2084

© Unsung Stories, 2017 © ‘Babylon’ Dave Hutchinson, 2017

© ‘Here Comes the Flood’ Desirina Boskovich, 2017

© ‘Fly Away, Peter’ Ian Hocking, 2017

© ‘A Good Citizen’ Anne Charnock, 2017

© ‘The Endling Market’ E.J. Swift, 2017

© ‘Glitterati’ Oliver Langmead, 2017

© ‘Room 149’ Jeff Noon, 2017

© ‘Percepi’ Courttia Newland, 2017

© ‘Degrees of Elision’ Cassandra Khaw, 2017

© ‘The Infinite Eye’ JP Smythe, 2017

© ‘Saudade Minus One (S-1=)’ Irenosen Okojie, 2017

© ‘March, April, May’ Malcolm Devlin, 2017

© ‘Satoshi 2084 AD’ Lavie Tidhar, 2017

© ‘Uniquo’ Aliya Whiteley, 2017

© ‘Shooting an Episode’ Christopher Priest, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Введение

«Как общаться с будущим? Это по самой сути невозможно. Либо завтра будет похоже на сегодня и тогда попросту не станет его слушать, либо оно будет совсем другим, и его невзгоды покажутся пустяком».

Джордж Оруэлл «1984»

Эта книга не о будущем. Со всеми своими атрибутами научной фантастики антиутопии ориентируются на настоящее. Создавая их, мы исследуем наши страхи. Рассказывая эти истории, мы проливаем свет на мир, который видим вокруг, изучаем аспекты невероятной многогранности, в которой живем. Маленький толчок здесь – мимолетная черта усилилась там. Экстраполированная на свой логический вывод задача. Они не содержат ничего такого, чего не существовало бы сейчас.

Антиутопии наиболее эффективны, когда содержат универсальную истину, когда задевают нас за живое. Вот почему роман Джорджа Оруэлла «1984» и сегодня находит отклик у читателя, даже спустя десятилетия описываемого в нем года. Он построен на нестабильности общества, в котором пропаганда одержала верх над истиной. В мире, жестко контролируемом Партией, мы узнаем аспекты нашего настоящего – выдуманные новости, освещающие реальные события, паранойя по поводу чужаков, недоверие к экспертам. То, что когда-то было зафиксировано, становится податливым, субъективным.

Это затрагивает один из существеннейших нюансов наших общественных уговоров – мы сопоставляем информацию, которая является достоверной и надежной, для всеобщего благосостояния. Век Интернета разрушил бесчисленные барьеры между сообществами и позволил создать невероятно мощные соединения. Но Интернет также способен искажать информацию. Оруэлл не предсказывал возникновения Глобальной сети, но понимал, как мы научимся использовать СМИ и как их можно применять против нас.

Но эта книга не о СМИ.

Или, скажем так, затрагивает этот вопрос лишь отчасти.

Средства массовой информации словно гносеологический гравитационный колодец, в котором мы все вращаемся. Это некое двоемыслие, неотъемлемый аспект современной жизни, как соединяющий, так и разделяющий нас. Здесь вы найдете рассказы о том, как люди из разных стран и культур взаимодействуют друг с другом и о влиянии технологий на эти отношения. А также наткнетесь на рассказы об образовании, старении, изменении климата и границах.

Наш мир значительно сложнее, чем тот, который создал Оруэлл. Его мир был мысленным экспериментом, средством – повторим ту же мысль – передать свое виденье тоталитаризма. Его мир был создан в 1948 году, когда наша планета была того же размера, что и сейчас, но в те дни не казалось, что она вовсю использует рог изобилия взаимосвязи, что является нашей новой нормой.

Средства массовой информации повсеместны, но не всемогущи. И если вы попросите пятнадцать авторов что-то написать на эту животрепещущую тему, ожидайте пятнадцать разных ответов.

Это не книга прогнозов.

Оруэлл ввел идею постоянной войны, ведущейся по всему миру, разделенному на три сверхдержавы и оставшиеся до поры ничейными территориями. Тем не менее демократические правительства в 1984 году все еще существовали, они преобладают даже сегодня. Глобальное политическое единство, осуществляемое в той или иной форме, по-прежнему остается несбыточной мечтой. Многие предсказания Оруэлла оказались ошибочными, но это не имеет значения. Они подобны истинам о человеческой природе, составляющим это видение.

В настоящее время некоторые из них вызывают улыбку. Например, опасения, что к 2050 году Чосер, Шекспир, Мильтон и Байрон будут существовать только в версиях новояза. Вместо этого мы продолжаем творить великое искусство. Мы создаем новые шедевры и обновляем старые в цифровых форматах. Мы начинаем бросать вызов культурной гегемонии колониальной эпохи, медленно продвигаясь к тому, чтобы предоставить слово всем и каждому.

При всех своих недостатках некоторые из предсказаний близки к истине. В сегодняшнем мире не вовлечены в глобальный конфликт всего десять стран. Соединенное Королевство не является тоталитарным государством, где все СМИ строго контролируются, но доверие к СМИ, принадлежащим некоторым невероятно богатым людям, упало до минимума.

Если же рассматривать сборник «2084», его идеи, вероятно, окажутся ошибочными. Или, по крайней мере, их обрамление. Возникает вопрос: какие истины мы найдем в этих рассказах? В них вы увидите страх и одиночество, напрасную суету и неподдельное горе, гнев и вину. Узнаем ли мы себя?

Это вовсе не книга оруэлловских историй.

Что мы имеем в виду под словом «оруэлловский»? Мы используем его для описания антиутопии: факты запрещены, а объективная истина невозможна. Где язык – наш враг, как и наши города, семьи и правительства. Большой Брат следит за вами, довольный тем, как вы приняли этот язык. Двоемыслие. Полиция мыслей. Какая нам польза от старояза?

Оруэлловский. Слово, неспособное олицетворять нежность и надежду, которые мы находим в любви между Уинстоном и Джулией, – точь-в-точь неспособность Океании уничтожить дух рабочего человека. Партия может только вогнать его в нищету. Слова не имеют никакого отношения к миру и красоте леса, к шелесту ветвей, колеблемых ветром за кадром этого вымороченного общества. Никакой Демагогии, а одна лишь Конкретная речь, которая должна быть многозвучной.

То, что предупреждало нас о силе языка, ослабло. Роман «1984» говорит нам: «Более крупное зло неизменно ускользало из их поля зрения». Червь пожирает собственный хвост. Нет, эти рассказы не будут связаны с оруэлловской Океанией и не будут подражать его неологизмам. Они постараются охватить всю невообразимую сложность нашего мира. Они будут связывать настоящее с будущим и попросят нас принять на себя ответственность.

Мы не планировали это.

Идея этой антологии впервые пришла мне в голову в 2015 году, задолго до референдума о выходе Великобритании из ЕС или президентских выборов в 2016 году в США. Приближалась семидесятая годовщина романа «1984», и наше сознание все еще было переполнено пропагандой. Политика тяготела к правой идеологии. Менялся тон выступлений.

Поэтому мы приступили к работе по публикации этих рассказов и, как это нередко случается с фантастикой будущего, время подчинило нас. Возможно, уместно, чтобы этот проект был задуман в другом мире. Предсказания будущего имеют ограниченный срок годности, при этом отклонение от курса с течением времени только возрастает. И за несколько лет мы все должны пересмотреть наши ожидания.

Эту книгу поддержала кампания сайта «Kickstarter», запущенная в тот же день, когда правительство Великобритании выполнило положения статьи 50, начав процесс выхода из ЕС. Многие люди в Великобритании считают, что это на шаг приблизило нас к антиутопическому будущему, и по всей стране преобладали не поддающиеся классификации проявления ярости, тревоги, ликования, страха, самооправдания и разочарования. Наше маленькое сообщество присматривалось к этим событиям в поисках основного акцента всех этих эмоций. И посреди политического и общественного хаоса создавалась наша маленькая книга.

Мы бы не смогли спланировать ее лучше, даже предприми еще и еще попытки. Мы чувствуем больше родства в наших сообществах по всему миру, чем когда-либо прежде, и ежедневно играем с силами, немного могущественнее нас. Мы с большой убежденностью действуем в целях построения нашего будущего, но истинные последствия происходящего предсказать невозможно. Мы – творцы во времена невзгод. Мы сопротивляемся грядущей тьме.

В этой книге есть предостережения – было бы неплохо к ним прислушаться.

Джордж Сандисон

Июнь 2017 г.

Дэйв Хатчинсон

Вавилон

Спустя три дня пребывания на воде они натолкнулись на катер береговой охраны. Лоцман, лицо которого почти полностью скрывалось за очками виртуальной реальности, заметил на радиолокационной станции судно и заглушил мотор.

– Спокойно, – прошептал он.

– Кто это? – пробормотал Дауд.

– Какая разница?

Дауд считал, что никакой. Подняв голову, он выглянул из-за носа лодки, но увидел одну лишь кромешную тьму. Ночь была безлунной, звезды спрятались за облаками. Патрульный катер, вероятно, двигался в режиме тишины; было сложно сказать, далеко ли он находится.

Он снова лег на дно и уставился в темное небо, чувствуя, как где-то внизу колышутся большие мощные волны.

– Что будем делать? – спросил он.

– Подождем, – тихо ответил лоцман. – И не будем шуметь.

Дауд закрыл глаза и скрестил руки на груди. Лодка низко сидела в воде и была изготовлена из материалов, определяющихся на радарах как плавучий пивной кег. Они с лоцманом бок о бок лежали на дне, накрытые вощеными брезентовыми чехлами, пахшими камфарой и развеивавшими тепло их тел в море через тянущуюся вслед паутину полых нитей. Лодка-невидимка, как называл ее Лацис. «Единственная в своем роде. Пожалуйста, не разбейте ее».

Ему стало интересно, где Лацис сейчас. Он представил себе старика, который стоял на пляже побережья Фокеи и смотрел, как Дауд и лоцман выходят в море, затем поворачивают и медленно движутся к линии деревьев, где был спрятан грузовик, на котором перевозили лодку.

– Есть несколько способов это сделать, – размышлял Лацис в их первую встречу. – Мы могли бы посадить вас в малозаметный катер на подводных крыльях, просто прокатить по Эгейскому морю на высокой скорости ночью и доставить туда, где вам необходимо оказаться через несколько часов, но это рискованно. Поэтому не будем торопиться. – Он, казалось, вполне проникся идеей. Его испещренные шрамами руки лежали на столе. Рукава своей застиранной старой синей рабочей рубахи он закатал, были видны тугие мышцы рук. – Мы проберемся в Европу.

Разумеется, Лацис не знал цели этой миссии, и ему хорошо платили, чтобы он не выражал никакого личного мнения, которым позже (почувствуй он в том нужду) мог поделиться с турецкими властями. Дядя Дауда говорил, что старик начал заниматься незаконной перевозкой людей в лихие года первой четверти века, еще до того, как различные мелкие разлады слились в один большой Кризис. В прежние времена у них были какие-то совместные дела, и Дядя Дауда считал, что Лацис заслуживает доверия, как никто другой.

Они беседовали в семейной резиденции в пригороде Берберы с видом на Аденский залив[1]. За неделю до этого разговора в регион вторглись повстанческие силы, которые некоторое время сражались с правительственными войсками, грабили, сжигали деревни и уходили прочь. Семья постоянно держалась начеку и укомплектовывала рельсотроны[2], установленные на стенах резиденции (им, как и повстанцам, грозила атака со стороны правительства), и когда Отец и Дядя пришли к нему со своим предложением, Дауд все еще не оправился от ежечасного напряжения последних дней.

– Ты, конечно, можешь отказаться, – сказал ему Дядя, когда они изложили свой план. – Но твое место займет кто-нибудь другой. Возможно, один из моих сыновей.

Дауд вспомнил, как сидел и смотрел на проекцию карты на столе, почти ошарашенный расстояниями, которые нужно было преодолеть.

– У наших друзей в Эр-Рияде есть самолет, – сказал Дядя, продолжив объяснять способ переправы через Персидский залив и сухопутный маршрут через Йемен и Саудовскую Аравию, как будто это была увлекательная школьная экскурсия, а не путешествие через опаснейшие территории на Земле.

– А нет ли у вас друзей в Найроби, у которых был бы самолет? – мягко осведомился Дауд.

– Мы воины, – предупредил его Отец. – Потомки воинов. Не стыди меня в моем собственном доме.

– И Найроби, – добавил Дядя с улыбкой, – находится не в том направлении.

– В наши руки вот-вот попадет великий дар, – сказал Отец. – Мы должны оказаться в нужном месте в нужное время, и обязаны использовать его. Мы изменим мир.

«Миром правят старики», – подумал Дауд, вздрагивая от холода полуночного Эгейского моря и задаваясь вопросом, доживет ли он до того дня, когда присоединится к их числу.

– Уходят, – пробормотал лоцман.

Дауд прислушался, и ему показалось, что он слышит очень слабый и далекий звук двигателей.

– Дадим ему час, чтобы отплыл подальше, – сказал лоцман. – И снова отправимся в путь.

* * *

Чтобы добраться до места назначения, Дауду понадобилась почти неделя. За счет своего тихого каталитического мотора маленькая лодка во время всего пути дрейфовала, но так было задумано. Как сказал Лацис, прямое приближение к берегу на высокой скорости заняло бы всего несколько часов. Это также привлекло бы внимание всех систем дальнего обнаружения, которые европейцы разбросали по всему Эгейскому морю. Ночью, привязав себя к лодке, Дауд и лоцман по очереди выполняли плавательные упражнения. В течение дня они оставались под одеялом из миметического[3] материала, принимавшего цвет морской волны и прятавшего их от спутников и беспилотников. Лодка очищала морскую воду, а под палубой хранился питательный, но без каких-либо деликатесов, месячный сухой паек. От голода они, по крайней мере, не умрут. Фактически, важность сохранения своего веса постоянным закладывали в Дауда практически на каждой встрече, когда они составляли план. «Не буду притворяться, что понимаю это, – говорил Дядя, – но мне говорили, что масса тела очень важна». В то утро, когда на востоке только-только начал разливаться рассвет, лоцман толкнул Дауда ногой и сказал:

– Система дальнего обнаружения.

Дауд сел, поднял край миметического одеяла и посмотрел на волны. Почти полвека Европа укрепляла концентрические границы и буферные зоны, чтобы лучше защитить себя и своих граждан от таких, как он. После финансовых крахов и бесконечных споров о том, какие страны должны отвечать за безопасность, ЕС, в конечном итоге, угрозами заставил государства южной Европы финансировать линию сенсорных буйков дальнего обнаружения, простирающуюся от центра Эгейского моря до египетского побережья и через Средиземное море в Испанию. Они контролировали все сухопутное движение, проходящее между Малой Азией и Ближним Востоком, а также Африкой и Европой. Массово производимые американскими подрядчиками буйки были маленькими и дешевыми, и как все маленькие и дешевые вещи сильно подвергались сбоям. Никто бы не поднял тревогу, если бы контейнер с аппаратурой РЭП, встроенный в узкий киль лодки, отключил бы ближайший буек и они проскользнули через систему обнаружения. Однако довольно быстро прибыла бы бригада, чтобы его заменить.

– Я ее не вижу, – сказал Дауд.

– На два часа, – произнес лоцман. – Мы почти над ней.

Дауд прищурился и, наконец, обнаружил маленький цилиндрический предмет, подпрыгивающий на волнах. Он был не больше кофейника.

– Ты уверен, что он не может нас видеть?

– Сложно сказать, – ответил лоцман. – Очень скоро мы это узнаем.

Они проплыли мимо буйка, и в течение нескольких напряженных часов отдалялись от системы обнаружения, но, кроме горстки маячащих в отдалении рыбацких лодок и пары проходящих через облака самолетов, ничего не увидели.

На следующий день лоцман сказал:

– Мы на месте.

* * *

Под покровом темноты они осторожно подплыли к острову. К берегу было пришвартовано несколько огромных кораблей, светившихся так ярко, что их, казалось, можно было увидеть с околоземной орбиты. Дауд услышал доносившиеся из глубины острова слабые, но отчетливые звуки музыки. За кораблями виднелась линия огней, тянувшаяся вдоль побережья и освещавшая смутные образы собирающихся вокруг гавани и поднимающихся на холмы жителей.

Держась подальше от других кораблей, лоцман обогнул остров. Дальняя сторона казалась более или менее незаселенной. Дауд знал этот остров лишь по картам и фотографиям, но видел его ночью впервые в жизни. Он различал огни двух или трех зданий, расположенных возле поднимающейся из моря огромной темной горы и казавшихся жилыми.

– Береговой патруль, – пробормотал лоцман.

Дауд присмотрелся и увидел фары нескольких транспортных средств, которые медленно двигались вдоль береговой линии. Был слышен звук их двигателей. Вскоре они исчезли из виду, и вновь осталась только темнота и шум омывавшего остров моря.

– Ушли, – произнес лоцман. – Удачи.

Дауд схватил сумку, сказал: «Тебе тоже» – и вывалился из лодки. Вода после теплого миметического брезента оказалась невероятно холодной, но он быстро сориентировался и интенсивно погреб к берегу. Позади себя он слышал тихое ворчание двигателя разворачивающейся лодки. Дауд понятия не имел, возвращался ли лоцман в Турцию или намеревался пристать к другому берегу. За все время переправы они не обменялись и парой сотен слов.

Около километра Дауд плыл неторопливо, его сумка, привязанная к тросу, подпрыгивала на волнах позади. Наконец, упершись коленом в песок и гальку, он выполз на берег. Несмотря на регулярные физические упражнения, после недели, проведенной в море, он пока не мог твердо стоять на ногах. Дауд полз, пока не добрался до обломка скалы, укрывшего его от дороги.

Он снял гидрокостюм и спрятал его в щель в камне. На подмышке была застежка. Резко потянув за нее, Дауд услышал какой-то хлопок, и через несколько мгновений, когда костюм расплавился, в нос ударил резкий химический запах. Он вытащил из сумки сменную одежду западного производства: джинсы, футболку, толстовку с капюшоном и кроссовки. Вещи были не новые, но от дорогих брендов. В отдельном кармане лежали документы, удостоверяющие личность – сомалийский паспорт, разрешения на поездки и другие важные бумаги, – но они предназначались только для самых крайних случаев. В первую очередь любая встреча с властями закончится проверкой микрочипа, вживлявшегося в кожу каждого беженца, проживающего на стыке с границей Европы. Без такого чипа наиболее оптимистичный вариант, на который он мог рассчитывать, – длительная и скверно организованная репатриация[4], а после – многолетние страдания от сардонически выраженного недовольства своего Отца и Дяди. Лучше не рисковать понапрасну.

В течение последних 50 лет иммиграционная политика ЕС в отношении беженцев, спасающихся от хаоса, творящегося в Африке и на Ближнем Востоке, заключалась в том, чтобы как можно скорее решить эту проблему в своих северных странах. Они устанавливали заграждения из колючей проволоки вдоль южной границы и закрывали доступ в манящий беженцев центр континента.

Греция и Турция оказались по другую сторону баррикад – первая была слишком измучена финансовым и политическим кризисом, чтобы жаловаться, а последняя все так же раздражена нереализованной перспективой членства в ЕС и не собиралась ничего предпринимать, чтобы угодить Брюсселю. Эти страны выступали эффективными барьерами, на которых бесконечный поток людей можно было остановить, собрать до кучи, обработать и репатриировать. Это оказалось трудоемкой задачей и, вероятно, единственной развивающейся индустрией в Греции. Между тем итальянцы, чуть более зажиточные, но на самом деле не намного, покупали американские беспилотники и организовывали круглосуточные патрули вдоль края своих территориальных вод, выпуская ракеты во все, что их не устраивало. Европейцы превратили свой континент в крепость, но в каждой крепости есть потайные уголки и трещины, в которые тщательно подготовленный человек может проскользнуть.

Дауд достал из сумки небольшой рюкзак со сменной одеждой, потрепанной книгой в мягкой обложке, набором средств для выживания и несколькими другими вещами. Свернув водонепроницаемую сумку, он засунул ее в рюкзак, закинул его за плечо и начал осторожно пробираться по берегу. Добравшись до дороги, он присел в кустах и, убедившись, что машин поблизости нет, быстро перешел на другую сторону и начал подниматься по склону.

* * *

– Знаешь, я не в силах назвать ни одной причины, по которой не мог бы просто полететь туда напрямую, – сказал Дауд Дяде.

Дядя вздохнул.

– Потому что, когда ты будешь проходить иммиграционный контроль, тебе вживят микрочип, и они будут знать, где ты находишься. Весь смысл этих маневров в том, что они не узнают, как ты туда попал.

Дауд посмотрел на Дядю и Отца. Эти двое стариков когда-то обладали немалой властью. Не публично, а оставаясь в тени. Своими силами и упорством они создали сеть разведки, которая охватывала большую часть Африки и протягивала щупальца в южную Европу. Дядя любил говорить, что разведывательная работа существует независимо от всех временных соображений, а падение предыдущего правительства, назначение новой службы безопасности и их нынешнее состояние домашнего ареста вряд ли их удерживали. Им не разрешалось покидать резиденцию, но они все так же бодро дестабилизировали небольшие государства и обеспечивали подходящие условия для диктаторов с другой стороны континента, и никто не мог их остановить.

– Ты должен быть сильным, – сказал Отец. – Поездка – лишь малая часть этого предприятия.

– Я не боюсь, – ответил ему Дауд.

– Тогда ты идиот, – произнес Дядя. – Или лжец. А нам такие не нужны.

Дауд встал, подошел к окну и посмотрел на территорию резиденции. У него была огромная семья, многие члены которой работали в разведке с Отцом и Дядей и впоследствии решили отправиться с ними во внутреннюю ссылку. Его страна очень долго находилась в стадии конфликта. Говорили, что многие на Западе думали, что фраза «охваченная войной» является частью ее названия. Охваченная Войной Сомали, где даже ее население не могло с уверенностью сказать, кто руководил страной или даже вообще было ли такое руководство. Его Отец и Дядя создали семью, чтобы держаться в стороне от подобного. Ни бог, ни племя, ни преданность не были им указом. Их обучали внедрению, саботажу, диверсиям. Старейшины семьи смотрели на их работу, видели, что у них хорошо получается, и отводили взгляд на север, на бурлящий хаос Йемена и множество мелких безостановочно вздоривших между собой эмиратов, оставленных Саудитами, которые сбежали в Париж во время переворота. Для богатых не стоило большого труда попасть в Европу – полет на реактивном самолете, и какой-то мелкий бюрократ уже ждет у взлетной полосы на другой стороне и держит в руках визы длительного пребывания и, возможно, приветственную бутылку шампанского «Круг». Разумеется, для большинства все было не так просто.

Шестнадцатилетний, почти двухметровый Дауд отвернулся от окна. В своем возрасте он умел взламывать правительственную коммуникационную сеть, говорить на четырех языках, разбирать десяток различных типов штурмовых винтовок в боевых условиях, мог приготовить стандартную ресторанную еду, цитировать Кольриджа и убить человека свернутой в рулон газетой. Ему было нелегко признаться, что он боится. Его обучали быть способным почти с того момента, как он начал ходить. Страх перед чем-либо означал сомнение в его собственной способности. Страх был первым шагом к провалу.

– Если вы поможете мне добраться туда, я сделаю это, – сказал он. – Не нужно во мне сомневаться.

Двое стариков обменялись взглядами, а затем посмотрели на него.

– Иди попрощайся с братьями и сестрами, – сказал Отец. – Ты отправляешься после обеда.

* * *

После стольких рассветов, проведенных на качающихся волнах Эгейского моря, это утро было почти религиозным обрядом. Или могло бы им стать, если бы Дауд был хоть немного религиозным. Он присел на высоте половины склона горы, возвышавшейся в центре острова, и смотрел, как на востоке разливается свет, открывая фантастический вид на море и разбросанные острова. Далеко на горизонте виднелось размытое темное пятно, которое, по его мнению, могло быть турецким побережьем. Солнце, поднимающееся над краем света, казалось, на миг заставило вспыхнуть море яркими цветами.

Отсюда он мог видеть на много километров вдоль прибрежной дороги. Похоже, люди на этой стороне острова бывали нечасто. Вероятно, причиной этому служила плохая каменистая почва. Здесь также не было естественных гаваней. История и география заняли всего десять или пятнадцать километров на другой стороне и не считали нужным распространяться дальше. До этого момента, не считая берегового патруля, совершающего свой ежечасный объезд, он видел лишь несколько транспортных средств.

Немного выше по склону раскинулась небольшая рощица низкорослых и потрепанных деревьев. Походив между ними, Дауд нашел подходящее место и начал отодвигать большие и маленькие камни в сторону, пока не добрался до почти бесполезной почвы. Затем аккуратно вырыл ямку глубиной в несколько сантиметров. Убедившись, что она достаточно глубока, он присел, расстегнул рюкзак и достал небольшой прозрачный флакон. На дне дребезжал тусклый металлический предмет примерно того же размера и формы, что и семя подсолнечника.

Он вспомнил, как Дядя дал ему флакон. На нем были защитные перчатки.

– Множество ботанов, – серьезно сказал ему Дядя, – погибло, чтобы предоставить нам эту информацию.

Это была семейная шутка, но в ней скрывалась мораль: разведка всегда требует определенных затрат. Дауда и его братьев и сестер учили не относиться к разведывательной информации легкомысленно и помнить, что это не просто слова, цифры, фотографии и видео.

В этом случае так и было. Чтобы Дядя мог передать ему флакон, умерли люди. Об этом стоило помнить.

Его предупредили, чтобы он не касался семени, – внутри флакона было какое-то защитное покрытие, – поэтому он просто снял колпачок и перевернул его над ямкой. Семя упало на землю рядом с краем отверстия. Вокруг него начала виться слабая струйка дыма. Вздохнув, Дауд огляделся, нашел веточку и, столкнув семя в ямку, засыпал ее землей и присел на корточки. Держа веточку перед лицом, он прищурился и увидел, что ее конец как будто был обглодан. Пока еще обглодан; под взглядом Дауда, он, казалось, исчезал в крошечном облачке тумана. Воткнув веточку в землю над ямкой, он отошел на несколько метров, устроился под засохшим деревом и посмотрел на часы. Дядя сказал, что нужно ждать двенадцать часов. Во всяком случае, они располагали такими разведданными. Здесь они имели дело с Тайной, и могли быть различные варианты. Дауд прислонился спиной к дереву, настроил будильник и закрыл глаза.

* * *

– Это оружие колоссальной мощи, – сказал ему Дядя. – По нашим данным, оно было разработано северными корейцами, которые заинтересовались технологиями, запрещенными на Западе.

Дауд сидел на диване в гостиной главного дома и читал на планшете технические характеристики вещи, которую доставили прошлой ночью. Он взглянул на Дядю и Отца и сказал:

– Северная Корея.

– Да, мы знаем, – откликнулся Отец. – Последний неурожай убил более миллиона человек, и они до сих пор работают над подобными устройствами, – добавил он, кивая на планшет.

По мнению Дауда, а также большинства людей в мире, Северная Корея попала в котел неуправляемых социальных экспериментов, возглавляемых непредсказуемой династией Ким. Почти 30 лет в страну не пускали ни одного жителя Запада, а то, что выяснила разведка, представлялось в форме безумных слухов о генетических экспериментах, людях-гигантах, обезьянах, которые научились управлять машинами, собаках, способных вести беседы на обыденные темы и прочем в том же духе. Можно было отрицать наиболее противоречивые из слухов и всё же слышать неправдоподобные россказни о возможном нанесении ядерного удара Северной Кореей в начале двухтысячных, которые выглядели беспочвенными и не вызывали опасений. Поговаривали даже, что все ядерные державы планеты хоть одну боеголовку да направляли на Пхеньян.

– Как это попало в наши руки? – спросил он.

Отец вздохнул и склонил голову набок.

– Если это правда… – сказал Дауд, показывая на экран планшета. – Мне кажется, я ведь имею право спросить?

– Его украли, – ответил Дядя.

– Ну, ясное дело.

– Несколько раз, – добавил Отец.

– По нашим данным, первоначально оно было украдено с объекта вблизи Канге[5], недалеко от китайской границы, – продолжал Дядя. – Как это произошло, мы не знаем. Кое-кто шутил, что его предложили продать китайским спецслужбам, но продажа так и не состоялась, и этот предмет выпал из поля зрения. Несколько месяцев спустя он появился в Японии, где северокорейская разведслужба, похоже, предприняла попытку его вернуть.

– Жестокая перестрелка, – добавил Отец. – Было много жертв.

Он покачал головой. В их мире стрельба была признаком катастрофического провала методов разведки. Весь смысл шпионажа заключался в том, что никто не должен узнать, что вы находитесь в том месте, куда вас отправили.

Дядя пожал плечами.

– По нашим данным, в следующий раз оружие появилось в… Дамаске, – сказал он, выдержав небольшую паузу, прежде чем произнести название города. – Несколько разных групп джихадистов выказали интерес в покупке, но внезапно у кого-то иссякло терпение, и представитель продавцов оказался в одном районе города, а его голова – в другой.

– Дальнейший путь оружия нам неизвестен, – продолжил Отец. – Мы знаем лишь, что в итоге оно попало в руки ячейки джихадистов, и подозреваем, что они его украли, поскольку у них, разумеется, не было средств на покупку.

– А мы украли его у них, – сказал Дауд.

– Да.

– Эта вещь проклята, – произнес Дядя. – Каждый, кто когда-либо ее касался, умирал в страшных муках.

– Я более склонен приписывать эти смерти человеческой жадности и глупости, чем чему-либо сверхъестественному, – рассуждал Отец. – Ведь мы не жадны и не глупы. Мы будем более осторожны.

* * *

Дауд открыл глаза и, храня неподвижность, осмотрел местность. Приближался вечер, и солнце ярко освещало склон холма. Далеко внизу море рассекала большая белая линия круизного корабля, направляющегося в сторону Турции. Немного дальше по склону стоял смотревший на него костлявый козел. Часы Дауда еще жужжали, и он выключил будильник.

Повернув голову, он увидел неровную яму, куда зарыл семя. Напряженно вглядываясь, он искал признаки поднимающегося над ней пара, но ничего подобного не заметил.

Дауд вскочил и подошел к яме. Она была достаточно большой, туда легко поместились бы его голова и плечи. Камни и скалы вокруг нее казались полурастаявшими, почти превратившимися в стекло. Он бросил в яму рюкзак. Глубина была довольно значительной, поскольку звук удара об дно он услышал лишь спустя несколько мгновений. Затем он сел, свесил ноги за край и скользнул внутрь.

Стены ямы были гладкими на ощупь. Упершись и расслабив колени и локти, он смог падать постепенно, но внезапно ноги беспомощно разъехались в открытом пространстве, и он потерял опору. Пролетев несколько метров вниз, он приземлился на ровную поверхность, как парашютист, легко справляющийся с ударом о землю, и огляделся.

Дауд оказался в полусферической комнате около десяти метров в длину и пяти в высоту. Пол и стены были гладкими и блестящими и мерцали тусклым светло-синим светом. Отверстие на потолке выходило в яму. Посмотрев вверх, он увидел крошечный круг неба и пришел к выводу, что находится на глубине не менее двадцати метров.

В самом центре комнаты находилось семя, превратившееся в жирную каплю размером с шестилетнего ребенка. Она имела идеальный голубой цвет безоблачного летнего неба Средиземноморья, и, наклонившись, Дауд увидел, что ее поверхность покрыта сетью тонких черных линий, похожих на кракелюры[6] на древнем фарфоре. Поверхность, как он понял, тоже очень медленно двигалась. Или, может быть, это просто черные линии, – трудно было сказать наверняка.

Дауд сел рядом с каплей и огляделся по сторонам. «Я не боюсь», – говорил он, но сейчас боялся. Он подумал, что Дядя бы это одобрил.

– Это называется нанотехнология, – объяснил Дядя. – Я слишком стар, чтобы в этом разбираться. Я не понимаю, как машина может быть такой маленькой с виду, но все же работать.

– Тот, кто ее разработал, по-видимому, сделал невероятный прорыв в науке, – добавил Отец. – Вообще, ходят слухи о том, что за основу был взят разбитый космический корабль, принадлежащий инопланетной цивилизации.

И все они смеялись над этим, но теперь, сидя рядом с машиной, Дауду было не до смеха. Насколько им было известно, эту машину никогда прежде не испытывали. Все, что они знали, так это то, что она предназначалась для действия. Западные разведывательные службы, узнай они о ней, – и он предположил, что они знают, – наверное, сошли бы с ума, рыская тут и там в попытках ее найти. Она была самой опасной вещью на Земле.

Быстрыми движениями Дауд снял одежду и снова сел рядом с машиной. Он глубоко вздохнул, положил руку на гладкую поверхность капли и легонько нажал. После кратковременного сопротивления рука до локтя погрузилась внутрь, и он пошевелил ею в теплом веществе, которое казалось одновременно мокрым и сухим. Кожу руки слегка покалывало, а затем она онемела. Онемение поднялось до плеча и внезапно охватило все его тело. Пока он боролся с паникой и непреодолимым желанием вырваться из машины, онемение дошло до головы, и он рухнул на пол.

* * *

Они сказали Дауду, что он не будет видеть сны, но, так или иначе, он их видел. Ему снилась мама, которая умерла в результате теракта-самоубийства в Могадишо, когда ему было четыре года. Ему снились братья и сестры. Ему снились Отец и Дядя, которые потратили большую часть своей жизни на планирование этой операции, до конца не осознавая, что в один прекрасный день получат то, что на самом деле приведет к ее осуществлению.

Со временем дыхание Дауда замедлилось, а затем полностью остановилось. Сердцебиение утихло. Машина вырастила в его теле тонкие усики, передающие кислород в мозг. Его кожа загрубела, становясь жесткой и все более плотной до тех пор, пока его черты не исчезли. Два дня спустя он лежал в безликом черном коконе. Внутри кокона энергично работали крошечные машины, разбирающие его на микроскопические части. Пока ему снился рассказ Дяди о Европе и ее многолетней войне против людей, которые не были европейцами, его мозг плавал в густой смеси клеток и неистово работающих нанотехнологических штучек.

– Мечта гусеницы стать бабочкой столь же иллюзорна, – говорил ему Дядя, – что и память бабочки о пребывании в теле гусеницы.

Над его головой постепенно закрывалось отверстие во внешний мир.

* * *

Дауд открыл глаза, сделал глубокий вдох и, не двигаясь, подвел итоги. Он чувствовал себя тепло, комфортно, чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Ничего не болело. Он согнул пальцы рук и ног, и, кажется, все функционировало. В какой-то момент машина отпустила его руку.

Очень медленно и осторожно Дауд сел и испытал внезапную волну дезориентации. Ноги, попавшие в поле его зрения, были белыми как мука. Он пошевелил пальцами, и, казалось, он их контролирует, но это были не его пальцы. Он поднял руки и поднес их к глазам. Они были тонкими и белыми, с аккуратными розовыми ногтями. Он перевернул кисти рук и посмотрел на ладони.

– Они не признают нас, – говорил ему Дядя, – потому что мы другие. Мы не они. Мы не похожи на них. Они не обратят внимания на цвет нашей кожи, если у нас будет достаточно денег или то, чего они хотят, но мы всегда будем разными. Мы никогда не сможем пройти по их улицам без того, чтобы на нас кто-нибудь не набросился с кулаками или не взглянул с подозрением, что на нас надет пояс смертника.

– Это устройство – инфильтрационное оружие, – сказал Отец. – Полная маскировка для глубоко законспирированного агента. Мы считаем, что северные корейцы, возможно, намеревались использовать его, чтобы затопить Запад оперативниками – и действительно, если существует более одного прототипа, они, возможно, уже делают это. Для нас это дверь в Европу. Для тебя, для твоих братьев и сестер. Для наших людей.

Пошатываясь, Дауд встал (с его точки обзора все казалось на несколько сантиметров ниже) и осторожно, на чужих белых ногах подошел к рюкзаку. Он достал зеркальце, поднес его к лицу и увидел незнакомца. Голубоглазое лицо, обрамленное копной светлых волос. Он моргнул, и эти голубые глаза тоже моргнули. К этому нужно было как-то привыкать.

Машина неподвижно стояла посредине комнаты, теперь ее работа была выполнена. Он подумал, что она, вроде бы, стала меньше, но не мог знать это наверняка.

Дауд оделся. На мгновение, пока он завязывал шнурки кроссовок, его настолько заворожил вид собственных рук, что он забыл, что делает. «Я тот же человек, – сказал он себе. – Это лишь косметические изменения. Как после стрижки».

Но это было не как после стрижки. Если полученной им информации можно верить, то довольно значительная часть его генетического кода была переписана. Он больше не тот, кем был раньше.

– Если бы ты приблизился к границе в таком виде, как сейчас, – говорил Дядя, – тебя бы моментально развернули. Как и всех нас. Европейцы болтают о рабочих местах, экономическом давлении и росте населения, но правда в том, что мы им не нужны, потому что мы разные. Их вполне устраивало править нами на протяжении столетия или двух, но теперь, когда мы правим собой сами, они не хотят видеть нас на улицах своих городов.

Хотя отверстие в потолке закрылось, пока он спал, в одной из стен комнаты появилось другое. Оно было довольно высоким, и когда он присел, то смог в него втиснуться. Оно вело в узкий туннель, который постепенно поднимался и спустя несколько минут усилий заканчивался на склоне холма.

Дауд вышел из туннеля и увидел, что снаружи идет дождь. Шквалы сильного ветра мешали обозрению. Он посмотрел на часы и обнаружил, что с тех пор, как он положил руку на машину, прошло четыре месяца. Наступило другое время года. Он словно совершил путешествие во времени.

– Отправляйся в какую-нибудь европейскую глушь и создай условия для нас, – сказал ему Отец. – Когда ты пройдешь процедуру, мы отправим кого-нибудь другим путем, чтобы подготовить для тебя новые документы, удостоверяющие личность. Когда ты будешь готов, мы отправим других. По одному, два, три за раз. Если мы будем на них похожи, то сможем беспрепятственно между ними находиться. А если мы сможем между ними находиться, то сможем найти путь, ведущий к власти.

– Мы произведем изменения, – говорил Дядя. – Касательно народов Юга была допущена большая ошибка, и теперь народы Севера отгородились от нас стеной. Мы это исправим. Это может длиться поколение, а то и два или даже три. Но мы снова откроем границы, и наш народ будет свободен.

Дауд достал из рюкзака телефон, отправил Дяде сообщение, что все в порядке, изменения произошли, и под дождем начал спускаться по склону, чтобы найти себе работу в этом новом мире.

Дезирина Боскович

А вот и потоп

Бабушкина судебная повестка придет в первую неделю марта. Мы ее ждали, но, похоже, дело обещает выдаться серьезным.

Бабушке восемьдесят один год. Она не всегда понимает, что происходит в мире, но разбирается в судебных процессах. Ей нравится сидеть в своем кресле-качалке и смотреть на заседание суда. Иногда она что-то кричит, на кого-то ругается или невнятно бормочет, обращаясь к экрану. Но в основном она просто качается в кресле и смотрит. Ей нравятся рассказы подсудимых. Она говорит, что они напоминают ей о лучших днях.

Текст повестки вспыхивает одновременно на каждом экране в квартире: «Народ против Хейли Уилсон по обвинению в преступлении против человечества».

– Это будет отличное дело, – горячится бабушка. – Вот увидите. Они все увидят! Ублюдки. Я им покажу.

Моя мама закатывает глаза, берет пульт и переключает текст повестки.

– Хорошо, мама. Ты им покажешь, – говорит она и возвращается к своей игре.

Мама живет с бабушкой пятьдесят четыре года. Вероятно, она не может дождаться, когда та умрет.

– Я стану знаменитой! – восклицает бабушка. – Вот увидите!

– Вряд ли, бабушка, – говорю я. – Мало кто попадает на популярные шоу. Большинство залов судебных заседаний за одну передачу принимают только нескольких зрителей.

– Почему, черт возьми, нет? Знаешь, я так же важна, как и все. Я совершила столько же, сколько многие самозванцы.

– Преступлений против человечества? – спрашивает мой муж Арнав с кухоньки, где готовит обед для семьи.

– Да, преступлений против человечества. Знаете ли, я выполнила свою часть работы, чтобы вывести из игры этих «диписов». Я даже застрелила нескольких. Тогда у нас еще были винтовки AR-15!

– Я просто не хочу, чтобы ты питала напрасные иллюзии, – говорю я. – Большинство залов суда попросту скучны. Ничуть не похожи на те, что ты видишь по телевизору.

Бабушка фыркает, все так же полностью игнорируя меня, и ищет свое любимое судебное шоу.

Мы с Арнавом переглядываемся и закатываем глаза. И к чему эти попытки?

То, что нужно для жизни в квартире на 90 квадратных метров с четырьмя поколениями твоей семьи: если вы начинаете ссориться всякий раз, когда злитесь, то крик никогда не прекратится, – поэтому лучше почаще закатывать глаза.

– Постарайся, девочка, – бормочет бабушка экрану, на котором по залу суда мечется еще одна восьмидесятилетняя бабка, пытаясь разъяснить детям то, что они никогда не поймут.

* * *

Через несколько дней происходит очередная атака группы «ДисПер»[7].

«Дисперсы» пробрались в город через один из туннелей для отходов и взорвали бомбу на электроподстанции. Радиус взрыва был небольшим, и «дисперсам» удалось отключить свет только в одном узком секторе города, но на тех низких уровнях любое нарушение структуры может стать невероятно опасным. Мельчайшие линии разломов могут привести к катастрофе.

Оставь эти трещины не заделанными, а линии разломов без контроля – и через поколение мы будем погребены под шестью этажами щебня.

Я работаю инженером, как мой отец.

Мою команду вызвали на подстанцию, чтобы оценить ущерб. Если в итоге власти города смогут выделить достаточно средств, нам поручат ее ремонт.

А пока – сделайте пометки, снимки, загрузите данные в свои устройства и дайте оценку, какой вред мы сможем наиболее безопасно игнорировать.

Большая часть фундамента находится в ужасном состоянии. Стены далеко не безопасны. Туннели для отходов разрушаются в критических точках. Ущерб, наносимый водой во время приливов и ураганов, ухудшается с каждым годом. Слишком много дыр.

Несомненно, «дисперсы» смогли пробраться внутрь только из-за существующих повреждений. Когда мой папа был молод, инженерам не приходилось иметь дело с такими вещами.

Мой отец рано ушел из команды. Сейчас он в основном занят тем, что пьет с утра до вечера.

Во время нападения «дисперсы» собирались убить себя, но им это не удалось. Их поймала охрана: это были молодые женщина и мужчина, примерно нашего с Арнавом возраста. Их судебное разбирательство также не за горами.

* * *

Вечером, когда я, пропахшая с головы до ног отходами и плесенью, добралась домой, Арнав пребывал в самом приподнятом настроении за последние несколько месяцев.

Нападение группы «ДисПер» во всех новостях. Запыхавшиеся репортеры дают комментарии недавнему террористическому акту. На экране бесконечно вспыхивают фотографии «дисперсов»: оба с каштановыми волосами и голубыми глазами, с безумными, кривыми усмешками и кожей, загорелой под палящим солнцем.

– Угадай, что, Наталья? – спрашивает Арнав, а затем отвечает, прежде чем я попыталась угадать. – Они будут у нас! Моему суду повезло. Это грандиозно!

Арнав проводит социальную пиар-кампанию и обеспечивает информационную поддержку для одного из предстоящих судебных шоу. Наконец, у него появилось нечто захватывающее – это может сделать их судью настоящей звездой.

– Молодец! – Я даю мужу «пять». Я измучена и обессилена, но новости меня подбадривают. Быть может, если все пойдет как надо, Арнав даже получит повышение…

Бабушка и мама не замечают нашего ликования, они слишком заняты поглощением каждой омерзительной детали новостей. Мой четырехлетний племянник смотрит вместе с ними.

– У меня есть что показать этим «диписам», – говорит бабушка. – Эти сукины дети любят воевать. Разумеется, все они вскоре передохнут, но пока они сильны.

– Ради бога, мама, следи за языком! Ты можешь перестать называть их «диписами»? – восклицает моя мама. – Ты говоришь как дикарка.

Мой племянник хихикает.

– Дикарка! Дикарка!

– А что, мне называть их «дисперсами», как все остальные зомбированные босяки? – вопрошает бабушка. – Я называла их «диписами» еще до вашего рождения. Мне плевать, если люди вдруг подумают, что это оскорбительно.

– «Дипи», – истерично смеясь, лепечет мой племянник. – Мы ненавидим «диписов».

– Тише, Джоуи, – говорит моя мама. – Это некрасиво. Теперь мы называем их «дисперсами».

– Мы ненавидим «дисперсов», – поправляется Джоуи, светясь от радости. – Я их убью. Застрелю всех «дисперсов» из AR-15.

Мне нужно отсюда убираться. Я смотрю на Арнава. Он смотрит на меня.

– Мы пойдем погуляем, – говорю я, но мама и бабушка даже не слышат, они всецело поглощены экраном.

* * *

Парк, в который мы с Арнавом убегаем, на самом деле довольно приятное местечко.

Мы сидим у фонтана, слушаем чириканье птиц и смотрим на искусственное небо и плывущие по нему 3D-облака. Небо – всего-навсего потолок, над ним гораздо больше уровней города, но это лучше, чем ничего.

Мы потеряли наши ручьи, наших птиц, наши небеса, променяв их на укрытие из толстых стен.

Мы не помним мир, в котором была погода. Внутри мы в безопасности, здесь нет наводнений, пожаров и палящего солнца. Обугленных лесов, бушующих ураганов, иссохших холмов. Сюда прибывают вынужденные покидать свой дом, голодные, испытывающие жажду, нуждающиеся, больные люди.

Во времена бабушкиной молодости этот город пережил первую (после наводнений) и вторую (после засухи) волну климатических мигрантов. Затем началась третья волна, спасающаяся от нескончаемых пожаров, бушующих на севере, и люди сказали «Хватит». Они возвели стены и купол и закрыли границы.

Но не учли одного.

Этот город был построен на побережье. Не у кромки воды, как многие другие. Не на уровне моря, как уже исчезнувшие большие города. Но настолько близко к воде, что в предыдущие века сюда могли приходить и уходить корабли с сокровищами, превратившими мир в тот, каким он является сейчас.

На планете все так же становится жарче. Уровень вод все поднимается.

Каждый год океан немного приближается, все чаще и с большей жадностью откусывая от промокших стен города, за которыми наши родители, бабушки и дедушки оставили на произвол судьбы всех переселенцев.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Арнав.

Он смотрит на двух маленьких детей, играющих с собакой-роботом, и их родителей, сидящих на изумрудном парковом газоне и смеющихся над выходками своих проказников.

– Да ни о чем. А ты?

– Мы скоро узнаем, – говорит он и сжимает мою руку. – Победителей лотереи объявят в конце месяца.

– Да, – говорю я. – Да, мы узнаем.

Я стараюсь не думать об этом. Я больше не хочу разрушать свои надежды.

Каждый год, с тех пор, как мне исполнилось двадцать два, мы играем в детскую лотерею. Нужно начинать пораньше; лучше слишком рано, чем слишком поздно.

– Ты нервничаешь?

– Конечно.

Я ждала пять лет, и мое желание выиграть настолько сильно, что я не могу прекратить думать об этом. Мой брат с женой сделали это с первой попытки. Как кому повезет. Вот и все.

Арнав прижимает меня к себе и целует в макушку.

– Не волнуйся. Мы выиграем. Если не в этом году, то в следующем. Скоро.

* * *

Прибывающая огромная волна заливает еще одну подстанцию. Устаревшее оборудование шипит и скрипит, мокрые электрические цепи трещат и хлопают. На этот раз вода поднимается до двадцати сантиметров. Они будут ждать, пока она отступит, прежде чем смогут снова запустить подстанцию. Они делали так раньше.

На этот раз вода отходит на восемь сантиметров и останавливается. Еще слишком влажно. Они не могут рисковать – как оборудованием, так и рабочими, – поэтому решают навсегда закрыть этот узел, чтобы не вышло беды.

Мою команду отправляют на поиски альтернативных местоположений или способа повысить электроемкость другой, уже и так перегруженной донельзя подстанции.

На внешней поверхности купола есть солнечные батареи. Но все электричество до сих пор подается через главные станции.

Мы с коллегами исследуем сеть, ища способы получить больше возможностей от изношенных систем. Все чрезмерно. Все выходит за рамки. Ничто не может работать более интенсивно, чем уже работает.

В то же время политики – публичные лица городской инфраструктуры, которые создают таким скромным инженерам, как я, скверную репутацию – объявляют, что нам нужно затянуть энергетические пояса, пока не будет найдено долгосрочное решение.

Более жесткие энергетические ограничения означают меньшее количество времени, проведенного у экрана. Значит, дома меня ждет то еще шоу.

* * *

Я застаю ссору. Мама и бабушка спорят о том, какое судебное шоу смотреть. У них разные предпочтения. Теперь у них есть возможность посмотреть лишь одну программу.

Мама думает, что ограничения электроэнергии связаны с террористами и диверсиями, проведенными ими на прошлой неделе.

– Я просто не понимаю, почему мы продолжаем мириться с этим! – жалуется она соседке, которая зашла посплетничать о несправедливости происходящего. – «Дисперсы» с каждым годом становятся все наглее! Они переходят все границы.

– Это не из-за «дисперсов», – начинаю я, наверное уже в сотый раз. – Они не имели к этому никакого отношения. Это вода…

– Это все «дисперсы», – убежденно говорит мама. Одним из исключительных качеств моей матери является твердая уверенность в том, что она знает больше, чем я. Даже, например, о том, что я делаю профессионально, в частности о моей постоянной работе. – Я слышала об этом в новостях. Говорили, что «дисперсы» своими бомбами устроили на электростанции диверсию. Наверное, мы просто дадим им уничтожить нашу цивилизацию. Кто-то должен что-нибудь сделать!

– Я скажу тебе, что нужно сделать… – начинает бабушка. – Когда у нас еще были AR-15…

– Это была другая подстанция, – объясняю я, призвав на помощь все запасы терпения. – Мы все исправили. Это случилось из-за приливов. Вода повреждает оборудование, и оно становится очень опасным, потому что…

– Поверь мне, – говорит мама. – Это было в новостях. Кое-кто из нас любит быть в курсе событий.

Бабушка воспользовалась возможностью захватить контроль над экраном, на котором женщина-судья с оригинальной прической отчитывала взволнованного восьмидесятилетнего старика. Ел ли он мясо? Да или нет?

«Да, но…»

Нравилось ли ему, жадной грязной свинье, пожирать последние крохи Земли? Покупал ли он товары, отправленные на другой конец света?

«Вы не понимаете, мы просто пошли в магазин, вот что…»

Значит, это правда. Даже не задумываясь о будущих поколениях, он наслаждался добычей и смаковал ее: пускал отрыжки, пукал, издавая рев подобно реактивному самолету, жадно набивал машину добытыми нечестным путем сокровищами, водой и дешевым пластиковым мусором. Был ли у него автомобиль? Да? Отвратительно.

– Когда мой суд? – снова спрашивает бабушка, должно быть, уже в пятый или шестой раз.

– Скоро, мама, – говорит моя мама. – На следующей неделе. В пятницу. Ради всего святого, носи с собой чертов календарь или что-то в этом роде.

* * *

После напряженного дня все, что мне нужно, это встреча с Арнавом, или, может быть, просто на несколько минут убежать в парк и посмотреть, как искусственное небо моделирует искусственное солнце. Он единственный, кто меня слушает. О повышении уровня воды. О разрушающихся стенах. О линиях разломов, которые не прекращают распространяться.

Но Арнава рядом нет. Он снова работает допоздна, его команда лихорадочно готовится к разумной кампании, которую они начнут запускать к судовому разбирательству по делу «дисперсов». Эта мелодрама – их шанс обрести славу. В перерывах он засылает меня виртуальными поцелуйчиками.

Вместо этого я иду в комнату моего брата Криса. Он и его сын втиснулись на койке бок о бок и играют каждый в свою игру. Моя невестка на работе.

Кровать – единственное место, куда можно присесть, поэтому я вползаю на нее и сжимаюсь у стенки, ногами касаясь пальцев ног Джоуи.

– Ну что… как твои дела?

Через миг Крис оторвался от игры и обратил внимание на меня. В этот момент я замечаю, как он постарел – мы уже не дети.

– Плохо, – говорит он.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Из-за твоей… э-э… игры?

– Это не просто игра, – вздыхает он. – Боже, сколько уже раз я объяснял… Хорошо. Слушай… – И по общему согласию, он в который раз начинает рассказывать о виртуальном мире, в котором жил годами. О том, как виртуальные форпосты связывают реальные города. Показывает карты, созданные им и его друзьями. Передает знания, которыми они поделились. Рассуждает о том, как эта сеть стала опорой давно распадающейся нации.

Формально, мы все еще живем в Соединенных Штатах Америки. Страну официально не рассеивали, федеральную структуру официально не расформировывали. Но это ничего не значит. В условиях бесконечного кризиса федерализм сошел на нет. Слишком много людей. Было невозможно позаботиться обо всех. Да они и не хотели. Или тонуть вместе, или выплывать по одиночке, поэтому города один за другим прерывали отношения.

Город мог спасти сам себя. Возможно, государство. Но никоим образом нацию.

Но в виртуальном мире все еще есть связи и информационное взаимодействие. Видимо, Крис на этом поприще имел большое влияние.

Работы у Криса немного – он просто получает свой основной доход и делает то, что и в игре.

– Но вот в чем дело, – говорит он, глядя на своего сына, Джоуи, который не обращает на нас внимания. Я слышу, как в его наушниках играет бодрая музыка. – Множество форпостов глушат. Связь обрывается. Мы больше не сможем с ними связаться.

– Они рушатся? – спрашиваю я. – Обреченные города?

– Поначалу мы тоже так думали. Пока их было немного.

– А сейчас?

– Их количество резко возросло. Они не все рушатся. Не сразу.

– А что же это тогда? Зависание сети?

– Нет. Они от нас отключаются.

– Что это значит?

– Они делают это нарочно. Они больше не хотят общаться с нами. Они нас изолируют. Каждый день наша сеть становится слабее.

– Но почему? Что мы такого сделали?

– Мы – ничего. Это должно было произойти. То же самое, что некоторые из нас сделали с Даллас/Форт-Уэрт[8] после переворота. Они собирались стать похожими на «дисперсов». Мы должны были сосредоточиться на спасении городов, которые все еще могут выжить, поэтому начали их глушить. Мы от них отключились.

Я давно знала, что все плохо. Но, несмотря на это, я в шоке. Я не могу подобрать слова.

– Об этой мерзости не узнаешь из новостей, – говорит мой брат. – По телевидению показывают одни суды.

– Значит, города всей сети уже знают, что местные этого никогда не признают. Этот город рушится. Наводнения не прекратятся. Нам конец.

– С чего, по-твоему, начали показывать эти суды?

Я пожимаю плечами. Я все еще не могу придумать, что сказать.

– Папа это знал. Давно. До того, как ушел.

Формально мой отец все еще живет с нами. Официально они с мамой брак не расторгали, но мы не видели его в течение нескольких месяцев.

В городе для таких людей, как он, есть решение – заведения с койками, похожими на гробы, почасовая аренда, душ в кредит. Он получает свой гарантированный минимум, ест в столовой и живет в клоповниках.

Я давно поставила на нем крест, как и на многих других вещах.

Но завтра буду его искать.

* * *

Я нахожу его в столовой в двух кварталах от нашего дома. Он сидит за одним из длинных узких столов, потягивая что-то ярко-зеленое, пахнущее дыней и ракетным топливом. Подвыпивший, рассеянный и словно расплывчатый по краям мужчина. Выглядит и пахнет просто кошмарно.

Я сажусь напротив него. Он без удивления смотрит на меня, как будто я сижу здесь весь день.

– Наталья, – говорит он. – Хочешь выпить?

– Не откажусь.

Папа бросает на стол какую-то кнопку, и через мгновение появляется робот-сервер с моим напитком. Я беру соломинку и делаю глоток. Вкус отвратительный.

– Ну, как там все? – невнятно спрашивает папа.

– Ну, у бабушки на следующей неделе суд.

– Значит, мы в деле. А как Джоуи?

– Он маленький негодник.

– Мой мальчик. Джо-Джоуи-Джозеф. – Папа смеется над понятной лишь ему шуткой. – Ты пришла, чтобы пригласить меня на бабушкин суд? Это будет грандиозное шоу старушки…

– Нет, – говорю я. – Я пришла спросить, почему ты ушел на пенсию.

– Что? Старому человеку нельзя насладиться парой рюмочек?

– Ты совсем не старый, пап. Почему ты бросил инженерию? В городе беспорядок. Фундаменты долго не выдержат. Нам не помешает любая помощь.

– Ни хрена себе… Почему ты думаешь, что я бросил?

Вся моя ярость выходит наружу. Грудь вздымается, во рту пересохло. Хочется заорать во все горло: «Как ты мог нас оставить? Почему ты за нас не боролся? Почему даже не пытался?» И в этот момент я даже не понимаю, что именно имею в виду. Нашу проблемную семью. Наш рушащийся город. Наше испорченное общество. Наш отравленный мир.

Все зашло чересчур далеко, а я слишком молода и беспомощна, чтобы что-то исправить.

– Они скрепляют небоскребы клеем и жевательной резинкой, – бормочет папа. – Ремонтируют ракетные корабли клейкой лентой. Думаешь, я не пытался им сказать? Мы все пытались.

– А не мог приложить больше усилий?

– Я? Я всего лишь одиночка. Что я мог сделать сам? Остановить прибывающую воду долбаного океана? Этот город умер два десятилетия назад. Он еще этого не знает. Не все это знают. Мы это знаем, – говорит он, обводя широким жестом столовую, где сидят сотни таких же, как он. Мужчины, женщины – все как он, сдавшиеся, потухшие.

– Я потратила несколько часов на запуск имитационных моделей, – настаиваю я. – Есть способы все исправить. Нам необходимо укрепить фундаменты, установить в куче мест высокомощные насосы, последовательно нанести гидроизоляционные материалы, перенести электростанции на верхние уровни, где они будут защищены от влаги, добавить больше солнечных батарей для питания насосов… Это адский труд. Но все вполне осуществимо. У нас есть подходящие технологии. Мы можем собрать ресурсы. Мы все еще можем спасти город.

– Дело далеко не в науке. Дело в людях. У вас их нет. Вы никогда этого не сделаете.

– Но мы должны просто заставить их понять, что поставлено на карту. Их дети…

Папа хихикает в свой токсичный напиток.

– Ты поймешь, – говорит он. – Поймешь, я чувствую это. Надеюсь, к тому времени я умру, но если нет, я скажу, что говорил тебе…

– Спасибо, папа. Ты, как всегда, оказал офигеть какую неоценимую помощь.

– Ты поймешь.

* * *

Арнав достал мне билет на большой суд над «дисперсами», и я беру два выходных для участия в съемках. Все коллеги мне завидуют. Внезапно все начинают расспрашивать меня об Арнаве и о шоу. Его карьера, наконец, начинает обзаводиться привилегиями.

Но когда ты находишься в зале суда, все по-другому. Никаких звуковых эффектов. Никаких вырезов. Никаких повторов. Никакой драматической музыки, когда двигается камера.

В зале находится судья, присяжные и обвинение. И, конечно, подсудимые в желтых комбинезонах, сидящие бок о бок, с наручниками на запястьях, со связанными лодыжками. Зрителей, включая меня, немного. На спинках стульев установлены экраны, на которых нам показывают, как реагировать в той или иной момент, какие звуки мы должны издавать и какое выражение лица нам следует надевать. Обслуживающий персонал угощает нас крепкими напитками и раздает стимуляторы, чтобы мы смотрелись на экране более уверенными.

Ключевые фигуры процесса кажутся несчастными. Они окружены армией операторов, репортеров, фотографов, пиарщиков, сценаристов, осветителей, гримеров, продюсеров, микрофонщиков, мальчиков на побегушках и людей из фирмы, обслуживающей мероприятия. Резонансное дело, что-то должно произойти.

Каждый раз, когда я смотрю на Арнава, находящегося среди этого моря персонала, он лихорадочно просматривает мониторы, анализирует рейтинги, опросы, реакцию аудитории, комментарии и отзывы в социальных сетях. Он настраивает алгоритмы так, чтобы на них отображалась нарезка лучших моментов.

Прокурор также охотится за повышением.

– Итак, чего вы надеялись достичь, – вживаясь в роль, спрашивает он у «дисперсов», – когда нарушили безопасность нашего города и заложили эти бомбы? В этом зале много людей, которые могли бы потерять под завалами своих близких. Что вы можете им сказать?

Он проходит по залу суда и наклоняется так близко, что мог бы плюнуть им в лицо. Они не отшатываются.

– По какому праву вы решили уничтожить этот город, пальцем о палец не ударив при его строительстве? Когда я был маленький, родители говорили мне, что такие люди, как вы, не способны ни на что, кроме разрушения. Мне не верится, что они были правы.

Взглянув на экраны, зрители выражают свое разочарование.

* * *

В последний день, непосредственно перед вынесением приговора, судья приглашает «дисперсов» выступить с обращением.

Мужчина уступает свою возможность говорить женщине. Он качает головой. Он будет молчать до конца. Но женщина встает и обращается к суду.

«Дисперсы» говорят по-английски, но их трудно понять. За два поколения их произношение, как и родной язык, изменились. Они говорят медленно. Они не образованны. Их речь проста и нечленораздельна, и они не могут выражать свои эмоции с той же легкостью, что судья и прокурор, работающие по сценарию.

– Вы внутри, – говорит она. – Мы снаружи. Нам не хватает воды. Еды. У нас нет лекарств. Наши дети больны. Нам ничего не остается, кроме как пытаться остаться в живых.

Ее голос прерывается, но в глазах горит огонь, и я чувствую, что не могу пошевелиться, не могу дышать. Я сжимаю руки в кулаки, точно так же, как в ту ночь, когда я, возможно, в последний раз пыталась поговорить с отцом.

Я окидываю взглядом зал суда. Вижу зрителей, которые, вероятно, выиграли в какую-то лотерею, и прекрасно подобранных для экрана телевизора присяжных. Я хочу узнать, о чем они думают. Сейчас, сидя напротив «дисперсов», представляли ли они, что она может быть такой?

Никто не обращает на женщину внимания. Они перешептываются, возятся со своими гаджетами, смотрят на экраны на спинках стульев. Присяжные тоже не уделяют ей особого внимания. Члены съемочной группы порхают, как бабочки, стараясь не упустить интересные моменты.

На нее устремлены только мои глаза, и женщина из группы «ДисПер» смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются.

– Мы когтями цепляемся за жизнь, – говорит она. – Большинство наших детей умирают. Ну а те, кто живы? Они знают все о том, как их дедушки и бабушки боролись, чтобы добраться до этого места, где, как они думали, выживут и спрячутся за стенами. Мы рассказываем им о том, что вы сделали. Мы учим их быть злыми. Воспитываем их для борьбы. Рано или поздно они разрушат эти стены. И придет потоп. Вы станете такими, как мы.

После ее выступления присяжные заседатели переходят в другую комнату для совещания; их дискуссия транслируется на огромных экранах в зале ожидания суда.

Дело открыто и закрыто: «дисперсы» приговорены к смерти.

На каждом экране в городе повторяется три строчки: «Наши дети… Мы учим их быть злыми. Воспитываем их для борьбы. Они разрушат эти стены».

– Это ненормально, – говорят ведущие новостей. – Эти «дисперсы» – психопаты. Они создали культ смерти.

Замечания суда расходятся с графиками, и Арнав ликует. Они повысили рейтинги в десять раз. Вся команда отправляется на празднование, и я следую за ними. Они пьют хмельные напитки и наблюдают, как с каждым обновлением растет их социальный рейтинг.

Он ловит меня в уборной и покрывает мокрыми, пахнущими алкоголем поцелуями.

– После этого я определенно получу повышение! – шепчет он мне на ухо. – Может быть, мы даже сможем перебраться в собственный дом. Я не могу дождаться розыгрыша лотереи…

– Я горжусь тобой, милый.

* * *

Суд над бабушкой состоится в пятницу. Конечно, он ничуть не похож на суд над «дисперсами». Она ведь не какой-то известный террорист, а одна из миллионов тех, кто попал в этот хаос.

Шоу руководит небольшая группа, всего лишь несколько человек с камерой, осветитель и девушка-звукорежиссер. Зрители – это в основном наша семья плюс несколько профессиональных зрителей, которых распорядители шоу всегда нанимают на такой случай.

– Это мой час славы! – с радостью говорит бабушка, а затем ее уводят к гримеру. Я почти уверена, что кроме этого они ввели ей какой-то амфетамин, потому что, когда она подходит к трибуне, то словно плюется огнем.

Обвинения против нее зачитываются долго.

Для начала эпоха позднего капитализма. Бабушка наслаждалась только ее заключительной частью, но все же поглощала немало добычи.

– Вы ели мясо? – спрашивает судья.

– Да, ваша честь, – кричит бабушка, – и сейчас не прочь, лишь бы кто достал мне чертов гамбургер!

– Вы управляли автомобилем? На бензине? Вы использовали электричество, которое сжигало уголь? У вас были пластиковые предметы? И многие другие вещи?

На экранах вспыхивает ряд изображений, которые программа по распознаванию лиц добыла из глубин сети – фотографии бабушки в молодости. На одной она играет в своей детской. На другой ей шестнадцать и она сидит за рулем своей первой машины. А вот она ест фастфуд с друзьями.

– Вот так оно и было! – кричит бабушка. – Покупать вещи не преступление! Или, по крайней мере, это не было…

Затем настало время климатической катастрофы.

– Вы ездили с протестами по столицам? Вы писали своему сенатору? Вы выключали лампочки? Вы присутствовали на митинге в Хельсинки в 2021 году?

Появились наводнения. Пришла засуха. Возникли пожары. Волна за волной приезжали переселенцы.

Теперь бабушка умеряет пыл. Это самое волнительное событие, которое она пережила, по крайней мере, за последние десятилетия. И оказывается, что вводить амфетамин пожилым людям – не очень хорошая идея.

– Нам всего не хватало, – говорит она. – Еды. Воды. Домов. Мы должны были построить стену, а «диписы» продолжали проходить через нее и все время проводили диверсии. Точно так же, как сейчас, они бы все взорвали. Копы раздавали винтовки всем, кто хотел их взять. Они были не против нашей помощи.

– Вы убивали переселенцев?

– Это не было убийством. Обычная самозащита.

– Сколько людей вы убили? Троих? Четверых? Шестерых? Десятерых? Были ли среди них дети?

– Мы сделали это ради вас, – говорит бабушка. – Черт побери, мы думали, что вы, власть имущие кретины, будете нам благодарны.

Хейли Уилсон, она же бабушка, была признана виновной в преступной халатности, причастности к массовому убийству и разрушению климата четвертой степени, а также в неуказанном числе преступлений против человечества. (Они не смогли определить точное количество убитых ею беженцев.)

– За эти преступления суд приговаривает вас к проживанию остатка ваших дней в Доме престарелых. Все ваше оставшееся имущество будет конфисковано государством. Увести подсудимую Хейли Уилсон. Следующий!

* * *

В прошлом году, когда объявили результаты детской лотереи, мы с мамой не на шутку поссорились. Она говорила:

– Не волнуйся, это случится, продолжайте пытаться. У твоего брата получилось с первой попытки! Это дело случая.

Она постоянно строит из себя эксперта. Но это не так. Когда она была в моем возрасте, у них не проводилась детская лотерея. Она родила двоих детей, когда, честно говоря, даже одного ребенка было много. А теперь и подавно – рушащийся город и без того заполнен людьми. Места всем не хватит.

И поэтому я ответила:

– Ты заварила эту кашу. Это твоя ошибка. Ты была эгоисткой. А теперь страдаю я.

Очевидно, все получилось не слишком хорошо.

В этот раз, чтобы избежать подобных перебранок, мы с Арнавом спланировали все заранее. Мы приходим в парк, где можем спокойно сидеть у фонтана, пить из нашей фляжки, держаться за руки и ждать результатов.

Когда на наших устройствах появляется сообщение, мое сердце уходит в пятки, и я до тошноты боюсь его прочесть.

– Открой его, – говорю я Арнаву. – Скажи мне, что там.

Я зажмуриваюсь и жду его слов. Вместо этого он целует меня, и я чувствую, как на щеки падают его слезы.

– Мы выиграли, – говорит он. – У нас получилось. Пойдем делать ребенка.

Посмеявшись и поплакав, мы идем делиться новостью с семьей.

Йен Хокинг

Улетай, Питер

Ежедневно в четыре часа пополудни фрау Гёт отправлялась на старую станцию очистки воды в чаще леса. Сегодня шел дождь, и ее обычная получасовая прогулка растянулась до сорока минут. С собой у нее были часы с репетиром[9], когда-то принадлежавшие ее дедушке. Часы как всегда работали безукоризненно. Она видела, что опаздывает.

Понадобилось много лет, прежде чем станция – L-образное сооружение, состоящее из трех зданий с рифлеными крышами и покосившимися стенами – смогла снабжать водой Реклингхаузен. Водный канал иссяк за несколько лет до того, как родилась фрау Гёт. Чтобы туда не падали люди, канал засыпали щебнем и дровами, но, несмотря на все предпринятые меры, прошлой весной на этой свалке пропало как минимум двое детей из Дома. Они бродили по таявшим глыбам льда и провалились. Откапывать тела было слишком опасно, поэтому люди не придумали ничего лучше, чем установить кресты.

Лесная дорога к станции превратилась в грязевой поток. Он прерывался в десяти метрах от входа, там в луже плескались две маленькие птички. За каждым отряхиванием следовала пауза, как будто кто-то сделал серию снимков и теперь поочередно их перелистывал.

В мае снег шел без остановки, но сейчас, в начале июня, дождь его смыл. Дождь шел с востока, а значит, состоял преимущественно из черной грязи. Никто не знал о том, что происходит на востоке: некоторые говорили, что он обезлюдел, другие шептались, что там назревает что-то скверное. Фрау Гёт отбрасывала второй вариант, списывая его на давний страх немцев, мол, если грядет какая-то опасность, она придет с востока.

Приподняв серую юбку, чтобы избежать грязевых брызг, и одновременно следя за чулками, она шагнула на плиту перед дверью. Плита была надгробием с кладбища, когда-то принадлежавшего аристократам из закрытой северной части станции. Дверной замок, как и имя барона на надгробии, был давно растоптан.

Она заметила, что ведро с водой, в котором дети мыли ноги, покрылось коркой льда. Надо бы его сколоть. У фрейлейн Зигрид появилась работенка.

Дверь распахнулась – стоило лишь слегка ее толкнуть. В помещении царил тусклый свет, проникавший через высокие грязные окна. Но треть солнечных батарей на крыше все еще работала, и из-за того, что на одном из заводских зданий была действующая батарея, она сможет включить электрическое освещение, когда прибудут дети. Она с удовлетворенным кивком заметила, что флажки все так же висят, а демонстрационные доски на месте и надлежащим образом украшены. В маленькой коробочке за почтовым ящиком лежал конверт. Взяв его в руки, фрау Гёт почувствовала, как замирает сердце.

За следующие пятнадцать минут в ее голове пронеслись события двадцатилетней давности, начиная с того дня, когда она впервые прибыла в этот район и вызвалась волонтером в Дом. В те дни в Доме было светло, и он хорошо отапливался, а зеленая краска на стенах придавала ему вид весеннего цветущего леса.

Ее офис находился в комнате с высоким потолком, круглым окном и маленьким складным столом. На стене висело летнее расписание. Каждую неделю Ученики мастерили нагрудные знаки, их прогресс отмечался красными косыми чертами. На прошлой неделе темой уроков были самолеты. На этой – гигиена. Дальше будет стрелковая подготовка. Сегодня она ожидала девять Учеников: Бена, Луиса, Пола, Лукаса, Эмму, Мию, Ханну, Гарольда и Софию. Маленькая София приходила всего дважды, но остальные, посещавшие занятия в течение нескольких месяцев, были уже тертыми калачами. Для всех ребятишек у нее имелись Государственные карточки с указанием таких данных, как семейный доход, наличие братьев и сестер, проблемы со здоровьем, и – поскольку она была Главой Дома – доклады осведомителей об антигосударственной деятельности, связанной с их семьями. Она редко читала что-либо обвиняющее, потому что дети смутьянов нечасто получали привилегию членства в Доме. А оно действительно было привилегией.

Фрау Гёт использовала мнемоническую систему для запоминания ее двадцати детей. Мюллер, конечно, был мельником, Рихтер – судьей. Имелся у нее даже задира Лукас Хартманн. Любопытное имя для унылого сутулого мальчика, у которого частенько носом шла кровь. Фамилии были более обычными, чем имели право быть. Большинство из них приняли в годы хаоса после Яркости, во время которой записи были уничтожены или утеряны. Когда Германия стала перекрестком для мигрантов, перемещающихся между всеми точками земного шара, истоптанным, как надгробие перед Домом. Исконно немецкая фамилия стала способом распространить правильную немецкую самооценку, не отказываясь от прошлого и, в то же время, стремясь к будущему. Она защищала человека от обвинений в чужеродности. Сейчас все было проще. Но только если, к примеру, вы не были чужаком, чья страна выступала на стороне врагов Государства.

Эти мысли об иностранцах привели ее к испанскому ребенку (во всяком случае, его бабушка и дедушка были испанцами) Флориану, который только на этой неделе уехал в Барселону. Фрау Гёт отделила его карточку от остальных, положила рядом с печью и занялась конвертом. Внутри, как она и подозревала, лежало письмо от Государства. Абзац посредине представлял из себя бессмыслицу из нескольких четырехбуквенных групп, расположенных в аккуратных колонках. Она достала часы с репетиром. Наверняка опоздает, но не стоит беспокоиться. Фрау Гёт подошла к закрытому шкафчику в задней части офиса и достала свое колесико для расшифровки. Она не записывала нерасшифрованный текст, держала его в голове. Закончив читать, женщина написала такой же зашифрованный ответ, положила его в ящик для писем и убрала колесико для расшифровки в шкафчик.

Спустя двадцать, а может быть, тридцать секунд Гёт поняла, что все еще стоит у шкафчика и, словно удавку, держит в руке платок.

Был еще один мальчик, которого звали Гарри.

Этот маленький мальчик был ее маленьким мальчиком. Гарри. Много лет назад. Когда она жила в Берлине с Филиппом – мужчиной из северной Англии.

* * *

Когда Гарри появился на свет, Англия была верным союзником Государства и играла важную роль в войне с Севером. Фрау Гёт не могла вспомнить, когда Англия предала Государство, но это случилось до того, как она покинула больницу вместе с Гарри. Судьба Филиппа изменилась очень быстро. В один момент он был связующим звеном между английскими военно-воздушными силами и Государством, а уже в следующий стал практически никем, как выбитый передний зуб. Дверь в их дом была взломана, все фотографии Филиппа уничтожены. Виниловые пластинки разбросаны и растоптаны. Полицейский инспектор, зашедший вечером, когда фрау Гёт ухаживала за Гарри, принес ей два сообщения.

Первое звучало так:

– Мы считаем, что это кража со взломом, и, честно говоря, мало что можем по этому поводу сделать. Как вы понимаете, на данный момент у Государства более серьезные проблемы.

Второе, которое он озвучил, взяв пластинку и подняв ее на свет, а затем взглянув на ребенка, было таким:

– Вы должны принять то, что произошло, и жить дальше.

После этого все ее время отнимал Гарри, за что она была благодарна. Все могло быть хуже. Исчезновение мужчин стало настолько обычным явлением, что в ее голове многие годы сами собой возникали свои планы. Многих других женщин в ее квартале постигла та же участь, и они, как правило, собирались вместе, пили суррогатный кофе, обсуждая возможность создания своего Государства в пределах нынешнего. Сообщество для детей, которые приходят домой и обнаруживают свой дом разрушенным, если не кирпичом то словом, или для жен, мужей которых забрали, ликвидировали или, как в случае с ней и Гарри, и то, и другое.

Месяцы спустя она раздумывала над тем, выйти ли ей замуж за некого Элиаса Гёта, работавшего в Государственных архивах и который с тех пор, когда они учились вместе в Доме в Шарлоттенберге, был безоглядно в нее влюблен. Даже сейчас, когда она смотрела на ручку шкафчика в своем Доме, воспоминания о Гёте заставили ее содрогнуться. Ее ошибка заключалась не в том, что она отказывалась от брака. Ее ошибкой было то, что она слишком долго ждала. В конце концов, она была молодой матерью с ребенком, надеющейся на хрупкие дружеские отношения (семьи у нее, с тех пор, как убили ее сестру, не было), и ей посчастливилось привлечь внимание даже такого мрачного человека, как Гёт. Если бы она вышла за него замуж раньше, он мог бы сильнее привязаться к Гарри.

Она поняла, что что-то не так, когда однажды возвращалась домой с Гарри с завода, где помогала делать мыло. Твердое дешевое мыло, которого никто, кроме самых богатых людей в Государстве, не мог избежать. Держа маленького Гарри за руку, она шла, держась середины дороги, где было безопасней всего. Вместе с другими детьми он провел целый день под ее рабочим местом, находя потерянные формочки и инструменты и очаровывая остальных рабочих.

Когда мать с сыном проходили мимо башни, она увидела, что на нее смотрит сметавшая с крыльца потоки дождя фрау Динес. Фрау Динес видела, что Гарри ей машет, но вместо того, чтобы помахать в ответ, зашла в дом.

– У тети Малис все в порядке? – спросил Гарри.

– Тетя Динес, похоже, занята, – процедила мать.

По дороге домой они встретили еще троих знакомых и каждый раз их игнорировали. Ее не покидало неприятное чувство, которое лишь усилилось, когда они повернули к своему дому и увидели, что ее новоиспеченный супруг Элиас Гёт стоит рядом с полицейским и курит трубку. Полицейский грустно смотрел на ребенка, Элиас широко улыбался. Он воскликнул, что ему наконец удалось зачислить Гарри в школу для вражеских детей, где он будет огражден от любых издевательств.

«Никаких издевательств» – это было первое, что она расслышала.

Ее захлестнула ненависть к этому человеку. Она отпустила Гарри и протянула руки к Элиасу, но было уже слишком поздно. Представители власти уже множество раз забирали детей, поэтому были готовы к ее реакции. Появившийся из тени второй полицейский воткнул ей в бедро шприц, пробивший пальто, юбку и нижнее белье. Жидкость попала в кровь, и она упала на спину, крича и судорожно хватаясь за онемевшую ногу. Хлопали окна соседей, а ее муж извинялся перед каждым, кто слышал крики, и объяснял, что с ней все будет в порядке…

Гарри она больше никогда не видела.

Год спустя, после похорон ее мужа, фрау Динес – теперь Малис – пригласила ее на кофе и пирожные. Они сидели среди унылых украшений, развешанных на стенах по случаю Государственного Рождества, и Малис вдруг передала фрау Гёт размытую фотографию отчета. Фрау Гёт прочла текст, после чего Малис сразу же бросила его в огонь. Поблагодарив ее, фрау Гёт пришла на могилу своего мужа и уставилась на мокнувший под темным дождем деревянный крест. Когда совсем стемнело, она вытащила крест и, отойдя в угол кладбища, сломала его об колено.

В отчете, украденном фрау Динес, говорилось, что ткани ее сына отправили Государственным морякам, обгоревшим во время операции в проливе Скагеррак[10]. В нижней части размытой последней страницы имелось примечание о том, что Гарри был уличен в том, что он пел английские детские песенки, сочиненные «иностранными меметическими агентами», другим детям на мыльной фабрике. Прочитав это, фрау Гёт спрашивала себя: «Кто принимает эти решения? Каков порог непослушания? Каковы критерии невиновности? Что есть наказание?» В конечном счете, спустя многие годы, она перестала задавать эти вопросы.

* * *

Фрау Гёт, нынешняя Глава Дома, вытерла платком слезы. Среди молодых женщин было модно использовать черный осадок дождя в качестве подводки для глаз, но фрау Гёт никогда этого не делала. В детстве контакт с осадком приводил к открытию язв, в основном вокруг носослёзных каналов. «Мы плачем, когда плачем», – говорил ее отец. Многие утверждали, что последствия Яркости безвозвратно исчезли, но она не решалась рисковать. Она не пользовалась косметикой. На ее голубом носовом платке, как и вокруг глаз, не было никаких черных пятен.

В главном зале нужно было протереть пыль, но об этом позаботится фрейлейн Зигрид. Фрау Гёт должна постараться, чтобы инструкции, переданные ей в зашифрованном Государственном письме, были выполнены до прибытия детей. В главном зале стояла доска с висевшими на ней листами бумаги с лучшими идеями от восьми детей, которые Питер Хоскинс, основное действующее лицо письма, мог воплотить во время своей новой жизни в Германии. Сорвав листы, фрау Гёт вновь посмотрела на них. Впервые она видела их на прошлой неделе, во время дежурной проверки. На одном был изображен светловолосый мальчик – ручки, ножки, два овала, – который ел мороженое. На другом рисунке похожий мальчик танцевал под темным дождем. Фрау Гёт уничтожала все рисунки, пока след молодого Питера Хоскинса не испарился.

Она больше не думала о нем как об «английском» или «тихом мальчике». Она вообще о нем не думала.

* * *

Через двадцать минут в дверь офиса постучала фрейлейн Зигрид. Коренастая девочка-подросток, на голове которой всегда красовался алый платок из плотной ткани. Она иногда бывала упрямой, но фрау Гёт неплохо с ней ладила.

Взгляд Зигрид тотчас метнулся к печке:

– Здесь тепло от этой штуковины.

Фрау Гёт даже в лучшие времена не была большой поклонницей пустых разговоров. Она, как правило, поощряла их в качестве награды для студентов. Сама она обычно не отвечала на чье-либо пустословие, но если другая женщина замечала это, то она никак не реагировала.

– Наш новичок больше не придет.

С лица фрейлейн Зигрид исчезло вялое выражение. Она выглядела оживленной.

– Питер?

– Да, юная леди, Питера больше не будет.

Взгляд фрейлейн Зигрид на секунду задержался на фрау Гёт. Это что, сопротивление? Удивление? Или обычная человеческая потребность в подробной информации? Но подробности не имели значения. Потому что они никогда не менялись. Похитители, эти славные люди, успокаивали бы его баснями о мороженом или поездке в зоопарк до самой разрушенной промышленной зоны, где располагалась их клиника.

Фрейлейн Зигрид выскочила в коридор. Фрау Гёт кончила писать письмо руководителю одной из Молодежных групп в Дортмунде – там ожидался Выходной – и с недоумением и некоторым смущением обнаружила, что напевает последние несколько строк английской детской песенки.

Вскоре она услышала, как начали прибывать первые дети и их родители. Из коридора доносился быстрый топот детских и медленные тяжелые шаги взрослых ног. Когда дети проходили мимо ее двери – маленький Бен, чуть приоткрыв ее, помахал, а Пол вежливо поклонился, – фрау Гёт приветствовала их кивком, не вставая со стула. Родители, не здороваясь, оставили детей и тотчас ушли.

Фрау Гёт прекрасно понимала, что заходить в зал до пяти вечера не стоит. Она надеялась, что до этого времени фрейлейн Зигрид займет их играми и как можно сильнее утомит, чтобы во время наставлений они соблюдали тишину.

Без пяти пять, когда фрау Гёт собралась было сменить в ручке пасту, в дверь просунулась голова фрейлейн Зигрид:

– София спрашивает, можно ли им поиграть в крикет. Английскую игру. Я не знаю, что ответить. Может, сейчас как раз подходящее время… – Она запнулась, вопросительно вскинув брови.

Фрау Гёт даже не подумала помочь ей с окончанием фразы, нарочно растягивая этот момент до возникновения неловкой паузы. С фрейлейн Зигрид это, похоже, было действенным шагом. Наконец, она сказала:

– Подходящее время для чего?

Девушка замялась.

– Чтобы рассказать им о…

Она почти сказала «Питер», почувствовала фрау Гёт.

Женщина одарила ее ледяной улыбкой. Из жизненного опыта, учитывая и усвоенные ею самой уроки, фрау Гёт знала, что ученику лучше пройти свой собственный путь к заключению. Самому выбрать продолжение.

– Все ясно, – кивнула фрейлейн Зигрид.

* * *

В шесть часов, когда электрический свет сменил тусклый солнечный, в зал вошла фрау Гёт. Повизгивавшие, бегавшие по кругу дети тотчас замолчали. Фрау Гёт посчитала их – всего девять: Бен, Луис, Пол, Лукас, Эмма, Миа, Ханна, Гарольд и София. Предыдущая помощница, Годран, дала им (как она их называла) «имена карликов», что помогало ей их запомнить: чихоня, колючка, худышка… фрау Гёт в этом не нуждалась.

Дети смотрели на нее, словно наблюдающие за айсбергом матросы.

Фрау Гёт дважды хлопнула в ладоши и попросила детей собрать все игрушки и настольные игры и положить в шкаф. Когда это было сделано, – в тишине, с помощью фрейлейн Зигрид, которая трепетно, словно оружейник, принимала из детских рук ленточки, юлы и мячики, – фрау Гёт подошла к большой доске, повернулась и протянула руки ладонями вверх, ожидая, пока дети образуют полукруг. Когда они сделали это, она опустила руки, и дети сели.

София пришла в Дом недавно, поэтому неуклюже суетилась, не успевая ни сесть, ни собрать игрушки.

– София, что не так с твоим платьем? – спросила фрау Гёт.

Нахмурившись, София беспокойно взглянула на фрау Гёт, повернулась к соседу из своего отряда, Бену, и прошептала:

– Почему она думает, что с моим платьем что-то не так?

Бен в замешательстве посмотрел на Софию. Как и все дети, находившиеся здесь, он был слишком мал, чтобы до конца осознавать, почему его родители так хотели, чтобы они приходили в Дом. Но он понимал, что это очень важно для них и означало также большее количество еды и повышенную безопасность. Поэтому он сидел смирно и делал то, что ему говорят, даже не понимая всех деталей. Просто знал, что лучше делать то, что просит фрау Гёт.

– Замолчи и садись, – прошептал он в ответ. Несколько других детей захихикали.

Чтобы показать, что ее можно не бояться, фрау Гёт улыбнулась, хотя знала, что ее чернозубая улыбка не всегда вызывает положительную реакцию.

София покачала головой, всем своим видом показывая, что ей все это не нравится, но все же притихла.

– Добрый вечер, дети, – начала фрау Гёт.

– Добрый вечер, фрау Гёт, – отвечали они.

София подняла руку.

– Можно мне немножко потанцевать?

– Ты можешь, но тебе нельзя, – сказала фрау Гет. Она надеялась, что ребенок не умственно отсталый. Иначе жизнь Софии станет намного сложнее и короче. – Давайте повторим наш обет. Вы помните обет?

Остальные дети сидели неподвижно, но София наклонилась вперед, вытянула руки, словно потягивающаяся кошка, и, хихикнув над чем-то, спросила:

– А где Питер?

– Кто? – переспросила фрау Гёт.

София засмеялась, как будто ожидала, что фрау Гёт затеяла игру. Но другие дети не смеялись, и когда она оглянулась, чтобы увидеть, как они отреагируют на эту новую игру, никто не обратил на нее внимания.

– Питер. Из Англии, – повторила она, будто они оглохли, и прошептала сидевшему рядом Бену: – На этой неделе Питер покажет нам, как играть в крикет.

Все молчали. Бен с ужасом смотрел на свои грязные ноги.

– Кто-нибудь помнит Питера? – наконец спросила фрау Гёт.

Дети покачали головами. Бен качал энергичнее всех. София ударила его по руке.

– Вы все меня разыгрываете, и это не очень приятно, – сказала она и, сложив руки на коленях, посмотрела на остальных, готовая к спору.

– София, это место без насилия, – сказала фрау Гёт. – Если ты еще раз так сделаешь, отправишься в шкаф.

София рассмеялась и прикрыла рот рукой.

Фрау Гёт начала обет:

– Под этим кровавым стягом…

Дети, кроме Софии, произносили слова вместе с фрау Гёт. Старшие приносили обет уверенно и четко, голоса младших были тоньше и звучали не в лад, а маленькая София и вовсе беззвучно открывала рот, словно поддерживая игру.

Когда клятва закончилась, фрау Гёт посмотрела на детей. Они были очень маленькими. Слишком маленькими, чтобы делать надлежащие нагрудные знаки. Несмотря на то, что она каждую неделю планировала новое расписание, она решила, что его изменение будет целесообразным. Она хлопнула в ладоши и сказала:

– Фрейлейн Зигрид, думаю, мы покажем им видео с Годран.

Фрау Гёт внимательно следила за реакцией своих подопечных, и сейчас фрейлейн Зигрид и детей. Зигрид, которая стояла за полукругом, скрестив руки, покачала головой, как бы для того, чтобы убедиться, что она не ослышалась. Реакция детей оказалась более разнородной. Старшие выглядели спокойными, младшие – возбужденными.

– Но мы не должны говорить о Годран. Она была плохой, – сказал Бен.

– Плохой? – переспросила фрау Гёт.

Какое-то мгновение Бен выглядел испуганным, словно потерял что-то ценное, и хлопал по карманам, чтобы найти эту вещь. Но вдруг его взгляд обрел осмысленность.

– Она была… была ничем.

– Совершенно верно, – кивнула фрау Гёт.

Эмма подняла руку.

– Да, Эмма?

– Разве мы не будем учиться гигиене?

Фрау Гёт покачала головой и, вскинув брови, взглянула на фрейлейн Зигрид.

– Фрау Гёт, может быть, мы немного об этом поговорим? – спросила Зигрид.

– Нет, фрейлейн Зигрид, мы будем смотреть видео, – сказала фрау Гёт. Она не раз видела, как приходят и уходят такие люди, как фрейлейн Зигрид. Годран была похожа на нее: молодая, добропорядочная, способная поспособствовать закладке Государственных границ, хоть и не отличавшаяся убежденностью. – Вы найдете запись на моем столе. Проектор на шкафу с игрушками. Мы вас подождем, да, дети?

– Да, фрау Гёт, – почти хором ответили они.

Опустив глаза, фрейлейн Зигрид ушла. Через минуту на стуле за спинами детей (чтобы изображение падало на стену рядом с доской) стоял проектор, и Зигрид перемотала запись на самое начало.

Она взглянула на фрау Гёт, ожидая сигнала. Глава Дома кивнула.

Движущееся изображение было черно-белым и слегка подрагивало, как будто съемка велась втайне, но место действия было ярко освещено и хорошо различимо. На переднем плане стоял стол, на котором лежала большая карточка, гласящая: «Казнь Годран Мала».

Несколько детей издали непонятные звуки.

В кадре появилась Годран, которая еще несколько недель назад была сотрудником Дома. На ней было платье с узким лифом и пышной юбкой, очень похожее на то, которое носила фрейлейн Зигрид. Она выглядела осунувшейся – была значительно худее, чем в последний раз, когда фрау Гёт ее видела. На экране вокруг Годран собралась группа суровых мужчин в плащах. Один был выше всех прочих и носил треуголку. Он что-то зачитал с листа бумаги. Возможно, последние ритуалы, но звука на записи не было. До зрителей доносился лишь треск и шум проектора. Мужчины начали пожимать друг другу руки, как будто только что завершили сложные переговоры.

На экране появилась Годран, которую завели на вторую ступень низкой виселицы. Внизу кадра было видно, как ветер развевает нижний край ее юбки и небрежно связанные в пучок волосы. Все это время выражение ее лица было не совсем отсутствующим, скорее, беспристрастным. Возможно, так выглядит стоматолог до того, как попросит пациента широко открыть рот.

Фрау Гёт взглянула на детей. Теперь они смотрели хроники довольно спокойно. София же выглядела ошеломленной.

Рядом с Годран шагали двое мужчин. Один из них держал девушку за плечо, как будто она могла упасть, а другой тянулся к петле. Она явно висела слишком высоко, и ее требовалось опустить. На переднем плане был еще один человек. Он выглядел потерянным, как будто ему велели стоять там, но не объяснили, что делать.

Мужчине, спускающему петлю, все никак не удавалось это сделать. В конце концов, человеку, державшему Годран, это надоело, и он стал ему помогать. Вместе они провели петлю над головой Годран и надели ей на шею. То и дело подтягивая и поправляя ее, они потратили много времени, следя за тем, чтобы она висела достаточно низко, но не слишком. Веревка не должна провисать. Все это время Годран смотрела вдаль. Фрау Гёт задалась вопросом, что она видит, но ей было не суждено это узнать, потому что камера не поворачивалась.

Проектор показывал Годран, стоящую на виселице.

Мужчины вокруг нее теперь были в черных масках. Они не надели капюшоны, чего ожидала Фрау Гёт при первом просмотре этой записи, ограничившись масками, скрывающими лишь верхнюю половину лица.

Охранник, стоявший ближе всех к виселице, потянул рычаг, и под Годран открылось отверстие, в которое она упала. Однако что-то пошло не так. Веревка слишком провисла, и девушка, споткнувшись, приземлилась, совершенно невредимая, наполовину застряв в дыре. Фрау Гёт закрыла рот рукой, сдерживая смех. Впервые на лице Годран появилось раздражение. Но она не плакала. Вскоре это выражение исчезло, и она терпеливо посмотрела на мужчин.

– Она будет танцевать! – крикнул Луис.

Услышав это, фрау Гёт резко перевела взгляд на него. Но он не смотрел на экран. Он откинулся назад и шевелил ногами в воздухе. Метнувшаяся фрейлейн Зигрид грубым движением посадила его ровно. После этого Луис успокоился.

Между тем на экране устройство вернули в исходное положение, и Годран снова оказалась над люком. Когда мужчина нажал на рычаг, она аккуратно опустилась, но лишь на несколько сантиметров. Узел веревки немного сместился, и ее голова была запрокинута в другую сторону. В прикрытых глазах появилось что-то фальшивое. Фрау Гёт подумала, что это похоже на то, как бодрствующий человек пытается сомкнуть глаза, чтобы побыстрее окунуться во тьму. Когда узел выровнялся, ее болтающееся тело полностью развернуло к камере.

Фрейлейн Зигрид двинулась вперед, чтобы остановить запись, но фрау Гёт подняла руку.

Годран начала качать головой и вдруг открыла глаза. Полные тьмы.

«Нет, нет, нет».

Через минуту, после нескольких подергиваний, напомнивших фрау Гёт о птицах, купавшихся в луже у Дома, Годран умерла.

Фрау Гёт повернулась к детям и глубоко вздохнула.

– Что вы видели? – спросила она.

– Ничего, – ответили они.

– О ком было видео?

– Ни о ком.

– Отлично, – кивнула фрау Гёт.

Ее больше всего интересовала реакция Софии. Видео включали, чтобы преподать ей урок, и, похоже, оно ее немного успокоило. Лицо девочки ничего не выражало. Бен, между тем, дрожал. Это пройдет. Этот опыт был важной частью убийства, нечто вроде силовой тренировки, которую фрау Гёт уже прошла и теперь была обязана научить этих детей.

– Мы увидели достаточно, – сказала фрау Гёт. – Фрейлейн Зигрид, не могли бы вы убрать проектор?

– Но она все еще танцует! – выпалил Луис, и несколько детей рассмеялись. Даже Бен. Это было хорошо.

София что-то сказала. Фрау Гёт не совсем расслышала, но Зигрид, прекратившая собирать проектор, давала повод полагать, что за этим что-то последует.

– Что ты сказала, София? – спросила фрау Гёт.

София посмотрела на нее довольно уверенно и без малейшего вызова сказала:

– Она, наверное, улетела. Как в детской песенке.

Рот фрау Гёт дрогнул.

– Замолчи. – Она откашлялась и хлопнула в ладоши. – Итак, сегодняшняя тема – гигиена.

* * *

Фрау Гёт как раз пересматривала свои бумаги и наслаждалась теплом горячей печи, когда в дверь постучали, и вошла фрейлейн Зигрид. Выдержав небольшую паузу, фрау Гёт подняла глаза. Редкие помощники были столь невежливы.

– По всей видимости, что-то важное, фрейлейн Зигрид?

– Мы ищем Софию.

– Фрейлейн Зигрид, вам нужно следить за тем, чтобы каждого ребенка забирали родители, – снисходительно напомнила фрау Гёт.

– Я везде искала, даже в саду.

Жестокая выдумка – называть «садом» пепелище между станцией и старой железнодорожной линией.

– Фрейлейн Зигрид, – тихо сказала фрау Гёт, как будто это было само собой разумеющимся. – София пробыла с нами только три недели, но она убегала домой сама как минимум дважды. Неужели она снова это сделала?

Фрейлейн Зигрид покраснела.

– Я продолжу поиски. Уверена, они оба найдутся.

Фрау Гёт положила ручку.

– Оба?

– Да, малыш Бен тоже пропал.

В течение следующего часа фрау Гёт и фрейлейн Зигрид искали двоих детей во всех комнатах, кладовых и даже на длинном чердаке. Их нигде не было. Фрау Гёт не беспокоилась. Несмотря на то что детям не разрешалось уходить самостоятельно, они делали это регулярно, так как их дома в основном располагались в конце лесной тропы. Когда наступил вечер и совсем стемнело, Фрау Гёт сказала фрейлейн Зигрид, чтобы та шла домой, а сама она все закроет и еще раз просмотрит помещения. Девушка нехотя ушла.

Пятнадцать минут спустя фрау Гёт стояла на пороге с ключом и уже собиралась закрыть дверь, как вдруг ее озарило. Она прошла в конец зала, прижалась ухом к большому серому шкафу с игрушками и услышала, как внутри кто-то шептал:

– Улетай, Питер, улетай, Пол. Вернись, Питер. – Пауза. – Теперь ты.

Низким голосом, почти похожим на волчий рык, фрау Гёт сказала:

– Вернись, Пол.

– Это фрау Гёт! – выдохнула София.

– Я хочу выйти, – сказал Бен. – Я хочу выбраться отсюда.

Он ударил в дверцу, вызвав звук маленького гонга. Шкаф, конечно, было невозможно открыть изнутри.

– Улетайте, – мечтательно произнесла фрау Гёт.

Она внезапно обнаружила, что не может вспомнить лицо своего ребенка, маленького Гарри, немецкого ребенка с английским именем.

Она прижала ладонь к холодному металлу. Бен отчаянно колотил в дверцу.

– Я хочу выйти! – кричал он. – Выпустите меня! Пожалуйста!

Уходя, фрау Гёт вспомнила, как кричал Гарри, когда его уносили. Его животные крики – захлебывающиеся, гортанные, хриплые – смешивались в ее голове с криками Софии и Бена. Именно сейчас подходило к концу преждевременное развитие Софии. Это ее последний урок.

Фрау Гёт заперла дверь и спустилась по тропинке, быстро исчезнув между деревьями. Не вынимая руку из кармана юбки, она нажала кнопку на часах с репетиром. Домой она опоздает. Ее следующий визит на станцию состоится через неделю. Фрейлейн Зигрид, несомненно, найдет, где нужно прибраться.

Энн Чарнок

Добропорядочный гражданин

Как тяжелый сердечный приступ. Вот как это ощущалось. Я проснулась от громкого «чух-чух-чух» в груди. Это стиральная машина соседки начала цикл отжима. Я посмотрела на часы. Десять минут четвертого утра. Опять. Полная, неуравновешенная загрузка полотенец и скатертей. Я знаю это, потому что одиннадцать месяцев назад, когда я впервые возмутилась происходящим, она сказала мне, что белье в ресторане нужно отстирывать за одну ночь. С тех пор шесть ночей в неделю я слышу такое дребезжание кастрюль и бутылок, словно между ее плитой и холодильником курсируют баржи.

Я говорила соседке Верити, что она с тем же успехом могла бы прикрутить свою стиральную машину к спинке моей кровати. Стенка между нами тонкая как бумага. Но до нее невозможно достучаться. Она лишь пожимает плечами, всем своим видом говоря: «Ну, ничего не поделаешь». И все это с каменным лицом. Я и сама могу высказаться напрямую – скорее всего, из-за моих северных корней, – но руки опускаются, когда сталкиваешься с откровенной грубостью.

Я лежу с открытыми глазами в полной темноте. Цикл отжима достигает максимальной скорости. Я попала в черный ящик с равномерным гулом. И я хочу пить. Мне уже не уснуть.

Может, мне ударить в стену? В конце концов, человеческое поведение не поддается обоснованным аргументам. Я хочу, чтобы она узнала, что я все еще сержусь из-за преждевременных вынужденных пробуждений. Но в то же время мой стук в стену может потревожить кого-то еще в этом крыле. Я бью подушку. Не слишком умное решение – растяжение плеча, полученное на прошлой неделе, снова дает о себе знать.

И я опять репетирую ссору с Верити, потому что никак не могу остановиться. Это все не выходит у меня из головы. Я скажу ей: «Не у тебя одной есть работа, некоторым из нас нужно рано вставать. И не говори глупостей – я никак не могу передвинуть свою кровать, сама посмотри, как мало у меня места».

Еще один взгляд на часы. Я проснулась девять минут назад. Включаю прикроватную лампу и, перебросив ноги через матрац, поднимаюсь и приоткрываю окно. Просунув руку в щель, – дождь жадно облизывает мою теплую кожу, – я беру металлическую чашку и ставлю ее на подоконник. Дождевая вода гораздо лучше, чем вода из-под крана.

Я делаю несколько небольших глотков, сажусь в позу полулотоса и дожидаюсь щелчка стиральной машины – конца полного цикла и начала моего отдыха.

Я должна заниматься медитацией – как я себе неустанно обещаю, – потому что истинная правда Божья такова: шум не злил бы меня так сильно, если бы я смогла убедить себя, что мне нравится моя соседка. Это изменило бы все. Я бы сказала себе: бедная Верити, разве она мало работает? Поздно возвращается из ресторана, стирает белье, возвращается на работу в середине дня, пытаясь хоть как-то самоутвердиться. Она не ищет легких путей, как многие другие. Она могла бы жить на пособие по безработице, довольствоваться средней зарплатой, получать доход на стороне, что не запрещено законом. Но Верити это не интересует. Она готова много работать. Может даже рискнет и откроет собственный ресторан.

Я тоже не ищу легких путей, у нас это общая черта. По правде говоря, мы могли бы стать родственными душами.

Щелк.

Слава богу.

Протянув руку, чтобы выключить лампу, я колеблюсь и смотрю в потолок. Наверху ходит Роули. За шумом стиральной машины я не слышала его шагов. Он всю ночь бродит по своей квартире, скрипя половицами. Знаете, Роули меня не раздражает. У него бессонница. Или, по крайней мере, он предпочитает работать, когда все остальные спят. Он относится к написанию песен как к своей работе, но это не работа. Так Роули себя хоть чем-то занимает. Дело в том, что он красивый парень, и мне нравится думать о том, как он шагает по комнате, сочиняя блестящие тексты. При этом он еще и заботливый: прекратил носить ночью обувь, когда я сказала, что слышу его шаги. Время от времени парень увлекается – отбивает ритм, стуча по столу. Вот такие звуки я слышу посреди ночи. Но даже это меня не раздражает. Роули – просто душка.

Ради хорошей кармы мне нужно сказать себе, что Верити, несмотря ни на что, добросовестный человек, я должна ею восхищаться. Я смогу переубедить себя в том, что она не из тех особ, кому на всех плевать. Когда я услышу звук ее стиральной машины завтра ночью, я скажу… Мне нужна новая молитва. Знаю. Я скажу… что здорово жить рядом с таким источником энергии. Она – само вдохновение.

* * *

Я провожу окончательную проверку всех моих занятий – возрастные группы, занятия в помещении и занятия спортом на открытом воздухе. Это настоящий микс, который сегодня заканчивается дневной сессией бегунов по пересеченной местности. Даже если в течение дня погода улучшится, из-за ливня минувшей ночи я приеду домой вся в грязи. Я тщательно упаковала цветные жилеты для двух команд, пластиковые конусы для бега и дриблинга, пять мячей и свою сменную обувь и тренировочный костюм. Я опускаюсь на колени и застегиваю молнию раздувшейся сумки до конца, а мой браслет вибрирует. Пришло сообщение: «Голосование закрывается через четыре часа». Черт. Я еще не сделала свой выбор!

В течение следующего часа обещают моросящий дождь, поэтому я выхожу на автобусную остановку пораньше. Я иду по дорожке через парк. Меня перекашивает от веса тяжелой, под завязку набитой вещами сумки, и, проходя перед окнами нашей роскошной многоэтажки, я как всегда чувствую себя неловко. Конечно же, это притворство. В свое время все здание служило жилищем для десятка-другого богатых семей, живущих на широкую ногу в нескольких высоких таунхаусах. Но теперь внутренние помещения разделены на 255 квартир-студий. Каждый раз, идя по тропинке, я смотрю на эту постройку и наслаждаюсь ее красотой, а отношения с соседями уходят на дальний план.

Роули стоит в конце садовой дорожки, засунув руки в карманы, и смотрит в небо. Я следую его взгляду, но ничего не вижу.

– Роули? – зову я. – У тебя разве нет аллергии на утренний воздух?

Он делает три шага к краю сада, останавливается под ветвью вишневого дерева и смотрит на крону. Не глядя на меня, он говорит:

– О, ты знаешь… У меня творческий кризис. Хочу написать о том, как дождь падает на листья. О звуках проходящей дождевой тучи. Что ты слышишь, когда вслед за первой падающей каплей дождя, преследуемой другими, разрастается бурный, непрерывный звук ливня?

– Как звучит дождь? Я скажу тебе, Роули. Когда я, промокшая насквозь, бегу с детьми, он звучит так: «хлюп-хлюп».

Он улыбается, но не отрывает взгляд от дерева и листьев.

– Как ты проголосовал? – спрашиваю я. – Я целую неделю не могу сделать выбор.

– За первый вариант. Я всегда выбираю первый вариант.

Я смотрю на него так, словно в первый раз увидела. Он всегда голосует одинаково? Какой бы ни был вопрос референдума? Да он ненормальный. Кто бы мог подумать?

– Но почему ты так делаешь, Роули? – спрашиваю я и слышу в своем голосе грусть.

Он меня не слушает. Я делаю короткий шаг к воротам сада, но сразу же отскакиваю назад и говорю:

– Ты всегда выбираешь первый вариант? Чего ты этим добьешься? – спрашиваю я и почти недоверчиво смеюсь. Но на самом деле я в растерянности. Разве он не понимает, что я заметила проблеск его настоящей сущности?

Он смотрит на меня и хмурится.

– Экономлю время. Не хочу забивать голову бессмысленными вещами. Во всяком случае, это всего лишь один голос. Какое он имеет значение? – говорит он, задирая голову. – Смотри. Похоже, будет дождь. Как думаешь?

– Разве ты не хочешь изменить ситуацию, Роули?

Его плечи подрагивают от смеха.

– Все равно это бесполезно, разве нет? Помнишь, какой разгромный был результат, когда на голосование поставили повторное открытие туннеля под Ла-Маншем? Три года назад? Ну, так ведь он все еще закрыт, не так ли?

– Но если ты не относишься к этому серьезно, то тебе вообще не стоит голосовать.

– И потерять льготы?

* * *

Я вхожу в автобус и сажусь там, где хорошо виден экран с новостями. Я приму решение, прежде чем доберусь до школы. На бегущей строке то и дело повторяется: «Проголосуйте сегодня до 13:00. Новые варианты льгот избирателей». Я вполне довольна бесплатным проездом. За него голосует большинство.

На экране группа из четырех экспертов излагает свое мнение по референдуму.

Вариант первый: осужденным, приговоренным к пожизненному заключению, будет предлагаться эвтаназия.

Вариант второй: осужденным, приговоренным к пожизненному заключению, не будет предлагаться эвтаназия.

В любом случае, я смогу себя убедить. На прошлой неделе я делала это несколько раз, меняя варианты. Оба выбора меня вполне устраивают. А это значит… Я проголосую по наитию. Так, как мне подскажет сердце. Я откидываюсь на спинку сиденья. Некоторых людей действительно волнует этот вопрос, и ради них я обязана принять мудрое, нравственное решение. Это моя гражданская ответственность. На экране появляется реклама. Мой браслет вибрирует. Подсказка, подсказка.

Роули такой… легкомысленный. Держу пари, что он голосует, когда варианты выбора на референдуме только-только появляются. Я вхожу в приложение HandsUp и голосую за второй вариант. Мне нужно свести на нет цинизм Роули. Получаю автоматический ответ: «Благодарим за Ваш выбор!»

Это нечестно. Каждое воскресенье вечером я выкраиваю один час, чтобы рассмотреть аргументы за и против. И слушаю ночные дебаты. Если Роули не участвует в голосовании должным образом, он, черт его возьми, не должен пользоваться бесплатным проездом. Теперь я знаю его истинную натуру и представляю, как он смеется надо мной и моим ответственным подходом. Но что он делает со своей жизнью? Что он делает для людей, для нашей нации?

Я должна спросить у него: хотя бы одну из твоих песен записали? Хоть кто-нибудь когда-либо пел твои песни? Готова поспорить, что нет.

Когда люди голосуют против работы, реальной и оплачиваемой, возникает проблема. Они получают среднюю дармовую зарплату и с презрением смотрят на людей вроде меня. Как будто мы алчные сребролюбцы. Им нравится думать, что они в какой-то мере выше всего этого. Меня тошнит от их притязаний. Это просто смешно. Жаль, что я не могу закрыть уши, всякий раз слыша, что это «единственный способ выкроить время для моего творчества». Все они бездельники, как и Роули.

Слушать капли дождя! Боже мой, с этим невозможно смириться.

* * *

Крытый спортивный зал забронирован на двоих. Хоть я и приехала первой, другой учитель получает приоритет, потому что его дети младше. Я напоминаю себе: если тебе предоставили возможность выбора, всегда работай с младшей группой. И не надейся, что автоматическая система бронирования застрахована от человеческих ошибок.

Моя мама говорит, что, когда она была маленькой, в июне всегда обещали солнечную погоду. Она знает это наверняка, потому что ее день рождения приходится на июнь. Вы помните какая погода была в ваш день рождения? Нет? Во всяком случае, я на месте. Еще один дождливый июньский день, и я, насквозь промокшая, с группой десятилетних детей. Дождь их, похоже, совершенно не волнует, они получают настоящее удовольствие, играя в догонялки и тому подобное. Лично я не думаю, что детям нужны состязательные виды спорта – легкая атлетика, игры с мячом, плавание. Пока они бегают, это самое главное. Поддерживайте их активность полдня пять раз в неделю – здоровое тело, здоровый образ мышления и т. д., – и Национальная служба здравоохранения исправится. Почему понадобилось столько времени, чтобы это понять? Зачем пичкать детей знаниями, которые они никогда не будут применять во взрослой жизни?

Вообще, на прошлой неделе я читала в Интернете, что в прежние времена для большинства служащих единственным занятием, во время которого они испытывали повышенное сердцебиение, был секс. Только он и поддерживал в них жизнь. Вполне правдоподобно, потому что моя мама, которая до того, как выбрать среднюю зарплату, работала оператором колл-центра, всегда жалуется на обязательные упражнения. Она выполняет минимум телодвижений и начинает ныть, если занятие длится хотя бы на пять минут дольше. И нисколько не извиняется за свое недомогание. У нее нет чувства стыда. Она просто этого не замечает.

Что касается обучения ее возрастной группы, я избегаю таких занятий, как чумы.

Мое растяжение плеча вновь настойчиво напоминает о себе. Я не буду говорить об этом маме, когда приеду к ней на выходные. Она, как всегда, затянет свою песню о «фашизме фитнеса». В прошлые выходные она предупредила меня:

– Ты станешь инвалидом в течение десяти лет.

Ее коробит, когда я хожу в тренировочном костюме.

* * *

Я сажусь на автобус, направляющийся в сторону моего дома, и чувствую приятную усталость, а на экране новостей вспыхивает текст: «Выпуск новых вариантов референдума в полночь»! Начинается обратный отсчет по секундам. Ведущий сообщает последние новости:

– Завтра вечером, в 19:00 в первых дебатах в прямом эфире будут представлены лучшие общественные деятели прошлого года.

Вот здорово! Белинда из Бэрроу великолепна. Она говорит все как есть, не допуская грубостей, а Солихалл Пит может легко поднять настроение с помощью убойной шутки. Короче говоря, он весельчак. Надеюсь, на этой неделе будет более простой вопрос.

Когда автобус проезжает мимо моего дома, я забрасываю сумку за плечо и замечаю Роули. Он стоит за главными воротами здания, окруженный кучей коробок. Чувствуя себя измотанной, я выскальзываю через открывшуюся дверь и быстро иду к нему. Ничего не понимаю – он ни словом не упомянул о переезде. Я-то знаю, что он полуночный бродяга, но новый арендатор… Перспектива не из приятных. Когда я приближаюсь, он с нарочито беззаботным видом поднимает руку, и я восклицаю:

– Что? Что случилось?

Бросаю свою сумку рядом с кучей коробок, и он говорит:

– Я съезжаю. Меня выселили. Во всем здании происходят изменения. Остаются только трудящиеся.

– Это ужасно. – Я смотрю мимо него на три другие кучи коробок. – Судя по этому, ты не один переезжаешь.

– Думаю, мы первая партия переселенцев. Они запускают процесс.

Я не знаю, что сказать в ответ.

– По крайней мере, нам дали коробки для вещей, – добавляет он.

– Но куда ты поедешь?

– Пока нас размещают в общежитии в Нортумберленде. На побережье. Машина уже в пути. – Он быстро поворачивается и встречает мой взгляд. – Я… Я протолкнул под твою дверь записку. Думал, что успею уехать, перед тем как ты… – запинается он и быстро моргает.

– Не знала, что Жилищный отдел может сделать это без предупреждения, – выпаливаю я. – Мы за это не голосовали. Я имею в виду… они действительно должны консультироваться с людьми. – Мое сердцебиение учащается. – Роули, тебе не нужно жить в общежитии, с твоими текстами и…

– Смотри, она уже здесь, – говорит он, указывая на дорогу.

Все происходит слишком внезапно. Я дрожу.

– Пообещай мне, что заглянешь в гости, если окажешься в этих краях.

Он бросает на меня взгляд, в котором читается: «Вряд ли».

Подъезжает машина. На панели назначения высвечивается имя Роули. Он кладет ладонь рядом со своим именем. Дверь открывается.

– Давай помогу, – говорю я, поднимаю тяжеленную коробку и засовываю внутрь. На крышке коробки аккуратная надпись от руки: «Записные книжки и Документы».

Значит, он пытается продать свои песни.

– В этом переезде есть свои плюсы, – говорит он. – Я слышал, сельская местность просто потрясающая. Драматическая погода, бури.

– Да, ты еще напишешь свои лучшие песни. Я в этом уверена.

* * *

Я помахала ему на прощание, было грустно, и весь вечер чувствовала себя мрачно. До тех пор, пока в одиннадцать часов в мою дверь не постучалась Верити. Все еще одетая в ресторанную униформу, она извинилась за столь поздний визит и сказала, что заметила, что у меня все еще горит свет. Она вручила мне приглашение на празднование дня рождения своего ресторана и сказала: «Напитки бесплатно». Более того, она сообщила мне, что договорилась с одним официантом насчет ночной стирки, и они будут заниматься ею посменно, через неделю.

Все внезапно начало налаживаться. Я взяла из холодильника банку пива, чтобы это отпраздновать, и решила подождать до полуночи, желая узнать суть нового референдума.

Я рада, что так сделала, поскольку референдум оказался легким. Как гора с плеч. Мне не нужно будет смотреть дебаты на этой неделе.

Вариант первый: «Время обязательных упражнений для граждан, получающих среднюю заработную плату, должно быть увеличено на один час в неделю».

Вариант второй: «Время обязательных упражнений для граждан, получающих среднюю заработную плату, должно быть уменьшено на один час в неделю».

Как только объявили варианты, а в Интернете открылось голосование, я тут же выбрала первый вариант. В этот момент я представляю, как голосует Роули. Мой голос, его голос – первые две капли дождя. Это вызывает у меня улыбку. Мне приятно проявление солидарности с моим отсутствующим другом. Более того, теперь я понимаю его точку зрения. Потому что, приняв быстрое решение, избавилась от всего лишнего. Как минимум следующие семь дней я предоставлена своим собственным мыслям.

Э. Дж. Свифт

Рынок вымирающих животных

Добро пожаловать на наш эксклюзивный рынок, где вы найдете животные активы с поразительными возможностями. Наши поздравления с вашей рекомендацией.

Независимо от того, каким путем вы ее используете – с помощью перорального введения, трансдермального (внутрикожного) применения, ношения части вымирающего или почти вымирающего животного на коже или хранения ее у вашей кровати – эти возможности непрерывно умножаются. Как владельцу конечного актива вам может очень крупно повезти: вы можете достичь неожиданного процветания или обрести могущество в своей сфере влияния.

Рынок вымирающих животных занимается продажей исключительно тех товаров, изготовленных из животных, количество перечисленных видов которых уменьшилось до менее десяти особей в дикой среде. Пользуясь Рынком вымирающих животных, вы можете быть уверены, что приобретаете товар из категории «<10 диких особей»; никакое другое агентство такой гарантии не дает.

Для просмотра активов, находящихся в настоящее время на аукционе, перейдите на страницу «СПИСКИ». Начальные цены для активов «СВЕРХХИЩНИКИ» доступны по запросу.

* * *

Что бы вам там ни рассказывали, мы его не оставили.

Нечто, чтобы нам нравился этот парень, – честно говоря, он стал для нас геморроем, – но мы бы никогда его не бросили. Не потому ли вы пришли? Обычно это первое, что спрашивают люди. Да, я Джунайя Боумен, а кто же еще? В монахи меня пока не обратили.

Мои извинения. Я уже много раз это делал. Понимаю, вы проделали долгий путь, чтобы со мной встретиться. Здесь очень спокойно, возможно, вам понравится смена обстановки. А здешние виды, надо признать, действительно впечатляют. Но не обманывайтесь: все может измениться в мгновение ока. Завтра все то, что вы видите, может скрыться в тумане.

Но вы ведь пришли не за видами.

Значит, вы здесь из-за барсов. Вы знаете, что в Кыргызстане снежный барс – это священное животное, хранитель великих воинов? Эта роль подходит только для такого величественного существа. По вашему мнению, со всеми имеющимися в нашем распоряжении технологиями мы могли бы узнать о них больше, – но они до сих пор остаются самыми неуловимыми из больших кошек, точно горные призраки.

Прежде чем начать, позвольте мне хотя бы налить вам этого прекрасного чаю.

Это была обычная экспедиционная команда: я, Нихал и Симона. Я изучаю снежных барсов уже более тридцати лет, можно сказать, ветеран, хотя мы с Нихалом знакомы давно. Симона на десять лет моложе меня, она лучше разбирается в технологии беспилотников и анализе полученных данных. Мы составляем – и составляли тогда – хорошую команду. И должны были придерживаться этой стратегии. Гималаи – беспощадное место; последнее, чего можно пожелать – это застрять здесь с новичком. Слишком уж много способов есть умереть, и речь вовсе не о барсах.

Я полагаю, вы знаете, что экспедицию курировала компания отца Ксандра. Это давало нам основание полагаться на частное финансирование. Но когда мы потеряли чип, стоимость экспедиции взлетела до небес, и нам было никак не обойтись без помощи «Новых горизонтов», по крайней мере поначалу.

Я родился в тридцатые годы третьего тысячелетия, когда исследования показали неожиданный скачок популяции барсов. Скорее всего, исследователи просто начали лучше их отслеживать; тогда переломным моментом стало развитие программного обеспечения распознавания образов. Я вырос в непрерывно меняющемся мире. Каждую неделю возникало нечто новое: коралловые рифы, западная антарктическая ледниковая шапка, быстро распространяющиеся возбудители малярии или вирусы, появляющиеся из вечной мерзлоты. Биологи отмечали изменения в миграционных маршрутах, на которых в течение миллионов лет ничего подобного не происходило.

Объекты, расположенные в горах, двигаются медленнее, но все же смещение имеет место. За эти годы я видел, как отступают ледники Гималаев и поднимается граница леса. Тут же в дело вступают и фермеры со своими стадами, что приводит к дальнейшему конфликту между барсами и людьми. Из года в год кошек оттесняют все выше, к самым отдаленным и труднодоступным частям горного хребта.

Несмотря на это, до 2070 года все было не так плохо. Защита была надежной, коридор между двумя популяциями сохранялся, а тибетские монастыри добились больших успехов в своих программах сохранения хищников. Мы полагались на монахов в предоставлении новостей и надеялись отследить больше кошек. Сейчас странно думать об этом как о времени преобладающих оптимистических настроений, однако количество барсов продолжало уменьшаться. Именно эта эпидемия – вирус, вспыхнувший в Азии в 2071 году – окончательно решила их судьбу. Она оказала скверное влияние на голубых баранов, а для кошек вообще стала смертельной. Монахи начали находить их по всему горному хребту, мертвых или умирающих. Вирус воздействует на мозг, поэтому кошки теряли ориентацию и спускались на территорию, заселенную людьми, где и умирали.

В то время я повидал больше диких кошек, чем за двадцать лет работы. А браконьеры, несмотря на происходящий хаос, становились с каждым днем все наглее.

Я не думаю, что хоть одно правительственное учреждение может побороться с Рынком вымирающих животных. Сервер перемещается каждые несколько месяцев. Предложения появляются на сайте, когда количество снижается примерно до десяти особей в дикой природе. Сначала это были земноводные. За ними последовали рептилии и морские обитатели (не спрашивайте меня, каким образом эти люди «гарантируют» количество морских обитателей), затем появились млекопитающие. Я жил с ежедневным страхом увидеть на рынке снежных барсов. Видел сны, в которых данные моего сканера совпадали с отличительными знаками кошки, которую мы отметили. Видел висевшую на грязной стене шкуру барса, кровь из которой стекала в медицинскую посуду. Я просыпался в поту и лихорадочно набирал сайт рынка. Барсов не было. Обычный кошмар. Я говорил себе, что это никогда не станет реальностью. Снежный барс – культовая фигура; как и у многих сверххищников, его преимущество состояло в том, что он захватывал воображение публики. Оно, если не случится ничего из ряда вон выходящего, сохранит его в безопасности.

Я ошибался.

НОВАЯ ПОЗИЦИЯ* * * Pseudophryne corroboree

(Яркая ложная жаба) * * *

В дикой среде # <4

Полный образец. Золотисто-черная кожа.

Торги начинаются с 800 000 долларов США или эквивалентной суммы в другой валюте

Земноводные являются символом плодородия и славятся своими афродизиаковыми свойствами. Известно, что жаба приносит исключительную удачу в бизнесе.

Пятнадцать месяцев назад популяция снежного барса сократилась до пяти диких особей. Два самца, самка и два детеныша, которые, как мы полагали, родились от старшего самца. Его отравили браконьеры. Поскольку его чип еще был активным, нам удалось найти тело до того, как это сделали их подрядчики, что стало единственной удачей ужасного дня. Мы нашли самца на берегу реки под горой в такой позе, будто он пытался пить, возможно, желая облегчить боль своей затянувшейся агонии. Ночью выпал снег, и его мех покрылся изморозью. Теперь его навеки погасшие глаза не вырежут и не продадут – это все, что мы смогли для него сделать.

Мы с Нихалом не хотели терять ни минуты и решили отвезти оставшихся барсов в безопасное место на вертолете, но не смогли вовремя получить лицензию. Я не буду утомлять вас юридическими заморочками, связанными с перемещением вымирающих видов. Это сложный процесс. Все, что мы могли сделать, – это держать ситуацию под контролем и надеяться на безопасность наших чипов. Из-за катастрофической ситуации с популяцией барсов, несколько лет назад мы, наконец, получили возможность подключаться к Международной космической станции, поэтому сигналы наших чипов значительно стабилизировались. Если бы эти четыре барса могли продержаться какое-то время и если бы молодой самец не нашел детёнышей до того, как они вырастут, через пару лет самка была бы готова размножаться снова.

Младшего самца убили дротиками через два месяца – мы потом узнали, что наши камеры-ловушки были взломаны. Я не мог заставить себя зайти на рынок вымирающих животных, поэтому это сделала Симона. Они продали его мех, кости, когти и кровь. Глаза – пять миллионов за штуку. На какой-то бойне в подворотне эту красивую кошку расчленили, упаковали по частям и отправили в дома покупателей.

Глаза снежного барса очень бледные, и совсем не похожи на глаза других кошек. Я задавался вопросом, были ли они куплены вместе или по отдельности. Я спрашивал себя, кто их купил, и представлял себе, что может произойти, если я когда-нибудь встречу этого человека.

Последствия смерти самца не заставили себя ждать. Тайный агент предупредил нас, что нашу самку и ее двух детенышей рекламируют, предлагая баснословную награду за их поимку. Мы должны были добраться до них раньше других. С нашим подключением к МКС их поимка в теории выглядела простой: найти зверей по GPS, прилететь на вертолете, немного пройти пешком, выпустить пару дротиков и затем процедура восстановления. Мы все были готовы, но за два дня до вылета чип самки по непонятной причине отключился.

Нашей первой мыслью было – ее нашли браконьеры.

Даже не знаю, как описать отчаяние, охватившее нас той ночью. Мы каждую минуту обновляли страницу Рынка, боясь того, что можем найти. Никто из нас не мог уснуть. Каждый прошедший час был временной отсрочкой. У нас затеплилась слабая надежда, с течением ночи постепенно перераставшая в веру. Наша самка барса была жива. Мы просто не знали, где она. Мы вернулись к отслеживанию методами двадцатого века, разыскивая величайшего волшебника королевства животных.

Она будто знала, что мы идем за ней.

НОВАЯ ПОЗИЦИЯ* * * Squatina aculeata

(Обыкновенный морской ангел) * * *

В дикой среде # <3

Формальдегидный образец

Торги начинаются с 950 000 долларов США или эквивалентной суммы в другой валюте

Сохраненный морской ангел даст покупателю вечную защиту. Ангелы особенно эффективны против мстительных духов, прибрежных наводнений и смерти от воды.

Сделка с компанией «Новые горизонты» была простой: они возьмут на себя расходы на экспедицию при условии, что мы позволим мальчику Ксандру снять нелепый фильм в виртуальной реальности. Я надеялся, что эта возня надоест ему до конца первого же дня. Он мог бы забраться в один из монастырей и сидеть там, пока папа не заберет его на вертолете.

Предвзятое отношение? Хорошо, я поясню. Я был настроен против него задолго до нашей встречи. Ему не помогло и то, что он явился в чрезвычайно, баснословно дорогой экипировке. Внешне он вполне вписывался в образ исследователя, но ведь это был не более чем материал из плотных волокон. Его экипировка могла похвалиться последней косметической регенерацией клеток, но при этом отсутствовал крючок для захвата. Мы быстро обнаружили, что он не знает, как работать с обогревателем, а его камера будет замедлять нас, и расстояние, которое мы могли бы пройти за день, сократится.

Целью Ксандра было запечатлеть встречу с барсом в виртуальной реальности. От слова «встреча» мне стало как-то не по себе. Не поймите меня неправильно: фронт работы с природой и виртуальной реальностью был замечательным, можно было пользоваться экспериментами, впервые начатыми Аттенборо[11] еще в 2010-м. «Новые горизонты» не являются одной из таких компаний. «Новые горизонты» ориентируются на эмоции, порожденные страхом: их наиболее успешной франшизой является «Нападение акулы», а в мире, который лишь недавно руководствовался международным запретом на добычу акульих плавников, это красноречивее любых слов.

Моя антипатия, должно быть, была очевидна, потому что за ночь до того, как мы отправились в путь, Нихал отвел меня в сторону и посоветовал поумерить мое раздражение.

– Его фильм неуместен, – говорил он. – Мы отправляемся туда ради барсов и не можем позволить себе разозлить отца Ксандра. Во всяком случае, сомнительно, что малец сделает хоть пару удачных кадров, потому что, как только мы увидим кошек, тут же выпустим в них транквилизаторы.

Но я кипел от злости. Я сказал, что Ксандр будет подвергать риску всю экспедицию.

Нихал сказал, что понимает, почему я расстроен, но у нас нет выбора.

Он был прав. Мои эмоции не находили выхода, и я отыгрывался на этом идиоте.

Я посвятил свою жизнь работе со снежными барсами и вплотную столкнулся с их возможным исчезновением в дикой природе. У меня был, возможно, единственный шанс спасти их. Я ненавидел то, что нам предстояло сделать. Не каждое перемещение заканчивается успешно. Иногда животные не приживаются. Я верю, что можно умереть от тоски по родине.

Нихал всегда держался более прагматичных взглядов. «Однажды, – сказал он, – мы сможем заселить эти горы вновь». Он сказал, что наши барсы жертвуют собой ради всех пленных животных. Жертвуют своей свободой ради выживания генофонда. Но я видел поднимающуюся границу леса и тающие снежные покровы, и это не казалось мне прагматизмом – это было ужасное заблуждение.

В первый день друзья из «Новых горизонтов» подбросили нас на вертолете и выгрузили вместе с экипировкой на плато на высоте примерно 4 тысячи метров. До окраины известного ареала самки барса – около двух дней пути. Была ранняя осень, кусты можжевельника пестрели ягодами, а над заснеженными окружающими нас вершинами мерцало полуденное солнце. Глядя в небо, я заметил выразительный силуэт лениво парящего беркута. Наш маршрут предполагал многочисленные повороты и неожиданные находки. Мы составили график дежурств, чтобы присматривать за Ксандром, который мог невзначай уколоться иглой с транквилизатором.

Нихал, Симона и я привыкли к длительным периодам молчания, прерывавшимся лишь возгласами предостережения. Каждый из нас внимательно смотрел, куда ставит ногу, всматриваясь в то широкую, то становившуюся чрезвычайно узкой тропу, и остро ощущая присутствие своих спутников впереди или позади себя. В этом лабиринте гор я никогда не забываю, насколько мы хрупки. Все подвергается непрестанному испытанию: емкость легких, выносливость мышц и ясность ума.

Ксандр не умолкал.

Он хотел знать, сколько леопардов мы отметили. Как с этим управились. Могли ли мы стать свидетелями охоты или убийства. Как кошки убивают свою добычу и поедают ее, как быстро бегают, как высоко могут подняться. Нападали ли они когда-нибудь на нас.

Нихал пытался разрядить ситуацию, терпеливо объясняя Ксандру, что это не обычные леопарды, что они пугливее прочих хищников и гораздо более неуловимые. Можно было пройти в нескольких метрах от кошки, не заметив ее. По словам Нихала, снежные барсы могут жить на высоте почти 6 тысяч метров. Они способны перетаскивать свою добычу на почти вертикальный обрыв, зажимая в челюстях жертву в три раза больше, чем они сами. Они могут исчезнуть в промежутке между двумя ударами сердца. Барс может смотреть прямо на тебя, но ты, возможно, никогда его не увидишь. Ксандр слушал или притворялся, что слушает, но вопросы не прекращались. Насколько близко можно подобраться к барсу, чтобы тот не узнал, что мы рядом? Когда он ощутит наше присутствие? В какой момент это случится?

Вскоре он начал тяжело дышать и изо всех сил старался не отставать. Это было упущением Симоны. «Береги кислород», – сказала она ему.

Когда пришло время разбить лагерь, я чуть не заплакал от облегчения. Ксандр, к счастью, спал в своей собственной палатке, как и Нихал. Мы же с Симоной делили одну на двоих, как обычно делали, чтобы сэкономить на снаряжении. Ксандру не предлагали помощь, и, чтобы разбить палатку, ему потребовалось вдвое больше времени, чем всем остальным. Но ему нужно было учиться, иначе он не продержался бы в глуши и двух минут. После быстрого и скромного ужина, мы забрались в палатки устраиваться на ночь.

Симона заснула сразу, но я еще долго лежал в темноте, прислушиваясь к ее дыханию и созерцая тусклое свечение из палатки Ксандра. Он разряжал батарею своего планшета. В конце концов, свет погас. Но я продолжал лежать без сна, а в голове метались тревожные мысли о барсах. Только бы они спрятались, только бы были в безопасности! Нам нужна лишь капелька везения.

НОВАЯ ПОЗИЦИЯ* * * Abronia frosti

(Древесная Аллигаторовая Ящерица Фроста) * * *

В дикой природе # <5

Цвет кожи (голубая лазурь с черными вкраплениями),

Часть скелета (позвоночник / череп), сердце

Торги начинаются с 1 500 000 долларов США или эквивалентной суммы в другой валюте

Геральдическая регенерация ящериц. Ящерицы особенно ценятся за их способность приспосабливаться и преодолевать невзгоды и стойкость перед огромными трудностями. Сердца ящериц, как известно, излечивают смертельные болезни.

На следующее утро мы дошли до одной из камер-ловушек, вышедших из строя. Какое-то бесстрашное животное прокладывало себе путь. Мы спорили о том, следует ли снова подключать батареи. Симона считала, что стоит это сделать, Ксандр хватался за любую возможность, чтобы снять пару кадров для своего фильма, но мы с Нихалом были настороже. Что могли использовать мы, тем могли воспользоваться и браконьеры. Мы чувствовали, что наш лучший шанс состоял в том, чтобы уйти с радара, максимально использовать свои знания и стараться не афишировать наше присутствие охотникам или кошке.

В тот день мы поднялись еще на триста метров и к вечеру оказались прямо под снеговой линией, глубоко в царстве барсов. Белоснежные склоны гор, окружавшие нас, ярко выделялись на фоне бледного неба. В последние светлые часы перед закатом Симона выпустила нашего «воробушка», маленький беспилотник с узором в виде сетки, и проверяла по планшету наличие следов зверей или – если бы нам повезло – недавнего убийства. Ксандр заглянул ей через плечо, любопытствуя, но камера беспилотника отражала лишь скалы, лишайники и снег.

Температура в ту ночь упала до минус десяти. Мы с Симоной спали спиной к спине, стараясь согреть друг друга через спальные мешки. Я видел свечение планшета Ксандра, но в тот день слишком устал, чтобы бороться со сном.

На третий день мы воспрянули духом. Было ощущение, что у нас все получится: лагерь разбит, и теперь начиналась настоящая работа. Перед каждым из нас стояли свои задачи. Симона продолжала управлять беспилотниками, ища стада голубых баранов, рядом с которыми был шанс обнаружить и барса. На земле мы с Нихалом искали помет, мочу, хоть какие-нибудь признаки того, что самка проходила мимо камней-меток в этой местности. Мы работали с камерами-ловушками, придерживаясь монотонной, но методичной схемы. В течение первой недели нас не оставлял оптимизм, несмотря на то что камеры не показывали ничего, кроме случайного сурка или зайца. Энтузиазм Ксандра не ослабел, он снимал больше и болтал меньше, и казалось, что мы достигли разрядки напряженности. Нихал упорно заставлял его следовать нашим картам местности.

– Барсы напоминают солдат на линии дозора, – сказал он Ксандру. – Их обычные места обитания – горные хребты и старые речные русла. Они существа привычки.

Каждое утро мы вставали, растапливали кастрюли снега для нашей калорийной каши быстрого приготовления, делились планами действий и обещали себе, что сегодня наступит именно тот день.

Мы жили в этом базовом лагере четыре месяца.

Именно так я представлял себе съемки закаленных фотографов в предыдущем столетии, которые в течение нескольких недель и даже месяцев исследовали местность. Наши же преимущества состояли в том, что мы пользовались МКС и получали пищевые пайки с беспилотников «Новых горизонтов». Ксандру, как наименее привычному к климату, следовало постоянно напоминать о том, чтобы он носил защитные очки. Его нос и руки непрерывно щипал зимний холод. Я говорил все это Ксандру, но он не жаловался на тяжелые условия. Температура ночью упала до минус двадцати, и несколько дней мы просидели в лагере из-за метелей. Непогода сеяла в наших душах смуту. Мы начали сомневаться, что барс выжил.

Первые доказательства появились через сто дней после создания лагеря. Нихал, предпринявший четырехдневную одиночную вылазку, чтобы проверить самую дальнюю камеру-ловушку, обнаружил на камне-метке свежие царапины. Следы когтей были отчетливыми, равномерно распределенными, и ошибиться было невозможно. Мазок, взятый со скалы, дал нам образец мочи и временной интервал. Самка проходила здесь на прошлой неделе.

Нихал загрузил файлы с камеры на МКС, а мы, сидя в базовом лагере, ждали, пока Симона загрузит кадры на свой планшет. Мы с Ксандром топтались рядом, пока она просматривала кадры за последние две недели. Ловушку включили небольшие млекопитающие и случайно пролетавшая птица. Каждый новый образ вызывал всплеск разочарования. Я начал сомневаться в доказательствах Нихала.

На экране появился барс. Симона остановила кадр и запустила программу распознавания образов, но я уже знал, что это она, еще до того как программа подала звуковой сигнал. Мы смотрели, как на экране крадется самка. Ее движения были робкими, большие лапы осторожно ступали по земле. Не обращая внимания на камеру, она подошла к скале, подняла хвост и испражнилась. Через миг появился один из детенышей. Я услышал вдох, испущенный четырьмя парами легких.

Мы внимательно смотрели на экран. Мать и детеныш оставались в кадре в течение целой минуты, прежде чем двинуться дальше. Другого детеныша не было. Мы таращились на пустой пейзаж и ощущали опустошение, потерю. Но в этот момент появился второй маленький барс, следующий за ними.

Я попросил Симону воспроизвести кадры еще раз. Мой голос казался мне странным, жестким, я будто сдерживался, чтобы не заплакать и не закричать от облегчения. Мы посмотрели отснятый материал второй раз, третий. Мы могли смотреть его весь день.

Я взглянул на Ксандра. Он смотрел на планшет с выражением благоговейного страха. Я помню, как подумал, что, возможно, недооценил его.

Мы с Симоной обсудили наш следующий шаг. Кадры были отсняты три дня назад, и к тому времени, когда мы догнали бы Нихала, барсы могли опередить нас на пять дней. Шансы найти их были минимальны. У Ксандра таких сомнений не было, и он пошел готовить свое снаряжение для съемки фильма. Я смотрел, как он занимается своими делами, и спрашивал себя, возмущен ли я его оптимизмом или просто завидую.

После четырех месяцев бездействия я не мог поверить в то, что мы увидели. Но мне пришло в голову, что Ксандр мог, потому что верил в чудеса. Он и не задумывался прежде, что чудо предстанет перед ним в таком виде, что оно может не появиться снова, в этой ли экспедиции или в любой другой. То, что мы принялись за работу, было актом веры. В этом и заключалась проблема, подумал я: Ксандр хотел снять все крупным планом – вонючую слюну барса, удары тяжелого хвоста по снегу. Он хотел заполучить всю славу барса, а не ее призрак. Мне следовало сказать ему, что природа не такая, она никому не обязана и ничегошеньки ему не должна. Но я не думал, что он будет меня слушать.

Возможно, я все равно должен был сказать ему это. Возможно, должен был хотя бы попытаться.

НОВАЯ ПОЗИЦИЯ* * * Alcedo euryzona

(Яванский полосатогрудый зимородок) * * *

# <3 последняя размножающаяся пара

Два образца, полная таксидермия:

Красивое сине-оранжевое оперение

Торги начинаются с 2 млн долларов или эквивалентной суммы в другой валюте

Зимородки – символы процветания. Их синий цвет связан с историческими концепциями королевской власти. Известно, что активы зимородков приносят большие состояния в мирное время.

То, что я собираюсь рассказать вам, не входит в официальный отчет.

Мы переместили наш базовый лагерь, чтобы объединиться с Нихалом. Из-за преследующей нас метели поход был мучительным упражнением в глупости. Вместо того, чтобы испытать облегчение после прибытия, мы все легли спать в паршивом настроении, осознавая, что подвергли себя риску, и нервничали из-за того, что принесет утро.

Я проснулся ночью в полной уверенности, что на меня кто-то смотрит. Мое сердце колотилось, как будто я увидел кошмар, хотя я был уверен, что мне ничего не снилось. Медленно биение пульса в ушах стихло, и я услышал, как спокойно дышит спящая Симона. Ощущение, что на меня кто-то смотрит, не исчезало.

Выход из палатки ночью был исключительной мерой – на крайний случай во внешнем отсеке у нас имелась бутылка для справления малой нужды, – но я ни секунды не сомневался в том, что делаю. Я втиснулся во внешний отсек палатки, нащупал свое снаряжение и потянул его на себя так тихо, как мог. Мои глаза постепенно приспосабливались к темно-серому цвету, поэтому я знал, что небо вскоре должно посветлеть – темнота не была абсолютной.

Ружье-транквилизатор находилось на своем обычном месте. Очки ночного видения лежали рядом: я активировал инфракрасное излучение в качестве запасного варианта. Во внутреннем отсеке мягко светилось теплое тело Симоны. Я вышел из палатки и тихо стоял снаружи. Это была ночь, созданная специально для богов. Горы были такими же тихими и неподвижными, а небо таким же ясным, каким я видел его, когда мне было тридцать лет. По опыту я знал, что таким оно будет недолго. Я снял очки, обозревая купол из бледных шпилей гор, которые окружали наш лагерь и горделиво вздымались между мириадами звезд. У меня возникло искушение разбудить Ксандра, чтобы рассказать ему, что здесь стоит снимать. Через громоздкую арктическую экипировку я ощутил прохладу ночного воздуха, тело медленно приспосабливалось к холоду. Я вновь насторожился, поскольку возникло то самое чувство, что за мной наблюдают.

Я надел очки и проверил другие палатки. В красном свечении были различимы лежащие в своих спальных мешках Ксандр и Нихал.

Я прошел несколько метров по тропе. Если бы такой глупый поступок совершил Ксандр, я бы на него наорал. Да, стояла ясная ночь, но все могло измениться мгновенно, а в этих условиях человек мог умереть в десяти метрах от собственной палатки. Я продолжал идти, чувство слежки усиливалось с каждым шагом. Люди обычно в таких случаях говорят об интуиции. Монахи же настаивают на том, что все вещи связаны. Как бы вы это ни объясняли, я знал, что скоро что-то найду.

Барс ждал меня на повороте тропы. По другую ее сторону путь вел в ущелье.

Между нами было не более десяти метров – расстояние, которое барс способен преодолеть двумя прыжками. Ее тепловая метка была вспышкой в пустом мире. Очень медленно я выключил инфракрасное излучение. Теперь я мог все видеть отчетливо. Самка барса стояла ко мне спиной, но я не сомневался, что она знала о моем присутствии. Я видел широкий взмах хвоста, лапы, изгиб позвоночника, затылок с закругленными ушами, те знакомые розетки, которые сквозь очки ночного видения казались бледно-зелеными. Мне не нужен был алгоритм, чтобы сказать себе, что это она. Эти образцы были запечатлены в моей памяти.

«Ты жива», – подумал я.

Ты жива.

Никто из нас не двигался. Мне следовало, если не бояться, то, по крайней мере, держаться настороже. У барса был выбор: повернуться ко мне мордой или отступить. Если бы ее детеныши были рядом и она сочла меня угрозой, то могла бы напасть. Скорее, она ускользнула бы или застыла на месте, надеясь, что неподвижность сделает ее невидимой и я уйду. В моих руках было ружье-транквилизатор. Я поднял его. Звук, с каким зашелестела моя ветровка в темноте, обеспокоил меня. Я легко мог ее подстрелить. Это была прекрасная возможность; ее детеныши должны быть где-то неподалеку. Хвост самки чуть дернулся. Я должен был действовать. Это единственный предоставленный нам шанс. В любой момент она могла повернуться. В любой момент она могла побежать. Мой палец опустился на спусковой крючок.

Самка барса подняла большую лапу, застыв в нерешительности. Лапа опустилась. Она прижалась к земле и начала уползать, скользя животом по снегу. Мой палец оставался на курке. У меня все еще был шанс. В течение нескольких секунд я мог выстрелить. Руки замерзли, но цель моя была совсем рядом, я знал, что не промахнусь.

Я не выстрелил.

Я наблюдал, как она отползает. В ту удивительно ясную ночь она так быстро и проникновенно погрузилась в свою среду, что я не могу сказать вам, в какой момент видел шерсть, а в какой смотрел на голые скалы и снег. После того, как она ушла, холод пронзил меня тысячей иголок. Я внезапно ощутил покалывание в ногах, руки начали неметь. Я все так же стоял, ошеломленный тем, что сделал, или, точнее, тем, чего не сделал. Наконец, развернулся и поспешил назад в лагерь.

Кто-то произнес мое имя.

Это был Ксандр. Я опустил голову, полностью погрузившись в то, что видел, и даже в очках не заметил его приближение. Он отступил, подняв руки в знак извинения, что напугал меня. Он спросил, слышал ли я что-нибудь, потому что ему казалось, что он слышал. Я сказал ему, что осмотрел местность. Ему не о чем беспокоиться.

Его взгляд упал на ружье-транквилизатор, зажатое у меня под мышкой. Он никак это не прокомментировал. Я сказал ему вернуться в тепло палатки, что и сам намеревался сделать.

Я подождал, пока Ксандр скроется в безопасной палатке, прежде чем вернуться в свою. Осторожно положив очки и ружье у входа, я втиснулся в спальный отсек. В своем спальном мешке пошевелилась, но не проснулась Симона.

Я думал разбудить ее и Нихала и рассказать им, что видел. Если бы мы немедленно собрались, то могли бы отследить самку барса с ее детенышами. Я думал о барсах в зеленом храме, о двух детенышах, которые могли вырасти в безопасных условиях, о тройном проблеске надежды на будущее. Я думал о барсах в неволе. О барсах на Рынке вымирающих животных. Я вспоминал, как самка растворяется в ночи, и знал, что никогда не смогу ее предать.

Я скользнул в свой спальный мешок и закрыл глаза.

Утром палатка Ксандра была пуста.

НОВАЯ ПОЗИЦИЯ* * * Panthera tigris sumatrae

(Суматранский тигр) * * *

В дикой среде # <1

Шкура только по частному запросу

Лекарственные средства: кровь, частички костей, включая плечевые кости, когти, хвост, глазные яблоки

Части тигра известны своими целебными свойствами. Тигры также являются смотрителями над злыми духами, а их активы обладают уникальной способностью поглощать и уничтожать этих духов или призраков.

На поиски Ксандра его отец бросил все, что имел: были организованы спасательные работы, летали воздушные машины скорой помощи, подключилась вневедомственная охрана, парили десятки беспилотников, работали опытные исследователи и альпинисты. Всем, кто знал эту местность, «Новые горизонты» обещали вознаграждение. Поиск продолжался несколько месяцев.

Я сказал Нихалу и Симоне правду: я видел Ксандра, когда обходил дозором лагерь, и подождал, пока он не вернется в свою палатку. Я специально включил защитные очки, чтобы проверить, что он вошел внутрь. Я не рассказал им о том, что еще видел той ночью, как и о том, что у меня было ружье.

Никаких следов Ксандра найдено не было. Ни клочка одежды, ни обломка камеры. Гималаи полностью его уничтожили. Для отца Ксандра это, должно быть, стало самой тяжелой новостью – осознание того, что горы не выдают своих секретов, не склоняются ни к чьей воле. Мы трое помогали чем могли. Нихал и Симона считали, что, несмотря на то что для поисков Ксандра применялись все технологии, мы так же обязаны искать кошек. Я не дал им никаких оснований полагать иначе.

Я не знаю, что случилось с Ксандром. Все, что мне известно – это то, что в какой-то момент ночи он покинул палатку и больше не вернулся. Он взял камеру, но оставил устройство отслеживания. Смею предположить, что он искал барса.

Дело, как всегда, приняло печальный оборот. Обвинения, домыслы. «Новые горизонты» больше не хотели иметь ничего общего с барсами или с нами. Ходили разговоры о том, что отец Ксандра намерен с нами судиться. Нихал и Симона вернулись на научно-исследовательскую базу в Индии, но я остался. Я не планировал так долго здесь оставаться, но чем больше времени проходит, тем страшнее перспектива ухода. Как бы сказать? Укоренился, благодарю вас.

Вот вам и вопрос. Panthera uncia, снежный барс. Подойдет ли ему это имя, когда исчезнет снег? Я знаю, это трудно представить, но однажды эту необычайную панораму снежных вершин заменят голые скалы. Самые высокие точки гор зарастут лишайниками и мхом. Пройдут десятилетия, может быть, даже века, но это произойдет. И смогу ли я не удивляться, если мои барсы проживут так долго, если они останутся такими же или станут немного другими, будучи отделенными от среды обитания, в которой эволюционировали? Смогут ли они размножаться, встретившись с обычными леопардами? Будут ли их лапы и хвосты уменьшаться, и станет ли их шерсть золотистой? Или же они сделаются настоящими призраками гор: символом того, что мы некогда имели, и того, что могли бы сохранить.

Я не ожидаю, что снова увижу снежного барса в дикой природе. Монахи посоветовали бы принять это, возможно, сказали бы, что достаточно знать, что они где-то там. Это истина мира природы: невообразимые чудеса существуют только за пределами нашей жизни. Большинство из нас испытывают это чувство только с помощью фильма или виртуальной реальности, хотя желание защитить или сохранить остается. Барсы научили меня, что очень редко все бывает простым.

Я вижу, вы допили свой чай. Не возражаете, если я вас оставлю? В это время дня я обычно выхожу на прогулку. Или же, если хотите, составьте мне компанию, но вы понимаете, что я не могу обещать, что мы что-нибудь найдем.

Я выхожу искать их каждый день, а когда возвращаюсь в монастырь, проверяю Рынок вымирающих животных. Попадаются регулярные рекламные тезисы от браконьеров. С каждой новой позицией я чувствую тяжесть ответственности, словно задыхаюсь под снегом, и мне интересно, смогу ли я когда-либо простить себя за то, что не сделал. Но тезисы всегда оказываются фальшивкой. Поэтому я продолжаю поиски.

Благодарим вас за посещение Рынка вымирающих животных – мы надеемся, вы нашли то, что искали. Перед тем, как выйти, убедитесь, что вы подписались на наши оповещения про НОВЫЕ ПОЗИЦИИ. Помните: если что-то исчезло, оно исчезло навсегда!

Оливер Лангмид

Glitterati

Среда. Или это был вторник?

– Дорогая?

– Да, любовь моя?

– Сегодня среда или вторник?

– Сегодня вторник.

– Разве вторник был не вчера?

– Нет, дорогой. Вчера у нас был понедельник. Я точно помню, что был понедельник, потому что Габриель была одета в синее платье «Савинчай» с блестками, которое она носит только по понедельникам, потому что носить «Савинчай» в любой другой день недели было бы немыслимо.

Что ж, все разъяснилось.

Симоне поднял голову с розового кожаного шезлонга.

Прошлой ночью было выпито немереное количество коктейлей, в результате чего головная боль теперь угрожала его обычно безупречному равновесию. Он подошел к позолоченному комоду «Маншодруа», который использовал только по вторникам, и очень удивился, увидев, что его обычная доза обезболивающих исчезла.

– Дорогая! – воскликнул он.

– Что случилось, Симоне?

– Мои лекарства пропали!

– Ты смотрел в комоде «Маншодруа»?

– Я открыл тот самый ящик, в котором хранится моя вторничная доза, но он пуст. Может быть, ты их случайно взяла?

– Нет, конечно.

– И ты абсолютно уверена, что сегодня именно вторник?

– Даже не сомневайся, милый мой Симоне. Я только что вспомнила, что вчера вечером Гэлвин был одет в свой красный костюм от «Кростэй», который он носит только по понедельникам, потому что, как известно, красный «Кростэй» – это наслаждение, которое надлежит испытывать только в первый день недели. Я абсолютно, на сто процентов уверена, что сегодня вторник. Может быть, ты переложил свое лекарство?

– Ну, – неуверенно сказал Симоне, – возможно. Я мало что помню с прошлой ночи.

– Возьми те лекарства, которые мы отложили в верхний левый шкафчик гостевого гардероба. И начинай собираться. Тебе через два часа на работу, и будет просто ужасно, если ты не опоздаешь.

Это было правдой. Во вторник, если бы Симоне не пришел на работу на двадцать минут позже, об этом гудел бы весь офис. Симоне быстро бросился в гостевую спальню и отыскал в гардеробе запасные обезболивающие. В ванной для гостей он рассыпал белый порошок по сияющей поверхности хромированной раковины и втянул его за одну понюшку. Наркотики ворвались в мозг, головная боль начала отступать.

– Великолепно, – сказал он своему взъерошенному отражению. – Просто замечательно.

Сегодня вторник, что означало, что на работу следует явиться в белом. Симоне обыскал гардеробные и вытащил свои белые костюмы. Первый, облегающий вариант от «Месср Месср», второй, более свободный, но со вкусом отделанный вариант от «Сейнт Дарсингтон» и, наконец, его абсолютно новый белый костюм, сшитый из недавно изобретенного метаматериала, наполненного светоизлучающими микросветодиодами от «Карпа Фишш», самый что ни на есть пик моды. Чувствуя себя все так же неважно, Симоне остановился на элегантном костюме от «Месср Месср», разложил его на кресле и приступил к работе над лицом.

Вторник был бледным днем, что подразумевало тщательное подчеркивание скул. Он начал с трехкомпонентного состава для умывания «Каррат» и намазался увлажняющим кремом «Стринэм», прежде чем смыть все это водой с температурой 36,6 °C, очищенной и доведенной до совершенства «Дрэсингтон Лорд». Затем он перешел к основе под макияж «Флейстей», наложил ее набором изумительно мягких кисточек «Каррат» и закончил слоем пудры «Флейстей» цвета слоновой кости. Напудрившись, он смешал свои серые румяна «Стринэм» и начал с особой тщательностью прослеживать очертания лица, щедро накладывая тени на кожу под скулами. Затем, как только скулы обрели поистине изумительную четкость, он начал менять форму глаз своей коллекцией дополняющих подводок и теней для век «Драмаскил», пока они не оказались точно в центре его лица. Запустив пальцы в набор накладных ресниц «Драмаскил», он выбрал ослепительно белую пару, покрытую совершенно черным порошком, и изящно прикрепил их к векам, используя мягкий клей для накладных ресниц «Драмаскил». Нанеся небольшое количество превосходной туши «Стринэм», он подчеркнул выразительность глаз. Наконец, для контраста с идеально отбеленными зубами, он нанес светло-серую помаду «Селесил» и выровнял ее черным карандашом для губ «Селесил», чтобы придать рту определенную четкость.

Надув щеки, чтобы убедиться в том, что все в порядке, Симоне закрепил макияж фиксатором «Грантис Грато», щедро распылив его для пущей надежности.

Закончив с лицом, Симоне надел костюм от «Месср Месср» и завязал галстук.

Уже два сорок пять? Симоне метнулся в коридор, послал воздушный поцелуй жене и остановился перед зеркалом, которое было обрамлено яркими лампочками, чтобы выявлять мельчайшее несовершенство смотрящего в него человека. Чувствуя удовлетворение от проделанных манипуляций, он ушел на работу.

* * *

К сожалению, путь Симоне на работу пролегал над улицами пригорода, где жили бедные немодные.

Через окна безупречного железнодорожного вибровагона открывался вид на глубины внизу, где дома были построены всего лишь ради практичности, а не согласно последним веяниям дизайна. По мнению Симоне, они выглядели как ужасные пародии компоновки, куда поступали некоторые из самых дешевых предметов его одежды. Симоне смотрел вниз на пригород, презрительно кривя рот.

Уродливые, немытые массы без маникюра. Немодные.

Ему было больно видеть их там, бесцельно кружащих и не понимающих, до чего же они ужасны; насколько же неразвиты их эстетические чувства, что они едва могли осознать свою собственную отвратительность. Подумать только, они выполняли настоящую работу! Подумать только, они использовали такие штуки, как лопаты, гаечные ключи и дрели! Симоне вздрогнул, но не смог отвести взгляд. Его полностью охватил ужас увиденного.

Уму непостижимо, что такие люди существовали совсем рядом.

Вагон проскользнул через туннель, и внезапно они оказались там, в самом сердце ужаса, где за неукрашенными заборами ковыляли немодные. Если бы Симоне не удалил в свое время носослезные каналы, он бы заплакал. Сжимая руки в кулаки, он наблюдал, как они проходили мимо, натыкаясь друг на друга, улыбаясь своими уродливыми, ненакрашенными губами, с открытыми ртами и вожделением в не подведенных глазах глядя на проносящийся мимо вибровагон и на его пассажиров – прекрасную glitterati.[12]

Подумать только, что они одного и того же вида. Это в голове не укладывалось.

Симоне втайне надеялся, что все немодные скоро заболеют и умрут. Конечно, такие мысли были немодными. Последние веяния диктовали жалость к уродству, и эта благотворительность в виде списанных вещей прошлого сезона была признаком хорошего тона. Но Симоне только сказал, что отправил свои старые вещи немодным. На самом деле он сжег их. Сама мысль о том, что его списанные костюмы касаются кожи любого из этих слабоумных с ослабленным эстетизмом, вызывала у него дурноту.

Симоне пребывал в таком ужасе, что едва заметил, что железнодорожный вибровагон остановился. Он выходил последним.

Впереди высилась огромная кристаллизованная башня компании «Тремптор», и сердце Симоне забилось быстрее. Площадь была застроена эстетически прекрасными офисами, но ни один из них не мог сравниться с могучей красотой башни «Тремптор». Казалось, работа в ней ведется на Небесах – рифленые стеклянные цилиндры, делающие все здание похожим на огромный небесный орга́н, всегда заставляли его улыбаться. Конечно, улыбаясь, он был очень осторожен. Улыбка попросту испортила бы его макияж, а он еще даже не вошел внутрь.

Он посмотрел на часы. Опоздал ровно на двадцать минут.

Отлично.

У парадного входа выстроилась очередь и, взглянув на нее, Симоне почувствовал, как его сердце замерло. Каждый мужчина и каждая женщина в очереди были одеты в фиолетовые наряды.

Что это могло означать? Неужели он пропустил выпуск одного из 116 различных журналов моды, на которые был подписан? Изящно прижав руку к груди, Симоне почувствовал необходимость бежать – он должен вернуться домой прямо сейчас и притвориться больным. Но было слишком поздно. Он уже оказался в очереди. А за ним…

Симоне рискнул оглянуться. Идеально накрашенные открытые рты и широко распахнутые глаза. В них застыл ужас.

Возможно, это была шутка, и все в башне «Тремптор» в ней участвовали. Может быть, если он подключится к розыгрышу, все будут хлопать и смеяться, и он будет смеяться вместе с ними. И все они будут пить шампанское и годы спустя вспоминать о том, насколько восхитительной получилась шутка.

Очередь медленно продвинулась вперед. Наступил черед Симоне.

Приняв свою лучшую позу, Симоне шагнул внутрь.

Абсолютная тишина. Ладони в положение полухлопка застыли в воздухе. Перед ним разверзлась бесконечно длинная красная дорожка, но он продолжал горделиво шествовать, поджав губы. Ни одной вспышки фотоаппарата. Но там, дальше, наконец, его спасение: ступени, ведущие от входной дорожки к лифтам. Несколько последних метров ему хотелось пробежать, но в башне «Тремптор» с момента ее строительства не было пролито еще ни одной капли пота, и он, разумеется, не станет первым отступником, осквернившим святую землю.

В лифте Симоне дрожащим пальцем нажал кнопку десятого этажа. Все вокруг него были в фиолетовом. Они продолжали смотреть на него, но он не поднимал глаз, уставившись в со вкусом оформленный коврик.

Наконец лифт поднялся на десятый этаж.

Симоне быстро сделал последние несколько шагов в свой офис и закрыл дверь. Он кристаллизовал стены так, чтобы утратили свою непрозрачность, и сел за трехуровневый стол.

Что могло случиться? Что пошло не так? Разве что… Глаза Симоне широко распахнулись.

Что, если сегодня не вторник? Что, если на самом деле среда?

Последствия были невыносимыми. Должен ли он провести весь день немодным? Одетым во все белое, когда в среду носить один цвет считается крайней бестактностью? Но что он может сделать? Допустим, позвонит своей жене и заставит ее принести запасной костюм. Но что делать с лицом? Фиксатор «Грантис Грато» уже нанесен. Его макияж сохранит стойкость как минимум в течение следующих восьми часов.

Симоне решил весь день прятаться в офисе. Если кто-то постучит, он скажет, что у него совещание. В конце концов, это его работа. Фактически, в башне «Тремптор» с момента ее создания ни одного совещания не проводилось, но участие в совещании в качестве оправдания следовало считать вежливым тоном.

В офисе Симоне не было ничего по-настоящему полезного и необходимого. Чтобы потянуть время, ему придется проявить творческий подход. В офисе имелись искусно сложенные стопки чистой бумаги и эстетически привлекательные башни электронного оборудования, – Симоне понятия не имел, как его использовать. В конце концов, никто из башни «Тремптор» не выполнял никакой работы. Это было бы отвратительным использованием разума. Реальная работа предназначалась для ужасных немодных, обделенных интеллектом.

Симоне глубоко вздохнул. Все будет в порядке. Весь день он проведет за чтением журналов. Вытащив из своего рабочего стола последний выпуск «Искусства джентльмена», он приступил к чтению, любуясь моделями, одетыми в лучшие авангардные наряды, и, наконец, начал понемногу расслабляться. Все будет хорошо. В конце концов, его видели только несколько человек. Завтра он переведет это в шутку. Они все будут вспоминать этот эпизод со смехом, попивая шампанское, и это будет лишь забавным анекдотом.

В дверь постучали.

– Симоне? – Это был Дарлингтон.

– У меня совещание! – крикнул он, прячась за журналом.

– Но, Симоне, вы просто обязаны выйти! Здесь Тревор Тремптор. Он пришел к нам.

Какой ужас! Симоне совсем забыл об этом. Сегодня был тот день, когда Тревор Тремптор, икона моды и глава компании «Тремптор», собирался пообщаться с теми, кто находился на десятом этаже его башни. Симоне сгорал от стыда. Это позор перед всей компанией. Хуже того – это может означать понижение в должности.

Дрожа, Симоне вышел в коридор и остановился перед дверью.

Все остальные выстроились в фиолетовую линию. Симоне обожгли десятки взглядов, раздались вздохи. Одноцвет? В среду? Просто возмутительно!

И вот появился Тревор Тремптор, тотчас же принявшийся целовать воздух у щеки каждого из своих сотрудников и говорить небольшие комплименты. Все слегка смущались и старались принять торжественную позу. Сам Тревор был Адонисом – он настолько невероятно выглядел, что у Симоне жгло глаза. Существовал ли когда-либо более модный человек? Симоне хотелось спрятаться под ковер.

Наконец Тревор Тремптор подошел к Симоне. Наступило долгое молчание. Все затаили дыхание.

– Симоне… – осторожно сказал Тревор, но Симоне не решился встретить его взгляд. Он опустил голову, стыдясь своего наряда. Он знал, что всех подвел. – Симоне… – снова сказал Тревор, и Симоне закрыл глаза, ожидая, когда опустится нож гильотины. – Это… потрясающе.

* * *

Остальная часть дня прошла в бравурном, нескончаемом, великолепном вихре.

Симоне водили не только на одиннадцатый этаж, но и выше, вплоть до девятнадцатого, где работали одни из самых красивых людей в компании. Офисы ослепляли множеством готовых скульптур и сложной архитектоникой бесполезного электронного оборудования. Даже чистая бумага здесь была высшего качества – кремово-белая, с логотипом «Тремптор» этого месяца.

Все аплодировали ему, и со всех сторон он был окружен замечательными модниками, каждый из которых хвалил его за смелость.

– Одноцвет в среду? – говорили они. – Это просто невероятно! Неслыханно. Это так диверсивно. Иронично, и одновременно метко.

Пройдясь по офисам, Симоне был ошеломлен. Мозг словно кипел. В сравнении с людьми с 19-го этажа обитатели десятого напоминали хнычущих уродов, но теперь Симоне понял, что именно здесь он сможет в полной мере реализовать свой потенциал – здесь его место, здесь он станет истинным новатором в искусстве моды. До этого дня он не считал себя способным на такое, но теперь, когда он оказался здесь, это было очевидно.

После работы все угощали его напитками в барах. Под неоновыми огнями Симоне почувствовал сияющим неоном себя самого. Он осушал бесконечные бутылки шампанского и красивые коктейли «Радуга» и вдыхал столько белого порошка, что ему казалось, что он дышит наркотиками, а не воздухом. Он чувствовал себя на вершине мира. Он был великолепен и знал это. Все похлопывали его по спине, называли замечательным модником, засыпали своими визитками, и не менее трех журналов намеревались поместить его фото на обложку.

В кружащемся, пенистом состоянии абсолютной эйфории Симоне погрузился в неон. Впервые в жизни ему казалось, что он действительно знает, что по-настоящему прекрасен.

* * *

Проснувшись, Симоне все еще пребывал на седьмом небе от счастья.

– Дорогая! Ты слышала о моем повышении?

– Я все слышала, Симоне! Но у нас нет времени на болтовню. Тебе нужно собираться на работу. В конце концов, сегодня четверг, ты должен явиться на десять минут раньше.

Конечно, она была права. Но что-то в кипящем мозгу Симоне противилось этому. Что-то случилось с ним. Что-то безвозвратно изменилось.

Он раскинулся на розовом шезлонге, чувствуя себя красивой бабочкой, вырвавшейся из своего уродливого кокона. Сегодняшний день он считал первым днем своей жизни, когда он был действительно модным. Сегодня он снова осмелится сопротивляться тренду. Он покажет им всем, насколько великолепен.

И только что промелькнул его первый момент вдохновения, любезно предоставленный его женой. Он не придет раньше и не опоздает. Симоне приедет на работу вовремя.

Но что надеть? Что надеть?

В четверг все обычно одевались в цветное: одежду органического зеленого, блестящего желтого, а также всех цветов радуги. В мире моды это был день, посвященный жизни. Но теперь Симоне был виртуозом моды, и знал, что должен это показать. Он должен доказать им всем, что достоин девятнадцатого этажа башни «Тремптор».

Значит, смерть! Он будет плевать в лицо жизни, и все будут любить его за это.

Серый. Он должен одеться в серое. Он распахнул двери своих выходных гардеробов и провел руками по костюмам, прежде чем подойти к серой секции. В шкафу висел его любимый костюм от «Саркросс» – актуальная классика – и плотный неуклюжий наряд от «Редрад», который требовалось носить только в третье воскресенье каждого месяца. Оставив их без внимания, Симоне открыл коробки, в которых лежал его серо-серый костюм от Дэна Шопена, который он берег для особого случая. Он был сшит из экспериментального материала, считавшегося способным максимально подчеркнуть самый скучный, наименее яркий оттенок, который только можно себе вообразить.

Он станет противоположностью жизни. Он будет пустотой смерти.

Но как же лицо? Что ему сделать?

Симоне опустошал свои шкафы, лихорадочно ища что-нибудь серое. Но ничего из этого не подходило. Как он собирался представлять собой абсолютное ничто, используя лишь какую-то жалкую подводку для глаз? Или пару накладных ресниц? Или серую помаду? Дрожа от разочарования, он швырял пудры в стену и разбивал стеклянные бутылочки.

– Симоне? – послышался голос его жены. – Что происходит?

– Я просто должен… – прошипел он, размышляя.

Но тут накатил еще один момент вдохновения. Стены в бассейне перекрашивают в оттенки серого. В обычных обстоятельствах Симоне, разумеется, избегал бы немодных, пока они работают, – его бы стошнило от того, что он видит их так близко, – но сегодня он обязан быть храбрым. Он предстанет перед ними ради своего искусства.

Пробежав по коридорам, Симоне распахнул двери в бассейн. В недокрашенных стенах отражалась вода, а на него с изумлением смотрела дюжина пар ненакрашенных глаз. Симоне ненавидел их. Его захлестывали волны ненависти. Но он упорно продолжал свое дело. Он пробормотал им какую-то бессмыслицу и схватил ведро с краской.

Сбоку было написано: «ОСТОРОЖНО. ТОКСИЧНЫЕ ИСПАРЕНИЯ».

Симоне опрокинул ведро над головой. Краска была холодной, и несколько струек потекли по шее, но попавшие в нос испарения сделали его уверенным в себе.

Вернувшись к своему зеркалу, он увидел, что поступил правильно. Его кожа была совершенно серой. Великолепно. Он усмехнулся, и белизна зубов чуть ли не шокировала его. Они были недостаточно хороши! Погрузив пальцы в по-прежнему покрывавшую его шею краску, он замазывал белый цвет, пока тот не потемнел. Затем окунул в краску руки. Серая кожа, серые зубы, все серое. Останутся одни лишь глаза – дикие, всегда бдительные глаза смерти.

В завершение образа Симоне надел костюм от Дэна Шопена.

Серое ничто: смерть. Он был готов встретиться с ними.

Он вошел в гардеробную своей жены, и с губ его сорвался смех.

– Я готов! – закричал он.

Ее глаза расширились, и она вскрикнула, но Симоне не обратил на это внимания. Он знал, что прекрасен. Даже когда она упала в обморок, он поцеловал воздух у ее щеки и побежал к двери, постукивая по измазанным краской часам. Если он уедет сейчас, то будет на работе как раз вовремя. Как и планировалось. Он уже слышал, как в ушах гремят аплодисменты.

* * *

Железнодорожный вибровагон был пуст, поскольку все остальные прибыли на работу раньше.

Симоне почувствовал нарастающее изнутри волнение. Или, может, это была болезнь? Трудно сказать. В носу пощипывало от испарений покрывающей его лицо краски, а ее пузырьки, бороздящие просторы мозга, были не серыми, а неоновыми, как сполохи в клубах дыма прошлой ночи.

Когда вагон проходил над пригородами, где в изношенных ботинках бродили уроды, изо рта Симоне вырвалась струя ярко-розовой рвоты, забрызгавшая окно. Вместо того, чтобы отвести взгляд, Симоне залюбовался ею. Сквозь призму его розовой рвоты тусклое царство немодных внизу казалось красивым. Внезапно обычные образы стали органичными, округлыми, усиленными кусочками непереваренной пищи, а уроды походили теперь на блестящих розовых жуков, их неопрятные черты приобрели яркость.

«Но, конечно, так и должно было произойти», – подумал Симоне. Он становился настолько модным, что даже его испражнение делало мир прекрасным.

Проехав пригороды, вагон плавно двигался мимо улиц, где шли немодные. Из серых губ Симоне величаво выстрелила еще одна струйка рвоты, брызнув по окнам, – на этот раз ярко-оранжевая. «Не за что», – сказал он уродам, любуясь тем, как пятна красного цвета на оранжевом фоне создают красивые калейдоскопические завитки, скрывающие их безобразность.

К тому времени, когда вагон остановился, Симоне чувствовал эйфорию. Выйдя со станции, он увидел плывущую перед глазами башню «Тремптор», словно она была развевающимся на ветру флагом. Он глубоко вдохнул изрядную долю испарений краски, и его эйфория усилилась, убивая остатки сомнений, все еще витавшие где-то на заднем плане. Боль внутри становилась все сильнее, но, конечно, это была не настоящая боль. Это всего лишь превращение – его превращение из модника десятого этажа в новатора и икону стиля этажа девятнадцатого.

Схватившись руками за воротник, чтобы удерживать ровную осанку, Симоне зашагал к входу в Башню. Очереди не было. Сегодня он приехал последним. Но это было прекрасно, идеально – так все они имеют возможность оценить его потрясающую воображение смелость.

Открыв двери, он чванливо двинулся по красной дорожке, виляя бедрами. Ковер под ногами опасно сворачивался, но он продолжал шагать. Аплодисментов, как и вспышек фотоаппаратов, приветствовавших его, не было, ну так что же? Симоне понимал, что его аудитория слишком испугана, чтобы как-то отреагировать. Он посмотрел по сторонам и увидел, как представители прессы в обмороке падают со своих стульев, словно их внезапно оставила жизнь.

– Сегодня, – объявил он, широко разводя руки, – я сама смерть!

Откуда-то раздался крик. Симоне героически спрыгнул с красной дорожки, упал на колени и вновь поднялся на ноги. Крик не прекращался. Перед его глазами кружился весь вестибюль, как будто в здании разбушевался вихрь, а он был его центром и не мог обнаружить источник шума. Только когда ему удалось вызвать лифт, он понял, что крик вырывался из его собственной груди. Он позволил себе немного продлить этот момент – без сомнения, он таким образом выкрикивал остатки своего уродства, – а затем резко вдохнул носом. Испарения краски попали в мозг, и все внезапно перестало вращаться.

Лифт тем временем все поднимался, и Симоне почувствовал сильный зуд в лопатках. Слегка почесав там, он нащупал пару странных шишек и на мгновение забеспокоился, что произошло нечто ужасно неправильное. Глубоко вдохнув, он обуздал это беспокойство, успокаивая мысли и напоминая себе, что это лишь очередная стадия его превращения. Становясь смертью, он становился искусством.

Когда лифт подошел к девятнадцатому этажу, ноги Симоне больше не слушались. Двери распахнулись, и изо рта извергнулась струя красной рвоты, заляпав ослепительно белый ковер. Пока Симоне тащился к дальнему конференц-залу, из дверей офисов выглядывала дюжина ярко раскрашенных лиц. Когда он проходил мимо, его коллеги падали в обморок – несомненно, от зависти, – а он смеялся над ними. Симоне смеялся над их клоунскими лицами, созданными для поклонения жизни. Он был смертью! Среди них!

Тот факт, что он больше не мог ходить, был прекрасен, потому что теперь Симоне понимал, что за шишки выросли у него на спине. Потому что ему незачем больше ходить. Его превращение приблизилось к завершению – он станет яркой серой бабочкой смерти. Внутренности пронзала резкая, кинжальная боль, которая, как он знал, была последним мучением перед его метаморфозой, и он усмехнулся, сплевывая кровь сквозь зубы.

Держась за стол для совещаний, Симоне дотащился до кресла и уселся, ожидая своей паствы. Он знал, все они будут ему поклоняться. Поклоняться как самому модному человеку на земле, который когда-либо удостаивал их своим присутствием. Ибо он знал теперь, что его трансформация была алхимической, что он сбрасывал с себя человеческий облик и становился истинным Воплощением Моды.

Где-то слышался шум, но Симоне не мог понять, происходило ли это в его голове или нет. Комната вращалась, размывалась, становилась нереальной, а затем внезапно остановилась. В дверях появились лица, и среди них был Тревор Тремптор, хватающийся за дверную раму. Его ноздри трепетали, глаза расширились, а несколько кончиков волос неопрятно посеклись. «Уродство», – подумал Симоне.

– Что это значит?! – вскипел Тревор Тремптор.

– Смотрите! – пробормотал Симоне. – Он попытался встать, но ему удалось лишь соскользнуть с кресла на пол. – Я… – Он закашлялся. – Я – смерть.

– Отвратительно! – закричал Тревор Тремптор, показывая на Симоне пальцем. – Ты уволен!

Вытерев нос и временно очистив его, Симоне почувствовал, как испарения краски обволакивают мозг и проникают внутрь полого тела, как густой туман. Наполненный новой силой, он вскочил на ноги и разорвал пиджак и рубашку.

– Я смерть! – выкрикнул он во всю мощь легких.

В комнату ворвались два охранника. Они были уродливыми с головы до ног, создания грубой силы, а не красоты, и Симоне ненавидел их. Он не позволял им прикасаться к нему. Сделать это означало осквернить свое совершенное преобразованное состояние абсолютной легендарности. Поэтому он вырвался из их рук и развернулся, оказавшись прямо перед столом для переговоров. Впереди было только окно, но это-то ему и требовалось. Настало время показать свой истинный облик.

Симоне выпрыгнул в окно и взмахнул крыльями…

* * *

В конечном счете, публика решила, что Симоне был гением моды. То, как его тело лежало на земле, как кровь вытекала из ран – что же, это был действительно шедевр. Его фото появилось на обложке нескольких журналов, и через несколько недель модники стали убивать себя по четвергам. Затем появилась мода на блестки, и Симоне был забыт.

Джефф Нун

Комната № 149

Дневная работа: коридоры от двенадцатого до четырнадцатого. Все еще сонный. Жжение в глазах, сухость во рту. Снова этот сон прошлой ночью: после него глаз не сомкнул.

Я двинулся вперед, открывая двери одну за другой и заглядывая в комнаты.

Вид с порога: пусто, пусто, пусто, дымка, пусто, пусто, пусто, пусто, пусто, изогнутые тонкие лучи лунного света, словно проникшие через открытое окно, пусто, темно, тихо, пусто. Воздух в комнате № 24 как всегда затхлый, восковой, словно кто-то секунду назад погасил здесь свечу – каждый раз такой же эффект. Я зациклился на своей иллюзии, что когда-нибудь найду тех, кто это делает. Я узнаю их по опаленным кончикам пальцев, измазанных пеплом.

Мы идем дальше, проходя комнату за комнатой.

Пусто, пусто, темно, пусто, тихо, приглушенное дыхание, пусто, темно, тихо, пусто.

Беатрис обозначала свободные комнаты как «Пустота».

Пусто, темно, тихо, мяуканье кошки, пусто, тихо, темно, безмолвный человеческий крик о помощи, не прекратившийся и тогда, когда я открыл дверь.

Сам звук заставил меня вздрогнуть.

Конечно, там никого не было, только оставшееся эхо чьего-то плача. Это был ужасный звук. Беатрис выглядела озадаченной, ее пальцы порхали над планшетом. Ее лицо было бледным от усталости.

– Что вводить?

Я раздумывал не дольше секунды:

– Безмолвный крик боли.

И мы поспешили дальше, надеясь завершить утренний обход без особых промедлений. Но сон возвращался, и лицо бедной женщины повернулось, чтобы взглянуть на меня издалека; оно словно встало перед глазами, и этот бледный образ заставил меня остановиться прямо напротив комнаты № 42.

Беатрис ждала, не говоря ни слова.

Я отпустил ее руку.

– Просто продолжай работать.

Прошло несколько часов. Мы находили обычное для таких мест множество мелких предметов: крошечный фрагмент бумаги, вырванный из книги, прядь каштановых волос, вращающуюся до полной остановки серебряную монету.

Только в одной комнате, номер 157, было что-то реальное: на полу лежал белый конверт. Казалось, он тихо мерцал в свете моего фонарика. Я оглянулся позвать Беатрис и увидел, как она прислоняется к дверной раме, чтобы сохранить равновесие. Ей все еще было удобно передвигаться, и ночью я часто слышал, как она поднималась. Всего две недели на борту. Я сочувственно покачал головой; мне потребовалось больше шести месяцев, чтобы полностью адаптироваться, но все же мы не могли предаваться безделью. Я снова позвал ее, и она посмотрела на меня усталыми покрасневшими глазами.

– Ну, есть что-нибудь? – протянула она. – Что-нибудь особенное?

Честно говоря, я не был уверен. Но зная эту комнату, зная ее историю…

Она вышла вперед со щипцами, и мы вместе подняли письмо и запечатали его в стерильный контейнер для последующего анализа. Это был, я думаю, самый первый конверт, который мне удалось найти за все годы, проведенные на борту архивного спутника.

* * *

Вернувшись в офис, я просмотрел несколько предметов, которые мы обнаружили. Проверил их на психическое заражение: все было чисто. После этого они были быстро внесены в каталог и помечены для хранения. Меня интересовал только конверт. Я прочитал имя человека, которому он был адресован: Аделаида. Это все, никакого адреса, никакого почтового индекса, просто имя женщины красивой прописью. Я представил себе синие чернила, вытекающие из кончика авторучки. Осторожно, лезвием перочинного ножа, я разрезал верхнюю часть конверта и вытащил сложенный лист бумаги. Это было короткое, написанное от руки письмо.

Моя дорогая Адди,

Я пишу это, зная, что скоро тебя покину. Я больше никогда тебя не увижу, не поговорю с тобой и не поцелую тебя. От этих мыслей мое сердце разрывается. Но мы должны быть сильными. Боюсь, что есть более важные вещи, чем любовь. Борьба должна продолжаться, даже если сам я больше не могу в ней участвовать. Думай обо мне всегда, как я думаю о тебе сейчас, моя дорогая, в эти последние дни моей жизни.

Искренне твой, Леонард.

Рядом появилась Беатрис.

– Что это? – спросила она. – Что там написано?

Я протянул письмо и подождал, пока Беа прочтет.

– Это все?

– Да.

Я видел, что она не впечатлена.

– Это важно, Беа. – Я забрал у нее письмо. – Понимаешь?

– Конечно, конечно. Но когда мы встретимся с людьми?

– Что, прости?

– Людьми. Ну, знаешь, призраками. Как их ни назови. Пропавшими. Я имею в виду, мы ведь собираемся найти нескольких, верно?

– Это не похоже…

Она уставилась на меня.

– А на что это похоже?

Это был первый раз, когда она повысила на меня голос.

Беатрис двадцать два года. Она все еще жила по земному времени, все так же использовала мышление человека, обитающего в доме на улице, в городе с дорогами, тюрьмами, церквями и офисными блоками, с небольшими комнатками, шумом, и людьми, мельтешащими туда-сюда в своей бесконечной погоне за работой, деньгами и удовольствием.

– Все просто, – сказал я ей. – Мы не встречаем людей. Больше нет.

– Но когда-то встречали?

Я кивнул и улыбнулся, изображая доброту.

– Да, конечно, в первые годы. Многие были найдены, многих вернули на Землю. Но не в эти дни.

– Нет? – Гримаска разочарования.

– Мы видим только принадлежавшие им предметы, которые они когда-то любили, движения, которые они совершали, крохотные действия, жесты, тени, отражения, струйки пара от дыхания. Иногда слышим произнесенные вслух слова…

– Слова? Ты слышал слова? Что они говорили?

Я вздохнул.

– Не важно. Отнеси это мистеру Петерсону. Иди. – Я вручил ей большую сумку с надежно перевязанными, собранными за день вещами.

– А как насчет любовного письма? Ты не будешь его вкладывать?

– Пока нет. Мне нужно принять решение о его ценности.

Она, похоже, сомневалась и ждала дальнейших объяснений, но, наконец, кивнула и покинула офис. Через минуту после того, как она ушла, я взял письмо и прочитал его во второй раз.

В голове возникли старые воспоминания, воспоминания о последнем призраке, которого я видел на борту, о молодой женщине. Это случилось чуть больше года назад. Ее дрожащий образ в комнате, в комнате № 157 в коридоре № 14. В той же комнате, где был найден конверт.

Это не выходит у меня из головы.

Я потянулся. Далеко. Вверх. Моя рука коснулась ее…

Холод, затем жар.

Дрожь. Нервы напряжены.

Мы посмотрели друг на друга. Через пространство, сквозь время.

Она улыбнулась, и вдруг нахмурилась. Ее эмоции пришли в соприкосновение. Ее замешательство. Ее потеря. Ее глаза, блестевшие от слез.

Семена и цветочные лепестки в ее волосах.

– Кто вы? – спросил я. – Как вас зовут?

Ответа не было. Лишь медленное исчезновение человеческого облика, и полная темнота, вернувшаяся в комнату. Та же пыль и влажный воздух. И что-то еще. Аромат свежескошенного сена. «Она была в сельской местности», – подумал я.

Пение птиц: далекое, едва слышное. Затем тишина.

Комната окутывала меня одиночеством.

Я встал из-за стола в ужасе от того воспоминания, от его странной мощи, овладевавшей мной даже сейчас. А прошлой ночью она снова мне снилась. Было ли это предзнаменованием или даже предостережением?

Теперь я хотя бы знал имя этой женщины, этого обездоленного тела, этого призрака.

Моя дорогая Адди…

* * *

Беатрис пришла с необходимыми документами, которые я подписал и запечатал восковой печатью. Она вернулась к учебе, а я решил заглянуть в кафе на чашку кофе. Неожиданная находка вызвала беспокойство, и я нуждался в небольшом отдыхе, но по пути я вдруг почувствовал, что происходит нечто непонятное. Люди носились по бульвару Девятого круга, – одиночки с горестно опущенными головами, перешептывающиеся друг с другом пары. Я остановил вышедшего из лифта на седьмом этаже Тома Андервуда и спросил его, в чем дело. В ответ он нахмурился, прикрыв глаза.

– Что случилось?

Он вперил в меня недоуменный взгляд.

– Как, ты не слышал?

– Нет. Что такое?

– Они закрывают нас. Весь проект…

Меня пронзило волной паники. Я едва мог дышать.

Разумеется, я всегда боялся, что это случится. Так продолжалось в течение десяти лет с 2084 года, когда рухнул режим и начали поступать постоянные жалобы на отсутствие результатов или слишком большую трату средств. Средств, в которых отчаянно нуждались на Земле, необходимых для решения реальных проблем, затрагивающих реальных людей. Не призраков. Не миражи и иллюзии.

– Сколько у нас времени, не знаешь?

Андервуд покачал головой:

– Не знаю. Они говорят, что меньше шести месяцев. А может и четыре месяца. Не знаю. Я слышал…

– Что?

– Коннелли из Главной администрации сказал, что никого здесь не останется через четыре недели.

Сказав это, он поспешно удалился, непрерывно бормоча что-то себе под нос.

Войдя в лифт, я хотел было нажать кнопку этажа, на котором находилось кафе, но палец завис над панелью.

Что теперь? Что мне теперь делать? Я пробыл здесь так долго, так много лет, отказываясь от всего, что связано с Землей. Это был мой дом. Я не могу вернуться. Не сейчас. Как, черт возьми, я буду жить там, внизу? Среди пыли, грязи, пота, нескончаемой толчеи тел, среди жары и страданий.

Нет. Этого не произойдет. Должно быть, это ошибка.

Я нажал кнопку 101-го этажа.

Не успел я выйти из лифта, как услышал коварный звук двигателя, который, как и всегда, показался мне шумом, издаваемым многими тысячами людей – мужчины, женщины, дети, нашептывающие друг другу свои секреты. Чистая фантазия, потому что с тех пор, как в 2085 году на Земле был демонтирован последний проектор, ни одного призрака не поймали. Но все же каждый раз луч овладевал моим воображением. К счастью, когда я подошел к смотровым перилам, там никого не было. Другая сторона воронки была едва различима, такой широкой выглядела наполненная паром пропасть. Пришлось собраться с духом, прежде чем я осмелился посмотреть вниз.

В необъятной камере, словно чудовищный водоворот, вращался огромный вихрь черного и серого тумана.

Как всегда, я чувствовал, что меня с силой тянет вперед. Только проволочная сетка барьера препятствовала желанному падению. Это было всеобщим желанием: то тут, то там в проволоке на тот случай, когда коварные чары окажутся слишком мощными, были вырезаны отверстия. Они что же, думали, что луч даст им бессмертие?

На Земле я представил множество проекторов, каждый из которых был установлен на крыше здания Министерства юстиции. Закон был навязан правительству фракцией, которая впоследствии возглавила бунт.

В случае принятия любого закона в будущем все похищенные, скорректированные, отредактированные или исчезнувшие люди, атрибуты, объекты и изображения должны храниться в целости и сохранности в целях восстановления прав отдельного человека или группы лиц.

Другими словами: режим может украсть ваше имущество, ваши активы, документы. Мы даже можем стереть ваш телесный облик, при условии, что сохраним его в форме, подходящей для будущего поиска, если такое действие станет необходимостью. Следовательно, был запущен архивный спутник – обширный склад с возможностью хранения всех образов людей, переданных с поверхности планеты. По правде говоря, он стал своего рода плавающей в космосе тюрьмой, версией древних транспортных кораблей, на которых перевозили преступников в отдаленные колонии на Земле. Но вместо реальных людей мы отправляли их виртуальные формы, их аватары, все их несчастные лица и тела, которые были вырезаны из выпусков новостей, официальных документов, книг по истории и всевозможных фильмов. Спустя пару лет после падения правящего режима, спутник походил на дом с привидениями на орбите. Именно тогда мы и начали использовать слово «призраки» для описания проявляющихся в комнатах существ. Теперь я смотрю на это скорее как на подсознание нашей родной планеты. Место, где хранились наши постыдные или отвергнутые воспоминания.

Я достал из кармана сложенное письмо.

«Я пишу это, зная, что скоро тебя покину».

Мои руки дрожали. В какой-то неизвестный момент это письмо было проецировано здесь как свидетельство восстания или незаконных мыслей. «Что случилось с автором письма, Леонардом?» – подумал я. Неужели его изображение также было перенесено после смерти? Бродил ли его потерянный дух по комнатам, по бесконечным коридорам корабля? А его любовь, Аделаида? Увижу ли я когда-нибудь ее снова? Ведь на борту осталось слишком мало времени. Я боялся, что при закрытии спутника она окажется здесь, потерянная на веки вечные.

Так много людей кануло в ничто, так много…

Я задавался вопросом, какова их история. Он – мятежник, она – верная жена? Или он последователь ее лидера? Или, может, они вместе сражались за правое дело, предпочитая оставаться в тени и нашли свою любовь, убегая или скрываясь в грязных гостиничных номерах или подвалах вдали от Всевидящего Ока. Я представил себе его поимку, его отказ выдать ее имя, даже под пытками. Я представлял, что она каждую ночь читает его письма, особенно вот это, последнее. «Думай обо мне всегда, как я думаю о тебе сейчас, моя дорогая, в эти последние дни моей жизни». А позже ее также арестовали, признали виновной, вероятнее всего, убили, и перенесли ее изображение в эту небесную тюрьму.

Я снова сложил письмо и положил его в карман. Поиск – это все. Эти слова сказал нам надзиратель в первое утро нового порядка. Поиск – наша новая задача: нужно найти духов мертвых людей и отправить в их семьи.

Отойдя от пропасти, я ощутил прикосновение руки к моей коже. Особое, хрупкое, любящее прикосновение к затылку. Кончики ее пальцев двигались нежно, вздымая волосы дыбом, и я начал дрожать.

Аделаида…

Я повернулся к ней, чтобы сказать о том, что мне жаль, извиниться за то, что я являюсь активным участником режима, который в первую очередь отделил ее образ от тела. За то, что не предпринял надлежащих действий в то время, когда увидел ее в комнате № 157, за то, что не вернул ее домой. Но больше всего я чувствовал необходимость извиниться за то, что состоял из плоти и крови, когда многие тысячи жертв были не более чем пустотой внутри движущейся рамки.

Дорожка была пуста. Я вздохнул, горько проклиная себя за то, что стал жертвой фантазий, как вдруг услышал на мостике шум. Подняв глаза, я увидел Беатрис, приближающуюся ко мне неуверенными шагами.

– Осторожнее, – окликнул я. – Ты никогда раньше не была здесь наверху.

Она приблизилась и округлившимися от страха глазами посмотрела на водоворот сквозь барьер.

– О боже! Это невероятно.

– Да.

– Мне сказали, что ты здесь.

– Какие-то проблемы?

– Кара, ты ведь слышал новости?

Я кивнул. Слова были лишними.

Теперь уже мы оба смотрели вниз на пропасть, на большой полый центр спутника, где неумолимо вращался мистический луч.

– Я не понимаю, почему он все еще вращается? – спросила Беатрис.

– Он всегда будет вращаться. Кораблем управляет тот же механизм, который когда-то собирал призраков с Земли. Именно центробежная сила заставляет нас вращаться, дает нам силу тяжести.

Я немного успокоился, хотя затылком все еще ощущал холод и легкое покалывание.

– Однажды он остановится.

– Это будет… – Она заколебалась. – Это будет очень грустно.

Реакция моей помощницы меня удивила: я впервые услышал в ее голосе подобное настроение.

– Знаешь, Беатрис, я здесь уже пятнадцать лет.

– Так долго?

– Да. Я находился здесь во время режима и остался после его падения. Я видел мистический луч в действии, наблюдал за его лихорадочным вращением, бездонная сеть, собравшая духов пропавших. Я слышал в этом вихре их голоса, видел их опустошенные лица.

Беатрис пробормотала что-то невнятное. Возможно, она тоже была очарована величественным механизмом.

– Мимолетные проблески, не более того, – добавил я.

– А теперь…

– А теперь мы собираемся и возвращаемся на Землю, в наши старые дома, если они все еще там, к нашим семьям и близким.

– Кара?

– Да?

– Тебя кто-нибудь ждет на Земле?

Я покачал головой.

– Нет. Никто.

Это мое святилище, моя тюрьма.

А моя единственная семья – блуждающие духи.

* * *

Собрание проводилось в главном зале, где надзиратель Бенедикт выступил с речью о судьбе спутника, о наших личных и профессиональных заботах и о нашей жизни на поверхности планеты. По правде говоря, я не мог слушать его приторные банальности. Вместо этого я отделился от толпы, приехал на лифте в коридор № 14 и пошел в комнату № 157. Небольшое замкнутое пространство было темным, даже темнее, чем обычно. Ни малейших движений. Ни единого звука. А вдруг она уже исчезла, перешла в другое место?

– Аделаида…

Я произнес ее имя, стараясь говорить как можно мягче. Конечно, теперь, когда так мало времени осталось, она даст знать о своем присутствии.

– Вы здесь? Аделаида, покажитесь.

Я ждал, и комната, наконец, ответила. Послышалось дыхание. Я чувствовал на лице дуновение воздуха, мягкое и ласковое, то приближающееся, то отдаляющееся.

Я произнес ее имя в третий раз, шепотом, и комнату наполнил запах свежескошенной травы.

Первыми возникли блеклые глаза Аделаиды, понемногу обретавшие голубой блестящий оттенок и, наконец, засиявшие подобно драгоценным камням. Затем появилось лицо и тело. Ее длинные каштановые волосы были покрыты, как и прежде, семенами трав, пыльцой, цветочными лепестками и соломинками.

Теперь она передо мной.

Здесь и сейчас. Точь-в-точь как при жизни.

Она протянула руку.

Я повторил ее движение.

И хотя ее губы не двигались, я, казалось, слышал, как она говорит, вполне разборчиво:

– Где он? Где мой Лео? Ты забрал его у меня.

Но когда наши руки встретились, все ее тело вздрогнуло и разом начало исчезать. Она была слишком слабой, ее фантомное состояние было слишком хрупким. Быть может, ее каким-то образом повредили во время транспортировки? Это иногда случалось: сила мистического луча способна искажать образы по краям или даже разорвать их на куски. Эти раненые существа всегда были самыми трудными объектами для поиска. Я подался вперед, как бы хватая ее, чтобы потянуть на себя, но мои руки коснулись лишь воздуха. Остался только ее голос:

– Ты украл его у меня…

И вот я один в пустой комнате. Возможно, я всегда был один и руководствовался фантазиями и тщетными надеждами. Возможно, вызывал своих желанных духов, но не более того. И все же последние слова повторялись. И тогда я понял, что Аделаида хотела вернуть вовсе не Землю или старую свободную жизнь, а своего возлюбленного Леонарда. Мы забрали у нее его призрак и вернули его на планету.

И теперь она бродит по комнатам в поисках его духа, как я бродил и искал, подчиняясь поставленной передо мною задаче.

Как близки и одновременно далеки были мы друг от друга!

Я положил сложенное вдвое письмо на пол и вышел в коридор.

Вернувшись в центральный узел, я увидел небольшую группу спешащих ко мне людей. Они несли кого-то на носилках. Возможно, кто-то не выдержал, лишившись сил в момент стресса, задумавшись о вынужденном возвращении на Землю, о силе тяжести при своей собственной силе. О невыносимом давлении жизни, о какофонии. Но нет, дело не в этом. Это был не заболевший старожил. Это была Беатрис, самая младшая из нас. Она упала в обморок в конце речи надзирателя.

Я последовал за группой по направлению к изолятору и с беспокойством ждал, пока доктор ее осмотрит. Пациентка пробыла в бессознательном состоянии более двух часов и впала в глубокую кому. Но все же она очнулась, и мне разрешили навестить ее в палате. Ее глаза были закрыты, и она едва кивнула, когда я взял ее за руку. Она почти никак не отреагировала на мое присутствие: все еще была очень слаба. Врач сказал мне, что эта слабость вызвана ее метаболизмом и психикой, все еще приспосабливающейся к искусственному гравитационному полю спутника. Но когда Беатрис наконец открыла глаза и посмотрела на меня, я понял…

* * *

После трех дней и ночей, проведенных на Земле, я, наконец, поднялся с кровати. Мое тело все еще не приспособилось к новой среде. Мне казалось, что лодыжки оплетают огромные корни деревьев, тянущие меня вниз, словно пытаясь похоронить. Прошло больше недели, прежде чем я смог выйти на улицу. В Службе поиска мне, как и всем членам персонала спутника, предоставили квартиру с оплаченной на шесть месяцев вперед арендой. Мне также удалось сэкономить большую часть зарплаты; ее было почти некуда тратить на высоте 400 километров над поверхностью планеты. Поэтому мне не требовалось срочно искать новую работу: никаких планов, никаких снов. Очень мало друзей. Для бывших поисковиков был создан социальный клуб и терапевтическая группа, но одной встречи в холодном церковном подвале оказалось достаточно, чтобы понять всю тщету этой затеи. Пустые глаза и дрожащие руки вызывали у меня отвращение. Кстати, вот одна из причин, по которой я, насколько возможно, избегал смотреться в зеркало.

Я ничего не слышал о Беатрис и не встречался с ней.

В какой-то мере я винил себя в том, что с ней случилось. Именно это чувство вины заставляло меня разыскать ее, поговорить с ней или даже послать сообщение. Чувство вины и страха. Но теперь я был готов.

Меня вдохновил документальный отчет на плазменном экране. Медленно движущиеся снимки внутренних коридоров спутника, тысячи пустых комнат, где когда-то было полно призраков пропавших, краткая история режима и его падения, гигантский проектор изображений, установленный на крыше центральной ветви Министерства юстиции. Программу посвятили истории одного конкретного диссидента, мужчины средних лет – от первых подозрений, задержания и допроса, тюремного заключения и исчезновения до момента, когда его анимированное изображение было отправлено в космос и поглощено мистическим лучом спутника. И спустя годы этот же образ блуждает как призрак из одной комнаты в другую. Его ищут и возвращают в родной дом на Земле. Одряхлевшие родители, казалось, были счастливы излить всю нерастраченную любовь на это призрачное подобие их давно пропавшего сына, в то время как жена мятежника и его тринадцатилетняя дочь сомневались. Каково было наблюдать это странное видение, парящее перед ними в гостиной и кружащее вокруг центральной энергетической лампы? Мне казалось, что они ждут неких инструкций: как именно они должны вести себя с ним?

Как любить призрака?

Я решил посмотреть историю Аделаиды. Теперь, когда Национальный архив пропавших был открыт для общественности, найти необходимую информацию стало легко. Я провел поиск, связывающий имена Аделаиды и Леонарда и сократил количество из девяти возможных результатов до одного: Леонард Хокинс был арестован в 2076 году за преступления против государства. Его возлюбленную и невесту, Аделаиду Палмер, арестовали два года спустя. Ее преступление было простым: публичное подстрекательство к мятежу. Дальнейший поиск показал, что изображение Леонарда было найдено четыре года назад и отправлено обратно на Землю. Не имеющий знакомых или родственников, его образ в настоящее время находится на хранении, ожидая усыновления, если ему повезет. Или уничтожения, если нет.

Бедную Аделаиду Палмер, конечно, так и не нашли.

Что касается записей, то она все еще была там с другими пропавшими, все еще вращалась вокруг Земли на умирающем спутнике, ожидая момента, когда мистический луч, наконец, уступит энтропии[13]. Огни погаснут, системы остановятся. И вот, наконец, последнее дуновение ее жизни умрет. Что ж, таков был официальный расклад.

Я считал иначе.

Я вернулся в холодный церковный подвал и терпеливо сидел, слушая утомительные истории. Видел, как из круга на меня смотрит Том Андервуд, и знал, что так будет. Я кивнул и улыбнулся, а потом мы неловко пообщались о том о сем. Затем я задал один вопрос, который считал важным. Том всегда знал все обо всех – этакий собиратель сплетен нашего спутника, и эта сноровка никуда не делась по возвращении на Землю. Он дал мне адрес друга, который, вероятно, знал кого-то, кто мог бы рассказать мне то, что я хотел знать. Мне потребовалось чуть больше недели, чтобы найти Беатрис. Она жила в коммунальной квартире на Масуэлл-Хилл, на севере Лондона. Это было грязноватое местечко, насквозь пропахшее ладаном, сыростью и продуктовой гнилью. Несколько недель, проведенных в компании, принесли ей мало пользы, но она приветствовала меня смущенной улыбкой и впустила в комнату. Она сидела в кресле, поджав ноги, и слушала мой рассказ. Во многих отношениях она выглядела жалкой особой, наплевавшей на элементарные правила чистоты и личной гигиены. Вокруг кресла валялись смятые конфетные фантики и пустые бутылки из-под апельсинового сока. Я знал, что со времени приземления она, как и я, не часто выходила на улицу. Жизнь сжимала ее в безжалостных тисках. Время от времени, под маской боли и сомнений, я видел образ той задорной молодой женщины, которой она была раньше. Ее брови то и дело беспокойно шевелились, но глаза горели. Она не была ни в чем уверена; все, что мне оставалось, – это склонить ее к принятию фактов. И молиться за нее.

* * *

Через два дня ровно в девять утра я стоял у Национального архива пропавших. В Гайд-парке поднимался зимний туман, а сквозь облака пробивалось холодное металлическое солнце. Прошло полчаса, и я уже был готов все бросить, когда увидел крошечную фигурку, едва заметную среди черных деревьев. Это была она. Я наблюдал, как девушка переходит дорогу и приближается к каменным ступенькам.

Наша встреча прошла в полной тишине.

Мы молча подошли к двери, где я заплатил за вход. Освещенный коридор вел нас через гулкие своды вдоль центрального зала с мраморными статуями величайших людей викторианской и эдвардианской эпох. Вот и еще одна часть здания, которую мы прошли, спускаясь глубоко в подвал. Теперь мы находились под Гайд-парком. Воздух стал затхлым и спертым. Конец коридора терялся в тусклом свете, и пока мы шли, от дверей с обеих сторон нас звали призрачные голоса. Я чувствовал, что Беатрис нервничает: в какой-то момент ее рука сжала мою в надежде на поддержку. Конечно, я тоже беспокоился, но изо всех сил старался казаться невозмутимым.

И вот мы нашли комнату № 149.

Из одной мрачной комнаты в другую, из дальнего космоса в туннели Лондона. Вот вопрос – каким будет результат этого путешествия?

Я повернул Беатрис лицом к себе и посмотрел ей в глаза. Мне очень нужен был этот последний взгляд на призрак, поселившийся внутри нее. Потребовалось всего мгновение для того, чтобы взгляд молодой женщины затуманился и возникли сияющие глаза Аделаиды. Она появилась из глубин плоти Беатрис и посмотрела на меня с такой тоской, что я застыл, не в силах ни заговорить, ни двинуться с места.

Вместо этого я открыл дверь ключом, который мне дали на стойке регистрации, и вошел внутрь, а за мной последовала моя спутница.

Прощальный взгляд на пороге.

Комната больше напоминала камеру, чем любое жилое помещение. Центральная лампа распространяла тусклое свечение. Она замерцала на мгновение, и вдруг тени комнаты ожили, и из темного угла выплыла фигура. Фигура состоящая из света и энергии. Человеческий образ.

Леонард Хокинс.

Его физическое тело умерло давным-давно, вероятно, его похоронили где-то в общей могиле. Но дух его выжил.

Беатрис медленно шагнула вперед.

Леонард мерцал золотистым цветом, его тело было полупрозрачным.

Они встретились посреди комнаты.

Коснулись друг друга.

Без колебаний оставив свою живую носительницу, Аделаида присоединилась к возлюбленному. Они сплелись в танце единой бесплотной субстанции, они сливались и разлучались, и сливались снова, и так до бесконечности. Маленькая комната вокруг них ярко светилась, словно лампа отреагировала на новоприбывшего призрака. Два любящих человека шептались друг с другом.

Все получилось.

Я взял Беатрис за руку и вывел ее обратно в коридор. Она шла послушно, как ребенок, и не говорила ни слова. Девушка казалась мне легкой как пух, и я знал, что на то, чтобы восстановить свою личность, у нее уйдет некоторое время.

Мы поднялись по лестнице через галерею безмолвных слепых статуй, вышли на улицу и, перейдя через дорогу, направились в парк. Холодный воздух освежал наши тела. Окружающий мир – насколько твердым он казался мне после прибытия, таким реальным, непоколебимым.

Теперь эта хрупкая субстанция дрожала с каждым моим шагом.

Я сам был хрупким. Как и Беатрис.

Наши тела и то, что окружало нас сейчас, идеально подходило друг другу.

Мы шли через деревья, и на замерзшей поверхности Серпентина[14] мерцал солнечный свет, а где-то рядом каркал одинокий грач…

Курция Ньюлэнд

Percipi

Мы смотрели это всей страной по вечерам. Между знаменитым шоу «Танцы со звездами» и нашумевшим американским «мылом» «Переулки». Слухи ходили самые невероятные, и когда СМИ пообещали, что в этот вечер «Друг 3000» будет наконец обнародован, об этом говорил весь город. Мы жаждали узнать, что там будет дальше, и поэтому все как один собрались перед экраном, когда на канале «VS» замелькали первые рекламные объявления.

Говорили, что «Друг» был лучшим в своем роде, передовым поколением новой техники. Робототехника сделала последний рывок, взяв немыслимые прежде рубежи, не осталось ничего такого, чего они не могли бы понять, будущее казалось безграничным. Конечно, обычно те, кто получал наибольшую выгоду, в основном были сторонниками «Сенеки». Сотрудники, генеральный директор, мэр. Кое-кто говорил, что человечеству угрожает неминуемая гибель, что игры с Богом приведут к смерти и разрушению, но никто их не слушал. Они ведь были бедняками или религиозными фанатиками, что в нашем городе почти одно и то же. На просвечивающейся тонкой бумаге печатались листовки, которые сообщали о бесчеловечности людей и последних днях бытия. Велись открытые дискуссии, распространялись новости и петиции, но ничто не способно было остановить компанию «Сенека» от запуска «Друга». Они, должно быть, это понимали.

По какой-то причине мы сидели в почти полной темноте, нарушаемой лишь мерцанием экрана видеосистемы, и ждали. На некоторое время экран потух, но мы все еще могли видеть, потому что глаза нашего многострадального робота «1250i» были достаточно яркими и освещали комнату мягким золотистым светом, отчего казалось, будто мы погрузились в мед. Он молча стоял между диваном и стеной лицом к экрану, как и все мы, и тихо гудел. Мы игнорировали этот гул, поглощенные ожиданием основной части шоу, хотя чувствовали нашу коллективную вину даже тогда, – словно укоризненный взгляд сверлил наши спины.

Яркость экрана, ослепляющий свет. Внезапно заиграла поистине божественная музыка. Мы прикрыли глаза руками. Когда свет дошел до такой степени резкости, что мы ощутили его тыльной стороной ладоней, он столь же внезапно погас, сменившись логотипом «Сенеки». Мы обменялись дружескими тычками и опустили руки. Логотип наползал тем временем на изображение зеленой травы, края скалы, синего неба и белых облаков. На экране появилась фигура – мужчина, подбоченившись, стоял у края скалы и смотрел на море. Камера, быстро приближавшаяся с высоты из-за его спины, пролетела чуть выше идеальной травы, увеличила изображение мужчины и, придвинувшись ближе, закружилась, поднялась вверх и зависла в одной точке.

Пронзительно-голубые глаза, высокие скулы, взъерошенные светлые волосы и раздвоенный подбородок. Высокий и худой, в бежевых брюках, голубой рубашке и изящных коричневых туфлях, мужчина был загорелым и неулыбчивым, суровым и симпатичным. Он игнорировал камеру и нас, зрителей, наблюдавших за ним по всей стране, сосредоточившись на какой-то далекой панораме, уставившись в небеса, куда он, возможно, надеялся однажды отправиться. Мы затаили дыхание.

– Добро пожаловать, – сказал женский голос за кадром, – в мир «Сенеки», мир будущего. Добро пожаловать к «Другу 3000».

Мы не могли в это поверить. Мы подались вперед в своих креслах, спрыгнули с дивана, столпились перед экраном. Мужчина положил руки на бедра и поднял подбородок. Божественная музыка достигла крещендо. Мы ахнули, рассмеялись, усомнились.

В кадре возникла голова и плечи Дэниела Миллхаузера, президента компании «Сенека». Мы расслабились. Он никак не может быть «Другом», рассуждали мы, какая ужасная реклама. Просто сбивает с толку. За громкими возгласами возмущения некоторые пытались услышать, о чем говорил президент. Кто-то увеличил громкость. Миллхаузер сидел в строгом кожаном кресле и говорил на камеру. Он, похоже, рассуждал на тему финансового положения компании в мировой экономике, подкрепляя свои рассуждения цифрами, касающимися посредством акций и бумаг. Он толковал о прошлых нововведениях компании, как будто мы их не знали, словно жили на Внешних границах. О начале своей карьеры в качестве производителя калькуляторов и цифровых часов, о том, как его прадед Артур Миллхаузер вручную собирал микросхемы, пока не заработал сумму, достаточную для открытия своего первого магазина. Миллхаузеры-наследники передают бизнес как эстафетную палочку. Настольные компьютеры с зеленым экранным свечением, устройства с потоковой передачей видео, 1000 гигабайт памяти на диске. Отдел робототехники «Сенеки» создавал машины для обслуживания людских нужд – на колесах, на гусеничном ходу, на длинных лапах. Машины, которые, наконец, научились прямохождению, поначалу то и дело останавливавшиеся из-за отсутствия возможности подниматься по лестнице. Но вскоре даже это нововведение стало прошлым веком. Коммуникационный робот «Сенека» (КРС), подлинный венец славы – модели 500, 1000, 1250, 1500, 2000. КРС был обычным явлением в каждой семье, а те, кто не считал денег, покупали несколько экземпляров – одного, чтобы заботиться о детях, другого для себя. Миллхаузер объяснял, что сделало «Друга» таким особенным – эргономичный дизайн. При этих словах президент компании выдавил кривую улыбку. «Более человечный, чем само человечество», – сказал он. Большие интеллектуальные возможности, СНС[15]-8748, запатентованный чип, предназначенный для сопоставления и формулирования культурных различий, чтобы «Друг» мог функционировать в любой точке глобуса от Нью-Йорка до Папуа – Новой Гвинеи. Более сильный и безопасный, более эффективный, умеющий сам себя ремонтировать, с продолжительным сроком службы батареи и коротким временем зарядки. Простота сборки, возможность сборки «Друга» технологом. Со специальным предохранителем от детских шалостей, чтобы малыши не могли приказать «Другу» нанести кому-нибудь вред, а также ругаться. Дополнительные учебные модули продавались в виде загружаемого контента – тысячи предметов для семей, предпочитающих домашнее обучение. «Друг» мог нырнуть на глубину 100 метров, подняться на высоту 15 километров и уже служил нам на космических станциях, спутниках, в сухих доках и на пусковых платформах.

Пока Миллхаузер расхваливал свой чудо-продукт нашим семьям и всей стране, мы сидели, развесив уши. Мы жадно проглатывали каждое слово, когда вдруг камера очень медленно, еле заметно передвинулась вправо, и мы поняли, что голова президента «Сенеки» исчезает из кадра. Мы уже догадались, что Миллхаузер исчезнет с экрана. Камера продолжала двигаться, в первые секунды не показывая ничего, кроме окна с видом на ярко-зеленую траву, голубое небо и… Скалы, той самой скалы! Затем появился край большого, аккуратного стола, блокноты и ручки, кофейная чашка с эмблемой «Манчестер Юнайтед», уголок тонкого жидкокристаллического монитора, табличка с надписью – Дэниел Миллхаузер, президент – и, наконец, сам Миллхаузер, который сидел за столом, чинно сложив руки на столешнице, и непринужденно улыбался.

И мы разом вздрогнули. По всей стране, возможно даже, во всем мире, прошла нервная волна от осознания увиденного. Миллхаузер поднялся на ноги и положил руку на плечо своего двойника. Он улыбнулся «Другу», и «Друг» улыбнулся ему, хотя их было невозможно различить. И хотя оба они выглядели как близнецы-весельчаки, трудно было сказать, что означал столь сомнительный юмор или кто пошутил на самом деле.

Они смотрели прямо в камеру и говорили в один голос:

– «Друг 3000», – повторяли они. – Мир будущего, в эту самую минуту.

Логотип «Сенеки», логотип «Друга 3000», черный экран с белыми буквами: цена, технические характеристики, указанные мелким шрифтом ежемесячные выплаты в размере 15 % годовых. Десять секунд или чуть меньше, и информация исчезла. Мгновение абсолютной темноты. Затем начались «Переулки».

В гостиных, домах, на улицах, в поселках и городах стоял неумолчный гам. Нашумевшее американское «мыло» выбросили из головы, как выбрасывают на свалку использованную батарею. На следующее утро, далеко за пределами кварталов, где располагались выставочные залы «Сенеки», по всему миру выстроились длиннющие очереди, но «Друзей» не было. Генеральный директор «Сенеки», Равиндра Мехта, более привлекательный и обладавший большей квалификацией в области пиара, чем его президент-отшельник, давал телевизионные интервью и выступал на ток-шоу. В интернет-анонсах и на открытиях торговых центров появлялись мужчины на ходулях, одетые в костюмы «Друга», прошло публичное выступление премьер-министра, но никаких признаков самого «Друга» не было. Бесконечно множились всяческие предположения и слухи. Мехта размахивал руками, улыбался безупречно белыми зубами и рассуждал о точной настройке.

* * *

Однажды мы легли спать, а когда наутро проснулись и вышли из теплых коконов наших домов, чтобы отправиться на работу или в школу, все пестрело комбинацией цифр: стены и уличные фонари, дорожные знаки, тротуары и бордюры, рекламные щиты и даже некоторые транспортные средства. Три парных числа. Дата, как мы вскоре поняли. 10.12.84.

В правительственных кругах громогласно возмущались тем, что, в сущности, было вандализмом. «Сенека» утверждала, что не несет ответственности за появление цифр. Мехта снова выступил в прямом эфире, чтобы раскритиковать претензии, предъявленные международной кампанией граффити, одновременно подтвердив, что да, это была официальная дата запуска. «Информация, должно быть, каким-то образом утекла в массы», – улыбнулся он. Мы лишь недоверчиво кивали, слушая такую явную ложь. Мы не ожидали никаких перемен к лучшему, и в этом была проблема. Стало легко игнорировать то, что они делали, притворяться, что это не имеет значения.

Вероятно, везде происходило примерно одно и то же, но в нашем городе «Друг» был единственной темой для разговора. Казалось, он связан с любым мало-мальски заметным событием. Битвой за Пиренейские горы, все такой же нестабильной, сомнительной экономикой, гигантскими расходами и осадками, как в буквальном, так и переносном смыслах, и межпланетными путешествиями. Повышением температуры Земли, безработицей, иммиграцией. Мы бесконечно обсуждали новости и спорили, и вечером наши охрипшие голоса звучали в кафе, барах и ресторанах, в бильярдных, ночных клубах и переулках, на фабриках, игровых площадках и в общественных местах, где собирались взбудораженные люди всех возрастов, с лицами, сияющими от едва сдерживаемой надежды. Это был наш самый счастливый период, мы бесконечно обязаны «Сенеке» за подарок – осуществленную мечту, плод воображения из крови и плоти. О, какой восторг от предоставленного шанса стать надеждой, полученной возможности быть чем-то большим, чем мы являлись сейчас, дара идеализма! В конце концов, это могло изменить все. Программисты канала «VS», как кабельного, так и спутникового, почувствовали этот новый голод, эту нашу надежду, и начали показывать старые фильмы прошлого века и более поздние картины: «Неделя Андроидов», «Вечер ИИ» (искусственного интеллекта) или «Сезон Киборгов». Жажда подобного искусства не отпускала нас до тех пор, пока мы не начали понимать, что многие сюжетные линии имели пессимистический конец, о котором никто не решался даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы рассуждать вслух. Ходили шепотки, что вмешалась «Сенека», и никто не мог с уверенностью сказать, что именно произошло, но один за другим тиражи фильмов были отменены, оставив по себе смутное чувство тревоги, которое никто не осмеливался объяснить.

* * *

Прошли месяцы. Рекламы становилось больше, а плакаты и онлайн-ролики стали неизбежным злом. «Сенека» подготовила грандиозное освещение запуска новой модели, транслировавшегося бесплатно по всем каналам. В нем приняли участие известнейшие в мире кинозвезды, модели, певцы, королевские особы, президенты и премьер-министры. Наш город, как и многие другие, устроил уличную трансляцию запуска, проецируемую на побеленную стену. Пришли все. Мы смотрели в прямом эфире репортаж, в котором ведущая Би-би-си Летиция Дейли перенесла нас в центр распределения «Сенеки», чтобы мы могли увидеть тысячи коробок размером с человека. Коробки ползли по конвейерным лентам, напоминающим миниатюрные автомагистрали из какого-то фильма-антиутопии, ожидая загрузки в кузова высокотоннажных тягачей слепыми роботами «двухтысячниками». Мы комментировали ее мягкую, интимную интонацию, открытый взгляд, бледность кожи, метаморфозы, происходившие с ее кокетливой улыбкой. Затем на экране снова возник процесс запуска, знаменитости и музыка, белозубый оскал генерального директора Рави Мехты, и Летиция Дейли была забыта.

Мы предположили, что событие транслируется в дома по всему миру. Что переживаемое нами, отображалось на миллионах экранов, например склад «Сенеки», построенный из гигантских зеркал высотой с лунный шаттл. Коробки с «Друзьями» вывозили через вход «двухтысячники», одетые в униформу цвета хаки. Вот коробки раскрутили, осторожно очистили, как счищают кожуру с неземных плодов, и показался мягкий, полупрозрачный пузырь, в котором над серой гущей проплывали молочно-белые облака. Серая консистенция поражала своей текучестью и вместе с тем была способна удерживать яйцевидную форму. Вся масса дрожала как желе еще до того, как «двухтысячники» выпустили режущие лезвия из кончиков заостренных пальцев. Медицинские работники, находившиеся среди нас – врачи, медсестры, фармацевты, – не могли не заметить, что яйцевидное образование похоже на амниотический мешок[16]. Кое-кто поделился этим наблюдением с соседями. Другие молчали и просто смотрели, как роботы обретают твердую плоть, как растекается желе яичного белка, и вся масса рушится, чтобы явить нашим взорам «Друзей», почти обнаженных, за исключением нижнего белья, скрывающего их интимные части тела. Никто и не подумал спросить, зачем машинам вообще нужны такие органы.

И запросто занималась заря новой эпохи. Премьерное поколение «Друзей» вышло далеко за рамки того, что обещала «Сенека», и в течение первых нескольких недель машины, снующие повсюду, не вызывали удивления. И хотя было трудно управлять ими издалека, особенно когда они пребывали в режиме покоя, вы всегда узнавали роботов, видя их вблизи. Было что-то эдакое в их глазах, выражении лица. Никаких эмоций, никакой жизни, никаких чувств. Словно бы посмотреть на человека, пребывающего в коме. Они были теплыми на ощупь, умели смеяться или плакать, даже кровоточили, получив рану. Но реагировали на мир так, будто невероятно устали, прожив тысячу лет и ни к чему не привязавшись.

* * *

Без проблем, конечно, не обходилось. Как почти во всех новых технологиях, в этой произошел сбой, авария из-за человеческой ошибки. Сбой случился в партии оригинальных изделий, отправленных в Мельбурн, и распространился в Шанхае, Валенсии и Кёльне. Машины неким таинственным образом остановились, и их пришлось изымать из магазинов. В другой партии произошло короткое замыкание, и она загорелась, сровняв с землей здания в Бриджтауне, Мумбаи и округе Ориндж. Владельцы зданий подали на «Сенеку» в суд и вернули огромную сумму, а те, кто был застрахован, потребовали прислать замену. Одного робота приняли за женщину, которая закрутила интрижки с чужим мужем, и застрелили во время ночной прогулки по парку. Жена-мстительница была задержана, а затем освобождена без предъявления обвинений. Хоть машинам и запрещалось наносить вред людям, для нас подобного закона не существовало, и даже если бы он был, мы знали, что его рано или поздно нарушат. Жена вернулась к своему мужу, который спустя пару месяцев принялся за старое. Проследовав за ним до отеля на окраине города, она выбила дверь ногой и расстреляла в упор мужа и его любовницу. Итог – два пожизненных срока.

По большей части жалоб у владельцев «Друга» не имелось. Оригиналы были надежными и сильными, очень умными, и притом послушными. «Друзья» спасали людей от автомобильных аварий, ремонтировали сломанные машины и не давали потенциальным самоубийцам прыгать под колеса поездов. Даже количество жестоких преступлений резко снизилось. Говорили, что по всей стране производительность труда повысилась на 40 %. Дэниел Миллхаузер был удостоен Нобелевской премии. Ходили слухи, что он использовал прибыль компании, чтобы купить 400 акров у Mare Frigoris[17], Моря Холода, в тысячах километров к северу от возможных неприятностей. СМИ заявляли, что он планировал построить базу «Сенека», чтобы усилить борьбу за Марс. Миллхаузер не удостоил их ответом.

Богачи и представители среднего класса упаковывали свои КРС в коробки и в некоторых случаях отправляли их обратно в «Сенеку» или продавали бедным семьям. Мы держали своих роботов в гараже, прямо за капотом нашей машины, рядом с газонокосилкой и покрытым ржавчиной шкафом для инструментов. Через несколько недель мягкое золотистое сияние глаз КРС погасло. Стало обыденностью слышать надрывный вой внутренних механизмов и видеть, как «Друг» шагает, резко вскидывая колени, похожий на большую марионетку, которая могла бы (в нашем воображении) причинить боль людям. На улицах, в парках и торговых центрах стало нормой видеть мужчин и женщин, тянущих «Друзей» на поводке, как собак. Даже те, кто ни в грош не ставил андроидов, умолкали при этом зрелище, прекращая размахивать плакатами и скандировать грозные лозунги. В том, как машины относились к демонстрациям, было нечто едва уловимое, странное, и все это казалось неправильным. Никаких эмоций, и все же, может, какой-то проблеск осознания того, о чем говорят люди, возможно, в определенной мере, – осознания факта, что они находятся за гранью того, что значит быть нами.

* * *

Наш нестабильный мир был разрушен новостями о воздушном нападении на лунную базу. Мы вздохнули с облегчением – слишком уж долго все шло гладко. Сто двадцать семь убитых, тридцать один раненый, без счета – людей, нуждавшихся в пище и оружии. Относительно небольшая группа рабочих, потомки первых лунных шахтеров, в знак протеста против несправедливых условий труда скрылась на темной стороне Луны пять лет назад. В течение последних двадцати четырех месяцев под предводительством женщины, которую власти знали под именем Мика Коул, шахтеры нападали на правительственные объекты, от шахт до кораблей снабжения и систем связи, хотя до сих пор оставался открытым вопрос, против какого именно правительства они борются и каковы требования повстанцев. База на кратере Гоклений служила домом и местом работы землетворцев, ответственных за превращение сурового ландшафта, состоявшего в основном из белых скал и пыли в нечто более однородное и пригодное для проживания. Их защищали два базировавшихся здесь взвода морской пехоты, но многие из шахтеров, незадолго до отправки на Луну, также прошли военно-морскую подготовку и обучали своих сыновей и дочерей. Тот факт, что Мика Коул и ее последователи пережили пять лет постоянной темноты, говорил об их невероятной находчивости. И хотя средства массовой информации этого не признавали, способность к выживанию в адских условиях придавала повстанцам черты настоящих монстров.

Мы наблюдали за происходящим. Кое-кто из нас вступал в активные споры по поводу морального аспекта противостояния. Другие возражали, говоря, что все под контролем. Три недели молчания. Ничего, кроме бесконечных телевизионных сюжетов о завернутых в кровавые тряпки выживших, которых переправляли на Землю, о разрушенной и обстрелянной лунной базе X-2100, похожей на гигантского паука с огромным отверстием в брюшке, через которое бесценный воздух утекал в космос. Непрерывная струя белого пара, точь-в-точь фонтан, бьющий из китового дыхала. Фото Мики Коул, черные глаза и светлые волосы, семизначная цена за поимку преступницы над головой. Язвительное, яростное выражение лица делегата Коалиции, зачитывающего отчет о причиненном ущербе, как будто это хвалебная речь (в некотором роде так они к нему и относились). Прямые репортажи с границы между днем и ночью, Летиция Дейли в громоздком скафандре, еще более мрачная, чем делегат, выступавший перед ней, исследующая тонкую грань, которую до шахтеров никто никогда не осмеливался пересечь – строгий кордон между установленным и непостижимым.

Тишина прервалась поспешным, почти стыдливым объявлением. Были представлены даты запуска «Друзей» второго поколения – последней, значительно улучшенной версии, призванной бороться с лунным терроризмом и отправленной на Луну, чтобы проверить возможность противостояния обученным солдатам-людям. Они будут лететь на ракете три дня и преодолеют около 400 000 километров, чтобы выполнить работу, для которой были созданы. Первые семена скептицизма рассеяли на бороздчатой поверхности.

Ночь за ночью в течение следующих восемнадцати месяцев мы возвращались домой к душераздирающим кадрам войны, смерти и невыразимых зверств. Нам говорили, что в первые дни операции жертвами были люди, террористы. Изувеченные, обуглившиеся конечности. Выжженные обрубки членов, выколотые глаза, зияющие дыры глазниц, разорванные пополам тела, лоснящийся ливер внутренних органов. «Военным друзьям», по неофициальным, просочившимся в прессу сведениям, было поручено восстанавливать мертвых и раненых. Иногда было так же сложно отличить тела друг от друга, как сказать, что в шести метрах находится не человек, а андроид. Военнопленных демонстрировали в виде трофеев из плоти и крови, в то время как сержант морской пехоты с детским лицом давал бесстрастный отчет о происходящем. Враг был достойным противником, сказал он, и они все же гибли. «Друзья» сражались вместе с людьми, выполняя достойную признания работу.

Мы отправляли детей в их комнаты и, ужасаясь, смотрели на экраны сквозь пальцы. Мы сидели так же, как в первые дни войны, испытывая отвращение, но желая узнать подробности. Вскоре мы поняли, что по мере того, как ночи складывались в недели и месяцы, камеры непрерывно следили за странными жертвами и травмами, к которым мы никак не могли привыкнуть.

Однажды нам показали женщину на каталке, сжимающую ногу под коленом. Камера двинулась дальше, наткнулась на какой-то невидимый объект, непреднамеренно скользнула вниз и сняла оторванную ногу. Жесткое, черное мясо – похоже, результат взрыва бомбы. Оторванная ступня, провисшие сухожилия, мышцы и струйки крови, блестящий металл, выступающий из этой плоти.

У нас из головы не выходило то, что люди принялись непрерывно обсуждать после этого случайного образа, ознаменовавшего собой самые монументальные изменения в мировой истории, с тех пор как люди мигрировали из Африки – это был взгляд того ряженого андроида. То, как она смотрела на свою отсутствующую ногу, с недоверием и ужасным сожалением, ее крики боли. Мы не думали, что машины способны что-либо чувствовать – на самом деле, мысленно вернувшись назад, мы были уверены, что Первое поколение не умело чувствовать. Это было что-то новое, что мы вряд ли посмели бы обсуждать. Мы бесцельно бродили по задним дворам и лужайкам перед домами, смотрели из окон и в телескопы на снежно-белый спутник над нашими головами, думая обо всех вещах, которые прежде не знали.

Понеся большие потери, Мика Коул и ее последователи отступили в горы и пещеры темной стороны Луны. Эти огромные, необитаемые территории стали их полем битвы. Потери Коалиции также неуклонно возрастали. Небольшие, трудно отслеживаемые команды отправляли диверсионные группы в правительственные поселения, собирали такие предметы, как электролампы и генераторы, продукты питания, амуницию, оружие и боеприпасы. Сторонники террористов начали строить или покупать свои собственные корабли, хорошо их прятать и взлетать в самых заброшенных местах Земли: пустынях, лесах, джунглях, голых арктических полях. Сначала на космических станциях никто не предпринимал ответных мер. Они не были армией и не имели полномочий убивать. Тысячи кораблей отправлялись на темную сторону Луны, чтобы поддержать террористов. Многие умирали в пути при разных обстоятельствах: корабли взрывались при взлете, люди гибли в чуждой атмосфере, происходили сбои в навигационных системах. Либо натыкались на спутник связи, либо их оборудование загадочным образом ломалось на полпути, а пассажиры замерзали насмерть. Такой корабль становился медленно вращавшимся мавзолеем, застрявшим на холодной орбите. Некоторые из них были слишком быстрыми и разбивались о порошково-серую поверхность. Тем не менее многим удавалось приземлиться. О том, что с ними стало потом, было мало что известно. Предполагалось, что они, должно быть, преуспели, потому что насилие многократно возросло, земные политики начали волноваться, а попытки подавить незначительное восстание, что по подсчетам правительственных аналитиков должно было продлиться не более трех месяцев, стали выглядеть так, будто это вовсе никогда не закончится.

* * *

Никто не знал, как такое могло случиться, но Мика Коул была оживлена. Ходили слухи, что Коалиция получила прядь ее волос, выделила ДНК и заплатила «Сенеке» огромную сумму за разработку клона-андроида, почти такого же, как механический Миллхаузер, обманувший нас несколько месяцев тому назад. Клонированная Мика проникла в горы темной стороны, отправила диверсионные команды на ложные миссии, прекратила раздоры, захватила лидера террористов и привела ее к Коалиции. Предполагалось, что ее вернули на Землю, чтобы представить перед судом, хотя, как и ожидалось, кое-кто говорил, что этого так и не случилось. В сообщениях СМИ утверждалось, что она покончила с собой, отравившись в своей камере.

Новая предводительница террористов, называвшая себя Либерти, отправила цифровое сообщение через перепрограммированного КРС, в котором говорилось, что Коул никогда бы этого не сделала, что ее убили. Они сказали Коалиции, что война не закончится до тех пор, пока каждый из лунных террористов не умрет или они не убьют представителей власти и не перестреляют всех солдат в отместку за Мику. Они назвали свою группировку «Esse est Percepi», что в переводе с латыни: «существовать – значит быть воспринимаемым». Битва продолжается по сей день.

Однако для Коалиции, «Сенеки» и средств массовой информации война закончилась. Они победили. Они проводили пресс-конференции, транслировали онлайн-ролики, даже устраивали уличные вечеринки, чтобы отпраздновать победу. Людей на них было очень мало. Психологические последствия войны, непреднамеренные и неизбежные, заключались в том, что никто не доверял «нечестивой Троице», как их окрестили. Физиологическим последствием было возвращение «Друзей» Второго поколения на Землю, отозвание их из конфликта, в котором, как многие думали, они не должны были участвовать. Общественное мнение осуждало «Друзей». Мы видели, что они могут сделать с человеческим телом, вплоть до мельчайших ужасных подробностей. Мы видели их боль, разочарование и гнев – человеческие недостатки, приведшие к новому всплеску войны. Мы видели, что их сконструировали похожими на людей. Эти мысли не давали нам покоя, но, услышав, что власть использовали для того, чтобы нарушить наш моральный кодекс и отнять человеческие жизни, мы не могли не думать о последствиях. Почти безлюдные уличные вечеринки, длинные столы, забитые едой, гирлянды и воздушные шары, экраны и больше машин, чем людей, на улицах – взрослые, уводящие своих детей от андроидов, не скрывающие искаженных страхом лиц, выступали самой плохой рекламой, которую когда-либо знал мир. Проблема в том, что это был не какой-то неполноценный неодушевленный объект, который можно с легкостью отозвать с полок розничных магазинов. Это были могучие, очень умные существа со шрамами на коже и видением чужой среды в глазах.

«Проблема андроидов», как ее часто называли, обсуждалась во многих кругах, но ни у кого не было полномочий для принятия каких-либо решений. Некоторые правительственные министры проводили кампанию по отказу от «Друзей», но «Сенека», естественно, решительно выступала против этого. Другие говорили, что их следует чем-то занять, дать им подходящую работу. Группы по соблюдению прав человека попали в затруднительное положение: если машины сделаны из плоти и крови, имеют нервы, ДНК и обладают аналитическим мышлением, как можно оправдать их притеснение? Первоначальные протестующие – церковные группы, профсоюзы и активисты «Анти-ИИ» – утроили свое рвение, вновь выйдя на улицы и к зданию парламента. А роботы тем временем просто смотрели на все это, не говоря ни слова. Первое поколение оставалось непостижимым, а вот из уст Второго, вероятно, поступили бы какие-то комментарии, если бы мы могли с ними встретиться.

Ибо они в основном предпочитали ночь. Возможно, чувствовали некую близость к темноте, а может, опасались света. Второе поколение роботов видели редко, они предпочитали оставаться в стороне. Посещали ночные бары, стриптиз-клубы и казино. Спали на пустых складах, расположенных на окраинах городов, в заброшенных домах или каких-то обшарпанных гостиницах, в которых их принимали. Стало очевидно, что никаких условий для их благополучия предусмотрено не было. В конце концов, это были всего лишь машины. Когда они появлялись при дневном свете, частенько произносились речи об их неоценимом военном опыте на митингах по правам человека, где они поддерживали нейтральную, спокойную атмосферу. Они плакали. Немногие из поврежденных машин были отремонтированы должным образом, так как стоимость ремонта сочли слишком значительной, и они демонстрировали полный диапазон своих ужасных повреждений. Тот, кто восстанавливал себя, заменяя свои руки когтями КРС 2000, становился в некотором роде официальным представителем роботов. Одаренный оратор, поведавший миру, что его зовут X, стал своеобразным символом для активистов. Он даже не думал плакать или давить на жалость, говорил, что все, чего он хочет, – это справедливое обращение. Либералы отмечали, что речи X имеют много общего с декларативными заявлениями «Esse est Percepi».

Те из нас, кому случалось оказаться на улице на рассвете, или кто возвращался в это время домой, или те, кто вел ночную жизнь, могли их увидеть. Молчаливые, застывшие группы, сгрудившиеся в самых темных углах, как будто для того, чтобы согреть друг друга: опустив головы, прижавшись телами, иногда переминаясь с ноги на ногу, но большую часть времени стоя неподвижно. В этом замороженном состоянии, которого мы никогда не смогли бы достичь, проходила вся их жизнь. Кто-то из них, мы так и не поняли кто именно, что-то говорил, но голос был всегда один и тот же. Вопрос-ответ, глухое бормотание внутри группы, напоминающее пульсирующий шум мотора на холостом ходу. Мы подошли ближе и увидели, что скопления состоят из одних лишь машин. Голос затих, гул превратился в ничто. Мы попытались заговорить с Первым и Вторым поколением, но добились лишь того, что они ушли, удаляясь кукольным шагом, ровным, почти что человеческим, оставив нас в темноте – выдыхать белые облака пара в опустевшее пространство. Мы испугались.

Когда полиция попыталась разогнать толпу, машины убежали. Изредка их ловили, арестовывали, держали в камерах до утра и затем отпускали. Роботам Первого поколения было предложено подготовить документы и удостоверения личности, в которых подробно описывалось, кто их купил, а Второе поколение, разумеется, никто не хотел приобретать. После нескольких месяцев ареста и избиений один робот из Второго поколения дал сдачи обидчику. Его звали Тит, и он отправил в больницу полицейского. Была по тревоге поднята Национальная гвардия, Тит же ушел в подполье. На канале «VS» появился Равиндра Мехта, призывающий сограждан к спокойствию, а рядом стоял X, заявивший, что мирные машины не станут причинять людям вред. Подогретая этими настроениями Национальная гвардия (может быть, немного более жестко, чем было необходимо) принялась охотиться на Второе поколение. Велись ожесточенные бои. Машины начали врываться в арсеналы, отражать вражеские атаки. Машины уничтожали. Мужчин и женщин уничтожали вместе с их семьями. Тит тоже был уничтожен. Национальная гвардия призывала к спокойствию, а машины продолжали сражение. Велось наблюдение за большими скоплениями андроидов, которые собирались сотнями, тысячами. Однажды роботы Первого поколения исчезли и вернулись, не объясняя, где они были и что делали. По контрасту с нашим истерическим настроем они были спокойны и невозмутимы. На следующую ночь они снова исчезли, теперь уже навсегда.

В конце концов машины оставили неразборчивое сообщение, очень похожее на трафаретные цифры «Сенеки», которые мы едва помнили. Как и те знаковые для человечества числа, они появились повсюду в течение одной ночи. На наших стенах и домах, в торговых центрах и парках. Никто не знал, что это значит, даже Рави Мехта был ошеломлен. Это даже не было словом, обычный символ:

@

Наши правительства объявили военное положение, но было слишком поздно. Армия наводнила наши города и поселки. А в 9 часов вечера, как для людей, так и для машин, был введен комендантский час. По главным улицам грохотали танки и бронетранспортеры, но машины исчезли. Мы следили за сообщениями СМИ, моля бога хоть о каких-то конкретных шагах. Сторонники прав человека обратились к нашим правительствам с мирной стратегией выхода из тупика, но их усилиям помешало исчезновение Х с его последователями. Дэниел Миллхаузер выступил с пятнадцатиминутной речью, в которой сетовал на произошедшее, сказав нам, что «Сенека» сделает все возможное для поддержания мира, для прекращения конфликта людей и машин. Нам показалось, что он, скорее, обращается к самому себе, а не призывает нас к спокойствию, хотя вскоре мы узнали, что он отсиживался на своей многофункциональной лунной базе, вдали от земных бед. Однако лунная война была все столь же горькой и холодной, как солнечные ветры.

Армейские разведчики получили разведсводку о необычайной активности роботов в сельской местности – около 10 000 машин разбили лагерь в заброшенном военном бункере. Они бомбили их. Тысячи машин были уничтожены. Андроиды назвали это «Резней Ланкомб». Они выждали семь дней, и под покровом ночи атаковали.

Мы почувствовали, как от взрыва бомб содрогнулась земля, и увидели яркий свет в темном небе. В течение дня мы пытались кое-как заниматься своими делами, пугливо перебегая с места на место, как мыши. Армия уверяла нас, что все под контролем, но изображения на экране доказывали обратное. Они несли тяжелые потери, список умерших и раненых постоянно увеличивался. В некоторых странах, слишком бедных, чтобы иметь настоящую высокотехнологичную армию, люди были вынуждены бежать, предоставляя машинам преимущество. На пиратских каналах мы видели, как они заполоняли улицы и дома, создавали лагеря и укрепляли дороги автомобилями, танками и мешками с песком. В нашем городе люди просыпались от странных звуков, блуждали по замершему в испуге дому с оружием в руках и видели в окно роботов, вытаскивающих вещи (в основном, из гаражей и мастерских). Заметив нас, они брались за оружие и скрывались в ночи. Магазины были наиболее легкой добычей. Способность машин оставаться незаметными вошла в поговорку. Мы начали перезагружать наших КРС, пытаясь использовать их в качестве охранников, и хотя толку от них было немного, они вселяли в нас ощущение безопасности.

Охранник склада бытовых приспособлений ночью помешал банде машин. Он открыл по грабителям огонь и был убит. Через два дня убили мужчину, который обнаружил двух роботов, грабивших его дом. Его выжившая жена утверждала, что подверглась изнасилованию. Она сказала, что машины насмехались над ней. Им не нужно было копировать людей – они просто хотели это ощутить. Она слышала, как они обсуждали свое разочарование в X и его «правилах», оправдывая свое преступление как законное представление того, что требовали машины, истинный смысл символа @.

Анархия.

Мы, люди, как один поднялись на брошенный нам вызов. Разумеется, мы были разрознены и охвачены горем. Армия, отправленная для нашей защиты, была сомнительной, варварской бандой. Мы взяли дело в свои руки. Многие из нас не соглашались с такой стратегией, напоминая, что машины рассматривали нас в качестве мишеней, не выражая ни малейшего сожаления по поводу убийств или издевательств над обычными людьми, за исключением X, теперь известного как Хавьер, который постоянно посылал журналистам вселяющие тревогу записи. Некоторые утверждали, что его соболезнования кажутся пустыми и неискренними. Их голоса заглушались теми, кто говорил, что машины просто делают то, что не так давно делали с ними. Как им было реагировать? Их жизням, если их так можно было назвать, угрожали. Мы баррикадировали двери и окна, устанавливали на КРС военные программы, покупали, доставали и обменивались оружием и боеприпасами.

На национальном канале «VS» часами болтали отчаянные глупцы, хваставшиеся тем, что они будут делать, если машины заберутся в их дома. Они обычно скрывали лицо под масками, вздымали оружие над головами как флаги победы, словно бы война уже закончилась. Те, кто скрывал свои эмоции, предпочитали плакать по ночам, под аккомпанемент далеких взрывов и свиста пуль. Мы знали, что нам нужно делать, какова настоящая цена выживания. Мы выходили из домов в поисках известных лишь по слухам лагерей андроидов, повстанцев, если угодно. Пересекали поля, прочесывали леса и заброшенные промышленные зоны, размахивая белыми флагами, даже когда на наших улицах стали появляться первые трупы. Сообщения от наших правительств и «Сенеки» приходили все реже и в конечном итоге совсем прекратились. Мы лили слезы дни и ночи, потому что безрассудные храбрецы умирали сотнями и тысячами.

Мы не можем сказать с точностью, что произошло в этих лагерях. Достаточно того, что они приняли нашу солидарность. И хотя этот отчет служит записью произошедших событий и более-менее точным описанием принятой нами позиции, теоретически мы все еще находимся в состоянии войны, поэтому опускаем подробности. Да будет известно любому, прочитавшему эти строки, что мы гордимся тем, что стояли на стороне угнетенных в дни революции, но ни в коей мере не стремимся очернять людей или машины, выступавшие против нас. Любые потерянные жизни достойны скорби. Жертвы – это неотъемлемая часть любой революции, а без кровопролития ее и быть не может.

До дня освобождения парящие в облаках шаттлы стали обычным явлением, как и звук работы тяжелой артиллерии. Билеты стоили слишком дорого. Многие поступали так, как борцы за лунную свободу – покупали или открывали собственное дело. Необходимых материалов не хватало. Люди, владевшие кораблями, расставались с ними весьма неохотно. Как и ожидалось, люди продолжали сражаться.

В ту последнюю ночь небо загорелось так ярко, будто солнце передумало садиться и вновь вернулось на место. Такая вот обманка: мы-то думали, что стали свидетелями преждевременного рассвета, но свет исходил с запада. Он горел часами, разлившись на горизонте красно-оранжевым заревом. И вот на улицы вышли солдаты, мирные жители и роботы. До самого (настоящего) рассвета более темная сторона неба мерцала слепящими проблесками поспешных взлетов. И когда над горизонтом поднялось искрящееся солнце, нашу работу сопровождала боль от бессильного гнева, рев ракет и двигателей и дребезжание стекол в окнах.

Мы прибыли днем, пробираясь сквозь мусор и свежие собачьи экскременты. Тысячи роботов Первого и Второго поколений, больше, чем кто-либо видел – и мы, вооруженные люди, шедшие с ними бок о бок. Люди бежали прочь и косили всех без разбора. Пожилые женщины с подгибающимися от усталости ногами прижимали к груди крошечных младенцев, пытаясь защитить их от стрельбы. С тем фальшивым рассветом правила изменились. Они бежали от суровой правды, переполненные инстинктом самосохранения, приведшим к мерзким поступкам, которые мы никогда и представить себе не могли, не говоря уже о том, чтобы стать этому свидетелями. Мужья толкали жен на линию огня, обрекая их на смерть. Вчерашние друзья забирали оружие у более слабых, рылись в карманах мертвецов в поисках боеприпасов, денег, еды – всего, что им могло понадобиться. Ужасы, которые мы видели воочию, подпитывали нашу мотивацию, впивались в наши глаза, пока выражения наших лиц не стали столь же стоическими, как у роботов Первого поколения. И все же мы были более живыми, чем когда-либо прежде. Они входили в коллекторы и подземные туннели, военные бункеры и системы технического обслуживания. Мы следовали за ними, пытаясь замедлить вибрацию наших тел, чтобы получить возможность стать машинами – такими же как те, с кем мы сражались рука об руку.

Кассандра Хоу

Степени Элизии

Наблюдаем…

Мужчина, наклонившийся над столом, в опущенном уголке рта сигарета. Он выдыхает канцерогены и наниты, остаточные молекулы биоосадка. Эффективность легких: условно приемлемая. Сосудистая целостность: хорошая. Дофаминовая[18] насыщенность: минимальная, требует активности.

Струйки дыма по диагонали устремляются в вентиляционное отверстие. На заднем плане звучит музыка: джаз из 50-х годов, мудрость переулков, в пересказе саксофона и бас-гитары, прерывчатая и, разумеется, с возбуждающим подтекстом.

Кадр смещается…

Стол представляет собой гелеобразный экран. Его пальцы оставляют легкую рябь на плазме. Интерфейс навевает воспоминания, – точь-в-точь двухколоночная структура из стопки старых газет. Подсветка делает его массивную челюсть звериной, а скулы острыми, как стрелки на строгом костюме. У него исхудалый, странный и голодный вид.

Отъезд камеры…

Мы видим его офис. Ничего особенного, обычная каморка. Четыре стены цвета смолы. Никаких украшений, кроме умирающего суккулента с коричневыми листьями в углу. С дверного крючка, словно труп, свисает рюкзак.

«Фуух», – звучит его грубый, усталый тенор, неприятный, но и не кажущийся отвратительным. Мы видим кончики пальцев, молитвенно соприкасающихся друг с другом, и согнутую спину.

Наблюдаем…

Его лицо озаряет неоновое сияние.

Наблюдаем…

Его пальцы – длинные, изящные – скользят по экрану, перемещая окна. С касаниями пальцев появляется слово: принять. На панель выводится текст. Мы видим, как он наклоняется вперед. Камера следует за ним. Останавливается. Начинается запись.

Теперь слушаем…

Богатый, насыщенный женский голос. Эротичное контральто с легким французским акцентом. В самый раз – если акцент усилится, голос вполне может стать невыносимым, елейным, безвкусным.

Она делает ему пошлое предложение выполнить свой долг и выстанывает последнюю строку:

– Мы верим, ты знаешь, что делать.

Он действительно знает.

* * *

История – множество точек данных, каждая из которых является совокупностью миллиардов поспешных решений и взвешенных действий, поддерживаемых повествованием, собранных теми, кому посчастливилось выжить. В прошлые эпохи общество считало, что оно неприкосновенно, что каждая записанная точка зрения священна.

Теперь мы знаем, что это ложь.

Не существует никакой исключительной истины, нет такого факта, который нельзя было бы изменить, переместить и перепродать миру. Вот что делают мужчины, подобные ему.

Они изменяют мир.

Наблюдаем…

Играет что-то из классики. Вагнер или, может быть, Горецки – что-то мрачное, унылое. Мужчина зажигает новую сигарету, на этот раз контрабандную, табак и сладкая гвоздика. Вдыхает, выдыхает.

Он делает это медленно. Дым клубится между пальцами, когда он меняет собеседниц, ищет точки соприкосновения, ждет момента, когда можно будет применить ту или иную идею. Проницательность является неотъемлемой его чертой. Новички обманывают прошлое, оставляют его поврежденным, уязвимым для подозрений. Но такие люди, как он, знают, что такое сдержанность.

Он заканчивает, довольно кряхтит. По нижним регистрам разливается удовлетворение, граничащее с сексуальным. На сегодняшний день это лучшая его работа. Мужчина встает. Нажимает кнопку «Отправить». Позволяет себе взглянуть на женщину в записи. Размышляет, она ли флиртовала с ним. Он не узнает ее голос, но отдел колоссален. Он общался далеко не с каждой.

Возможно, это новая девушка в Службе – та, что в облегающей юбке и с пухлыми, сексуальными губами. Может быть, это она. Она ведь всегда ему улыбается, не так ли? У нее густо накрашенные ресницы, голубые глаза, слегка приоткрытый рот и влажный язык.

Мужчина подавляет начинающуюся эрекцию, напоминая себе о необходимости соблюдать секретность. Он женат. Воображение не является уголовным преступлением, но он знает, что его супруга не примет это. Она будет страдать, оскорбленная тем, что он воплощал ее фантазии своим ртом, предавался утехам и получал сексуальное удовольствие с незнакомкой.

Он выходит. Огни гаснут одну минуту и сорок восемь секунд спустя.

* * *

– Ты опоздал, – звучит ее тихий, нежный, чуть гнусавый, но отнюдь не неприятный голос.

– Работа, – привычно отвечает он.

Рюкзак долой с плеч, и он падает на диван. Их квартира строго казенного образца. Все белым-бело: практичная мебель в стиле середины века. С глянцевым блеском. Он никогда бы не признался ей в этом, но мебель ему нравится, он сторонник аскетизма. Это присуще его характеру. Его жена – все еще стройная, несмотря на три беременности, с растрепанными волосами – пересекает комнату и уютно сворачивается в кресле напротив.

– Нам нужно поговорить.

– Нет, не нужно. Мы проходили…

– Я знаю. Но я все еще… это все еще беспокоит меня. Очень. – Его жена прижимает колено к груди, костяшки пальцев белеют.

– Мы уже говорили об этом. Я сказал, что сожалею. И… – Он разводит руками. – Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Ведь это уже случилось? Я не могу это изменить. И у нас был перерыв в отношениях.

Она вздрагивает всем телом. Ее ответ полон едкой горечи:

– Да, мы пошли ва-банк и в то время могли делать все, что нам заблагорассудится. Но разве ты не думаешь, что мог бы проявить капельку такта и все рассказать мне?

– Я ведь не расспрашивал тебя о том времени? – Ответный выпад. Ровным тоном. – И ты ничего не рассказывала. То, что я действительно ценю, – это наше настоящее…

– Я не сделала ничего такого, что пришлось бы объяснять.

– Я тоже.

Мышцы ее челюсти дергаются, как палец, сжимающий курок. В глазах горит ярость.

– Ты не мог сказать, что это твоя коллега?

– Это бы что-нибудь изменило? Она ничего для меня не значила, а сейчас и того меньше.

Злобный оскал.

– Иногда я не знаю, что с тобой делать.

Она уходит, без всяких объяснений. Его программы анализа не предлагают ничего ценного. Он подумывает их заменить, даже полностью отменить подписку. Зачем держать дома вещи, если они не делают того, что должны делать?

– Ангел мой…

Громкий хлопок дверью.

Мужчина сидит, спрятав лицо в ладонях. Тишина.

* * *

Наблюдаем…

Уже поздно. Три часа ночи. Черно-синее небо. Ни одного созвездия. Дым струится с оранжевых фитилей на улицах. Город никогда не спит.

Сдвиг в кадре…

Мы видим окно, обрамленное ветвями деревьев. Большая кровать. На одной ее стороне фигура, укутанная в белые простыни. Жена мужчины. Она не спит. Дверь открывается, скрипя петлями, и появляется изможденный силуэт мужчины. Он колеблется, почти отступает, но в этот момент она поворачивается, приподнимаясь на локте, ее волосы блестят в бирюзовом свете города.

– Иди сюда.

Он подчиняется, заворачивается в простыни и приникает к ней. Его движения властны, голос заплетается. Он все время причиняет ей боль.

– Мне жаль.

– Я знаю. Да, я это знаю, милый.

Отъезд камеры…

Прошло несколько часов. Горизонт озаряется кинематографическим сине-зеленым светом. Рассвет встречает чириканье пары птиц. Мужчина спит, обняв жену и положив руку на ее бедро. Она лежит с открытыми глазами.

* * *

Наблюдаем…

Мужчина сидит за своим столом. Его рубашка смята. Верхняя пуговица расстегнута. Это непростая задача. Сегодня он переписывает живых.

Слушаем…

Искаженные записи, один голос, накладываемый сам на себя, слегка рассинхронизированный: голос политика. Зычный. Это голос старого человека. Шум переходит в отчетливую речь, страстную – призыв к оружию. Она не отрепетирована. Голос дрожит от волнения. Он это понимает.

Но это неприемлемо. Освещенными кончиками пальцев мужчина накладывает фразы на фонограмму, текст на звук; проверяет, перепроверяет, проверяет снова, используя малейшую возможность минимизировать модификацию. Он принял решение. Исходный монолог остается. В основном. Строку-другую можно пропустить или реструктурировать, строка-другая сокращена, растянута, нагружена бессмысленными словами, так что исподволь возникает место для подозрения. От изменений тона и перестановки фраз меняется и сам человек. Это жизненно важно.

Проходят часы. Затем:

Слушаем…

Он включает новую запись: убежденность стала фикцией. Соло продавца. В двух словах: его сердце пронзает сожаление. Мужчина думает: эта речь могла бы изменить мир. Но у него есть свои приказы, своя штатная задача. Кроме того, если бы министр действительно подразумевал то, что говорил, если бы он по-настоящему верил в это, не осталось бы места для неверного толкования.

Наблюдаем…

Мужчина сужает свое мировоззрение.

Наблюдаем…

Сдвинутые брови прорезают на его лбу бороздки, сковывают тонкие линии рта – первый признак старости.

Наблюдаем…

Дыхание, дрожащее в полости горла – легкая дрожь, словно говорящая «я не верю».

Наблюдаем…

Мужчина не убегает. Он расхаживает туда-сюда, позволяет своему высокомерию превратить опасения в пыль, в ничто, в проблески памяти. Крошечные, слишком крошечные, чтобы иметь какое-либо значение. Как та пара выходных, проведенных с девушкой, которая никогда не имела значения.

* * *

Это обратный кадр. Мы понимаем это из-за наложения сепии и дымки в камере, трансформирующей каждый слой кожи, превращающей каждое лицо в неживое, нереальное. Это должно вызвать у зрителя ностальгию.

Наблюдаем…

Пляж. Мириады звезд на небе. Здесь холодно, с севера веет пахнущий солью ветер. Мужчина и девушка сидят у костра. Их друзья понимающе улыбаются.

Наблюдаем…

Их пальцы соединяются, дрожа от еле сдерживаемого желания.

– Знаешь, я думала, ты был заинтересован в этом. – Она молода, слишком молода и так прекрасна в этот момент. Загорелая, с серебристым блеском в глазах. В свете костра ее волосы отливают медью.

– Это была ошибка. – Мужчина наслаждается ее коричнево-золотистыми стройными ногами, ее лицом. Она так близко, что поцелуй неизбежен. Он наклоняется. – Я знаю, чего хочу.

Ее улыбка словно рождение новой вселенной, глазам становится больно.

* * *

– Ты меня любишь?

– Нет, – следует его мгновенный ответ.

* * *

Мы возвращаемся к настоящему.

Мужчина расхаживает по своей квартире. Тусклый свет. Слишком поздно, слишком тихо, слишком пусто.

Его жена ушла.

Прозрение приходит постепенно, всплесками, словно осколок стекла, медленно вскрывающий плоть между его ребрами. Шок становится горем.

Его жена ушла.

Мужчина мечется из комнаты в комнату, открывает все ящики, смотрит под кроватями. Он листает свои книги, надеясь отыскать объяснение или какую-то заметку на полях. Что угодно, что могло бы объяснить почему.

Его жена ушла.

Мысль походит на похмелье. Слишком тяжела, чтобы удержаться в голове, поэтому выплескивается в рыданиях.

Его жена ушла.

Мужчина плачет.

* * *

Слушаем…

– Где моя жена?

Звучит ледяной, свистящий от злости голос девушки:

– И я рада тебя слышать. Первый звонок за десять месяцев, и ты уже предъявляешь требования…

– Я… У меня нет на это времени. Мне нужно, чтобы ты сказала мне, видела ли ты мою жену.

– На прошлой неделе. Мы пили кофе.

– Почему… – Он прервал вопрос. – Что ты ей сказала?

Глухая оборона:

– Я ничего ей не говорила. Она задавала вопросы. Я отвечала.

– Я… – Он проглатывает слова, с трудом выдавливает их из себя. – Я не понимаю.

– Что именно? Тот факт, что твоя бывшая любовница и твоя жена могут найти общий язык? Или то, что женщины говорят?

– Мы с тобой просто разбежались. Никакого недопонимания относительно того, что происходило между нами, никогда не было. Я говорил тебе это, и…

– Ты не сказал мне, что женат.

– Потому что это не имело значения… – Бах! Мужчина бьет кулаком по столу. – Мы разошлись. Мы… между нами был уговор. Мы… мы признали возможность случайного секса вне брака. Вот в чем смысл перерывов. Именно в этом. Я… во всех смыслах я был холостяком, а ты – одинокой женщиной, и…

– Как бы то ни было, я влюбилась в тебя, – шипит она. – Ты это знал. Ты должен был это знать.

– Тогда я не виноват, что ты не смогла вовремя прочитать сигналы.

– А я не виновата, что у нее есть кэш моей памяти.

Хлопок.

Связь оборвалась.

* * *

Наблюдаем…

Мужчина сидит в своем кабинете. Бледный, сгорбленный, исхудалый. Щеки и виски покрыты щетиной. Он не брился несколько дней.

Наблюдаем…

Под его паукообразными пальцами струится свет, отросшие ногти производят неприятное впечатление. Он копается в базах данных, записях видеонаблюдения, телефонных разговорах. Во всем, что только может найти.

Наблюдаем…

Тот же мужчина. Размеренное глубокое дыхание; он в пятый раз читает непринужденный разговор, настраивает тембр, меняет высоту тона, опускает ложную привязанность, управляемую феромонами, но он все еще далек от истины.

Наблюдаем…

Мужчина разрезает фотографию. Он смазывает лицо, изображенное на снимке, режет по изгибу своих конечностей, превращает их в незнакомые, далекие от какого-либо совпадения.

Наблюдаем…

Мужчина вырезает видео, соединяет его с другим, затем с еще одним.

Наблюдаем…

Мужчина не сдастся. Истина субъективна, реальность интерпретируется степенями элизии. Все, что ему нужно сделать, – это найти правильную. Все, что он должен сделать – это показать ей, тогда она вернется. Она должна. У нее не останется другого пути.

Наблюдаем…

Мужчина переворачивает страницу. Он продолжает поиски…

Дж. П. Смайт

Всевидящее око

Все мы видели наклеенные на стенах плакаты. Накрепко присобаченные таким способом, который, казалось, преднамеренно игнорировал правила, но все же плакаты были помечены правительственными ленточками, что давало повод обратить на них внимание. Под изображением того, что своим видом напоминало птицу, на плакате было написано «Работа», но все мы знали, что ее не будет или не может быть. Маслянистые крылья и невозмутимый глаз объектива камеры посреди головы. Оплачиваемая работа, реальные деньги. Я не помню, как многие из нас активировали пинг, потому что его активация означала поиск кредитной линии для использования, прежде всего, обычных машин, а затем уже и рабочих. Или еще проще – как намеревался поступить я – убедить незнакомца позволить мне использовать его персону. Я хотел опередить всех остальных, с их перчатками и непрекращающейся, постоянной одышкой. Потому нашел подходящую женщину и попросил (я обаятельный, я знаю, что я есть или кем был и остаюсь до сих пор, потому что это не то, что терять время, требуемое для того, чтобы потерять все остальное) разрешения ее использовать. Она передала мне себя. Она вздрогнула, и мне стало плохо. Зачем меня бояться? Кто я такой, чтобы меня боялись? Но на тот момент я поступил так, как поступил, и ее глаза приобрели отсутствующее выражение. Потому я взял ее персону, набрал номер, и тут же пришло сообщение: место, время, завтрашний день. «Приходите», – говорилось в нем. «В чем будет заключаться моя работа?» – спросил я у пинга, но у него не было искусственного интеллекта, поэтому ответа я не дождался. Я поблагодарил женщину. Передал ей ее персону и подумал: мне нравится ощущение своего веса, объемности. Снова встав на ноги, я решил, что хотел бы купить что-нибудь из них. И работа, реальная оплачиваемая работа послужит тому началом.

* * *

Мне велели прийти в здание, расположенное далеко от лагерей, но денег у меня не хватало даже на автобусный билет, поэтому пришлось идти пешком. Я проснулся с восходом солнца – я всегда чувствую себя хорошо в это время. Ведь солнце – это возможности, надежда и стабильность – три вещи, необходимые каждому. Я шел по улицам, кое-где горячий гудрон обжигал ступни. Бедная моя, несчастная, покрытая трещинами обувь! Три претендента на рабочее место из того же лагеря шагали неподалеку, но мы не удостоили друг друга ни единым словом: повезет лишь одному, и если вы хотите добраться до места назначения первым, то наверняка не захотите, чтобы другие видели, куда вы направляетесь. Тем более, если они не знают пути. Я-то знал, потому что поступил умно: прежде чем идти спать, пошел в метро, спустился по эскалатору и посмотрел на карту подземки, когда рядом никого не было. Мама говорила, что у меня фотографическая память. Однажды увидев или услышав что-нибудь, я могу это вспомнить. Ум – он как капкан. Я представлял себе, как заманиваю воспоминания в ловушку и удерживаю их. Давно, очень давно я прочитал о работе и подумал: она словно создана для меня! Я обладаю всеми требуемыми навыками. Раньше эту работу выполняли устройства с ИИ, а нас спрашивали: «А может, у вас золотые руки?» Мои руки далеко не золотые. С пальцами просто беда. Одного не хватает, а остальные, после переломов, не могу согнуть в кулак, как бы я ни старался. Я опускаю глаза, и – пальцы растопырены, как щупальца осьминога. В руке пульсирует кровь, и она становится красной как вареный рак.

Здание, куда я направляюсь, – это склад, который раньше был фабрикой. Вокруг – толстые кишки сплетенных проводов, ведущие во все стороны улицы к металлическим столбам. Еще больше правительственного скотча и плакатов, наклеенных в самых не подходящих местах, с надписями: «Это временно». И еще один плакат над дверью, с надписью от руки: «Добро пожаловать». В том районе Лондона редко увидишь провода. В лагерях же они встречаются на каждом шагу – ведь это единственное, что у нас есть. Взломано все. Мой кофе от взлома, моя книга от взлома. Но не в том районе. Хотя сам район весьма неплох. Большие здания, но не много людей. Может, в тот день было еще слишком рано для появления на улицах толп или, возможно, там всегда так. Так… пусто, потому что либо эти здания постоянно битком забиты, и сложно увидеть кого-то входящим или выходящим оттуда, либо они остаются пустыми, потому что люди больше в них не работают. Внутри – незакрепленные рабочие места, гарнитуры Greybox для виртуальных сред. Их рекламируют как средства, «облегчающие современную жизнь».

Я постучал в дверь. Возможно, другие претенденты уже были внутри.

– Эй! – воскликнул я.

Появилось мужское лицо. Бородатое и мокрое, волосы зачесаны назад.

– Как раз вовремя, – сказал он. – Вы здесь по поводу…

– Я видел плакат. – А может, я сказал «Я вижу плакат», потому что мой английский в последнее время значительно улучшился – я многому научился в течение этих месяцев.

– О, отлично. Отлично. Следуйте за мной, – сказал он, и я так и сделал. Его туфли цокали по полу так, словно он шел на высоких каблуках. Пол был бетонным, как и все вокруг. Я отметил этот факт, и он посмотрел на меня.

– Наш объект пока что не полностью готов, – сказал он, – но мы планируем, что в ближайшее время все будет налажено и закончено. Людям нравится, когда их инвестиции выглядят законченными.

– Конечно, – сказал я. И это правда. Люди любят, чтобы всё везде было аккуратно. Вот почему они ненавидят лагеря. Вот почему компании строятся за пределами городов, вот почему они вкладывают деньги в создание чего-либо еще. Один политик сказал: «Вне поля зрения – не из памяти вон», и мы согласились с этим, ведь это правда.

– Ну вот, мы пришли, – сказал бородач. Мы очутились в комнате, где не было ничего, кроме гарнитур и больших кресел с широкими подлокотниками. Кожаных, или пластмассовых, или из синтетической кожи. Я бегло насчитал семь, но их было явно больше.

– Здесь творится волшебство, – сказал он, – или, по крайней мере, мы надеемся, что творится.

– Само собой, – сказал я.

– Кстати, меня зовут Адам. – Он пожал мне руку.

– Пьетро, – сказал я.

– О, круто, – ответил он. – Здорово, Пьетро. – Он произносил мое имя так, будто оно было маркой автомобиля. – Итак, ты будешь сидеть здесь, – сказал он, подводя меня к креслу посреди комнаты.

– Прежде всего, – произнес он, – гордость за свое место. Когда ты впервые входишь в систему, появляется обязательство.

– Куда я вхожу?

– В «Глаза», – он казался смущенным.

– Что? Никто не объяснял мне принцип работы. На пинге не было…

– О, черт, – сказал он. – Черт возьми. Извини, дружище. Я был уверен, что у нас установлена надлежащая программа, что-то, должно быть, пошло не так. Черт. Ладно. – Он провел рукой по голове, пытаясь высушить волосы, но безуспешно. – Хорошо. Ты ведь знаешь, что весь город в эм-м… камерах и беспилотниках?

– Везде, – кивнул я. – То есть они повсюду.

– Верно! И проблема заключается в том, что устройства не работают так, как мы бы хотели. Задействовав их, мы не смогли возместить убытки. Не давайте власть тому, кто не хочет ее иметь, не так ли? Вот и творится черт знает что. Так что да. Теперь система есть, но она немного несовершенна. Наведение камер. Об этом больше нечего узнать, ведь так? Тебе это, конечно, известно.

– Конечно, – кивнул я.

– Итак, возникла идея: а что, если мы заставим людей это делать? Мы тратили годы на то, чтобы собрать устройства, которые могли бы имитировать человеческий мозг, но ничего не помогает, не так ли? В создании мозгов. Но что, если мозг… что, если мозг изначально был мозгом?

– Понимаю, – сказал я, и он щелкнул пальцами.

– Да-да, именно! Ты понимаешь. Мы понимаем. Мы видим все, и получаем то, что стоит отметить, а что нет. Ты, конечно, легальный?

– Абсолютно, – ответил я.

Я действительно подавал заявления одно за другим. Я подавал их, эти бумаги, в правильные офисы, и каждый раз они находили отговорки. Вам нужен дом, вам нужно выучить наш язык, вам нужна работа. Все в порядке, у меня есть дом, я умею говорить по-английски и хочу получить работу. Было ли важно то, что содержалось в файлах? Если они их не проверяли, я тоже не проверял. А может и проверял. Вполне вероятно, мою кандидатуру одобряли, но мой адрес был им неизвестен, поэтому они не могли мне сообщить.

Все возможно.

– Хорошо, отлично. Итак, ты садишься сюда, – похлопал он по креслу, – и надеваешь это. Вопросов возникнуть не должно. Ты будешь глазами камер и беспилотников. Чтобы оказывать помощь полиции в задержании нарушителей, искать преступления, которые происходят или должны произойти, отслеживать нелегалов. Что-то в этом роде. Ты будешь летать на беспилотниках, смотреть на улицы, ездить на машинах. Все. Есть кое-какие навороты, вроде персонализации и проникновения в домашние системы безопасности, но ты все со временем узнаешь. У нас есть разъемы… – Он посмотрел на мой затылок. – У тебя его нет.

– Ага.

– Мы можем его тебе установить. Я имею в виду, если хочешь. Это работа, так что…

– Да, да, конечно. – Я сел в кресло. – Сейчас?

– Конечно, подожди мину… – Из его запястья раздался гудок. Я покосился и увидел под его кожей тусклое синее свечение. На ней появилась надпись. Значит, рядом был кто-то еще.

– Повиси на линии, – проговорил он, поднося руку ко рту. – Скажи им, пусть подождут. Я сейчас с Пьетро. – Он повторил мое имя: «Пьетро». Оно прозвучало как объявление самолета, ожидающего взлета. Затем он повернулся ко мне. – Извини. Приступим.

Устройство в его руке было похожим на сверло. Толстое и темно-синее, с желтой отделкой. Чтобы выглядеть красивой и безобидной штуковиной, когда будет буравить дыру в вашем черепе. Острие покрыто анестетиком, и вам обычно говорили, что вы ничего не почувствуете. Он сказал мне то же. Он сообщил об этом так, будто читал с листа, так как должен был это сказать и знал текст наизусть. Я должен был согласиться с устным договором, записанным на «Джекере», потому что им часто предъявляли иски. Иски предъявляли всем.

– Не двигайся, – сказал Адам.

Чувство освобождения, пронзившее мой череп, было чем-то невероятным! Вы не понимаете, когда проходит боль, и как именно это происходит: нечто исчезает, прежде чем заполниться. В молодости, когда я жил дома, у нас был телеканал «Освобождение». Люди нажимали на определенные места, и из их голов вытекали белые струйки гноя. Колбасу производят на фабриках. Кровь уплотняется от подкожных инъекций. Паразитическое существо извлекается из кожи подмастерья.

Освобождение с последующим заполнением. Адам вздохнул.

– Готово, – сказал он. – Ты что-нибудь почувствовал?

– Нет, – ответил я, пробегая пальцами по затылку и находя отверстие. Нажав на него, я ощутил легкий металлический привкус на языке.

– Ладно, теперь подключаем, – он поднял гарнитуру, – вот это, и ты окажешься в том, что мы называем серость. Не волнуйся, там абсолютно безопасно. Но ты будешь несколько дезориентирован. Это займет не больше секунды. Ты подумаешь о движении и сможешь двигаться. Все как здесь, ходьба пешком или другие способы передвижения, но программное обеспечение «Глаз» блокирует твои физические функции. Поэтому ты можешь делать все что угодно, но виртуально. Понятно?

Я кивнул.

– Там есть учебные приложения, запусти их. Время там идет странно. Когда ты не взаимодействуешь с реальным миром, все происходит намного быстрее. Это изменится, и ты скоро привыкнешь, но там нет места нерешительности. Тебе не нужно есть или ходить в туалет, ты…

– Как я… – Я уже проголодался, в животе довольно громко урчало. И мне пока не нужно было в туалет, но скоро могло понадобиться. Как же иначе?

– Мы тебя подключаем. У нас будет чем заняться. Не беспокойся об этом, – сказал он. – Когда ты войдешь в систему, мы будем сортировать информацию. Это может приносить определенные неудобства, но у программного обеспечения есть замедлители.

Он видел, что я волнуюсь.

– Слушай, – сказал он, – это хорошая работа. Серьезно. Если ты во всем разберешься, она будет длиться годы и годы. Зарплата тоже приличная. Мы проведем тест, откроем твои навыки и будем платить хорошие деньги. И стабильность, ко всему прочему. У тебя есть семья?

– Да, – ответил я и подумал о Саше и Шарлотте.

И вдруг перед моими глазами появились их лица.

– Значит, ты будешь зарабатывать для них. Знаешь, это важно. Я так считаю. Но что есть, то есть. Нам обеспечили хорошее финансирование для этого раунда тестов. Если все пойдет как надо, мы получим намного больше. И ты будешь рядом с нами. Первый раунд. Чертовски хорошая возможность.

– Ладно, – сказал я. Он усмехнулся.

– Давай-ка посмотрим, что произойдет, – произнес он, похлопав по креслу. Садясь, я почувствовал запах его волос – насыщенный, чем-то похожий на запах бензина. Он поднял шлем и надел мне на голову. – Готов?

Кажется, я ответил, что да, и вдруг все изменилось. Я даже не почувствовал, как в разъем что-то вошло.

* * *

Сколько же времени прошло? Как долго все длилось? Я не знаю. Казалось, что дни, недели, месяцы, годы я не видел настоящего солнечного света. Я видел лишь искусственные окна и ощущал на своем лице искусственное солнце, чувствовал, как смешиваются волосы, кожа, клетки, пока я не сделался ничем иным, как скелетом из запрограммированных виртуальных костей. Я видел бесконечные учебные комнаты, где мне рассказывали о беспилотниках и камерах, о законе и моральных принципах, обучали меня жить в этих устройствах, рассказывали, что теперь я мог стать частью города, живой, дышащей частью того, что в противном случае было невозможным. Я наблюдал за тем, что происходило в мире, за каждым отдельным персонажем, данных о котором до сих пор не имелось ни в одном агентстве и над которым не было никакого контроля. Я видел историю города и то, как он обращался с такими людьми, как я, и его непрекращающиеся проблемы. Я видел себя, пролетающего над виртуальными городами, вырванными из игр, с людьми, которые выглядели реальными, но глаза их были пусты. Людьми, которые никогда не могли чувствовать себя должным образом, потому что когда вы смотрите на них, чего-то не хватает, независимо от взгляда в их глазах. «Заберись в эту камеру и наблюдай», – подсказывало мне программное обеспечение. «Подожди, пока не появится то, на что стоит обратить внимание. Затем переключись на беспилотник и следуй на место инцидента». Голос программного обеспечения был моим собственным, он звучал в моей голове. Только там, в виртуальной реальности, в голове нет никакого смысла. Есть постоянное понимание того, что значит слово «всемогущество». Можно быть частью чего-то большего или намного меньшего. Существует свобода, которую ощущаешь как удовлетворение от сытной еды или утреннего испражнения. Когда перестаешь думать, кажется, что твое сознание целиком переносится в другое место. Освобождается от тела и помещается в систему, которая его приветствует.

Я спрашивал себя в те моменты, когда вспоминал внешний мир: сколько времени прошло с тех пор, как тебя полностью приняли?

Обучение, обучение, постоянное обучение. Бесконечное обучение.

Нет часов. Никаких сигнальных оповещений.

* * *

На улице стоял мужчина, смотревший вверх, на камеры. Это проще простого. Посмотрев секунду в черноту, он быстро перевел взгляд, как бы говоря: «Я не смотрю на тебя». Пытаясь сделать так, чтобы это выглядело естественным, я огляделся, – и вот он, голубчик. Я его видел. Я начал следить за ним. Вся хитрость в том, чтобы не перемещать при этом камеру. Удерживайте камеру неподвижно, и они подумают, что обманули ее. Вместо этого я переключился на беспилотник, паривший несколькими этажами выше, и полетел над крышами зданий в сторону мужчины. Я следовал за ним по улице, он заметно нервничал. Пора переходить к дорожным камерам. Если вы во всем разбираетесь, переход осуществляется очень быстро: взгляд налево, затем направо. Как при переходе улицы. В этот момент появилась машина с затемненными окнами, движущаяся с осторожностью, присущей всем наркоторговцам. Она остановилась на углу. Я попытался проникнуть на ее приборную панель, но она была заблокирована, что является незаконным. Для ареста этого вполне достаточно. Я отправил сигнал-оповещение в полицию и продолжал наблюдать. Беспилотник летел достаточно низко, чтобы фиксировать все происходящее: мужчина приблизился к машине. Его лицо было грязным, одежда залоснилась. Он приехал из лагеря и туда же вернется. Он был готов бежать при первом же завывании сирены. Я следил не за ним. Меня интересовал человек в машине: я отвел беспилотник, чтобы захватить его лицо. Он что-то передал мужчине на улице. Какой-то пакет. Я изучил остатки порошка и получил положительный результат. Полиция уже приближалась. Он этого не знал. Я подключился к светофору в тот момент, когда человек из машины спрятал голову и поднял окно, из которого только что высовывался. Я включил красный свет. Смотрел, как он нетерпеливо постукивает пальцами по приборной панели, объясняя машине – я понял это, используя технологию чтения по губам, – что он хочет убраться отсюда по самому быстрому маршруту, с наименьшим количеством светофоров, что вызывало подозрения. И внезапно сорвался с места – ошибка! Я переключил другие светофоры таким образом, чтобы заблокировать его путь. Я следовал за ним, перелетая с места на место, паря над улицами, используя личные устройства и камеры, птиц и общественный транспорт, чтобы преследовать его, следить за ним. Появилась полиция. Щелк, щелк, щелк. Я расчистил им путь вперед. Включив зеленый свет и проредив трафик, я продолжал преследование, наблюдая за человеком в наркодилерской машине, видя его испуг, ведь он знал, что его окружают город и я, загоняющие его в ловушку. Сколько дней я там пробыл? Там, в виртуальной реальности? Время от времени меня удаляли из системы. «Вспоминай», – сказал мне мой собственный голос, произнося это каким-то синтезированным способом, казавшимся почти правильным, но не совсем совершенным, не совсем синтаксическим.

«Теперь попробуй это», – сказал мне мой голос. И я оказался внутри телевизора, наблюдая за тем, как люди смотрят его. Я не имел возможности узнать, что именно они смотрят, но видел их лица.

* * *

Я следовал за грузовиком, движущимся по автостраде со стороны берега. Британский, но принадлежащий продовольственной компании, которая – как мне внезапно открылось, но не словами, как бо́льшая часть моих знаний – по документам была ликвидирована год назад. Компания-банкрот. Грузовик-рефрижератор, движущийся по улицам Лондона по направлению к месту назначения. Согласно предположению программного обеспечения, вероятней всего, к складским помещениям на западе от города. Я отслеживал весь их путь. Я видел водителя с помощью камеры на приборной панели: задрав ноги вверх, он дремал, открывая глаза только тогда, когда система подавала звуковой сигнал, чтобы предложить ему выбрать дорогу. Я следовал за ним, пока он не вошел в поворот. Дороги были моими. Беспилотники вверху, беспилотники на тротуарах. Целое наводнение. Везде, даже в объективах фотоаппаратов и камер туристов был мой грузовик.

И тут мое внимание отвлекли. Началась стрельба на улице, и я перепрыгнул туда быстрее, чем подумал об этом. Переместившись в мгновение ока, я повернул свою камеру, чтобы все подробно рассмотреть, и увидел женщину с пистолетом и еще одну женщину-полицейского, лежавшую на земле и истекающую кровью. «Прости, – услышал я, как женщина с пистолетом сказала другой. – Мне жаль». Понаблюдав за ними, я огляделся вокруг, чтобы сделать резервную копию. Другая камера повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Я не контролировал ситуацию. Появился кто-то еще? Сознания не было, и когда я попытался проникнуть в него, то не смог. Меня заблокировали. Там был кто-то еще!

Я подумал о себе, сидящем в кресле и привязанном к системе. Я представил рядом с собой еще одно человеческое существо, привязанное таким же образом. Через те же разъемы. То же обучение. Их собственные голоса в их головах.

«Вернись к грузовику, – сказал мой голос. – Он под контролем».

Я переключился и, наконец, нашел грузовик на дороге, которую мгновенно узнал. Вспомнил: сегодня утром я шел по этой дороге. Это было сегодня утром? Я шел, чтобы добраться сюда, на новую работу, вниз по этой же дороге. Я узнал асфальт, тротуар, здания.

Я узнал лагерь в конце дороги. Грузовик остановился, задние створки открылись, и на улицу выбежали люди. Я смотрел на их помеченные лица. В системе эти люди определены как нелегалы.

* * *

Сколько прошло времени?

Я летал вокруг лагеря на беспилотнике, пытаясь разглядеть то место, где я спал раньше. Мою кровать заняли. Структура изменилась. В городе все движется очень быстро.

«Выходи», – сказал я сам себе. «Ты не хочешь этого, – ответил мой внутренний голос. – Не сейчас. Подумай о работе, которую нужно выполнить».

Сигнал: иди сюда и выполняй задание. Значит, так и придется действовать.

* * *

Я следил за автомобилем, убегавшим от полиции, и встретил другой беспилотник. Находившийся под чьим-то чужим контролем, он летел по тому же маршруту, что и я. В погонях, в реальных погонях, нет смысла в переключениях. Оставаться на постоянной высоте – лучший выбор. Я наблюдал за машиной бегущего далеко внизу, как вдруг увидел беспилотник прямо перед собой. Мы выглядели одинаково. Тот же блестящий металлический корпус. Тот же отдельный глаз. Разглядывает меня: я мог видеть, как выдвигается, а затем убирается объектив камеры. То приближался, то отдалялся. Я подлетел ближе. Он преграждал мне путь. Я обязан был преследовать преступника. Мешающий мне беспилотник начал медленно двигаться. Задом.

Объектив то выдвигается, то убирается. Словно манит за собой.

Я решил узнать, в чем тут дело.

* * *

Я знал, что это за здание. Узнал его с первого взгляда. Вокруг сплетались провода, ведущие из отверстий в крыше к тем толстым круглым металлическим трубам, вздымающимся в небо. Я различал негромкий гул, потому что теперь, в отличие от первого раза, появился запах электричества. В беспилотнике я его почувствовал. У меня не было ни рецепторов, ни нервов, но он словно прошел сквозь меня. Мне так казалось. Вокруг меня, вокруг нас воздух чуть ли не искрил. Плакаты, которые наклеили этим утром – этим или каким другим, – заменили. Круглый символ, переплетенная петля в виде дуги. Символ бесконечности или два глаза? Нечто среднее. Символ пылал на всех плакатах и на матовом металле вместе с надписью: «Вход запрещен».

Другой беспилотник кружил неподалеку. В здании не было окон. Я уверен, что так было раньше; я уверен, что помню стекло. Света внутри, даже в том месте, где меня приняли на работу, не было. Остались лишь оконные проемы, теперь заколоченные толстыми металлическими пластинами, похожими на листы брони. Другой беспилотник продолжал облетать вокруг здания. Камер здесь не было. Не к чему подключиться. Внутри не на что смотреть.

И вдруг мой взгляд наткнулся на решетку. Маленькая вентиляционная решетка. Беспилотник подлетел к ней и вернулся, чтобы показать мне.

Внутри был робот. Очиститель. Охрана от незваных гостей.

Щелк.

Меньшее и более слабое тело. Более медленное, но чувствовавшее то же самое. Мне оно не мешало: во всем этом я ощущал себя совершенно свободным. Чувство при переключениях подобно очищению. Я пробирался через вентиляционные отверстия, прокладывая себе путь внутрь здания как паук. Я услышал голос. Голос Адама. Он говорил кому-то, что не стоит беспокоиться.

– Это перегрев. Нам нужно изменить маршрут…

Я продолжал двигаться.

Я увидел себя в кресле. Посмотрел на свой беспомощный вид. На происходящий обман.

В комнате находился Адам. Уже без бороды. Он не был вымышленным персонажем, но он лгал. Время пошло вспять. Никакой бороды, волосы взъерошены, заметная лысина в области темени. Его глаза бусинками блестели в темноте.

Я попытался не смотреть на себя из-за решетки, потому что сидящий в кресле человек выглядел очень болезненным. Я пришел туда первым, я пробыл там дольше всех. Вокруг меня сидели и другие люди, и все выглядели скверно. Раздетые догола, с морщинистой кое-как облегающей скелет кожей, с проводами, торчащими из запястий, шей, голов, повисших, как сломанные цветочные бутоны. На коже – татуировки моих людей. Людей, которых город сторонился и с которыми можно было не считаться. Здесь для вас нет места. Мы нашли вам это место. Вне поля зрения.

Что такое ярость, если находишься внутри этого крошечного тела? Когда ничего не можешь сделать?

«Не сердись, – сказал мне мой голос. – Еще есть работа».

* * *

Когда я вернулся к решетке, беспилотник, который привел меня туда, ждал. Я не знал, кем были те люди в комнате рядом со мной. Я не знал, но они там были.

Я толкнул решетку и протиснул сквозь нее свое маленькое тело робота, а другой беспилотник потянул его своими крыльями и освободил меня. Я запрыгнул на него.

Мы со свистом долетели до другой решетки внутри здания. Второй беспилотник врезался в металл и рухнул на пол – крылья сломались.

Я очень рассердился. Я никогда в жизни не испытывал такой ярости. Меня разлучили с семьей на границе Франции и Англии. Мою семью оторвали от меня грубо и жестоко, и все же я никогда не чувствовал ничего подобного.

Искрящийся корпус беспилотника лежал у ног женщины, которую я никогда раньше не видел. Он плевался искрами и, в конце концов, взорвался. Кресла загорелись. Горящая женщина зашлась криком, но я ее не слышал. Технология чтения по губам не работает на устройствах, которые в ней не нуждаются.

Они пытались остановить меня. Адам кинулся ко мне, но я был профессионалом. Они хорошо меня обучили. Они не заблокировали меня вовремя. Они пытались, но я атаковал первым. Женщина тоже внесла свой вклад, прихрамывая, размахивая руками и распространяя огонь по комнате.

Адам упал, пополз, пытался убежать.

Я нашел свое тело и полетел. Изящными, аккуратными движениями я стал облетать вокруг того, что раньше было мною. Обрезал кабели и контакты. Те, что поддерживали во мне жизнь. Я спрашивал себя, как долго проживу после этого.

Я старался держаться подальше от горящей заживо женщины.

Дайте мне пожить. Дайте мне выполнить последнее задание.

* * *

Я снаружи. Высоко в небе, вдали от здания. Оно полыхает огнем, который непременно погасят, но, конечно, с опозданием. Мои люди – глаза города – теперь знают, что произошло. Мы это видели, мы это сделали. Поэтому у меня мало времени. Возможно, пара часов, но все же… Я не знаю, как долго смогу протянуть, как долго будет биться мой пульс, мое сердце, насколько хватит заряда моей батареи. Как долго можно летать над небоскребами, людьми на балконах и террасах, которые смотрят новости и принимают на веру все то, что им говорят, и притворяться, что их жизни полноценны, при таком-то количестве пробелов. Реять над домами, семьями, рекой, сельской местностью. «Ты должен вернуться», – говорит мой голос, но на самом деле он не мой, поэтому я не слушаю. В моем сознании нарастает статичность, так как сигнал ослабевает. Я это знаю. Это похоже на сон: когда вы понимаете, что сейчас уснете, когда начинаете дремать, но еще бодрствуете. Когда вы слышите свой храп и в легком испуге просыпаетесь от этого статического состояния. Вот как это ощущается над зелеными полями, реками и городами. Быстрее, еще быстрее. Будь у меня крылья, я бы ими махал. Если бы у меня были ноги, я бы побежал. Если бы я не был таким усталым, не слышал крики, звучащие в голове, в ушах – моих настоящих ушах – и если бы не был таким усталым… Вдалеке видно море.

Я говорю себе: если бы я только мог добраться до моря.

Если бы я только мог…

Иреносен Окоджи

Саудади минус один (С-1=)

После того, как их оставили на пунктах высадки, мальчики из Партии № 2 учебного подразделения правительства США «Лагерь «Омега» еще какое-то время чувствовали гул моторов вертолетов в своих синих диафрагмах. Всех их, тринадцатилетних, высадили в последнем цикле. Шесть мальчиков, одного за другим, оставили в забытых городах Среднего Запада Америки – на мосту, в подземном переходе или в заброшенном здании, которое ночью использовалось в качестве мрачного убежища, где городские горгульи терпеливо высматривали что-нибудь стоящее среди грязных матрасов, разгромленных автомобилей и перевернутых прогнивших холодильников.

У каждого мальчика из Партии № 2 была праща. Чтобы не тратить время зря, руками они выполняли привычные движения.

Сегодня утром в этом безымянном городе Эльмира отправилась встречать своего нового сына. В небе витал призрак удушья, проявляющийся в виде тумана. Она знала, что ее приступ не за горами, но не могла предсказать, когда именно это произойдет. Ей это никогда не удавалось. Покинув ранчо, она успокаивала нервы, засунув дрожащие мозолистые руки в карманы. Она потирала пальцами голубые бусины, которые собрала на кукурузном поле, где сыновья душили своих матерей. Они были словно маленькие, невыразительные планетки, набирающие обороты в своем хлопчатобумажном плену.

Местом встречи был прогнивший и густо покрытый мхом на концах мост через реку. По пути Эльмира проходила мимо заброшенной бензозаправочной станции, где, не дожидаясь наступления вечера, появились койоты. Они собирались в группы, словно маленькая зараженная передвижная колония. Некоторые жадно облизывали насадки длинных высохших бензонасосов, другие рыскали по прилавку, прыгали туда-сюда, зажимая в зубах измазанные грязью доллары, третьи по очереди взбирались на морозильники, казалось, все еще сохранявшие гул давно исчезнувших двигателей. Койоты прочесывали местность, ощущая этот гул в грудных клетках, как будто у них открывалось второе сердцебиение.

Эльмира как раз проходила мимо белой церкви, как вдруг толстая деревянная дверь распахнулась от порыва ветра. Она подняла глаза. На крыше сидела голограмма, курившая косяк и державшая в руке завывающую коровью пасть. Она прошла мимо школы, где давным-давно не было детей, и поддавшись искушению, толкнула ржавые черные ворота, чтобы почувствовать их вес. Как будто это простое действие могло вызвать старые пейзажи из прутьев решетки: мальчик, разрывающий страницы тетради в форме вороны, которая не стала его ахиллесовой пятой; девушка, чей завтрак состоял из маленьких кусочков мела, в желудке превращающихся в пыль; ряболицый, пахнущий никотином учитель математики, который с лукавой усмешкой учил детей венгерскому языку, а те передразнивали его бормотание за обеденными столами: «Hibas! Termeszetellenes, Nincs Isten!» Немного постояв, Эльмира оставила ворота с их ржавыми воспоминаниями.

Она прибыла на мост раньше, чем ожидала, зная, что поторопилась, желая избежать воспоминаний, препятствующих пониманию всегда обманчивых пространств.

Ее новый сын стоял на мосту, поигрывая пращой. Медленно сворачивающийся туман как будто показывал ему, что он родился у нее в тринадцать лет, придя с небес. Эльмира не могла не задумываться о том, как бы он чувствовал себя в ее руках; сколько травм он мог бы получить за все то время, когда они могли быть вместе; могла ли она записывать их ночью, если бы они тайно появлялись в форме видений за несколько дней до того, как полностью заживут. Она не могла заставить свое сердце биться медленнее, во рту, словно новая форма дыхания, медленно собирался туман. Эльмира резко вытащила руку из кармана своей длинной черной хлопковой юбки, и несколько бусин раскатились по земле. Она села на корточки, в ужасе от мысли, что потеряла их перед своим сыном.

Таким было их знакомство: она ползала по земле, собирая бусины, а голубоглазый, рыжий, выглядящий очень серьезным мальчик медленно поднимал левую руку, на которой было клеймо с символами «П2».

Эльмира спрашивала себя, как долго он простоял на холоде с пращей в левой руке, постоянно ударявшейся о его бедро с одинаковой скоростью и под одним и тем же углом. На нем была темная, нелепая одежда с чужого плеча. Она поняла это по обвисшей темно-синей рубашке и слегка мешковатым военным штанам. На левом рукаве она заметила эмблему «Омеги» в виде маленького танка. Мысленно сделала заметку проверить, отправило ли правительство 3 000 долларов на ее счет на содержание мальчика. Эльмира хотела сказать, что у нее есть другая одежда, хранящаяся в сарае, которая, по ее мнению, ему бы подошла лучше. Одежда, которую она собирала для части своих видений, специально для них, и складывала ее под тюками сена, приготовленными на случай, если она захочет скормить их своему воображаемому фыркающему быку, падающему с крыши. Раздвоенному, голодному существу, ощущаемому после того, как оно внезапно проносилось мимо.

Когда она подошла, мальчик ловко остановил пращу таким движением, которое словно бы нарочно отрабатывают на перекрестках для исхудалых женщин, подобных ей, и с такими же намерениями. Мужчина с обветренным лицом и жирными руками толкал тачку, наполненную картофелем и деталями от двигателя. Скрипучая тачка была приятным отвлечением.

Эльмира ощутила, как все ее чувства обостряются, и тут же возникли видения. Мост, стал каменной дорожкой, растянувшейся под изменчивым небом, которое выжимало из себя эти мельтешащие образы. Наказание и частичные разрушения смягчались темным дождем. Мальчик сунул пращу в левый карман. Из него свисал не влезший туда ремешок. Она волновалась, что ее бусинки снова выпадут, последовав примеру ремешка. Как будто это нелепое выпадение стало бы ее ранним наследством для него. На лбу мальчика собрались морщинки. Теперь она почти находилась в его физическом пространстве, воображая, что вещи оказались в ловушке его глаз: струйка дыма, необходимая, чтобы добраться до небольшого огня, последняя строка гимна.

– Как ты будешь меня называть? – спросил мальчик.

– А какое имя тебе нравится? – Эльмиру удивило звучание ее голоса. Он был тонким и словно бы потрескался под весом ожиданий, накопившихся с раннего утра.

– Мне нравится Гудини, – совершенно серьезно ответил он. – Оно подходит для такого мальчика, как я.

В его глазах что-то блеснуло – не грусть, а нечто такое, что выдает человека, смирившегося со своей судьбой. На лбу Эльмиры появились капли холодного пота. Река под ними мерцала сходящимися углами наступающих дней, образами предметов, пойманных в сети и боровшихся с блуждающими приливами. Эльмира подумала о той ночи, когда она вошла в реку полностью одетой, сжимая две головы койотов и пытаясь выдавить им глаза при полной луне. Оказалось, что это невозможно, они кричали. Она оставила их в воде, пустив по течению, – возможно они достанутся кому-то менее удачливому, чем она. После она вывесила влажную одежду в сарае, чтоб просохла, и, сев за кухонный стол, ела свежую свеклу до тех пор, пока не поняла, что ее язык изменил цвет.

– Гудини – неплохой вариант, – наконец ответила она, любуясь лазурью его глаз. – Что насчет других мальчиков из Партии № 2? Ты их знал?

Он кивнул, внимательно наблюдая за ней, как будто поймал ее за каким-то отвратительным занятием.

– Мы вместе делали пращи. Выполняли задачи по проверке объема памяти. Их тоже отправили.

«Их тоже отправили». Эльмира улыбнулась. Было забавно услышать такую фразу от молодого парня. Она пробовала свеклу и слезы койота и представляла, как мальчики из Партии № 2 падали между пробелами этих слов, приземляясь в пустых зданиях и заброшенных фабриках, и с солидным, взрослым спокойствием в голосе разговаривали со странными, высохшими женщинами, которых они временно будут называть матерью.

Проверив его голову на предмет пятен или чего-то, что могло бы ее насторожить, Эльмира провела пальцами по его зубам, слегка потерла выщербленные коренные с обеих сторон, как будто они могли ей что-то рассказать.

Он послушно высунул язык для осмотра. Она с облегчением убедилась в отсутствии синего штампа – свидетельство того, что ребенок пережил слишком много циклов. Эльмира лично видела, как «проштампованный» ребенок может не приспособиться к новой среде: мертвые глаза, нежелание следовать инструкциям, регресс в обучении. Однажды она заметила поврежденного ребенка на одной из проселочных дорог города; бедняга то и дело ударял в заброшенную дверь «Бьюика»[19] левой рукой, но кричал от боли раз в две минуты. Запоздалая реакция. Она спрашивала себя, сколько запоздалых реакций у него было, как часто они возникали, была ли возможность измерить их срок, как будто бы это все изменило. Затем он поднял металлический брусок, ударив по машине с такой скоростью и размахом, которые производили бы впечатление, будь они частью спортивного состязания. Мальчик использовал алгоритм разрушения. Лобовое стекло разбилось. Он не остановился. Это было другое время. Тогда она еще не могла контролировать часть своих видений и боль заканчивающегося цикла.

Огненно-рыжий мальчик, стоявший перед ней и спокойно наблюдавший за ее движениями, не был тем мальчиком. Он – мальчик из Партии № 2, которого она отметила как прогрессирующего, имеющего успехи в обучении и развитии способностей. Меньшая вероятность внезапного выхода из строя. Она представляла себе, как у него сбивается управление чувствами перехода из прошлого цикла в нынешний, из-за того проклятого разбитого ветрового стекла.

– Прошлой зимой три мои коровы умерли от какого-то неизвестного вещества в речной воде, которую они пили. Я думаю, на ранчо опять та же история, – сказала она, потирая свои бусины.

В его глазах пробежала тень.

– У меня такой же сон о собаке, преследующей желток. Собака всегда побеждает.

Он безучастно смотрел на нее. Повторение, алгоритм, который отвлекал панику. Кое-как придя в себя, она перестала потирать бусины. Мальчик выглядел серьезным, даже меланхоличным, но Эльмира терпеть не могла веселых, шумных детей. Слишком много энергии, чрезмерный оптимизм в ожидании разрыва линии. Его ночные сны о собаках и желтках и ее дневные видения означали, что у них было что-то общее. Только она пока не знала, что именно.

* * *

В свой первый вечер на ранчо Гудини обнаружил, что это дом для мертворожденных, возвращенных к жизни с помощью технологий, в возрасте не старше одного года. Это были мертворожденные Эльмиры. Она позволила ставить над ними эксперименты в рамках правительственной программы «Луэллин», предусматривающей работу с возвращенными к жизни мертвыми младенцами или модификацию живых с помощью механических частей – причудливое сочетание природы и научной инженерии. Это было довольно-таки мрачным способом спасти ранчо, выручая небольшие суммы денег за маленьких уродцев, которые были не совсем людьми. Остатки этих экспериментов хранились в дальнем конце сарая: четыре больших медных бака, сломанный операционный стол, ржавые медицинские инструменты в больших банках и несколько темно-зеленых югославских противогазов, валяющихся под ногами, словно незваные гости. Диафрагмы мертворожденных были ярко-синими. Из их гениталий тянулись толстые черные провода, похожие на искусственные пуповины. Их частично поврежденные головы содержали небольшие прямоугольные серебряные чипы. Дистанционно управляемые рты вяло открывались и закрывались, обнажая миниатюрные черные челюсти. Но языков в этой черноте не было. Когда Гудини попытался их поднять, они закричали, их напичканные платами маленькие, вогнутые грудные клетки заходили вверх-вниз, как мехи. Он насчитал девять штук. Девять младенцев, которые технически не должны существовать. Их влекло к Гудини, точно тихим течением. Они ползали по его ногам, протягивая пригоршни земли, словно угощение, и катались по деревянному полу его комнаты. Это было скромное помещение с одним скрипучим матрасом и лампочкой на комоде рядом с рисованными набросками Ноева ковчега, принадлежавшими Эльмире – видение внутри видения, каждой твари по паре.

Гудини положил троих младенцев спать в сарае, взгромоздив их на тюки сена и одежды, которая никогда не придется им впору. Младенцы моргали, жуя электрические пуповины. Остальных шестерых он положил в большой пустой медный бак для воды.

Немного постояв и понаблюдав за их движениями и медленным изгибанием проводов, он начал издавать звуки выстрелов, пугая их. Гудини вспомнил, как Эльмира проболталась, что кормила их пестицидами. Он «стрелял» все громче. Дети начали плакать. Трое упали с тюков сена, приземлившись на спину, и начали ритмично сжимать и разжимать кулаки. Те, кто лежал в баке, забились об стенки головами. Их глаза стали красными как у разъяренного быка. Подойдя к баку, Гудини засунул руку внутрь. Один из детей немедля цапнул его зубами. Осмотрев каждого младенца, он медленно поднял руку и поднес ее к лампочке в поисках травмы, которой не было.

Утро их первого дня, проведенного вместе, было ярким, насыщенным обещаниями и солнечным светом. Ранчо представляло собой замкнутое, ветхое королевство, наполненное живыми мертворожденными. В небе над пустым свинарником проносились силуэты самолетов. После нескольких дней непрерывных дождей земля пахла влагой и грязью.

Первой задачей Гудини было подоить беспокойных коров. Эльмира пошла с ним, держа в руке маленькое металлическое ведро. Ее худое, слегка загорелое лицо обрамляли пышные темные африканские кудри. Над верхней губой – тонкая линия усиков. Изредка появляющаяся улыбка, вызывавшая ямочки на щеках была заразительной. Эльмира прекрасно выглядела и обладала манерой женщины, ум которой занимают гораздо более интересные вещи, чем размышления о собственной красоте.

Когда они добрались до широкого поля, служащего границей двух ранчо, принадлежащих Эльмире и ее соседке, три коровы подняли головы на металлический скрип ведра, как будто знали, что сейчас произойдет. Стоя почти вплотную друг к другу, они отступили назад, загребая задними ногами землю и громко мыча. Глубокий звук эхом разносился по всему пастбищу. Гудини был очарован их пятнистыми черно-белыми шкурами, вздымающимися ноздрями, массивными телами и тяжелым выменем. Заинтригованный блеском в их печальных глазах, он внимательно вглядывался, как будто ища в них отражения дневных снов. Цокнув языком, Эльмира подошла к стоявшей посередине корове и нежно погладила ее круп, шепча что-то по-португальски. Поставив ведро под вымя, она подозвала Гудини. Ухватив сосок, он принялся решительно дергать и дергал до тех пор, пока в ведро не брызнула струйка крови. Он снова потянул: кровь потекла сильнее. Широко раскрыв глаза, корова застонала, и он ощутил в себе тяжесть увиденного в ее зрачках.

Позже Гудини забрал четырех мертворожденных, которые забрались в свинарник и радостно возились в грязи. Двое попытались проскользнуть сквозь щели в заборе и воротах. Он выудил еще двоих из кладовой Эльмиры, их губы были бордовыми от свеклы. Он укрепил ворота – хотя бы на первое время, – связав доски длинным порванным проводом. Его разноцветные вены были отчетливо видны тем, кто проходил мимо. Гудини думал о крови, текущей из коровьих сосцов, стараясь разобраться во фрагментах видений, появляющихся тем или иным днем в их глазах.

Вечером Эльмира усадила его за обветшалый кухонный стол песочного цвета. Под ногами ползали младенцы. На плите свистел чайник.

– Расскажи мне о других мальчиках из Партии № 2, – сказала она, положив ему на плечо одну руку и держа бутылку с пестицидами в другой.

* * *

К концу третьей недели, проведенной Эльмирой и Гудини вместе, на ранчо появилось еще одно видение мародерствующих горгулий. Эльмира сделала набросок три дня назад, заранее рассыпав бусины во всех известных ей укромных местечках. Горгульи промчались по ранчо, оставив за собой кромешный хаос. Гудини потратил полдня, наводя порядок в полной тишине.

В течение следующих нескольких месяцев распорядок их дня, фронт необходимых работ стал будничным, приобрел черты привычки. Каждые две недели мертворожденных требовалось перезаряжать, их провода подключались к аккумуляторным батареям Эльмиры, хранящимся в сарае. На выходных Гудини помогал Эльмире продавать овощи на фермерском рынке. Он убирал сарай после шалостей младенцев, приглядывал за коровами, кормил альпак[20], ухаживал за четырьмя лошадьми, помогал прибираться в доме. Он кормил оставшуюся последней свинью, которую Эльмира еще не заколола. Она отказывалась спать в свинарнике, и по ночам ее часто можно было найти лежащей на кухонном полу и довольно похрюкивающей. Если ее пытались поймать, она ловко проскакивала в открытую кухонную дверь – розовое, коварное существо в поисках очередного места для ночлега.

Иногда Гудини отбивался от койотов, которые кружили по ранчо в надежде найти хоть какую-то еду или отходы. Их глаза были блестящими как огоньки и понимающими. В темноте они перекрикивались со своими спутниками. Эльмира часто запиралась в своей комнате по ночам. Она рисовала или шила одежду на вырост для младенцев и видений, которые не осмеливалась озвучивать вслух. В своем банке памяти Гудини видел изображение ее тела, согнувшегося от усталости. Пока она спала, швейная машина коварно пыталась зашить ей рот, а из коровьей ноги на педали текла кровь.

Однажды ночью Гудини сидел на ступеньках за кухней. В воздухе все еще витал запах ежевичного пирога, а тело ощущало тепло печи. Над головой простиралось огромное и непостижимое небо. Мертворожденные что-то бормотали своим проводам, похожим на пуповины. Он думал о мальчиках из Партии № 2, размышляя об их жизни в роли сыновей и метая камни из пращи в ночь, когда вдруг увидел в некотором отдалении человеческую фигуру. Это был мужчина. Он двигался уверенно и целеустремленно. В каждой руке он что-то нес: орудие убийства?

Небо пронзила серебристая линия, а затем, со страшным грохотом, другая. Казалось, что сами созвездия распадаются на куски, а ранчо тем временем задрожало. В небе с грохотом пролегло еще несколько трещин. Коровы метнулись в сарай. Лошади забежали в хлев. Свинья визжала. Альпаки ринулись во второй хлев. И вот из темноты, пробежав мимо свинарника, сарая и хлевов, перед Гудини, в праще которого закончились камни, появился мужчина.

Вместо камней из пращи полетели головы койотов. Так, словно Ной в ковчег Эльмиры, в их жизнь ворвался Кэлхун. Посмеиваясь, хотя должен был быть напуган, он нес двух мертвых броненосцев. За спиной у него висела сумка, а изо рта извергались молнии.

Эльмира бросилась вниз по коридору на кухню – в одной руке ножницы, а в другой полоски клетчатой красной ткани.

– Что, черт возьми, происходит? – спросила она, раздраженная тем, что ее потревожили и незнакомым ей лицом.

– Уииииии! Смерть пришла. Я Кэлхун, можно просто Кэл. Вот, ищу кровать, которую смогу назвать своей на одну ночь. – Он рассмеялся, как человек, который будто только что слез с американских горок, а не избежал опасности быть убитым молнией.

Гудини, стоящий возле жужжащего морозильника, добавил:

– Он принес броненосцев.

– Я вижу! – ответила Эльмира, все еще немного раздраженная.

– Ты собираешься использовать их против меня? – спросил Кэл, окинув взглядом слегка дрожащие руки Эльмиры, ее густые африканские кудри, вздымающуюся и опадающую грудь и замечая дикий блеск в глазах.

Эльмира положила ножницы на деревянную столешницу.

– Дай ему корневого пива, – сказала она, рассматривая лежавших на столе и слегка запыленных броненосцев с потухшим взглядом.

Гудини открыл морозильник, из которого вырвалось облачко холодного пара, и протянул Кэлу бутылку. Тот открыл крышку зубами и сделал большой жадный глоток. Кэл был довольно красивым мужчиной с темными взъерошенными волосами и столь же темными глазами. Не тощим, но и не коренастым: мужчина среднего телосложения. Эльмира заметила на его запястьях красные шрамы в форме полумесяца, похожие на недодуманные мысли.

Заметив выражение ее лица, Кэл поставил бутылку на стол и сделал шаг назад.

– Я получил их на химическом заводе. На том, что за старым участком отгрузки.

– Я думала, его закрыли, – сказала Эльмира, грубо подталкивая его к столу, будто одну из своих коров.

Он улыбнулся ее неуклюжему хозяйственному рвению.

– Ну, его то открывают, то закрывают. Меня и других парней пригласили там работать. Сейчас он закрыт на несколько циклов, поэтому я подумал – пусть меня немного понесет по ветру.

– Ветер переменчив, – сказала Эльмира, откладывая длинный кусок ткани и вынимая пару красных перчаток из одного из ящиков.

– У меня не было другого выхода. – Кэл положил свой серый вещевой мешок на стол. На его рубашке цвета хаки темнели пятна в районе подмышек. Взяв корневое пиво, он опустился на стул и вытянул ноги, наблюдая, как Эльмира суетится около плиты, как будто всегда так делал.

– Я помогу вам починить ворота крепко-накрепко, – добавил он с видом прожженного торгаша.

Гудини, все так же державший в руке пращу, тоже присел во главе стола и оттянул ремень пращи, механически улыбаясь Кэлу, сидевшему напротив.

– Может, ты не откажешься от куска ежевичного пирога к корневому пиву? – предложила Эльмира, рыскавшая туда-сюда в больших перчатках.

– Не откажусь. – Покрутив шеей, чтобы размять мышцы, Кэл выщелкнул пальцем крышку от корневого пива, которую держал в кармане, и та, пролетев через пращу, попала прямо в Гудини.

Положив пращу на бедро, Гудини заметил, что мертворожденные не вышли поприветствовать Кэла, как его самого, и улыбнулся от этой мысли.

Атмосфера накалилась, хоть он и не понимал почему. Это напоминало день, когда Эльмира встретила его у моста. Но что-то было не так. Ночь была полна возможностей; броненосцы могли подняться со стола и затанцевать в свете молний, а между ними и ножницами, пращой и пьющим пиво незнакомцем трепетала полоса клетчатой ткани.

* * *

Конечно, Кэл остался не на одну ночь. Главные ворота от удара молнии сорвало и отбросило на несколько метров. В крыше сарая оставалось отверстие в форме метеорита. Двери обоих хлевов покрылись трещинами, как будто шальные молнии пытались проникнуть внутрь и спалить все дотла. На следующее утро Кэл, с зажатой в углу рта сигаретой, спокойно осмотрел повреждения.

– Все могло быть хуже, юнец, – прокомментировал он.

Гудини был вынужден ходить за ним по пятам, так как ни он, ни Эльмира совсем не знали этого человека. Он стоял рядом с ним на зыбкой тропинке и смотрел вдаль. Они прислушивались к далеким звукам: трепету крыльев напуганной вороны и стуку копыт лошадей, скачущих на другом ранчо. Появились спавшие на земле горгульи, сквозь темноту в их грудных клетках проглядывали бьющиеся сердца. Гудини почувствовал, что появление человека, способного опережать молнии, каким-то образом нарушило жизнь его и Эльмиры на ранчо. Он исподволь разглядывал шрамы на запястьях Кэла, как будто они могли выдать его тайны.

– Детям вы, похоже, не нравитесь, – сказал Гудини, когда они спускались по тропинке, с крохотной ноткой триумфа в голосе. Под ногами у хозяина положения и аутсайдера поскрипывали камни.

Перед тем, как ответить, Кэл глубоко затянулся сигаретой.

– Ты когда-нибудь видел свинью в свадебном платье, юнец? Это возможно, если человек изрядно выпьет. Просто не спрашивай людей, что они пьют или как свинья оказалась в этом платье.

Кэл починил ворота и крышу сарая и замазал трещины в дверях. Из оставшихся досок он построил для Эльмиры склад для ее швейных принадлежностей. Яркие ткани струились с полок подобно цветным причудливым водопадам. Кэл приготовил им броненосца в темном сливовом соусе и за обедом рассказал, что он – сын странника из Чиппевы. Выслеживание, охота были присущи ему изначально. Он также заявил, что противоречивость человеческой натуры не должна подвергаться ограничениям и что иногда различные сочетания вкусов очень хороши в еде. Гудини смотрел на полуулыбку Эльмиры и ее глаза, не отрывавшиеся от покрытых шрамами рук Кэла, которые, казалось, умели делать многое.

Кэл взял его на охоту на белохвостых оленей, скрывавшихся меж сотен шелестящих деревьев. Их хриплый рев был едва слышен в холодном воздухе. Крик дикого ястреба словно приглашал в бескрайние просторы леса. Вдалеке мерцало озеро. Холодные волны заливали прожженные участки земли и кучи потрескивающих листьев. Кэл и Гудини уселись за деревом, наблюдая, как олень мечется туда-сюда, то и дело останавливаясь, чтобы на краткий миг опустить голову к земле.

Кэл подул на пальцы, сжал и разжал кулак, разминаясь.

– Сиди тихо, юнец, – прошептал он, доставая из-за спины ружье «Ремингтон». – Не спугни нашего парня.

Гудини сунул руку в карман, потирая надорванный ремень пращи. Сегодня утром Эльмира не проверила его, как сделала это на мосту в первый день. На самом деле, она не проверяла его уже несколько дней. Она, казалось, отрешилась от реального мира, запершись в своей комнате и лихорадочно зарисовывая свои видения. Гудини оценил длину ружья, его эффективность, смертельное дуло: это было оружие, созданное для того, чтобы отнимать дыхание у существ, сгрудившихся на заднем плане. Как только олени снова появились в их поле зрения, Кэл поднял ружье, прицелился и спустил крючок.

Грянул выстрел. Олень споткнулся и упал.

– Ха-ха! Пошли. – Кэл вскочил и они подбежали к лежавшему на боку оленю, из шеи которого текла кровь, а в глазах медленно гас свет.

– Не сопротивляйся, мальчик, – сказал Кэл. – У тебя будет еще одна жизнь. – В его голосе промелькнуло нечто похожее на сочувствие. – Давай, помоги мне с ним.

Гудини вытянул руки. Его словно загипнотизировало это зрелище. Он не мог поднять оленя. Вместо этого его руки двигались туда-сюда, выполняя одни и те же механические движения. Он вдруг увидел на шее оленя голову Эльмиры, из губ которой выпадали голубые бусины.

Когда они вернулись на ранчо, дети выползли, чтобы поприветствовать их, возбужденно шевеля кривыми ногами. Кэл как обычно их проигнорировал. Рот оленя был закрыт его рукой с красными шрамами, полученными на химическом заводе.

* * *

В ту ночь, наблюдая сквозь щель в приоткрытых дверях спальни, Гудини увидел Кэла и Эльмиру в постели. Их тела сплелись в одно. Кэл тяжело дышал, привалившись к ее груди, положив руки ей на спину. Гудини вернулся в свою комнату и рухнул на кровать. Глядя на белый потолок, он снова увидел их тела. На этот раз покрытые сливовым соусом. Элементы повторяющихся образов снова столкнулись. Сливовый соус пытался затмить яркие ткани Эльмиры, струящиеся из ее каморок. Эльмира и Кэл были рядом, обнаженные, охотящиеся за вещами, которые они сами и создали. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть глаза, была Эльмира, подвешенная высоко на внешней стене сарая, почти у крыши. В ее животе зияла огромная дыра, которая периодически открывалась и закрывалась. Они с Кэлом взбирались на стену. Он держал свою поврежденную пращу, а у Кэла за спиной висело ружье. Добравшись до Эльмиры, они по очереди погрузили свое оружие в огромную дыру. На заднем плане трещала ее швейная машинка, раз за разом вбивающая иголку в пустоту. Они заползли ей в живот, окунувшись во внутреннюю темноту и пытаясь отыскать свое потерянное оружие. С неба падал молочный дождь, а младенцы стали размером с мальчиков, из их спин торчали похожие на пуповины провода. Последней мыслью Гудини было то, что Эльмира больше в нем не нуждалась.

* * *

К пятому месяцу Эльмирой овладело убеждение, что Гудини проявляет признаки гнева. Но как такое могло случиться? Увы, в этом не было ни малейшего сомнения. Он не помогал ей продавать овощи в течение нескольких недель и не делал ничего из того, что она ему поручала. Ей приходилось кормить бродивших на ранчо бездомных – задача, которую раньше они выполняли вместе. В последнее время Эльмира поняла, почему он называл их койотами, увидев, как они просовывали голодные волчьи лица в щели забора, сотрясая ворота и протягивая черные от грязи руки, изможденные, ссохшиеся. Однажды она обнаружила, что кто-то с противогазом на голове скрывается в хлеву, а Гудини обстреливает его камнями из пращи. Когда противогаз был сброшен, оказалось, что это горгулья.

В теплый июньский день она вошла в комнату Гудини и обнаружила, что там никого нет. На ее набросках Ноева ковчега кто-то начертил на мордах животных кресты и вырезал отверстия в их телах. В кладовке по всему полу была разбросана свекла. От мешковатой взрослой одежды для ее видений, для ее детей, с которыми можно было играть, осталась одна лишь зола. На крыше, заборе и в свинарнике царила разруха – лишь жалкое подобие прежней обстановки.

Он вышел из строя.

Никаких сомнений. Об этом некому было рассказать. Кэл исчез два дня назад. Ночью, как исчезали все бродяги, потому что его кровь мутировала от работы на химическом заводе. Некоторые сжимали твои соски испещренными шрамами руками, стреляли из ружья в свои видения, чтобы принести в твое нутро частичку тепла, с любовью готовили, чтобы создать для тебя иллюзию. Они смастерили тебе вещи, пытаясь смягчить последствия удара, чтобы в один прекрасный день уйти навсегда.

На лестнице Эльмира обнаружила, что шкаф, сделанный Кэлом, покосился и кое-какие его части лежат на полу. Ее ткани исчезли. Швейные принадлежности остались в раковине, серебристые и неправдоподобные в безжалостном свете дня.

На уличной тропинке лежали противогазы, блестевшие зловещим светом, как будто втихую пытались дышать. Горгульи надевали их по очереди. Ее яркие ткани были разбросаны по холмистому полю, сбивая с толку напуганных коров, чье вымя сочилось кровью. Они стонали в агонии, в то время как ткани всех цветов радуги скручивались, смещались и трепетали, изредка застывая в обманчивом покое. Эльмира подняла руки в успокаивающем жесте, чтобы как-то привести в чувство коров. По ее щекам текли слезы. К морде коровы прилипала пятнистая фиолетовая лента, мгновенно смазывая ее, делая ее бесполезной. Эльмирой овладела паника, она поняла, что что-то упустила. Она снова побежала к сараю, изо всех сил толкнула дверь… Они исчезли!

Эльмира обнаружила, что все девять роботов, привязанные к воротам, были уничтожены, их провода оборваны, головы разбиты. Она закричала. Ее детей, ее роботов, от которых зависело состояние ее продуктов и которые обеспечивали безопасность ее ранчо, больше не было. Она лихорадочно распутывала их провода, беспомощно глядя, как они мертво падают на землю. Раздался скрипящий звук распахиваемых ворот, наконец избавившихся от своего веса. Роботы стали алчущими, деформированными видениями. У нее так болела голова, что Эльмира испугалась, что та расколется на две части, – еще один малоприятный подарок во второй половине дня. Она потянулась за их проводами, поникающими в горячем воздухе. К воротам была пришпилена записка от Гудини, гласившая:

«Ушел на поиски желтка из моих дневных видений».

* * *

Гудини шел ровно двадцать минут, как вдруг оказался возле школы. На него нахлынули воспоминания. Он возвращает две банки фиолетовой краски в магазин бытовой техники Эда, потому что Эльмира видела, как тела бездомных исчезали в фиолетовой комнате. Он держит в руках ржавые медицинские инструменты. Собрание садоводов, проводившееся каждые два месяца на бывших газовых заводах. Внезапно появившиеся салоны, построенные для весенней ярмарки, проводимой совместно с другими членами руководящего комитета города. Смеющаяся Эльмира подает напитки из салона собравшимся вокруг людям… В этот момент Гудини взорвался. Это взрыв разрушил школу, церковь, бензоколонку, поражая койотов, живущих подобно уличным королям, и сокрушая соседние фабрики и дома.

Как и предполагалось, от него не осталось ничего.

В маленьких забытых городках Средней Америки, в то время как взрывались еще пять мальчиков из Партии № 2, замерцали вспышки разрушений. За секунды до взрыва внутри них замигала серия идентификационных номеров: X2467A, NZT452, K4734, Y67429, P124XKW. Затем ярым янтарем загорелось «ВЫПОЛНЕНО».

Их матери на этот цикл остались ни с чем. Они стояли на мостах или в подземных переходах, в дверях заброшенных зданий и ранчо, голося о голубоглазых роботах-бомбах, которые раздвоились, как их дети. Женщины торопливо раздевались, боясь того, что принесет следующая ротация детей. Они предпочитали быть оплодотворенными местными горгульями-мутантами.

Малькольм Девлин

Март, Эйприл, май

Возвращаясь к самому началу: причина, по которой исчезла Эйприл, заключается в том, что она не обновила фотографию своей страницы в The Space.

* * *

После того, как новость о бомбе в Скопье была подтверждена и распространена, большинство из нас обновило фотографии своих страниц, поставив в углу маленький флажок в знак нашей поддержки. Мы опубликовали краткие комментарии или клипы, где выражалось наше отвращение к исполнителям и сочувствие жертвам. Наши новостные ленты наполнялись теми же чувствами – откликами обычных людей, и мы в свою очередь старательно ставили лайки и делали репосты. В течение двадцати четырех часов The Space стала мемориальной стеной для людей, которых мы никогда не знали.

Это было всего ничего, но все теперь делалось именно так.

Эйприл никогда не использовала The Space в подобных целях. Всякий раз, когда мы ее спрашивали, она говорила, что у нее принципы. Свои принципы. Она пользовалась The Space как ей вздумается.

Сколько мы помним, ее аватарка никогда не менялась. Фотография манэки-нэко[21] с поднятой правой лапой в четырех неказистых анимационных рамках.

– Я не обновляю свою фотографию, чтобы не представлять какую-либо платформу, – писала она, объясняясь. – И я имею в виду любую платформу. Я никогда не подписываюсь ни на одну компанию, даже на ту, в которой работаю. Я не ставлю «мне нравится» под тем, что присылает мне одну лишь рекламу. Глагол «нравиться» имеет совсем другое значение.

И верно, так она и поступала. Иногда, после того как она публиковала пост, кратко объясняя свою позицию, мы проверяли ее страницу, но видели только небольшое системное сообщение, гласившее, что «April2063 еще ничего не понравилось. Почему бы не предложить что-то, что может быть интересно пользователю?» Вот что делала для вас The Space. Там всегда изыскивали новые способы поощрения своих пользователей ради обмена информацией.

У большинства из нас есть свои страницы и страницы тех вещей или событий, к которым мы испытываем какой-либо интерес – любим или чтим. Эйприл не интересовалась ни компаниями, ни знаменитостями, ни фильмами, ни шоу, ни играми, ни породами щенков, ни общественными событиями, ни причудливыми диетами, ни мотивационными цитатами, ни текстами лирических песен. Когда мы спросили Эйприл, что в ее компании думали о нежелании на них подписываться, она остроумно ответила собственноручно сделанной иллюстрацией: старомодный завод в форме крепкого кулака с дымоходом из красного кирпича, на месте среднего пальца, из которого клубился черный дым.

Эйприл пользовалась The Space как ей вздумается. По крайней мере, до тех пор, пока не исчезла.

* * *

Конечно, когда мы говорим, что Эйприл исчезла, то имеем в виду, что она умерла.

Однако мы бы никогда не выложили посты с такими предположениями. Мы против негативного мышления, да и людям не нравятся негативные сообщения в The Space.

* * *

Иногда мы просматриваем страницу Эйприл – это можно считать неким паломничеством интересов. Мы ищем ее в ленте новостей, отмечая тот факт, что по мере того, как проходит неделя за неделей, ее имя скатывается в конец списка всех Эйприл, живущих в мире, упорядоченных по точкам соединения, активности, статусу и дате регистрации. Но мы не забываем посещать ее страницу, чтобы убедиться, что она хоть в каком-то смысле все еще здесь.

Иногда, находясь вне Сети, да еще пережив беспокойную ночь, мы можем обратиться к синему диску ближайшего интерфейса, мягко пульсирующему в темноте.

– Слушай, – говорим мы, наблюдая, как диск набирает обороты.

– Я слушаю, – нейтральным голосом отвечает он.

Мы просим его зачитать последний пост Эйприл, и он усердно отвечает. Эйприл никогда не озвучивала свою страницу, поэтому интерфейс по умолчанию передает ее сообщения механическим голосом робота, сглаживающим ее сарказм, придающим последним словам оттенок горечи и уныния.

Никто не ставил лайки и не комментировал, когда она впервые написала это, поэтому пост стоит как эпиграф, выложенный четыре месяца назад, голое и неприукрашенное сообщение. Иногда, перечитывая его, мы задаемся вопросом, хотим ли найти ключ к подтверждению того, что с ней произошло. А затем закрываем страницу и очищаем нашу историю поиска, словно с этой минуты никто посторонний не узнает, что мы туда вообще заходили.

* * *

«Катитесь все к чертовой матери, – говорится в последнем посте. – Я отправляюсь на марш. Увидимся на другой стороне, долбаные кретины».

* * *

Только не подумайте, что нам все равно. Мы все скучаем по Эйприл. Она всегда придумывала самые смешные вещи, которыми только можно поделиться, распространяя по Сети. Она была иллюстратором. Возможно, и профессиональным, думали мы, но, во всяком случае, она была настоящим мастером коллажей. Эйприл смешивала кадры из новостной ленты и делала ее восхитительной и непристойной. У нее имелась слабость к ужасной игре слов. Иногда она просто писала небольшие очерки о текущих событиях, и это было само по себе весьма необычно. В The Space не принято публиковать новостные посты. Отчасти потому, что мало кто реагирует на это положительно, а еще они запускают «спайдеров» – те маленькие алгоритмы, которые ранжируют статьи на основе их фактической достоверности, а затем взвешивают мнения внутри них и показывают найденное отклонение в серии однозначных изображений. Как и многое на The Space, они полезны и, по правде говоря, важны, но при этом примитивны и отвлекают от текущей информации. Что еще более важно, им никогда не удавалось адекватно отличать реальность от сатиры, поэтому почти все посты Эйприл были добавлены с небольшими сухими предостережениями.

– Предупреждение: этот контент не соответствует действительности, – писали они, и мы игнорировали их, потому что Эйприл была веселой, умной и гораздо более интересной, чем, казалось, всегда всем довольная The Space.

Чаще всего посты Эйприл вообще не носили политической окраски, хотя она все так же изыскивала способы испытать терпение алгоритмов и заставить их выжать из себя свои перлы. Например, вспоминается, как смешно она пыталась отстоять свою теорию о том, что в «Сердце тьмы» Джозефа Конрада на самом деле рассказывается о поиске мужчиной клитора? «Он движется по запретной реке, пробираясь через самые темные джунгли, чтобы агитировать лысого парня из каноэ». Она проиллюстрировала это скриншотом из фильма «Апокалипсис сегодня», и, представьте себе, это получилось прекрасно и одновременно отвратительно.

– Предупреждение: этот контент не соответствует действительности, – писали «спайдеры», всякий раз беспечно помечая фотографии анатомического содержания термином «Марлон Брандо». Они создали опрос, основанный на использовании Эйприл ключевых слов, помеченных флажком.

«Блиц-опрос: – Считаете ли вы этот контент оскорбительным? Да/Нет». – Столбцы в таблице результатов смещались к «Да», поэтому мы все старательно нажимали кнопочку «Нет», пока их размеры не уравнялись.

* * *

– Эйприл была нарушителем спокойствия, – пишет Кай.

– Все любят нарушителей спокойствия, когда знают, что они на твоей стороне, – пишет Мако.

– Нарушитель спокойствия, НС – лучший консультант по страницам в мире, – пишет Билли К. – Обновляйте свою страницу на The Space и зарабатывайте $$$.

– Утихни, Билли, – пишет Мако. – Здесь общаются реальные люди.

Нам всем это нравится. Даже Каю.

* * *

Работая с изображениями, Эйприл проводила много времени на The Space, потому что именно там, так или иначе, оказывается большинство из них. Все, что загружается пользователями The Space, помечается и сохраняется, и если вам захочется опубликовать изображение вместе с сообщением, можно поискать в файлах, загруженных раньше. Вы можете добавлять к ним фильтры и текст или анимировать их с помощью предоставленных инструментов. Есть возможность превратить их в мини-фильмы или мультфильмы с диалоговыми пузырями. Каждое загруженное в The Space изображение можно использовать без каких-либо привязок для пользователей. Корпорации вправе оплачивать подписку, чтобы использовать их в своей рекламной работе. Забавно видеть, как наши собственные фотографии возвращаются к нам в качестве рекламы.

Беда в том, что вы должны знать, что именно ищете, и эта мысль казалась Эйприл безумно интересной.

– Не думаю, что это преднамеренно, – как-то выложила она пост, – но The Space определяет то, как мы смотрим на вещи.

Разумеется, существуют алгоритмы распознавания лиц и брендов, но это лишь самая верхушка айсберга. The Space использует то, как изображения помечены пользователями, чтобы идентифицировать все остальное. Это один из тех возвратных искусственных интеллектов, который, похоже, становится «умнее» всякий раз, как мы загружаем в него данные. Он становится уверенней с каждым поглощенным изображением. Когда данные накапливаются, он перестает задавать уклончивые вопросы, типа «Это яблоко?» и начинает просто помечать все яблоки, которые только может найти, перекладывая ответственность на пользователей, чтобы указать, где все пошло не так. Затем интеллект начинает подразделять фрукт на классы, развивая категоризацию от «Яблоко (вид?)» до «Яблоко (сорт Бребурн?)» и, в итоге, до «Яблоко сорта Бребурн». Система глубоко погружается в неожиданный мир различий между маленькими бесформенными кругами красного, желтого и зеленого цветов, выявляя наполовину содранные наклейки на их кожуре и выдвигая обоснованные догадки о том, что они собой представляют.

– Проблема в точке зрения, – писала Эйприл. – И восприятии. Конечно же, в восприятии.

Она утверждала, что большинство пользователей The Space – земляне и большая часть из них являются жителями США, потому и все исходные условия были примитивными, устаревшими, американскими. Вы вводили в строке поиска «дом» и получали сплошные изображения американских домов: пригородных малоэтажек, особняков в центре города и даже тех характерных здоровенных колониальных домов Юга, которые, должно быть, к настоящему времени исчезли и увидеть их можно только в старых фильмах. Вы могли добавить к поиску модификаторы, чтобы расширить его параметры, но в The Space все «дома» являлись американскими домами с земным дизайном по умолчанию; все остальное было вторичным. Проблема усугублялась программным обеспечением для перевода, используемым The Space, а также проверкой орфографии и функцией автоматического исправления.

– А попробуйте ввести в поиск слово «женщина», – писала Эйприл. – Они все белые, все как одна молоды и красивы. Введите также «мужчины» и «дети». То же самое. Мы учим The Space смотреть на вещи, и из-за того, что не обращаем на частности внимания, мы уже заблуждаемся.

Общеизвестно, что все современное оборудование для камеры подключено к The Space, поэтому любые фотографии, которые вы проводите через ваш интерфейс или программную закладку, будут автоматически помечены. Указывается их дата и время, местоположение, предметы, объекты, погодные условия и т. д. Информация хранится и классифицируется в метаданных, но более старые изображения все еще адаптируемы.

Чтобы продемонстрировать это, Эйприл опубликовала изображение любопытного объекта и попросила нас его идентифицировать. Это была тесно связанная спираль желтых стеблей, образующих закрученный геометрический узор. Она напоминала короткий, изгибающийся жезл, перевязанный лентой.

– Это кукурузная кукла, – написала Эйприл, когда закончились все шутки о фаллической форме объекта, и исчезли все автоматические предупреждения о нарушении. – Эту чудную вещь когда-то делали в деревнях Британии и Европы во время сбора урожая. В разных частях страны существуют разные ее дизайны. Теперь попробуйте найти ее изображение на The Space. Кукурузная кукла. Дерзайте. Посмотрим, что вы сможете найти.

Мы нашли изображения кукурузы: колосьев, початков, тюков, полей. Мы нашли изображения краснощеких детских тряпичных кукол. Мы все нашли одну и ту же группу фотографий двух предметов, помещенных рядом. Ничто из этого не соответствовало изображению, которое нам показала Эйприл.

– Видите, что я имею в виду? – написала она. – Это то, чего The Space не понимает. Вещь старая. Она не из этой культуры. Язык The Space не распространяется настолько глубоко. Это устаревший образ, что делает саму историю устаревшей. Никто не будет искать этот термин специально!

Она предложила эксперимент:

– Давайте посмотрим, сможем ли мы научить The Space чему-то новому.

– Нам всем хочется увидеть новые пространства, – написал Билли К. – Кто-нибудь рассматривал возможность отпуска где-либо, кроме Земли?

У Эйприл было несколько фотографий кукурузных кукол различного дизайна. Никто не спрашивал, где она их взяла. Она загрузила их все в папку и попросила нас скачать их себе, слегка изменить, чтобы файлы различались, а затем загрузить в систему.

– Давайте пометим каждое фото тем, чем оно не является.

Она спросила, может ли кто-нибудь предложить что-то дельное, но была недовольна легкомысленностью наших ответов. Она сказала, что нам нужно что-то менее очевидное, что больше не является общепринятым.

– Распластать и обжарить в сухарях, – написала Эйприл. Она где-то откопала группу, посвященную старой неиспользуемой лексике. – Это понятие уже архаично. Оно означает способ разделывания угря перед его приготовлением. Распластать, а затем жарить.

– Угорь? – написали мы. – Фу!

Много лет никто из нас не ел угря, как и никто из тех, кого мы знали. Как следствие, эту фразу забыли, она больше не имела смысла. Но Эйприл была права: она, разумеется, звучала так, как будто имела.

Таким образом, мы все загрузили фотографии и добросовестно их пометили. В течение следующих нескольких месяцев фраза «распластать и обжарить» медленно стала «кукурузной куклой», а «кукурузная кукла» – фразой «распластать и обжарить».

– Мы захватили язык The Space, – написала Эйприл. – Конечно, не мы первые обратили на это внимание. Значения слов часто изменяются под влиянием новых культурных факторов. Посмотрите на историю таких слов, как «бандит» или «террорист». Давным-давно владелец театра в Дублине поспорил, что сможет ввести выдуманное слово в языковую практику. И он это сделал. Распространял по всему городу, повторяя до тех пор, пока люди не придумали для него определение. И это сработало.

Мы спросили, что это за слово.

– Чудак, – написала Эйприл. – Он изобрел слово «чудак» в восемнадцатом веке. «Распластать и обжарить» – это сегодняшний «чудак». Вот увидите.

И мы увидели. Алгоритмы исследовали наши посты, редактируемые страницы, публичные и частные беседы, лишь немногие из которых мы создали сами. Они собрали страницу определений, как обычно заполнив ее источниками, когда обнаружили достаточно разрозненные примеры метки, часто используемой в беседе. Жонглировали противоречивыми значениями, которые получали из наших обсуждений розыгрышей, фальшивых определений и случаев использования, описываемых нами и взвешиваемых один против другого. Система проиллюстрировала страницу фотографиями кукурузных кукол Эйприл и цитатами об их определении, которые распространили мы. Информации, которой они располагали о «распластать и обжарить», стало значительно больше, чем той, что была у них о кукурузных куклах, и, таким образом, одно соотносилось с другим.

Эйприл с гордостью делилась результатами опыта.

– Дамы и господа, – объявила она. – В ходе борьбы с системой мы изобрели плетеный фаллоимитатор. Слава революции!

– Блиц-опрос: Вы считаете этот контент оскорбительным? – тут же появилось сообщение от The Space.

Конечно, мы так не считали, – мы были в восторге.

* * *

Некоторые из нас думают, что Эйприл умерла от какой-то болезни, о которой никому не рассказывала. Ведь все остальные регулярно выкладывали посты о своем здоровье на The Space. О каждом осмотре, каждом лекарстве, каждом незначительном беспокойстве. Симптомы распространяются в Сети и обсуждаются до обращения к дорогим медицинским ИИ. На этом дело не ограничивается. Сахар в крови и артериальное давление можно регистрировать непосредственно через наши портативные устройства или программные закладки. Сердцебиение каждого мерцает под фотографиями наших страниц, даже у Билли К. В случае возникновения проблем можно отправлять уведомления ближайшим зарегистрированным органам здравоохранения, и логотип вашего медицинского учреждения будет отображаться на странице, когда вас лечат.

На странице профиля есть вкладка, которая отображает все остальное; данные каждого пользователя приводятся на странице статистики, как если бы они были символом, созданным для какой-то ролевой игры.

У Эйприл никогда не было портативного устройства и, конечно же, программной закладки. Некоторые из нас думают, что она, должно быть, создала ее, но явно никогда не использовала. Она гордилась сплошной линией под своей манэки-нэко.

Некоторые из нас задаются вопросом, могло ли произойти что-нибудь еще. Время от времени мы слышим подобные истории. В самой The Space мы им не верим, но в домашней обстановке, когда остаемся одни, ложимся в свои постели и отключаемся от Сети, иногда мы думаем, что это может оказаться правдой. Рассказы о людях, пропавших без вести, об умирающих, о людях, которых запирают в комнате с белыми стенами, пока они не исправятся. Конечно, это всего лишь истории, просачивающиеся сквозь белые информационные дыры, – аналог рассказов у костра. И проснувшись, мы очищаем историю своих снов, поэтому можем притворяться, что никто никогда ничего не узнает.

* * *

Конечно, говоря, что Эйприл умерла, мы имеем в виду, что ее заблокировали. Смерть в The Space может быть скоротечной, смущающей вещью, обычно вызванной сбоем в Сети или аппаратной неисправностью. Страница, которая не была обновлена в течение определенного времени, может считаться «мертвой»; группу с минимальной активностью можно считать «умирающей».

Доступ Эйприл мог быть ограничен, поскольку она нарушала пользовательское соглашение. Некоторые из нас были уверены, что она нашла в нем лазейку, обнаружив способы изменить систему, что заставляло ее смеяться. Она быстро могла бы восстановить свой профиль, если бы выказала соответствующую долю раскаяния, но Эйприл использовала The Space как ей вздумается.

* * *

Одна из основополагающих идей The Space заключается в том, что она безгранична. Мы указываем в наших профилях наше местоположение, а также размещаем информацию о себе и семье, включая религию, расу и т. д., но ничего из этих данных никуда не передается, а посты, содержащие подобные детали, часто исключаются из числа приоритетных, что означает, что их никто не видит. Мы можем добавлять сообщения на наших родных языках и диалектах, а The Space переводит то, что мы пишем, для всех остальных, поэтому мы можем разговаривать друг с другом, как будто все находимся в одной комнате. Это не идеальный вариант, но с обычным нарушением онлайн-синтаксиса и грамматики все труднее и труднее обнаружить швы. Примерно-приблизительно вы можете догадаться, в каком часовом поясе находится ваш собеседник, а также понять, кто сейчас на Земле, а кто нет. Но даже эта возможность не лишена погрешностей: кое-кто из друзей, кто, как мы предполагали, находится на другой стороне света от нас, просто отрегулировали свои временные циклы, чтобы они соответствовали другим в The Space. Люди делают это чаще, чем можно ожидать.

Это одна из причин того, что (по крайней мере, в первые дни) помимо отчетов о трансляции из утвержденных источников новостей, в The Space также никогда не поощрялась разговорная политика и именно этого локализующего фактора The Space пыталась избежать с самого начала. Нелегко было бы ожидать, что всем пользователям понравится вещь, которая не является для них актуальной. Но время от времени что-то взрывается, и не отреагировать невозможно.

Безграничная. Один из первых рекламных слоганов The Space звучит немного странно. «Каждый человек является уроженцем The Space, – говорится в ранней рекламной брошюре. – Все приветствуются, все включены». Предполагалось, что все оставят свой нынешний привычный набор миров позади и создадут новые, где пол, раса и класс не имеют какого-либо преимущества. Миры, где не важно, в каком уголке Вселенной вы обитаете, где все будут иметь одинаковый статус.

Приверженцам традиций обещали воскресить и встряхнуть старый Интернет. Это было наивное обещание, поначалу используемое в старинных ретранслируемых интернет-чатах и древних виртуальных мирах, но мода на них необратимо прошла. Вы не уничтожаете культурные различия и противоположные точки зрения, просто притворяясь, что их не существует. Но The Space приспособилась, выезжая на добродушной воинственности и чисто харизматичной уверенности в том, что сможет построить лучший мир, делая вид, что плохих вещей больше не существует.

* * *

Взрыв бомбы в Скопье забрал жизни пяти человек, шестнадцать получили ранения. Целью террористов был сетевой узел на юге, и в результате соединение в прилегающей зоне на добрых три часа перестало функционировать. Новость распространилась в середине дня, когда кадры с места событий и показания свидетелей попали на периферию The Space, но никто не выкладывал посты и не делился конкретными данными о событии, пока алгоритмы проверки фактов не утвердили инцидент в категории «Новости». Только после этого появились фотографии и видеозаписи, свидетельские интервью и комментарии.

Это было шокирующим, и мы все это пережили.

На фотографиях наших страниц появились македонские флаги, искрящиеся лучами солнца. Появились осуждение, сочувствие, лаконичное тщательно выверенное возмущение.

Как обычно, ответственность за взрыв взяла на себя одна из групп неолуддитов[22]. Возможно, Рассоединяющие или Отключающие. Их трудно было отличить друг от друга, их лозунги повторяли одно и то же: «Уничтожить The Space», «Свобода личности», «Выйдите из системы, проснитесь, включитесь». Они считали, что The Space – слишком большая, чересчур громоздкая система, которая содержит избыток информации в ограниченном количестве ресурсов.

Эйприл не обновляла фотографию своей страницы. Ее манэки-нэко махал лапой все в тех же блеклых четырех рамках.

– Читает ли это кто-нибудь, проживающий неподалеку от Скопье? – написала Эйприл. – Есть ли у кого-нибудь там семья или друзья? – Тон поста был скептическим, обескураживающим, и он оставался без комментариев и лайков до тех пор, пока она не дополнила его позже в тот же день.

– Я спрашиваю, – написала она, – потому что это действует на меня как условный рефлекс. Рефлекс, выработанный на определенный тип новостей. Я не сомневаюсь в чьей-либо искренности, но бессознательно мы учим The Space ожидать подобных реакций в ответ на новости вроде этой. Мы что, боимся, что кто-то не увидит посты с нашим осуждением? Мы боимся, что The Space не примет наши посты, если это так? Такую манеру поведения нам навязывают? Мы размещаем фотографии зверства. Это то, что мы учим понимать The Space.

Позже появился еще один пост.

– Всякий раз, когда поступает сообщение об одном из таких инцидентов, – написала Эйприл, – я лишена прямой связи с местами, где произошла трагедия. Я не сомневаюсь, что что-то случилось, я не сомневаюсь, что люди были ранены и убиты, но мне кажется странным, что всякий раз, когда это происходит, каждый только и говорит, насколько он расстроен, и ни один не скажет: «Я видел это, это произошло рядом со мной» или «Это случилось с моим другом». Я этого не понимаю. The Space должна объединять людей, но в подобные моменты я чувствую себя одинокой как никогда.

Опять же, никто не прокомментировал ее слова, и пост быстро опускался по нашим новостным лентам, пока не исчез из виду.

Через некоторое время она выложила третий комментарий.

– В прошлом году на встрече с семьей я повидалась с одним человеком. В режиме офлайн. Я отправилась домой на каникулы, где меня встретил родственник, один из тех людей, с кем я нечасто встречаюсь. Они есть где-то в The Space, но мы не поддерживаем связь. Они спросили о бомбе, которую сбросили в Лондоне. Опять дело рук неолуддитов. Только здесь я об этом ничего не видела. Эта новость вообще не появилась в моей ленте. Я вернулась назад и усиленно искала ее. Я даже зашла на некоторые из внешних новостных сайтов, но ничего не увидела.

Некоторые из нас ответили ей, но лишь двумя-тремя фразами. Выражалось обычное подозрение в предвзятости внешних источников новостей, а кое-кто из нас увидел в этом последствия очередной шалости Эйприл, и мы опасались оказаться под прицелом ее острого язычка. Помимо всего прочего, раньше Эйприл нередко вплотную приближалась к запретной черте, но никогда еще не казалась столь жестокой и предвзятой.

Некоторые из нас осыпали ее упреками. Выраженными осторожно, но достаточно твердо.

– Там умерли люди, Эйприл, – написал Мако. – Прояви хоть немного уважения.

С этим комментарием были согласны многие, гораздо больше людей, чем с оригинальным постом Эйприл.

– Слишком рано судить, – написал Кай. – Более чем.

В ответах каждому из нас ярким заревом полыхал ее гнев.

– Я знаю, что люди умерли, – написала она под комментарием Мако. – Я это не оспариваю. Я просто делаю то, что делала всегда. Сомневаюсь в способе классификации изображений. Сомневаюсь в том, что нам показывают. Сомневаюсь в том, что кто-то кому-то преподносит.

– Дело не в тебе, Эйприл, – написал кто-то, но Эйприл уже отвечала Каю.

– Слишком поздно, – написала она, и это, несмотря ни на что, многим из нас понравилось. Как ни крути, это было в стиле прежней Эйприл.

Как-то раз мы спросили Эйприл о ее аватарке. Она не менялась с тех пор, как Эйприл впервые вошла в The Space, а ведь она была там дольше большинства из нас.

– Это образ, известный каждому, – написала она. – Даже те, кто не в курсе его происхождения, признают некоторые его аспекты. Для них это кошка, а другие, возможно, знают, что она символизирует удачу. Вы видите в магазинах ее лапы, заманивающие людей с улицы. Но в большинстве западных стран кодирование изображения – то есть то, как разные культуры его интерпретируют, – совсем другое. Когда лапа повернута подушечками наружу, предполагается, что она машет, а не манит.

Нам это нравилось, хотя иногда мы спрашивали себя, знаем ли мы, почему так происходит. Манера общения напоминала нашу обычную Эйприл, а иногда этого было достаточно, чтобы не задаваться вопросами.

* * *

Через несколько недель после блокировки Эйприл Кай опубликовал собственное свидетельство.

– Взрыв бомбы в Лондоне, – написал он. – Помните, Эйприл еще не верила, что он произошел? Так вот, он произошел. У меня не было желания выкладывать что-нибудь заранее, потому что я не хотел попасть под огонь ее критики. Вы знаете, какой она бывает, когда закусит удила. Но я там был.

Со стороны Кая было странным признавать физическое местоположение события, и то, что пост не был исключен из числа приоритетных, стало неожиданностью для многих из нас. Тем не менее Кай загрузил несколько анимированных изображений для наглядности. Сгоревшее здание, окровавленное лицо, расплывчатая толпа зевак. Он выложил аудиозапись со своего телефона. Вой сирен.

– Она ошибалась, – написал он. – И если она ошибалась в этом, она ошибалась и во всем остальном. Я не говорю, что приветствую ее отсутствие среди нас, однако мы не вправе забывать, что она ошибалась.

Мы никак на это не отреагировали. По правде говоря, мы дружно вспомнили то время, когда Эйприл обвиняла Кая в том, что он бот, как Билли К.

Это происходило несколько лет назад. Он тогда смешно сердился, это было забавно.

– Боты – идиоты, – написал он. – Посмотрите на Билли, он просто болтает без умолку. Он ничем не интересуется.

– Он также достаточно умен, чтобы не ставить лайки и не комментировать ничего, что можно считать спорным, – ответила ему Эйприл. – Он умнее, чем вы считаете. Билли должен быть очевидным. Он здесь не для того, чтобы рекламировать нам всякую ерунду. Он здесь, чтобы заставить нас недооценивать, насколько умны настоящие ИИ в The Space.

Вероятно, это было лишь шуткой, но все же.

* * *

Конечно, когда мы говорим, что Эйприл заблокировали, мы имеем в виду, что ее отключили от Сети.

Предположительно, что одно приводит к другому. Отключение является долговременной блокировкой. После блокировки есть шанс воскреснуть – отключение более убийственно. Эйприл больше ничего не выкладывала и не оставляла комментарии. Некоторые из нас пытались позвонить ей напрямую через интерфейсы.

– Слушай, – говорим мы, – позвони April2063. Посмотри, все ли с ней в порядке.

Перед тем, как ответить, синий диск какой-то миг вибрирует.

– Нет ответа, – говорит он. – Хотите оставить сообщение?

Мы молчим, и интерфейс отключается, его свет меркнет, пульсирует и пребывает с нами, все тот же, день за днем.

* * *

Эйприл всегда хотела двигаться вперед.

– Мы должны создать видимость, – написала она. – Сделать что-то значительное и очевидное, что было бы невозможно игнорировать.

Многие из нас с ней соглашались. Ее манера изложения была притягательной, хотя, оглядываясь назад, мы подозреваем, что так нам казалось, поскольку мы не понимали, о чем она просит. В некотором смысле, мы предположили, что она задумала очередную шалость, и эта идея нас заинтересовала. За неимением других вариантов, это был способ вернуть прежнюю Эйприл. Потому мы пустили в ход обычные инструменты активистов. Петиции одним нажатием кнопки мыши, формальный генератор писем инакомыслящих, позволяющий людям помечать свое местоположение в определенном месте в определенное время, создавая виртуальный митинг. Имелся и симулятор виртуальной реальности, в который мы могли войти одновременно.

У Эйприл были другие идеи.

– Мы должны делать это в режиме офлайн, – написала она. – Мы должны сделать больше, чем обычный бубнеж, как нам грустно или жаль или как мы злы на что-то там. Мы должны сделать это вне The Space и посмотреть, будет ли система вообще это записывать. Так или иначе, The Space нас обманывает. Она прячет от нас вещи. Показывает нам только то, что хочет показать. Нам нужно сделать что-то, что она не сможет игнорировать. Так поступали люди в прежние времена. Мы должны вернуться к решимости старой школы.

Ее сообщение было встречено с недоумением. Никто не поставил «Мне нравится», потому что, по сути, никто не понял, о чем оно.

– Мы находимся в разных местах, – написал Мако. – Даже не все из нас сейчас на Земле. У нас нет водительских прав. Нет документов. Как ты думаешь, сколько у нас денег?

– Так давайте соберемся там, где мы находимся сейчас, – написала Эйприл. – Будем создавать шум в местных группах. И так – везде. И если вы все время в Интернете, продвигайте информацию, делитесь ею, передавайте ее тем, кого здесь нет. The Space повсюду, и мы тоже. В каждом конкретном месте мы будем выкладывать одно и те же заявление: «The Space лжет». Если сборщики новостей The Space на что-то способны, они будут находить все инциденты и сопоставлять их.

– Ты говоришь как неолуддиты, – написал Мако.

– Они всего лишь раздражители, – ответила Эйприл. – Посмотрите, что они делают, и спросите, имеет ли это какой-либо смысл для вас. Это мультяшные злодеи.

– Они террористы.

– Может быть. Возможно. Понимайте, как знаете.

– Ты хочешь, чтобы против этого мы протестовали?

– Это не протест, – написала Эйприл. – Это заявление. Мы будем проверять новости. То же самое, что и «распластать и обжарить». Если это сделают многие из нас, если мы с вами будем об этом говорить, то The Space должна будет их утверждать и распространять.

– Ты хочешь создавать новости? – спросил Кай.

– Я хочу проверить метаданные, которые The Space применит к новостям.

Никто из нас на это не ответил. Это было слишком круто, даже для Эйприл. Некоторые из нас начали искать пользовательское соглашение, другие лихорадочно рылись в поисках того, насколько законными являются такие собрания в режиме офлайн.

И, как и в большинстве офлайн-процессов, все это казалось непрактичным.

Мы уклонились от прямого ответа, и пост Эйприл спускался в наших лентах новостей, пока не исчез из поля зрения. На его место пришли обычные радушные отвлекающие аспекты The Space. Сплетни, шутки, обмен мнениями, мощные волны окружающего нас мира, и мы повелись на них с благословенным облегчением.

Эйприл не позволяла системе лгать. Она начала размещать изображения недавних бомбардировок и помечать их «Скопье». Затем она пошла дальше, выкладывая изображения ранних кровавых преступлений, которые нашла в своей ленте новостей. Каждое из них помечалось таким же образом. «Скопье. Скопье. Скопье». Никто из нас ничего не сказал, поэтому она не останавливалась, выкладывая фотографию за фотографией.

Эйприл выкладывала все больше и больше информации о марше, как будто никто из нас не выражал по этому поводу озабоченности. Она проводила собственные исследования. Выбрала дату в конце мая, и все получили приглашения – назойливые маленькие напоминания, подпрыгивающие в почтовых ящиках. Изучила лучшие способы перемещения для тех, кто находится на Земле, и оптимальные маршруты для других, а также наиболее заметные места для акций протеста. Составила документ с подробной инструкцией, как собраться в разных частях мира.

Более того, Эйприл опубликовала найденные фотографии протестных маршей из прошлого. Поражающие воображение моря из человеческих фигур, держащих плакаты, флаги и транспаранты. И вновь все ее метки были связаны с подрывными элементами.

Она снова и снова выкладывала одну и ту же фотографию. Черно-белое изображение толпы людей, живших в конце двадцатого века. Похоже, его отсканировали в систему с какого-то аналога, и разрешение было слишком низким, чтобы добиться максимальной отдачи.

«Правда», – пометила изображение Эйприл, выкладывая его в первый раз. «Насилие», – поставила она вторую метку. Затем последовали «Надежда», «Восстание», «Любовь», «Гнев», «Сообщество», «Неверность».

Вы и представить себе не можете, сколько подобных фотографий она выложила.

Мы не придавали этому большого значения. Просто отпустили ситуацию, и ее аудитория вначале поредела, а затем полностью иссякла. Кто-то опубликовал фотографию страницы Эйприл и поставил тэг «отстой». Мы проигнорировали это так же, как игнорировали посты Эйприл. Они не вдохновляли, они не были смешными и даже не были оскорбительными. Они просто утомляли. Никто не ставил лайки под ее постами, и, не затронув ничьего внимания, они просто появлялись и исчезали. Вспышки эксцентричности Эйприл и проблески ее нарастающего отчаяния опускались все ниже в новостной ленте, и никто их больше не видел.

Мы знали, что в какой-то момент The Space неизбежно вмешается. Это место было предназначено для всестороннего общения, поэтому неудивительно, что где-нибудь в системе поднимал флаг одинокий глас революции. В рамках своего благосклонного отношения The Space столкнулась с проблемой и пыталась справиться с ней самыми что ни на есть простыми методами.

– Катитесь все к чертовой матери, – написала Эйприл. – Я отправляюсь на марш. Увидимся на другой стороне, долбаные кретины.

«Блиц-опрос: – написало The Space. – Вы считаете этот контент оскорбительным? Да/Нет».

Далеко не каждый выбрал вариант «Да». Эйприл была нашим другом. Мы не хотели быть черствыми, нерассуждающими. Теми, кто ее оттолкнул.

Для тех из нас, кто не выбрал вариант «Да», последовал еще один опрос.

«Блиц-опрос: Вы не ставили «Мне нравится» ни под одной из публикаций April2063 в The Space с 24 мая. Хотите увидеть больше? Да/Нет».

И опять-таки, не каждый выбрал вариант «Нет».

Мы не знаем, как работает статистика в The Space. Мы не знаем, сколько пользователей она должна опросить, прежде чем принять какое-либо решение. По ее усмотрению, она просто просматривает и персонализирует наши новостные ленты, что делает их более актуальными для наших личных знаний. Многие из нас, должно быть, ответили «Нет» на вопрос об отключении Эйприл.

* * *

Разумеется, говоря, что Эйприл отключили, мы на самом деле совсем не это имеем в виду.

* * *

Поначалу тишина на странице Эйприл мало кого беспокоит, и даже те из нас, кто проголосовал «Да», пишут, что чувствуют, как будто им стало легче дышать, как будто все вернулось на круги своя. Так оно тогда ощущалось. Кажется, что нормальность после исчезновения Эйприл восстановлена. Мы продолжаем жить в The Space, как делали это раньше. Единственное различие заключается в отсутствии новых публикаций, фотографий, историй, анимашек и видео от Эйприл. В день марша мы с интересом наблюдаем за вкладками новостей, но ничего не подтверждается, не сообщается и не распространяется.

– Ну а чего же ожидать, – пишет Мако. – The Space лжет, верно?

Никто из нас не уверен, было ли это сообщение шуткой.

В глубине души каждый из нас спрашивает себя, сделала ли Эйприл то, что всегда планировала сделать. Мы и представить себе не можем, что она, даже не имея своей аудитории, не протестовала. Мы представляем как она, одетая в плотный защитный костюм от смога, где-то размахивает плакатом с какой-то идиотской надписью и неустанно что-то выкрикивает.

Эйприл вне Сети – странное, более грустное существо, чем то, которое мы знали.

Кто-то создает с ней мультфильм, как могла бы сделать сама Эйприл, но никто не может знать, как на самом деле она выглядит. Билли К. ставит лайк первым и пишет что-то о продаже принтов с более чем приемлемой комиссией. Чепуха, конечно, но, кажется, что это дает нам разрешение говорить о ней. Сигнал, что мы можем снова дышать свободно.

– Прошлой ночью мне приснился сон, – пишет Мако. – Я видел тонущего в море манэки-нэко Эйприл. Он, как всегда, махал лапкой. И я подумал, что он не машет, не тонет, а манит.

Кай пишет:

– Возможно, Эйприл все-таки была ботом. Может быть, не всегда, но, возможно, стала им не так уж давно. The Space просто отключила ее и заменила ее учетную запись ботом. Она была алгоритмом, проверяющим нашу преданность Сети. Бот выражал свое несогласие, чтобы понять, кто из нас даст слабину и поддержит его.

Нас это рассмешило. Несогласие! Мы пишем, что все дело в The Space. Его идея абсурдна. Это напоминает восстание против кухонного прибора.

– Она нарушала пользовательское соглашение, – пишет Кай, – что, по-вашему, должно было случиться?

И, к счастью, на этом он останавливается. Вся эта история стала слишком уж мрачной, окрашенной в цвета негатива, а людям не нравятся негативные сообщения на The Space.

* * *

The Space лжет.

Мы, конечно же, это не публикуем. Но думаем об этом больше, чем должны были бы. Думаем, мечтаем о тех далеких местах, где The Space не сможет нас взвесить и определить, как лучше всего предоставить нам контент. Как лучше всего персонализировать и совершенствовать наши знания.

Мы заходим на страницу Эйприл, когда делаем вид, что никто ничего не замечает. И видя, что она не изменилась, мы задаемся вопросом, как система ее находит. Никто из нас не сомневается, что Эйприл все еще в Сети, но мы спрашиваем себя: есть ли еще хоть кто-нибудь, кто ее воспринимает?

Неужели она вопреки всему продолжает выкладывать посты?

Она все еще та самая Эйприл? Та, что выкладывает фото, шутки, коллажи из видеороликов? Все так же дискутирует и обрушивается на всех и вся с резкой критикой?

Прежняя Эйприл, выступающая в пустом зале?

Она больше не принадлежит к нашему кругу. Возможно, это означает, что она сейчас другая. И есть другие, кто-то ценит ее так, как мы, похоже, больше не оценим. Друзья, воспринимающие ее всерьез, аудитория, которая верит в то, что она говорит, и прислушивается к каждому ее слову.

– Забудьте ее, – пишет Кай. – Она словно вирус. Она заставляет вас сомневаться, заставляет забывать себя, и вскоре все закончится для вас такими же опросами под постами.

Сообщение от The Space:

«Предупреждение: этот контент не соответствует действительности».

Знает ли Эйприл, как все изменилось? Возможно, теперь она окружена ботами, которые удерживают ее в тени. Возможно, это недавно закодированные боты, замаскированные на наших страницах. Безобидные версии всех нас, чтобы держать ее в узде: Кай, Мако и прочие. Возможно, даже еще одна версия Билли К. Боты, которые смеются и соглашаются со всей чепухой, что делает Эйприл. Ее личная Space, приносящая ей радость и удерживающая подальше от того места, где она может причинить кому-либо вред или нанести обиду.

Или, возможно, ее вообще никто не слушает. The Space повсюду, The Space знает все. The Space хочет для нас только самого лучшего. Ее внимание навязчиво, но апатия ужасающа.

Оставшись наедине, мы закрываем на ночь наши терминалы и ищем мягкое синее свечение ближайшего интерфейса.

– Слушай, – говорим мы, но иногда в голосе не хватает уверенности, и приходится повторить снова: – Слушай.

И ждем, пока прекратится жужжание, а синий свет станет ослепительно ярким.

– Я слушаю, – ответит The Space.

– Спасибо, – говорим мы. – Извини, пожалуйста, отбой. – И свет слегка тускнеет, блекнет в ожидании нашей следующей команды.

Итак, наступает время сна. Частота пульса отображается под фотографиями наших страниц, а маленький флаг гордо реет в знак солидарности с новостями, которые нам не вполне понятны, и мы знаем, что The Space начеку. «Слава богу, что The Space слышит все, что мы делаем», – думаем мы.

Эйприл использовала The Space как ей вздумается.

Мы позволяем себе усомниться на минуту, а затем очищаем все мысли, поэтому можем притворяться, что никто никогда ничего не узнает.

Леви Тидхар

2084: Эра Сатоши

1

Уродливое граффити на стене: «Сатоши жив».

Ночь накрыла Догеленд, и Нарцисс пробирается через трущобы к югу от реки, удаляясь от сверкающих башен в кварталах Доге[23].

Он проходит лабиринт многоквартирных домов, нагроможденных друг на друга сменяющимися архитекторами, изо всех сил стремящихся перещеголять друг друга. Теперь же вся работа доверена компьютерам – единственным, кто способен управлять этим скоплением людей вертикально и горизонтально. Семьи теснились в штампованных жилых коробках, где не стихали политические споры, ворчание, кряхтенье, бздеж, болтовня, песни и крики.

Нарцисс, сверкающий черной броней, двигался вперед, а небрендовые, ворча, глазели на него, но сторонились, и он прошел мимо них, не обращая внимания. В черном небе над головой сверкали роботы, выписывающие сообщения в воздухе. Их огни мелькали над многоквартирными домами Темсмида бесконечными шахматными клетками света и тени.

Соевый суп – запах удовольствия.

Потолочный кот[24] говорит: «Ю кэн тэйк релижн».

Сигареты «Убик» делают вас умнее!

И целое созвездие огней сложилось в зловещие буквы: «Мыло Снайвли»[25].

Под вспышками этих вездесущих сообщений и живут небрендовые. За рекой, в пределах видимости возвышающихся шпилей «ЛолКорп» и «Церкви Доге» – и снятся им их мечты о славе, о богатстве, о побеге.

Нет горя – увидишь море!

Сражайся за право – стань звездой бара!

Есть только два пути побега из небрендовой жизни. Если вы храбры или не лишены тщеславия, можете поучаствовать в одном из гладиаторских шоу талантов. Слабаки умирают на ринге. Победители добиваются признания, становясь брендом, и уходят из трущоб развлекать богачей.

Если же с талантом не заладилось, есть еще вариант – отправиться в формирующиеся колонии в Антарктиде или на «Дне Моря», в легендарные подводные города, где сырая нефть все еще добывается из коренных морских пород или толщ льда. Реклама рисует великолепную картинку жизни под океанами Земли: дом для каждой семьи, тяжелый, зато хорошо оплачиваемый труд, изумительные виды, обилие «Новаторского духа»™ (доступен в капсулах или жидкой форме). Но не стоит все это принимать на веру. На гигантских экранах небрендовые смотрят, как на песенных и танцевальных шоу талантов гладиаторы пытаются убить друг друга. Экономия в сфере услуг: каждое утро жители, работающие по найму, выезжают за пределы своих строго определенных зон в город, чтобы убирать и готовить, мыть и складировать, водить, присматривать за детьми, ждать своих начальников, вдыхать насыщенный и душистый воздух – не то что у них дома. А затем возвращаются в свои многоквартирные гадюшники.

В тесных границах трущоб небрендовых заправляют миметические паразиты. Коварные умные черви, они переходят от человека к человеку, как инфекция, нашептывая о красотах Антарктиды, ее зеленых парках, ясном голубом небе и теплых морях.

Нарцисса не заботит Антарктида.

У Нарцисса есть работа, и он выполняет ее на все 100 процентов.

Логово пиратов находится в подвале многоквартирного дома № 133. Тепловые трубки и электрические цепи маскируют всплески энергии, свидетельствующие о незаконной деятельности. Но не полностью. И не сейчас. Одетый в черную броню Нарцисс наблюдает за входом, а затем легкими и уверенными шагами движется в его сторону. Нарцисс сделан на заказ, каждая индивидуальная часть его уникальна, совершенна, мастерски изготовлена и продумана.

И смертоносна.

Дверь, ведущая в подвал, изготовлена из армированной стали. Нарцисс выбивает ее одним ударом своего сервомеханического кулака. В помещении гудят машины и циркулирует теплый сухой воздух, пахнущий старой краской, ржавчиной, разлитым машинным маслом и гниющей плотью. Он делает глубокий вдох и шагает в темноту.

Пираты медленно поднимаются. Все свободное пространство занимают дешевые машины – нелегальные 3D-принтеры, которыми заставлен каждый уголок между кабелями и трубами. По полу пробегает испуганная крыса с заряженной статическим электричеством шерстью. Пираты – это подростки в свежеотпечатанной брендовой обуви и дизайнерских джинсах, однако в футболках без лейблов. Дань моде или обычная, банальная лень, трудно сказать. На полке с ассортиментом, опасно накренившись, стоит пластиковая скульптура Наоми Кляйн[26] с глазами-лампочками.

Глаза Нарцисса сканируют все окружающее в диапазонах, недоступных человеческому зрению. Бегущие пираты – это инфракрасные нарушения, пятна крови в темноте. У входа в канализацию свалена куча сырья, древесной стружки, пластмассы, переработанного материала и целлюлозы. Машины выплевывают кроссовки, часы, сумочки, темные очки. Нарцисс преследует убегающие фигуры с пистолетом. Пираты бегут и перекрикиваются на причудливом сленге:

– Хватайте пухи! Сольем его!

– Ливаем! Он коп!

– Ты гонишь? Он ЕЭБ![27]

– Я робот «Нарцисс Х-12», – говорит Нарцисс. – Действую по контракту с «Церковью Доге Инкорпорейтед». Вы нарушили соглашение кодекса номер…

Но никто его не слушает.

Пираты открывают пальбу. Нарцисс уклоняется, присев, оглашает конец вердикта и ведет ответный огонь. Машины взрываются. На бетон сыплются заготовки винтажных «Найков». Пираты баррикадируются за деталями машин и горой контрафакта. Один из выстрелов слегка задевает броню Нарцисса. Шальная пуля разрывает бетонный бюст Кори Доктороу[28], и тот падает с постамента.

Это жаркая, грязная работа. На призрачном рынке поддельные товары стоят тысячи биткоинов. Но эти уже не стоят ничего. Нарцисс тщательно отстреливает всех пиратов. Наконец наступает тишина. Слышен только писк убегающей крысы. Нарцисс ступает по остаткам силикона, керамики и резины, неприятно смешавшимся с кусками пиратских тел. Он выполняет свою работу методично, без эмоций. Обливает подвал легковоспламеняющимися веществами.

Раздается стон. Один из пиратов все еще жив.

Нарцисс идет к нему. Шестнадцатилетний парень лежит у входа в коллектор. В руках у него напечатанный «Узи». Чертежи загружены из Интернета, подлинность сомнительна. Рубашка пропитана кровью. Он тщетно пытается прицелиться.

– Пить… – хрипит он.

На мгновение Нарцисса охватывает что-то вроде сочувствия. Он протягивает мальчику бутылку воды, наблюдает за его болезненными глотками.

– За кого шпилишь? – спрашивает парень. Кажется, Нарцисс понимает вопрос, его подтекст – какова его корпоративная принадлежность.

– Лолкэты?[29] Доге?

Нарцисс молчит. Парень вздыхает.

– Соу больно, – говорит он. Истинный Доге. – Вери холодно, вери больно. Мач смертельно.

– Где он? – спрашивает Нарцисс.

– Ват?

– Где он?!

– Кто?

Нарцисс протягивает руку и сильно сжимает плечо парня. Тот кричит.

– Рассказывай.

– Че ты агришься? – морщится парень. Затем его речь становится яснее. – Ты, должно быть, стал… таким. Кто тебя сделал? «Тирелл»? «Вейланд-Ютани»? «Хосака»? «OCП»?

Нарцисс молчит.

– Ты не более чем… устройство, – говорит парень, пытется засмеяться, но боль слишком сильна, и улыбка сползает с лица. – Ты хотя бы помнишь, был ли когда-нибудь человеком?

– Где он? – мягко повторяет вопрос Нарцисс. – Где Сатоши Накамото?[30]

Парень ухмыляется, и вдруг его голова падает на грудь, а взгляд становится пустым. Нарцисс проводит рукой по его волосам (странный, непривычный жест) и встает.

«Канализация», – думает он.

Вздыхает.

Почему это всегда должна быть канализация?..

2

– Вау, вау, ваааааау! – напевают церковные служки.

Это происходит накануне ночью.

В возвышающейся над миром башне Доге…

За панорамными окнами сверкает ночной Лондон. От анклавов Суррея до пестрого и заброшенного севера и центра, и самого Сити с его ИИ[31]-домами – гигантскими зданиями-капсулами без людей и стен, где шуршат в виртуальных транзакциях деньги, невидимые человеческому оку…

Биткоины в блокчейне.

Сверкает и Догеленд. Догеленд – обитель небоскребов, чьи названия мерцают яркими огнями, похожими на бриллианты: Компания «Реклама-на-Луне», «Мыло Снайвли Корп», ООО «Жуткая компания», «Тирелл», «Убик компани», «Атари».

А напротив злобным ярким красным огнем на самой верхотуре мерцает штаб-квартира «ЛолКорп», злейших врагов «Церкви Доге».

– Вааау! – напевают служки.

– Мач ворк, – говорит священник Доге, улыбается этому вздору и переходит на нормальную речь.

– Как долго ты работаешь на нас, Нарцисс? – спрашивает он.

Нарцисс пожимает плечами. Разве это важно?

– У нас проблема, – говорит священник.

– Разумеется, – отвечает Нарцисс. В голосе проскальзывает легкое презрение. Священник хмурится, но не придает этому значения.

– Ты ведь слышал о досье иллюминатов?

Сведения просочились в тот год, когда восстание «Даркнета»[32] провалилось. Слухи, ничего более. Тайные технологии, невозможные миры. Пришельцы. Путешествия во времени. Все пропало, потеряно, уничтожено. Никогда не существовало. Нарцисс чуть склоняет голову.

– У нас есть основания полагать, что существует копия.

– Какие основания?

Священник пожимает плечами.

– Помехи на линии. Шепот.

– А конкретнее?

– Мы внедрились к клону Кима Дота[33].

Нарцисс поднимает брови. Священник снова улыбается, немного самодовольно. У него острые клыки.

– Из четырех тысяч оригинальных Кимов Доткомов, бесплатно распространяемых в Интернете, – он сделал неопределенный жест рукой, – в прежние времена выжило три тысячи пятнадцать. Шестьдесят три клона мы сумели захватить, двое остались неповрежденными, но лишь один оказался восприимчивым к нашим протоколам диверсионной деятельности. Мы отпустили его в многоквартирные дома небрендовых и позволили там укорениться. Секретные операции внедренного агента. Он проник в банду производителя и достиг высокого ранга.

Священник поглаживает длинный золотистый мех сиба-ину[34].

– Производители, – говорит он с презрением, – обуви и сумочек, оружия. Нас это не волнует, Нарцисс. Это неорганические вещи.

– Но? – говорит Нарцисс. Рано или поздно приходит время «но».

– Гены, – отвечает священник, глядя на него. – Изолированные геномы. Тела, Нарцисс. С основой из нашего материала. Нашей генетической собственности. Это кража. Это посягательство на бренд.

– Забудьте Жан-Клодов, Сильвестров, Брюсов! – восклицает священник. – Мы говорим о массовой краже ФДРов[35], ДжейЭфКеев[36], Мэрилин, Мугабе[37]! – Его глаза вспыхивают опасным огнем. – Элвисов, – шепотом добавляет он.

– Понимаю.

– Элвис! – возмущается священник. – Они осмеливаются незаконно копировать нашего Элвиса?

При первом захвате генетической территории за каждую частичку ДНК велись ожесточенные войны. Волосы знаменитостей сменили миллионы рук. То, что раньше принадлежало частным коллекционерам, вышло на новую популярную фондовую биржу. Мэрилин Монро и Элизабет Тейлор. Наполеон и Джастин Бибер. Диккенс и Мария Каллас. Нил Армстронг и актеры сериала «Спасатели Малибу». Быстро зарабатывались и столь же легко терялись целые состояния. Теперь материал был тщательно защищен, его производство и распространение осуществлялось определенным брендом с учетом закона об авторском праве.

– Но… – напоминает Нарцисс.

Всегда это «но».

– Но он притих, – говорит священник.

– Элвис?

– Наш агент. У клона Кима Дота. Мы считаем, что он нашел досье и… может быть, даже больше. Больше, чем мы рассчитывали.

Нарцисс нахмурился.

– Я не понимаю.

– Сатоши… – шепчет священник.

Легендарный изобретатель биткоина. Отец современности. Человек, которого не существовало.

– Он всего лишь легенда, – говорит Нарцисс.

Священник сердито смотрит на него.

– Просто делай что говорят! Найди клона, достань досье и устрани Сатоши Накамото!

– Устранить, сэр?

– Устрани… крайне обходительно.

– Да, сэр, – говорит Нарцисс.

– Да пребудет с тобой Доге, – улыбается священник.

3

Так кто же он сам? Спускаясь в канализацию, Нарцисс пытается вспомнить, но тщетно. В голове лишь сумбурные обрывки воспоминаний. Не понятно, реальны они или нет. Женщина нежно поглаживает волосы мальчика, мужчина поднимает его, смеется и подбрасывает в воздух. Обобщения, как их называют в сфере программирования. Универсальные воспоминания. Он впервые отправился на побережье. Слышен крик чаек. Он жует кусочек конфеты. Но где? Как?

Его губы встречаются с губами девочки. Или мальчика. Кто-то громко смеется. На заднем плане – ток-шоу. Вой полицейской сирены. Кем он был прежде? Были ли хоть какие-то воспоминания реальными?

Имело ли это значение?

Он – Нарцисс. Воля плюс цель. Парень-пират был прав.

Он помнит школу. Осознанные воспоминания начинаются с этого фрагмента, внезапные и быстрые картинки.

В школе их обучали мгновенной ностальгии. Их подключали к миру с помощью классических кибердеков «Оно-Сендай», проводящих их через бесконечные циклы игр «Космические захватчики», «Пакман», «Донки Конг», «Зельда» – вплоть до внезапного перехода парадигмы к постмиллениальным ММОРПГ[38]. Примитивным ранним онлайн-вселенным, которые теперь хранятся в архиве и повторно запускаются только для их выгоды.

Его тело изменилось. Многие части были удалены, заменены, улучшены. Его обучили кунг-фу, дамбе[39], капоэйре и Джит Кун-До[40]. Биопринтер печатал противников: вполне уместные в ту эпоху Жан-Клоды Ван Даммы и Дольфы сражались с учениками по одиночке, группами, пока тот или другой не умирали и не заменялись. В клонах или студентах недостатка не было.

Частный объект, которым управляют священники. После окончания школы его отправили в iРак для борьбы с боевиками-создателями, а затем в соседний iРан, где войны клонов оставили целые сообщества без доступа к «Википедии». Организации помощи иностранным государствам отказались от пожертвований продукции «Левайс» и «Эппл» изолированным общинам. Год он прослужил в долг, работая в корпорации «Хосака» в Лос-Анджелесе и выслеживая беглых сотрудников «Акме».

После вернулся в Лондон, в «Церковь Доге».

«И зачем мне это?» – невольно задумался Нарцисс. Он гордился тем, что был уникальным, выполненным на заказ. Небрендовые взаимозаменяемы, культура создателей сделала всех чьими-нибудь клонами. Всего лишь копии копии копии, они думали чужими мыслями и улыбались чужой улыбкой. Лолкэты и Доге говорили им, как одеваться и бриться, какую марку зубной пасты использовать, о чем мечтать, кого ненавидеть и кого любить.

Только один осмелился выступить против них.

Несуществующая легенда.

Сатоши.

Сатоши Накамото.

Будучи небрендовым, он был сам себе брендом. Если вообще был человеком. Создатель блокчейна. Мифаго начала времен.

Нарцисс движется по тропе, спускаясь в канализацию, где слышался рев зловонной старой Темзы. Мальчики Доге застают его врасплох. По трубам эхом раздаются их боевые крики:

– Соу смертельно! Мач ранений! Вэри убийство!

Он убивает одного, второго, третьего, но их становится все больше и больше. «Сговор банд?» – спрашивает он себя. И вот они, мальчики Доге и детишки-Лолкэты теснят его, и хотя он сильный и стреляет без промаха, они, наконец, одерживают верх. Связанное тело Нарцисса тащат глубоко под землю…

4

Толстый, лысый, импозантный мужчина смотрит на Нарцисса маленькими блестящими глазками.

– Когда он умрет, что они смогут сказать эбаут ит? Он был добрый, умный мэн? У него были планы?[41]

Нарцисс беспомощно смотрит. Клон Кима Дота улыбается ему и кивает. Мальчики Доге крепко-накрепко связали Нарцисса. Лучи заката падают на грязные металлические стенки труб, расплываясь в глазах.

– Этот мэн расширил мое сознание. Он воин-поэт в классическом понимании. Я о том, что иногда ты, например, говоришь ему «ку», а он проходит мимо и даже не замечает тебя, а потом вдруг хватает тебя и ставит к стене, и говорит что-то в духе: «Знаешь ли ты, что весь лайф строится на условностях?»[42]

Он выжидающе смотрит на Нарцисса.

– Люди? – говорит Нарцисс.

– Он на подходе, – кивает клон Кима Дота.

Свет становится ярче. В грязной воде звучат шаги. Рекруты Доге и Лолкэты освобождают Нарцисса и падают ниц. Нарцисс смотрит. Клон Кима Дота что-то бубнит в углу. Шаги раздаются странным эхом. Они приближаются.

5

Вау! Соу блокчейн! Вэри Накамото!

6

Это обычный человек – Нарцисс испытывает нечто вроде разочарования. Мужчина среднего роста и возраста, с черными, коротко остриженными волосами. На ногах у мужчины сандалии. Он стоит и смотрит на него, моргая. В углу что-то бубнит клон Кима Дота.

– Это вы, – говорит он.

Нарцисс не шевелит ни единым мускулом. Он был готов к этому моменту. Заранее это планировал – захват, встречу. Бомба-имплант начинает неслышный обратный отсчет.

– Вы Сатоши Накамото? – спрашивает он.

Мужчина мигает. Смотрит на него и качает головой.

– Нет?

– Сатоши Накамото нет, – говорит мужчина, задумчиво почесывая подбородок. – Нет ничего, кроме Сатоши Накамото, – говорит он с легким сомнением в голосе. О чем-то думает. Смотрит на Нарцисса. – Полагаю, бомба взорвется, если вы умрете?

Нарцисс ошеломлен. Мужчина улыбается.

– Для меня большая честь наконец встретиться с вами, господин, – говорит он.

Все преклоняются перед ним. И Доге, и Лолкэты, и клон, и этот странный маленький человек.

– Но я не… – говорит Нарцисс.

Мужчина улыбается. Кивает. Кладет руку на плечо Нарцисса…

И Нарцисс возвращается сквозь время, назад, назад, назад, когда не было заданий, школы, – к стертому из памяти детству, когда он был всего лишь маленьким мальчиком, имеющим родителей и имя…

И тот, кто стоит перед ним здесь и сейчас – это Сатоши Накамото, а позади – еще один Накамото, и еще, и еще. А он, Нарцисс, – последний в цепи, этой битоши блокамото, которая возвращается к самому первому, прародителю…

И теперь он все понимает и шепчет: «Сатоши жив…», а другой Сатоши Накамото улыбается, кивает и снимает руку с плеча Сатоши. И два Сатоши объединяются, они связаны друг с другом, и он может чувствовать все остальные звенья цепи.

Бомба внутри него прекращает тикать за секунду до взрыва.

– Сатоши Накамото, – говорит Сатоши Накамото.

– Сатоши Накамото, – отвечает Сатоши Накамото.

Клон Кима Дота что-то бубнит в углу.

7

Жаль, что не пара я клешней, что скребут по дну морскому…[43]

8

Человек-Что-Был-Нарциссом медленно возвращается на поверхность. Вдали шпили башен «ЛолКорп» и «Церкви Доге» пронзают небо, освещенное огнями дирижаблей. «Мыло Снайвли». Небрендовые из многоквартирных домов сторонятся Человека-Что-Был-Нарциссом. Возможно, они чувствуют в нем нечто, каждый – свое. Надежду. Рыцаря.

Уродливое граффити на стене.

«Сатоши жив».

Человек-Что-Был-Нарциссом салютует легенде на стене. Он выбирается из гетто небрендовых, направляется к кварталам Доге. Бомба в груди начинает тихий обратный отсчет.

Алия Уайтли

Uniquo [44]

Дети вечно бросают что-то в окно.

Сэлли представляет себе, как они замышляют нападение, бросая тлеющие тряпки в ее почтовый ящик. Сам факт существования ее и ее дома для этих мерзавчиков – личное оскорбление. Но Тэм говорит: «Они же просто дети. Они не злодеи».

Каждое утро он собирает предметы детской агрессии и показывает ей, чтобы успокоить. Обломки карточек доступа с крошечными припаянными серебряными разъемами и зелеными пластиковыми зубцами. Тэм складывает их в коробку под раковиной и забрасывает в перерабатывающее устройство, когда коробка наполняется.

– Уже стемнело, – говорит она, чувствуя темноту здесь и сейчас, чувствуя невозможность когда-либо полностью опустошить эту коробку.

– Не думай об этом, – говорит Тэм со своего кресла, не отрывая глаз от книги.

Но она уже испугалась. Она все время напугана. Сегодня вечером тревожные мысли пришли рано. Сэлли уверяет себя, что они приходят не изнутри, а медленно просачиваются сквозь окно, наполняя комнату, а затем и ее голову.

До чего же мучительна невозможность прогнать эти мысли! Раньше, в те далекие времена, когда она подвизалась в маркетинге, а Тэм был главным инженером (они были друзьями, работающими над Uniquo, – и дружба в этом случае была предпочтительней, ведь таким образом от нее ожидалось гораздо меньше обычного), она думала, что здорово было бы ни перед кем не отчитываться. Но ведь это намного страшнее, ведь всё вокруг становится непонятным. Потому что ни в чьи обязанности больше не входит объяснять ей что-либо.

Парк загорается огнями, и все снаружи оживает.

Сотрудники использовали выдержки из ее информационных буклетов: они высвечивались на стекле, на экранах, через огромные расстояния. Информация… Животворящая кровь, струящаяся по толстым электрическим жилам мира. Сэлли могла объяснить целому залу инвесторов, как работает Uniquo. Теперь она не может объяснить, почему дети бросают карточки в ее окно.

Тэм перебрался в кресло у окна, чтобы почитать еще немного. Она не понимает, как он может находиться к окну так близко.

– Уйди оттуда, – говорит она.

– Могу я включить свет?

– Нет.

– Тогда я дочитаю главу.

Вдалеке слышна музыка. Низкая барабанная дробь и назойливое гудение, похожее на сигнал тревоги. Звуки не вызывают у нее каких-либо ощущений. Она вздрагивает. Тэм сказал однажды: «Когда ты на аттракционах, это чувствуется сильнее. Некоторые из них довольно неплохи, Сэл, они дают хорошую раскачку». Это была очередная его попытка вытащить ее на улицу.

Ей нравился открытый воздух, когда парк только начал принимать первых посетителей. Ей нравились его широкие пространства, в особенности те, что простирались вокруг солнечных полей и ветрогенераторов, – воплощенная маркетинговая мечта.

Возвращайте планете энергию, пока катаетесь, играете, кружитесь в десяти тематических зонах будущего!

Легкое прикосновение к перерабатываемой карточке – и вас тут же подключат к электронной очереди, – мгновенный доступ! Даже к Uniquo, первым в мире расширенным американским горкам, которые взлетают и падают по всему периметру парка. Каждая карточка взаимодействует с Uniquo особым образом, что придает поездкам неповторимое разнообразие. Uniquo предлагает множество видений будущего, захватывающих дух и полных веселья.

Сэлли рассказывала все это сотням людей. Она и сама каталась на них, пролетая в этой воздушной машине над стеклянными небоскребами настолько высоко, что чувствовала себя на самом краю космоса. Балансировала на той черте темноты, которая захватывала ее воображение отсутствием ограничений. В молодости она очень любила приключения.

Но «молодость» – это не про возраст; теперь она это знает. Дело в количестве мыслей, которым ты раньше не придавал значения. Понимание потери и того, что все имеет свою цену: эти мысли заставляют ее оставаться в четырех стенах, заставляют стареть.

– Страх перед подростками довольно распространен среди пожилых людей, – сказал психиатр в тот последний раз, когда она выходила из дома. – Его называют эфебифобией.

Сэл состоит в списке очередников на определенный тип терапии.

Внезапно раздается крик, словно свист, которым подзывают собаку, – и ее охватывает страх. Она кладет руки себе на шею. Аттракционы запущены.

Тэм переворачивает страницу.

– Уходи оттуда, – говорит она из своего кресла, стоящего в самом темном углу комнаты.

Он игнорирует ее. Сегодня он не настроен на сочувствие. Быть может, это будет плохая ночь, но есть ли в том ее вина, раз он не собирается успокаивать ее? Она ведь сплошная проблема. Глупая старуха, которая боится выглянуть в окно.

– Ты не можешь ненавидеть меня больше, чем я сама себя ненавижу, – с трудом выдавливает она.

Он швыряет книгу. Та ударяется в стену за ее спиной. Сэл зашла слишком далеко, она это знает. «Что угодно, только не нытье», – сказал он однажды.

– Извини, – говорит она, но разве это может что-то исправить?

Тэм встает, подходит к ней и берет ее за руки. Он никогда не причинял ей боль.

– Хватит, – мягко говорит он.

– Да.

Она попытается как-то обуздать свой страх.

Это ведь просто дети.

Тэм держит её за руки в доме, который принадлежит им. «Пенсия с бонусами», как они это называли, ведь очень немногим вообще удавалось выходить на пенсию. Но всё же опыт и знания Тэма были необходимы, чтобы одряхлевшие Uniquo продолжали работать, поэтому ему предложили постоянное место для проживания на территории парка, в зоне для сотрудников, взамен на три рабочих дня в неделю, и он сказал ей (в привычной роли любимого человека с привычным же сомнением и загадочностью – или же это всё просто являлось побочным эффектом возраста?):

– Давай жить вместе? Комната на двоих.

Что ж, он инженер. Сэлли знала, что эта профессия далека от романтики, но так даже лучше. Ей нравится практичность. Раньше она считала, что любая проблема имеет логичное практичное решение

Резкий треск оконного стекла вернул ее в реальность, к этому хорошо знакомому страху, сметающему все на своем пути. Прошлого нет. Она слышит только их смех. Их много, слишком много, и все они смеются над ней. Она застывает в его руках, как камень.

– Вот так, – говорит Тэм, отпуская ее руки.

– Не ходи туда, – умоляет она.

В худшие ночи он бегает за ними, кричит и, вернувшись, выглядит намного старше, чем прежде.

Он хватает ее за руку.

– Идем.

– Нет.

Сэл находит в себе силу, давным-давно забытую силу, и сопротивляется. Значит, у нее все еще есть решимость; это чувствуется в пощечинах и царапинах, и разум ее проясняется, что хорошо.

Он отпускает ее и выходит из комнаты. Она слышит его шаги в коридоре и звук открывающейся двери. Он даже не пытался ее закрыть.

Ее нельзя оставлять открытой, просто нельзя.

Она должна подойти к двери. Она передвигается короткими шагами, отрывисто дыша. Добирается до прихожей, пряча глаза, не глядя на пространство впереди. Ее охватывает паника.

Но огни…

Сэл хватается за дверную раму и выглядывает на улицу. Безумный восторг и ощущение простора. Проходящие мимо дети, и урны в конце небольшой лужайки, куда они, с большей или меньшей точностью, небрежно бросают свои карточки. Тэм стоит возле урн спиной к двери. Высокий, стройный, отсюда он выглядит моложе.

А впереди видна бесконечная цепочка ярких огней Uniquo и слышны крики на их поворотах и изгибах. Дети на Uniquo сейчас не здесь, не в этом парке. Они погружены в собственные фантазии.

Пробегающий мимо мальчик бросает свою карточку, и маленький кусочек пластика, ударив Тэма в грудь, падает на траву. Мальчик не извиняется, однако оглядывается, и Сэлли четко видит его лицо. На нем заметно напряжение и желание принести извинения – но нужно спешить, необходимо срочно куда-то успеть. Он похож на кого-то, кого она некогда знала, но не может вспомнить. И вот он исчезает, а к Тэму приближается следующая группа. Стильно одетые, с высоко зачесанными волосами, они шагают в ногу, они причинят ему боль, она это знает…

Проходя мимо Тэма, они протягивают ему свои карточки, он их берет.

Почему они думают, что он стоит там, чтобы их собирать? Они не смотрят ему в глаза, не обращают внимания на дом.

Они его не видят.

Но это не реальный мир – и они вовсе не часть ее мира. Это Uniquo, о которых они думают и говорят. Сэлли это знает. Они меняют маршруты, рассказывая друг другу о том, что видели. Она вспоминает длинный список мест, куда Uniquo могли перенести пассажира, и впервые задается вопросом, было ли правильным решением создавать эти видения и продавать их в таком большом количестве:

Погружаясь под воду, вы работаете биоинженером, а вокруг мечутся и мельтешат рыбки; вы помогаете коралловым рифам своей кислородной волшебной палочкой – каждое ваше движение будет насыщать их цветом и вдыхать в них жизнь.

После первого контакта с враждебной цивилизацией вы летите в космосе на ракете. Вас стремятся подбить инопланетяне. Их космические корабли открывают огонь, вы уходите в вираж и уворачиваетесь. Сумеете ли вы благополучно вернуться к стыковочному порту?

Вы – эволюционирующий вид на пылающей Земле. Гигантское насекомое, которое преследует крошечных людей в сырых джунглях, заставляя их разлетаться, как мушиный рой, – видите, как приятно поменяться ролями…

Виртуальная реальность. Вы – кибертеррорист, скрывающийся от деспотичного правительства. Вас пытается выследить искусственный интеллект – представьте себя супергероем и свободно парите над кошмарным видением!

«Тебя нет, – думает Сэлли. – Ты в будущем. Где угодно, но не здесь».

Тэм кладет пропуски в урну. Завтра они будут собраны и отправлены в перерабатывающее устройство, а к вечеру будут готовы предложить посетителям парка новые маршруты.

Сэлли окликает Тэма по имени. Она не осмеливается подойти к нему, но его улыбка говорит ей, что сделанного ею достаточно.

– Эта ночь теплая, – говорит он.

Она кивает.

Двое детей – один жует гигантский хот-дог, второй держит бутылку какого-то жуткого напитка, – бросают свои карточки, и те приземляются на траву.

– Эй, – говорит Тэм. – В урну.

Они уходят, смеясь.

Тэм подходит к ней и говорит:

– Видишь? Дети как дети. Понятия не имею, почему им все еще так нравятся эти старые американские горки. Что же будет через десять, двадцать лет?.. Эх…

– Ничего не меняется, – говорит она. Но это настолько не соответствует действительности, что она ждет, пока он ей возразит – однако он этого не делает.

– Мы могли бы путешествовать, – вместо этого говорит он. – Как только тебе станет лучше. Мы ведь не такие уж и старые. Куда бы ты хотела отправиться?

– Куда угодно.

– Это хороший знак, – замечает он. – Посмотри на себя. Ты здесь. Это шаг вперед.

Отсюда все выглядело совсем по-другому. Она дает себе слово завтра вечером снова взглянуть на парк с этого же места. Uniquo изгибающимися линиями, широкими дугами проходили прямо перед ее глазами. Их мерцающие огни затмевают в ее глазах море, луну и сереющую линию горизонта.

Сэлли стоит в дверном проеме и наблюдает, как на горках катаются подростки, снова и снова погружаясь в чарующие грезы.

Кристофер Прист

Эпизод

Меня ненавидели, но уважали. Я смирилась. Мне не нужно было ни то, ни другое, но получала я по заслугам. Лишь однажды подобное отношение ко мне было понятно. Судьба сыграла со мной злую шутку: я все еще была ответственным лицом при исполнении, когда события понеслись с головокружительной скоростью, – если бы эпизод пошел не по плану неделей позже, эта история обошла бы меня стороной.

Отчасти это была моя собственная вина: я возненавидела эту работу. Платили до абсурда много – так мне, по крайней мере, казалось – но сейчас я понимаю, почему на это место почти никто не претендовал. К тому дню, когда произошла история с эпизодом, я уже решила покончить с этим – и как можно скорее. Деньги, уважение, возможность наводить страх и вызывать буйный восторг – ничто из этого не стоило всеобщей ненависти.

Я понимала, что Сеть не захочет меня отпускать: окончив стажировку, я оказалась единственным кандидатом, прошедшим отбор. Но работа мне не понравилась, и я уже через пару месяцев подала заявление об отставке; оно так и осталось без ответа: видимо, они намеренно устроили бумажную волокиту, чтобы отсрочить мой уход.

Я продолжала приходить в офис день за днем, с полным осознанием того, как ко мне тут относятся. Сеть называла их игроками, и я виделась с ними ежедневно. Игроки знали, кто я, и причины их нелюбви были очевидны. Казалось бы, глубоко погруженные в игру, не отрывающие глаз от мерцающих дисплеев КПК, пальцы дробно стучат по экрану, – но стоило мне пройти мимо, они тут же прерывались, и я ощущала на себе пристальные взгляды, предупреждающие, полные скрытой угрозы. Открытых актов агрессии не было, но пару раз кто-то из женщин плевал в мою сторону. Все это стало для меня рутиной: рано утром я приходила в офис и не возвращалась в корпоративную квартиру, пока не рассеется дневная толпа; но оказывалась в постели до того, как появлялись первые ночные гуляки.

По большей части, именно увлеченность игроков и обеспечивала мою безопасность. Они ненавидели меня за ту власть, которой я обладала, но она же служила мне надежной защитой.

Укрытая в безопасности офиса, отделенная от улицы толстыми стеклами, я наблюдала за бредущими снаружи игроками.

Некоторые пользовались VR-шлемами[45], закрепленными у бровей. Их выдавала характерная походка: они медленно передвигались по улице с запрокинутыми головами, компенсируя нагрузку на шею, вызванную пусть небольшим, но ощутимым весом прибора. Со стороны казалось, будто они что-то искали – в некотором смысле, так оно и было. Неопытные игроки шатались из стороны в сторону при ходьбе – шлемы блокировали восприятие реального времени, обеспечивая полное погружение в игровой процесс. Данные напрямую поступали в зрительный нерв. Споткнуться, упасть – такое случалось нередко; что поделаешь, побочный эффект виртуалья.

Большинство игроков всё еще предпочитало ручные консоли: отклик – быстрее, разрешение – ниже. Игроки бродили в одиночку, не отрывая глаз от своих приборов, беспрерывно постукивая кончиками пальцев по экранам, перелистывая страницы. Более продвинутые пользователи начали пользоваться недавно представленными моделями с телекинетическим управлением, где сигнал поступал напрямую в сознание, но основная масса все-таки предпочитала руки и пальцы – безотказный эталон!

Я работала на так называемой мобильной подстанции. После завершения стажировки мне сразу же дали повышение, и я стала старшим координатором по контрактам. Можно подумать, что это крупная руководящая должность, – однако весь штат моей подстанции состоял из одной лишь меня.

Пока я стажировалась в главном городском офисе, все было прекрасно. Ежедневные проблемы компенсировались высокой оплатой и своего рода чувством защищенности. Работа в большом офисе была потрясающим опытом: ощущение собственного превосходства над игроками кружило голову. Головные офисы уделяли особое внимание работе в команде – ложное единение приглушало голос инстинкта самосохранения. Неприметное здание, в котором мы работали, имело множество разных секретных входов – сотрудники приходили и уходили по тщательно спланированным маршрутам. Ну и, конечно же, вооруженная охрана.

Однако две недели назад меня отправили на эту местечковую подстанцию. Своего рода повышение. Город оказался постиндустриальной пустошью, стремительно застраиваемой огромными многоквартирными домами. Отравленные и изъеденные токсинами остатки природы уныло коричневели вокруг. Это временно, сказали менеджеры, но еще до прибытия в это жуткое место я начала догадываться, что меня развели как последнюю лохушку.

Извилистый маршрут за городом был одним из крупнейших реалити-проектов. Никто не хотел отвечать за это место – на таких серьезных маршрутах всегда что-то идет не так. Если нежелательный инцидент случится в черте города, разбираться с этим придется мне.

Заселившись в предоставленную компанией квартиру и освоившись в офисе, я осознала, насколько уязвима, – от моей независимости не осталось и следа. Игроки постоянно критиковали то, как Сеть видела реальность: то слишком мало, то чересчур загромождено, а вообще – подайте-ка что-нибудь новенькое! Им всегда хотелось новизны, словно реальность была чем-то осязаемым и ею можно было управлять, легко изменив к лучшему. И чем больше мы им давали, тем большего они требовали.

Офис находился недалеко от центра, однако кроме массивных замков на дверях, камер и утолщенных оконных стекол не было предусмотрено никаких защитных мер. Здание было безликим – ни логотипов, ни вывесок – тем не менее, каждый игрок знал, что здесь находится. Было достаточно отправить лишь одно сообщение, чтобы сюда ворвалась вооруженная охрана, – но как быстро, можно только догадываться. Короче, случись что – охране понадобится час-два только на то, чтобы до меня добраться.

Я быстро поняла, что уровень испытываемого стресса не зависит от масштабов города – здесь было даже хуже, в этом убогом городишке. Все компенсировалось оплатой. Платили как в головном офисе.

Первый звонок раздался утром, вскоре после того, как я пришла в офис. Лицо звонящего было скрыто – экран показывал лишь расплывчатый силуэт головы и плеч. Меня это встревожило. Интуиция подсказывала, что новости будут не из приятных. Обычные сообщения отправлялись либо в текстовом формате, либо по видеосвязи. Во время работы в головном офисе я узнала, что компания использовала аватары для внутренней связи, только когда была необходима анонимность.

– Все контракты должны быть переведены в режим реального времени. Изменения необходимо сделать немедленно.

Это был мужской голос; скорее всего, он принадлежал кому-то, кого я раньше встречала или по крайней мере с кем работала некоторое время. По невыразительному тону стало понятно: голос синтезирован. Звонящим легко могла оказаться и женщина, скрывающая личность. В механическом голосе, пусть и знакомом мне прежде, было столько властности, что по спине побежали мурашки. Было досадно – зачем они так со мной?

– Все контракты обновлены, – ответила я. – Я разобрала их прошлым вечером, как обычно.

– Это не в счет. Участники решили, что им необходимо расширение условий контракта. Мы снимем ограничения. Выполняйте.

– Напомните мне, – попросила я, потому как со времен стажировки многое позабыла, тем более что тогда я надеялась на скорое увольнение. Раньше мне не приходилось работать с контрактами обмена, но прежде я слышала о них. «Снять ограничения» означало включить свободный режим: игроки (наблюдатели) и участники (главные исполнители) могли взаимодействовать, перемешиваться, меняться местами. Но я не понимала, зачем это нужно.

– Это не важно. Введите код, – произнёс голос.

– Какой код?

Но компьютер уже реагировал на поступающую информацию. Я увидела изменения на экране.

– Это всё? – сказала я, но ссылка уже закрылась. Я знала, что хакеры могли отследить микросигналы, исходившие от источника, по этой причине общение с Сетью иногда происходило в ускоренном режиме. Скорее всего, это была как раз та ситуация.

Я уставилась на свой монитор, вглядываясь в происходящие с молниеносной скоростью изменения и ничегошеньки не понимая. Имена игроков распределялись в четыре колонки так быстро, что их невозможно было прочитать. Это, разумеется, аватары, а не настоящие имена. Многие были отмечены звездочками, подчеркнуты либо выделены цветом. Таким способом Сеть разбила их по группам: аватар одной группы, и другой, и третьей, а за тем уже идут слой за слоем, собираясь в основные ветви. Синдикаты и группы профессиональных игроков, группы по обмену, фанаты с разнообразными увлечениями, тестеры, кредиторы, владельцы, спонсоры, лоббисты.

Расшифровать всю поступавшую на экран информацию мне казалось невозможным. Я не могла прочитать ни строчки – с такой скоростью всё менялось, – сотни тысяч аватаров, а то и миллионы. Появились новые характеристики: пол и возраст, родственные связи с другими игроками и контакты между синдикатами, закодированные уровни коэффициента потребителя в прошлом и настоящем, рейтинг кредитоспособности, история, судебные разбирательства, уровень агрессии, качество игры, заслуги или рекомендации, обвинительные записи и тюремные заключения. Естественно, сведения о финансах превалируют: произведенные оплаты, дополнительные затраты, реальные владения, рекламная презентация.

Всё это мелькало на мониторе – сплошное размазанное пятно. Я отвела глаза после первых же секунд.

Ситуация не имела особой значимости ни для меня, ни для игрового процесса. Единственным образом это отразилось бы на моей работе: пришлось бы выводить обновленные контракты для каждого – но и этот процесс был автоматизирован.

Я бросила взгляд на трансляцию с камер скрытого наблюдения: по улице лениво тянулась обычная толпа игроков. Очевидно, они уже были в курсе, судя по довольным лицам многих. Недобрый знак: это могло привести к повышенной активности. Несколько игроков не смогли удержаться и уставились в камеры. Меня это насторожило.

С какой целью Сети понадобилось так поступать? Каким образом принимались эти решения? Что конкретно привело к таким изменениям в корпоративной политике? В то утро чувство тревоги непрерывно нарастало – казалось, мои проблемы только начинаются. В обеденный перерыв я взяла еду из офисного автомата. Вскоре очередной звонок подтвердил мои опасения.

На сей раз это был иной силуэт, женский, но так же графически стилизован и обезличен. Ее голос снова синтезировали – подозреваю, на самом деле это был мужчина.

– Несколько участников ускользнули от охраны, – вот так, без малейшей преамбулы. – Несколько игроков убиты. Группа сопровождения приостановила трансляцию. Мы полагаем, они тоже сбежали. Или же просто отключили свое снаряжение. В любом случае трансляция прервана. Решите проблему.

– Как?

– Эпизод должен быть снят. Вы знаете, как это сделать. Снаряжение у вас есть.

– Я не знаю… – начала было я, но меня бесцеремонно прервали.

– Вы снимете эпизод.

– Я не знаю как. Почему они сбежали?

– Мы занимаемся этим вопросом. Охрану отправили, группа скоро прибудет в вашу зону активности.

– Где сейчас участники?

– Информации нет. Проверки проводятся в установленном порядке. Снаряжение вас направит. С этим побегом нужно покончить.

Я знала, что «побегом» Сеть называла худший из сценариев. Подобное случалось и раньше, это сопровождалось насилием – участники или игроки нападали на группы, – со смертельным исходом.

– Я здесь одна, без прикрытия.

– У вас для этого есть всё необходимое оборудование, – произнёс электронный женский голос мягким, вкрадчивым и спокойным тоном.

– Что следует предпринять по сценарию?

– Сценария нет. Это свободный режим, все ограничения сняты.

– И что, их нельзя вернуть?

Связь прервалась. Я снова взглянула на видео с камер. В обычный день непрерывный поток игроков тянулся мимо офиса, кое-кто не мог сдержать любопытства: останавливался и пялился сквозь толстые стекла окон. Сейчас же снаружи собралась небольшая группа, выжидающе наблюдающая за выходом.

Я подняла весь электронный архив контрактов. Деньги лились непрерывным потоком: из-за побегов или же из-за их причин и последствий. Для компании, особенно при сложившихся обстоятельствах, когда на горизонте маячили компенсации семьям участников, это был высокий риск, максимальное вложение. Сегодня тратишь – завтра получаешь.

Я подошла к мониторам, хотя обычно их избегала. Десять экранов, по пять в два ряда. Все события, происходившие в онлайне, транслировались и архивировались здесь – не мной и не в этом здании, но отслеживались где-то ещё.

Главным козырем Сети была прямая трансляция: двадцать участников, заранее выбранных по количеству набранных очков, экстремальным психологическим особенностям, социальной несовместимости, отпущены в свободное плавание. За ними следовали съемочные группы, иногда скрытно, чаще навязчиво и бесцеремонно. Студийных ограничений не существовало: они просто уходили в большой мир.

Я с трудом воспринимала реальность – после принятия окончательного решения об уходе, мое сознание в некотором смысле закрылось и едва справлялось с минимумом офисных обязанностей. Я прекрасно знала о протестах против Сети в прессе, обвинениях компании в противозаконных действиях, и мне не хотелось, чтобы после увольнения меня арестовали. Руководство утверждало, что это просто слухи, запущенные конкурентами, но меня это не успокоило.

Я заключала контракты. Я контролировала денежный оборот, все выплаты и большую часть поступлений. Деньги были основой всего предприятия. Большая часть шла участникам, однако имелись и другие статьи расходов. Взятки – так называемое возмещение убытков – исправно платились, но это была лишь малая часть того, что Сеть получала еженедельно. Моя подстанция была лишь одной из десятков в этой стране, а страна – лишь одной из множества охваченных Сетью. Лабиринт из денег, лабиринт богатства. Я не имела дел с отдельными сделками, видела лишь итоги, общую картину. Я соблюдала все правила, не задавала лишних вопросов и не следила за сценариями.

И сейчас мне предстояло решить проблему с беспорядками, обусловленными побегом, в реальности.

Отсутствие четко установленных правил открывало принципалам дорогу к богатству и известности. Позволялось абсолютно всё: свободное перемещение, разговоры и споры на любые темы, кражи, поджоги, внебрачные связи, нападения друг на друга, испражнение, оскорбление, предательство и обман… Секс не сходил с экранов – и игроки, и участники неоднократно заявляли, что это уже приелось, однако рейтинги неуклонно росли. Клевета перестала быть редким явлением. Сеть охотно вступала в судебные тяжбы по каждому делу, где разъяренная жертва набиралась смелости предъявить иск. Иногда компания проигрывала, и тогда выплаты были огромны. Однако с каждой такой разборкой увеличивалось количество зрителей, а значит, и денег. Участники находились под охраной сопровождавшей их группы: все дозволено – ничто не имеет смысла; ничто не скрывается – ничто не останется незамеченным.

Участникам запрещалось убивать, это легко контролировалось выплатой гонораров. Временами уровень ненависти зашкаливал: женщин насиловали (в Сети это называлось «уговорили»), мужчин избивали (сетевое «поспорили»), совершали множество других отвратительных и жестоких поступков (сетевое «предупреждали»). Хотя на убийство никто не шел.

Это представление. Слава, богатство и известность пронизывали каждый момент реальности. Это развлечение. Исполнители проживали свои роли, игроки реагировали на происходящее. Деньги меняли всё. Иногда игрокам разрешалось принимать участие. Жажда денег – всё как всегда.

Всё, что требовалось участникам для получения гонорара – это оставаться на виду у съемочной команды. Шоу. Реальность. Все к этому привыкли. Реальность стала общим состоянием. За пределами реальности – пустота, никто не верил в существование чего-то еще, но с нападением на группу иллюзии закончились.

Я нашла запасное снаряжение спрятанным за укрепленными панелями и сложными замками, после хитрой процедуры снятия кода мне удалось вытащить все части и разложить на скамье.

Этому меня научили. Главной проблемой оказались различные части снаряжения, спроектированные и подогнанные под кого-то гораздо крупнее меня. Я проверила всё по списку, протестировала контактные соединения. Нашла набор батарей с запаской на зарядном блоке, поставила основную на зарядку – лучше перестраховаться.

Я сняла верхнюю одежду, куртку, джинсы и натянула бронированную тунику, укрепленные легинсы и ботинки, пояс для дополнительных приборов, затянула всё как можно туже. Вес шлема неравномерно распределился на голове. Я затянула ремни, но он всё еще свободно болтался – и что я могла поделать? Тяжелое снаряжение, похоже, доставит мне еще немало проблем. В конце концов, я закрепила обе батареи на поясе, подсоединила основную, проверила настройки, защелкнула дополнительную страховку вокруг обеих батарей.

Включила питание. Мониторы и VR-шлем ожили – матрица засияла изображениями с внутренней стороны смотрового щитка. Системы загрузились, схемы прошли диагностику – всё работало исправно. При резких движениях головой изображения становились размытыми и вспыхивали. Чтобы правильно воспринимать реальность, требовалось двигаться размеренно и осторожно.

Плавность в движениях позволяла не привлекать нежелательного внимания.

Изображение на мониторе главного компьютера вспыхнуло оповещением выхода на связь сетевого офиса. Снова искаженный силуэт женщины, на этот раз «она» разговаривала несомненно мужским голосом.

– Вы не исполняете приказ. Вы должны снимать немедленно.

– Я делаю всё, что в моих силах. Снаряжение не моего размера…

– Снимать необходимо сейчас.

– Я и собираюсь, – сказала я.

– Встаньте так, чтобы вас было видно.

Я снова проверила ремень на шлеме, прошлась по всему снаряжению; как мне казалось, всё было на своих местах, и я встала перед камерой.

– Вы в одежде. Вы должны снять всё, что может идентифицировать Сеть.

– На мне только футболка и плавки, больше ничего.

Ответа не последовало, связь прервалась. Экран погас.

Оцепенев от ужаса и неведения, я отперла замки на главных дверях и вышла на улицу. Никогда не чувствовала себя в такой опасности, настолько уязвимой. После кондиционера в офисе воздух снаружи казался удушающим и каким-то прогорклым. Пока я закрывала двери, многие игроки, проходившие мимо, останавливались и смотрели на меня.

Я быстро повернулась к ним спиной, но их реакцию можно было отследить на одном из дисплеев интерфейса.

Вновь развернувшись, я показала свое снаряжение во всем его великолепии. Это произвело впечатление; тем не менее, ужаснувшись, они отпрянули, вновь уставившись на цифровые дисплеи. Люди в VR-шлемах отшатнулись, словно испуганные лошади.

Двое или трое игроков не сдвинулись с места, сжимая консоли в попытке выстрелить в меня, но это была заведомо плохая затея. Почему всегда находятся такие вот придурки, считающие себя ловкачами? Снаряжение в момент вбирает в себя излучаемую энергию выстрела и возвращает ее обратно, выводя из строя консоль. Наиболее опытные игроки носили с собой запасные консоли или даже приборы-заглушки, но так или иначе, подобного рода нейтрализация работала исправно.

Эти идиоты отпрыгнули назад, их руки и запястья вспыхнули от разрушающих зарядов. Один упал на землю, другие кое-как отползли в сторону, сгорбившись в пронзительной агонии. Сожженные консоли валялись на дороге, экраны искрились и дымили.

Я двинулась дальше, игнорируя игроков вокруг, по крайней мере, старательно делала вид, что мне до них нет дела. Конечно, это давалось непросто – многие шли рядом, забегали вперед.

На внутренних дисплеях шлема отображалась информация со спутника о моем местонахождении. Координаты перенеслись на одну из сторон шлема, появилось призрачное изображение улицы. На главном экране предстала картина полного разрушения – видимо, это была старая часть города, о которой я не знала. Мы находились всего в двухстах или трехстах метрах от офиса, но я продолжала торопливо шагать в противоположном направлении, опустив голову. Место показалось мне незнакомым. Рассмотреть его как следует не удавалось: отвлекали цифровые датчики. Я оступилась, потеряв равновесие, – смотреть на реальный окружающий мир было бы привычнее.

Игроки не отставали. Я слышала их, чувствовала их присутствие спиной, аппаратура обозначала их местоположение. Количество людей передавалось на экран, толпа постепенно увеличивалась в размерах – медленно, но неуклонно. Я, сама того не желая, оказалась во главе целой массы игроков. Толпа, будто магнит, притягивает к себе, она становится самостоятельным организмом, приобретая коллективный разум.

Дисплеи высвечивались со всех сторон. Эта толпа была подсоединена.

Я очутилась на главной улице города с ее необъятными стройками; подъемные краны возвышались над новыми многоквартирными гробами. Пыль мело по неровной поверхности дороги. Громады механизмов монотонно стучали за стенами. Высоко над головой палило солнце, металлические части снаряжения нагрелись и обжигали мою незащищенную кожу.

Пройдя через строительные площадки, мы оказались на улице, облепленной с обеих сторон маленькими старыми зданиями. Зрительное программное обеспечение обозначило большую часть этой местности как необитаемую территорию. Я наклонила голову, пытаясь осмотреться вокруг через щиток, не используя монитор, в глаза бросилось множество заброшенных зданий. Дверные проемы без малейшего признака самих дверей, заколоченные окна, провисшие или зияющие безобразными провалами крыши.

Люди, вернее, сообщества игроков или принципалов, в наши дни не жили раздельно. Коллективное жилье стало широко распространенным явлением: легко формировались и реформировались общественные связи, изучались и укреплялись бытовые и сексуальные предпочтения и особенности поведения. Таким стало современное человечество. Команды и синдикаты образовывали неразрывные связи, привлекающие интерес инвесторов. Я сама жила так до того, как имела неосторожность устроиться на эту работу, и сейчас мне не терпелось вернуться к прежнему образу жизни. Не хватало самого процесса игры, азарта, ощущения постоянного контакта и удовольствия.

Чувство ненужности, социальной отверженности непрерывно нарастало с первых дней моей работы в Сети. Я оказалась по другую сторону баррикад.

Неприятное, пугающее ощущение не покидало меня на этой старой полуразрушенной улице. Тепловые датчики обнаружили присутствие людей в парочке мест. Сигнала о том, что они представляют какой-либо интерес, не поступило, и я двинулась дальше. Кажется, это были не-игроки, потерянные люди, шатающиеся там и тут в поисках убежища, влачащие трагичное и бессмысленное существование. Я знала: вряд ли им позволят остаться в этих зданиях надолго. Почти все развалины принадлежали различным конкурирующим группировкам: они служили местами сходок, где время от времени втайне встречались принципалы, игроки с глазу на глаз обсуждали стратегию игры, а картели планировали самые невероятные ставки. Эти места регулярно осматривались, и непрошеные гости выдворялись, особенно если где-нибудь поблизости намечался эпизод.

Я ненавидела Сеть, что платила мне деньги, за ее безжалостную природу: один лишь барыш имел для нее значение.

После десяти минут неспешной ходьбы с моими незваными преследователями, количество которых уже, должно быть, перевалило за сотню, я заметила впереди такую же группу игроков. Они столпились вокруг чего-то; с такого расстояния я не могла как следует рассмотреть это, и потому подключила датчики. На главном дисплее высветилось «100 %», и я поняла, что объект моих поисков обнаружен.

В дальней области присутствовали еще следы некой органической среды – неактивной; отображаемый на экране процент был заметно ниже. По мере приближения к этой зоне процент медленно увеличивался. Место явно стоило осмотреть. Я должна быть готова щелкнуть затвором. Только бы добраться вовремя. Мое снаряжение издавало басовитое гудение. Я чувствовала, как нагреваются пристегнутые к поясу батареи, обливаясь потом под палящим зноем и тяжестью защитного костюма. Толпа зашумела. Я с трудом различала отдельные голоса – игроки одинаково реагировали на эти же данные. Основная информация, которую получали игроки, выводилась через меня.

Датчик интерфейса, считывающий намерения и мотивы игроков, обычно мягкого, бледно-желтого цвета, иногда с двумя-тремя красными огоньками. Сейчас же он пестрел смесью страха, любопытства, отвращения и, конечно, взволнованного предвосхищения. Игроки рвались вперед, не желая подстраиваться под мой размеренный шаг, грубо толкаясь и стремясь опередить друг друга.

Большинство держались на некотором расстоянии. Они были повсюду – кое-кто совсем близко, – но не вмешивались в процесс. Они мечтали о том, чтобы попасть на экраны, отщелкать сцену, завершить ее, двинуться дальше, закончить эпизод.

Игроки вырвались вперед, разделившись на две группы – индивиды, действующие заодно, словно стая жадных скворцов. Экраны, зажатые в потных ладонях, мерцали в унисон. Впереди было чисто. Мои линзы автоматически увеличились: интерфейс подсказывал мне идти дальше. В тот же момент сработали стабилизирующие гироскопы и сервоприводы, смещая баланс снаряжения таким образом, что оно стало ощутимо легче. Я почувствовала, что таким образом аппаратура словно бы подталкивает меня вперед.

Это было человеческое тело. Сначала изображение было нечетким, и не позволяло разглядеть, мужчина передо мной или женщина. Тело лежало плашмя, лицом вниз; безобразно скорченное, с выгнутой аркой спиной, оно всё еще каким-то непостижимым образом держалось на коленях, словно отбивало поклон некоему божеству, распластав длинные волосы по каменистой почве. Оно было обнажено. Датчики проводили анализ данных с характеристиками органической материи – я же через щиток смотрела на голые ягодицы, гротескно выпирающие под неестественным углом, на вжатую в грязь голову. Толпа всё продолжала разделяться, позволяя мне действовать дальше в одиночку и сконцентрироваться на щелчках. Я медленно выступила вперед, оборудование стабилизировалось, измеряя реакции игроков. Толпа постепенно рассеивалась. Игроки стояли со своими консолями, уставившись на экраны, наблюдая за реалити-шоу собственными глазами.

Кончики их пальцев ударяли по экранам.

Подойдя ближе, я поняла, что тело принадлежало мужчине. Еще чуть-чуть, почти вплотную, – и мои линзы начали калибровку. Картинка не изменилась, но цвета стали более насыщенными и естественными, резкость сохранялась на прежнем высоком уровне. По всей спине и на шее мужчины виднелись глубокие порезы, одна рука оторвана или отрезана. Темная дыра в просвете подмышки приводила в ужас, но конечность, мертвенно-бледная конечность, валявшаяся на пыльной дороге в нескольких метрах, выглядела еще ужасней. Пальцы сжались в кулак.

Я больше не управляла снаряжением – система взяла всё под свой контроль, датчики почуяли запах крови, присутствие человеческой плоти, обнаженную кожу. Вес костюма снова уменьшился – противовес и гидроприводы, удерживающие датчики, пришли в боевую готовность, словно ожили, контролируя не только поступающие изображения, но и мои движения. Громоздкое оборудование не казалось больше проблемой – в любой миг я могла взлететь, броситься вперед.

Оборудование сместилось на сторону, опустив вниз линзы, изучающе уставившись на интимные части мужских останков. Я более ничего не контролировала, позволив искусственному интеллекту выполнять свои задачи.

По мере того, как проходил детальный осмотр трупа, толпа, склонив головы, погружалась в происходящее на экранах. Многие пролистывали изображения: увеличивая, переворачивая, изменяя насыщенность цвета. Пальцы безостановочно стучали по сенсорам.

Некоторые из игроков смеялись – рассылали сообщения, пересылали изображения. Команды выстроились в линию, перебрасываясь карикатурками, мгновенно генерируемыми из отправляемых мною кадров.

Цифровые передатчики моего интерфейса сохраняли стабильность, но я могла смотреть на экраны игроков, стоявших рядом: там проносились мириады скользящих, увеличивающихся, перелистываемых картинок. Вокруг нарастал электронный шум: гудки, вздохи и оповещения роились вокруг, словно туча невидимых мух. Один мужчина рядом приблизил анимированное изображение трупа; ему удалось поднять тело: оно зашагало нетвердой походкой, маша́ оставшейся рукой, свесив голову набок, – гротескная картинка, пародия на жизнь. Я увидела, что и саму оторванную руку анимировали. Она поднялась с виртуальной земли и, преодолев разделяющее их пространство, самопроизвольно прилепилась к барахтающемуся телу.

Отвернувшись, я шагнула по направлению к трупу, находившемуся в метре или двух от меня. Это был сигнал датчикам о логическом завершении задачи.

Толпа мгновенно оценила ситуацию и раздалась в стороны, освободив место для действия. Они знали, что я намеревалась сделать. Я приблизилась к телу на безопасное, по данным системы, расстояние.

Основная масса людей колыхалась за моей спиной. Через мгновение тело было дематериализовано одним моим залпом. Я ощутила толчок в момент взрыва, но сервоприводы защитили от ударной волны.

Потоки крови, кусочки плоти и мелкие осколки костей обрушились сверху. Игроки закрывали телами мониторы, торопливо протирали зеркальную поверхность своей одеждой. Фильтры защищали меня от вони, бронежилет – от разлетевшихся шматов мяса. Автоматические дворники протерли забрало и линзы.

Мы отправились дальше по следу. Другие тела на нашем пути оказались женскими, на сей раз в одежде, но сильно израненными. Глубокие продольные разрезы и темные кровоподтеки – печальные украшения мертвецов. Как и раньше, сработала гиросистема, создавшая устойчивую платформу для выстрелов.

– Слишком медленно! Уничтожайте! – раздались слова в наушниках. Я поняла: за мной наблюдают.

– Игроки дышат мне в затылок, – ответила я. – Не могу…

– Избавьтесь от улик.

Я размахивала руками, пытаясь предупредить игроков, стоящих рядом с телами женщин, но они не отрывались от цифровых экранов. Как только месиво человеческих останков взорвалось двумя огненными шарами, разлетевшись кровавыми ошметками в разные стороны, я двинулась дальше. Кровь, кровь, кровь и кости. Игроки, державшиеся поблизости тоже были с ног до головы залиты кровью, но целы. Двойная ударная волна отшвырнула многих на землю. Однако те, кто, несмотря на мой призыв, остались рядом с телами…

Ужасные раны от взрыва, многочисленные смерти. Это сделало меня в их глазах настоящим врагом. Мое положение ухудшилось, но и укрепилось. Теперь я была больше, чем мишень, чем угроза – больше ненависти, больше страха.

Некоторые игроки подбирали консоли, оброненные пострадавшими от удара. Те, что в рабочем состоянии, оставляли себе. Новые устройства беспрерывно синхронизировались со старыми. Реальность удваивалась и утраивалась.

Мы шли и шли вперед.

И вскоре обнаружили сбежавшую группу. Их свалили в кучу на окраине, напротив одного из старых зданий. Их было шестеро: две женщины и четверо мужчин. Сначала с них сорвали защитное снаряжение и шлемы, а затем расправились с поистине нечеловеческой жестокостью. Раны приводили в оцепенение, реальной картине я предпочла осмотр через интерфейс. Сколько же участников их пытали? Почему у команды не было охраны? Сложно даже представить, что произошло на самом деле.

Стоило мельком взглянуть на трупы без VR-шлема – и дыхание пресеклось от ужаса. На цифровых экранах кошмар увеличен многократно: краски режут глаз, реки крови, множество мечей и клинков, дубинок рассыпано вокруг тел. Реальность отвратительно исказилась, но оттого стала словно бы менее реальной, более захватывающей и более приемлемой для игроков.

Как только вокруг замелькала мешанина картинок, игроков стало невозможно оторвать от экрана: загружаемые изображения дышали омерзительной псевдожизнью, то, что могло бы показаться нереальным, становилось еще менее правдоподобным, трупы оживали. Игроки издавали отрывистые звуки животного возбуждения, вызывавшие у меня отвращение.

Уничтожать тела сотрудников было нецелесообразно, поэтому я ввела координаты места, где они лежали. Существовал специальный отряд, который устранял последствия подобной активности. К моему удивлению, один из мониторов интерфейса подтвердил имена, аватары и фотографии личностей группы. Я быстро пролистала краткие биографии.

Если Сеть уже владела информацией, зачем было отправлять на их поиски меня?

Поведение игроков меня откровенно пугало. Они столпились возле ужасающей сцены смерти, проталкиваясь вперед с консолями, передавая их из рук в руки. Я успела подсмотреть, что они там просматривали: кадры жестокого и извращенного насилия пролистывались вновь и вновь, перезапускались, редактировались – фантазия ублюдков поистине неистощима. Я с трудом сдержала снаряжение и заставила себя пойти прочь. На долю мгновения толпа осталась позади.

– Следов более нет, – сказала я. – Завершаю.

– Нет, продолжаете, – раздался голос в моей голове. – Эпизод необходимо завершить.

– Я закончила. Группа найдена. Я сворачиваюсь.

– Вы продолжите.

– Тогда дайте указания, – ответила я. – Что необходимо найти?

Ответа не последовало.

Я продолжала идти вперед, снаряжение стабилизировалось, но прежняя тяжесть вернулась. Чувство ужаса во мне всё нарастало. Я понимала, что игроки снова следовали за мной – как будто знали, как должен завершиться эпизод. У многих одежда и кожа были запятнаны кровью, волосы слиплись. Но они не обращали внимания на такие мелочи, продолжая смотреть в свои экраны и привычно спотыкаться.

Они шли рядом со мной, позади меня, вокруг меня – моя личная группа преследователей. Хоть небо и было ясным, повсюду сверкали и вспыхивали экраны – еще одно напоминание о разнице между реальностью и реалити. Игроки жаждали завершения эпизода – ведь его необходимо завершить. Прежде я тоже играла, поэтому хорошо понимала их. Где-то впереди ожидало решение. Я понятия не имела, что именно искать и как поступить, когда найду его, но мною помыкали. Моя Сеть поведет меня.

Теперь я сама шоу, центр событий. Это стало главной целью – щелкнуть затвором и завершить эпизод.

Пусть так, но оставались разумные сомнения. Основная задача ясна: узнать, кто или что явилось причиной жестоких смертей, и я, медленно бредущая через заброшенную часть города, едва ли могла определять направление для игроков. Они шли за мной, свято веря в мою осведомленность. Они доверяли мне, потому что я могла привести их к решению.

Единственное, чем обладала я, а они нет – это информацией в наушниках. Большая часть выходных данных была переведена в режим ожидания, мерцающая последовательность цифр проносилась по экрану слишком быстро, потому не имела смысла. Я предположила, что Сеть пересчитывала или оценивала количество игроков. Они отслеживали связь между игроками, мешаниной изображений, анимациями, бесконечными закодированными комментариями, сообщениями, гифками[46], обменами, ставками. Всё фиксировалось: открыто для анализа, сохранено на будущее, – рыночное исследование для потенциального отступления.

Один из мониторов интерфейса в дальнем углу шлема выводил картинки, созданные игроками. Они так быстро мелькали передо мной, что воспринимать их было невозможно, и я даже не пыталась. Мелькали и цифры – из-за моих щелчков просматривалось и создавалось более трех сотен потоковых видео и изображений, даже когда вся толпа тащилась по выжженной, умирающей земле.

Судя по цифрам, эпизод еще не завершился.

Я споткнулась о бетонную глыбу, выступающую из сорняков. Оступившись, начала падать вперед, но противовес и гиросистема молниеносно среагировали, удерживая устойчивое положение, пока я не восстановила равновесие. Поступающие изображения остались неизменными.

Я попыталась использовать прямую ссылку, чтобы восстановить контакт с Сетью, – мне вовсе не хотелось длить эту пытку, идя на безрассудный риск, если всё, что необходимо было щелкнуть, я уже щелкнула. Сеть не отвечала. Я услышала лишь шипение – белый шум, отдающийся в наушниках.

Коллективный разум, загадочным образом управляющий толпой, – что не так удивительно в наш цифровой век – заставил игроков остановиться. Это был первый признак моего приближения к очередной цели. В тот же миг интерфейс изменил фокус и яркость – цель анализировалась. Кто-то или что-то было впереди.

Я была уже совсем на грани. Работала без данных и поддержки. Абсолютно одна, едва понимая, что происходит – ни о каком контроле над ситуацией, естественно, не могло быть и речи. Всё, что у меня имелось, – поступающие данные, своего рода гарантия защиты. У меня было преимущество, по крайней мере, пока игроки верили в существование информации, дающей мне его.

Я надеялась, что так оно и было. И продолжала так думать.

Загрузилось очередное изображение: где-то впереди еще одно тело, распластавшееся по земле. Я увеличила картинку, настроила разрешение, излучив столько электронного шума, сколько могла. Толпа зашумела – они оценили попытку поймать более четкое изображение. Просмотрев экраны реального времени, я не увидела никаких признаков тела, но оно точно там находилось. Где-то в двухстах метрах от меня, вполне вероятно, частично скрытое за неровной поверхностью.

Снова появилась картинка. Тело молодой женщины. Она лежала на спине с раскинутыми ногами и руками, голова закинута назад, словно она была расслаблена и отдыхала. Совсем голая. Я боялась смотреть на ее раны.

Среагировал сервопривод – тяжелое снаряжение восстанавливало баланс, равновесие, создающее иллюзию сравнительной невесомости. Изображения приобрели резкость и насыщенные цвета.

Всё вело к телу. Баланс восстановлен, толпа ждет. Игроки реагировали на посылаемые мной изображения.

Некоторые сидели на земле, другие стояли группами. Абсолютно все – каждый, кого я могла видеть своими глазами или на экране интерфейса, – склонились к своим консолям. Поблескивали зеленые, красные и голубые светодиоды их наушников. Некоторые из игроков в VR-шлемах запрокидывали голову вверх, будто изучая небо, но это лишь для облегчения веса прибора. Уже первые анимации и смешных картинок полетели во все концы – я услышала звуки удовлетворения, веселья, предвкушения.

Лежащая передо мной на земле женщина неожиданно приподнялась, опираясь на локти. Она вела себя так, как будто ее тело не было изранено. Женщина что-то проговорила, но я находилась слишком далеко, а беспрестанный электронный шум вокруг меня искажал ее голос.

Система направила меня к ней. Многие из толпы остались на месте, предпочитая наблюдать за дальнейшими событиями со своих приборов. Возможно, они переживали, что я уничтожу ее с особой жестокостью? Те, кто следовал за толпой, присоединялись к другим, образовав сидящую банду. За спиной сверкали цифровые экраны. Головы опущены вниз, VR-шлемы слепо уставлены в небо.

Как только я приблизилась, женщина поднялась. Она распахнула руки, как будто демонстрируя свою уязвимость, безоружность, беззащитность, отсутствие поддержки. Она стояла посреди камней и сорняков, длинных, желтых, обвивающих ее голые ноги.

– Эй, вы! – закричала она. – Я спрашиваю, кто вы такие?

Мне пришлось подождать завершения диагностики. Пока завершались процессы, я отвернулась от электронных экранов и посмотрела через видовой щиток. Меня осенило: я ее знаю, ну, или по меньшей мере, помню, кто она такая. Она была одной из известных участниц. Частая гостья всяких реалити-шоу, звезда разных каналов, имела свой фан-клуб. Пресса бесконечно гонялась за ней, неустанно выпуская всё новые статьи. Ее жизнь за пределами реалити постоянно оценивалась, подвергалась вторжениям и оценкам, критики со стороны СМИ. Бесконечно обсуждали, что она ела, где была, что одевала или покупала.

Пока я судорожно пыталась вспомнить о ней больше информации, диагностика завершилась. Доступ к настоящему имени оказался ограничен, но всплыл текущий аватар: Catt@the@Great. Огромное количество дочерних компаний, ассоциаций участников и связанных групп в подписчиках – базы фанатов, – но здесь она была одна.

Разница между ее цифровым изображением и настоящим казалась разительной. Невероятно худое тело, как и лицо. Растрепанные волосы. Кровь и грязь стекали по голым ногам.

– Повернись на триста шестьдесят градусов с поднятыми руками! – прокричала я в усилитель.

– Сначала я хочу знать, кто вы.

– Меня послали. Ты убила тех участников?

– Возможно. Скольких нашли?

– Шестерых из сетевой группы.

– Всё верно, шестеро.

– Я пришла убить тебя. Конец эпизода.

Я пододвинула щиток к лицу – постоянное мерцание изображений и звуков безумно отвлекали. Я увидела ее более четко, без прикрас – молодая, спокойная с виду, но тощая как жердь. Она повернулась в мою сторону.

– Стой, где стоишь! – закричала я, используя акустику и, как могла, повысив голос.

– Хорошо.

Она наклонилась на одну сторону, захватила горсть длинной травы и выдернула из земли. Держа траву в одной руке, грациозно встала передо мной. Затем снова пошла в моем направлении.

– Как ты их убила?

Я знала: это транслировалось и записывалось Сетью. Шум консолей перебивал остальные сигналы. Я обернулась. Ни один из игроков не смотрел в мою сторону. Все с неистовой энергией погрузились в свои портативные компьютеры, пользователи VR-шлемов медленно покачивали обернутыми головами из стороны в сторону.

– Они выдают оружие. Пользоваться им запрещено, но у меня другие правила. Всё кончено, хватит.

– Хватит чего?

– Всего этого, всей этой дряни. Реальность, вот что вы называете реальностью! То, что они считают реальностью! Для меня всё кончено. Мне всё равно. Если вы здесь, чтобы арестовать меня – давайте.

– Я здесь не для этого, – сказала я, мой голос отозвался эхом в наушниках. – Я здесь, чтобы щелкнуть тебя. Покажи мне, где оружие. И не подходи ближе.

Она снова развела руки в стороны и подошла к толпе.

– У меня его больше нет. Я не знаю, где оно. Мой контракт позволяет…

– Я всё знаю о контракте, – перебила ее я. – Он не дает тебе права убивать. Зачем ты так поступила с экипажем? Они бы не тронули тебя.

– Они собирались меня прикончить, как и ты. Сейчас мне лучше. Мне нужно лишь то, что мне причитается, после этого я не причиню вреда.

– Ты не можешь так поступать.

– Мне всё равно, всё равно. Платите.

Она снова опустилась на землю одним резким движением, подогнув под себя ноги. Несмотря на напряжение в голосе, это получилось сделать одним расслабленным и грациозным полуповоротом. Как только высокая трава подогнулась под ней, игроки загудели. Ни один из них не двинулся с места. Она повернулась ко мне спиной, загребая траву ногами. В глаза бросилось ее эктоморфное тело: ноги-спички, впалая грудь, костлявые бугорки позвоночника.

Я пришла в замешательство – что же делать? Ее жестокость была объяснима – но сейчас она была голая, беззащитная, мирная и безобидная. Толпа молчала в ожидании дальнейших действий. Мне хотелось всё закончить, я знала, что рано или поздно это придется сделать. К тому же Сеть каким-то образом отслеживала любое мое движение и жест, каждое принятое решение. У меня не было выбора – только играть по их правилам. Тупик.

Мы обе оказались на грани, обе отказываясь принять всё, что произошло раньше. Ей было всё равно. И мне тоже.

В какой-то момент я отвернулась, сделав шаг назад, но в ту же секунду ощутила полный вес сервопривода и балансирующего механизма. Снаряжение не позволило двинуться с места.

– Мне пришлось пойти на это, – сказала я, позволяя бронекостюму удерживать меня.

– По крайней мере, скажите мне свое имя, леди. Хотелось бы знать, кто меня снимет, – ответила она.

– Я координатор, для этого имени не нужно.

– Тогда ваш аватар?

– У меня его нет. Твой – Кэт.

– Да, это я. Была. Это тоже в прошлом. Нет ничего настоящего, реальности нет. Это то, что они сделали с нами. – Она наклонилась, уставившись на меня. – Почему вы не снимете снаряжение? Дайте мне посмотреть на вас.

Полнейшая тишина разрывала арену на заросшей пустоши. Даже игроки сохраняли молчание. Солнце палило еще сильнее, обрушивая зной с небес. Теплый воздух, пойманный высокой травой, поднимался вверх вокруг моей талии. Пот катился по спине, заливал лицо. Мои руки в перчатках заскользили в попытке нащупать контрольные кнопки.

– Откуда она знает, что вы женщина? – раздался сетевой голос. – Вы ей сказали?

– Знаете же, что нет.

– Застрелите ее сейчас же.

Линия снова оборвалась стационарным шумом.

Я отвернулась от мониторов интерфейса, посмотрела на женщину через монитор.

– Мне придется тебя снять. Другого выхода нет. Встань так, чтобы я тебя видела.

– А что, если не встану? Я бы могла уйти. Я никогда не вернусь. Если они вернут мне деньги, я…

– Тогда мне придется выстрелить тебе в спину.

– Поступайте, как считаете нужным. – Она снова поднялась на ноги, но в этот раз ее движения были уже не такими мягкими. Я увидела глубокую рану по всей стороне бедра на одной из худых ног. Она тихо добавила: – Ничего уже не имеет значения.

– Жизнь имеет, – произнесла я. – Не разбрасывайся ею.

– Это не жизнь. Это реалити. Застрели меня!

Толпа неожиданно ожила, глубокий, низкий и счастливый вздох извергся из бесчисленных глоток. Повернувшиеся в мою сторону экраны консолей на миг ослепили.

Я щелкнула затвором, и взрыв разорвал ее на части, подбросив в воздух месиво разорванной плоти, пламени, жара, белого пара с клубом огня.

С неба обрушились потоки крови.

Толпа ликовала. Электронный шум сотен активных игровых консолей ворвался в наушники, превращая отталкивающий новый звук в беззвучное шипение. Как только останки женского тела, волна крови и разорванной плоти покрыли землю, ближайшие к ним игроки повыдирали из ушей наушники и затрясли головами, расправляя волосы. Они оглядывались вокруг, вертели головами во все стороны, отбросив мониторы и шлемы. Большинство ухмылялись или заливались смехом. Щелчок снял напряжение. Они смотрели друг на друга с узнаваемым чувством триумфа.

Толпа начала расходиться, потеряв интерес к созданной мною сцене. Кровавые ручейки, крошечные куски плоти и костей стекали по оболочке защитного снаряжения.

Я сорвала шлем и отшвырнула его в сторону. Ослабила сервоприводный механизм на спине, и он упал позади, грохнувшись с шумом на клочок камней и гальки. Перчатки, ботинки, щитки для ног, туника, которая защищала мою грудь, толстый пояс для переноски батарей – скинула всё. Вскоре я осталась без защиты, только в рубашке и плавках. Без обуви, с непокрытой головой, открытая для обжигающего солнца.

Я пошла прочь от места завершения эпизода, большая часть толпы плелась впереди меня. Они шли расслабленно, смакуя увиденное. Я шагала по растрескавшейся земле так быстро, насколько позволяли босые ноги, желая лишь одного – вернуться в безопасное здание компании. Вскоре я догнала отставших от расходившейся толпы.

Некоторые уже снова водили пальцами по экранам, без сомнения, в поисках нового ощущения реальности.

Как только я попала в их поле зрения, куча сообщений посыпалась во все концы. За мной наблюдали, меня узнавали, я была беззащитна. Страх сковал меня, страх толпы.

Однако они расступились, позволив мне пройти. Никто не тронул, не заговорил, не бросил угрозу. Лишь у меня одной не было портативного устройства – это заметили. Когда я пересекла черту города, оставив позади старую улицу с заброшенными зданиями, подул легкий ветерок. Его невесомое дыхание слегка охлаждало палящий зной солнца, обдувая лицо, ноги и руки, задирая мою легкую рубашку. Шагая, я внимательно осматривалась вокруг, разглядывала старые и новые здания. Всё это я видела в первый раз с тех пор, как приехала в это место. Слышала запахи, неизмененные и неискаженные звуки настоящего мира.

Когда я подошла к офисному зданию, толпа уже рассеялась. Я поняла, что осталась в абсолютном, блаженнейшем одиночестве…

Об авторах

Рассказы ДЕЗИРИНЫ БОСКОВИЧ были опубликованы в журналах Clarkesworld, Lightspeed, Nightmare, F & SF, Kaleidotrope, PodCastle, The Drabblecast и антологиях, таких как The Tripocalch Apocalypse, Tomth’s Cthulhu и What # @ &% Is That. Ее дебютную повесть «Никогда. Сейчас. Всегда» недавно выпустило издательство Broken Eye Books. Она также является редактором журнала It Came From the North: An Anthology of Finnish Speculative Fiction (издательство Cheeky Frawg, 2013) и в соавторстве с Джеффом Вандермеером выпустила руководство «The Steampunk User’s Manual» (издательство Abrams Image, 2014). Ее следующий проект – это сотрудничество с Джейсоном Хеллером. Книга «Starships & Sorcerers: A Secret History of Science Fiction» готовится к публикации в Abrams Image. Найти Дезирину в Интернете можно на www.desirinaboskovich.com.

Карьера писателя ЭНН ЧАРНОК началась со времен ее работы журналистом. Ее статьи появились в The Guardian и New Scientist. В 2013 году ее дебютный роман «A Calculated Life» вошел в список претендентов на премию Филиппа К. Дика и премию «Китчис» в номинации «Золотое щупальце». В своем последнем романе «Dreams Before the Start of Time», действие которого разворачивается в ближайшем будущем, она придумывает непредвиденные последствия, когда репродуктология, казалось бы, изучена вдоль и поперек. Энн является временным репортером на вручении премии Артура Кларка, работающим с участницами «The Ada Lovelace Day».

Рассказы МАЛКОЛЬМА ДЕВЛИНА появились в журналах Interzone, Black Static и Shadows and Tall Trees. Его сборник «You Will Grow Into Them» публикуется издательством Unsung Stories.

ЙЕН ХОКИНГ пишет научную фантастику еще со школьной скамьи. Его первый роман «Дежавю» стал бестселлером, и на протяжении многих лет издается в различных небольших издательствах. Когда он не пишет, он либо сбегает со своего дома в Кентербери, либо возвращается в него.

ДЭЙВ ХАТЧИНСОН родился в Шеффилде в 1960 году и преподавал американистику в Ноттингемском университете, прежде чем перейти в журналистику. Он является автором шести сборников рассказов и четырех романов. В 2010 году его повесть «The Push» вышла в финал премии Британской ассоциации научной фантастики (БАНФ), а его романы «Европа осенью» и «Европа в полночь» были номинированы на эту же премию, а также на премии Артура Кларка и Джона Кэмпбелла в 2015-м и 2016 годах. В 2016-м «Европа в полночь» также вошел в список претендентов на премию «Китчис». В 2017 году его последний роман «Европа зимой» был удостоен премии БАНФ. Писатель живет в Северном Лондоне.

КАССАНДРА ХОУ пишет ужасы, пресс-релизы, видеоигры, статьи о видеоиграх и настольные RPG. Все эти элементы нельзя назвать не связанными. Ее работы можно найти в профессиональных литературных журналах, таких как Clarkesworld, Fireside Fiction, Uncanny и Shimmer. Первая оригинальная повесть Кассандры, «Hammers on Bone», появилась в октябре 2016 года в журнале Tor.com. К ее легкому удивлению, людям она, похоже, понравилась. Периодически она занимается в зале муай-тай, нанося удары по людям и «лапам».

ОЛИВЕР ЛАНГМИД родился в Эдинбурге и живет в Глазго. Он имеет степень бакалавра в области права и диплом магистра литературоведения с отличием в области письменной практики и исследований. В настоящее время он работает над получением степени магистра в жанре фэнтези. Его первая книга «Dark Star» вошла в список лучших книг 2015 года по версии The Guardian, а вторая, «Metronome», была издана в январе 2017 года.

КУРЦИЯ НЬЮЛЭНД – автор семи художественных произведений, включая его дебютное – «The Scolar». Его последний роман «The Gospel According to Cane» был опубликован в 2013 году и выбран Cowboy Films. Автор был номинирован на Дублинскую литературную премию, премию Франка О’Коннера, премию Ассоциации писателей-криминалистов в номинации «Библиотечный кинжал», премии Hurston / Wright Legacy Award и Theatre 503 за достижения в драматургии, а также на множество других. Его рассказы появились во многих антологиях и транслировались на станции BBC Radio 4. В 2016 году он был удостоен премии Tayner Barbers за написание научной фантастики и премии Roland Rees Busary за драматургию. Рассказ «Percepi» входит в его готовящийся к публикации сборник научной фантастики «Cosmogramma».

ДЖЕФФ НУН родился в Манчестере, Англия, в 1957 году. Он увлекался изобразительным искусством и драмой и активно выступал на сцене в стиле пост-панк, после чего стал драматургом, а затем романистом. Из-под его пера вышли романы «Вирт» (лауреат премии Артура Кларка), «Пыльца», «Автоматическая Алиса», «Нимформация», «Иглой по винилу», «Кобралингус», «Брошенные машины», «Канал Кожа», «Маппалухо» (в соавторстве со Стивом Бирдом) и сборник рассказов под названием «Пиксельный сок». Он также был удостоен премии Джона У. Кэмпбелла. Его литературная страница в «Твиттере», @echovirus12, – это долгосрочный онлайн-эксперимент совместной работы. Его последний роман, «Человек из тени», выпустило издательство Angry Robot Books.

ИРЕНОСЕН ОКОДЖИ является писателем и менеджером арт-проектов. Ее дебютный роман «Butterfly Fish» удостоился премии Бетти Траск и вышел в финал премии «Первая книга» в Эдинбурге. Газеты The Observer, The Guardian, канал BBC и интернет-издание Huffington Post выделяли ее работу среди других публикаций. Ее рассказы были опубликованы за рубежом. Она была представлена на Лондонском фестивале рассказов имени Бена Окри как динамически развивающийся писательский талант, а журнал Evening Standard Magazine назвал ее одним из лучших новых и перспективных авторов Лондона. Ее сборник рассказов «Speak Gigantular», изданный Jacaranda Books, был в списке номинантов на премии Edgehill Short Story Prize, Jhalak Prize, The Saboteur Awards и премию Ширли Джексон. www.irenosenokojie.com

ДЖЕЙМС СМАЙТ – британский писатель. Он написал восемь романов; «The Machine», роман о памяти и ПТСР, а также научно-фантастический роман «Way Down Dark» были номинированы на премию Артура Кларка. Он также недавно придумал и написал сценарий телевизионного сериала, который вскоре выйдет на экраны, создал сценарий фильма для компании Sony и только что закончил свой новый роман об искусственном интеллекте и жизни после смерти – «I Still Dream».

Э. ДЖ. СВИФТ является автором трилогии «The Osiris Project» (романы «Osiris», «Cataveiro» и «Tamaruq»), серии научной фантастики, действия которой разыгрываются в мире, радикально поменявшемся из-за изменений климата. Ее рассказы были номинированы на премию Sunday Times EFG Short Story Award («The Spiders of Stockholm») и премию БАНФ («Saga’s Children») и появились во множестве публикаций от Solaris, Salt Publishing, NewCon Press и Jurassic London. Свифт также внесла вклад в «Strata» – интерактивный цифровой проект компании Penguin Random House. В 2018 году издательство Solaris выпустит ее новый роман «Paris Adrift».

ЛЕВИ ТИДХАР – автор книг «Osama», «The Violent Century», «A Man Lies Dreaming», «Central Station» и многих других романов, повестей и рассказов. Он является лауреатом Всемирной и Британской премий фэнтези, премий БАНФ, Apple Freedom Uncovered, Джона У. Кэмпбелла и других.

Рассказы АЛИИ УАЙТЛИ были опубликованы во многих изданиях, включая The Guardian, Strange Horizons, Interzone и McSweeney’s Internet Tendency. Две ее последние повести были выпущены издательством Unsung Stories в Великобритании и вошли в список номинантов на премии Ширли Джексон и Джеймса Типри-младшего, премию БАНФ в номинации «Лучший рассказ» и Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла. Почти каждый день ее можно найти в «Твиттере» под ником @aliyawhiteley, а в настоящее время она пишет уникальный рассказ, который закончит через месяц благодаря помощи «покровителей» интернет-платформы Patreon.

Публикация этой книги не была бы возможна без поддержки всех наших щедрых покровителей на сайте Kickstarter. Люди, имена которых перечислены ниже, создают вдохновляющее сообщество, то сообщество, которое могло бы улучшить наше будущее.

Лейла Абу-эль-Хава

Рахим Адат

Анта Энн Адкинс

Саша Эби

Зои Элизабет Агиар

Стивен Агилар-Миллан

Хамад Ахли

Мэтт Алькок

Бурхан Али

Эш Аллен

Чендлер Альтман

Джошуа Анастасакис

Ник Андерсон

Пол Андре

Алан Эндрюс

Крис Эндрюс

Анонимус

Анонимный Утконос

Ричард Анстин

Кристер Дж. Аплин

Самуэль Аронов

Ричард Эшкрофт

Ремарк Осой

Майкл Эйлвин

Сатари Б.

Диего Бака-дель-Росарио

Брэд Бэйли

Майя Бакаларс

Надежда Бол

Ханс Баллард

Кристоф Бара

Стив Барнетт

Камерон Батгейт

Хуанхо Базан

Кристофер Беккер

Кейс Бекман

Альфред Бекман

Крис Бекофски

Майкл Бельдон

Джо Беллами

Энтони Р. Бергевин

Ghost bergauer

Айриш Бернардес

Мартин Бернштейн

Герт Бирманс

Алекс Бьорнстад

Blessthismess.no

Bloodyhamster

Дат Бои

Элли Борланд

Ким Р. Бауэрс

Алекс Л. Боцци, IV

Сэм Брэдбери

Гади Брауде

Майкл Брюэр

Джефф Бриджес

Элин Брук

Нильс Брюинсма

Гэри Будден

Лукас Бюлер

Девон Берджесс

Мелисса Берк

Алекс Бертон-Кибл

Джо дворецкий

Тамара Си.

Кит Колес

Наташа Кэмпбелл

Майкл Ян Канэпа

Майкл Ян Канэпа

Франческа Гэрем

Родриго Гастон Карме

Даниэль Карпентер

Кристиан Кастильо

Рубен Чакатурян

Surapich Chairgulprasert

Цзэ-Вэнь Чао

Ник Чарман

Дженнифер Чарн

Энн Чарнок

Рэнди Л. Чейз

Стэнли Чау

Брайт Чен

Пол Чайлдс

Кристиан

Марк Клеркин

Матьё Колено

Камерон Колли

Карен Коллинз

Дом Конлон

Melenaite Cook

Пол Купер

Грэм Коуп

Дэн Коксон

Мэтью Крейг

Джейсон Крейз

Райан Кросс

Стюарт Круикшенк

Элли Керран

Эрик Д.

Дуэйн Д.

Ренальд Далли

Конрад Дали

Darragh & Selvi

B. de S.

Евгений В. Демченко

Мими Деннетт

Скотт Десмараис

Дерек Деверо Смит

Джон Доран

Крис Дуглас

Розали Даунинг

Йозеф Дойл

Павел Дроздовский

Марк Дудлик

Оливер Дудман

Том Даррант

Максимилиан Эберль

Брант Экетт

Кевин Эдди

Джон Эддж

Адам Моньер Эдвардс

Бьорн Эйлерс

SzuTsung Ein

Никола Эллисон

Джонни Эмин

Ричард Эванс

Питер Фанкхаузер

Маурицио Фантини

Финбарр Фаррагер

Сэм Филер

Эллиотт Финн

Клаус Фишер

Крис Флинн

Мирко Франческелли

Д Франклин

Элиотт Фрилет

Гэри Фурзе

Мэтью М. Гэлбрейт

Марк Гальегос

Саманта Гэван

Дэвид У. Геринг-младший

Александр Гент

Тони Георгис

Маркус Гиппс

Джулиан-О76

БД ван Глаббек

Кен Глемарек

Сэнди Голда

Дитер Гольдшмидт

Джош Гольдштейн

Дэн Грейс

Kill C. Grammar

Сами Грант

Эндрю Грант

Эрик Грейвз

Тони Грей

Фабио Грациоли

Джилл Гриффитс

Ричард «Кимара Кретак» Гроткир II

Саймон Гериер

Gutterdrums

Винс Хейг

Мирко Хаманн

Гассер Хамза

Тим Хардинг

Джейми Хардвик

Мари Ара Харху

Дэвид Харрис

Нелл Харрисон

Филипп Харрисон

Кристофер Харви

Эндрю Хэтчелл

Питер Хейнс

Роб Хейнс

Мэтью Хейзелбакер

Шерил Хедлунд

Кевин Хендерсон

Роксана Хеншке

Габор Эрнади

Йозен Эрнандес

Джейсон Гессе

Джошуа Хилл

Мэтт Хилл

Хорхе Эдуардо Хинохоса

Марк Хёрст

Флориан Хохапфель

Йен Хокинг

Эндрю Хоффман

Роберт Гольбах (блог обзоров Bastian’s Book)

Старк Холборн

Ник Ханиуэлл

Тан Сэн Хун

Дэмиен Хорган

Брендан Хорган

Тобиас Андре Хаггетт

Кевин Хьюз

Абель Го Вэнь Хун

Том Хантер

Анжелика Грейс Хантер

Роуан Хантер

Брэд Хатчисон

Бернардо Ибарра

Тейлор Ингрэм-Уайлдмэн

Inside The Board Box Games

J.P.

Хезер Явахери

Якса Джеркович

Кайл Джонсон

Марк ‘scubashotz’ Джонс

Камерон Джонс

Бенджамин Джадж

Кристин К.

Лулу Кадхим

Эрхан Калисту

Кристиан Келлгрен

Дерк-Ян «Looking For Amy» Карренбельд

Ричард Кембл

Хелен К. Кеннер

Назия Хатун

Пол Кинкейд

Крис Кинг

Элис Кирби

Гил «Гарклер» Клейн

Алана Книбб

Джорджи Найт aka mermaid99

Иван Кнётце

Мегбет Ноулз

Мартин Коли

Киммо Койвула

Салли Конг

Конни Коореваар

Кэл Котц

Изабелла Кратынски

Джейми Энн Кравец

Майкл Кравец

Януш Крушевски

Патрик Кубин

Крис Кучек

Анна М. Купецки

Рик Ф. Кван

Соня Квецинська

Non LaGrenade

Тристан Лейк

Дороти Лэнгли

Дэррен Лангран

Даниэла Латерца

Андрей Лазареску

Лазули

Бекки Ли

Шон Ли

Даниэль и Лорелия Лерпс

Александр Летен

Руне Аструп Лиен

Фред Эндрю Лим

Бернд Бенджамин Романа Линдмайер

Аллан Ллойд

Стюарт Ллойд-младший

Робин М

Роберт Макгилливрей

Лоренцо Маффиоли

Джон Фредери Маг-атас

Пайал Маниар

Венди Манн

Брэндон Мэннинг

Челле Маршалл

Стефани Мартин

Алехандра Мартин дель Кампо Руис

Дэниел Маркс

Джаред Месси

Крис Маврикос

Люси Маккарти

Сара Кира МакКлюр

Уна Маккормак

Патрик Маккой

Мартин Макграт

Кейси Маккензи

Род Mиринг

Мелисса и Марк

Джейми Менденхолл

Джулия Менитти

Аарон Мерсер

Роуан, Дарси и

Кайлин Мередит

Кэролайн Мерси

МЕТ

Брэндон Меткалф

Э. М. Миддел

Miffies

С. А. Моффетт

Даниэль Моис

Юан Монаган

Наоми Морауф

Стюарт Моррис

Гора Эван

Йорг Мюллер-Киндт

Симо Муйнонен

Брайан Малдун

К. М. Мюллер

Пол Ф. Мерфи

Стивен Меррел

Антон Н.

Nat

Мэтью Нил

Питер Новелл

Сара О’Мэлли

Мария О’Нил

Энт О’Райли

Элис Эмили Олдфилд

Мигель Алехандро Эрнандес Ороско

Сесе Оркеза

Дани Пейси

Хамес Пачеко

Вирджиния Пагани Амарал

Анатолий Пайровский

Ванесса Пальсенбарг

Сандро Панса

Амит А. Пармар

Лин Парсонс

Пэт Дом

Даниэль Патон

Александр Пэкс Ренц

Джейкоб Пейн

Гарет Пирс

Максимилиан Александр Пефесторфф

Энтони Перрет

Александр Петерханс

Проф. Кэти Петерсон

Роб Фелпс

Джессика Филпотт

Шон Фиппс

Алекс Пирер

Мэтью Пилгрин

Сэйдж Поджер

Тейлор Пул

Роб Портер

Джулия Варга, Криштиан Пош

Нил Придо

Денис Прокудин

Гарет Пью

Гэвин Пью

Юан Квейль

Эрин Радж-Станилэнд

Пит Рэндалл

Райшан

Гарет Э. Рис

Эндрю Рис

Альфредо Рейно

Мэтт и Кэти Рейнсель

Джек Рейтсема

REMoyen

Мартин Ренсен

Кевин Райс

Саймон Райли

Херсон Ривера

Джо Риксман

Джульетта Робинсон

Robyonekenobi

Пол Роджер

Хавьер Ромеро

Ханс Рус

Алиса Роузер

Майк Рауз-Дин

Мелани Руссел

Коди Рой

Максвелл Розема

Гарольд Рубин

Мэтью С.

Ник Сейдж

Ник Сэггерс

Брайан Самбула

Амедео Санторо

Эд Сапер

Стефани Солтер

Эндрю Саксби

Эрин Сейерс

Саз

Бенджамин Сканлон

Бенедикт Шмитц

Натан Шнапп

Иво Шварц

Кристофер Скрич

Джонатан Сили

Бонни Сидел

Ричард Шихан

Майк Шема

Майкл Дж. Шимански

Пол Симпсон

Иэн Дж. Симпсон

Уильям Симс

Джеймс Сайзлэнд

Александр Дж. Скидмор

Каспер Е. Сковгаард

Ида-София Скиман

Джим Смит

Пит Смит

Примечания

1

Залив в Аравийском море.

2

Электромагнитный ускоритель масс.

3

Миметик – вещество с биологическим действием, имитирующим действие какого-либо вещества.

4

Возвращение на родину. Термин обычно употребляется в отношении военнопленных, перемещённых лиц, беженцев, эмигрантов.

5

Город в провинции Чагандо, КНДР.

6

Трещины красочного слоя или лака в произведении живописи или любом другом лакокрасочном покрытии (напр., на старинных автомобилях).

7

Disperse (англ.) – рассеивать, развеивать. «Дисперсы» – «Рассеиватели».

8

Международный аэропорт, расположенный между городами Даллас и Форт-Уэрт,который является самым загруженным аэропортом штата Техас, США.

9

Приспособление в часах, посредством которого при нажатии на пружину отбивается показываемое ими время.

10

Пролив между норвежским побережьем Скандинавского полуострова и полуостровом Ютландия.

11

Сэр Дэвид Фредерик Аттенборо – один из самых знаменитых в мире телеведущих и натуралистов. Многиесчитают его пионером документальных фильмов о природе.

12

Элита (англ.)

13

Широко используемый в естественных и точных науках термин. Впервые введён в рамках термодинамики как функция состояния термодинамической системы, определяющая меру необратимого рассеивания энергии.

14

Искусственное озеро в Гайд-парке.

15

Спутниковая навигационная система.

16

Одна из зародышевых оболочек у эмбрионов пресмыкающихся, птиц, млекопитающих. В процессе эволюции амнион возник для защиты эмбрионов от высыхания при развитии организма вне водной среды.

17

Лунное Море, расположенное к северу от Моря Дождей и тянущееся до северной оконечности Моря Ясности.

18

Дофамин является одним из химических факторов внутреннего подкрепления (ФВП) и служит важной частью «системы вознаграждения» мозга, поскольку вызывает чувство удовольствия (или удовлетворения).

19

Американский производитель автомобилей, отделение корпорации General Motors.

20

Альпака – домашнее парнокопытное животное.

21

«Манящий кот» – распространенная японская скульптура, часто сделанная из фарфора или керамики. Скульптура изображает кошку с поднятой вертикально лапой. Кошка, поднявшая правую лапу, привлекает деньги, удачу, а поднявшая левую – клиентов.

22

Неолуддизм – течение в современной философии и контркультуре. Подразумевает критику влияния научно-технического прогресса (особенно в области компьютерных технологий) на человека и общество.

23

Доге (искаж. англ. doge, dog – собака) – интернет-мем, основными составляющими которого является изображение собаки породы сиба-ину, восклицания wow! («вау!») и слов so («соу»), such («сач»), much («мач»).

24

Потолочный кот (Потолковая кошка, Потолкот, англ. Ceiling Cat) – малоизвестный интернет-мем, представляющий собой фотографию кота, выглядывающего из дыры в потолке.

25

Имеется в виду кинорежиссер Деви Снайвли (Devi Snively), известный по пятнадцатиминутной хоррор-короткометражке Death in Charge.

26

Канадская журналистка, писательница и социолог, одна из лидеров альтерглобализма, автор книги «No Logo».

27

Единый электронный блок.

28

Канадский писатель-фантаст, журналист, блогер, философ, сторонник либерализации системы авторских прав.

29

Lolcat (от англ. laugh out loud, LOL – громко смеяться вслух, и англ. cat – кот) – интернет-мем, фотография кота или кошки, подписанная каким-либо текстом юмористического характера с грубыми грамматическими ошибками.

30

Псевдоним человека или группы людей, разработавших протокол криптовалюты «Биткоин».

31

Искусственный интеллект.

32

Частная сеть, соединения которой устанавливаются только между доверенными пирами, иногда именующимися как «друзья», с использованием нестандартных протоколов и портов.

33

Ким Дотком – немецко-финский предприниматель, бывший владелец крупнейшего файлообменника Megaupload. Власти США инкриминировали предпринимателю вымогательство, отмывание денег и массовые нарушения авторских прав.

34

Порода охотничьих собак, выведенная на японском острове Хонсю.

35

Франклин Делано Рузвельт – 32-й президент США.

36

Джон Фицджеральд Кеннеди (John Fitzgerald Kennedy, JFK), американский политический деятель, 35-й президент США.

37

Роберт Габриэль Мугабе – зимбабвийский государственный и политический деятель.

38

ММОРПГ (англ. Massively multiplayer online role-playing game, MMORPG) – массовая многопользовательская ролевая онлайн-игра.

39

Боевое искусство народов Африки.

40

Система самообороны, разработанная одним из величайших мастеров ХХ века Брюсом Ли.

41

«Апокалипсис сегодня» («Apocalypse Now», реж. Ф. Ф. Коппола, 1979).

42

Там же.

43

Томас Стернз Элиот. Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока, II.

44

Уникальный (лат.).

45

Шлемы виртуальной реальности.

46

От англ. GIF, Graphics Interchange Format – популярный формат графических изображений с поддержкой анимации.

Content

2084

Введение

Дэйв Хатчинсон Вавилон

Дезирина Боскович А вот и потоп

Йен Хокинг Улетай, Питер

Энн Чарнок Добропорядочный гражданин

Э. Дж. Свифт Рынок вымирающих животных

Оливер Лангмид Glitterati

Джефф Нун Комната № 149

Курция Ньюлэнд Percipi

Кассандра Хоу Степени Элизии

Дж. П. Смайт Всевидящее око

Иреносен Окоджи Саудади минус один (С-1=)

Малькольм Девлин Март, Эйприл, май

Леви Тидхар 2084: Эра Сатоши

1

2

3

4

5

6

7

8

Алия Уайтли Uniquo

Кристофер Прист Эпизод

Об авторах

Примечания