е е в н а (вздохнув). Если нет другого способа избавиться от нее — куда ни шло. (Выходит.)

В а с я (набрав номер телефона). Это я. Пока не контачит. Поговорили. Результат — ноль. Вот оно, Евсикова, несовершенство человеческого рода. Два гиппопотама в джунглях встретятся — и то ощущают: родня. Бобики на улице обнюхиваются: привет, мы же свои. Кстати, о выяснении отношений. У меня к тебе тоже вопрос. Ты что, рехнулась, Коржикова аморальным типом обозвать? Кто слышал, тот мне и передал. А вдруг он обиду с тебя на меня перенесет? Где я гитару-бас найду? Он что, малолетних совращает? Женат сразу на десятерых? За слова, Евсикова, отвечать надо. Как это — не мое дело! Не забывай, это я тебя с ним познакомил. Ах, не забываешь? Вот и не забывай. Вот и не забывай! Позвони, извинись. Не будешь? В таком разе наши отношения прерываются. На сколько? На веки веков. Евсикова, ты почему молчишь? Не желаешь разговаривать? Ах, ах, ах! Если не желаешь, нечего было произносить. То самое, что ты произнесла. А я не расслышал чего. Я вот тебе повторю! Не смей! Если ты повторишь, что я круглый дурак… Ах, так! Тогда ты — психопатическая шизофреничка! Дойти до того, чтобы моего лучшего друга аморальным типом обозвать! Евсикова! Людк! Ты чего? Чего ревешь? Людк, Людмила, психопатическую шизофреничку беру обратно. Не из-за этого? А из-за чего? А, тогда другой разговор. Мне тоже жалко тетю Аню терять. Вот только с Коржиковым у нее заскок. А я утверждаю — заскок! Заскок! Бабьи глупости — вот это что. Ах, так? Ладно, Евсикова. На веки веков. (Бросает трубку. Осторожно выглядывает из-за портьеры, прислушивается к разговору на кухне. Затем быстро пересекает комнату и делает вид, будто увлечен чем-то происходящим за окном.)

А н н а  А н д р е е в н а (входит, удивлена настолько, что ее негодование носит оттенок печали). Иди полюбуйся. Послушай, что она говорит.

В а с я. А что она говорит?

А н н а  А н д р е е в н а. Глупая, гадкая старуха! Дикая. Я вибрирую от возмущения. Вот. (Показывает трясущиеся руки.) Я становлюсь злой. (Как о кощунстве.) Она считает, что Ренессанс — это лошадь Дон Кихота.

В а с я (беспечно). А он не лошадь?

А н н а  А н д р е е в н а. Нет! Лошадь Дон Кихота — Росинант! (Горько.) Она смеет утверждать, что перебои с мясом произошли не от трех трагически неурожайных лет. Говорит, на то есть другая причина.

В а с я. Какая?

А н н а  А н д р е е в н а. Это мещанская глупость, не хочется повторять.

В а с я. А все же?

А н н а  А н д р е е в н а. Африка.

В а с я. Африка?

А н н а  А н д р е е в н а. Да, представь. Она заявила: нечего кормить слаборазвитых.

В а с я. Глупо.

А н н а  А н д р е е в н а. Еще бы. Сказать: «слаборазвитые страны» — одно. «Слаборазвитый народ» — совершенно другое. Это почти фашизм. Геноцид.

В а с я. Глупо, что вы затеяли этот разговор.

А н н а  А н д р е е в н а. Он возник стихийно. По поводу блинчиков с мясом, в которые я положила рис. Оказывается, ее зовут Софьей Андреевной. Это удивительное совпадение! Удивительное и печальное. Твоя бабушка — чистый, общественно полезный член общества, и эта — отвратительная, базарная торговка.

В а с я. Она торгует на рынке?

А н н а  А н д р е е в н а. Нет, она базарная торговка, которая даже не торгует на рынке. Она все покупает и продает в уме. Она высчитывает свою выгоду. Когда выгода меньше той, на которую она претендует, не имея на то никакого морального права, она вопит: незачем помогать слаборазвитым, когда не хватает самим.

В а с я (вздохнув). Вы слишком много требуете от людей.

А н н а  А н д р е е в н а (гордо). Да, я привыкла к людям, от которых можно требовать много. Ты бы посмотрел на бетонщиков, опалубщиков, верхолазов на нашей ГЭС. Почти мальчики. Эгоизм юности бессознателен. В юности хочется жить беззаботно и широко. У них есть свои огорчения и проблемы. Например, мотоциклы. К нам совершенно не завозят мотоциклы «Урал». Или костюмы и модные рубашки. Чтобы купить их, приходится летать в столичный универмаг. Но разве они скажут: «Незачем помогать слаборазвитым странам, пока у меня не будет мотоцикла. Какое нам дело до африканцев, кубинцев, голодных индусских детей»! Вот ты — тебе бы пришло в голову такое сказать?

В а с я. Теть Ань, не надо так волноваться. Мне бы такое в голову не пришло.

А н н а  А н д р е е в н а. Вот твои карты. Я готова была пуститься в авантюру, чтобы утешить суеверного, но доброго человека. Я не желаю обещать счастье политически безграмотному навозному жуку. (Выходит.)

В а с я (по телефону). Евсикова. Короткое замыкание. От тети Ани искры летят. Духовного родства не произошло. Обратно на кухню пошла. Людка, ты к слаборазвитым странам как? В смысле солидарности. Можешь ты их детям от своей буханки кусок отломить? Тем более когда у самой буханка невелика? Правильно, Евсикова. Когда от огромного каравая голодному ломтик отрежут — это все равно что милостыню подать, а так — бескорыстная помощь, благородный порыв. Нормальный вопрос. На политическую зрелость проверяю тебя.

А н н а  А н д р е е в н а (входит). К тому же она антисемитка. Я присмотрелась: у нее злое, одутловатое, неприятное и глупое лицо. (Брезгливо вытирает руки о фартук.)

В а с я. Что вы сделали?

А н н а  А н д р е е в н а. Выставила ее вон.

«Болеро», которое все более и более набирало силу звучания, приблизилось к коде. Анна Андреевна, вызывающе вскинув голову, выходит. Гремят последние аккорды.

7

Поздний вечер. В а с я  по частям перетаскивает из лифта установку ударных инструментов. На диван летят «бочка», «хэт» (тарелки), ритм-барабан, два барабана-альта. Входит  А н н а  А н д р е е в н а. Через плечо переброшен халат. В одной руке чемодан, в другой — тапочки с помпончиками. Пауза.

В а с я (не глядя на Анну Андреевну, зло). Не слышу поздравлений.

Анна Андреевна молчит.

Разве вечер не удался? А? Нет?

А н н а  А н д р е е в н а (берет с книжной полки уже знакомый нам конверт с фотографиями). Василий, я упаковываю чемодан.

В а с я. Сам начальник ЖЭКа изволил танцевать твист. Вприсядку. Думал, это гопак.

А н н а  А н д р е е в н а. Я уезжаю.

В а с я. Я братался с бывшим пулеметчиком. Публично. Теперь он со мной в разведку пойдет.

А н н а  А н д р е е в н а. Я уезжаю домой.

В а с я (когда до него доходит смысл услышанного). Домой? Почему вдруг?

А н н а  А н д р е е в н а. Не вдруг. Мне понадобилось на размышление целых двадцать минут.

В а с я. Что-нибудь случилось?

А н н а  А н д р е е в н а. Да. Я больше не желаю видеть тебя. Никогда.

В а с я. Здрасте! Разве полчаса назад вы не собирались водрузить меня на пьедестал?

А н н а  А н д р е е в н а. Собиралась. Но двадцать минут назад ты грязно оскорбил прекрасное, чистое, нежное существо.

В а с я. А, вон оно что. Я не оскорбил. Я констатировал. Можете сказать вашей Людке спасибо. Добилась. Коржиков послал нашу группу к чертям.

А н н а  А н д р е е в н а. Я рада, что наконец-то вы расстались.

В а с я. Еще бы! Вы с самого начала возненавидели его.

А н н а  А н д р е е в н а (с некоторой долей надменности). Людей, лишенных благородства, не ненавидят. Им просто не подают руки.

В а с я. А Евсикову на него науськивать благородно, да?!

А н н а  А н д р е е в н а. Не надо кричать. Вчера мне посчастливилось купить эту книгу. Брэдбери. В нашей библиотеке почти нет фантастики. Если не возражаешь, я ее заберу.

В а с я. Положите тапочки. Поставьте чемодан. Не надо демонстраций. Если вам стрельнуло уехать — пожалуйста. Но утром, а не сейчас.

А н н а  А н д р е е в н а. И бабушкин зонтик. Он практически сломан. Но мне хотелось бы что-нибудь взять на память о ней.

В а с я (орет). Можете вывезти всю квартиру. Но завтра. Сейчас я хочу спать.

А н н а  А н д р е е в н а. Это ложь. Сейчас тебе не до сна. Мне тоже. Поэтому я иду упаковывать чемодан.

В а с я (вслед). О благородстве. Вы были на войне?

А н н а  А н д р е е в н а (останавливаясь). На войне? Нет.

В а с я. Спросите бывшего пулеметчика. Подняв людей в атаку, бегут впереди, а не кидаются в кусты.

А н н а  А н д р е е в н а. Что ты имеешь в виду?

В а с я. «Золотой ключик». До спектакля остается неделя. Вы хотите сбежать. Вы дезертир.

А н н а  А н д р е е в н а (поражена, после паузы). Ты прав. Твоя безнравственность потрясла меня настолько, что я забыла обо всем остальном. (Патетически.) Это чудовищно! Во мне умолк голос долга.

В а с я. Не надо декламировать. Давайте я зашвырну чемодан на антресоли.

А н н а  А н д р е е в н а. Нет. Не ищи примирения. Мы не в ссоре. Я разочаровалась в тебе. (После секундного размышления.) Я попрошу Люду приютить меня на неделю. Это разумное решение. Капитан Евсиков несомненно одобрит меня. (Набирает номер телефона.)

Вася выхватывает у Анны Андреевны чемодан.

Людочка, это я.

В а с я. Не смейте с нею говорить.

А н н а  А н д р е е в н а. У меня просьба.

В а с я (вырвав трубку). Просьба не попадаться нам на глаза!

А н н а  А н д р е е в н а. Немедленно отдай мне трубку.

В а с я (в запальчивости). Я раскаиваюсь? Ха-ха-ха! Могу повторить еще раз, сто раз подряд. Ты жалкая, безмозглая дура! Эгоистическая шизофреничка! Распоследняя дешевка! Дерьмо!

Анна Андреевна забирает трубку, кладет ее на аппарат, дает Васе пощечины — по одной щеке, по другой.

(Спокойно.) Кто дал вам право хлестать меня по щекам?

А н н а  А н д р е е в н а. Кто-то должен тебя образумить. Родители далеко. Бабушка умерла. Единственный близкий тебе человек — я.

В а с я (кричит). Хотите рассыпать пощечины — заведите собственных детей. Вы мне никто! Вы… вы…

А н н а  А н д р е е в н а. Коржиков хорошо потрудился над тобой. Ты недостоин дружбы порядочных людей.

В а с я. Убирайтесь! Убирайтесь читать проповеди на свой Енисей! (В сердцах швыряет чемодан, выбегает.)

Анна Андреевна некоторое время смотрит на выпавшие из чемодана вещи, затем, закрыв лицо ладонями, плачет.

(Медленно возвращается. Опускается на корточки. Собрав вещи, закрывает чемодан. Подходит к Анне Андреевне, дотрагивается до ее плеча.) Теть Ань, не надо.

А н н а  А н д р е е в н а. Боже мой. Ударить человека! Почти ребенка. До такой степени утратить самоконтроль. Мне стыдно. Видишь? — мне стыдно до слез. Вот — у тебя уже покраснела щека. Я сделаю холодную примочку.

В а с я. Обойдется. У вас легкая рука.

А н н а  А н д р е е в н а. Не смей оправдывать меня. Преступно унижать достоинство человека.

В а с я. Почему вы не сообщили об этом Людке? До того, как она накинулась на Коржикова. Или Евсиковой закон не писан? Хочешь обозвать человека — валяй: «аморальный тип». Хочешь дать волю рукам — пожалуйста, бей.

А н н а  А н д р е е в н а. Защищаясь, девушка имеет право дать волю рукам.

В а с я. А она защищалась?

А н н а  А н д р е е в н а (с удивлением посмотрела на Васю). А как ты полагаешь? Коржиков спросил, который час, а она в ответ ударила его — так?

В а с я. Не знаю. Он выскочил из комнаты за сценой и заявил, что Людка психопатка. Я спросил: что произошло? Он сказал, чтобы я со своей группой катился к чертям. И убежал. Бывший пулеметчик видел, как Людка врезала ему приемом каратэ.

А н н а  А н д р е е в н а (не сразу). Ты чистый, наивный юноша. Возможно, я несправедлива к тебе. Скажи, ты любишь Люду?

В а с я (взрываясь). Я разорву ее на мелкие кусочки, зажарю, разжую, выплюну и разотру!

А н н а  А н д р е е в н а. Бедный, бедный Василий.

В а с я. Не надо надо мной причитать. Пожалейте Евсикову. Поглядим, кто первый закукует — я или она.

А н н а  А н д р е е в н а. Ты не задумывался, почему Коржиков дружит с тобой?

В а с я. Я не прокаженный. Почему бы ему со мной не дружить?

А н н а  А н д р е е в н а. Он старше. Учится в другой школе. Почему ты? Какая корысть?

В а с я. Денег не печатаю. Пивом не торгую. Бескорыстно. Из симпатии. Понравились друг другу. Устраивает вас?

А н н а  А н д р е е в н а (вздохнула). Не ты ему понравился. Люда!

В а с я (изумленно). Ха! Я должен поверить, будто Коржиков к нам в группу из-за Людки пришел?

А н н а  А н д р е е в н а. Имеющий уши да услышит. Письма он ей писал тайно. Но в кино ходил открыто.

В а с я. Не верю!

А н н а  А н д р е е в н а. С твоей помощью. Вспомни, разве не ты билеты ему покупал? В гости — втроем. На лодке кататься — втроем. Люда протестовала. Не раз. А что ты? На дыбы. «Не трогайте Коржикова. Коржиков мой лучший друг». Я хотела посвятить тебя в истинные намерения твоего друга. Люда категорически мне это запретила. Она щепетильна и деликатна. Не хотела ранить твое самолюбие. Сказала: «С Коржиковым я управлюсь сама». Как видишь, когда дошло до критической точки, ей понадобилось на это несколько секунд.

В а с я (глупо). До какой точки?

А н н а  А н д р е е в н а. Он пытался ее поцеловать.

В а с я (после паузы, равнодушно, страшась быть заподозренным в ревности). Не крепостной век. Каждый может целовать кого ему вздумается.

А н н а  А н д р е е в н а (строго). Демократическое общество — общество не только свободных, но и порядочных людей. Порядочные люди не целуют девушку своего друга. (Отойдя к окну.) Впрочем, у меня допотопные взгляды. У Люды тоже. Будь она, с точки зрения Коржикова, посовременней, ей не пришлось бы дважды выслушивать твои оскорбления. Сейчас он как ни в чем не бывало сидит в беседке. Говорят, он хороший преферансист. Обычно выигрывает. Сегодня может себе позволить и проиграть. Сегодня Петя Коржиков почти миллионер.

В а с я. Он откопал клад?

А н н а  А н д р е е в н а. Придет время — узнаешь и об этом.

В а с я. Тетя Аня, если свергать кумиров — надо свергать до конца.

А н н а  А н д р е е в н а. Я не вправе портить тебе сегодняшний вечер.

В а с я. Сегодняшний вечер может испортить только землетрясение. Если вам известно, что должна разверзнуться земля…

А н н а  А н д р е е в н а (не сразу). Сегодня вы играли прекрасно. Ты справедливо полагал — общественность оценит ваше бескорыстие и талант. Так?

В а с я. На то она и общественность, чтоб оценить.

А н н а  А н д р е е в н а. Она оценила. Талант. Но не бескорыстие. Многие недоумевали. У кого-то даже остался неприятный осадок.

В а с я. Не говорите загадками.

А н н а  А н д р е е в н а. Пока вы трое — ты и твои одноклассники — самозабвенно отдавались музыке, возле входа в клуб двое приятелей Коржикова продавали билеты.

В а с я. Продавали билеты? Куда?

А н н а  А н д р е е в н а. На «молодежный вечер». На вас.

В а с я. Вам показалось.

А н н а  А н д р е е в н а. Это вполне в его характере. Он корыстолюбив. Случайно выяснилось: джинсы, которые мы купили за стольник, продавались за семьдесят. Разницу прикарманил твой друг.

В а с я (отмахнувшись). Это бизнес, а не корысть.

А н н а  А н д р е е в н а. Вот как! Ты обманут, но готов восхититься его практической сметкой. Это великодушие глупца. Бизнес не делают на друзьях!

В а с я (кричит). Черт с ней, с тридцаткой! (Медленно.) Вы сказали — у входа продавались билеты.

А н н а  А н д р е е в н а. Да, бумажки с неразборчивой печатью. По пятьдесят копеек за бумажку. Вот. Я купила ее, чтобы быть обманутой наравне со всеми.

В а с я (осматривает бумажку). Сволочь!

А н н а  А н д р е е в н а (шокирована). Василий! Пощади мои уши! Не смей браниться при мне.

В а с я (настойчиво). Он сволочь! Подлец! Мы пригласили ребят из нашей школы. Мы пригласили друзей. Они считали — их пригласили в гости. А вышло — мы заманили их для собственного обогащения. Я пойду и набью ему морду.

А н н а  А н д р е е в н а. Что ты! Что ты! (Удерживая его.) «Набью морду»! Как можно так говорить!

В а с я. Не бойтесь, я не унижу его человеческое достоинство. Я буду бить не человека, а подлеца. (Убегает.)

А н н а  А н д р е е в н а (вслед). Не забывай, он сильнее тебя. (Она растеряна. Подбегает к окну, выглядывает во двор. Решившись, набирает номер телефона.) Людочка! Катастрофа! Умоляю, немедленно спустись во двор. Этот сумасшедший мальчишка собирается выяснять отношения с Коржиковым. Как это — пусть выясняет! Не исключена возможность драки. Поверь, я тоже сердита на него, но когда речь идет о… (Убито.) Нет, я не буду настаивать. Я могу только просить… (Вздохнув, кладет трубку. Подходит к окну, щурясь, вглядывается в темноту. Выбегает из комнаты, возвращается с биноклем. Пытается поймать в поле зрения беседку.)

В а с я (входит, некоторое время наблюдает за Анной Андреевной). Там меня нет.

Анна Андреевна обернулась, увидев синяк под Васиным глазом, в ужасе всплеснула руками.

Можете делать примочки. Вы правы: этот подлец сильнее.

А н н а  А н д р е е в н а. Он посмел ударить тебя?!

В а с я. Нет, сперва он держал меня за рубашку. На расстоянии вытянутой руки. Я бил кулаками по воздуху, а он произнес речь.

А н н а  А н д р е е в н а. Речь? Что он сказал?

В а с я. Что я превратился в ископаемое. Вроде вас. И что это неудивительно. Яблочко от яблони падает недалеко. (Повысив голос.) Радуйтесь. Вы разоблачили Коржикова. Но без этого подлеца нашу группу можно выбросить на помойку.

А н н а  А н д р е е в н а (значительно). Ты потерял Коржикова, но приобрел чистую совесть.

В а с я (зло). Я потерял Людку, я потерял Коржикова, но приобрел только ходячую добродетель, рассуждающую о благородстве. Я приобрел вас! (Выходит, хлопнув дверью.)

8

Яркий солнечный день.

А н н а  А н д р е е в н а (у телефона). Ну что ты, Оленька, — конечно, я скоро приеду. Как только управлюсь со спектаклем. О, я тружусь увлеченно. Отдаю себя всю до конца. Нет, нет, я совершенно здорова. Совершенно. Голос? Он не слабый, он тихий. Не забывай, между нами тысячи километров. Уже три минуты? Заканчиваем, заканчиваем. Привет всем нашим. Я пишу тебе подробное письмо. (С неожиданной тоской.) Оленька, целую тебя! (Кладет трубку, услышав, что открылась входная дверь.) Где ты пропадал?

В а с я. На рынке и в магазинах. Я раздобыл огромное количество пищи. Даже ваш любимый рокфор. (Входит. Удивлен. Строго.) Что это значит?

А н н а  А н д р е е в н а. Прошу тебя, не сердись.

В а с я. Вас оставили дома под мое честное слово. И под ваше. Вы обещали лежать.

А н н а  А н д р е е в н а (легко). Я не поднималась с постели целых две недели. Сердечный приступ хорош тем, что он проходит. А если не проходит — об этом не узнаешь. Василий, я купила рояль.

В а с я. Рояль?!

А н н а  А н д р е е в н а. Ну да, что тут удивительного! Рояль.

В а с я (зловеще). Понимаю. Ими торговали в овощном киоске.

А н н а  А н д р е е в н а. В киоске? Почему именно там?

В а с я. У нас поблизости нет магазинов. Не хотите же вы сказать, что вскочили с постели, чтобы по такой жаре тащиться в центр?

А н н а  А н д р е е в н а. Я не тащилась, я ехала на такси. (Оправдываясь.) Я несколько раз наведывалась в комиссионный магазин. У них не так часто бывают хорошие инструменты. Сегодня оттуда позвонили. Настоящий «Бехштейн»! (Весело.) Я приобрела его не без злорадства. Коржиков считал себя незаменимым? Славик вполне его заменил. Коржиков увез электроорган? Вы сможете репетировать под рояль.

В а с я. Вы думаете, если вы больны, на вас нельзя наорать? (Громким шепотом.) Тетя Аня!

А н н а  А н д р е е в н а. Да?

В а с я. Немедленно ложитесь в постель! Если рояль привезут сюда…

А н н а  А н д р е е в н а. Ш-ш-ш! (Прикладывает палец к его губам.) Добровольное признание: в магазин меня сопровождала Людмила.

В а с я. На Евсикову мне начхать!

А н н а  А н д р е е в н а. Василий! Ты нелогичен. Более того, ты чудовищно несправедлив. Ты запамятовал: обижена она, а не ты. Безнаказанно оскорбить человека нельзя.

В а с я. У вашей Людки злопамятность ослицы! Я хотел извиниться — она швырнула трубку. Теперь пусть катится к чертям!

А н н а  А н д р е е в н а (мягко). Не надо орать!

В а с я. Я ору не на вас. На Людку. Она не больна. К тому же она заявила, будто в вашем сердечном приступе виноват я.

А н н а  А н д р е е в н а (испуганно). Она так сказала? Кому?

В а с я. Какая разница кому. Главное — она в этом убеждена.

А н н а  А н д р е е в н а. Какая глупость! При чем здесь ты? Сердце — это сердце. Оно реагирует абсолютно на все. Неприятная встреча. Или перемена погоды. А солнечные пятна! Доказано: повышение солнечной активности имеет прямую связь с обострением сердечно-сосудистых заболеваний. Особенно у людей немолодых. (Вдруг замолчала, растерянно оглянувшись, сделала несколько шагов к креслу, села.)

В а с я. Вам плохо?

А н н а  А н д р е е в н а. Мне? С чего ты взял?

В а с я. Вы побледнели.

А н н а  А н д р е е в н а. Да? Не обращай внимания. Секундная слабость. Сердце избаловалось от безделья. Надеюсь, оно не думает, что я стану ему потакать.

В а с я (не обманутый ее бравадой). Вам надо лечь.

А н н а  А н д р е е в н а. Боже мой, ну что ты твердишь, как малому ребенку: «В постель, в постель!» (Перехватив его настороженный взгляд.) Ну хорошо, хорошо. (Пытается приподняться, это ей не удается.) Нет, желаю сидеть. И не смотри на меня так. Это каприз: я хочу посидеть у окна.

В а с я. Я позвоню в «неотложку».

А н н а  А н д р е е в н а. До чего мы избалованы бесплатным медицинским обслуживанием. Чуть что — «неотложка».

В а с я (подходит к телефону, переменив решение). Сбегаю на восьмой этаж.

А н н а  А н д р е е в н а. Вот-вот, не хватало профессора. (Вслед Васе, панически.) Василий!

Вася поспешно возвращается.

Не уходи.

В а с я. Я вернусь через две минуты.

А н н а  А н д р е е в н а. Нет, нет. Посиди. Прошу тебя. Сядь.

Вася, помедлив, садится.

Дай мне руку. Вот так. (Преодолевая страх.) Колесо. Ха-ха! Я вспомнила — в Парке культуры. Колесо обозрения. Мне на днях вздумалось вдруг обозреть Москву. К нему надо идти через весь парк. По дорожкам, по аллеям. Мимо скамеек, скамеек, скамеек.

В а с я. Я принесу воды.

А н н а  А н д р е е в н а. Не надо.. И знаешь, я заметила: почти на каждой сидит старушка или старичок. Я даже не подозревала, как много одиноких стариков и старух. И никто из них не катается на колесе. Никто. Туда приходят только с внуками, только с близкими людьми. Это ритуал. Одинокие старики сидят на скамейке, а те, другие, с внуками, обозревают Москву. И я подумала: зачем же нарушать ритуал? Ведь у меня есть ты. Мы пойдем обозревать Москву вместе с тобой. Завтра же. А? Нет?

В а с я. Вам лучше не говорить.

А н н а  А н д р е е в н а (прислушивается к боли и, когда она отступила, вздохнула с облегчением, закрыв глаза). Ну вот и прекрасно. Сегодня все утро я думала — какая, в сущности, у меня была счастливая жизнь. Как много повидала. Сколько пережила прекрасных минут. Говорят, города — очаги культуры. Глупости. Очаги культуры совсем не в городах. Они в нас самих. Я жила многоцветной жизнью и в шахтерском поселке, и в таежном заповеднике.

Вася осторожно встает и на цыпочках идет к двери.

Месяц назад ко мне приходила дикая старуха. Она выросла в городе. В столице столиц. И что же? Из трепетного ребенка, готового воспринять все великое, созданное для нее человечеством, превратилась в злобную мещанку. Страшную. Инфекционную. Заразила мещанством и сына и невестку. Даже внука. Он — филателист. Но не из любви к маркам, нет. Оказывается, и с ними можно проделывать коммерческие махинации.

В а с я (остановился, поражен). Откуда вам известно про внука?

А н н а  А н д р е е в н а (открыла глаза, обернулась на голос). Я просила: никаких профессоров. Сядь. Должна признаться, я ездила к ней. Взяла адрес в справочном бюро.

В а с я. Зачем?

А н н а  А н д р е е в н а. «Зачем»? Не так легко объяснить. Почувствовала себя виноватой. Выставить пожилого человека из дома. Думала — приду, извинюсь. Прежде чем подняться в квартиру, я присела на скамейку возле подъезда. Передохнуть. Разговорилась с жильцами. Соседи о них чудовищного мнения. Чудовищного! Я наслушалась таких подробностей, что поняла: незачем подниматься с извинениями, она не поймет.

Пауза.

В а с я. Это все?

А н н а  А н д р е е в н а. Все. (Вдруг всхлипывает.)

Вася подошел к Анне Андреевне. Растерян. Не зная, как ее утешить, хотел положить руку ей на голову, но, устыдившись сентиментальности этого жеста, отдернул руку.

(Успокаиваясь.) Я совершенно распустилась. Прости. Нервы. И старость. Иногда вдруг ощущаешь себя такой одинокой.

В а с я (опустившись перед ней на корточки, дурашливо). Одинокой! А я? Пусть я еще не достиг совершенства. Но подаю надежды. Стремлюсь. Стану знаменитым джазменом — все будут говорить: ах, что за внучатый племянник у нашей Анны Андреевны! Разве вы не рады, что у вас появился такой замечательный я?

А н н а  А н д р е е в н а. Я рада. Конечно же рада. Но старый человек — это космонавт, вернувшийся с далекой звезды. Жизнь на Земле стала еще прекраснее, а он — увы — одинок.

В а с я (так же). Может, на вашей ракете найдется местечко и для меня? Вернуться на Землю можно и вдвоем. З-з-з-з! Приземление. Мы вернулись. Давайте поедем в поселок Майна, сядем у окна и станем, любоваться — какой он прекрасный и могучий, ваш Енисей. Я буду ловить тайменей, шишкарить в тайге, а потом крепко спать на рояле — мне будут сниться музыкальные сны. Поедем! Тем более, родители в командировке, а с Евсиковой покончено на веки веков.

А н н а  А н д р е е в н а (поднимает его подбородок, улыбаясь). Бедный Василий. Выходит, ты решил бежать на Кавказ?

В а с я. На Кавказ? При чем здесь Кавказ?

А н н а  А н д р е е в н а. В старину в таких случаях было принято бежать на Кавказ.

В а с я. В каких случаях?

А н н а  А н д р е е в н а. В таких. Разочарование и сердечные раны излечивали в горах. Под пулями черкесов.

В а с я. Коржиков подлец, но он сказал правду. Вы настоящее ископаемое. Вы динозавр. На вашу Евсикову…

А н н а  А н д р е е в н а. Да, да, я знаю — на Евсикову тебе начихать. Ну вот, слабость улетучилась. Я уже совершенно бодра. Который час?

В а с я. Без четверти четыре.

А н н а  А н д р е е в н а (трагически). Василий! Я открыла тебе не все. Билеты! Два билета в кино! На четыре пятнадцать.

В а с я. Вы собрались в кино?

А н н а  А н д р е е в н а. Французская комедия. (С притворным равнодушием.) Впрочем, если ты полагаешь, что мне лучше не ходить…

В а с я (вскочил, гневно). Да! Я так полагаю! Ступайте в постель!

А н н а  А н д р е е в н а. Да-да, ты прав. В постель. Нам не до смеха. Только вот что делать с Людой? (Опережая Васю.) Конечно, конечно, нам на нее начихать. Но в такую жару стоять на солнцепеке!

В а с я (в недоумении). А почему Евсикова должна стоять на солнцепеке?

А н н а  А н д р е е в н а (невинно). А где же ей стоять, если, купив билеты, мы условились: у входа в кинотеатр в четыре часа.

В а с я. Тетя Аня!

А н н а  А н д р е е в н а. Да?

В а с я. Пусть стоит до солнечного удара. Я ее спасать не пойду.

А н н а  А н д р е е в н а. Я ей так и сказала: он не пойдет.

В а с я (хлопая глазами). Вы так и сказали? Вы хотели, чтобы она пошла в кино со мной?

А н н а  А н д р е е в н а. А что же ей делать, если мне прописан постельный режим? К тому же она еще не знает, что ты решил бежать на Кавказ.

В а с я (кричит). Я не сбегу на Кавказ. Я буду сидеть с вами. Вот здесь.

А н н а  А н д р е е в н а. Спасибо. Ты заботливый мальчик. Конечно, я бы с большим удовольствием поболтала с соседкой — именно сейчас она должна меня навестить. Но если ты хочешь посидеть со старой теткой, я не могу прогнать тебя. Даже в кино. (Намеренно не замечая Васиного состояния, непринужденно разглядывает колечко на пальце.) В детстве мне посчастливилось взять два урока музыки. С тех пор я смотрю на свои руки и думаю: какая жалость, ведь они могли бы уметь играть на рояле. Я даже выучила одной рукой мелодию «Баркаролы» Чайковского. Я сяду за рояль, ты за барабан, и мы попробуем ее изобразить.

В а с я (задумчиво). Увидев меня, Евсикова сбежит.

А н н а  А н д р е е в н а (вскользь). Конечно, если у тебя будет такое вот глупое и хмурое лицо. Ты не мог бы сесть за свои барабаны?

В а с я. Зачем?

А н н а  А н д р е е в н а. Представь, что мы музицируем. Я буду петь. (Слабым голосом напевает «Баркаролу».)

Вася без особого интереса пытается огранить мелодию современным ритмом.

Василий! Это никуда не годится. Где твое вдохновение? Ты должен подпевать.

В а с я (подпевая, вдруг). Если один билет пропадет — не разоримся, плевать.

А н н а  А н д р е е в н а. Плевать и растереть. (После очередной музыкальной фразы.) Пропадут два. Они у меня в кармане. Вот. Ну, что же ты остановился? Играй.

Музицируют.

В а с я (нервничая). К четырем все равно не успеть.

А н н а  А н д р е е в н а. Если ползти черепашьим шагом — ни за что. Пусть Евсикова изжарится до углей. Зато ты докажешь, какой у тебя непримиримый характер.

Поют.

В а с я (словно делая одолжение). Ладно. Отдам билеты и вернусь.

А н н а  А н д р е е в н а (протягивая билеты, небрежно). Когда мне в молодости приходилось ссориться с мужчинами, они являлись мириться с букетами цветов.

В а с я. Ха! Может, надеть для Евсиковой фрак?

А н н а  А н д р е е в н а. Достаточно цветов. Василий, вернись. (Не обращая внимания на Васино изумление, достает из сумки завернутый в целлофан букетик). Ты почти мужчина. Не стесняйся мужских поступков. Поторопись. И не прячь цветы в карман.

В а с я (решившись, хватает цветы, целует Анну Андреевну, весело). Я думаю, бабушка была бы довольна. А? Нет? Теть Ань, я вас очень, очень люблю! (Убегает, обернувшись в дверях.) Салют динозаврам!

Анна Андреевна встает. Подходит к окну, затем к установке ударных инструментов. Напевая «Баркаролу», неумело ударяет по тарелкам металлическими метелками. Мелодия «Баркаролы» возникает в оркестровом исполнении. Свет медленно гаснет.

Когда он зажигается вновь, Анны Андреевны на сцене нет. Но еще до того как осветилась сцена, прожектор высвечивает висящую на стене большую фотографию. Добрые, спокойные лица двух старушек. Одна из них — Анна Андреевна. Музыка окончилась. Входит  В а с я, держа в руке сложенный вчетверо лист бумаги.

В а с я (набрал номер телефона). Евсикова, привет. Замотался, потому и не позвонил. С Самуилом Марковичем договорился. Репетировать начнем завтра. Прямо в костюмах. Что значит — не вытянем? Обязаны вытянуть. Что значит — почему? Потому что, когда у творческой личности остаются неосуществленные замыслы, живые обязаны их осуществить. Теперь насчет рояля. По закону — я узнавал, — если нет завещания, остается родственникам. Иду на беззаконие, в Измайлово его не отдам. Ну ты, Евсикова, даешь! Как же я могу его оставить себе? Я же не родственник. Мало ли, что она об этом не знала. Надо перед собственной совестью себя не ронять. Одним словом, так: договорился с начальником ЖЭКа. Рояль ставим в клуб. Он хочет медную дощечку заказать. С дарственной надписью. «От А. А. Бородиной». Чего будем делать? Как договорились, идем на пляж. Выйду через три минуты. Надо адрес написать, по дороге бросим письмо. Оле из бухгалтерии. Неотправленное. В тумбочке у тети Ани нашел. А я откуда знаю, чего пишет! Я не приучен чужие письма читать. Откуда знаю, что Оле? Первые строчки прочел. Вот. (Читает.) «Милая, милая Оленька! Сегодня опять посетила Третьяковку. Не устаю восхищаться гением великого Репина. У его картин могу стоять часами. А теперь пришла домой и пишу тебе…» (Складывая листок.) Письмо как письмо. Встретимся у беседки, выходи. (Кладет трубку. Ищет и находит конверт. Садится за стол, пишет адрес.)

Как только Вася положил трубку, в динамике над сценой возник голос Анны Андреевны. Спокойным, бесцветным голосом она читает письмо, то самое, которое сейчас Вася бросит в почтовый ящик.

Голос Анны Андреевны: «Милая, милая Оленька! Сегодня еще раз посетила Третьяковку. Не устаю восхищаться гением великого Репина. У его картин могу стоять часами. А теперь пришла домой и пишу тебе. Давно хочу сообщить о самом горьком и тайном. Только тебе. Помнишь, я писала о страшной старухе, которая почему-то приняла меня за гадалку? Ох, не напрасно я так страшилась встречи с сестрой. К всегда, всегда ощущала: людей роднит нечто большее, чем элементарное генетическое родство. Действительность превзошла самые ужасные мои предположения. Боже мой, что было бы, если бы не нечаянное чудо встречи с прекрасными людьми, приютившими меня! Если бы не Людмила и Василий, которому я так и не решилась открыть правду и который считает меня родной сестрой его прекрасной бабушки Софьи Андреевны. Сейчас, когда я пишу это письмо, он налаживает свою музыкальную установку. Я тебе уже писала: Василий удивительный барабанщик. И замечательный человек. Он…»

Возникшая несколько раньше мелодия «Баркаролы» Чайковского заглушает ее голос. Вася, заклеив конверт, кладет его в карман и покидает сцену.

КОЛОКОЛА

Драматическая история в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ее зовут — В е р а  П е т р о в н а.

Его — С е р г е й  К о н с т а н т и н о в и ч.

Мы будем величать его по фамилии — Х м а р о в.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Кухня в московской квартире. На полках — цветастые чайники и подносы, на столе — самовар, превращенный в настольную лампу, на стене — связки лука и перца.

Спектакль начинается печальными звуками колокольчиков. Под эту простенькую, бесконечно повторяющуюся мелодию выделывает свои пируэты крохотная балерина, навеки замурованная в бутылку из-под джина. Рядом с бутылкой, погруженная в созерцание танца, на полу сидит  В е р а  П е т р о в н а. Детская поза этой тридцатипятилетней женщины выражает ее полную отрешенность от доносящегося сюда гомона позднего застолья.

Входит  Х м а р о в — несколько бравирующий грубоватыми манерами, однако вальяжный, благополучный, уверенный в себе по праву человека, привыкшего к успеху. Он закрывает за собой дверь и облегченно вздыхает, словно укрылся не от шума, а от грозы.

Х м а р о в. Мне сказали — на кухне есть второй телефон.

В е р а  П е т р о в н а (не отрывая глаз от танцующей куколки). Телефон на холодильнике.

Х м а р о в (набирает номер, услышав короткие гудки, кладет трубку. Чтобы скоротать ожидание, некоторое время наблюдает за танцем). Космическое одиночество. Танец в пустоте. Вам это кажется забавным?

В е р а  П е т р о в н а. Мне это кажется печальным. Особенно, когда кончается завод. Еще два-три такта и… вот — у нее не осталось сил даже на этот последний пируэт. (Заводит пружину.)

Опять зазвучала мелодия, и опять начала свой танец балерина. Хмаров с недоумением и любопытством наблюдает за Верой Петровной, затем еще раз набирает номер и кладет трубку. Общество этой странной, не располагающей к непринужденному молчанию женщины вынуждает его найти себе какое-нибудь занятие.

Х м а р о в. А если я налью чай?

В е р а  П е т р о в н а. Почему бы и нет?

Х м а р о в. И съем кусок торта. (Кладет кусок торта в глубокую тарелку, ест руками.) Интересно, куда меня привели?

В е р а  П е т р о в н а. Вас привели в дом к Ивану Семеновичу Смирнову.

Х м а р о в. Поэту?

В е р а  П е т р о в н а. Иван Семенович — врач.

Х м а р о в. А, это который знаменит тем, что знаком со всеми знаменитостями Москвы…

В е р а  П е т р о в н а. Сегодня день рождения хозяйки дома.

Х м а р о в. Почему вы не за столом?

В е р а  П е т р о в н а. Я отдыхаю. К тому же нет ничего скучнее знаменитостей — они говорят только о себе.

Х м а р о в. Бывают исключения. Например, я.

В е р а  П е т р о в н а. А вы знамениты?

Х м а р о в. Вы что, не смотрите телевизор?

В е р а  П е т р о в н а. Смотрю, но муж сердится, когда я сижу близко к экрану. Он любит, когда я сижу на диване, возле него.

Х м а р о в. И что из этого?

В е р а  П е т р о в н а. Я близорука. А мужу не нравится, когда я в очках.

Х м а р о в. Где вы откопали такого чурбана?

В е р а  П е т р о в н а. Но-но, не забывайтесь. (Надела очки, впервые посмотрела на Хмарова.)

Х м а р о в. Очки вам к лицу. Передайте мужу, что это сказал профессионал.

В е р а  П е т р о в н а. Вы художник?

Х м а р о в. В некотором смысле. Я художник, не умеющий рисовать.

В е р а  П е т р о в н а. Абстракционист?

Х м а р о в. Абстракционисты умеют рисовать. Нет, я не абстракционист.

В е р а  П е т р о в н а. А кто?

Х м а р о в. Узнаете, если сбросите тиранию чурбана и станете смотреть телевизор в очках. Съем-ка еще кусок торта…

В е р а  П е т р о в н а. Мне не нравится, когда моего мужа называют чурбаном.

Х м а р о в. Я его не знаю. Это не оскорбление, а художественный прием.

В е р а  П е т р о в н а. Конечно, вы не знаете его. В отличие от вас, он воспитан и добр. Сейчас досмотрю танец и отправлюсь к нему. (Словно показав язык.) Вот.

Х м а р о в. Скатертью дорога. Раб, смакующий свое рабство, — раб по призванию.

В е р а  П е т р о в н а (улыбнувшись этой детской перепалке). Вы забавный. Ваша жена любит вас?

Х м а р о в. Нет, она ревнует меня.

В е р а  П е т р о в н а. Но разве ревность не спутница любви?

Х м а р о в. Ревность спутница глупости. Она ревнует меня из самолюбия. Боится остаться в дурах, только и всего. Вы кто?

В е р а  П е т р о в н а. Примерная жена.

Х м а р о в. Я спрашиваю — кто вы по профессии?

В е р а  П е т р о в н а. То самое — примерная жена.

Х м а р о в. Это может составить смысл жизни?

В е р а  П е т р о в н а. Моей — да. Примерная жена — это хозяйка дома, домработница, секретарь, нянька, друг, сиделка. Она должна принимать гостей, которые порой, как и вы, не знают, в чей дом их занесло, следить за тем, чтобы муж не ушел на работу в домашних тапочках, подать чай в любимом стакане.

Х м а р о в. Мне лично наплевать, из чего пить. Было бы что.

В е р а  П е т р о в н а. Да, это заметно. (Встает.) Позвольте мне поухаживать за вами. Из этой тарелки удобнее есть суп. А для торта существует десертная — вот эта. И ложечка. Зачем же слизывать крем с пальцев, если есть ложечка? Теперь позвольте вашу кружку. Этот чай мы выльем, а вам дадим свежий. Чай надо пить из стакана или из фарфоровой чашки. Сколько кусков сахара?

Х м а р о в (несколько опешивший от этого мягкого натиска). Пять.

В е р а  П е т р о в н а. Пять — это самоубийство. Хватит и трех. И знаете, что еще входит в обязанности примерной жены?

Х м а р о в. Стоять с опахалом и чесать повелителю пятки.

В е р а  П е т р о в н а. Следить, чтобы мужу не мешал телефон. Вот сейчас, вместо того чтобы сосредоточиться на своих мыслях — разве мы не можем предположить, что они у вас есть? — вы думаете, а не освободился ли телефон, по которому вы должны позвонить. Какой там номер? Я наберу. О, ради всего святого, проглотите, я не спешу.

Х м а р о в (давясь). Один пять один — восемь восемь — двадцать.

В е р а  П е т р о в н а (набрала номер). Все еще занято. Ну как, не раздражают вас действия примерной жены?

Х м а р о в. Я обошелся бы официанткой и секретарем.

В е р а  П е т р о в н а. Ни та, ни другая не вложат в заботу о вас частицу любви. Крошечный оттенок, не правда ли? Но ведь, как известно, истина в оттенке.

Х м а р о в. Мне это не известно. Кто это сказал?

В е р а  П е т р о в н а. Ренан. Читать умные книги — еще одна обязанность примерной жены. Не налить ли вам в чай коньяк? Мой муж любит чай с коньяком.

Х м а р о в. Это от скаредности. Я не разбавляю напитки водой.

В е р а  П е т р о в н а. Пора мне познакомить вас с мужем. Вы не только раскаетесь, но, возможно, даже пополните свиту его друзей.

Х м а р о в. А он кто, король?

В е р а  П е т р о в н а. Если существует королевство под названием Дружба, то — да.

Х м а р о в (впервые улыбнулся). Слушайте, а вы мне нравитесь. Преданные жены омерзительнее всех остальных. От любви можно откупиться любовью. От преданности спасенья нет. Но, похоже, она не угнетает вашего мужа. Это делает вам честь.

В е р а  П е т р о в н а (с полупоклоном). Благодарю.

Х м а р о в. Передайте мужу, что у вас великолепные глаза.

В е р а  П е т р о в н а. Благодарю.

Х м а р о в. Но преданность лишает вас многих способов наслаждаться жизнью. Например, вы не ходите на свидания.

В е р а  П е т р о в н а (с комическим вздохом отчаяния). Увы.

Х м а р о в. Как говорили в старину — это полирует кровь. Всегда полезно иметь маленькую тайну от мужа. Разве это измена — вот так вот играть в гляделки и кудахтать про ерунду?

В е р а  П е т р о в н а. Нет.

Х м а р о в. Тогда почему вы не ходите на свидания?

В е р а  П е т р о в н а. Потому что меня на них не зовут.

Х м а р о в. Как! Не нашлось мужика, который желает остаться с вами наедине?

В е р а  П е т р о в н а. Представьте себе.

Х м а р о в. Поздравляю: вы окружены идиотами.

В е р а  П е т р о в н а. Я окружена преуспевающими людьми. Преуспевающие предпочитают назначать свидания счастливым женщинам.

Х м а р о в. А вы несчастливы?

В е р а  П е т р о в н а. Счастлива. Но что толку, если у меня такой вид, будто я несчастна. К тому же от близорукости я бываю рассеянна, а от рассеянности кажусь слабоумной.

Х м а р о в (замечает, что балерина уже не танцует, встает, заводит пружину и возвращается к столу). О чем мы говорили?

В е р а  П е т р о в н а. О том, что меня окружают идиоты.

Х м а р о в. Вот именно. Почему бы одному из них не пригласить вас посидеть в баре?

В е р а  П е т р о в н а. Да, почему?

Х м а р о в. Это я вас спрашиваю — почему?

В е р а  П е т р о в н а. Вместо того чтобы спрашивать, это могли бы сделать вы.

Х м а р о в. Я? Почему я?

В е р а  П е т р о в н а. Потому что вы говорили, что возможны и невинные свидания.

Х м а р о в (с вызовом самому себе). А что! Вы мне симпатичны.

В е р а  П е т р о в н а. Должна ли я считать, что вы почтили меня приглашением?

Х м а р о в. А что, черт подери! Считайте, пригласил.

В е р а  П е т р о в н а. Вам не кажется, что вас вынудили быть джентльменом?

Х м а р о в. Можно вынудить быть подлецом. К джентльменству можно только воззвать.

В е р а  П е т р о в н а. Вы поэт?

Х м а р о в. Нет, так высоко я не залетел.

В е р а  П е т р о в н а. Но, может быть, вы плохой поэт?

Х м а р о в. Я не мог бы быть плохим поэтом. Все, что я делаю, я должен делать лучше других.

В е р а  П е т р о в н а. Кстати, о слабоумии. Меня просили что-то принести. Что? Ах да, хрен. Вы не видите, где хрен?

Х м а р о в. На подоконнике.

В е р а  П е т р о в н а. Спасибо. Я скоро вернусь. (Набирает номер телефона.) Номер свободен. Как ваша фамилия?

Х м а р о в (поспешно доедая торт). Если подойдет Кирюха, скажите, что с ним будет говорить Хмырь.

В е р а  П е т р о в н а. Кирюха — это фамилия?

Х м а р о в. Это его кличка.

В е р а  П е т р о в н а. А Хмырь?

Х м а р о в. Это моя.

В е р а  П е т р о в н а. Алло. Товарищ Кирюха? Не кладите трубку, с вами будет говорить товарищ Хмырь. (Церемонно поклонившись, подает ему трубку.)

Так же церемонно поклонившись в ответ, он передает ей банку с хреном. Пребывает в этой дурашливой позе, пока она не скрывается за дверью.

Х м а р о в. Кирилл Васильевич? Хмаров. Два часа брожу по чужим пирам, дозваниваясь до тебя. Уже прилетел? А тогда какого черта он делает в гостинице? Что значит — прилег отдохнуть?! Поднимай и вези. Я буду через двадцать минут. Сижу на кухне, любуюсь балериной. Танцует. Да, для меня одного. Ладно, не вникай. Действуй.

В е р а  П е т р о в н а (входит). Вы уже поговорили?

Х м а р о в. Да. Могу я смыться по-английски или мне надо пожать руку хозяину дома и поздравить хозяйку?

В е р а  П е т р о в н а. Если вы торопитесь, хозяином можно пренебречь. А хозяйку можете поздравить. Хозяйка — это я.

Х м а р о в (берет со стола вазу с цветами, вручает ей). Примите мои поздравления. Прощайте. Благодарю за чай.

В е р а  П е т р о в н а. А как же наше свидание?

Х м а р о в. Теперь?! Когда я почти знаком с вашим мужем?!

В е р а  П е т р о в н а (отмерив кусочек мизинца, жалобно). Вот такое крохотное свидание в баре.

Х м а р о в (не сразу, пытаясь оценить степень серьезности происходящего). Вы и впрямь хотели бы увидеться со мной?

В е р а  П е т р о в н а. Не увиливайте, сударь. Кто кому назначает свидание? Вы мне или я вам?

Х м а р о в (решительно). Знаете ли вы бар «Пингвин»?

В е р а  П е т р о в н а. Конечно.

Х м а р о в. Удобно ли вам завтра, в четыре часа?

В е р а  П е т р о в н а (улыбнулась). Ступайте, я пошутила. Вы держались почти молодцом, и за это я разрешаю вам взять приглашение обратно.

Х м а р о в (неожиданно задетый). Нет, позвольте, теперь уж я настаиваю. Джентльмен я, черт подери, или нет. Завтра! В четыре! В баре «Пингвин»! (Поклонившись, выходит.)

Вера Петровна, улыбнувшись странной улыбкой, словно подсмеиваясь над собой, опять опускается на пол возле бутылки с танцующей куколкой.

2

На следующий день. Бар.

Х м а р о в (просматривает записи и одновременно разговаривает по телефону. В своей обычной дурашливо-грубоватой манере). Кирюха, не занимайся благотворительностью. Даже не буду смотреть. Не протежируй. А я тебе говорю — не протежируй! Мне нужна личность, а не типаж. Я в баре. Как стеклышко. Буду через час. Да, и еще: позвони сюда через двадцать минут и срочно вызови меня. Пожар, кораблекрушение — придумай что угодно. (Посмотрел направо, безрадостно.) Ага, явилась. Не твое собачье дело. Привет. (Кивает кому-то и делает рукой движение, словно просит повернуть в замке ключ.)

Близоруко щурясь, входит  В е р а  П е т р о в н а.

(Не двигаясь с места, несколько секунд критически рассматривает ее.) Я здесь.

В е р а  П е т р о в н а (повернувшись на голос). О, здравствуйте. Почему-то сюда никого не пускают. (Помолчала, несколько обескураженная его взглядом.) А потом вдруг дверь распахнулась, и мне любезно предложили войти.

Х м а р о в. Все правильно. Садитесь сюда. (Заходит за стойку.) Что будете пить? Коктейль? Виски? Коньяк?

В е р а  П е т р о в н а. Коньяк. Разве вы бармен?

Х м а р о в. Нет, но я с ним дружу. Зачем вы подпрыгиваете?

В е р а  П е т р о в н а. Этот стул для меня несколько высоковат. Можно, я сяду за стол?

Х м а р о в. Валяйте. (Провожает ее к столу, садится напротив.) Ваш коньяк. Я предпочитаю водку. Салют.

В е р а  П е т р о в н а. Ставлю условие: я расплачиваюсь сама.

Х м а р о в. Рад слышать.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не иронизируйте.

Х м а р о в. Я кредитоспособен. Салют.

В е р а  П е т р о в н а. Разве вы алкоголик? Почему вы так торопитесь выпить? Дело совсем не в деньгах. Дело в принципе. Вы не должны подумать, будто это свидание дает вам какие-нибудь права на меня.

Х м а р о в (раздельно). Клянусь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не стану думать, будто это свидание дает мне какие-нибудь права на вас. Запомните мои слова и передайте их вашему мужу.

В е р а  П е т р о в н а. Благодарю вас. Я знала, что вы поймете, надо только хорошенько вам объяснить.

Х м а р о в. Салют.

В е р а  П е т р о в н а. Салют… Я подумала, нет ничего предосудительного, если замужняя женщина изредка позволит себе потанцевать и посмотреть на веселящихся людей.

Х м а р о в. Не терзайтесь угрызениями совести. Не будет вам ни танцев, ни людей. Здесь с четырех до шести перерыв.

В е р а  П е т р о в н а. Да? Сказать по правде, я вырядилась специально на случай, если мне доведется потанцевать.

Х м а р о в. Вы разочарованы?

В е р а  П е т р о в н а. Немного. Но это пройдет.

Х м а р о в. Поговорим о вас. Вы не против?

В е р а  П е т р о в н а. Если это вам интересно.

Х м а р о в. Мои вопросы иногда обескураживают.

В е р а  П е т р о в н а. У меня нет несбыточных мечтаний и нет претензий казаться значительнее, чем я есть. Поэтому я искренна, благожелательна и добродушна. Думаю, нет вопроса, который мог бы застать меня врасплох.

Х м а р о в. Вам не кажется, что вы наивная простушка? Это вопрос номер один.

В е р а  П е т р о в н а. Вы спрашиваете, не дура ли я? Не знаю. Во всяком случае, я часто кажусь себе глупее других. Разве с вами бывает не так?

Х м а р о в. Нет. Я всегда кажусь себе умнее других. Вопрос номер два: давно ли вы замужем?

В е р а  П е т р о в н а. Шестнадцать лет.

Х м а р о в. Какого черта вы терпите тиранию?

В е р а  П е т р о в н а. Господи, с чего вы взяли, что Иван Семенович тиран?

Х м а р о в. Вы даже не знаете, как подсесть к стойке бара. Видать, ваш старикашка лет на пятнадцать старше вас, желчен и ревнив.

В е р а  П е т р о в н а (улыбаясь, спокойно). Мой муж старше меня на двадцать лет, но выглядит моложе вас, хотя вам, очевидно, всего сорок пять. Он совсем не ревнив, заботлив и не водит меня в бары только потому, что мне лучше не прибегать к развлечениям подобного рода. В шестнадцать лет я попала в автокатастрофу. С тех пор меня пугают незнакомые маршруты и чужие дома. Я люблю одиночество, музыку, книги, но муж все же считает необходимым развлекать меня. Он приглашает своих друзей. Я люблю угощать. Это он после катастрофы сотворил меня из обломков.

Х м а р о в (после короткой паузы). Кстати, мне не сорок пять. Мне сорок.

В е р а  П е т р о в н а. Простите.

Х м а р о в. Ничего. Я поистаскался. Салют.

В е р а  П е т р о в н а. Салют.

Х м а р о в. Вы любите мужа?

В е р а  П е т р о в н а. Конечно.

Х м а р о в. Почему?

В е р а  П е т р о в н а. Хотя бы потому, что за добро надо платить добром.

Х м а р о в. Вы верующая? Не смущайтесь. Сейчас это модно.

В е р а  П е т р о в н а. Нет, я не верующая. Но я верую в добро. А вы?

Х м а р о в. Я — человек и по сей причине разделяю все заблуждения человечества.

В е р а  П е т р о в н а. Вы верите в бога?

Х м а р о в. Нет, сегодня я верю, что его нет. Сегодня я верю в разбегающиеся галактики, в вечность материи и постоянство скорости света. И поскольку я не умею объяснить главного — где начало всего и где конец, я не вижу, чем эта моя религия хуже любой другой. И так же, как вы веруете в добро, я верую в человеческий разум. Давайте помолимся на свой лад: чокнемся и выпьем за него. Ура.

В е р а  П е т р о в н а. Вы не знаете, эта машина работает?

Х м а р о в. Какая?

В е р а  П е т р о в н а. У вас за спиной. «Меломан». Я хочу танцевать.

Х м а р о в (без воодушевления). Если мне удастся обнаружить пятак.

В е р а  П е т р о в н а. Он есть у меня. Вот.

Х м а р о в (идет к «меломану», бросает монету в щель). Куда прикажете ткнуть?

В е р а  П е т р о в н а. На свой вкус.

Хмаров ткнул пальцем в одну из кнопок. Зазвучала музыка.

Х м а р о в. Эта штука называется фокстрот. Стиль «ретро». Возврат к предкам. Тридцатые годы. В манере диксиленд. Танцуется так…

В е р а  П е т р о в н а. Я знаю, как танцуется фокстрот. (Встает, подходит к Хмарову и вынуждает его танцевать. Делает несколько тщетных попыток заставить его следовать ритму танца.) Садитесь и смотрите, как танцует женщина, если у нее нет кавалера. (Сперва робко и неуверенно, а потом увлекаясь, танцует смешной, наивный танец. Разбрасывает в стороны ноги. Руки то взлетают вверх, то повисают вдоль тела. На лице неестественно широкая, застывшая улыбка.) Этот танец я назвала «Веселый Арлекин». И танцую его перед зеркалом, когда перемыта посуда… Не наливайте мне больше. Сейчас мы попрощаемся, и я отправлюсь домой. Вы не желаете меня развлекать. Трижды тайком от меня взглянули на часы. О, только не протестуйте! Я понимаю, у каждой шутки должны быть границы.

Х м а р о в. С чего это вам пришло в голову обидеться?

В е р а  П е т р о в н а. Я совершенно не обиделась. Вы вели себя прекрасно. Знаете, что сделал бы на вашем месте другой? Позвонил бы за час до свидания, сослался на изменившиеся планы и отменил встречу.

Х м а р о в. Тем более нечего убегать. Я же вам не позвонил?

В е р а  П е т р о в н а. Этого я не знаю.

Х м а р о в. Как — не знаете? Говорил я с вами по телефону или не говорил?

В е р а  П е т р о в н а. Я вас лишила возможности прибегнуть к этой увертке. Сегодня с утра я отключила телефон.

Х м а р о в (не сразу, улыбнувшись). Вы умница.

В е р а  П е т р о в н а. Признайтесь, вы пытались дозвониться?

Х м а р о в. Признаюсь.

В е р а  П е т р о в н а. Спасибо. Этой откровенностью вы выказали мне уважение. Вы очень милый и симпатичный. Сперва я решила, что ваша показная грубоватость — следствие неуверенности в себе. Но теперь я поняла — это такой стиль. Благодарю вас. Мне очень хотелось пройти через какое-нибудь приключение, и мне удалось через него пройти. Наверное, вам кажется смешным величать приключением такой пустяк, но, уверяю вас, для меня это то же, что для иной женщины прокрутить целый роман. И, может быть, не один. Как вас зовут?

Х м а р о в. А вас?

В е р а  П е т р о в н а. О, наконец-то. Меня зовут Верой Петровной.

Х м а р о в. Меня — Сергеем Константиновичем.

В е р а  П е т р о в н а. Конечно, я могла бы навести о вас справки. Но лучше, если вы сами скажете мне, кто вы такой.

Х м а р о в. А вы еще не догадались?

В е р а  П е т р о в н а. Увы. Вы художник, не умеющий рисовать, вы бегемот, рассуждающий о танцах. Мне так и не удалось вычислить, кто вы.

Х м а р о в (поманил ее к себе и словно о величайшей тайне). Есть только одна профессия в искусстве, где можно, зная понемногу обо всем и ничего толком не умея, заставлять всех плясать под свою дудку.

В е р а  П е т р о в н а. Вы режиссер!

Х м а р о в. Да.

В е р а  П е т р о в н а (со светской любезностью). О, конечно, я слышала: Сергей Константинович. Вы работаете в театре?

Х м а р о в (очень серьезно). Нет, в театре работал Константин Сергеевич — то был другой. А я работаю на «Мосфильме». Возможно, вы даже слышали: «Мосфильм». Вы ходите в кино?

В е р а  П е т р о в н а. Да. То есть нет. Вернее — иногда. Видите ли, я быстро утомляюсь. Поэтому мы с мужем если уж выбираемся из дома, то предпочитаем театр. Что вы снимаете сейчас?

Х м а р о в. Шедевр.

В е р а  П е т р о в н а. Я спрашиваю серьезно.

Х м а р о в. Я всегда снимаю шедевры.

В е р а  П е т р о в н а. О чем ваш шедевр?

Х м а р о в. Если вы имеете в виду сюжет — он банален. (Воздев палец.) Ибо! В искусстве драмы — а кино так или иначе искусство драмы — выигрывает тот, кто умеет небанально рассказать банальный сюжет. Он — ученый. Она — ассистентка. Немолода, некрасива, но талантлива и умна. Благодаря ее уму и таланту он стал тем, кто он есть, хотя даже не подозревает об этом. Она всю жизнь остается в тени только потому, что любит его. Это будет притча о самоотречении во имя любви… Незачем обижаться, когда в вашем присутствии режиссер посмотрел на часы. Конечно, я не стою у операционного стола, но и мое время кое-что стоит. Пока мы здесь беседуем, десятки людей разъезжают по городу, выполняя мои поручения. Сейчас, например, пробоваться на главную роль прибыл актер из Ленинграда. Он будет шестым. (Доверительно.) Для пробы я даю им ключевую сцену. Ассистентка решила уйти из института, а профессор, не понимая причины, грубо кричит. И тогда, обернувшись у двери, она говорит ему: «Я вас люблю». И здесь мне надо, чтобы он выдал себя с головой. Все должно стать ясным из паузы и фразы, произнесенной за нею. Вчера у меня был интеллигентный, думающий актер. Он сыграл мне так. (Отворачивается, закрывает лицо ладонями, Вере Петровне.) Подайте мне реплику.

В е р а  П е т р о в н а (не поняла). Простите?

Х м а р о в. Скажите: «Я вас люблю».

В е р а  П е т р о в н а (просто). Я вас люблю.

Х м а р о в (пародируя актера). Ну что вы, дорогуша моя, зачем же вдруг так? Ни с того ни с сего. Шел человек по улице, а вы его булыжником по голове. (Выходит из образа.) Своеобычно играет. Против текста. Этакого чеховского страдальца. А у меня в башке он другой. Сегодня утром пробовалась другая знаменитость. Ставлю перед камерой. Даю свет. Повторите еще раз: «Я вас люблю».

В е р а  П е т р о в н а. Я вас люблю.

Х м а р о в (пародируя пустовато-эпический стиль). Ну что вы, дорогуша моя, зачем же так? Ни с того ни с сего. Шел человек по улице… (Вдруг оборвал фразу, после короткой паузы.) А ну, повторите-ка еще раз.

В е р а  П е т р о в н а. Я вас люблю?

Х м а р о в. Да.

В е р а  П е т р о в н а. Я вас люблю.

Х м а р о в. Теперь встаньте — и еще раз. Ну.

В е р а  П е т р о в н а (встала, с некоторым удивлением). Я вас люблю.

Х м а р о в. Играли в самодеятельности?

В е р а  П е т р о в н а. Нет, никогда.

Х м а р о в. Мечтали о театре? Читали биографии великих актрис?

В е р а  П е т р о в н а. Вы собираетесь в чем-то меня упрекнуть?

Х м а р о в. Не задавайте идиотских вопросов! Читайте что-нибудь.

В е р а  П е т р о в н а. Как — читать?

Х м а р о в. Как на сцене. Вслух. Читайте ваши любимые стихи.

В е р а  П е т р о в н а. Я не умею как на сцене. Иногда я читаю стихи перед зеркалом, для себя.

Х м а р о в. Вот ваше зеркало. Я.

В е р а  П е т р о в н а (после короткой паузы).

Не плачьте обо мне — я проживу

той хромоножкой, вышедшей на паперть,

тем пьяницей, поникнувшим на скатерть,

и этим, что малюет Божью Матерь,

убогим богомазом проживу.

Не плачьте обо мне — я проживу

той грамоте наученной девчонкой…

Х м а р о в. Хватит. (Пристально смотрит на нее, словно примериваясь, как бы ее съесть.) Снимите эту паклю.

В е р а  П е т р о в н а. Это не пакля, это настоящий парижский парик.

Х м а р о в. Не торгуйтесь, иначе я стащу его сам.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста.

Х м а р о в. Так. Это уже лучше. Мишуру (показывает на серьги) тоже долой.

В е р а  П е т р о в н а. Это не мишура. Это очень хорошие серьги. Они достались мне от бабушки. Я вам еще не рассказывала, что моя бабушка — дочь того самого декабриста, который…

Х м а р о в. Не разговаривайте! Покажите профиль.

В е р а  П е т р о в н а. Но, позвольте, если вы объясните, зачем…

Х м а р о в. Поворачивайтесь. Вот так.

В е р а  П е т р о в н а. Решили загипнотизировать меня?

Х м а р о в. Послушайте, вы, я не беру на себя никаких обязательств. И ничего вам не обещаю, кроме того, что попробую вас на главную роль.

В е р а  П е т р о в н а. Меня?!

Х м а р о в. Вас.

В е р а  П е т р о в н а. В этом вашем… шедевре?

Х м а р о в. Да, да. На роль умной, талантливой женщины, которая полюбила ничтожного человека.

В е р а  П е т р о в н а. Вы, кажется, говорили, что она некрасива и немолода?

Х м а р о в. Это забота оператора и гримера.

В е р а  П е т р о в н а. Но я вовсе не собираюсь сниматься в кино.

Х м а р о в. Не набивайте себе цену. Снимите блузку.

В е р а  П е т р о в н а. Но-но!

Х м а р о в. Если можно, без ханжества. На одну минуту. Быстро, я жду.

В е р а  П е т р о в н а. Зачем вам надо, чтобы я сняла блузку?

Х м а р о в. Она смешная. Размышляет, может ли он ее полюбить. Рассматривает себя. Она будет обнажена. Мне нужна красивая грудь.

В е р а  П е т р о в н а. Не подходите — я закричу!

Х м а р о в. Ваша грудь нужна мне как режиссеру.

В е р а  П е т р о в н а. Не вижу разницы.

Х м а р о в. Я только взгляну.

В е р а  П е т р о в н а. Дудки! Можете поверить на слово: с этим у меня все благополучно.

Х м а р о в. Ладно, разберемся потом. Теперь — ноги.

Его прерывает телефонный звонок.

(В трубку.) Да? Я. Катись к черту! Ну и что из этого? Пусть он себе помирает от инфаркта, я не поеду, я занят. Эй, Кирюха, постой! Приготовь все для пробы, буду через десять минут. (Кладет трубку.) На чем мы остановились?

В е р а  П е т р о в н а. Кто это умирает от инфаркта?

Х м а р о в. Мой друг. Пусть умирает — мы сейчас говорим о ваших ногах.

В е р а  П е т р о в н а. Можно подумать, что вы выбираете лошадь.

Х м а р о в. Не просто лошадь. А самых чистых кровей. Если я поставлю на вас, я должен быть уверен, что сорву большой приз. Сейчас мы поедем на киностудию.

В е р а  П е т р о в н а. Я уже сказала: не испытываю ни малейшего желания сниматься в кино.

Х м а р о в. Чепуха! Можете напялить парик.

В е р а  П е т р о в н а. Я не пойду с вами хотя бы потому, что вы страшный, бездушный, сухой человек.

Х м а р о в. С чего вы это взяли?

В е р а  П е т р о в н а. Только сейчас вас просили приехать к умирающему, а вы пожелали ему поскорей умереть.

Х м а р о в. Никто не умирает. Я попросил моего помощника позвонить сюда и срочно, под любым грозным предлогом вызвать меня.

В е р а  П е т р о в н а. Зачем?

Х м а р о в. Чтобы не торчать здесь с вами больше двадцати минут. Не делайте круглые глаза. Вы утром подстроили телефонный трюк мне. Я собирался отплатить вам тем же. Теперь мы квиты. Мы едем на студию. Но помните: если вы окажетесь бездарной, а у меня окажется рак и моя жизнь будет зависеть от вашего мужа, — я умру, но роли вам не видать.

В е р а  П е т р о в н а. Я с вами никуда не пойду.

Х м а р о в. Пойдете.

В е р а  П е т р о в н а. Позвольте, куда вы меня тащите?! Вы не художник, вы хулиган!

3

После разговора в баре прошел месяц. Комната на студии. Гримировальный столик, кресло, ширма для переодевания. На тумбочке телефон. В е р а  П е т р о в н а  сидит перед зеркалом. На ней белый халат. Волосы собраны в пучок. Раздается стук в дверь. Вера Петровна не отвечает. Стучат сильнее. Затем дверь распахивается от удара, со звоном падает отлетевшая защелка. Входит  Х м а р о в.

Х м а р о в (резко). Какого черта?! Вас ждут в павильоне уже пятнадцать минут. Что вы делаете?

В е р а  П е т р о в н а. Навожу макияж.

Х м а р о в. Актрисы гримируются, а не наводят макияж.

В е р а  П е т р о в н а. В таком случае, я гримируюсь.

Х м а р о в. Для этого у вас есть гример.

В е р а  П е т р о в н а. Он превратил меня в старуху.

Х м а р о в (сдержал вспышку, сел в кресло, помедлив). Месяц назад я уговорил вас на пробу. К удивлению моих коллег, у вас оказались некоторые способности. (Срываясь на крик.) Способности, а не талант, ибо талант — это способности, помноженные на высокий профессионализм, и вам еще не по чину зазнаваться и перед каждой съемкой устраивать цирк! (Опять спокойно.) Целый месяц я уговаривал вас рискнуть сняться в моем фильме. (Опять срываясь на крик.) Что почитают за честь лучшие, признанные и любимые народом актрисы! Актрисы! А не жены джеков-потрошителей, проводящие полдня рядом с танцующей куколкой! (Опять спокойно.) Вы согласились. Съемочная группа приступила к работе — это стоит государству не одну тысячу рублей ежедневно, — и теперь вы выкидываете этот лицемерный трюк. Было бы честнее послать меня к черту месяц назад, а не отказываться от съемок в последний момент.

В е р а  П е т р о в н а. Во-первых, я не отказываюсь от съемок, а во-вторых, перестаньте чертыхаться.

Х м а р о в. Если вы не отказываетесь от съемок, то какого черта… простите… по какой причуде вам пришла в голову мысль разгримироваться?

В е р а  П е т р о в н а. Не желаю превращаться в старуху.

Х м а р о в. Но вы же читали сценарий! (С внезапно возникшим подозрением.) Вы читали сценарий или только подержали его в руках?

В е р а  П е т р о в н а. Конечно, читала. Три раза.

Х м а р о в. Разве вам не хотелось воспеть самоотречение во имя любви?

В е р а  П е т р о в н а. Хотелось. Но я не говорила, что эту идею надо воспевать в облике старухи, полупомешанной на своих лабораторных опытах.

Х м а р о в. Вы считаете, что умная сорокапятилетняя женщина для этого недостаточно хороша?

В е р а  П е т р о в н а. Возможно, и хороша, но еще лучше, если она будет лет на пятнадцать моложе.

Х м а р о в. А, черт! Вы либо сумасшедшая, либо дура. Простите.

В е р а  П е т р о в н а. За что вы просите прощения — за сумасшедшую или за дуру?

Х м а р о в. За черта. Вы просили не чертыхаться.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не вскакивайте. Ресницы — это самый ответственный момент.

Х м а р о в (спокойно). Знаете ли вы, что такое сценарий?

В е р а  П е т р о в н а. Я ведь ответила, что трижды читала его.

Х м а р о в. Это документ. Его нельзя переделать только потому, что исполнительнице не нравится ее роль.

В е р а  П е т р о в н а. И, пожалуйста, не говорите чепуху. Да еще таким убежденным тоном. Это Пушкина нельзя переделывать. Или Шекспира. А вы же не считаете, что этот ваш… как его… Гребешков — Пушкин или Шекспир?

Х м а р о в (не сразу). Шантажистка.

В е р а  П е т р о в н а. Согласившись принять участие в вашей затее, я взяла на себя некоторую долю ответственности за нее. Разве я не вправе оказывать вам помощь?

Х м а р о в. Какую?

В е р а  П е т р о в н а. Хотя бы высказать свое мнение.

Х м а р о в. Вы?! Я проел на этой студии зубы. Как вы посмели подумать, что меня интересует ваше мнение?! Кто режиссер фильма — вы или я?

В е р а  П е т р о в н а. Вы.

Х м а р о в. Советую это запомнить. (Набирает номер телефона.) Кирюха, объяви десятиминутный перерыв. Давай сюда гримера.

В е р а  П е т р о в н а. Гример не нужен. С лицом я управилась. Принимаюсь за прическу.

Х м а р о в. Бунт?

Вера Петровна не отвечает.

(В трубку.) Двадцатиминутный перекур. Гримера держи при себе. (Кладет трубку.)

В е р а  П е т р о в н а. И мне не нравится, что Кирилла Васильевича вы называете Кирюхой. Он вам в отцы годится.

Х м а р о в. Вы что, пришли наводить в кино свои порядки?

Вера Петровна не отвечает.

Мой отчим после каждой двойки порол меня, приговаривая: «Терпи, бедолага, я все едино сделаю из тебя антилихента». Институт и город довершили дело его рук. Как видите, я стал «антилихентом». Но с задубевшей кожей. Я служил в десантных войсках, был подручным кузнеца, работал бульдозеристом в Антарктиде. Вы проторчали жизнь в лабораторной колбе своего мужа. Чему вы можете меня научить?

Вера Петровна не отвечает.

Ну ладно, выкладывайте, что вы там думаете про сценарий. Ну же, я жду.

В е р а  П е т р о в н а. Раз уж вы любезно согласились подождать, я позвоню в клинику.

Х м а р о в. Нет.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не капризничайте. (Набирает номер.) Ольга Тимофеевна, добрый день. Как идет операция? Вот и прекрасно. Передайте, пожалуйста, Ивану Семеновичу, что я у подруги. Я знаю, что вечером у него лекция. Я вернусь домой не позже восьми. Всего доброго. (Кладет трубку.)

Х м а р о в. И долго вы собираетесь водить мужа за нос?

В е р а  П е т р о в н а. Столько, сколько сочту нужным.

Х м а р о в. У нас порой случаются ночные съемки. Хотите, чтобы он верил, будто вы ночуете у подруги?

В е р а  П е т р о в н а. Сейчас Иван Семенович плохо себя чувствует. Ему совсем не ко времени узнать, что его жена докатилась до знакомства с таким грубияном. Как вам прическа?

Х м а р о в. Нас ждут пятьдесят человек. Выкладывайте, чем вас не устраивает облик героини.

В е р а  П е т р о в н а. Хотите превратить ассистентку профессора в страшилище? Пожалуйста. Но тогда не сюсюкайте по поводу ее мужественного отрешения от личной жизни.

Х м а р о в (со снисходительной улыбкой). На свете миллионы смазливых мордашек. А я исследую психологию женщины, которая пожертвовала ради любви славой и семьей.

В е р а  П е т р о в н а. Ах, вот как? У нее могла быть семья? Но я не обнаружила ни строчки, где бы мужчины предлагали ей руку и сердце.

Х м а р о в. Ее не интересуют мужчины.

В е р а  П е т р о в н а. Может быть, вы ответите — почему?

Х м а р о в. Потому что ее интересует синтез белка.

В е р а  П е т р о в н а. А может быть, потому, что она не интересует мужчин?

Х м а р о в. Может быть. Это вы хотите превратить ее в кокотку. Для меня она — синий чулок.

В е р а  П е т р о в н а. Тогда ее самоотречение немногого стоит. Я не права?

Х м а р о в. Вы не можете быть правы.

В е р а  П е т р о в н а. Почему?

Х м а р о в. Потому что вы порете чушь.

В е р а  П е т р о в н а. Убедительно и логично. Я защищаю свою точку зрения — и в этом мое достояние. Вы нападаете на точку зрения другого — а это уже достояние общее.

Х м а р о в. Вам кажется, будто вы высказали глубокую мысль?

В е р а  П е т р о в н а. Я в этом убеждена.

Х м а р о в. Если вы начинаете с мании величия, интересно, к чему вы придете?

В е р а  П е т р о в н а. Извините, я просто повторила слова Монтескье.

Пауза. Покончив с прической, Вера Петровна встала и отправилась за ширму. Во время последующего разговора она переодевается.

Х м а р о в. Предположим, героиня помолодеет. Что это даст?

В е р а  П е т р о в н а. За нею начнет ухаживать директор института.

Х м а р о в. Директору института семьдесят лет.

В е р а  П е т р о в н а. Ну да, так сказано в сценарии. А на самом деле ему сорок пять. Холост, умен.

Х м а р о в. Весьма оригинально.

В е р а  П е т р о в н а. Начальник ведущей лаборатории готов ради нее оставить жену и детей.

Х м а р о в. Как, еще один?

В е р а  П е т р о в н а. Да.

Х м а р о в. Зачем вам понадобился второй ухажер?

В е р а  П е т р о в н а. Для того, чтобы был выбор. У нее два ухажера, но она отказывает им, потому что боготворит своего шефа. Это и называется самоотречением во имя любви.

Х м а р о в. Между прочим, в фильме есть и научные проблемы. Не хотите ли изменить что-нибудь и там?

В е р а  П е т р о в н а. Вы не очень-то глубоко изучили проблему синтеза белка.

Х м а р о в. Откуда вам это известно?

В е р а  П е т р о в н а. Мой муж интересуется операциями по пересадке органов. Проблема отторжения связана с проблемой синтеза белка. Я перевожу ему статьи из иностранных журналов.

Х м а р о в (не сразу). Что-нибудь еще?

В е р а  П е т р о в н а. Да, подайте мне, пожалуйста, пояс.

Хмаров кидает за ширму висевший на ручке кресла пояс.

Вы очень любезны. Благодарю.

Х м а р о в. Я действительно очень любезен. Продолжаю слушать вас, вместо того чтобы вышвырнуть за окно.

В е р а  П е т р о в н а (выходит из-за ширмы. За несколько минут, которые длилась эта сцена, она преобразилась). Как я вам нравлюсь теперь?

Х м а р о в. Московская модница. Из-за этого не стоило городить огород.

В е р а  П е т р о в н а. Вы городили огород, чтобы поставить на нем пугало. Взгляните на свой замысел по-иному, и вы осознаете все преимущества преображения героини. Мой шеф должен быть человеком лет пятидесяти пяти, застенчивым, скромным, деликатным, словом, вашей полной противоположностью. Если профессор старше ассистентки на двадцать пять лет…

Х м а р о в (перебивая). Не тратьте время на создание нового героя. Я не могу усложнять трактовку роли. Смирницкому ее не поднять.

В е р а  П е т р о в н а. Наконец-то я с вами согласна.

Х м а р о в. Что же прикажете делать?

В е р а  П е т р о в н а. Сменить актера.

Х м а р о в (как рыба, выброшенная на берег, глотнул воздух ртом). Еще одно слово — и меня будут судить за убийство.

В е р а  П е т р о в н а. Ваш профессор неказист, лысоват, неудачлив и не очень талантлив. Ему требуются годы там, где его ассистентке нужен миг озарения. Он из тех, кто собирает факты. Она умеет их сопоставлять.

Х м а р о в. Вы хотите, чтобы молодая красивая женщина любила не просто бездарность, но к тому же и неказистую из себя? За что она могла бы его полюбить?

В е р а  П е т р о в н а. Он щепетильно честен и добр.

Х м а р о в. Вы считаете, этих анемичных добродетелей достаточно для любви?

В е р а  П е т р о в н а. Для меня было бы достаточно.

Х м а р о в. Какого дьявола в таком случае его надо любить тайно?

В е р а  П е т р о в н а. Она знает, что профессор относится к ней как к ребенку. Он был другом ее погибших родителей и считает, что заменил ей отца.

Х м а р о в. Терпеть не могу мелодраму.

В е р а  П е т р о в н а. Зато у зрителей она имеет неизменный успех.

Х м а р о в (взрываясь). А я всегда плевал, плюю и буду плевать на успех!

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не декларируйте глупость. Это неудачники говорят, что они плюют на успех. А вы знамениты.

Х м а р о в (вдруг). Сядьте за стол.

В е р а  П е т р о в н а. Зачем?

Х м а р о в. Сядьте! Возьмите карандаш. (Кладет перед ней лист бумаги.) Пишите.

В е р а  П е т р о в н а. Что?

Х м а р о в. Все, что угодно…

Вера Петровна пишет.

Достаточно, теперь встаньте и пройдитесь деловой походкой. Остановитесь. Встаньте за кресло. Это кафедра. Вы читаете лекцию. Произнесите что-нибудь умное.

В е р а  П е т р о в н а. Умное с вашей точки зрения или с моей?

Х м а р о в. С точки зрения французских энциклопедистов.

В е р а  П е т р о в н а. Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком, рассердился дед на бабу — хлоп по пузу кулаком.

Х м а р о в (подумав). Предположим, я откажусь от услуг Смирницкого. Где я найду актера на роль лысого, по благородного и застенчивого ученого, который внушил любовь такому совершенству, как вы?

В е р а  П е т р о в н а. Такой актер у вас есть.

Х м а р о в. Кто?

В е р а  П е т р о в н а. Чухонцев.

Х м а р о в (подозрительно). Откуда вы знаете про Чухонцева?

В е р а  П е т р о в н а. Это не имеет значения.

Х м а р о в. Еще месяц назад вы не знали актеров ни по фамилии, ни в лицо. Кирюха откопал его в провинции. Откуда вам известно, на что он способен?

В е р а  П е т р о в н а. Я смотрела пробы.

Х м а р о в. Вы смотрели пробы? Так. Я своими руками выпустил из бутылки джинна. (Орет.) Кто дал вам пробы?! Кто посмел пустить вас в просмотровый зал?!

В е р а  П е т р о в н а. Не беснуйтесь. Я попросила Кирилла Васильевича и не вижу причины, по которой он должен был мне отказать.

Х м а р о в. Эта причина называется: всяк сверчок знай свой шесток. Я вышвырну его вон!

В е р а  П е т р о в н а. Чухонцев застенчив, мягок, но за всем этим чувствуется сила. В отличие от вас, он может себе позволить не выставлять мужской характер напоказ.

Х м а р о в. Что значит — в отличие от меня?

В е р а  П е т р о в н а. Восточная мудрость гласит: имеющий мускус в кармане не кричит об этом на всех перекрестках — запах мускуса говорит за него.

Х м а р о в. Я выпустил не джинна, а подколодную змею.

В е р а  П е т р о в н а. Представьте Чухонцева в сцене с министром. Принципиальность застенчивого человека обезоруживает.

Х м а р о в. Чухонцеву не нравится сценарий.

В е р а  П е т р о в н а. Вот видите! Значит, он не только талантлив, но и умен.

Х м а р о в (после паузы). Согласись я с вашими доводами, мне придется снимать другой фильм.

В е р а  П е т р о в н а. Он будет хуже задуманного?

Х м а р о в. Какая разница — хуже или лучше. Он будет другим.

В е р а  П е т р о в н а. Разница очень большая. Ремесленник может выпустить в свет то, что считает несовершенным, художник — никогда.

Х м а р о в. Оставьте менторский тон. И вообще — помолчите. Мне надо сосредоточиться. (По поводу раздавшегося телефонного звонка.) А, черт! (В трубку.) Да? Нет, гример не нужен. Как — что делать с актерами? Распустить. До утра. Смирницкий может улетать. И еще (подчеркнуто), Кирилл Васильевич, будь добр, приготовь мне пробы Чухонцева. Все. (Положил трубку.) Довольны? Ведь именно ради этого вы устроили сцену с переодеванием.

В е р а  П е т р о в н а. Если можно, я сниму туфли. Я не умею долго стоять на высоких каблуках. Сегодня вы еще не вышвырнете меня за окно?

Х м а р о в. Вы мне омерзительны.

В е р а  П е т р о в н а (улыбаясь). Возьмите там на столике. Я написала для вас.

Х м а р о в (берет лист бумаги, который он положил перед Верой Петровной, читает). «Вы умны. Вы добры. Спасибо. Я не сомневалась, что мне удастся вас переубедить».

Хмаров, глядя в глаза Вере Петровне, медленно рвет бумагу на несколько частей, затем поворачивается и выходит, с силой хлопнув дверью.

Вера Петровна смотрит ему вслед, сбрасывает туфли, падает в кресло и какое-то время сидит, улыбаясь, вполне довольная одержанной победой.

4

Комната в квартире Хмарова. Необходимые детали декорации: кресло, диван, возле дивана столик с лампой под абажуром. На столике телефон. На тумбочке проигрыватель. Вечер.

Входят  В е р а  П е т р о в н а  и  Х м а р о в.

Х м а р о в (плюхается в кресло). Два месяца назад я наугад брякнул насчет джинна, выпущенного из бутылки. Сегодня я утверждаю, вы — волшебница. Это все, что я хочу вам сказать.

В е р а  П е т р о в н а. Жаль. Могли бы предложить мне присесть.

Х м а р о в. Не разводите церемоний. Вот вам диван.

В е р а  П е т р о в н а. Зачем вы привезли меня к себе домой?

Х м а р о в (игнорируя вопрос). Ух, как вы сегодня совладали с паузой! В вашем молчании было заключено столько великих мыслей, сколько гениальных статуй в неотесанной глыбе мрамора… Это я вычитал у Олдоса Хаксли, чтобы при случае показать, что и я не лыком шит.

В е р а  П е т р о в н а. Все эти приемы, просмотры, премьеры, пустые кулуарные разговоры — зачем они вам? Ведь вы презираете светскую суету. Мне кажется, вы возите меня по Москве, чтобы скомпрометировать.

Х м а р о в. Вы проницательны.

В е р а  П е т р о в н а. Какую цель вы преследуете?

Х м а р о в. Догадайтесь.

В е р а  П е т р о в н а. Вы затеяли игру с моим мужем. Хотите доказать, что у вас на меня прав больше, чем у него.

Х м а р о в. А разве это не так?

В е р а  П е т р о в н а. Нет. Даже признавшись Ивану Семеновичу в порочной связи с кино, его интересы я ставлю превыше всего. (Помолчав.) Мне не следовало переступать порог вашего дома. Меня не покидает ощущение неловкости. Интересно, скольких женщин вы усаживали на этот диван?

Х м а р о в. Вы фетишистка?

В е р а  П е т р о в н а. Я не безразлична к биографии вещей. Так зачем же вы настояли, чтобы я приехала к вам?

Х м а р о в. Разве вам не интересно посмотреть, как живет Сергей Хмаров?

В е р а  П е т р о в н а. Я посмотрела. Если этим исчерпывается цель визита, разрешите мне встать и уйти.

Х м а р о в. Вы еще ничего не успели увидеть.

В е р а  П е т р о в н а. Успела. В прихожей висят три портрета. С тех пор как я, по вашей милости, познакомилась с кино, я знаю, что это портреты актрис.

Х м а р о в. И заметьте, очень хороших актрис.

В е р а  П е т р о в н а. Возможно. Но каждая из них в свое время была вашей женой. Неужели и впрямь существует традиция: жене режиссера принадлежит всегда главная роль?

Х м а р о в (забавляясь). Видите ли, обыватели, как всегда, путают следствие и причину. Выбирая актрису на главную роль, режиссер руководствуется своим вкусом. Что ж удивительного, если во время работы он влюбляется в нее и, как человек высоконравственный, предлагает стать своей женой. Не хотите же вы, чтобы я распутничал с женщиной, которую люблю?

В е р а  П е т р о в н а. Предположим, вы выбирали жен на свой вкус. Не объясните ли, почему все они выбрали именно вас?

Х м а р о в. Я умен, талантлив, обаятелен, сравнительно молод.

В е р а  П е т р о в н а (невольно улыбаясь). Ваша самовлюбленность обезоруживает.

Х м а р о в. Ну и прекрасно. Сбросьте доспехи, разоружитесь. Мы две лошадки, впряженные в одну тележку. И за то, что вы когда-то напоили меня чаем, я отплачу вам тем же. (Выходит.)

Вера Петровна, помедлив, начинает набирать номер телефона. Передумав, опускает трубку на рычаг. Встает, снимает плащ. Пройдясь по комнате, постояв перед картиной с обнаженной женщиной, садится на диван. Покосившись на картину, в раздумье морщит лоб, надевает плащ, застегнув на все пуговицы, и пересаживается в кресло.

(Входя.) К чаю будет поджаренный хлеб с плавленым сырком. Снимите пальто, здесь не вокзал.

В е р а  П е т р о в н а. В этом я не уверена.

Х м а р о в. Но-но-но, я устал от ваших подковырок.

В е р а  П е т р о в н а. Здесь холодно и пусто. Здесь не живут, а ждут.

Х м а р о в (философски, воздев палец). Где бы и как бы мы ни жили, мы не только существуем — мы ждем. Ждем благополучия, ждем счастья, ждем успеха, детей, внуков, старости, смерти, наконец.

В е р а  П е т р о в н а. В этой квартире ждут лишь одного: расставания.

Х м а р о в. Не огорчайтесь за моих жен. Мы расставались, когда нам уже нечего было дать друг другу. Так как же насчет пальто?

В е р а  П е т р о в н а (вдруг). Есть у вас пластинка «Времена года» Вивальди?

Х м а р о в. Вивальди не согревает. Могу предложить ликер.

В е р а  П е т р о в н а (констатируя). Вишневый.

Х м а р о в. Можно и вишневый. (Достает и ставит на стол бутылку и рюмку.)

В е р а  П е т р о в н а (подумав). Я бы предпочла Вивальди.

Х м а р о в (с удивлением). Пожалуйста. (Находит и ставит на проигрыватель пластинку. Некоторое время слушает музыку, затем подходит к Вере Петровне и садится на подлокотник кресла. Глубокомысленно.) Старые композиторы как старые вина — с годами аромат крепнет.

В е р а  П е т р о в н а. Пересядьте на диван.

Х м а р о в. Думаете, я собираюсь вас соблазнить?

В е р а  П е т р о в н а. Пересядьте на диван.

Х м а р о в. Дура.

Пауза. Хмаров пересаживается на диван.

В е р а  П е т р о в н а. Если я ошиблась и ненароком обидела вас — извините.

Х м а р о в. Ладно, не извиняйтесь. Я действительно прикидывал, как бы половчее вас обнять.

В е р а  П е т р о в н а. Я не в вашем вкусе.

Х м а р о в. Разве я не взял вас на главную роль?

В е р а  П е т р о в н а. Взяли. Но вашей героине по сценарию было за сорок, а вы еще хотели, чтобы ее загримировали на шестьдесят. Можете не ухаживать за мной. Я против традиций. И я не обидчива. Если у вас остается время для развлечений, поухаживайте лучше за своей женой.

Х м а р о в. Я развелся с нею три недели назад. И держу это в секрете. Боюсь ворошить муравейник московских невест, покуда в доме не воцарится новая жена.

В е р а  П е т р о в н а. О господи! Вы в самом деле убеждены, будто все женщины мечтают заполучить вас в мужья?

Х м а р о в. Да.

В е р а  П е т р о в н а. Но почему бы в таком случае и не разворошить муравейник? Почему бы не взглянуть на невест, если вы решили выбрать себе новую жену?

Х м а р о в. Я уже выбрал.

В е р а  П е т р о в н а. Кого?

Х м а р о в. Вас.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не шутите.

Х м а р о в. Я не шучу.

В е р а  П е т р о в н а. Мне говорили, что у вас есть излюбленный прием. Сперва вы напаиваете жертву вишневым ликером, а потом усыпляете ее бдительность при помощи Вивальди. Но я не знала, что вы к тому же сразу предлагаете ей руку.

Хмаров встает, выключает проигрыватель. Возвращается к столу, хватает бутылку с ликером.

(Вцепившись в бутылку.) Нет-нет, пожалуйста, не убирайте. (Завладев бутылкой, ставит ее на стол.) Я хочу попробовать. Ваши жертвы нахваливали этот ликер.

Х м а р о в (сел на диван, ровно). Вы спросили, зачем я завлек вас в свой дом. Отвечаю. Чтобы сделать вам предложение. Я сделал его. Решайте.

В е р а  П е т р о в н а (улыбаясь). Вы хотите, чтобы я приняла это всерьез?

Х м а р о в. Да.

В е р а  П е т р о в н а. Вы избалованы звездами. Я ординарна. Зачем вам такая жена?

Х м а р о в. Это вас не касается.

В е р а  П е т р о в н а. Единственно, что я умею, — это хозяйничать, вести дом. Но именно это мое дарование вам ни к чему. Вы прирожденная бездомная собака. Вы шастаете по друзьям и ресторанам. В собственной конуре вы довольствуетесь плавленым сырком.

Х м а р о в. Мне плевать на ваши рассуждения. Ваше дело ответить — хотите ли вы стать моей женой?

В е р а  П е т р о в н а. В таком случае, вы сами ответили за меня. Какой женщине хочется, чтобы муж у нее был грубиян?

Х м а р о в. Короче: да или нет?

В е р а  П е т р о в н а. Только сейчас вы заявили, что я фетишистка и дура. Вы вдруг обнаружили во мне достоинства? Какие?

Х м а р о в. Вы ребячливы, наивны и мудры. Из этого сплава природа создает великих людей.

В е р а  П е т р о в н а. Благодарю вас, но этот сплав не такая уже редкость.

Х м а р о в. Редкость. У меня из этих качеств есть только два. Наивностью меня судьба обошла.

В е р а  П е т р о в н а (с откровенной иронией). Не огорчайтесь, вы гораздо наивнее меня. Вы считаете свое мнение непогрешимым. Вы ведете себя как победитель в захваченной столице врага. Вы полагаете, что лишь одного качества вам недостает, чтобы причислить себя к сонму гениев. У меня невелик выбор. Я должна считать, что либо вы наивны, либо глупы. (Не давая Хмарову раскрыть рта.) Это вам за фетишистку и дуру. Вы слишком высоко задираете нос. Это вызывает желание щелкнуть по нему. Вам совершенно незачем свататься. Попробуйте соблазнить меня обычным путем.

Хмаров молча наполняет рюмку.

Мы с вами и впрямь две лошади в одной упряжке. Давайте добросовестно везти свою тележку. И будем помнить, что мы друзья. Ну вот, вы совершенно успокоились. Благодарю вас. Настоящий мужчина никогда не поддается желанию, возникшему в спешке и невпопад. А теперь встаньте и проводите меня. Мне надо выспаться, приготовить мужу завтрак и явиться на студию к девяти часам.

Х м а р о в. Похоже, из чувства самосохранения я ни разу не говорил того, что скажу сейчас.

В е р а  П е т р о в н а (встает). Хорошо, голубчик. Только давайте перенесем это на следующий раз.

Х м а р о в. Всего три слова.

В е р а  П е т р о в н а (остановилась в дверях). Да?

Х м а р о в. Я вас люблю.

В е р а  П е т р о в н а (на долю секунды растерялась, внимательно посмотрела на Хмарова, решив обратить это в шутку). Ну зачем же так? Ни с того ни с сего. Шел человек по улице, а вы его булыжником по голове.

Х м а р о в. Подойдите ко мне.

В е р а  П е т р о в н а. Зачем?

Х м а р о в. Разве вы не слышали?

В е р а  П е т р о в н а. Зачем вам это понадобилось?

Х м а р о в. Что именно — признаться или полюбить?

В е р а  П е т р о в н а. Признаться. Вы ничего не делаете просто так.

Х м а р о в. Я люблю ясность. Она упрощает отношения. Я не горец и не азиат. Я не могу вас ни украсть, ни купить. Поэтому вам всего-навсего надо сказать — да или нет.

В е р а  П е т р о в н а. Признания не упрощают отношения, они усложняют их.

Х м а р о в. Вам что, сотни мужчин признавались в любви?

В е р а  П е т р о в н а. Нет, вы второй. И только непринужденность вашей позы мешает мне оценить всю торжественность момента.

Х м а р о в. Я всегда сижу развалившись. Если вам это мешает, могу встать.

В е р а  П е т р о в н а. Я привыкла, не утруждайте себя. Еще три минуты назад наши обязательства друг перед другом носили дружеский и деловой характер. Вы уничтожили эту простоту. Вы хотите вынудить меня к действию.

Х м а р о в. Никто ни к чему вас не вынуждает. Всего одно слово — да или нет.

В е р а  П е т р о в н а. Что будет, если я скажу «нет»?

Х м а р о в. Я буду считать, что вы его не сказали. Я способен на длительную осаду.

В е р а  П е т р о в н а. Значит, вы вынудите меня к обороне. Что будет, если я скажу «да»?

Х м а р о в (с непосредственностью ребенка). Вы разведетесь с мужем. Разменяете его квартиру на две. В доставшуюся вам въедет Инга, а вы поселитесь здесь.

В е р а  П е т р о в н а. Значит, Иван Семенович должен лишиться не только жены, но и квартиры, в которой прожил тридцать лет. И когда таким образом я выкажу ему свою благодарность, вы тоже станете утверждать, что не вынудили меня к действию?

Х м а р о в. Да или нет?

В е р а  П е т р о в н а. Вы дарили женщинам цветы?

Х м а р о в (гордо). Никогда. Им хватало меня самого.

В е р а  П е т р о в н а. Ни одной из жен?

Х м а р о в. Мои бывшие жены — актрисы. Сниметесь в фильме — и вас тоже будут заваливать цветами. (После паузы.) На балконе в горшках растет какая-то дрянь. Можете срезать и считать, что я их вам преподнес. Так как же — да или нет?

В е р а  П е т р о в н а. Ни то ни другое. Мы будем считать, что этого разговора не было. Спокойной ночи. Я ухожу. (Поворачивается к двери, медлит.)

Х м а р о в. Чего же вы ждете?

В е р а  П е т р о в н а. Чтобы, как человек воспитанный, вы попрощались со мной.

Х м а р о в. Нет, вы ждете, чтобы я вас удержал. И могу сказать — почему.

В е р а  П е т р о в н а. Любопытно?

Х м а р о в. Потому что и вы любите меня.

В е р а  П е т р о в н а (обернулась, спокойно). Ну вот, теперь наши отношения упростились до предела. Я вынуждена уйти.

Х м а р о в. Валяйте.

В е р а  П е т р о в н а. Один вопрос: как вы догадались?

Х м а р о в. Любить безответно — удел сильных натур. Я самовозгораться не умею. Надо поджечь. Я пускаюсь в путь, только когда чувствую, что меня встретят на полдороге.

В е р а  П е т р о в н а. Я замужем.

Х м а р о в. Тем хуже для вашего мужа. (Набирает номер телефона.) Сейчас вы сообщите мужу, что уходите от него. Рвать надо сразу и с корнем.

В е р а  П е т р о в н а. Он в клинике.

Х м а р о в. В таком случае, позвоните туда. (Крутит диск.)

В е р а  П е т р о в н а. Откуда вам известен телефон клиники?

Х м а р о в. Было время, когда я звонил вам, лишь убедившись, что эскулап на боевом посту.

В е р а  П е т р о в н а (нажимает на рычаг). Даже в шутку не предлагайте мне ничего подобного.

Х м а р о в. Профессор горд и, значит, самолюбив. Он не потерпит неверной жены.

В е р а  П е т р о в н а. Вы правы, Иван Семенович не потерпит неверной жены.

Х м а р о в. Так что же?

В е р а  П е т р о в н а. У него будет верная жена.

Х м а р о в. Если вы даже и собираетесь придерживаться этой программы, кто, кроме вас, будет знать о вашей верности? Молва всесильна. Найдется болван, который из дружеских побуждений захочет уберечь вашего мужа от позора.

В е р а  П е т р о в н а. У Ивана Семеновича нет глупых друзей.

Х м а р о в (помолчав, легко, с улыбкой). Что ж, будем искать обходные пути. Но, как говорится в политических перебранках, отныне вся ответственность ложится на вас.

В е р а  П е т р о в н а (вдруг). Кажется, что-то горит. (Принюхивается.) Хлеб. (Поспешно выходит.)

Х м а р о в (размышляет. Затем решительно набирает номер телефона). Клиника? Как позвонить в кабинет профессора Смирнова? Что значит — не даете телефон? Это говорят из газеты. В завтрашнем номере стоит его статья, надо уточнить терминологию. (Записывает на листке бумаги номер телефона.) Спасибо. (Снова набирает номер.) Будьте добры, профессора Смирнова. Хорошо, я подожду. (Кладет трубку рядом с телефоном.)

В е р а  П е т р о в н а (входит). Если вам понадобятся угли, вы найдете их в мусорном ведре. Проводите меня.

Х м а р о в. Еще одну минуту. Сядьте сюда.

В е р а  П е т р о в н а (садится рядом с ним на диван). Я слушаю вас. (Уклонившись от объятий.) Не будьте мальчишкой.

Х м а р о в. Я вас люблю.

В е р а  П е т р о в н а. Прошу вас, не надо. Отпустите меня. Почему трубка лежит на письменном столе?

Х м а р о в. Чтобы сюда не позвонили.

В е р а  П е т р о в н а (встает, хочет положить трубку на аппарат, замечает листок с номером телефона; помедлив, берет трубку). Да?.. Да, это я.

Большая пауза.

(Кладет трубку.) Очевидно, это и есть ваш обходной маневр.

Хмаров не отвечает. Напряжен, ждет.

Нетрудно догадаться, зачем вы это сделали.

Х м а р о в. Не люблю двусмысленности, только и всего.

В е р а  П е т р о в н а. Нет, вы хотели испытать его гордость, заставить страдать. В расчете на то, что он не сможет примириться. (С силой.) Вы хотели заставить страдать человека, до которого вам не подняться, получи вы хоть десять гран-при! (Садится, закрывает лицо ладонями, плачет.)

Х м а р о в (растерян). Вера Петровна! Что вы! Не надо! (Встает на колени, с детской интонацией.) Что такого я сделал? Я хотел как лучше. И как быстрее. Я люблю вас. Хочу, чтобы вы были со мной. Я избрал гуманную тактику. Не раскроил ему череп палицей и не убил на дуэли. Я поступил как цивилизованный человек. Конечно же я хочу, чтобы он отступился. Но, если желаете, я принесу Ивану Семеновичу свои извинения. И даже проявлю великодушие: скажу, что во всем виноват я один. Ну, вот вы и успокоились. Спасибо вам! Вы моя единственная. Вы любите меня?

В е р а  П е т р о в н а (всхлипнула в последний раз). Да. Очень. Как бы иначе можно было вас выносить.

Х м а р о в. Мы помирились?

Не ответив, Вера Петровна встала, подошла к проигрывателю, включила его; взяла рюмку с ликером, рассмотрела на свет, понюхала, поставила. И, даже не взглянув на Хмарова, вышла.

Пауза. Хмаров стоит на коленях. Звучит Вивальди.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

5

Номер в пансионате на берегу одного из валдайских озер. Широкие окна и дверь в лоджию открыты. За окнами верхушки сосен, ослепительно чистое небо. На подоконнике, на столе, на полу — в вазах, кувшинах, ведре — цветы. Розы, гладиолусы, гвоздики.

Зазвонил телефон. Из спальни выходит  Х м а р о в. Он в халате, на ногах домашние тапочки. Осунулся, небрит. Снимает и сразу кладет трубку. Ждет, мрачно уставившись на телефон. Дождался — телефон зазвонил.

Х м а р о в (изменив голос). Слушаю… Сергей Константинович болен и к телефону не подходит. Из какой газеты? Хорошо, я передам. (Кладет трубку, осторожно выглядывает в окно. Отвечая на стук в дверь.) Войдите.

В е р а  П е т р о в н а (входит, снимает шляпу, кладет на стол принесенный букет гладиолусов). Как вы себя чувствуете?

Х м а р о в. Как в нокдауне.

В е р а  П е т р о в н а. Встреча прошла прекрасно. Мы выступали прямо в цехе. Почему вы разбросали по всей комнате книги?

Х м а р о в. Так надо.

В е р а  П е т р о в н а. И как ваша пижама оказалась на письменном столе?

Х м а р о в. Убирайтесь в свой номер!

В е р а  П е т р о в н а. Хорошо. Позвольте мне только позаботиться о цветах. У меня уже нет места. Придется и этим погостить у вас.

Х м а р о в (выхватывает букет, выбрасывает его за окно, выталкивает Веру Петровну в лоджию). Полюбуйтесь. Пляж протянулся на два километра, но почему-то вся группа загорает именно здесь. (Закрывает дверь в лоджию, садится в кресло, раскрывает книгу, пытается сосредоточиться — это ему не удается. Швыряет книгу на диван, берет в руки следующую.)

В е р а  П е т р о в н а (приоткрывает дверь, робко). Здесь на стене летучие мыши.

Х м а р о в. Все живое надо любить.

В е р а  П е т р о в н а (ей стыдно в этом признаться). Я их боюсь.

Х м а р о в. Это ласточки, здесь нет летучих мышей.

В е р а  П е т р о в н а. Простите. Можно мне пройти?

Х м а р о в. Идите.

В е р а  П е т р о в н а (почти крадучись проходит мимо Хмарова, по дороге поднимает галстук, валявшийся на полу. У самой двери обернулась, помедлив). Что же все-таки происходит?

Х м а р о в. Что вы имеете в виду?

В е р а  П е т р о в н а. Наше безделье.

Х м а р о в (раздраженно). У группы ежедневно встречи со зрителями, выступления по телевидению, интервью. Это вы называете бездельем?

В е р а  П е т р о в н а. На небе ни облачка. Но аппаратура в чехлах. Люди пять дней валяются на пляже. Две сцены, из-за которых мы приехали на Валдай, в режиссерском сценарии расписаны по кадрам. Вы могли бы поручить их снять Кириллу Васильевичу. Пусть он не великий режиссер, но он знает, как надо снимать.

Х м а р о в (орет). Я мог бы поступить проще: выгнать его к чертовой матери! И выгоню, если он еще раз передаст через вас нечто подобное! (Спокойнее.) В искусстве ничего нельзя перепоручать. В искусстве мало знать — надо уметь. И уберите этот колумбарий, я еще не в гробу.

В е р а  П е т р о в н а (переждав вспышку). Я не верю в ваши головокружения. Вы симулянт.

Х м а р о в (с благородным негодованием). Я симулянт?! Вы смеете, глядя мне в глаза, заявлять, будто я докатился до лжи?

В е р а  П е т р о в н а. Да.

Х м а р о в. А эти таблетки?.. Вот! Желтые, красные, синие! По двадцать штук в день?..

В е р а  П е т р о в н а (протягивает ему пакетик). Это вам от Кирилла Васильевича.

Х м а р о в. Что это?

В е р а  П е т р о в н а. Желтые, красные, синие. Все те — по двадцать штук в день, — которые вы выбрасываете за окно. Он уже пять дней собирает их по утрам.

Х м а р о в (заглянул в пакетик, усмехнулся). Мог бы не жаловаться на безделье. Сто приседаний в его возрасте — не пустяк. (Исподлобья взглянул на Веру Петровну.) Что-нибудь еще?

В е р а  П е т р о в н а. Надеюсь, вы не лунатик?

Х м а р о в. Нет.

В е р а  П е т р о в н а. Но Кирилл Васильевич говорит, что каждую ночь вы осторожно, чтобы никто не заметил, перебираетесь с лоджии на крышу, спускаетесь по пожарной лестнице и до рассвета бродите по берегу. И вот я спрашиваю: что происходит с вами?

Х м а р о в (раздельно, в упор). То, что мне незачем и нечего больше снимать. В моем положении писатель сжигает рукопись, художник перегрунтовывает холст.

В е р а  П е т р о в н а. А что делает режиссер?

Х м а р о в. Прикидывается больным, валяет ваньку и не спит по ночам. Вам удалось вытащить из меня признание. Надеюсь, вы довольны теперь?

В е р а  П е т р о в н а (поднимая с пола книги). Нечто подобное я и подозревала. Только не знала, как далеко вы зашли.

Х м а р о в (передразнивая). «Нечто подобное я и подозревала»! Еще бы! Ведь здесь подглядывают за мной по ночам.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, не беситесь.

Х м а р о в. Убирайтесь! Вы слишком умны для меня. (Выхватывает у нее книги, швыряет их на диван.) Могу сообщить, как далеко я зашел: в самую топь. И если вас подослала шайка этих трусливых себялюбцев — подите и донесите: Хмаров — банкрот.

Вера Петровна спокойно наблюдает за ним.

Считаете, я пошутил?

В е р а  П е т р о в н а. Я не считаю, что вы пошутили.

Х м а р о в. Ах, не считаете?

В е р а  П е т р о в н а. Нет.

Х м а р о в. Значит, спокойно соглашаетесь, что Хмаров бездарен и пуст?

В е р а  П е т р о в н а. Вы уже доказали, что не бездарны, и мы еще не выяснили, что пусты.

Х м а р о в (гордо). Можете поверить. Космический вакуум. Торричеллиева пустота.

Зазвонил телефон.

Сделайте одолжение, возьмите трубку.

В е р а  П е т р о в н а (в трубку). Слушаю. (Хмарову.) Пресса просит интервью у великого творца.

Х м а р о в (орет). Хмаров не великий творец, а великое дерьмо!

В е р а  П е т р о в н а (протягивает трубку). Скажите ему это сами.

Х м а р о в (выхватывает трубку, швыряет ее на аппарат). Хмаров не способен создавать. Хмаров способен воплощать. Лучше или хуже, но — воплощать. Он, как пианист, всего лишь посредник между сочинителем и слушателями. Но у пианиста есть хотя бы великие композиторы. А кто есть у Хмарова? Гребешков! (Уходит в спальню и немедленно возвращается, чтобы закончить мысль, рожденную в порыве самоуничижения.) И вообще — что такое кино? Пять, десять лет — и ленты устаревают. Неуловимо. Не тот костюм, не та тональность, не та манера актерской игры. Мы порождение цивилизации, а не культуры. Сегодня кино, завтра гипнотический сон — путешествие в страну грез, перевоплощение в одно из действующих лиц. Истинные творцы обходят кинематограф. Потому что жанры культуры вечны. Они родились из биологии человека. Звуки, краски, слова. Музыка, живопись, литература.

В е р а  П е т р о в н а (ничуть не тронутая этой тирадой). Разве вам не нравился снятый материал?

Х м а р о в. Нравился. Но теперь я прозрел. Элегантное занудство. Мальчишеская претензия быть на уровне моды. Героиня запустила опыт по синтезу белка и укатила на Валдай, чтобы лавры открытия достались шефу. Открытие совершилось. Профессор ликует. Прекрасно. Что мы должны снять здесь? Профессор приезжает в дом отдыха. Сообщает ассистентке об успехе. Перелистывая журнал, наталкивается на статью. Знаменитый академик обвиняет профессора в недобросовестности. Он-де наживает научный капитал, эксплуатируя талант сотрудников. Сердечный приступ. Она до утра отхаживает его и пишет академику укоризненное письмо. Вам нравится этот эпизод?

В е р а  П е т р о в н а. Если вы настаиваете, признаюсь: мне он кажется неудачным.

Х м а р о в. Вот. Новоявленный гений Чухонцев заявил, что в этой сцене ему нечего играть. И он прав, черт его подери! Да, она талантлива, ее башка набита завиральными идеями, но мне мало влюбленной сиделки. Здесь нужен поступок. Взрыв!

В е р а  П е т р о в н а. Может быть, весь фокус в другом решении эпизода?

Х м а р о в. Может быть.

В е р а  П е т р о в н а. Так в чем дело?

Х м а р о в. Я жду Гребешкова.

В е р а  П е т р о в н а. Ах, вот как! Вы ждете Гребешкова… Значит, печальная сказка о банкротстве была придумана для меня? Ваше отчаяние, как и ваша болезнь, оказалось фальшивым.

Х м а р о в. Отчаяние настоящее. Но я не самоубийца. Я привык бороться до конца.

В е р а  П е т р о в н а. Где же ваш сценарист?

Х м а р о в. Заболел.

В е р а  П е т р о в н а. Чем?

Х м а р о в. Манией величия. Возомнил себя драматургом, уехал писать пьесу и не сообщил куда. (Идет в спальню.)

В е р а  П е т р о в н а (этим вопросом останавливая его). В котором часу профессор понял, что великое открытие свершилось?

Х м а р о в. Предположим, утром. А что?

В е р а  П е т р о в н а. Если утром — плохо. Если в конце дня — можно было бы кое-что изобрести.

Х м а р о в. Например?

В е р а  П е т р о в н а. Например, он тщетно пытается соединиться с ней по телефону. Он едет на вокзал, но поезд ушел. И знаете, что он делает тогда?

Х м а р о в. То, что я сделаю сейчас, — заваливается спать.

В е р а  П е т р о в н а. Он едет на Валдай на машине. Он проводит ночь за рулем, и когда…

Х м а р о в. Кто вы такая, чтобы проникать в тайны моего ремесла? (Хлопнув дверью, уходит в спальню.)

Вера Петровна, прерванная на полуслове, жалко улыбаясь, комически, словно жалуясь невидимому собеседнику, разводит руками. Потом она собирает с дивана книги, кладет их на стол. Берет со стола пижаму, идет с нею в спальню. Останавливается. Медленно возвращается. Кладет пижаму на стол, переносит книги обратно на диван. Позволив себе роскошь расслабиться, садится в кресло и на какое-то время из женщины спокойной, с ироническим складом ума превращается в беспомощного, покинутого ребенка. Зазвонил телефон. Вера Петровна вздрагивает, мгновенно приходит в себя и, поправив прическу, словно ей предстоит встреча с собеседником лицом к лицу, берет трубку.

В е р а  П е т р о в н а (бодро). Слушаю. (Очень приветливо.) Да, Федор Петрович, я рассказала ему, как прошла встреча. Мне кажется, Сергей Константинович чувствует себя лучше. Ну что вы, милый Федор Петрович, зачем же меня развлекать? Уверяю вас, мне совершенно не скучно. Настроение?

Вера Петровна не успевает ответить, потому что в дверях спальни возникает  Х м а р о в. Перемена в его состоянии настолько разительна, что она от удивления опускает трубку.

Х м а р о в (кивнул на телефон). Кто там?

В е р а  П е т р о в н а. Чухонцев.

Х м а р о в. Прекрасно. (Забирает трубку.) Федор Петрович, жду вас вместе с Кириллом Васильевичем через двадцать минут. (Кладет трубку. Вере Петровне, торжественно, словно делясь откровением.) Профессор едет на Валдай на машине! Всю ночь за рулем! В поисках ассистентки он бежит на пляж. И вдруг встречается с академиком. Прорывается давняя неприязнь. Академик публично оскорбляет профессора, обвиняет в бездарности. И тогда она бросается на академика, аки львица, защищает детеныша. Она знает: разумнее промолчать, это может стоить карьеры. Но она не из тех, кто предает. Она лепит слова, как пощечины. И вдруг оборачивается, затылком почуяв беду: у профессора инфаркт. Ну?! Каково?!

В е р а  П е т р о в н а (еще не вполне оправившись от неожиданности). Мне кажется, вам пришла удачная мысль.

Х м а р о в. Удачная? Черта лысого! Великолепная! Элементарный ход, но сюжет обострился, рванулся вперед. (Энергично.) Ах, Хмаров! Ах, молодец! Почему разбросаны книги? И какого черта пижама лежит на столе? (Сгребает с дивана книги, сваливает в угол; скомкав пижаму, швыряет ее в дверь спальной; обнаружив посредине комнаты туфли, зафутболивает их под диван.) Да здравствует порядок! (Скрывается в спальне, говорит оттуда.) Помните, я обещал, что вам будут подносить цветы вязанками? Теперь я обещаю вам приз за лучшую женскую роль. (Входит, он уже сбросил халат, застегивает пояс на брюках, весело.) У меня репутация режиссера мирового класса. Пока они догадаются, что я полное дерьмо, успею схватить еще два-три гран-при. (Взглянул в окно.) Лежат, ханурики, лодыри проклятые! В поте лица станут есть хлеб свой! Они у меня запрыгают. Они запоют! Э, дьявол, до чего замечательный день!

В е р а  П е т р о в н а (упираясь в грудь Хмарова, который пытается привлечь ее в объятия). Вы делаете мне больно.

Х м а р о в (поднимает ее и водружает на письменный стол, окончательно забыв о только что перенесенном кризисе). Вы почти научились преодолевать земное тяготение. Еще два-три усилия — и вы воспарите вместе со мной. Чем выше, тем больше радиус обзора, тем больше факторов, над которыми стоит поразмышлять. Посмотрите, как извивается река, то удаляясь, то приближаясь к озеру. Она стремится к нему, как человеческая мысль к истине. Реки не могут не впадать. (Без перехода.) Знаете, что бы я сделал, будь я современником великого Хмыря? Записал бы все это. Кажется, я изрек значительную мысль. (Словно возвратившись издалека.) Ну, здравствуйте! Проклятое ремесло. Каждый раз преодоление. И каждый раз отчаяние. Пора бы привыкнуть, что они чередуются — падения и взлеты. Но каждый раз глубина отчаяния кажется бездонной. (Любуясь Верой Петровной, которая со своего пьедестала внимательно, словно изучая, наблюдает за ним.) Я не устаю все больше и больше влюбляться в вас. И зря. Мой тип — длинноногие блондинки. Они взаимозаменяемы. Вы уникальны. Куда я притулюсь, если вас не будет возле меня? Почему у вас глаза на мокром месте? Вас посмели обидеть?

В е р а  П е т р о в н а (улыбаясь). Все хорошо.

Х м а р о в. Если посмеют — скажите. Я беспощаден. Обидчика я разрублю на куски. (Скрывается в спальне.) Где бритва? Ага, нашлась.

В е р а  П е т р о в н а (кончиком мизинца стряхнула слезы, глубоко вздохнула, развела руками, словно объясняя невидимому собеседнику, что тому совершенно незачем расстраиваться из-за нее; прислушалась к жужжанию электробритвы, позвала). Послушайте, великий режиссер.

Х м а р о в (из спальни). Что?

В е р а  П е т р о в н а. Нет, ничего, пустяки. Я просто подумала, как хорошо, что здесь есть ласточки и нет летучих мышей, которых тоже надо было бы любить.

6

На следующий день. Летняя веранда кафе рядом со съемочной площадкой. Два столика под яркими зонтами. Телефон-автомат. За одним из столиков — Х м а р о в. В одной руке батон, в другой — бутылка молока.

Входит  В е р а  П е т р о в н а  в длинном, до пят, махровом халате.

В е р а  П е т р о в н а. Можно к вам?

Х м а р о в. У-у.

В е р а  П е т р о в н а. Бедненький. Я думала, вы успели перекусить в прошлый перерыв.

Х м а р о в. Черта с два! Художники заморочили мне голову эскизами. Не сбеги я сюда, куковал бы до ужина. Спрячьтесь под зонт. Еще один дубль — и шабаш.

В е р а  П е т р о в н а. Я пришла к вам для того…

Х м а р о в (поспешно). Прошу вас, только не о делах.

В е р а  П е т р о в н а. Мы работаем уже десять часов.

Х м а р о в. Да, день удался. (Встал, потянулся. Он возбужден, бодр.) Сегодня утром я в бинокль разглядывал церквушку. Вы любите слушать колокола?

В е р а  П е т р о в н а. Не знаю, я жила только возле мертвых церквей.

Х м а р о в. Колокола — это завораживает. Это — вечно. Как вода и огонь. Представьте: вы путник в степи. И вдруг оттуда, из-за холмов, послышался голос — низкий, вязкий, тяжелый. Первый удар. Второй. И вот зазвонили они, словно перекликаясь друг с другом, словно подталкивая друг друга все выше и выше. Они манят вас. И вы невольно ускоряете шаг, чтобы приблизиться к ним. Вы входите в город под звон колоколов. Пронизанный звуками воздух сгущается, и каждый ваш шаг теперь — это преодоление, это восхождение к вершине. Потому что вы вошли не в город, а под своды храма, имя которому — Искусство. Искусство, которому каждый вошедший приносит в жертву всю свою жизнь… По-моему, и эта тирада стоит того, чтобы ее записать. Кто тот тип в соломенной шляпе?

В е р а  П е т р о в н а. Это все тот же страдалец-корреспондент. Ждет обещанного интервью.

Х м а р о в (достает из кармана и протягивает Вере Петровне несколько сложенных листков). Пусть напечатает.

В е р а  П е т р о в н а. Что это?

Х м а р о в. Интервью. Можете взглянуть.

В е р а  П е т р о в н а. Разве вы давали ему интервью?

Х м а р о в. Нет, я написал его сам.

В е р а  П е т р о в н а. Ах, так?

Х м а р о в. Вас это удивляет?

В е р а  П е т р о в н а. По правде говоря, я не знала, что принято брать интервью у самого себя. (Читает.) «В своей обычной, хорошо всем известной грубоватой, но привлекательной манере маститый режиссер сказал: «Мой фильм поднимает настолько серьезные нравственные проблемы, что вряд ли за несколько минут…» (Складывает листки.)

Х м а р о в (встревожен). Там что-нибудь не то? Может быть, снять эпитеты вроде «талантливый» и «маститый»?

В е р а  П е т р о в н а. Если вы не считаете их преувеличением — оставьте.

Х м а р о в (величественно). Я не считаю их преувеличением. Будь на то моя воля, я бы всегда писал: гениальный. Меня окружают невежды. Талант — понятие неуловимое, а репутация — реальность. Ее можно и нужно создавать. И не из тщеславия, а для того, чтобы облегчить себе путь.

Вера Петровна, не отвечая, улыбается ему.

(Не выдержав этого взгляда, забирает листки и вычеркивает несколько слов.) Костоправ думает, что я вожу на вас воду, а я всегда и во всем слушаюсь вас. Что прикажете сделать еще?

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, выслушайте меня.

Х м а р о в. Шш-ш-ш! Слышите?

В е р а  П е т р о в н а. Что?

Х м а р о в. Музыку.

В е р а  П е т р о в н а. Нет.

Х м а р о в. Прислушайтесь, Бах.

В е р а  П е т р о в н а. Никакой музыки нет. Просто вы не желаете выслушать меня.

Х м а р о в. Да, я не желаю выслушать вас. Я погружен в работу, — заметьте, я не величаю этот процесс творчеством, я говорю: в работу, а этим бездельникам кажется, будто я отгородился от них крепостной стеной. И тогда они катапультируют через стену вас. Пользуются вашей бесхарактерностью. Стыдитесь. Вчера вечером мы поссорились, а вы вряд ли уже даже сможете вспомнить, из-за чего.

В е р а  П е т р о в н а. Из-за Кирилла Васильевича.

Х м а р о в. Верно. Он просился домой на два дня. Я не стал вас слушать — и в результате сегодня полноценный съемочный день.

В е р а  П е т р о в н а. Вы безнравственны.

Х м а р о в. Я? Почему?

В е р а  П е т р о в н а. Кирилл Васильевич просился не в Москву, а в деревню под Владимиром. У него при смерти мать. Вам не страшно? Так теряют друзей!

Х м а р о в (почти срываясь на крик). Я — художник! Я царь — живу один!

В е р а  П е т р о в н а. Вы чересчур откровенны со мной.

Х м а р о в. А с кем же мне откровенничать! Терпите, если я вас люблю. Кирюха знает, что такое кино. Каторжный труд. Все лишнее прочь. (После паузы, спокойно.) Скажите ему, пусть вечером едет на вокзал. (Посмотрел направо.) Ползают там как сонные мухи. Пора бы собираться. (Бросил взгляд на Веру Петровну.) Почему вы кутаетесь в халат, будто в медвежью доху? Сейчас тридцать градусов в тени. Вы простужены?

В е р а  П е т р о в н а. Нет.

Х м а р о в. А как вы себя чувствуете вообще?

В е р а  П е т р о в н а. Очень хорошо.

Х м а р о в. Тогда сообщите об этом своему мужу.

В е р а  П е т р о в н а. А почему я должна ему об этом сообщать?

Х м а р о в. Он затеял со мной дурацкий разговор: «Веру Петровну надо беречь. Вера Петровна переутомляется, и это может окончиться печально». И вообще — какого черта он приехал сюда?

В е р а  П е т р о в н а. У него свободных три дня, хочет отдохнуть, посмотреть, как идут дела.

Х м а р о в (бросив на нее быстрый взгляд, словно бы между прочим). Чухонцев рассказал мне об эпизоде из жизни одного хирурга. Когда тот с женой поехал рыбачить на Енисей, в леспромхозе произошел несчастный случай. За хирургом послали вертолет. Он сделал уникальную операцию. Ему не терпелось поделиться радостью с женой, но он не мог дозвониться до нее. Вертолет за ним должен был прилететь только утром. Была распутица, машины тонули в грязи. Тогда он выпросил лошадь и всю ночь верхом скакал через тайгу.

В е р а  П е т р о в н а. Я знаю об этом эпизоде из жизни одного хирурга. Это не секрет. Очевидно, Иван Семенович рассказал о нем Чухонцеву за преферансом.

Х м а р о в. Оказывается, вы перерабатываете в искусство свою жизнь. Наш киногерой, по вашей милости, превратился в друга погибших родителей своей ассистентки. Может быть, это тоже не плод художественного вымысла, а всего лишь история любви джека-потрошителя к своей жене?

В е р а  П е т р о в н а. Конечно. Неужели можно было до сих пор этого не понять?

Х м а р о в. Прекрасно! Выходит, я снимаю жизнеописание вашего мужа и еще смею жаловаться, что он болтается здесь. Скажите ему — пусть убирается. Он стал любимцем группы. Угощает всех коньяком. (Кричит направо.) Эй, там! Кирилл Васильевич! Кто-нибудь! Начинаем! (Вере Петровне.) Что с вами? Почему вы дрожите?

В е р а  П е т р о в н а. Не обращайте внимания.

Х м а р о в. Вы простудились.

В е р а  П е т р о в н а (легко). Иван Семенович прав, я действительно чуть-чуть переутомилась. Это нервы.

Х м а р о в. То самое?

В е р а  П е т р о в н а. Возможно. Но вы не тревожьтесь. Я буду держать себя в руках, и ничего не произойдет. Благопристойность ни разу не позволила мне потерять сознание при людях.

Х м а р о в. А бывает, вы теряете сознание?

В е р а  П е т р о в н а. Очень редко. Последние годы — нет.

Х м а р о в. И что вы испытываете тогда?

В е р а  П е т р о в н а. Ничего. У меня вдруг кружится голова. А потом я прихожу в себя.

Х м а р о в (целует ей руки). Не смейте падать в обморок при мне. Я здоровый мужик, на меня можно идти с ножом, но я теряюсь, когда люди падают в обморок или испытывают острую боль. (Посмотрел ей в глаза.) Все хорошо?

В е р а  П е т р о в н а. Я пришла к вам с просьбой отменить седьмой дубль.

Хмаров отворачивается, молчит.

Вы слышите меня?

Х м а р о в. Нет.

В е р а  П е т р о в н а. Люди изнемогают от жары. Оператор с Кириллом Васильевичем считают, что уже достаточно материала для монтажа.

Х м а р о в. Я ведь сказал, что не слышу вас. (Обернулся.) Как вы думаете, зачем мне нужен седьмой дубль? Беднягу академика вы отделали превосходно. Но дальше, хотя Чухонцев сыграл как бог, ни черта не вышло. Меня не устраиваете вы. Профессор схватился за сердце, а на вашем лице не боль, не отчаяние, а лишь обывательский страх. Поймите — она любит его. Болью и отчаянием она перед всеми себя выдает.

В е р а  П е т р о в н а (не сразу). Я старалась. Я очень старалась.

Х м а р о в. Постарайтесь еще. В спорте дают три попытки. Я щедрее. Уже дал шесть. Вы обязаны взять высоту.

В е р а  П е т р о в н а. Легко сказать. Как?

Х м а р о в. Не знаю. Режиссерские возможности я исчерпал. Ищите сами. Сосредоточьтесь. Покопайтесь в памяти. Вы это умеете. Где этот чертов Кирюха? (Уходя, с сарказмом.) У эскулапа не было инфаркта?

В е р а  П е т р о в н а. Нет.

Х м а р о в. Жаль. Теперь бы это пригодилось. Как пригодился случай в тайге. (Ушел.)

Вера Петровна осталась одна. Где-то на пляже зазвучала музыка: Прокофьев, «Ромео и Джульетта».

В е р а  П е т р о в н а (подошла в телефону, набрала номер). Это я. Как ты устроился? Вот и прекрасно! А самочувствие? И у меня тоже. Отличное — клянусь. Если по совести? Да, устаю. Как на духу? Самое тяжелое время — от четырех до шести. Да, все, как в последний раз. (Улыбнулась.) Увы, спать после обеда не могу. Ну что ты, милый, об этом надо было думать прежде. Теперь я на работе. На ра-бо-те! Мог бы ты подремать во время операции? Да, конечно, сравнение нелепо. Но у меня нет дублера. Час моего сна обойдется в двадцать шесть потерянных часов. Почему? Потому что в группе двадцать шесть человек. У нас остался еще один дубль. Конечно, если тебе интересно, ты можешь прийти.

Вера Петровна повесила трубку, прислушалась к музыке. Словно вспоминая что-то очень далекое, сделала несколько легких шагов. Остановилась. Ожили руки. В позе появилась грация балерины. И вот она делает одно забытое движение, второе, она танцует. Словно подчиняясь неведомым нам чарам, она пытается в пластике нащупать какое-то необходимое внутреннее состояние. Печальная тень печальной шекспировской героини ложится на ее лицо.

Х м а р о в (входит, наблюдает за импровизацией). Что вы делаете?

В е р а  П е т р о в н а (застигнутая врасплох, виновато). Ищу.

Х м а р о в. Эй, там! Уберите музыку! (Словно требуя объяснения.) Ну?

В е р а  П е т р о в н а (поколебавшись). Вы вынуждаете меня к признанию.

Х м а р о в (садится). Валяйте.

В е р а  П е т р о в н а (вздохнула, медленно, она давно ждала этого разговора). Когда-то, когда вы спросили, не мечтала ли я о сцене, — я солгала.

Хмаров молчит.

Вы не удивлены?

Хмаров молчит.

Я мечтала стать балериной. И не только мечтала. Я ею была.

Хмаров молчит.

Могу даже похвастаться: я была хорошей балериной. Вы все еще не удивлены?

Х м а р о в. Нет. Это знает вся группа. Эскулап за преферансом проболтался и об этом.

В е р а  П е т р о в н а (разочарована). Да?

Х м а р о в. Да. Если хотите, признание за признание: я знал об этом давно.

В е р а  П е т р о в н а. Откуда?

Х м а р о в. Походка, пластика — это как шило в мешке, это на всю жизнь. (Словно о ничего не значащем.) Да, вы были хорошей балериной. Солисткой балета. Так мне сказали специалисты. И мне приятно было об этом узнать. Если это все — вернемся к кино.

В е р а  П е т р о в н а (с удивлением и обидой). Вы знали и ничего не сказали? Почему?

Х м а р о в. Мне наплевать на вчерашний день. Я не историк, я футуролог. В моих руках ваше будущее. Это важней.

В е р а  П е т р о в н а (печально). Ну что ж, спасибо.

Х м а р о в. За что?

В е р а  П е т р о в н а. Хотя бы за то, что вы были снисходительны к моей лжи.

Х м а р о в (за кулисы). Музыку, я сказал! (Подождал, пока умолкла музыка.) Вы ищете не там. Мне не нужна изысканность пластики. Мне нужен один живописный мазок. (Деловито, напористо.) Слушайте меня внимательно. Когда, схватившись за сердце, профессор сползает вниз и вы склоняетесь над ним, — мне нужны настоящее отчаяние и настоящая боль.

В е р а  П е т р о в н а. Я говорила, мне не под силу драматическая роль.

Х м а р о в. Ерунда. Здесь не сцена — кино.

В е р а  П е т р о в н а (убито). Большего из меня не выжать. Простите.

Х м а р о в. Да нет же! Еще одно усилие.

В е р а  П е т р о в н а. Это бессмысленно. Нет.

Х м а р о в (посмотрел направо). Ага, наконец-то! Появился Кирюха. (Подумал, вдруг осененный, тоном приказа.) Кирилл Васильевич! А ну, кати на нее камеру. Работаем. Последний бросок. Пленки не жалеть!

В е р а  П е т р о в н а. Вы слишком азартны.

Х м а р о в. Просто я люблю свою работу и люблю делать ее хорошо. Последний дубль.

В е р а  П е т р о в н а. Я не могу.

Х м а р о в. Положитесь на меня. И на волшебство киномонтажа. Смотрите на меня. В глаза!

В е р а  П е т р о в н а. Это нелепо.

Х м а р о в. Вы — мать. Сейчас здесь погибает ваш ребенок. Ну!

В е р а  П е т р о в н а (как под гипнозом). Я попробую… Конечно, я… Нет, не могу.

Х м а р о в (возбуждаясь). Хорошо. Вы — жена. Погибает не Чухонцев, не профессор Ржевский. Погибает ваш муж. Во имя святого искусства пожертвуем им.

В е р а  П е т р о в н а (сделав над собой усилие). Нет. Простите. Я чувствую фальшь. Дайте людям передышку. Они работают уже…

Х м а р о в (встал, гневно). Вы бездарная тупица!!! Кто дал право оператору, Кирюхе и вам решать, сколько мне надо дублей для монтажа? Можно быть гением, можно быть ординарным, расхожим режиссером, но только халтурщик вставит в ленту заведомо недоделанный эпизод. У всех было достаточно передышек. Пять. Между каждым дублем. А у меня ни одной. У меня раскалывается голова, я проглотил две пачки анальгина, но я не клянчу передышек. (На самой гневной ноте.) Я двужильный, но всему есть предел! И у меня обыкновенное сердце. И оно… (Замирает, пошатнувшись, опускается на стул.)

В е р а  П е т р о в н а (не сразу). Что с вами?

Хмаров не отвечает. Голова его падает на лежащие на столе руки.

(Испуганно.) Сергей Константинович? Вам плохо? (Пытается поднять его голову, в панике.) Ему плохо! Сергей, Сережа! Кирилл Васильевич! Скорее! Ему плохо! Да прекратите же свою дурацкую съемку! Врача!

Х м а р о в (поднимает голову). Превосходно! (Целует Вере Петровне руки.) Гениально! (За кулисы.) Проявить немедленно. Для монтажа. За этот кусок отвечаете головой. Все свободны. (Встает, Вере Петровне.) Спасибо. (Хохочет.) Ай да Хмаров! Ай да молодец!

В е р а  П е т р о в н а (изумлена). Вы… Вы… Значит, это только для того, чтобы…

Х м а р о в. Ну да, дурочка. Разве позволил бы я себе в середине работы осиротить группу? Изобретательность — это тоже талант.

В е р а  П е т р о в н а (растерянна, жалка). Это жестоко. Вы чудовище. Вы…

Х м а р о в (с открытой улыбкой, убежденно). Да нет же, я не чудовище, я художник. Я дал вам новое ощущение. Ощущение безысходности, отчаяния и страха. Проанализируйте его, изучите, закрепите. Только достоверность приносит победу. Конечно же я варвар, эгоист, негодяй. Но теперь все позади. Ложитесь спать в десять. Будильник поставьте на семь. Ну-ну, что за настороженный взгляд? Иногда вы смотрите так, словно ожидаете, что я кинусь на кого-то с ножом. А я хочу только одного: работать. Работать, работать, работать!

В е р а  П е т р о в н а (подавленно). Наверное, вы правы. Но это жестоко. Это… (Падает.)

Х м а р о в (успевает поддержать ее. Растерян). А, черт! Эй, там! Где эскулап? Давайте его сюда!

7

Окно, задернутое шторой. Небольшой овальный старинный стол красного дерева. Два кресла. У изголовья постели на тумбочке — лекарства, зажженная лампа, телефон.

Входит  В е р а  П е т р о в н а — в халате поверх пижамы. Привычными движениями набирает на ладонь ассорти из таблеток и, высыпав их в рот, запивает водой. Зазвонил телефон.

В е р а  П е т р о в н а (в трубку). Да? Спасибо, я добралась хорошо. Милый Кирилл Васильевич, мы же договорились, никаких профессоров. Ну хорошо, я объясню почему. Есть только один хирург, способный меня излечить. Профессор Бодолян. Но его Иван Семенович приберегает на самый-самый крайний случай. Почему? Видите ли, пока Бодоляну удается только одна операция из восьми. (Услышала звонок в прихожей, в сторону двери.) Людочка, пожалуйста, откройте, звонят. (В трубку.) А зачем он ищет меня? Нет, сюда еще не звонил. (Кладет трубку. Хочет лечь.)

В это время в дверях появляется  Х м а р о в.

Х м а р о в. Какого черта вы сбежали со студии?

В е р а  П е т р о в н а (запахнула халат, с полным самообладанием). Я не сбежала, а ушла, когда окончилась съемка.

Х м а р о в (с обидой). Сегодня последний съемочный день. Я вас искал, хотел поздравить. (Увидел раскрытую постель.) Ха! Решили завалиться спать в четыре часа дня?

В е р а  П е т р о в н а (помедлив). Не хотите ли чаю?

Х м а р о в. В доме эскулапа — нет.

В е р а  П е т р о в н а. Может быть, пройдете в гостиную?

Х м а р о в. Я не собираюсь рассиживаться. Мы едем кутить.

В е р а  П е т р о в н а. По крайней мере, снимите пальто.

Х м а р о в. Нет.

В е р а  П е т р о в н а. Как вам будет угодно. Пожалуйста, присядьте. Я должна проводить подругу. (Выходит.)

Х м а р о в (набирает номер телефона). Это кто? Саня, привет. Хмаров. Передай Кириллу Васильевичу, что я ее нашел. Сейчас привезу. (Кладет трубку. Вере Петровне, которая вкатывает столик на колесах.) Зачем вы прикатили сюда ресторан?

В е р а  П е т р о в н а. Подруга приготовила еду. Можете поздравить меня здесь.

Х м а р о в. Я же сказал, что не буду пить чай.

В е р а  П е т р о в н а (ставит перед ним блюдо). Ваш любимый пирог.

Х м а р о в. Решили, как всегда, настоять на своем?

В е р а  П е т р о в н а (мягко). Это вы настояли на своем. Вы потребовали кутежа. Я решила: пусть будет так. Спасибо за то, что вы выхлопотали Кириллу Васильевичу квартиру.

Х м а р о в (ворчливо). Я делал все, как вы велели. Вы классная дама. Только и знаете, что воспитывать меня.

В е р а  П е т р о в н а. Это процесс обоюдный.

Х м а р о в. Да? Интересно, черт побери, что в вас воспитал я?

В е р а  П е т р о в н а. Хотя бы терпимость к вашей привычке чертыхаться и есть руками, когда рядом лежат вилка и нож.

Х м а р о в (с удивлением обнаружил в своей руке кусок пирога). Зачем вы подсунули мне пирог? Я не преломлю хлеба в доме вашего мужа.

В е р а  П е т р о в н а. Ну-ну, о гордости надо было заботиться прежде, чем вы съели половину.

Х м а р о в. Он агрессор! Захватил женщину, которую я люблю.

В е р а  П е т р о в н а. Откройте рот.

Х м а р о в. Не открою.

В е р а  П е т р о в н а. Пошире… (Почувствовав, что у нее иссякают силы.) Простите, мне бы хотелось прилечь. (Ложится.)

Х м а р о в (только теперь ощутив себя слоном в посудной лавке, обеспокоенно). Что с вами?

В е р а  П е т р о в н а (с виноватой улыбкой). Ничего.

Х м а р о в. Ого! Тут у вас что, аптечный ларек?

В е р а  П е т р о в н а (так же). Как видите.

Х м а р о в (берет термометр). Послушайте, у вас температура!

В е р а  П е т р о в н а (поспешно). Это не моя.

Х м а р о в. Да? А чья же? Эскулап в отлучке, на подруге, которая мне открыла, можно пахать.

В е р а  П е т р о в н а (так же). Это старая. Сегодня я еще не мерила. (Понимая, что проговорилась.) Вернее, я хотела сказать…

Х м а р о в. Я понял: сегодня вы еще не мерили. А когда?

В е р а  П е т р о в н а. Не вынуждайте меня опускаться до лжи.

Х м а р о в. Когда?

В е р а  П е т р о в н а. Вчера.

Х м а р о в. Тридцать восемь и две. (Помолчав.) После того как два месяца назад вы хлопнулись в обморок, я ежедневно осведомлялся о вашем здоровье. Значит, вы все-таки унижались до лжи… Эскулап трижды запугивал меня. Последний раз в день отъезда — неделю назад. Между прочим, он меня сердечно благодарил. За что?

В е р а  П е т р о в н а (все с той же виноватой улыбкой). Очевидно, за то, что из-за меня вы на неделю прервали съемки.

Х м а р о в. А я их прервал?

В е р а  П е т р о в н а. Нет, но Ивану Семеновичу совершенно не обязательно об этом узнать.

Х м а р о в. Почему?

В е р а  П е т р о в н а. Прошу вас, не надо. Мне неловко вести этот разговор.

Х м а р о в (готовый взорваться). В то время, как я получаю от него удовольствие…

В е р а  П е т р о в н а (вздохнула, сдалась). Иван Семенович настаивал, чтобы я легла в больницу. Я пообещала ему отлежаться дома.

Х м а р о в (снял пальто, швырнул в кресло). Всю эту неделю я был в отключке — после съемок запирался в монтажной: гнал, чтобы успеть на этот чертов фестиваль. (С силой, обвиняя.) Но ведь это не последний фестиваль на планете. И разве я Молох, пожирающий детей? Сколько вам надо было, чтобы отлежаться? Неделя? Две?

Вера Петровна не отвечает.

Что, больше? Месяц? Полтора?

Вера Петровна не отвечает.

Тогда какого дьявола эскулап бросил вас здесь одну?

В е р а  П е т р о в н а. У Ивана Семеновича международная конференция в Ташкенте.

Х м а р о в. А может, это вы выдворили эскулапа? Сказали: «Поезжай, Хмаров обещал прервать съемки?»

В е р а  П е т р о в н а. Может быть.

Х м а р о в (свистящим шепотом). Вера Петровна, стыдитесь. Это не ваш стиль. Вы превратили в подлеца не только меня, но и собственного мужа.

В е р а  П е т р о в н а. Обо мне заботились.

Х м а р о в. Да? Кто же?

В е р а  П е т р о в н а (поколебавшись). Кирилл Васильевич.

Х м а р о в. Ага. Кирилл Васильевич. Теперь понятно, куда он пропадал по вечерам.

В е р а  П е т р о в н а. И чтобы окончательно вас успокоить: по утрам на студию он отвозил меня на такси.

Х м а р о в. А живет он у черта на рогах. Вы к тому же еще и разорили бедного старика.

В е р а  П е т р о в н а. Все эти дни Кирилл Васильевич ночевал здесь — в гостиной, на диване.

Х м а р о в. Ай да Кирюха! На кой ляд я выбивал ему квартиру, если он устроился на жительство в этом дворце… Выходит, я своими руками вгонял вас в гроб.

В е р а  П е т р о в н а (улыбнулась). Ничего, великий режиссер, все будет хорошо.

Х м а р о в. Кому? Вам — может быть. Вы себе помрете — и дело с концом. А я майся совестью всю оставшуюся жизнь. (Набирает номер.)

В е р а  П е т р о в н а. Кому вы звоните?

Х м а р о в. Кому надо. Через час здесь будет вся Академия медицинских наук.

В е р а  П е т р о в н а (нажимает на рычаг). Пожалуйста, не стоит так волноваться.

Х м а р о в. Ха! Я волнуюсь? Кто вам это сказал?

В е р а  П е т р о в н а. Ваши глаза…

Х м а р о в. Вы идиотка!..

В е р а  П е т р о в н а. …и грубость, за которой вы хотите это волнение скрыть.

Х м а р о в (орет). Съем еще кусок пирога! Руками! Хоть б чем-то останусь самим собой… Хорошо, я волнуюсь. Пусть так. Но уж лучше волнение, даже панический страх, чем олимпийское спокойствие, которое вы пытаетесь разыграть. (С оттенком назидательности.) Болезнь — стихия. Можно с олимпийским спокойствием взирать на землетрясение и ураганы, но наивно думать, что стихия посчитается с ним.

В е р а  П е т р о в н а (пытается отшутиться). Стихия не посчитается и с паническим страхом, так что неразумно меня к нему призывать… Я ничего не разыгрываю. Просто в минуты опасности я становлюсь увереннее в себе и сильней. Это защитная реакция слабых людей.

Х м а р о в. А есть опасность?

В е р а  П е т р о в н а. Нет. Впрочем, теперь, когда все позади, можно сказать: небольшая, но есть.

Хмаров медленно хватается за телефонную трубку.

Не надо собирать консилиум.

Х м а р о в. Надо. Я хочу знать правду.

В е р а  П е т р о в н а (словно оправдываясь). Я с трудом выносила обычное земное притяжение. На меня навалились десятикратные перегрузки кино. Только и всего. Пожалуйста, не надо бегать по комнате. И не надо ничего говорить. Присядьте. Не в кресло, сюда. Дайте руку. (Помолчав.) Нет, пересядьте.

Х м а р о в. Почему?

В е р а  П е т р о в н а. Эта мизансцена что-то напоминает. Маргариту Готье.

Х м а р о в. Плевать.

В е р а  П е т р о в н а (после секундного колебания). Плевать. (Настроив себя на серьезный лад.) Знаете, какая после операции у меня была первая мысль? «Не смогу танцевать!» Иван Семенович сказал: «Не тревожься, ты отремонтирована на славу». Главная беда пришла потом. У меня появился страх перед сценой. Как страх высоты у сорвавшейся с трапеции гимнастки. Я не смогла его преодолеть. Шло время, и я смирилась. Год назад сюда занесло вас. Вы наградили меня мужеством. Но, увы, я наделена проклятой способностью видеть себя со стороны. Поначалу я стыдилась собственной бездарности, считала: никакая я не драматическая актриса. Между тем, как я играю, и как хотела бы сыграть — пропасть. И мне ее не перешагнуть. Я думала: а может быть, одного мужества в искусстве мало, нужна еще и ваша наглая уверенность в себе?

Х м а р о в. Ну, знаете ли! Моя самоуверенность — бравада. И вам это известно. Разве у меня не бывает приступов сознания собственной бездарности?

В е р а  П е т р о в н а. Шш-ш-ш. Бывает. Но они — приступы. Приступы приходят и уходят, а уверенность остается.

Х м а р о в (как очередное признание в любви). Вы головастик. Вы мне омерзительны. Я вас боюсь.

В е р а  П е т р о в н а (продолжая). Я решила: свалю эту поклажу, и баста, больше ни за какие коврижки не стану сниматься в кино.

Х м а р о в. Талант — это народное достояние. Никто не имеет права швырять его в мусоропровод.

В е р а  П е т р о в н а (жестом останавливает его). Тогда еще я не верила вам. Спросила: «А почему вы решили, что у меня есть талант?» Вы ответили (пародирует Хмарова): «Здрасте-пожалуйста! А кто же вас откопал на помойке, если не я?..»

Х м а р о в (кивнув на бутылку с куколкой). Вы наслаждались этими колокольчиками. Вы упрекаете меня в том, что вас поманили колокола?

В е р а  П е т р о в н а. Нет. Вы сказали: молитесь на меня, я удовлетворил тщеславие и честолюбие, достойное королевы, я привел вас в мир знаменитых художников, музыкантов, писателей и артистов. Во все времена они были элитой. Попасть в их среду почитали за честь… Вы были щедры. Обещали одарить меня славой. Но я размышляла: а вдруг это будет слава мыльного пузырика, волею ветра вознесенного выше других? И я страшилась грядущей кары — унижения человека, чьи претензии в искусстве обогнали его скромные возможности творца. Человека, который с апломбом судачит о премьерах и книжных новинках. Ревниво следит за тем, кто и как поздоровался с ним. Огорчается, если ему не прислали билет на премьеру или прием. Я ужаснулась: бог с ней, с этой жизнью, предпочитаю проводить вечера наедине с графом Толстым. (Радуясь воспоминанию.) Но однажды вы при всех наорали на меня. Обозвали бездарной тупицей. (Опять жестом останавливает Хмарова, пытающегося протестовать.) И тогда я поняла: во мне есть не просто способность, но — талант. Тупую бездарность вы не посмели бы назвать тем, что она есть. Людей, обойденных талантом, вы жалеете, как детей и калек. А разве вы можете обидеть ребенка или калеку? «Бездарная тупица»! На вашем варварском языке это означало — вы признали меня, вы разговаривали со мной на равных. Да-да, не улыбайтесь. Осознав это, я вдруг ощутила уверенность. С тех пор каждый день я спешила на студию как на праздник. Во мне проснулось мое прежнее искусство, хотя теперь оно и заговорило иным языком… Когда-то Иван Семенович вернул мне жизнь. Господи, как я дорожила ею! Как берегла! Музыка, книги, лекарства, покой. Милая, уютная, оранжерейная жизнь. Страшное, бессмысленное существование. Без труда, без падений, без взлетов… Через шестнадцать лет вы вдохнули в меня душу. И это было — как третье рождение. (Смягчая серьезность признания шутливой улыбкой.) Теперь вы видите, великий режиссер, что вам незачем казниться. Что бы там ни случилось — я благодарна вам. До самой смерти. И там — в раю ли, в аду — на всю свою вечную жизнь. (Подносит к губам и целует его руку.) Вот теперь, кажется, я сказала все… Я устала, мне необходимо поспать. Ступайте. Я вам позвоню.

Помедлив, Хмаров встает.

И еще одно. О колокольчиках. (Протягивая бутылку с танцующей куколкой, с шутливой торжественностью.) В знак того, что вы вернули мне колокола, прошу принять от меня в подарок эту печальную балерину.

Х м а р о в (невесело усмехнулся). В правилах хорошего тона сказано: отказываться от подарка не принято, следует поблагодарить. Благодарю. (Поклонившись, принимает подарок, идет к двери.)

Телефонный звонок.

В е р а  П е т р о в н а (в трубку). Слушаю. Он у меня. (Хмарову.) Кирилл Васильевич.

Х м а р о в (берет трубку). Да? (Мрачнеет.) А ты понимаешь, что это значит? Он всех нас пустил под откос! Не знаю, что делать! Для начала — не желаю с тобой говорить. (Кладет трубку.)

В е р а  П е т р о в н а. Что случилось?

Х м а р о в (не сразу). Так, ерунда.

В е р а  П е т р о в н а. А все же?

Х м а р о в. Спите. И помните: я запрещаю вам две недели появляться на студии. (Идет к двери.)

В е р а  П е т р о в н а. В таком случае, я узнаю у Кирилла Васильевича. (Протягивает руку к телефону.)

Х м а р о в (остановился). Не надо. Оператор зарядил аппарат бракованной пленкой. Это выяснилось только сейчас.

В е р а  П е т р о в н а. Что вы собираетесь делать?

Х м а р о в. Не знаю. Откуда мне знать? Пойду и задушу оператора — это единственная мысль, которая у меня есть. (В сердцах пнул ногой кресло, сел.)

В е р а  П е т р о в н а. Где Чухонцев?

Х м а р о в. На студии, где же еще ему быть.

В е р а  П е т р о в н а. И вся группа?

Х м а р о в. Конечно. Я ведь поехал за вами. Мы собрались в ресторан.

В е р а  П е т р о в н а. Значит, все складывается удачно.

Х м а р о в. Все летит к чертовой матери! И не делайте вид, будто вы не понимаете, что произошло.

В е р а  П е т р о в н а. Пожалуйста, возьмите себя в руки. (Приподнимается. От смертельной усталости не осталось и следа, жизнерадостно.) Декорация не разобрана, группа на месте. Сейчас мы поедем и переснимем эпизод.

Х м а р о в. Вы рехнулись! Как я могу вас снимать?

В е р а  П е т р о в н а. Так же, как и вчера.

Х м а р о в. Вчера я не знал о вашем разговоре с Кирюхой… Что вы делаете?

В е р а  П е т р о в н а. Собираю волосы, хочу встать.

Х м а р о в. Не смейте, я запрещаю.

В е р а  П е т р о в н а. Вы запрещаете? (С горьким укором.) Запрещаете! А я-то ожидала совсем другого.

Х м а р о в. Чего же?

В е р а  П е т р о в н а. Если не приказа, то просьбы.

Х м а р о в. Какой?

В е р а  П е т р о в н а. Встать и выполнить свой долг.

Х м а р о в. Я не убийца.

В е р а  П е т р о в н а. Нет, но вы художник. Пожалуйста, встряхнитесь. Что стоят все ваши декларации, если сейчас вы поведете себя как размазня?

Х м а р о в. Вам легко говорить.

В е р а  П е т р о в н а (требовательно). Встаньте! Ну же! Вы сильный, умный, решительный. Я всегда восхищалась вами. Нас ждут. Идите поймайте такси.

Х м а р о в. Не надо шаманить. Нет.

В е р а  П е т р о в н а (просительно). Я вас очень, очень прошу. Позвольте мне думать, что вы видите во мне товарища и коллегу, а не только женщину, которой вы объясняетесь в любви.

Хмаров не отвечает.

(Жестко, с бесконечным презрением.) Вы жалкий хвастун! Ничтожный лицемер! Мне стыдно за вас. Кто вам сказал, будто вы работали в Антарктиде? Это вам привиделось во сне. Орать на съемках — вот все, на что вы способны. Когда доходит до настоящего дела — вы сидите потерянный, как баба, у которой на базаре из-за пазухи вытащили кошелек. Ну, хотя бы одно мужское достоинство! Прямодушие! Где оно у вас? Можете вы собраться с мыслями и честно сказать, чего вы в глубине души хотите сейчас от меня?

Х м а р о в (убито). Не знаю. Я же сказал: сейчас я туп.

В е р а  П е т р о в н а. А если совсем честно?

Х м а р о в (так же). Кино — это производство. Чего я могу хотеть, если сегодня у нас последний съемочный день.

В е р а  П е т р о в н а (спокойно). Вот видите, вы знаете, чего хотите. Чтобы я поехала на студию. Незачем было клеветать на свой ум. Пожалуйста, не вздыхайте. Дайте и мне возможность хоть чуточку погордиться собой. Поверьте, усилие, которое я сейчас сделаю, стоит того. Отдерните, пожалуйста, штору.

Хмаров отдергивает штору.

(Зажмуривается, ослепленная ярким светом.) Спасибо. Теперь самое время вспомнить пошловатый афоризм: искусство требует жертв. Вы еще здесь?

Х м а р о в. Да.

В е р а  П е т р о в н а. Не теряйте времени. Я спущусь через десять минут.

Хмаров идет к двери. Вспомнив, возвращается за пальто, достает из внутреннего кармана цветы в целлофане.

Х м а р о в (в некотором смущении от собственного поступка). Чтобы поздравить, по дороге заехал на рынок. Цените.

В е р а  П е т р о в н а (открыла глаза). О, благодарю вас. Вы мой щедрый, великодушный и дорогой. Это первый букет в жизни, который вы купили на свои деньги.

Х м а р о в (мрачно). И последний. Я и не подозревал, что это грабеж. (Выходит.)

Некоторое время Вера Петровна, словно собираясь с силами, лежит, рассматривая букет, затем встает и идет к двери.

8

Через месяц.

Одна из гостиных в престижном отеле за рубежом. Кресло, на столике телефон и газеты. За кулисами — в зале для приемов — звучит медленный вальс.

Входят  В е р а  П е т р о в н а  и  Х м а р о в. Вечернее платье и смокинг.

Х м а р о в (он чуть навеселе; протянул один из двух прихваченных с собой бокалов). Где нынче можно выпить мускатное шампанское и откушать черной икры и раков? Только за рубежом. Что вы сжимаете в кулаке?

В е р а  П е т р о в н а (прячет руку за спину). Это секрет.

Х м а р о в. Знаем мы эти дамские секреты. Милый пустячок, талисман. Я угадал?

В е р а  П е т р о в н а. Вы угадали. Почему мы ушли из зала?

Х м а р о в. Садитесь. И не волнуйтесь. Будем ждать.

В е р а  П е т р о в н а. Чего?

Х м а р о в. Новостей. Презираю почести, но Федоровский непременно хочет поздравить первым. Надо уважить. Он друг и председатель жюри. Я просил соединить по этому телефону.

В е р а  П е т р о в н а (осторожно). В газетах много пишут о фильме Косталлини.

Х м а р о в. А как же иначе, он — мэтр.

В е р а  П е т р о в н а. Восторгаются Жаном Сормье.

Х м а р о в. Пусть их. Сормье — дебютант. Есть традиции. Дебютанты не получают гран-при. Что там сегодня?

В е р а  П е т р о в н а (просматривая газету). «Майкл Кервуд — большой художник».

Х м а р о в. Да уж не меньше супергориллы из своего боевика. Когда она отгрызает голову героине, невольно хватаешься за свою. Он завораживает ужасами. Зритель — кролик перед экраном удава-Кервуда.

В е р а  П е т р о в н а. О вас. «Сергей Хмаров — мастер психологического нюанса». «Зрители покорены». Хвалят Чухонцева.

Х м а р о в (гордо). Я — Мидас кинематографа. Делаю знаменитым каждого, к кому прикоснусь.

В е р а  П е т р о в н а. Тут и обо мне.

Х м а р о в. Читайте.

В е р а  П е т р о в н а. Заметка называется «Первая роль»… Впрочем, о роли ни слова. Возраст, рост, цвет волос и прочая чепуха. Даже выяснили, что Хмаров привез на фестиваль жену московского хирурга.

Х м а р о в. Черт с ними. Выпьем. За то, что вы царица бала. Слава Хмарову, открывшему вас. Если хотите, здесь только два фильма претендуют на гран-при. Косталлини и мой.

В е р а  П е т р о в н а. Вы говорили, что не принимаете Косталлини.

Х м а р о в. Я не принимаю его мировоззрение.

В е р а  П е т р о в н а. А это не одно и то же?

Х м а р о в. Нет. Сегодня в мире не найти мастера, равного ему. Но идет борьба за человека. Я считаю: художник должен уметь увидеть и показать лучшее, что в нем есть. Это прибавляет уверенность и возбуждает у человека желание быть человеком. Косталлини внушает ему: ты похотлив, ничтожен, труслив. В его фильмах ни глотка свежего воздуха. Никаких надежд. У него мировоззрение пораженца, у меня — борца. Другой разницы между нами нет.

В е р а  П е т р о в н а. Это рассуждения профессионала. Зритель уходит с его фильма потрясенный.

Х м а р о в. Потрясенный и подавленный. Еще бы! Его актеры годятся на шекспировские роли. Его сценаристы пишут не на косноязычном языке междометий. Они умеют формулировать мысль. Тем хуже и страшнее. Он впитывает отчаяние общества, концентрирует, возвращает на экран мощным лучом кинопроектора и порождает новую волну отчаяния. Замкнутый круг. (Долго смотрит на молчащий телефон.) Дождутся, гости вылакают все мускатное. Придется запивать тосты их кислятиной «Клико».

В е р а  П е т р о в н а. Вот и попались. Вы волнуетесь, как и все.

Х м а р о в. Я тоже не истукан.

В е р а  П е т р о в н а. А как же насчет презрения к почестям?

Х м а р о в (по секрету). Чтобы презирать почести, надо их сперва заслужить. Пускай сперва дадут, а уж потом мы покажем, до какой степени нам на них наплевать. (Серьезно.) Вот он, взгляните — Жан Сормье. Острый, неуживчивый, злой. В его годы я был таким же. Ему плевать на нюансы. Кампучия. Он заставил зрителей ужаснуться. Пробился к совести через равнодушие сытых людей.

В е р а  П е т р о в н а (несколько удивлена). Разве сегодня на пресс-конференции вы не сказали, что, к сожалению, не знаете этого фильма?

Х м а р о в. Сказал.

В е р а  П е т р о в н а. Тогда что это значит?

Х м а р о в. Только то, что на этой ярмарке тщеславия я оказался не лучше других. Я профессионал. Я жив, пока во мне не умерло любопытство. Я смотрел этот фильм. Дважды. По утрам. Пока почтенные гости фестиваля отсыпались после приемов. Там есть просчеты. Он молод, хочет сказать сразу и все. Захлебывается от гнева. Речь не всегда внятна. Но меня захватил его гнев. (Потряс газетами.) Мир рехнулся. Президентов подстреливают, как куропаток. В толпе взрывают бомбы. Захватывают заложников. Бесноватые генералы готовят человечество к мысли о самоубийстве. Кто смирился — тот мертв. Сормье почувствовал это острее других.

В е р а  П е т р о в н а. Сумасшествие проходит, а искусство остается. Долг художника воспитывать нравственность. Только нравственность может спасти мир.

Х м а р о в (резко). Долг художника — не уходить от сегодняшних страстей человечества. Конечно, Жану сунут какой-нибудь приз. А я — клянусь! — поддался бы нормальным человеческим эмоциям, наплевал на мэтров и дал гран-при этому юнцу.

В е р а  П е т р о в н а. Что ж, подите и скажите им об этом.

Х м а р о в. Да? (Хитро усмехнулся.) Они сочтут Хмарова сумасшедшим. Пусть лучше считают Хмарова мастером психологического нюанса. Давайте помолимся за этого сердитого молодого человека и пожелаем ему в жизни удачи. Салют. (Посмотрел на телефон.) Между прочим, могли бы и поторопиться, понять: люди измаялись, ожидаючи ихних призов… Заявляю доверительно и официально: я решил. Следующий фильм — о целине. Сценарий юного гения из Литинститута лежит в правом ящике моего письменного стола. Кажется, вы читали его. Крупно. Без прикрас. Я колебался, думал: сколько еще можно об этом? Зачем? А целина — это хлеб, мясо. (С силой.) В стране не хватает жратвы, а сибирский мужик Хмаров решил прослыть мастером психологического нюанса. (Вспоминая и воспламеняясь.) У, какой сценарище! Какая рубка характеров! Помните любовную сцену в палатке?

В е р а  П е т р о в н а (цитируя). «Я не верю в рай под брезентовой крышей. Мне нужен весь мир».

Х м а р о в. И он отвечает: «На!» Взмахом ножа распарывает брезент, и они остаются обнаженные, в тайге, под проливным осенним дождем. А?!

В е р а  П е т р о в н а. Это будет замечательная сцена. И, конечно, у вашей героини будет красивая грудь.

Х м а р о в. Какого черта вы улыбаетесь? Почему вам повсюду мерещится пошлость?

В е р а  П е т р о в н а. Я просто радуюсь: вы без передышки готовы к новым боям. (Раскрывает ладонь). Возьмите.

Х м а р о в (берет и рассматривает маленькое стеклышко). Что это?

В е р а  П е т р о в н а. Осколок разбитого вдребезги. На счастье.

Х м а р о в. Черт подери, неужели от той самой линзы? (Входит в образ профессора, смотрит на пол перед собой, трагическим шепотом.) Что вы наделали?

В е р а  П е т р о в н а (вступает в игру, смотрит в ту же точку, в ужасе). Простите меня. Пожалуйста, простите меня.

Х м а р о в. Зачем вам понадобился мой микроскоп?

В е р а  П е т р о в н а. Не знаю… Я не знаю. Просто хотела заглянуть… Я… я куплю вам новый.

Х м а р о в («собирает» осколки, готовый расплакаться). Это микроскоп моего деда!

В е р а  П е т р о в н а (тоже готовая разрыдаться). Я куплю такой же, я…

Х м а р о в. Это — реликвия. В этот микроскоп однажды заглянул сам Пастер!

В е р а  П е т р о в н а. Я подарю что-нибудь другое. Сувенир.

Х м а р о в. Зачем мне ваш сувенир?

В е р а  П е т р о в н а. Тогда я подарю вам совсем хороший подарок… синтез белка.

Эта неожиданная игра пришлась очень кстати. Ушло напряжение. Они смеются. Хмаров обнимает Веру Петровну. Вальс.

Х м а р о в (радуясь воспоминанию). Мы надолго застряли на этом эпизоде. Вы говорили: муляж меня не вдохновляет. Требовали настоящий старенький микроскоп. И я принес его вам, черт подери.

В е р а  П е т р о в н а. И правильно сделали. Мы сняли эпизод за час.

Х м а р о в. Между прочим, его разыскал эскулап. У ветхой старушенции. Хотел купить, я сказал: нет, обойдемся без меценатов.

В е р а  П е т р о в н а. Не очень-то любезно с вашей стороны. Человек хочет помочь, вы обзываете его меценатом. У вас никогда не бывает денег, поэтому, естественно, вы не меценат.

Х м а р о в. Не меценат, однако купил. За свои кровные. Да-с. Потому что ни одна студия в мире не пойдет на то, чтобы кокнуть музейную вещь. Старушенция уверяла, что в тот микроскоп и впрямь заглядывал Пастер.

В е р а  П е т р о в н а. Ну уж?

Х м а р о в. Да уж. Так что поскреб по сусекам, нашел.

В е р а  П е т р о в н а. И много?

Х м а р о в. Чепуха! Загнал пять новых колес от «Жигулей»!

В е р а  П е т р о в н а (остановилась). О!

Х м а р о в. Не огорчайтесь, эпизод стоит того.

В е р а  П е т р о в н а (не сразу). Спасибо. Эпизод действительно стоил того. (Садится, видно, что танец дался ей нелегко.) Что-то мы развеселились. Не к добру.

Телефонный звонок.

Х м а р о в. Вот и литавры. (Берет трубку.) Хмаров. Москва? Давайте. Не меня? Да, она здесь. (Удивлен.) Это вас.

В е р а  П е т р о в н а (по телефону). Слушаю. (Живо.) Ах, это ты! Здравствуй. Как хорошо, что ты меня отыскал.

Х м а р о в (подозрительно). Кто это?

В е р а  П е т р о в н а. Это Иван Семенович. Да-да, я слышу тебя прекрасно.

Х м а р о в. Какого черта! Скажите, чтобы не занимал телефон.

В е р а  П е т р о в н а. Шш-ш. Это я не тебе. Да, он здесь, рядом.

Х м а р о в. Дайте трубку, скажу ему несколько слов.

В е р а  П е т р о в н а (удерживая Хмарова на расстоянии). Все складывается неплохо. Кажется, к этому идет. Нет, еще рано, я непременно передам. Ты — первый. Это ему будет особенно приятно. Хорошо, милый, спасибо. Он тебе тоже кланяется. (Хмарову.) Чухонцев беседует с прессой. Подите узнайте, нет ли новостей. (И, так как Хмаров не двинулся с места, настойчиво.) Пожалуйста. (Подождала, пока Хмаров уйдет, понизив голос.) Бодолян посмотрел снимки? И что сказал? Нет, я не падаю духом. Пожалуйста, не сокрушайся и не успокаивай. Я не ребенок: пустившись в путь, знала, что меня ждет. Да, конечно, не задержусь. Завтра я буду в Москве.

Теперь вся сцена до конца будет идти освещенная странным светом, который создает печальная отстраненность Веры Петровны от празднества, бушующего вокруг. Дыхание беды уже коснулось ее.

Х м а р о в (вошел на последней фразе). Еще чего — в Москву. Посол — мой друг, я все улажу.

В е р а  П е т р о в н а. Я рядовой член делегации, я улетаю со всеми.

Х м а р о в. Ваш долг оставаться со мной до конца.

В е р а  П е т р о в н а. Увы, моя миссия оканчивается. Я подаю в отставку.

Х м а р о в. Я ее не принимаю. У нас не подают в отставку. У нас ждут, пока выгонят. Вас еще не выгоняют, ждите. (Неожиданно раздражаясь.) «Иван Семенович»! «Иван Семенович»! Не было дня, чтобы это имя произносилось меньше десяти раз. В Москве восемь миллионов жителей, но почему-то сюда звонит именно он.

В е р а  П е т р о в н а (улыбаясь этой вспышке). По-моему, вы просто-напросто ревнуете.

Х м а р о в. Я?! К этому лысому чурбану?!

В е р а  П е т р о в н а. Вы. К этому лысому чурбану.

Х м а р о в. Да я скорей удавлюсь, чем допущу мысль, что женщина может любить не меня, а его.

В е р а  П е т р о в н а. Не так громко, пожалуйста.

Х м а р о в (бухается на колени). Вера Петровна, выходите же наконец за меня. Вы меня избаловали. Мне нужны ваш характер и ум.

В е р а  П е т р о в н а. У меня обыкновенный ум здравомыслящей женщины.

Х м а р о в (настаивая). У вас безупречный вкус.

В е р а  П е т р о в н а (с шутливой высокопарностью). Гармонии Бетховена были вызовом безупречному вкусу. К счастью человечества, он полагался на свой. Ваша поза театральна. Поднимитесь, сюда могут войти.

Х м а р о в. Плевать. (Громко, в сторону правой кулисы, оповещая.) Я преклонил колени перед женщиной, которую люблю.

Зазвонил телефон.

(В трубку.) Я преклонил колени не…

В е р а  П е т р о в н а (забрала трубку). Слушаю. (Хмарову.) Это Федоровский. (В трубку.) Да, я думаю, можно говорить со мной.

Х м а р о в (великодушно). Пусть говорят. Скажите: вы — это я.

В е р а  П е т р о в н а (выслушав сообщенное Федоровским). Спасибо. Конечно, он будет рад.

Х м а р о в (изображая равнодушие). Что говорят на Олимпе?

В е р а  П е т р о в н а. Ваша молитва услышана. Они проголосовали единогласно. Победитель — Жан Сормье.

Х м а р о в. Ха! Вот это номер! (Смеется, спохватывается.) Позвольте, а как же Косталлини? И кто же тогда я?

В е р а  П е т р о в н а (поднимая бокал). Вы — мужчина, который выполняет свои обещания. Слава Хмарову! Вам остается угадать — почему.

Х м а р о в (ни секунды не колеблясь). У вас приз за лучшую женскую роль.

В е р а  П е т р о в н а. Да.

Х м а р о в (облегченно вздохнул, раскрыл ладонь с талисманом, счастливо улыбнулся, гордо расправил плечи). Вот так-то! Господь их вразумил. Их счастье. Не сделай они этого, я разрубил бы их на куски. Газеты писали: Хмаров привез на фестиваль жену костоправа. Теперь будут кричать — суперзвезду. А Хмаров знал: он привез настоящую, милостью божьей ее величество Актрису. Салют. (Чокается с Верой Петровной.)

Вместо звона бокалов раздается далекий удар колокола. Вера Петровна испуганно обернулась на звук, сникла.

(Насторожился.) Что случилось?

В е р а  П е т р о в н а. Мне показалось.

Х м а р о в. Что?

В е р а  П е т р о в н а. Колокола.

Хмаров прислушивается. И действительно, раздается еще один удар. Но не потому, что Хмаров и Вера Петровна услышали его, а потому, что с этого мгновения мы переводим спектакль в иную тональность.

Вера Петровна и Хмаров ставят на стол бокалы и долго смотрят друг другу в глаза. Это прощание. Навсегда. Меняется освещение. Два луча прожектора высвечивают их.

Колокола все ближе, мощнее.

Вверху возникают и проплывают на фоне ночного неба рекламные щиты — Вера Петровна в уже знакомой нам роли из фильма.

Один щит, второй, третий.

Торжественный перезвон заполняет зал и вдруг обрывается… Теперь вместо рекламных щитов Вера Петровна и Хмаров видят ее огромный портрет в траурной рамке. Исчезает траурный портрет, и одновременно возникает другой — слева. Он висит над письменным столом в кабинете Хмарова. Уже исчезли предметы декорации предыдущей картины. Х м а р о в, сопровождаемый лучом прожектора, проходит налево и садится в кресло возле письменного стола. Перед ним на полу бутылка с танцующей куколкой.

Х м а р о в (с невидимым собеседником, в пространство). Вы меня избаловали. Мне нужны ваш характер и ум.

В е р а  П е т р о в н а (в пространство, как и Храмов: это разговор через вечность, улыбаясь). Полно. У меня обыкновенный ум здравомыслящей женщины.

Х м а р о в (настаивая). У вас безупречный вкус.

В е р а  П е т р о в н а. Гармонии Бетховена были вызовом безупречному вкусу. К счастью человечества, он полагался на свой.

Х м а р о в. Чертов эскулап. Он опять меня победил. Он сжился с мыслью, что может вас потерять. Еще при вас заставлял себя работать как вол, по неделям не выходил из клиники. Он знал, в чем его спасение. Кто знает, где меня поджидает мое.

В е р а  П е т р о в н а. В правом ящике вашего письменного стола.

Хмаров опускается на пол, заводит пружину, зазвучали колокольчики.

Х м а р о в. Космическое одиночество. Танец в пустоте. Вам это кажется забавным?

В е р а  П е т р о в н а. Мне это кажется печальным.

Х м а р о в (прислушиваясь к себе. Печаль придает ему значительность, которую он тщетно пытался обрести, прибегая к нарочитой грубости и браваде. Пронзительная откровенность и незащищенность. Удивленно). Послушайте, где-то внутри меня образовался кусок пустоты.

В е р а  П е т р о в н а (успокаивая). Это ненадолго, это пройдет.

Х м а р о в. Незнакомая боль. Мне кажется, она будет расти и расти. (Пораженный.) Не от страха ли перед нею возникает желание оборвать все?

В е р а  П е т р о в н а (насмешливо). Но-но-но, лицедей. У вас ни пистолетов, ни яда. Разве что окно третьего этажа.

Х м а р о в (не принимая шутки, продолжает прислушиваться к себе). К черту пистолеты. Можно броситься под поезд, можно утопиться в реке.

В е р а  П е т р о в н а. Можно поступить разумнее: засесть за режиссерский сценарий.

Х м а р о в. Незнакомая боль. (Поднимает руку, предостерегая Веру Петровну от желания поиронизировать над ним.)

В е р а  П е т р о в н а (догадавшись о его состоянии, помедлив, как с ребенком). Вы сосредоточены на новом ощущении? Я мешаю его изучать?

Х м а р о в (кивнул, приложил палец к губам, по секрету). Это ни на что не похоже.

В е р а  П е т р о в н а (поворачивается к Хмарову, некоторое время наблюдает за ним). Не казнитесь, великий режиссер. Что бы ни случилось, я благодарна вам. До самой смерти. И там — в раю ли, в аду — на всю свою вечную жизнь. Прощайте. (Покидает сцену.)

Х м а р о в (не сразу). Прощайте.

Звучат колокольчики. Танцует игрушечная балерина. Хмаров застывает в позе, в какой в начале спектакля мы видели Веру Петровну.

Content

Путешествие на юг

ЭЙ ТЫ, ЗДРАВСТВУЙ! Пьеса в двух действиях, восьми картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

АНТОНИНА Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЛИФТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗА НАМИ НЕ ПРОПАДЕТ

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

САЛЮТ ДИНОЗАВРАМ! Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КОЛОКОЛА Драматическая история в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ