Григорий Максимов

Когти чёрных орлов

От автора

Настоящая повесть не является документальной; прежде всего это художественное произведение, в котором, однако, упомянуты подлинные исторические факты. Автор признаёт, что при реконструкции некоторых исторических событий могут быть допущены определённые неточности.

Также имена и характеры персонажей могут не соответствовать прототипам существовавшим в действительности.

Минуло тринадцать лет со дня заключения Кючук-Кайнарджийского мира, положившего конец очередной русско-турецкой войне, и четыре года от издания манифеста императрицы Екатерины Второй о присоединении крымского полуострова и части Северного Кавказа к Российскому государству.

Но в августе 1787 года Оттоманская Порта развязала новую войну, с целью вернуть себе Крым и все утраченные до этого территории. Театром боевых действий стало Чёрное море и окружающие его земли. Решающее морское сражение состоялось в июле 1790 года в Керченском проливе у мыса Такиль.

Именно его участником и предстоит стать юному выпускнику Морского кадетского корпуса гардемарину Алексею Сергееву-Ронскому.

Не отчаивайтесь!

Сии грозные бури

обратятся ко славе России.

Вера и любовь к Отечеству восторжествуют.

Глава 1

Свежее майское утро 1789 года для обитателей петербургского дома графа Александра Петровича Сергеева-Ронского началось непривычно рано. Едва стало светать, благородная чета, в сопровождении одного лакея и двух горничных, отправилась с Спасопреображенский собор, где в средоточии и молчании выстояла всю утреннюю службу. После принятия причастия и щедрого пожертвования в пять сотен рублей все вернулись домой и ненадолго разошлись по своим покоям, чтобы вновь собраться за завтраком.

Во время утренней трапезы, на английский манер состоящей из овсяной каши и сильно прожаренного ростбифа, сохранялось тоже нерушимое молчание, что и в храме, нарушаемое лишь звоном серебряной и фарфоровой посуды. Графиня София Фридриховна, будучи женщиной крайне суеверной, ещё накануне запретила всякие разговоры о предстоящем событии.

Событием этим, назначенным на вечер того же дня, обязано было стать торжественное действо по случаю окончания их старшим сыном и наследником Алексеем Морского кадетского корпуса. Поздравлять юных гардемаринов обещала сама императрица, что поднимало значимость события просто на небывалую высоту.

После завтрака наступило время утреннего туалета, во время которого молодому барину помогал учитель хороших манер француз Марис де Жуанвиль, происходивший из мелкого, окончательно разорившегося, шампанского рода и относящийся к неутомимому и неистощимому на выдумки сословию авантюристов и искателей приключений, на которых был так богат XVIII век.

Пятнадцать лет назад, покинув родную Шампань из-за проблем с неоплаченными долгами, он десять лет скитался по Европе, ввязываясь во всякие сомнительные затеи, пока, наконец, не осел в Санкт-Петербурге, так и манившим к себе проходимцев подобного рода. И именно Санкт-Петербург дал ему широчайшее поле для употребления всех накопленных знаний и применения всех врождённых талантов. Начав с банального учителя французского языка, он был и мундшенком, и церемониймейстером, и учителем танцев, и, наконец, знающим всё обо всём учителем хороших манер, спрос на которых был весьма высок в светских кругах столицы. Для юного Алексея, видавший виды месье Марис, был и учителем, и слугой, и добрым советчиком, и, наконец, просто хорошим другом, способным всегда прийти на помощь и выручить из любой ситуации. София Фридриховна изначально была против подобной кандидатуры на должность «учителя хороших манер», считая, что подобный проходимец только испортит их мальчика, но за месье Мариса заступился сам Александр Петрович, сказав, что прислужник Федот, произведённый в лакеи из крепостных мужиков, которого предлагала приставить к сыну графиня, испортит Алексея ещё больше. К тому же, как верно полагал граф, де Жуанвиль сможет наверняка научить его сына тому, что принято называть «изнанкой жизни», разбираться в которой необходимо учиться любому молодому человеку.

Погода была прекрасной. С Балтики дул лёгкий освежающий бриз, наполняя улицы столицы чарующим морским ароматом. За окнами, выходящими на Вознесенский проспект, слышался людской говор и постоянный стук лошадиных копыт от проезжающих мимо карет и повозок.

Усевшись у открытого окна, в пол оборота к большому венецианскому зеркалу, Алексей уединился в своей спальне с месье Марисом, чтобы следующий час должным образом посветить туалету. Как никто зная толк в этом деле, француз учил его как и в какой последовательности надевать платье, как укладывать волосы и затем выбеливать их пудрой, сколько пудры стоит наносить на лицо, куда лучше поместить мушку, и, конечно же, как и какой аромат духов следует выбрать. Каждый утренний туалет Алексея превращался в урок стиля и хорошего тона, за которым искушённый учитель не уставал преподносить что-то новое и постоянно заставлять своего подопечного повторять старое. Но зато Алексей мог быть спокоен за то, как он выглядит и ведёт себя в почтенном обществе. Но кроме прочего месье Марис учил его играть в преферанс, игрой в который он сам только и жил одно время, и разбираться в хороших винах, к коим сам был весьма не равнодушен.

Начав с нательной сорочки, они продолжили плотно облегающими мужскими чулками. Затем, доходящими до колен, узкими штанами кюлотами, с боков застёгнутыми на пуговицы, и коротким безрукавным жилетом. Самой сложной и долгой частью «одевания» была укладка волос и обеление их пудрой, после которой, доходящие длиной до плеч волосы, приобретшие надлежащий белоснежный цвет, стягивались на затылке шнурком и затыкались в мешочек, украшенный чёрной розеткой. После укладки и побелки волос несколько тонких слоёв пудры были нанесены на лицо. Потом на правую щёку посажена крохотная чёрная мушка. В качестве галстука надевался квадратный чёрный платок, сложенный по диагонали и концами завязанный на затылке, а спереди украшенный большой булавкой. В самом конце месье Марис помог Алексею надеть роскошный тёмно-синий фрак.

В то время, пока француз обильно натирал пудрой его голову, Алексей решил заговорить со своим другом и наставником.

— Месье Марис, а каково же всё таки ваше настоящее имя? Готов поклясться чем угодно, что «де Жуанвиль» не настоящее имя, — как бы промежду прочим, жмурясь от попадающей в глаза пудры, спросил Алексей, старательно проговорив каждое слово по французски.

— Ах, мой дорогой друг. Вы проницательны не по годам и как всегда абсолютно правы. Но, увы, я вряд ли смогу его вспомнить. Я забыл его сразу же, как только пересёк границу Шампани и Лотарингии, и ничто не свете не заставит меня вспомнить его. Меня не заставит сделать это даже испанский сапог. Я был де Тервиллем, де Бриссаком, де Клиссоном, малышом Пьером и даже отпрыском тайной, мало кому известной, линии династии Робертинов. Пока ненастный балтийский ветер, в одну холодную дождливую ночь, не занёс меня в Санкт-Петербург, ко двору нашей любимой и обожаемой Софии-Фредерики-Августы, — витиевато, продолжая напудривать волосы своего господина, ответил учитель хороших манер.

— Если я не ошибаюсь, это сталось после того, как вам пришлось срочно бежать из Стокгольма, поскольку там вам грозила виселица, — тут же, прямо и беззастенчиво, спросил Алексей.

— Мой друг, кто вам мог сказать такую ужасную глупость? — немного деланно возмутился француз. — Стокгольм слишком холоден и чванлив, и только! У этих скандинавов снобизма, порой, больше, чем у лондонцев и парижан вместе взятых. К тому же, я всегда недолюбливал этих еретиков-протестантов, считающих, что каждый из них может напрямую общаться с господом Богом, не прибегая к помощи священников и их святых причастий. Да и король Густав Третий отнюдь не так добр и щедр, как наша государыня-императрица. Впрочем, одного шведа я всё таки обожаю, — также путано и витиевато ответил учитель хороших манер.

— Карла Линнея? — тут же спросил Алексей.

— Именно, мой дорогой друг! Его книга «Система природы» просто потрясающая! Многие говорят, что она бросает вызов самой Библии, — ответил месье Марис.

На считанную минуту вновь воцарилось молчание.

— И всё таки, месье Марис, почему именно Жуанвиль? Вас тяготит к давним былинным временам Людовика Святого? — спросил Алексей в момент, когда француз начал белить пудрой его лицо.

— Ну к золотым былинным временам Людовика Святого не может не тяготить. А что до летописца Жуанвиля- его книги о святом короле имелись в библиотеке моего покойного батюшки. Именно по ним я в детстве учился читать, — с горьким вздохом ответил месье Марис.

Помогая своему подопечному одевать фрак, учитель хороших манер, согласно долгу службы, решил ему кое что напомнить:

— И главное, мой дорогой друг, оставьте, наконец, вашу дурную привычку наедаться одними горячими закусками, кои подают в самом начале трапезы. Помните, как я учил вас трапезничать, так, чтобы не перегружать нутро и сохранить интерес к кушанию на протяжении всего застолья, каким бы долгим и обильным оно ни было. Всегда помните: когда, чего и сколько следует съесть. И самое главное, во время подачи пряных мясных блюд, будьте особенно осторожны с красным столовым вином.

— Спасибо, что напомнили, месье Марис, — с благодарностью ответил Алексей.

Время, оставшееся до обеда, решено было занять праздной прогулкой по Троицкой площади, где Алексей, к тому же, намеревался встретить кого-нибудь из товарищей по Кронштадту. Перед выходом из дома он обул башмаки с большими пряжками спереди, а на голову надел треуголку, с загнутыми к верху овальными полями.

Троицкая площадь, уже избавленная от жуткой репутации места исполнения казней, коей её наделил Пётр Великий, была как всегда шумна и многолюдна, а прекрасная майская погода должным образом побуждала жителей столицы к прогулкам.

Алексею не пришлось долго рассматривать толпы гуляющих, чтобы заметить стоящий почти в самом центре площади открытый экипаж, в котором сидели двое его сокурсников в компании двух юных девиц. Будучи в прекраснейшем беззаботном настроении, весёлая компания громко смеялась и то и дело разливала по фужерам бутылку шампанского. Уже изрядно разозлённый усатый жандарм, в который раз подошёл к ним с требованием вести себя поприличнее, но, как и прежде, получил ответ, состоящий в том, что будущим адмиралам, в этот особый день, можно вести себя так, как им заблагорассудиться.

Не мешкая и секунды, Алексей, будучи в непременном сопровождении месье Мариса, подошёл к весёлой компании.

— Ха-ха, кого мы видим! Сам Сергеев-Ронский! Пожалуйте к нам, граф. Надеемся один граф не побрезгует компанией двух баронов, — став во весь рост и держа высоко поднятый фужер с шампанским, сказал один из товарищей.

— Один будущий адмирал стоит куда больше какого-то там графа, — с не меньшим сарказмом ответил Алексей, протягивая ему руку.

Немедленно, усадив товарища в экипаж, ему тут же вручили фужер с шампанским.

— Сколько же лет мы ждали этого чудесного дня, — сказал Павел, первым поприветствовавший своего однокурсника.

— Да, мой друг, семь лет без малого, — сказал Алексей, поднося к носу фужер с искрящимся напитком.

— Иногда мне казалось, что он никогда не наступит, — вздохнул Павел, допивая очередной фужер.

— А как по мне, то они пролетели как пара месяцев, — сказал Людвиг, названый так в честь деда-курляндца.

— Согласен с вами, Людвиг Карлович, но я, пожалуй, куда больше ждал производства в гардемарины, — тут же ответил Алексей.

— Все ждали. Не только вам доставалось от старших, — мгновенно помрачнев, сказал Людвиг.

На мгновение все умолкли.

— Кстати, наш дорогой друг. В каком же костюме вы намерены явиться на ночной маскарад? — спросил Павел, переведя разговор на другую тему.

— Я выбрал костюм алхимика, — тут же ответил Алексей. — А вы, Павел Валентинович?

— Я думал над этим с целый месяц, и остановился на образе трубадура.

— Прекрасно! Более подходящего образа для вас сложно представить.

Все рассмеялись.

— А вы, Людвиг Карлович, чем порадуете свет? — спросил Алексей.

— Наверное, костюмом тевтонского рыцаря. С моим горбатым немецким носом, доставшимся мне от отца, это, пожалуй, наиболее подходящий для меня образ, — с самоиронией ответил Людвиг.

— О, мой друг, перед вами будет трепетать вся Ингерманландия, — не менее иронично поддержал его Алексей.

Снова последовал всеобщий взрыв хохота.

— Кстати, сейчас меня заботит куда больше другой вопрос. Куда отправиться на каникулы? В Альпы или а Париж? — задумчиво, как бы сам себя, спросил Павел.

— Если я не ошибаюсь, в Альпах вы были в прошлом году, — допив свой фужер, ответил ему Алексей.

— Значит, Париж, — задумчиво сказал Павел, и повернулся в сторону, где стоял в ожидании своего господина учитель хороших манер.

Тот, в свою очередь, стоял, лениво опираясь на трость, и плутоватым взглядом измерял стоимость убранства проходящих мимо дам.

— Месье Марис, не откажите нам в милости выпить с нами, — с обычной для себя иронией попросил Павел.

Будто, очнувшись от сна, француз тут же повернулся к ним.

— Ваше слово- закон, Павел Валентинович, — ответил он и тут же поспешил к экипажу.

Взяв предложенный ему фужер, он тут же осушил его. Но Алексей всё же подметил, что его тонкие чувства были немного оскорблены. Когда, распрощавшись с сокурсниками, они покидали Троицкую площадь, учитель хороших манер всё же позволил себе высказать своё «Фе».

— И почему вы, русские, кладёте в шампанское так много сахара? От этого оно у вас становиться похожим на лимонад, — с досадой посетовал он.

После обеда Алексей почувствовал непреодолимое желание лечь спать. Своё дело сделал ранний подъём, непривычный даже для морского кадета, да и предстоящий праздник, способный затянуться аж до следующего утра, требовал свежих сил. Проснулся же он лишь тогда, когда над Санкт-Петербургом стал опускаться вечер.

Ещё с час проведя вместе с месье Марисом у зеркала и доведя свой облик до совершенства, Алексей был готов к одному из наиболее волнительных моментов своей молодой жизни. Вместо тёмно-синего щегольского фрака на нём был смолянисто-чёрный морской офицерский мундир, без погон, с высоким стоячим воротником, а на голове- морская треуголка с кокардой и бантом.

Увидев сына, София Фридриховна расплакалась. После чего ей потребовалось ещё около получаса, чтобы вновь натереть лицо белилами. Отец- отставной полковник от кавалерии, с огромным трудом поднявший правую руку, бывшую почти недвижимой со времён битвы при Егерсдорфе, крепко, насколько мог, пожал её сыну. Младший брат Дениска- ученик Пажеского корпуса, вслед за отцом также пожал руку старшему брату. А младшая сестрица Аннушка, вслед за матерью нежно его поцеловала.

Времени оставалось немного и решено было трогаться в путь. Спустившись по мраморным ступенькам своего дома, графская чета уселась в уже давно ожидавший их экипаж. Позади всех плёлся месье Марис, таща за собой сумку с костюмом алхимика.

К вечеру заметно похолодало. Словно зимой из носа и рта валил пар. Ветер с Балтики стал сильней и куда холодней, чем был утром. Садящееся кроваво-красное солнце почти совсем скрылось за густым покрывалом туч, в любой момент грозивших разразиться дождём. По мере того, как темнело, то тут, то там загорались свечи и факелы.

Четырёхгранная Адмиралтейская площадь как никогда была полна народом. Юные гардемарины в чёрных мундирах, женщины и девицы в огромных широченных юбках с высоченными, взбитыми к верху, причёсками, иностранные гости в мундирах и фраках, услужливые лакеи в белоснежных париках с заплетённой на затылке косой, постоянно подъезжающие и отъезжающие кареты. Самым последним подъехал экипаж государыни-императрицы, бывшей в учтивом сопровождении генерала-фельдмаршала Потёмкина.

На Адмиралтейской башне зазвонил колокол, и вся собравшаяся публика потянулась в церковь Вознесения Христова, находившуюся в той же башне под высоченным шпилем. После торжественного молебна все стали спускаться в царскую залу, устроенную для себя ещё Петром Великим, с обоями на стенах, тафтой на окнах и троном с балдахином посередине.

Царская зала освещалась сотнями дорогих восковых свечей и десятками чадящих факелов. Таинственный полумрак, царящий под сводами, придавал всему действу некую мистическую торжественность. Классический оркестр, с двенадцатью скрипками и четырьмя альтами, исполнял Маленькие ночные серенады Моцарта. Заполняя собой залу, участники и зрители торжественного действа занимали свои места, в строгом согласии с титулом и знатностью положения.

Так, по обе стороны центральной галереи выстроились блестящие кавалеры в разночинных военных мундирах с крестами и звёздами на груди, длинных щегольских фраках с высокими волнистыми галстуками-жабо, набелёнными волосами и модными овальными треуголками в руках. Сопровождавшие их дамы блистали роскошными платьями, с утончёнными корсажами и огромными широченными юбками, с большими овальными фижмами и волочащимися по полу шлейфами. Высоко над их головами вздымались взбитые к верху причёски, с боков завитые валиками и на затылке связанные в шиньоны.

Первыми с торжественными поздравлениями к выпускникам-гардемаринам обратились высшие военно-морские чины, в годы учёбы и стажировки бывшие наставниками и преподавателями юных кадетов и гардемаринов. В основном это были адмиралы и капитаны Балтийского флота, из которых, пожалуй, наиболее важной персоной был адмирал Василий Яковлевич Чичагов.

Затем настал черёд иностранных делегаций, среди которых главное место занимала английская делегация во главе с английским послом, так как многие из учащихся Морского кадетского корпуса стажировалось и набиралось первого практического опыта на военных судах британского флота.

Предпоследним, перед самой государыней, слово взял директор Морского кадетского корпуса и вице-президент Адмиралтейств-коллегии Иван Логинович Голенищев-Кутузов. А следом, под грандиозную торжественную мелодию оркестра, настал черёд и самой государыни-императрицы Екатерины Второй.

Встав с трона, облачённая в подбитую горностаем золотую мантию с чёрными двуглавыми орлами, с маленькой бриллиантовой короной на голове, она приняла поданный ей фужер с шампанским и произнесла краткую поздравительную речь. После чего залпом осушила фужер, и, пред тем высоко подняв руку с уже пустой посудиной, тут же, с силой, разбила его о пол.

В завершении торжественной части юные гардемарины исполнили перед императрицей танцевальный менуэт, для чего к каждому из них было приставлено по одной юной благородной девице. Покидая Адмиралтейство, государыня сказала, что каждый из выпускников, по своему желанию, может продолжить своё веселье в Петергофе. Когда императрица, и за ней все остальные, вновь вышли на Адмиралтейскую площадь, пушки Петропавловской крепости грянули мощным салютом, окрасив ночное петербургское небо красными и зелёными огнями.

Попрощавшись с родителями и младшими братом и сестрой, Алексей вместе с месье Марисом направились к Петергофу, куда тут же поспешили все до единого выпускники Морского кадетского корпуса и их юные пассии. Уже подъехав к окрестностям императорской резиденции, они на пол часа задержались в карете, пока Алексей, снимая гардемаринский мундир, переодевался в костюм алхимика.

Императорская резиденция, с их царской милости на одну ночь уступленная выпускникам, как всегда была неотразимо великолепна. Освещённая тысячами огней, с сотнями величественных колон, широченными парадными лестницами, фонтанами и садами она являла собой зримый символ могущества и роскоши императорской власти. Алексей и раньше бывал раньше в Петергофе, сопровождая родителей на нескольких торжественных приёмах. Но тогда ему и в голову не могло прийти, что сие грандиозное место станет поляной для их юного озорного веселья.

Когда Алексей, уже облачённый в свой маскарадный костюм, подъехал к Петергофу, по широченной мраморной лестнице уже поднимались весёлые хохочущие компании трубадуров, алхимиков, рыцарей, мавров, арлекинов, звездочётов и ещё не весть кого. У каждого из участников маскарада на лице, как и положено, была пёстрая, разной формы и цвета, венецианская маска.

В качестве первого, и самого грандиозного, действа предстоящего ночного веселья была исполнена величественная опера-сериа «Митридат, царь Понтийский», без малого девятнадцать лет назад написанная великим Моцартом по заказу Миланского оперного театра. Австрийские и немецкие скрипачи, выступавшие перед гардемаринами, были прямыми учениками гения, а итальянские оперные певцы исполняли его произведения в самом Ла-Скала. Но практически всем присутствовавшим был ясен намёк, содержащийся в выборе исполненного произведения. И намёк сей был на очередную русско-турецкую войну уже с два года грохочущую на юго-западных рубежах империи, и участниками которой предстояло стать многим из новоиспечённых мореходов.

По окончании исполнения «Митридата» и небольшого последовавшего за этим перерыва, оркестр принялся исполнять танцы. Были станцованы баланес и мазурка, после чего снова последовал перерыв. Во время таких антрактов услужливые лакеи, в уже выходящих из моды париках и камзолах, разносили огромные серебряные подносы с бутербродами, тартинками, канапе и пирожными, и, конечно же, с хрустальными фужерами доверху наполненными шампанским, а молодые люди отдыхали и набирались сил для продолжения своего веселья.

Далее, по мере разгара праздника, были станцованы русская народная барыня, украинский казацкий гопак, ирландская народная джига и страстный испанский фламенко. После каждого из танцев приходилось делать должной длины перерыв, чтобы остыть и восстановить силы. Несколько раз все дружно пускались отплясывать кадриль, хлопая в ладоши и от души топая по полу каблуками.

Глубокой ночью, уже изрядно уставшим от танцев гардемаринам, было предложено прослушать оперу Кристофа Виллибальда Глюка «Ифигения в Тавриде». И опять выбор произведения был прямым назидательным намёком на злосчастную русско-турецкую войну, главным камнем преткновения которой и была та самая Таврида.

После, снова начались танцы.

Во время одного из антрактов Алексей, одетый в пышный барочный костюм с широкими рукавами и огромными брыжами, со старинным беретом на голове, подошёл к одной юной особе, одетой в костюм домино. Перед тем как заговорить он снял с лица маску, но его собеседница предпочла этого не делать.

— В чём дело, Елизавета Адольфовна? В этот вечер я уже два раза пытался пригласить вас на танец, но вы, кажется, попросту избегаете меня, — с плохо скрываемым негодованием спросил Алексей.

— Не знаю. Я совершенно ничего не заметила, — не снимая маски и глядя куда то в сторону, ответила та.

— Я немедленно велю музыкантам сыграть анданте или менуэт, и тут же приглашу вас на танец, — настойчиво сказал гардемарин.

— Ах, как меня это утомило. Лучше станцуйте менуэт ещё раз с той же особой, с которой вы танцевали его в Адмиралтействе перед государыней, — тем же холодным тоном ответила девушка.

— Но что я мог поделать, если церемониймейстер поставил меня в пару с той особой, — изо всех сил пытаясь скрыть раздражение, оправдывался Алексей.

— Тогда в чём же моя вина? — подняв к лицу веер и окончательно отвернувшись в сторону, спросила Лиза.

— Идёмте же танцевать, — настойчиво сказал Алексей, бесцеремонно беря её под руку. Но та сразу же с силой её одёрнула.

— Оставьте меня! Я не хочу танцевать с вами, — со злостью ответила девица, и направилась в сторону, где стояла весёлая компания во главе с самовлюблённого вида щёголем, одетым в костюм арлекина.

Но Алексею не хотелось так просто отступать. Догнав Лизу, он ещё крепче схватил её под руку.

— Это из-за Модеста? Этот пустой пижон больше достоин вашего внимания? — уже не скрывая всего своего раздражения, спросил Алексей.

Лиза вскрикнула. Поскольку в эту минуту оркестр молчал, все окружающие, услышав её крик, тут же обратили на них внимание.

— Вы надоели мне. Оставьте меня! — с пылом сказала девица, и чуть ли не бегом поспешила прочь.

Алексей остался стоять не солоно хлебавшим. Но сия малая драма уже готова была принять более трагический поворот.

Облачённый в костюм арлекина Модест тут же подошёл к Алексею и смерил его надменным, полным холодного презрения, взглядом.

— Что за поведение, граф? Вижу вы совсем разучились вести себя в обществе, — на безупречном французском язвительно сказал Модест.

— Спасибо за замечание, Модест Арнольдович. Приму ваши слова к сведению, — стараясь не уступать в холодности, ответил Алексей.

— Отлично. В таком случае вам стоит испросить извинения у одной юной мадемуазель, которую вы только что, прилюдно, оскорбили, — с назиданием и нескрываемой злобой сказал Модест, взглядом указав в сторону, где в том момент находилась Лиза.

— Конечно. В самом скором времени я сделаю это, — с не меньшей злобой постарался ответить Алексей.

Снова смерив его своим взглядом, в котором презрение тесно сочеталось с брезгливостью, Модест сделал мелкий глоток из бокала и развалистой щегольской походкой на два шага ближе подошёл к своему оппоненту.

— И ещё, повторите, пожалуйста, то, что вы сказали, так же, в мой адрес, — с унижающей ухмылкой попросил Модест, уже предвкушая как Сергеев-Ронский прилюдно будет перед ним извиняться.

— О чём вы, сударь? Я и не поминал вашего имени, — с такой же саркастичной улыбкой ответил Алексей.

— Неужели? — с деланным удивлением, подняв брови, спросил Модест.

— Да, да, сударь. Как же я мог в суе помянуть ваше имя? — немного склонив голову, ответил Алексей.

— Значит нам послышалось? — с ещё более деланным удивлением переспросил Модест.

— Да, вполне вероятно, — со снисходительным вздохом ответил его оппонент.

Рядом стоял Павел, и именно к нему, за товарищеской поддержкой, обратился Алексей.

— Павел Валентинович, вы не слышали, чтобы кто-нибудь из здесь стоящих сколько-нибудь дурно отозвался о Модесте Арнольдовиче? — с уже куда большей издёвкой спросил Алексей у своего товарища.

Павел снял маску и с широко открытыми глазами уставился на Модеста.

— Что вы, сударь, помилуй Бог. И кому в голову могла прийти мысль оскорбить арлекина? Как такое вообще возможно? — разведя руками, ответил товарищ.

Окружающие разразились ехидным хихиканьем. Модест понял, что проиграл. Глотая подступивший к горлу ком, он надел маску и молча отправился прочь.

— Ух, сударь, ваш театральный диалог был вполне достоин настоящей дуэли, — сказал Павел, беря друга под руку и уводя его с глаз долой.

— Да, мой друг. У меня сразу возникло желание выстрелить в голову этой жертве компрачикосов, — со всей досадой ответил Алексей.

— Ладно вам. Будет до боли печально, если эта прекрасная ночь закончиться чьей нибудь гибелью. Давайте лучше порассуждаем, куда отправиться летом. Помнится мне днём мы говорили о Париже. Кстати, вам наверняка уже приходилось бывать там, — проговорил Павел, желая поскорее забыть об инциденте с Модестом.

— Приходилось. Но один раз. И то, в детстве, вместе с родителями, — пытаясь успокоиться, сказал Алексей.

— Значит, мы сделали правильный выбор. А из Парижа, потом, отправимся ещё куда-нибудь. Например, в Марсель. А на север вернёмся через Женеву и Безансон. Как вам сия идея? — продолжая держать товарища под руку, спросил Павел.

— Прекрасно, — кратко ответил Алексей.

И тут же подозвав лакея, они взяли с подносов по пирожному и ещё одному фужеру с шампанским.

Тем временем заиграла музыка и все снова отправились в пляс.

Незаметно настало утро. Ветреное и прохладное. Огромные залы Петергофа осветились вставшим из-за карельских лесов солнцем. Бушевавшее всю ночь веселье подходило к концу. В качестве последней композиции оркестр исполнял легендарную сороковую симфонию Моцарта, а слуги сметали с мраморных полов пятна пролитого вина и груды битой посуды. По широким белоснежным ступеням спускались компании юношей и девушек, на встречу новому дню и новой, полной превратностей, жизни.

Глава 2

Как и было условлено ранее, в самый разгар лета, а именно в последних числах июня, трое товарищей собрались ехать во Францию. А вернее плыть, сев на корабль до порта Кале.

Стояла летняя погода, с жаркими солнечными днями и душными знойными ночами, лишь иногда остужаемая порывами солёного балтийского ветра. Многие, покидая душный город, уезжали за город, иные, подобно трём юношам, устремлялись в дальние путешествия.

Встретившись на подъезде к морскому порту, доверху забитому корабельным лесом, идущим на экспорт в Англию, трое товарищей отправились на пристань, к месту, где их уже ожидал полуторговый-полупассажирский галеон британского торгового флота. Алексея неизменно сопровождал месье Марис, к Павлу, в качестве охранников и помощников, отец приставил двух здоровенных черкесов- Хабиба и Абдулу, а Людвиг взял с собой своего любимого пса Вильгельма. Две пассажирские каюты на галеоне были уже куплены заранее и путешественникам нужно было лишь подняться на борт.

Отплытие было назначено на раннее утро. Вечером, когда у моря было куда свежее и прохладнее, чем в городе, пассажиры отплывающих судов гуляли по пристани. Присоединились к ним и трое товарищей со своими спутниками. Людвиг, как всегда, играл со своим Вильгельмом, Павел, от души смеясь, о чём-то весело болтал с месье Марисом, Алексей молча и задумчиво смотрел на закат, стоя рядом с черкесами.

Вдруг, ненадолго оглянувшись, он заметил, как Хабиб, облачённый в чёрную длиннополую черкеску, с огромной белой папахой на голове, с неизменной рукой на рукояти кинжала, куда-то пристально смотрит, своим страстным и диковатым взглядом. Решив узнать, кто или что так завладело вниманием горца, Алексей обернулся, и также пристально стал рассматривать прогуливающихся по пристани. Не прошло и минуты, как его взгляд остановился на весьма странного вида паре, по всей видимости, также бывшей пассажирами одного из отплывающих кораблей.

Это был неказистого вида старикан, с брюхом, делавшим его похожим на бочку, в дорогом лиловом фраке, пышном напудренном парике и в мягких кокетливых сапожках, с отвёрнутой наружу верхней частью. Его круглое, с ястребиным носом, лицо было набелено до такой степени, что напоминало собой гомеровскую маску. С каждым шагом он тяжело опирался на увесистую толстую трость с костяным набалдашником. Слева от него, держа под руку своего спутника, шла безумной красоты девица. Высокая, предельно стройная, белокурая и голубоглазая она являла собой полную противоположность, абсолютный антипод, своего ужасного спутника. Он не годился ей даже в отцы и деды, поскольку вряд ли у столь дурно скроенного человека могла быть столь прекрасная дочь или внучка. Ещё нелепей казалась мысль о том, что они могли быть супружеской парой.

Позже, вечером, когда всем пассажирам велели подняться на борт, Алексей взглядом проследил как эта странная пара направилась к такому же английскому галеону, идущему в немецкий Росток.

Ранним утром, едва забрезжил рассвет, корабль отчалил от берега. Покидая Санкт-Петербург, он направлялся в английский Портсмут, по пути делая четыре остановки- в Стокгольме, Копенгагене, Амстердаме и северо-французском Кале, что, конечно же, отнимало время, но делало морское путешествие более интересным.

Прошло чуть больше суток, и утром следующего дня галеон бросил якорь в порту Стокгольма, а вечером подошёл к пристани. Земля Одина встретила той же летней жарой, хотя и не такой душной как в Санкт-Петербурге. По протестантски чопорный и нордически сдержанный Стокгольм производил достойное впечатление. Чистые улицы, аккуратные фасады многоэтажных домов, остроконечные шпили протестантских церквей- всё создавало оригинальный, хотя и холодный, колорит северного скандинавского города. Многим он напоминал русский Выборг, но в куда большем масштабе.

Наутро корабль уже отплывал в Копенгаген, и трое друзей, естественно, решили прогуляться по шведской столице. Но, узнав, что сии молодые люди прибыли из России, стоящие на часах солдаты не пустили их дальше портовой площади. Да ещё потребовали досмотра содержимого их карманов.

В это самое время Россия всё ещё оставалась в состоянии войны со Швецией.

Одновременно с русско-турецкой войной, пылавшей на черноморском юге, на балтийском севере гремела русско-шведская война. Как и турки, шведы хотели вернуть себе ранее утраченные территории. Минул почти год со дня решающего сражения, когда русская эскадра под началом адмирала Грейга нанесла поражение шведскому флоту у острова Гогланд в Финском заливе, по сути решившего исход войны. Но мир всё ещё не был подписан, и небольшие битвы и стычки всё ещё продолжались.

К полудню четвёртого дня своего путешествия они были уже в Копенгагене. Родина Ханса Кристиана Андерсона была также по-летнему тепла как Санкт-Петербург и Стокгольм. Выйдя на вполне свободную прогулку по Копенгагену, друзья забрели в крохотный и очень уютный трактир, где вдоволь наелись знаменитых датских фледегрьоди, а перед возвращением на корабль накупили целую уйму не менее знаменитых датских сладостей, кои уплетали аж до самого Кале.

Почти два дня провели в Северном море, в тот момент оказавшемся более ненастным, нежели Балтийское, а к вечеру седьмого дня подошли к Амстердаму.

Столица Соединённых провинций Нидерландов и родина знаменитого Рембрандта произвела неожиданно мрачное впечатление. Погода заметно испортилась. Небо было пасмурным, постоянно моросил дождь, с севера дул сильный холодный ветер.

Будучи когда-то центром европейской торговли, ныне Амстердам заметно обеднел. Куда ни глянь, на всём лежала печать строгого кальвинистского аскетизма. Как и в старь жители города старались придерживаться чёрно-белых тонов в одежде, крайней аккуратности в поведении и божественных установлений в помыслах. Вся жизнь Амстердама подчинялась до крайности правильному и строго выверенному, как часовой механизм, ритму. Открытые и светлые окна первых этажей, чтобы проходящий мимо налоговый инспектор видел, что сидящие за ними люди живут по средствам, деревянные сабо, цокающие по гладким и чистым мостовым, стоящие то тут, то там гигантские весы, на которых раньше взвешивали осуждённых на смерть колдунов, а теперь идущий на экспорт сыр- всё это представляло совершенно особый, ни с чем несравнимый облик главного нидерландского города. Хотя на большинство иностранцев производивший смутное, и даже грустное, впечатление. Казалось, что настоящий голландец лишь затем и жил, чтобы честно зарабатывать деньги и исправно посещать церковь.

Пробыв ночь в Амстердаме, на заре галеон отправился дальше и к следующему утру был уже в Кале.

Сойдя на берег, они позавтракали в портовой таверне и, поскольку время было раннее, решили тут же двигаться дальше. Наняв кучера, который за приличное вознаграждение согласился на дальнюю поездку, они погрузились в его экипаж и немедленно тронулись в путь.

Выехав из Кале, они двинулись на юг, по дороге идущей вдоль побережья через Булонь-сюр-Мер, и к ночи были уже в Абвиле. Переночевав в довольно худой абвильской таверне, на заре они поехали дальше и следующую ночь провели на крестьянском дворе в крохотной деревушке между Амьеном и Крейем.

Куда хватало глаз, от края до края, красовались идиллические сельские пейзажи. Колосящиеся нивы, наливающиеся соком виноградники, зеленеющие луга с пасущимися овцами и коровами. А среди них крестьяне, в жилетах и деревянных сабо, работающие в тех же виноградниках и полях, крестьянки в фартуках и чепцах, занимающиеся домашним хозяйством, резвящаяся детвора. Но, по мере отдаления от благодатного побережья, зажиточные, полные достатка местности сменялись местами убогими и даже разорёнными. Колосящиеся нивы вдруг сменялись заброшенными и невозделанными полями, зажиточные деревни- нищими и полупустыми селениями. Чем дальше они заезжали вглубь страны, тем печальнее и безрадостнее становилось происходящее вокруг. Два раза им на пути попадались полностью опустевшие и заброшенные посёлки, в которых царили лишь холод и смерть. Во многих районах был голод. Часто на околицах дорог попадались полугнилые туши околевших животных и незахороненные трупы людей. У многих мертвецов изо рта торчали жмени травы, которую они, в голодной агонии, ели перед смертью. И на почти каждой остановке, на постоялом дворе, в городе или на почтовой станции их экипаж непременно окружали толпы ужасных измождённых нищих, просящих не денег, а лишь куска хлеба.

Зима 1788–1789 годов выдалась необыкновенно суровой. Виноградники, оливковые рощи, сады и посевы вымерзли, скот погиб. Многие деревни стали голодать. Торговцы наживались, перепродавая хлеб в тридорого. Из-за снижения пошлин на ввоз английских товаров в страну хлынул поток дешёвого и качественного импорта. Местные мануфактуры закрывались. В одном только Париже работу потеряли более восьмидесяти тысяч человек.

К вечеру следующего дня они были уже близ северных пригородов французской столицы.

У развилки, одна из дорог которой вела к пригороду Сен-Дени, а другая к пригороду Сен-Мартин, перед ними предстала огромная виселица с целой дюжиной качающихся на весу мёртвых тел. В сумеречном свете догорающего заката она выглядела особенно жутко, а источаемый ею запах был просто нестерпим. Под нею на земле лежало ещё три полуистлевших покойника. Рядом у дороги, ведущей к Сен-Дени, виднелись огни дешёвой придорожной гостиницы. Понимая, что сегодня до Парижа они уже не доедут, путешественники направились к ней.

Отпустив кучера и перед этим заплатив ему всю обещанную сумму, трое товарищей, вместе со своими спутниками стали устраиваться на ночлег. Перекусив нехитрой снедью, предлагаемой постояльцам, они уговорились, что с утра отправятся уже в сам Париж и, одолеваемые усталостью после трёх дней пути в экипаже, отправились спать.

К своему концу подходило девятое июля 1789 года.

Проснувшись гораздо позже обычного, когда время уже было ближе к обеду, чем к завтраку, трое путешественников стали собираться к последнему отрезку своего пути. Париж, казалось, был совсем рядом, лишь в паре часов езды в экипаже. Из окон второго этажа уже виднелись северные крепостные стены и башни могучего Тампля. С улицы доносился какой то шум, но сначала они не обратили на него никакого внимания.

Уже начав одеваться, друзья весело рассуждали о том, как поднимутся на Монмартр, потом спустяться к Сене, по мосту Менял перейдут на остров Сите, выслушают мессу в соборе Нотр-Дам или церкви Сент-Шапель, потом отправятся на Гревскую площадь, а оттуда ещё куда нибудь.

Вдруг дверь их комнаты отворилась, и в неё вошёл весьма встревоженный и даже напуганный месье Марис.

— Друзья мои, должен вам сообщить довольно неприятные, и скорее даже дурные, вести, — разведя руками, сказал учитель хороших манер.

— Какие ещё вести, друг мой? Что могло стрястись? — в недоумении спросил Алексей.

— Все говорят, что в Париж сейчас лучше не ехать, — ответил месье Марис.

— Что значит не ехать? На двенадцатый день пути я уверен, что мы добрались до цели, — с ещё большим недоумением сказал Алексей.

— Это может быть опасно. В Париже сейчас не спокойно, — уходя от прямого ответа, уклончиво сказал француз.

— Мы слышали, что в Версале кипят страсти вокруг собрания Генеральных штатов. Но проделать огромный путь чуть ли не через весь континент и в самом конце остаться ни с чем? Об этом не может быть и речи. Мы едем в Париж, пусть даже там неспокойно, — категорично заявил Алексей.

Тогда месье Марис протянул руку, призывая всех пройти в его комнату, окно которой выходило как раз на дорогу.

— Посмотрим, что вы на это скажете? — спросил он, отправляясь к окну.

Распахнув окно настеж, он тут же отошёл в сторону, пропуская к нему трёх товарищей. То, что они в нём увидели, поистине ошеломило их.

Вся дорога, ведущая к Сен-Дени, была запружена двигающимися к Парижу войсками. Построившись в несколько плотных колон, маршировали регулярные пехотные части, облачённые в нарядные белоснежные мундиры, с ружьями наперевес. Паралельно им, стройной конной колонной, двигались драгунские эскадроны. Тянулись обозные телеги. То и дело слышалось ржание лошадей и окрики офицеров.

В эту минуту перед их глазами проходил Беарнский пехотный полк, в белых мундирах, красных камзолах и с красными отворотами рукавов. Сразу за ним шёл Королевский Барруазский пехотный полк, в таких же белых мундирах, но с золотыми воротниками и золотыми отворотами рукавов. Из общей солдатской массы немного выделялись сержанты, вооружённые алебардой, с галунами по борту мундиров, и гренадеры в высоких узких шапках и с кожаной сумкой через плечо. Легко можно было заметить барабанщиков в синих мундирах, со своим музыкальным инструментом за спиной, и знаменосцев в похожих синих мундирах, с полотнищами белоснежных знамён, усыпанных золотыми королевскими лилиями. Некоторые из солдат, кроме своего ружья, несли ещё колья для обустройства полевого лагеря, походную утварь для приготовления пищи и свёрнутые палатки. Каждое подразделение сопровождал соответствующий ему офицер, с протозаном в руке и золотыми или серебряными галунами на мундире. Следующая паралельно им конница представляла собой Королевский драгунский полк в синих мундирах и шапках, но красных камзолах и брюках-кюлотах, двигающийся к Версалю, и легендарный драгунский полк Мэтр-де-Кан Женераль, облачённый в полностью красную униформу, вместе с пехотой двигающийся к Парижу. Немного поодаль ехали гусары знаменитого Конфландского полка в зелёных жилетах, красных ментиках с серой меховой каймой и чёрных мирлитонах с белой кокардой и белым плюмажем.

На несколько минут зрелище марширующей армии полностью увлекло их. Но, отпрянув от окна, товарищи пришли к мысли, что пока следует согласиться с месье Марисом.

Тем временем наступил полдень и все направились вниз, к обеду. Потом, уже после трапезы, вышли во двор, куда то и дело заезжали драгуны, чтобы напоить лошадей и напиться самим, и ещё долго стояли у забора, с любопытством рассматривая проходящих мимо солдат.

После ужина снова поднялись наверх. У всех троих было заметно испорченное настроение. Улёгшись на свои кровати, они тихо рассуждали о том, что же делать дальше.

Снова появился месье Марис, где-то пропадавший последние два часа.

— Друзья мои, сегодня я целый день пытался узнать, что же именно происходит в столице, и, хвала небесам, мне под руку, наконец, попался один благовоспитанный и весьма разговорчивый драгунский корнет, вполне сведущий в подобных делах, — сказал француз.

Лежавшие на кроватях гардемарины мигом поднялись и бросились к нему. Закрыв дверь и перейдя на полушёпот, он начал говорить.

— Как нам уже известно, мои дорогие друзья, пятого мая сего года, его величество король Франции Людовик Шестнадцатый, вняв совету своего министра финансов, решил созвать Генеральные штаты, которые до этого, представьте, не собирались сто семьдесят пять лет, с 1614 года. Король и его министр финансов Жак Неккер были уверены, что именно Генеральные штаты одобрят новые займы для короля и дадут согласие на введение новых налогов в пользу короны. Находящееся в этих штатах духовенство и дворянство, конечно же, поддержали короля и Неккера, одобрив новый заём в восемьдесят миллионов ливров, но тут против выступило третье сословие, это сборище черни и торгашей. Они заявили открытый протест, а в июне месяце провозгласили себя Национальным собранием, якобы представляющим всю французскую нацию и имеющим право говорить от лица всего народа.

— А что король? — нетерпеливо спросил его Алексей.

— Вы просто не поверите! Король не отважился силой разогнать этих наглецов, и лишь приказал закрыть версальский зал заседаний. А эти самые наглецы, не долго думая, перебрались в зал для игры в мяч, и сами заперлись там. Только представьте себе! — видя удивление своих слушателей, сказал месье Марис.

— И что же им нужно? — с ещё большим нетерпением и тревогой спросил Алексей.

— Ну, во главе них стал некий Жак Байи и довольно небезызвестный граф Мирабо и, в общем, они требуют продолжения государственных реформ, начатых ещё министром Жаком Тюрго. Но, главное, требуют принятия конституции. В общем, их целью является ограничение власти монарха, примерно так как это сделано в Англии. Но самое интересное в том, что к ним присоединилась часть духовенства и дворянства во главе с самим герцогом Филиппом Орлеанским, родственником короля.

— Вот так дела, — покачал головой Алексей.

— А-а, — махнул рукой Павел, — закончат, как наши пугачёвцы, на виселице или на плахе.

— А вчера они пошли ещё дальше и провозгласили своё собрание Учредительным, то есть имеющим право на установление в стране нового государственного строя и принятие конституции. И узнав об этом, его величество решился таки на применение силы. Со всех сторон к Парижу и Версалю стягиваются войска, в самой столице волнения. И неизвестно, когда и чем всё это закончится, — договорил месье Марис и с усталостью выдохнул.

— Вот тебе и французские каникулы! — хлопнув в ладоши, иронично воскликнул Алексей.

И в первый раз за день все вновь рассмеялись.

— Но что же нам теперь делать? — разведя руками, спросил Павел.

— Ну, я бы посоветовал переждать денёк другой, посмотреть, как будут развиваться события. А уже потом, по обстоятельствам принять решение. В крайнем случае мы можем обогнуть ненастный Париж и отправиться прямиком в Прованс. Уж там-то, я надеюсь, будет поспокойнее, — ответил находчивый француз.

— Да, вы правы, месье Марис. Именно так мы и сделаем, — кивнул головой Алексей.

— А пока будем бить баклуши на этом постоялом дворе, — с иронией сказал Павел, направляясь к своей кровати.

— Ах, друзья мои, я не дам вам скучать, — с лукавой улыбкой сказал учитель хороших манер и тут же из внутреннего кармана фрака извлёк колоду карт.

— Вы гений, месье! Это как раз то, что нам нужно, — весело сказал Алексей и хлопнул его по плечу.

Тут же в центр комнаты был поставлен небольшой квадратный стол, за которым удобно можно было усесться вчетвером, к нему приставлены четыре стула, а сверху, кроме положенной колоды карт, поставлена бутылка прекрасного арманьяка.

Начатая было игра затянулась далеко за полночь. Хотя ставки были и невелики, месье Марису постоянно приходилось подыгрывать то одному то другому из своих юных соперников, чтобы не перевести в свой карман все их деньги, но чаще, попросту, добровольно возвращать им всё выигранное.

Следующий вечер также прошёл с картами и арманьяком.

Наконец, уже утром двенадцатого июля, они обнаружили, что дорога на Париж вновь свободна. От марширующих военных колонн и следа не осталось. Медленно и уныло волочились крестьянские телеги, шли женщины в фартуках с корзинами и кувшинами в руках, один раз быстро проскакал небольшой гусарский отряд. В общем ничто не говорило о каком либо волнении и беспокойстве.

Немного посовещавшись, друзья решились таки испытать судьбу и немедленно выехать в Париж, хотя месье Марис было счёл своим долгом предостеречь их. Взяв стоящий у гостиницы экипаж, они вчетвером уселись во внутрь, а Хабибу и Абдуле велели стать на запятки. Через час с небольшим, проехав через пригород Сен-Дени, они были уже у городских ворот, также носящих имя святого Деонисия.

Но спокойная и полупустая дорога, с неспешно бредущими крестьянами и лошадьми, явно ввела их в заблуждение. В самом Париже и не помышляли о каком либо спокойствии. В пригороде Сен-Дени стоял лагерь драгун полка Мэтр-де-Кан Женераль, все поляны были заняты палатками и пасущимися лошадьми, все гостиницы и трактиры завтракающими солдатами. У самих ворот стоял усиленный караул, тщательно проверяющий всех въезжающих и выезжающих.

Едва они остановились, как их экипаж тут же окружили семеро драгун, с ног до головы обмундированных во всё красное, с ружьями наготове, а капитан жандармов велел им представиться и показать документы. По всему было видно, что он не намерен пропускать в город лишних людей, а тем более каких-то выпускников, приехавших на каникулы из-за тридевять земель. Так Париж и остался бы для них недосягаем, если бы месье Марис, отведя капитана в сторону, с ловкостью заправского шулера не сунул в его руку старый золотой червонец с почти уже стёршимся профилем бывшей русской императрицы Елизаветы Петровны.

Попав таки в столицу, они проехали по улице Сен-Дени и остановились в довольно приличной гостинице, стоящей на углу той же улицы Сен-Дени и крохотной улочки идущей изгибом к улице Сен-Мартин.

Сняв две хорошие просторные комнаты, они оставили вещи, выпили по чашке горячего шоколада и немедленно отправились на долгожданную прогулку под бдительным оком охранников черкесов и при постоянных комментариях месье Мариса, пытающегося выступать в роли гида.

Проходя мимо церквей, монастырей, кладбищ, пышных особняков, крепостных башен и стен, они то и дело останавливались, любовались красотами и почти не обращали внимания на творящееся вокруг. Обыденное спокойствие, пока ещё сохраняющееся на улицах города, было весьма хрупким и обманчивым. На каждой площади, на каждом углу и разъезде стояли жандармы в сопровождении отрядов военных, то и дело мимо проносились эскадроны драгунской или гусарской конницы, то тут, то там слышались ружейные и пистолетные выстрелы. А на крупных перекрёстках и площадях голосили многолюдные собрания, постепенно переходящие в огромные стихийные митинги с тысячами участников.

Стараясь не обращать внимания на бурлящую вокруг суматоху, вновь прибывшие гости Парижа, как и планировали ранее, сначала поднялись на Монмартр, уставленный ветряными мельницами и заполненный пасущимися под ними овцами. Там, любуясь Парижем с высоты птичьего полёта, они провели почти весь день и лишь ближе к вечеру стали спускаться к Сене. Но остров Сите оказался оцеплен армией, все мосты были перекрыты, и ни к собору Норт-Дам, ни к церкви Сент-Шапель они не попали.

Направившись к Гревской площади, они натолкнулись там на огромный митинг, пожалуй самый массовый во всём городе. Тысячи человек горланили во всё горло и то и дело потрясали горящими факелами и разного рода оружием, от простой палки до армейских ружей. Стоящие на углах улиц жандармы и солдаты с опаской глядели на сие сборище, понимая, что в любой момент оно может броситься на них.

Когда юные гости французской столицы подошли к площади, на импровизированном помосте из бочек и досок речь держал молодчик лет тридцати, в модном фраке, кружевном галстуке и новомодной шляпе с высокой тульей, к которой была приколота зелёная лента- один из первых символов грядущей революции. Он говорил о грабительских налогах, банкротстве государственной казны и пуще всего прочего проклинал короля, обвиняя его во всех бедах народа, но, главное, в том, что тот окружил город войсками, готовясь силой задавить протест. Его имя было Камиль Демулен, но, пока, оно мало кому о чём-нибудь говорило. Затем к нему присоединился крестьянин из глубинки, говоря о неурожаях, голоде и произволе дворян по отношению к своим подданным. Наконец, под одобрительный гул собравшихся, их сменил импозантного вида человек средних лет, в дорогом коричневом фраке, высоком кружевном галстуке, пышном напудренном парике и с сильно испорченным оспой лицом. «Мирабо, Мирабо, Мирабо…»- начал скандировать народ, одобряя выход нового выступающего, при этом потрясая отточенными кольями и оглашая округу ружейными выстрелами. В своей, куда более содержательной, речи граф Оноре Габриэль де Мирабо напомнил всем о недавно созданном Учредительном собрании, его целях и принципах, готовности принять «Декларацию прав человека и гражданина», а сразу за ней конституции, и заявил о главной их цели: конституционно ограничить абсолютную власть монарха. Толпа, то слушала его в полной тишине, то снова поднимала беспорядочный гул.

Один жандармский офицер, заметив троих юношей дворянской наружности, вежливо извинившись, попросил их удалиться ради их же блага. Вняв доброму совету, они так и сделали.

Остаток вечера провели в гостинице за игрой в преферанс.

Следующим утром они уселись в небольшой кофейне, устроенной на первом этаже гостиницы, и, попивая горячий шоколад, рассуждали о том, как бы им попасть на остров Сите. Месье Марис сидел вместе с ними, а Абдула и Хабиб, уже позавтракав, стояли у входа.

Никто и внимания не обратил на очередного скромного посетителя, направляющегося к кофейне. Это был уже не молодой отставной военный, раньше ходивший в высоком чине, а ныне волочащий почти нищенское существование, к тому же из-за старого ранения едва передвигающий правую ногу. Одет он был в поношенный затёртый мундир пеших войск, белого цвета с лазурно-голубыми бортами и отворотами рукавов. На голове была такая же старая остроконечная треуголка с серебряным бордюром и белой кокардой, а на ногах давно вышедшие из моды башмаки с окрашенной в красный цвет высокой подошвой. Сильно хромая, он тяжело опирался на трость с большим железным набалдашником и то и дело бранился.

Сев за свободный столик, он отыскал в кармане пару денье и заказал сырный бутерброд с чашкой кофе. Быстро, с голодной жадностью, проглотив сей скромный завтрак, он встал и, стуча тростью, направился к выходу. Собирались выходить и трое молодых людей в сопровождении учителя хороших манер.

Вдруг, хромой вояка остановился и пристально на кого то уставился. С пару секунд он колебался, желая удостовериться не лгут ли ему глаза. Поняв, что не ошибся, он покрепче взял трость, чтобы пустить её в ход как палицу, и с гневом обрушился на ничем не примечательного человека, находящегося в компании троих юношей.

— Малыш Пьер? — громогласно спросил он.

Окружающие тут же обернулись, но он не обращал на них никакого внимания.

— Малыш Пьер? Это ты, негодяй? — ещё громче спросил он, и с силой хватил по спине того, к кому обращался.

— Майор де Бюи? — едва успел спросить тот, и тут же кубарем покатился со ступенек.

— Да, это я, майор де Бюи. А это ты, малыш Пьер, картёжник и негодяй! — ответил майор, и, замахнувшись, с ещё большей силой хватил сидящего на ступеньках.

Но тут, путь ему преградили двое черкесов, а в больную ногу клыками впился Вильгельм. Скривившись от боли, он было бросился на черкесов, но, будто натолкнувшись на непреодолимую стену, закричал в отчаянном бессилии.

— Подлец, негодяй! Сколько лет я тебя проклинал… Драгуны, жандармы! Это ужасный карточный шулер. Хватайте же его! — прокричал майор, потрясая своей тростью.

Услышав крик, к кофейне тут же подоспели двое жандармов, но, малыш Пьер уже был таков, скрывшись в тени узкого переулка. Пёс Вильгельм, отпустив ногу майора, вдруг помчался за ним и также исчез в переулке.

Свалившись на пол, старый майор залился слезами. Павел и Людвиг помогли ему встать на ноги, а Алексей дал ему в руку два новых серебряных рубля с чеканными профилями императрицы Екатерины Второй.

Тем временем ситуация в самом Париже напоминала собирающуюся грозу, готовую скоро перерости в шторм.

Расставшись с несчастным майором, когда-то давно проигравшим в карты почти все свои сбережения, накопленные за годы службы, трое товарищей вышли на улицу Сен-Дени, гадая, куда бы мог направиться их учитель хороших манер вместе с псом Людвига. Мимо, заставляя всех прижиматься к обочинам, мчались конные отряды драгун, хлынувшие а город ярко-красным потоком. Из центра города уже доносились звуки настоящих боёв.

Из передающихся из уст в уста новостей стало ясно, что началось открытое восстание. Народ ворвался в арсенал, захватил ружья и пушки. Королевская армия вошла в Париж, надеясь силой подавить мятеж.

К полудню уже казалось, что пламя мятежа охватило весь город, будто при пожаре перебрасываясь с одного квартала на другой. Ни о какой беспечной прогулке уже и речи идти не могло. Через распахнутые ворота в столицу входили всё новые и новые войска, но все они, казалось, тонули в кипящем котле. Причиной тому, не в последнюю очередь, был переход львиной доли простых солдат на сторону мятежа. Морально и нравственно разложенное войско Бурбонов было не в состоянии что-либо поделать.

Ближе к вечеру уличные бои добрались и до улицы Сен-Дени. Королевские войска отступали под натиском десятков тысяч повстанцев. Улицы были устланы телами пехотинцев в белых и драгун в ярко-красных мундирах, лежащих вперемешку с тушами павших лошадей и телами убитых ими мятежников. Отсечённые головы захваченных повстанцами королевских офицеров уже красовались насаженными на колья и пики. Уличные фонари были превращены в импровизированные виселицы.

Улицу Сен-Дени королевские войска защищали особенно стойко. На усиление драгун полка Мэтр-де-Кан Женераль подошли пехотинцы Беарнского полка и драгуны полка Конде.

Наступила ночь. Бои чуть поутихли. Улица Сен-Дени осталась за армией короля. Через одноимённые ворота Париж покидали все, кому было из-за чего опасаться повстанцев.

Трое молодых людей из России, приехавших в Париж на каникулы, сидели, укрывшись в своём гостиничном номере, наблюдая за происходящим из окон и совершенно не зная как быть. Павел то и дело предлагал всем бежать из Парижа, пока не поздно, но Алексей и Людвиг медлили, надеясь дождаться возвращения месье Мариса с Вильгельмом. Было утихшие бои питали ещё какую то слабую надежду на что то.

Но, ближе к утру бои разгорелись вновь. Повстанцы, собрав достаточные силы, пошли в мощное наступление. Королевские войска, погибая и отступая, покидали квартал за кварталом.

Скоро на нижнем этаже гостиницы послышался топот десятков сапог. Бои шли уже совсем рядом, и солдаты, занимая подходящие помещения, высаживали в них окна, ища удобные стрелковые позиции.

Не прошло и двух минут, как двери их номера распахнулись и в них появился ужасного вида молодой капрал, с грязным рассечённым лицом и в изрядно забрызганном кровью белом мундире с окровавленной шпагой в руке. На его треуголке, вместо сорванной белой кокарды, красовались листья каштана, заменившие многим восставшим зелёную ленту Демулена.

— Господа, мы сочли своим долгом обойти гостиницу и предупредить её постояльцев, что настала последняя минуту, когда они могут покинуть Париж без риска для своих жизней, — пересохшими окровавленными губами пробормотал он.

Трое сидевших в комнате юношей стали в спешке собирать вещи.

— Но неужели армия короля так просто оставит Париж? — было спросил Алексей у развернувшегося, чтобы выйти капрала.

— Месье, я больше ничего не знаю об армии короля. Мой взвод перешёл на сторону революции, — сказал он и, не кланяясь напоследок, вышел.

Схватив наспех собранные вещи и позвав за собой Хабиба и Абдулу, они бросились вниз. При выходе из гостиницы им пришлось переступить через брошенное в грязь и кровь белое королевское знамя.

К утру наступившего дня, когда мятежные парижане бросились на штурм Бастилии, они были уже далеко. По одной с ними дороге от пламени революции уносились аристократы всех рангов, королевские чиновники, священники, монахи, офицеры, да и все прочие, кому не было места в новом Париже и новой Франции.

Что же до месье Мариса, то Алексей о нём больше никогда ничего не слышал, как и Людвиг о своём псе Вильгельме.

Глава 3

По возвращении в Санкт-Петербург Алексей сразу же отправился в Адмиралтейств-коллегию, узнать о своём назначении. Поднимаясь по мраморным ступенькам Адмиралтейства, он с волнением гадал в какую же сторону его забросит судьба. В тот миг ему, почему-то казалось, что его направят на Балтийскую флот, под начало адмирала Чичагова.

В просторном холле у настежь открытых окон стояла шумная компания гардемарин, также явившихся в Адмиралтейств-коллегию за назначением. Рядом находилась массивная, обитая чёрной драпировкой дверь канцелярии. Периодически она открывалась, производя жуткий зловещий скрип, и канцелярский распорядитель называл имя и фамилию гардемарина, которого приглашали в канцелярию для беседы.

В центре говорливой компании из десятка молодых людей стоял Павел и, оживлённо жестикулируя, рассказывал о своих французских каникулах и событиях, свидетелем которых ему довелось стать.

Весть о начавшейся революции едва успела долететь до Санкт-Петербурга, вызвав в петербургском обществе самый искренний интерес. В России ещё живо было воспоминание о пугачёвском восстании, в пылу которого многие представители русской аристократии потеряли имущество и родных, и прослышав о французских событиях многие воспринимали их как такой же бунт недовольных, место которых на виселице. Но не меньше было и тех, кто усматривал в этом нечто большее нежели очередной мятеж голодных и угнетённых. В петербургских салонах с огромнейшим интересом рассуждали о том, «Что такое есть конституция?» или «Что такое права человека и гражданина?», и тут же с содроганием слушали о зверских расправах мятежников-санкюлотов со знатным сословием.

Рассказ Павла вызывал интерес не только у стоящих рядом товарищей. Проходящие мимо офицеры то и дело ненадолго останавливались, как бы для чего-то другого, но на деле лишь для того, чтобы краем уха также послушать, о чём говорят их новые сослуживцы.

Но тут произошло то, что рано или поздно таки должно было произойти.

Неожиданно для всех дверь канцелярии резко отворилась и на пороге появился взбешённый адмиралтейский чиновник. Его не в меру напудренное лицо выражало просто запредельную степень недовольства. Метая глазами молнии, он с силой растолкал стоявших полукругом юношей и чуть было не схватил Павла за горло.

— Знаете что, сударь! Извольте уяснить себе, где вы находитесь! — прокричал он, отозвавшись эхом на всё Адмиралтейство.

Растерявшийся Павел, казалось, чуть не лишился чувств.

— Где вы находитесь? Отвечайте, когда вас спрашивают! — продолжая пылать гневом, потребовал чиновник.

— В корпусе Адмиралтейств-коллегии её императорского величества, — вытянувшись по струнке, ответил Павел.

— Правильно! В корпусе Адмиралтейств-коллегии! И извольте вести себя подобающим образом!

— Будет исполнено, ваше благородие.

После ответа Павла с пару секунд царила тишина.

— Если я ещё хоть слово услышу о Бастилии, или о конституции, вы у меня получите разнарядку не в Кронштадт, а в читинский острог, — сквозь зубы прошипел чиновник.

— Будет исполнено, ваше сиятельство. Больше ни слова, — пробормотал Павел.

— Это касается всех, — гаркнул напоследок чинуша и, развернувшись, быстро исчез за дверью.

На всё оставшееся время в холле воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь цокотом шагов проходящих мимо офицеров.

Ближе к концу дня, одним из последних в канцелярию вызвали Алексея.

В душном запылённом помещении, за обитым зелёным бархатом столом сидел уже знакомый ему адмиралтейский чиновник в чёрном офицерском мундире, в белоснежном напудренном парике и с таким же белоснежным напудренным лицом. Изрядно уставший за день сидения в своём кресле, он нервно перелистывал кипу каких-то бумаг и через каждую минуту хватал со стола стакан с лимонной водой. Рядом стоял надменного вида канцелярский распорядитель, выполнявший одновременно функции лакея и адъютанта.

— Ваше имя? — грубо спросил чиновник, поняв, что очередной гардемарин уже вошёл в канцелярию.

— Сергеев-Ронский Алексей Александрович, — став по стойке смирно, ответил гардемарин.

— Граф? — с той же грубостью последовал второй вопрос.

— Так точно, ваше благородие, — также смиренно ответил юноша.

Достав из картотеки его карточку, он открыл огромный толстый журнал, где, проведя пальцем по длинному столбцу, нашёл имя гардемарина. Но тут же, покачав головой, поднял на него взгляд.

— Извините, сударь, но на ваше имя разнарядки пока не имеется, — просто и сухо сказал он.

— Как не имеется? Все, что заходили до меня вышли с готовыми разнарядками, — тут же возмутился гардемарин.

— Сказано- нет, значит- нет. Можете сами в журнал заглянуть, — поставив палец на строку с его именем, ответил чиновник.

— Но ещё год назад в балтийской эскадре офицеров не хватало, — продолжал настаивать Алексей.

— Да, в прошлом году была недостача. Но нынче уже другое. А шведов и без того побили, как смогли, — уже не скрывая своего раздражения, снова ответил чиновник.

Поняв, что препираться дальше нет смысла, Алексей извинительно поклонился.

— Хватит и на ваш век вдоволь навоеваться, молодой человек. Не торопите сей грозный час. Турки на юге ещё грознее шведов будут. Так что хватит ещё сражений нашим чёрным орлам, — уже по отечески ответил тот, кто ещё секунду назад готов был выгнать его прочь.

— Вы совершенно правы, сударь, — сказал Алексей и одобрительно кивнул головой.

— Приходите осенью или лучше к зиме. Тогда, гляди, и получите свою разнарядку, — сказал чиновник, снова хватая стакан воды.

— Да, сударь, — ещё раз кивнул головой Алексей.

Поклонившись, он было уже повернулся к двери, чтобы выйти.

— И ещё, — снова послышался за спиной сухой раздражённый голос. — Покрепче держите язык за зубами по поводу французских событий. А если услышите какие нибудь разговоры об этом, держитесь от них в стороне. Это всё, идите.

Ещё раз поклонившись, Алексей вышел из канцелярии.

Уже на ступеньках Адмиралтейства им овладело двоякое чувство. С одной стороны он рад был тому, что ещё на некоторое время останется дома, но с другой ему не терпелось приступить к своей морской службе. Более всего этой заминке обрадовалась София Фридриховна, которой никак не хотелось отпускать от себя любимого сына.

Несколько дней спустя мать настояла на том, чтобы отправиться в гости к фон Кведенам, немецкому семейству, из которого происходила Лиза фон Кведен, на которой она упорно хотела женить Алексея.

Будучи сама немкой по прадедовской линии, она так и тяготела к духу и культуре своих давних предков, покинувших разорённую Тридцатилетней войной Саксонию и переселившихся в русские земли ещё при царе Михаиле Фёдоровиче.

Выехав ранним утром из Санкт-Петербурга, они двинулись по направлению к Новгороду Великому, и ко второй половине дня были уже в небольшом, но весьма уютном загородном имении. Извещённые о их приезде заранее хозяева были вполне готовы к этому дневному визиту. Встречать гостей вышли пятеро слуг, как и их хозяева бывших немцами, за исключением одного здоровенного носильщика, нанятого из местных крепостных.

Одна из веток старинного прусского рода фон Кведенов перебралась в Россию и приняла русское подданство в бытность императрицы Анны Иоановны, ещё пуще Петра Великого тяготевшей ко всему немецкому. Отец Лизы, Адольф Дитрихович, при императрице Елизавете Петровне занимал должность одного из военных советников, помогая реформировать и переоснащать русскую армию по прусскому образцу.

У себя дома фон Кведены во всём старались сохранить прежние немецкие привычки, привезённые с родины их родителями. Фон Кведены так и остались лютеранами, в их доме говорили только на прусском наречии немецкого и во всём старались придерживаться немецких обычаев и традиций. Так и не сумев научить прислугу из русских крестьян должным образом говорить по немецки, они набрали оных из пригородов Кёнигсберга, создав свою маленькую Пруссию посреди Новгородской губернии.

— Guten tag, meine geliebten, — сказала Ула Рэмовна, мать Лизы, выходя на встречу гостям.

— Guten tag, meine geliebt, — ответила София Фридриховна.

Сначала поцеловались обе женщины, потом Ула Рэмовна поцеловала в лоб Алексея.

— Willkommen, — сказала подошедшая Лиза.

— Guten tag, die unseren, — ответили гости.

После приветствий гостей пригласили в просторную гостиную. Погода стояла жаркая, а до ужина было ещё далеко, и к гостиному столу подали холодный крюшон из белого и шампанского вин и свежезамороженной клубники. Одетый в немецкий народный костюм прислужник внёс в комнату круглый поднос, в центре которого стояла большая хрустальная крюшонница с хрустальными фужерами вокруг и высоким стаканом, наполненным длинными и тонкими соломинками. Подняв крышку крюшонницы и взяв в руку специальную ложку, он аккуратно стал разливать крюшон по фужерам. Разлив напиток, он тут же принёс хрустальный салатник с наколотым льдом и добавил в каждый фужер по два-три кусочка.

Стояло знойное начало августа и, казалось, ни у кого не могло возникнуть собственного желания выйти на улицу. Ближе к вечеру полуденный зной сменился духотой, бывшей даже более тяжкой, чем дневное пекло. Единственным местом, где жара чувствовалась не так сильно, был небольшой тенистый парк с фонтаном посередине. Именно туда хозяева усадьбы и пригласили своих гостей.

Не желая сидеть вместе с родителями, Лиза предложила Алексею сыграть в волан, для чего в том же парке была устроена специальная площадка с натянутой сеткой и скамейками для отдыха. В тот день Лиза вела себя с Алексеем особенно радушно. Он и не помнил, чтобы прежде она была так добра с ним. Среди игры, во время одной из передышек, она даже подошла к нему и попросила извинения за своё неприглядное поведение в Петергофе, а позже сама сходила в дом и принесла ему фужер с крюшоном.

Подошло время ужина и все поспешили в обеденную.

За столом у фон Кведенов традиционно немецкая кухня тесно сочеталась с исконно русской. Так немецкие лангеты могли стоять рядом с русскими расстегаями, шницели рядом с кулебяками, а немецкий вермут мог заменяться русским хмельным мёдом.

В тот день к ужину подали отварной картофель в горшке с зеленью и сметаной, и к нему свежемаринованную селёдку, приготовленную в немецком вкусе- с одним филе, без головы и хвоста, полностью очищенную от внутренностей и костей. В качестве алкогольного напитка подали вермут.

Оставшись в гостях на ночь, в обратный путь отправились утром.

Выйдя на околицу своей усадьбы, фон Кведены сами помогли им усесться в карету. Во время прощания с Алексеем Лиза вела себя особенно нежно. Она даже расплакалась, чего за ней он ещё ни разу не замечал. Казалось, что её холодный немецкий характер в этот день изменил ей.

В то утро Алексей счёл эти эмоции проявлением искренних чувств по отношению к будущему жениху. Хотя, зная прекрасно насколько та была избалована, он понимал, что уже к следующей их встрече настроение юной красавицы может смениться на противоположное. Могло показаться, что Лиза прощается навсегда, но в тот момент он не понимал, чем это может быть вызвано.

Наступила ветреная и дождливая петербургская осень. Небо было затянуто тучами и чуть ли не каждый день лил дождь, часто перерастая в бушующую грозу. Жизнь столицы стала казаться серой и безотрадной, наполненной тоской и мраком, который не мог рассеять даже луч солнца.

В начале каждого месяца Алексей ходил в Адмиралтейств-коллегию, но разнарядки на его имя всё не было. Днём он в полном одиночестве, предаваясь хандре, гулял по петербургским проспектам и набережным, а вечером целиком отдавался чтению, больше всего интересуясь научными трудами Михаила Ломоносова, Карла Линнея и Антуана Лавуазье. Но прогулки и чтение едва могли разогнать охватившую его тоску. Товарищи, с которыми он дружил с кадетского корпуса, были уже на службе, а что сталось с месье Марисом, всегда занимавшим его интереснейшими беседами, он не знал.

В тоже время пришла весьма неожиданная, но в большей степени неприятная, весть от фон Кведенов. В конце августа они уехали в Восточную Пруссию, чтобы навестить тамошнюю родню, в скором временем собираясь вернуться. А спустя два месяца из Кёнигсберга пришло письмо с вестью о том, что прусское семейство решило навсегда остаться на родине предков. Естественно, что о помолвке и замужестве их дочери с Алексеем уже не могло быть и речи.

Весть от фон Кведенов лишь усилила владевшую им хондру. После этого он почувствовал какое-то особое, глубокое одиночество Он всегда сомневался в чувствах, кои испытывал к избалованной и своенравной немке и ещё больше сомневался во взаимности с её стороны. Но всё же весть из Кёнигсберга оставила на душе горечь.

В конце ноября, после очередной прогулки под холодным моросящим дождём, он слёг с сильной простудой, быстро перешедшей в воспаление лёгких. Температура, кашель и сильная головная боль полностью завладели его телом, а в душе окончательно воцарилась тоска. Мать и сестра денно и нощно не отходили от его кровати, приглашая к нему лучших петербургских врачей и ежедневно заказывая в церквах требы за здравие. Болезнь то отпускала, то вновь возвращалась, и были моменты, когда приходилось опасаться самого худшего.

А за окном царила жестокая северная зима.

С наступлением марта Алексей снова отправился в Адмиралтейств-коллегию. Едва оправившийся от болезни, он всё ещё чувствовал слабость, но добрая весть о долгожданном назначении, казалось, могла полностью его исцелить.

В холле, перед дверьми канцелярии, было пусто. В серый и пасмурный мартовский день там царил полумрак.

Думая, что в канцелярии никого нет, Алексей быстро подошёл к двери, но, заслышав чей то разговор, решил подождать. Стараясь побороть охватившее его волнение, он переминался с ноги на ногу, то и дело прохаживался взад-вперёд по пустынному холлу.

Прошло около получаса.

Наконец, доносившийся из-за дверей канцелярии разговор прекратился. Говорившие попрощались, и сразу же раздался противный скрип тех же открывающихся дверей. В вышедшем из канцелярии человеке Алексей узнал знаменитого адмирала Василия Яковлевича Чичагова, командующего Балтийским флотом. В этот момент он снова подумал, что попадёт именно на Балтийский флот под его командование.

Закрыв за собой дверь, адмирал быстрым чеканным шагом направился по коридору к лестнице, ведущей вниз.

Удостоверившись, что канцелярия, наконец, свободна, Алексей вошёл внутрь. Перед ним сидел уже хорошо знакомый ему адмиралтейский чиновник, с белым напудренным лицом и раздражёнными краснеющими глазами.

— Добрый день, ваше благородие, — как можно вежливее поздоровался Алексей.

— Вы за разнарядкой? — сразу спросил чиновник, узнав уже хорошо знакомого ему гардемарина.

— Так точно, ваше благородие, — с надеждой на положительный ответ сказал Алексей.

Снова открыв свой огромный журнал, чиновник нашёл его фамилию и, сверившись ещё раз с карточкой из картотеки, положительно кивнул головой.

— Разнарядка на ваше имя уже получена, — сухо сказал он, проведя пальцем по строке с именем Алексея. — Вы приписаны к Черноморскому флоту, в Севастопольскую флотилию, под начало контр-адмирала Фёдора Фёдоровича Ушакова.

Гардемарин с облегчением вздохнул. Хотя, мысленно и посетовал сам на себя за то, что ошибся по поводу места своего назначения.

— Сочту за огромную честь, — борясь с волнением, ответил Алексей.

— Конечно, это огромная честь. Не позднее чем к началу мая месяца вам надлежит прибыть в Севастополь. На сборы и дорогу у вас два месяца. Советую поторопиться, Севастополь очень далеко от Санкт-Петербурга, — сказал чиновник, передвигая свой пыльный журнал на противоположный край стола, чтобы Алексей мог расписаться.

Подойдя к столу, Алексей взял перо из чернильницы и аккуратно, чуть дрожащей рукой, расписался в указанном месте. Потом взял протянутые ему документы о своём назначении. После чего вежливо попрощался.

Покинув канцелярию, он как на крыльях полетел вниз. Казалось, что после осенней тоски и зимней болезни в его жизни вновь воссиял свет.

Узнав о долгожданном назначении, родители постарались разделить радость своего сына. Мать вместе с сестрой в тот же день стали собирать ему вещи в дорогу.

Пребывая в крайнем нетерпении, Алексей уже буквально на следующий день хотел было отправиться в путь. Но, из-за царившей распутицы ни один ямщик не согласился бы ехать пока не просохнет дорога, да и отправляться вдаль в полном одиночестве было небезопасно. Пришлось прибиться к корпусу сухопутных войск, также направляющихся к южным границам империи, и вместе с ними ещё пять дней дожидаться, пока дороги не стали более или менее проходимы.

Так, оказавшись в полку Оренбургских казаков, Алексей покинул Санкт-Петербург.

Глава 4

Вместе с казаками Алексею надлежало добраться до слабожанского Харькова, а оттуда, когда войска двинутся на юго-запад, к молдавским Яссам искать себе уже других попутчиков. На четвёртый день пути они были в Великом Новгороде, затем, обогнув озеро Ильмень, двинулись по левому берегу реки Лопыть к её истоку, минули Витебск и на двадцатый день пути были в Смоленске. Через два дня двинулись дальше, и ещё через пятнадцать дней, миновав Орёл, прибыли в Курск.

За день старались проходить по тридцать-сорок вёрст, но, так как в корпусе, кроме конных казаков были пехотные и артиллерийские части, то и это удавалось с большим трудом. Растянувшаяся на многие мили армия двигалась медленно, словно сонная или полуживая змея, ползущая на своём брюхе. Одни части выбивались вперёд, обгоняя другие на десятки вёрст, но в скорости вынуждены были делать привал, ожидая всех остальных. Сказывалась и весенняя распутица, из-за которой движение, порой, и вовсе прекращалось.

Ночами рассёдланных лошадей казаки отпускали на выпас под присмотром мальчиков-пастухов, а сами ложились спать на обозных тюках прямиком под открытым небом. Утром, чуть свет, в больших походных котлах начинали варить щи, главным ингредиентом которых была запасённая из дому квашеная капуста. Если щей не оставалось до ужина, то начинали готовить и вечером. Но, несмотря на основной ингредиент, рецептура щей каждый раз была разной. Варили щи с мясом, с рыбой, с грибами, с репой, картошкой, гречневой или перловой кашей, с яйцом, ушками, и ещё бог весть с чем. В качестве съестных припасов брали с собой и живых, уже откормленных, поросят, забивали их на стоянках, варили в котлах и ели с тушёной квашеной капустой в качестве второго блюда Часто днём по полям и пролескам высылали охотничьи разъезды, чтобы добыть к ужину зайца или куропатку. Запасённые сухари ели, размочив их в щах или квасе. А если хотелось свежего хлеба, то выпрашивали оный у крестьян или на рынках обменивали на добытую ранее дичь. И чуть ли не на каждом привале к казакам прибегали рекруты-пехотинцы, прося дать поесть.

Наконец, спустя сорок пять дней марша, армия подошла к Харькову. Здесь их пути расходились. Дальше армейский корпус двигался на юго-запад, к Яссам, где располагалась ставка генерала-фельдмаршала Потёмкина, а Алексею нужно было на юг, в Крым.

Стояла уже середина апреля, и украинская Слабожанщина встретила пением жаворонков и благоуханием цветущих садов. Дороги уже вполне просохли, и это давало надежду на более быстрое путешествие.

Попрощавшись со старым седым есаулом, к роте которого подвизался, Алексей отправился искать себе новых попутчиков.

Проходя по шумным и колоритным улицам Харькова, он направился к большому и многолюдному рынку. Там, зайдя в пропахшую пивом и луком корчму, завёл знакомство со старшиной чумацкой артели, уже на следующий день готовой отправиться на юг, к Мариуполю.

Так, завалившись на чумацкую мажу, доверху нагруженную зерном и запряжённую парой дородных волов, юный гардемарин отправился дальше.

Взявшие его с собой чумаки были все сплошь из бывших запорожцев. Оружия они уже с собой не носили, но старательно сохраняли свой прежний казацкий облик Одеты они были в белые полотняные сорочки с вышитым воротником, красные шаровары, подпоясанные широким ремнём, украшенным позументом, кожаные жилетки и обуты в высокие остроносые сапоги. На гладко выбритых головах, как и встарь, носили длинный завитой чуб и усы, а сверху- козью или овечью папаху. Направляясь к азовским и черноморским портам, чумаки везли на юг зерно и строительный лес из северных и центральных районов Украины, а назад возвращались с рыбой и солью.

Ночью, как и лошадей, волов отпускали пастись. Утром, часа за три до восхода, трогались в путь и шли до первого привала, когда наступало время завтракать. Потом снова в путь, и следующий привал в обед. Вечером, на закате, ужин и за ним ночлег. Едой чумаков была пшённая каша с салом, хлеб с солью и галушки. Стоянку старались выбирать с пресным водоёмом и наилучшим пастбищем для волов, обходя поросшие полынью солончаки, коих много по левый берег Днепра.

Через двенадцать дней после отъезда из Харькова чумаки добрались до Мариуполя. Дальше они шли на восток к Дону, и Алексею снова пришлось искать себе новых попутчиков.

В мариупольском порту ему удалось встретить одного крымского грека, который на следующий день собирался ехать к своим родственникам в Симферополь. За один серебряный рубль он согласился взять гардемарина с собой. Проведя ночь у него дома, утром, чуть свет, они тронулись в путь. Дороги были сухие, давая двум небольшим простеньким лошадёнкам бежать быстрой уверенной рысью.

Путь их лежал вдоль северного азовского побережья, где по левую руку простиралось безбрежное шумящее море, а по правую открывался вид на столь же безбрежную, дикую скифскую степь. На ночь останавливались в крохотных греческих и татарских посёлках. Один раз заночевали прямо в открытом поле у каменного скифского изваяния. Перекусывали купленными по дороге чебуреками или припасённым ещё из дому пирогом-кубетэ.

На четвёртый день после отъезда из Мариуполя достигли полуострова Чонгар, и дальше пробирались на крымскую землю по косам и отмелям Сиваша. А ещё через два дня были уже в Симферополе.

Наступил май месяц, и в крымской столице было по-летнему жарко и солнечно. По-восточному шумный и многолюдный город, ещё недавно бывший лишь маленькой татарской деревней, встречал узкими витиеватыми улочками, говорливыми базарами, нисходящими с гор реками и бьющими из под земли родниками. Особенно взгляд завораживал вид горы Чатыр-Даг, возвышающейся исполинским шатром к юго-западу от города. После сухих и почти бесплодных степей северного Крыма, покрытых лишь ковылем и полынью, открывшаяся горная панорама казалась особенно диковинной и прекрасной.

На симферопольском рынке Алексей встретил торговца-татарина из Бахчисарая, согласившегося взять его с собой и довести до Севастополя.

Ближе к вечеру, когда рынок стал расходиться, они тронулись в путь и к полуночи добрались уже до Бахчисарая. На утро, угостив своего гостя завтраком из творога с мёдом и горячих пышных лепёшек, татарин повёз его дальше.

От Бахчисарая их путь проходил вдоль берега речки Бельбек, прямиком к морю, а по левую сторону, к югу, открывался безумной красоты вид на гору Мангуп-Кале, изобилующий скалами, утёсами и пещерами. Внезапно, не добравшись до моря трёх-четырёх вёрст, дорога повернула влево и направилась к месту называемому Инкерман. Вскоре, по правую сторону, открылся потрясающий вид на большую Ахтиарскую бухту, вокруг которой и раскинулся Севастополь, а слева виднелось гористое инкерманское плато, наверху которого стояли руины средневековой крепости Каламиты, а внизу, в скалистом уступе, располагался пещерный монастырь святых Римских Пап Климента и Мартина.

Проехав по мосту через речку Чёрную, из устья которой и выходила Ахтиарская бухта, татарин довёз его до Корабельной стороны Севастополя, где Алексей и попрощался со своим последним попутчиком. Дальше, чтобы доехать до ставки Черноморского флота, он нанял уже простого городского извозчика.

Только сейчас, в самом конце своего долгого двухмесячного путешествия, Алексей стал понимать насколько огромна и велика Россия. Столько совершенно разных, непохожих друг на друга земель, городов, народов, со своим климатом, укладом, историей и традициями, объединённых в одну огромную, небывалых размеров империю. Родившись в родовом поместье на Вятке, он знал лишь северную, карельскую и приуральскую Россию, и ему не верилось, что сии диковинные южные земли, больше похожие на Турцию или Грецию, с недавних пор тоже стали российскими.

Прибыв в ставку флота, Алексей направился к Ушакову, чтобы представиться и получить назначение на корабль. Кабинет контр-адмирала оказался полон людьми, и вновь прибывшему гардемарину с час пришлось ждать в коридоре, пока ему не разрешили войти.

Когда юный гардемарин вошёл в кабинет контр-адмирала, там ещё оставался один из капитанов, с которыми тот проводил совещание. Сам флотоводец сидел за массивным дубовым столом, обитым зелёным бархатом, на котором оставалась развёрнутой огромная карта с акваторией Чёрного моря и крымским полуостровом в центре.

Это был невысокий, тонкого телосложения человек, с ясным аристократическим лицом, с набелёнными волосами, стянутыми на затылке в косицу, и такими же набелёнными бакенбардами. На его смолянисто-чёрном мундире с высоким, расшитым якорями, воротником гордо зияли заслуженные награды, среди которых особо выделялись орден святого Владимира четвёртой степени, полученный за борьбу с чумной эпидемией, и орден святого Владимира третьей степени, заслуженный в битве у острова Фидониси. Вокруг шеи была обвита полосатая георгиевская лента с красным георгиевским крестом четвёртой степени.

Когда вошёл Алексей, оставшийся капитан хотел было выйти, но Фёдор Фёдорович жестом руки велел ему задержаться.

— Сергеев-Ронский Алексей Александрович, — сказал контр-адмирал, взглянув на документы гардемарина.

— Так точно, ваше превосходительство, — тут же ответил гардемарин.

Поставив в необходимых местах свои подписи, он вернул их владельцу. Потом поднял руку и указал на стоящего в стороне капитана второго ранга.

— Вот, молодой человек, познакомьтесь: командующий линейного корабля «Святой Георгий Победоносец» капитан второго ранга Поскочин. Извольте поступить в его полное распоряжение, — сказал контр-адмирал и откинулся на спинку стула.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — тут же ответил гардемарин и с благодарностью поклонился.

— Всё, идите, — махнул рукой командующий и снова склонился над картой.

Ещё раз поклонившись, Алексей вышел из кабинета и направился вслед за капитаном Поскочиным.

Но капитан, вместо того чтобы взять его с собой на корабль, первым делом отправил вновь прибывшего гардемарина в карантинный барак. Там его заставили снять с себя всю одежду и отдать её в прачечную, потом как следует вымыться и, вдобавок, хорошенько растереться уксусом. Пережитая в недавнем прошлом эпидемия чумы, поразившая херсонский порт и забравшая многих моряков Лиманской флотилии, была ещё свежа дурной памятью. В карантине он провёл десять дней, не выходя дальше пределов барачного дворика, и по два раза на дню, утром и вечером, подвергаясь тщательному осмотру врача.

На одиннадцатый день за ним пришёл молодой двадцатисемилетний лейтенант, забрал его с карантина и велел следовать за собой. От карантинного барака они направились на знаменитую Графскую пристань, в ту пору бывшую лишь простым деревянным причалом.

С Графской пристани, как с никакого другого места, открывался прекрасный вид на большую Ахтиарскую бухту и уходящую рукавом вправо меньшую Южную бухту.

Совсем рядом, как на ладони, гордо красовались суда героической Севастопольской флотилии, бывшей основой русского Черноморского флота. Ближе всего к пристани в ту минуту стояли пятидесяти-пушечный линкор «Святой Александр Невский» капитана второго ранга Языкова, сорокашести-пушечный линкор «Иоанн Богослов» капитана первого ранга Кумани и сорока-пушечный тяжёлый фрегат «Иоанн Воинственник» капитана второго ранга Баранова.

Корабли стояли так близко, что можно было расслышать, о чём говорят матросы на верхних палубах. Судя по их разговорам, и то и дело раздающимся офицерским приказам, корабли готовились к скорому отплытию.

Чуть дальше, ближе к Северной стороне города, стояли тяжёлые сорока-пушечные фрегаты «Святой Иероним» капитана второго ранга Алексиано, «Покров Богородицы» капитана второго ранга Ознобишина и «Амвросий Медиоланский» капитана второго ранга Нелединского. Судя по оживлённому поведению их экипажей, они также готовились в скорый путь.

Справа, в куда меньших по акватории Южной и Корабельных бухтах, стояли малые крейсерские суда и брандеры. Многие из них также готовились к отплытию.

Отдельно от всех, ближе к бухте Голландия, находящейся на Северной стороне, стоял адмиральский флагман и главная гордость русского Черноморского флота восьмидесяти-пушечный линкор «Рождество Христово». На его верхней палубе было спокойно, отчего можно было понять, что адмиральский флагман не собирается в скорый поход.

Также в стороне от других, ближе к бухте Северной, стоял пятидесяти-пушечный линкор «Святой Георгий Победоносец». Его экипаж также готовился к отплытию.

Усевшись в малую шлюпку, ведомую четырьмя матросами-гребцами, они поплыли к «Святому Георгию Победоносцу».

Это был довольно большой корабль, хотя и один из самых малых в классе линкоров, с тремя мачтами, двумя батарейными палубами и водоизмещением в полторы тысячи тонн. Орудия его нижней батарейной палубы достигали сорокавосьми фунтов веса, верхней батарейной палубы двадцатичетырёх фунтов. На носу и корме размещались более лёгкие двенадцати-фунтовые пушки, а также тяжёлые бомбовые мортиры и самые лёгкие восьми-фунтовые фальконеты. Сделанный из лиственницы корпус, толщиною в два фута, покрытый медной обшивкой, был достаточно прочен, чтобы выдержать попадание ядер из двадцатичетырёх-фунтовых пушек. Уступая в огневой мощи более крупным линкорам, он заметно превосходил их в скорости и манёвренности, являя собой идеальное равновесие этих трёх основных качеств, необходимых для военного корабля.

Подплыв вплотную к корабельному борту, лейтенант приказал стоящим наверху матросам спустить трап. Так, по скрипучим деревянным ступенькам, Алексей поднялся на верхнюю палубу линкора.

Было время обеда, и лейтенант велел ему сначала пойти поесть, а после подойти в офицерскую кают-компанию. После перловой каши и ржаных сухарей с водой, коими кормили на карантине, это было нужным для него решением.

Прекрасно зная, где на кораблях располагается столовая и камбуз, Алексей пошёл к носовой части корабля. Спустившись вниз по трапу, он оказался в пропахшей снедью столовой, где в это время было шумно и многолюдно. Ели гардемарины за одним столом с матросами, нижними чинами и специалистами, но главным их отличием было то, что еду они получали из офицерской кухни.

Получив на камбузе свою порцию, он направился к месту, где уже сидели трое таких же как он гардемаринов. Но тут, совершенно неожиданно, судьба преподнесла ему довольно неприятную встречу. Одним из сидевших за столом оказался его недруг Модест. Решив не подавать вида, что ему эта встреча неприятна, Алексей спокойно поздоровался и сел за стол рядом с ними. Модест также поздоровался, но начал сильней налегать на еду, чтобы поскорее покинуть столовую.

После обеда Алексей отправился в кают-компанию. Там он встретил уже знакомого лейтенанта и самого капитана Поскочина. В кают-компании тоже закончили обедать. Завидев новенького гардемарина, капитан пригласил его в свою каюту. Вместе с ними в капитанскую каюту вошёл и лейтенант.

— Сергеев-Ронский Алексей Александрович, — как бы про себя сказал капитан, беря в руки разнарядку, полученную новым гардемарином ещё в Адмиралтейств-коллегии.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — тут же ответил гардемарин.

С полминуты между ними царило молчание, в течение которого капитан оценивающим взглядом рассматривал то Алексея, то предложенные им бумаги.

— Вы назначены вторым заместителем и помощником лейтенанта Морозова. Господин Морозов- второй линейный лейтенант и мой старший помощник. Так что должность сия ответственна даже для опытного моряка, а тем более для новобранца, — сказал капитан и протянул руку гардемарину.

— Сочту за огромную честь, — с гордостью ответил Алексей, сначала пожав руку капитану Поскочину, а затем и лейтенанту Морозову.

Интуитивно он сразу же догадался, кто является первым заместителем лейтенанта, но в тот момент его это не огорчило.

— На сегодня вы можете быть свободны, гардемарин Сергеев-Ронский. Господин лейтенант покажет вам вашу каюту. А завтра утром уже на учения, вместе со всей командой. Понятно? — спросил капитан, обращаясь к гардемарину.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — ответил гардемарин.

— А вы, лейтенант, вызовите ко мне советника артиллерийской экспедиции, а потом проверьте, как там идут дела у боцмана. И, пожалуй, всё на сегодня. Сразу после вечернего построения дадим отбой, — махнув рукой, сказал капитан лейтенанту.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — кратко ответил тот, и, поклонившись, вышел из капитанской каюты.

За ним, также поклонившись, последовал и Алексей.

Лейтенант показал ему гардемаринскую каюту на четверых человек, в которой как раз оставалось одно свободное место. Велел освоиться и расположиться. Потом ушёл по своим делам, оставив его в каюте.

Уже вечером, на построении, Алексей узнал, что после завтра их корабль выходит в боевой рейд к берегам Турции.

На утро, чуть свет, раздалась учебная тревога. Вскочив со своих спальных мест, под оголтелый звон судового колокола, матросы бросились к мачтам, артиллеристы к пушкам, солдаты к бортам, офицеры и нижние чины к своим служебным постам.

«Поднять якоря!», «Ставить паруса!» — отдал капитан свои первые команды. «Поднять якоря!», «Ставить паруса!» — во весь голос повторили два лейтенанта. «Поднять якоря!», «Ставить паруса!» — также во весь голос повторили четыре гардемарина Боцманматы бросились поднимать якоря, а большая часть матросов поспешила во вантам на реи. Развёрнутые паруса сразу же набрались ветром, и корабль сильно потянуло к выходу из бухты. «Убавить паруса!» — поступила следующая команда, и матросы на всех трёх мачтах зарифили брамсели, а также крюйсель, грот-марсель и фор-марсель, оставив лишь бизань, грот, фок и кливер на бушприте. «Противник по левому борту!» — крикнул смотрящий в подзорную трубу мичман. «Противник по левому борту!» — крикнули лейтенанты и за ними гардемарины. «Внимание на левый борт!» — тут же скомандовал капитан, «Внимание на левый борт!» — завторили подчинённые. Артиллеристы прильнули к орудиям, солдаты морской пехоты встали с ружьями на готове. «Вступить в бой с неприятелем!» — скомандовал капитан, дождавшись пока мнимый противник не подойдёт на достаточное расстояние. «Вступить в бой с неприятелем!» — повторили его команду лейтенанты и гардемарины. С левого борта с оглушительными раскатами стали работать орудия, а чуть позже к ним присоединились ружейные залпы морских пехотинцев. Главным и единственным отличием этой учебной стрельбы от реального боя было то, что как пушки, так и ружья, били лишь пороховыми залпами, без ядер и пуль. Спустя около получаса беспрерывной пальбы последовала команда «Отбой». Затем снова всё повторили, и так, с различными вариациями, шесть раз за день, сделав лишь короткий перерыв на обед.

Вечером, после короткого десятиминутного перерыва, последовало генеральное построение.

По правую сторону первыми стали линейные офицеры- второй лейтенант, мичман и четыре гардемарина. За ними стали штаб-офицеры от артиллерии и штаб-офицеры морской солдатской команды, и следом обер-офицеры от той же артиллерии и обер-офицеры от той же морской солдатской команды Как офицеры, так и рядовые от солдат были облачены в зелёные мундиры пеших войск и всем своим видом и обмундированием походили на сухопутную инфантерию. Дальше стояли унтер-офицерские чины и специалисты. Из них же первыми были штурман, бортовой лекарь, казначей и иеромонах-капеллан. За ними шли кондукторские чины: боцман, тиммерман, подштурманы, старшие рулевые, боцманматы и помощники лекаря Последними с правой стороны стояли разного рода специалисты, как то парусный мастер, канатный мастер, оружейный мастер, конопатчик, бондарь и судовой преподаватель. Напротив них слева, в несколько плотных шеренг, стояли рядовые морской солдатской команды, с набелёнными волосами, в зелёных мундирах, чёрных гетрах и треуголках с белым бордюром, матросы; в грубых стёганых тельниках, высоких чёрных сапогах и круглых чёрных шапках с высокой круглой тульей, и рядовые канониры, одетые почти также как и матросы.

Меж двух рядов, во главе построения, стоял капитан, и рядом с ним первый лейтенант и профос, исполняющий функцию судового полицейского. Профосу помогали два судовых капрала, надзирающих за дисциплиной и отвечающих за телесные наказания. Вместе с капитаном они проходили сквозь строй, помогая ему выделять и благодарить отличившихся или устраивать взбучку тем, кто ошибался или проявлял нерасторопность.

Наконец, после тщательного досмотра и произнесения необходимых выговоров, всем разрешили идти ужинать. После чего дали отбой.

Глава 5

Раннее утро на линейном корабле «Святой Георгий Победоносец» началось с построения и всеобщей молитвы в корабельной церкви. Подходя к корабельному иеромонаху, матросы, солдаты и возглавляющие их офицеры принимали причастие из его рук, после чего подходили к парусиновому иконостасу, крестились пред ним и устами прикладывались к образам святого апостола Андрея Первозванного, святого великомученика Пантелеймона и святого Георгия Победоносца.

Утро выдалось не по-майски холодным, у всех изо ртов и носов валил пар. Дул сильный зюйд-вест, принося со степей едва уловимый горьковатый запах полыни. За инкерманской долиной начинал брезжить рассвет.

После окончания молебна последовала команда: «Всем по местам» и сразу же за ней- команды: «Поднять якоря» и «Ставить паруса». Следуя наизусть заученным и отработанным действиям, боцманматы взялись за якоря, а матросы по вантам стали карабкаться к реям. По мере развёртывания парусов, корабль стал трогаться с места. Постепенно набирая скорость, он потянулся от Северной бухты к мысу Константиновскому.

Следом за «Святым Георгием Победоносцем» шёл примерно такой же пятидесяти-пушечный линкор «Святой Александр Невский» капитана второго ранга Языкова, с самим контр-адмиралом Ушаковым на борту, в этом боевом рейде выполнявший роль флагмана. Следом за ним шло мелкое, но куда более быстрое и маневренное репетичное судно, необходимое для передачи команд флагмана другим кораблям. Также в этом рейде принимал участие наименьший в классе линкоров сорокашести-пушечный «Иоанн Богослов», а с ним четыре сорока-пушечных фрегата и целых одиннадцать малых крейсерских судов. В данное предприятие Ушаков не стал брать более крупных судов, всецело положившись не на огневую мощь, а на манёвр и быстроту.

Миновав мыс Константиновский, идущий в авангарде «Святой Георгий Победоносец» стал постепенно брать влево, направляясь прямиком к мысу Херсонес. Следом за ним, в кильватерной колонне, шёл флагман и остальные суда эскадры.

По левому борту, сразу за Карантинной бухтой, открывался потрясающий вид на руины древнего Херсонеса, с почти стёртыми временем останками жилищ, городских улиц и площадей. Были видны уцелевшие останки средневековой христианской базилики, прекрасно сохранившиеся колонны с капителями, оставшийся почти нетронутым полукруглый античный театр, монетный двор, и множество окружающих их оборонительных сооружений. Сразу за херсонесскими руинами шла крошечная Песочная бухта, а сразу за ней, куда более просторная, Стрелецкая.

Наконец, миновав Казачью бухту, эскадра обошла мыс Херсонес и взяла прямой курс на юг. Теперь, по левому борту был утопающий в лучах восходящего солнца мыс Фиолент, а по правому- бескрайняя морская гладь.

В первый день своего пути плывущая эскадра оставалась в виду крымского берега, и даже на утро второго дня в подзорные трубы виднелся мыс Фиолент и западный берег Балаклавской бухты в северном направлении и живописный мыс Айя в северо-восточном.

К концу второго дня Крым скрылся за горизонтом, уступив место безбрежной морской глади.

Три дня провели в открытом море, совершенно не видя суши, и лишь к вечеру четвёртого, где-то в непостижимой дали замаячил вражеский турецкий берег.

Ближе к полуночи показались огни Синопа. Небо было ясным и звёздным. Светила луна. С кораблей русской эскадры открывался прекрасный вид на город и его порт. Контр-адмирал Ушаков и капитан Языков стояли на носу «Святого Александра Невского» и, глядя в подзорные трубы, изучали неприятельский берег.

Сколько-нибудь значимых военных судов в порту Синопа не оказалось. Но зато среди дюжины стоящих там кораблей, обнаружилась целая партия транспортников, доверху гружёных зерном и прочим провиантом для турецкой армии. Груз остальных кораблей также имел огромную ценность.

Для Ушакова это было то, что нужно. Дождавшись пока все корабли эскадры подойдут на достаточное расстояние, контр-адмирал отдал приказ об атаке. Ночь позволила им незаметно подойти к синопскому порту и атаковать ни о чём не подозревающего противника.

Первыми, из лёгких носовых орудий, огонь открыли идущие впереди линкоры. Тихая южная ночь мигом осветилась огнём орудийных залпов и отозвалась раскатистым эхом, разнёсшимся по необъятным морским просторам. Вслед за линкорами пальбу открыли фрегаты, а быстрые и ловкие крейсеры бросились в лобовую атаку на стоящие в порту вражеские суда.

В Синопе началась паника. Поднятый по тревоге турецкий гарнизон мигом открыл ответную пальбу из береговых крепостных орудий. Но сей ответный огонь не причинял русским совершенно никакого вреда, так как вскочившие на ноги турки большей частью стали палить наугад, в ночной темноте совершенно не видя атаковавшую их эскадру.

Налетевшие на них крейсеры Ушакова взялись за стоящие в порту транспортники с провиантом, буквально вплотную разнося их из своих относительно небольших орудий. Они мало что могли сделать в бою с крупными боевыми судами, но для подобных корсарских набегов годились идеально.

В полном переполохе турки метались по берегу, отчаянно пытаясь что нибудь предпринять, но спасти свои грузовые суда они уже не могли. Разбитые ядрами, беззащитные транспортники стали тонуть. А стоящие на крепостных стенах их владельцы могли лишь беспомощно за этим наблюдать.

Тем временем солдаты морской пехоты, находившиеся на тех же крейсерах, с ловкостью заправских корсаров захватывали остальные суда. Высыпавшие на причалы турки отчаянно пытались им помешать. Завязалось несколько беспорядочных стычек с криками и ружейной пальбой. Пока солдаты отбивались от турок матросы рубили швартовы канаты и выводили захваченные корабли в море. Те из них, что были получше и обладали достаточно ценным грузом, Ушаков приказал присоединить к эскадре, остальные, самые ветхие и дрянные, не представлявшие никакой ценности, велел подвести поближе к берегу и сжечь на глазах у врага. Озадаченным туркам оставалось лишь беспомощно наблюдать за этим представлением.

Уже покидая Синоп и обратившись к турецкому берегу правым бортом, эскадра дала несколько мощных залпов из бортовых орудий.

Дальше их путь лежал к Самсуну; в сравнении с Синопом, куда меньшему по значимости черноморскому порту османской империи. Ровно через сутки они уже были у своей второй цели.

Ушаков решил особо не тратиться на захудалый Самсун и лишь приказал, как следует обстрелять порт и прилегающий к нему город из орудий правого борта. Как и в Синопе переполошенные турки открыли ответную стрельбу из береговых орудий, но также, как и тогда, она не возымела хоть какого то действия.

Посадив на мель два турецких торговых судна, Ушаков решил двигаться, больше нигде не задерживаясь, к главной цели своего рейда- Анапе.

Именно Анапа, находящаяся под властью османов, занимала ключевое место в турецких наступательных планах. Именно в Анапе турки намеревались сконцентрировать достаточной силы десантный корпус и на кораблях своего флота перебросить его в Крым.

После отплытия от Самсуна и четырёх дней в открытом море в поле зрения русской эскадры показался кавказский берег.

Анапа была гораздо более крепким орешком, нежели Синоп и Самсун и, отнюдь, не могла даться также легко. Да и застать врасплох сонных османов не удалось. Защищала стратегически важный пункт солидного вида береговая крепость, с мощными оборонительными укреплениями и целой массой орудий, разных калибров и назначений. На рейде перед крепостью несли боевое дежурство турецкие военные корабли, в любой момент готовые сразиться с неприятелем.

Завидев на горизонте русские корабли, турки сразу поняли, что это эскадра Ушак-паши, как они с уважением называли своего грозного противника, и сразу же начали готовиться к бою.

Едва эскадра Ушакова подошла на достаточное расстояние, на турецкой цитадели загрохотали мощные крепостные гаубицы, посылая в неприятеля убийственные разрывные снаряды. Пролетая по навесной траектории, они рвались в воздухе, разнося смертоносные осколки и оставляя после себя густые дымные облака. На кораблях русской эскадры сразу же стали появляться первые раненые.

Тем временем, подойдя ближе, корабли Ушакова открыли пальбу из носовых орудий, одновременно давая залпы аналогичными разрывными снарядами из мортир, установленных на носовых и кормовых мостиках больших кораблей. Контр-адмирал понимал, что причинить какой либо ощутимый вред крепости они не смогут, и приказал сосредоточить огонь на стоящих под ней боевых кораблях противника.

Вскоре на турецких бастионах к гаубицам добавились мощнейшие батарейные орудия, посылая русской эскадре сотни чугунных ядер. В унисон с ними заговорили и бортовые орудия турецких кораблей, изо всех сил пытающиеся отразить русский натиск.

Большинство ядер пролетало через корабли и падало в море, незначительно задевая паруса и такелаж, другие отскакивали от бортов, оставляя лишь вмятины, но некоторым всё же удавалось наносить ощутимые повреждения. Куда большую опасность представляли разрывные бомбы и зажигательные брандскугели, поражающие осколками и огнём.

Подойдя к противнику на достаточное расстояние, Ушаков приказал поворачивать на левый галс, чтобы, развернувшись к противнику правой стороной, открыть огонь из бортовых орудий. Во время манёвра враждующие корабли сблизились настолько, что расстояние между ними оказалось достаточным для ружейного выстрела. Ожидавшие своего часа солдаты тут же прильнули к борту, открыв пальбу из мушкетов. Едва манёвр был завершён, к ним с оглушительными залпами добавились орудия палубных батарей.

В этот момент бой достиг своего наивысшего напряжения. Всё побережье Анапы затянуло густым пороховым дымом, нависшим над морем, словно непроглядный осенний туман. От турецких зажигательных снарядов на русских кораблях то и дело вспыхивали паруса, но матросы успевали вовремя их тушить. Со столь близкого расстоянии турецкие ядра начинали наносить всё более ощутимый вред. Росло количество раненых, стали появляться погибшие. Густой дым больно въедался в глаза, а от пороховой гари было трудно дышать.

Занявшись боем с неприятельскими судами, Ушаков не забывал и о крепости Кораблям, не слишком связанным боем, он приказал перенести свой огонь на крепостные укрепления и батареи. Зажигательные брандскугели, выпущенные из русских корабельных мортир, ложились близ турецких береговых батарей, обдавая их огнём и густым чёрным дымом. Летящие вместе с ними разрывные снаряды врезались в те же батареи, оглушая несчастных турок и осыпая их дождём смертоносных осколков.

Наконец, один из турецких фрегатов, на которых Ушаков сосредоточил свою основную атаку, стал выходить из боя и быстро оседать на мель. Досталось в схватке и русским кораблям, в основном их такелажу и парусам.

Решив, что на сегодня довольно, контр-адмирал скомандовал отступление, и первым делом стал выводить свои корабли из радиуса обстрела береговых батарей. Он и так рисковал, ведь лишь одно удачное попадание из исполинских крепостных бомбард могло мигом пустить ко дну любой его корабль. Окажись турецкие канониры более меткими, Ушак-паше не удалось бы уйти без потерь. Но сохранение кораблей и, в особенности, жизней своих подчинённых для Ушакова было делом святым.

В непроглядной и удушливой пороховой взвеси, сыгравшей роль дымовой завесы, русская эскадра стала отходить в море. Один за одним, с потрёпанными парусами и расстроенным такелажем, корабли Ушакова покидали кавказский берег. Своевременность отступления позволила сохранить все корабли и обойтись малыми потерями среди солдат и матросов.

Ушак-паша направился к Крыму, а турки ещё долго палили ему вслед, словно отгоняя от себя явившегося шайтана.

Пятого июня эскадра вернулась в Севастополь, ведя за собой девять захваченных вражеских торговых судов с грузами.

Лихой боевой рейд, предпринятый контр-адмиралом, достиг своей цели. Турки сильно переполошились, и военное командование Блистательной Порты решило ускорить темпы подготовки своего крымского десанта.

Глава 6

К концу июня месяца из поступающих донесений становилось ясно, что турки закончили свои тактические приготовления и в Крыму, в самом скором времени, следует ожидать высадки их десанта. Одновременно турецкий сорокатысячный корпус готовился к наступлению на Кубань. Понимая, что медлить нельзя, генерал-фельдмаршал Потёмкин отдал командующему Севастопольской флотилией контр-адмиралу Ушакову приказ: готовиться к немедленному выступлению, перехватить османский флот и не дать ему высадить свой десант на крымский берег.

В это самое время флот османского капудан-паши Хуссейна вышел из Босфора и в последних числах июня даже показался в виду крымского берега, между Севастополем и Ялтой, но быстро исчез, отправившись к побережью Анапы, где его ожидал готовый к бою десант их янычар и стрелков-тюфекчи.

Второго июня Ушаков вышел в море, с целой флотилией из десяти линейных кораблей, шести фрегатов, тринадцати крейсеров, одного репетичного судна и двух брандеров. Основные силы, ведомые русским контр-адмиралом, представляли собой авангард из трёх линкоров и двух фрегатов во главе с шестидесятишести-пушечным линкором «Мария Магдалина» капитана бригадирского ранга Голенкина, основную кордебаталию из четырёх линкоров и двух фрегатов во главе с огромным восьмидесяти-пушечным флагманским линкором «Рождество Христово» капитана второго ранга Ельчанинова, на борту которого находился сам Ушаков, и арьергард из трёх кораблей и двух фрегатов во главе с шестидесятишести-пушечным линкором «Святой Павел» капитана первого ранга Шапилова. Во главе всей флотилии первым кораблём авангарда шёл «Святой Георгий Победоносец», с новыми парусами и заново настроенным такелажем.

Утро, как и всегда, началось с общего построения и последовавшего за тем молебна. В разосланных накануне приказах контр-адмирала говорилось: «Объявите всем до одного во флоте, что прославленный победами над неприятелем сей флот делами умножает славу императорского флага, требуйте от каждого исполнения должности не щадя жизни». Идти решено было к мысу Такиль, бывшему немного южнее Керчи, именно там легче всего было перехватить, идущий со стороны Анапы, османский флот.

Выйдя из Ахтиарской бухты и обогнув мыс Херсонес, флотилия Ушакова отошла в море так, чтобы оставаться в виду берега, и направилась на восток, вдоль южного крымского побережья. Контр-адмирал не спешил, ведя флотилию не на всех парусах, так как опасался, что капудан-паша Хуссейн предпримет какой-нибудь хитрый манёвр и появится в любой другой точке крымского берега.

На второй день после отплытия они были у мыса Сарыч, а на третий лишь миновали Ялту. Прямо у левого борта из морской пучины вырастал живописнейший скалистый берег, укрытый кипарисами и вырастающими прямо из скал реликтовыми соснами. Над ними, утопая в облаках, возвышалась гора Ай-Петри, а после неё самая высокая гора Крыма-Роман-Кош. Но ближе всего к морю, в этой части берега, была похожая на пьющего воду медведя гора Аю-Даг. На рассвете четвёртого дня пред взором предстала гора Димерджи, будто сложенная из бесчисленного множества гигантских каменных статуй, а к вечеру показались высящиеся на неприступных обрывистых скалах руины средневековой крепости Сугдеи. Наступившей ночью обогнули мыс Меганом и, ещё до рассвета, были вблизи Кара-Дага, побережье которого исчерчено живописными скалами, а к полудню видели уже Феодосию с возвышающимися над ней руинами легендарной средневековой Кафы. От Феодосии двинулись к мысу Чауда, и далее к мысу Опуку В Феодосийском заливе, и дальше за ним, захватывающие дух красоты южнобережья резко сменились дикой и полупустынной степью, изобилующей лишь поросшими камышом солёными озёрами.

Ночью с седьмого на восьмое июля русская флотилия достигла мыса Такиль, стала в виду него и преградила собой вход в Керченский пролив. Именно здесь, по предположению Ушакова, он должен был встретить неприятельский флот.

И великий флотоводец не ошибся. В половине десятого утра стоящий в дозоре крейсер подал сигнал о появлении противника. Не прошло и получаса, как на мглистом горизонте показалась вражеская флотилия в составе десяти линейных кораблей, восьми фрегатов и тридцати шести малых судов различных классов, включая бомбардирские корабли, полувёсельные шебеки, двухмачтовые бригантины, лансоны и кирлангичи.

Обе флотилии имели равное количество линейных кораблей, но в турецкой было больше фрегатов и, особенно, малых вспомогательных судов. По общему количеству пушек османы также имели ощутимое превосходство: тысяча сто турецких пушек против восьмисот шестидесяти русских.

Но в общем отношении военно-морских технологий, к концу XVIII века Блистательная Порта уже безнадёжно отстала от передовых европейских стран, в том числе и от России. Построенные Турцией линейные корабли того времени больше напоминали европейские аналоги прошлого XVII столетия. Чтобы хоть как-то сократить своё отставание, османам приходилось делать безумно дорогие заказы английским и французским верфям. Но компенсировать подобным образом все свои недостатки вконец ослабленная и одряхлевшая империя уже не могла Профессиональная выучка и боевая сноровка турецких моряков также не шла ни в какое сравнение с выучкой и сноровкой моряков других, более передовых стран. Единственным весомым достоинством турецкой армии и флота всё ещё оставалась знаменитая турецкая артиллерия, в былые времена принесшая Блистательной Порте не одну блистательную победу.

Заступивший утром на вахту лейтенант Морозов стоял на носу «Святого Георгия Победоносца» и, глядя в подзорную трубу, не выпускал из виду крейсер, должный подать сигнал о появлении неприятеля. Рядом с ним стоял его второй помощник и заместитель гардемарин Сергеев-Ронский, также осматривающий в подзорную трубу далёкий морской горизонт. Его недруг Модест, с которым и на службе не наладились добрые отношения, стоял на корме, держа в поле зрения флагман и репетичное судно.

Погода была ясной и по-летнему жаркой. На небе не было ни единого облачка. Отражающееся от морской глади солнце слепило глаза. Совсем рядом, в стороне мыса, резвилась стая дельфинов. Печально было бы погибнуть в столь замечательный день.

Наконец, стоящий на самом горизонте крейсер, с помощью своих парусов, подал сигнал о приближении неприятеля. Морозов тут же велел Алексею передать сию весть капитану Поскочину, а нескольким матросам, владеющим семафором, с помощью флагов передать об этом всей флотилии. В это время разработанная англичанами числовая система подачи сигналов с помощью флагов лишь начинала входить в обиход, всё ещё не имея общего распространения.

Получив известие о появлении вражеского флота, Ушаков немедленно скомандовал всем капитанам привести корабли в полную боеготовность.

Тем временем, быстро идя по направлению ветра, турецкая флотилия стала стремительно приближаться к своему заклятому противнику. Приближение их было столь грозным и скорым, что могло вселить ужас в сердце любого врага.

Ровно в полдень, подойдя к русскому авангарду на достаточное расстояние, передовые османские корабли открыли огонь. Одно за другим загрохотали их бортовые орудия, вздымая клубы белого дыма и разнося по морским просторам раскатистое громовое эхо.

Первый удар на себя приняли передовые корабли авангарда- линкоры «Святой Георгий Победоносец» и «Мария Магдалина», а вместе с ними фрегат «Иоанн Воинственник». Первые сотни турецких ядер полетели именно в них, врезаясь в борта, дырявя паруса и разрубая канаты. Ушаков незамедлительно отдал команду: «Вступить в бой с неприятелем!», позволившую русскому авангарду открыть ответный огонь. И на этот раз сотни чугунных шаров полетели уже в турецкие корабли.

И всё же, этот первый турецкий натиск был ужасающим. Капудан-паша Хуссейн сделал всё для того, чтобы сходу взять инициативу в свои руки и добиться скорого, решительного перевеса. К корабельным бортовым орудиям, ведущим огонь простыми чугунными ядрами, вскоре добавились залпы огромных тяжёлых мортир, установленных на специальных бомбардировочных кораблях, выстреливающих по высокой навесной траектории ужасными разрывными снарядами. И если большинство простых ядер пролетало мимо или же причиняло незначительный вред, то урон, наносимый этими бомбами, мог попросту стать фатальным. Взрываясь высоко в воздухе, они оставляли после себя огромные облака клубящегося дыма, а падая в воду, вздымали исполинские столпы брызг. Но если же они достигали своей прямой цели, то наносили просто чудовищный урон.

Подключая к атаке всё новые и новые корабли и беспрестанно усиливая огонь, капудан-паша решительно надеялся сломить русский авангард, а после взяться за кордебаталию. Внимание Ушакова в эти судьбоносные минуты всецело было приковано к передовым кораблям. Контр-адмирал понимал, что ести авангард устоит, то он сможет быстро перехватить инициативу и перейти в резкую контратаку. В противном случае дело могло принять самый трагический оборот.

Знали это и капитаны кораблей авангарда, прекрасно понимая, что именно от них может зависеть исход всей битвы.

Производимый турками огонь, достигнув своего пика, стал походить на ужасный огненный шторм, способный снести всё, что попадётся у него на пути, и стойкость русского авангарда, в эти минуты, казалась неким божественным чудом. Но ещё большим чудом казался не менее жестокий и беспощадный ответный огонь, производимый русскими передовыми линкорами и фрегатами. Казалось, что одному огненному вихрю противостоит другой, не менее ужасный и смертельный, огненный вихрь.

На носу «Святого Георгия Победоносца» находилась мощная, похожая на перевёрнутый колокол, мортира, установленная на прочном, намертво привинченном к палубе, лафете, способная посылать в турок такие же убийственные разрывные снаряды, какими они засыпали русских. И именно с ней, вместе с одним матросом и двумя канонирами, и вступил в разгоревшийся бой гардемарин Сергеев-Ронский. В то время как остальные заряжали своё ужасное орудие и производили оглушающий выстрел, от которого, казалось, могло разорваться сердце, Алексей со своей подзорной трубой отслеживал полёт выпущенного снаряда и после каждого залпа давал указания по корректировке.

Снаряды, загружаемые в мортиру, были столь тяжелы и огромны, что поднять их и поднести к орудию мог лишь исполинского роста и дюжей силы матрос, бывший истым образцом настоящего русского витязя. Но те страшные неприятности, причинённые уже туркам, не шли ни в какое сравнение с их трудностями.

Но вскоре непроглядная дымовая завеса, окутавшая поле боя, сделала невозможной хоть какую то корректировку и бить из орудия приходилось попросту наугад.

Клубящийся густой пороховой дым слепил глаза и не давал дышать. Вырывающееся из жерла орудия пламя обдавало таким жаром, что, казалось, в нём можно было сгореть. Пропитанный гарью воздух стал горяч настолько, что его больно было вдыхать. Всё окружающее напоминало огромный, неистово полыхающий пожар.

Близились роковые минуты, способные решить исход противостояния.

Такая минута настала и для Алексея.

Сквозь задымлённую мглу уже невозможно было что либо разобрать, и они отправляли свои смертоносные посылки почти вслепую. Вдруг, шальная турецкая бомба, выпущенная из подобного рода мортиры, угодила прямиком в их носовой мостик. Грянувший взрыв, казалось, потряс всю вселенную. Гиганта-матроса убило на месте, одного из канониров смертельно ранило. Алексею достался один осколок, навылет пронзивший руку. Основную их часть принял на себя погибший матрос, в роковой миг оказавшийся как раз между ним и прилетевшим турецким снарядом. Куда сильней его потряс неистовой силы взрыв, разметавший всё вокруг себя.

Оглушённый, с сильной кровоточащей раной в левой руке, он рухнул на палубу. В этот миг ему показалось, что он вот-вот расстанется с жизнью.

Но именно в эти страшные грозовые минуты неистовый вражеские натиск стал ослабевать. Всем было ясно, что русский авангард таки устоял, и даже своим ответным огнём задал изрядную трёпку противнику. Начальный план капудан-паши по стремительному силовому натиску разбился о передовые русские корабли, как волна о прибрежный риф.

Убедившись в том, что его авангард выдержал самый первый и самый неистовый вражеский натиск, Ушаков решил провести несколько необходимых тактических манёвров с целью усиления боевой линии и предотвращения ненужных потерь. Выждав подходящий момент, контр-адмирал приказал всем шести своим фрегатам повернуть на левый галс и выйти из строя, после чего сформировать собой «корпус резерва» для поддержки основной боевой линии. Повинуясь приказу командующего, тяжёлые сорокапушечные фрегаты, один за другим стали покидать свои позиции, уходя влево. И едва места в боевой линии, занимаемые фрегатами, оказались свободны, Ушаков приказал оставшимся в ней линкорам подтянуться к самому передовому «Святому Георгию Победоносцу» и образовать плотную боевую линию из десяти линкоров. Получив соответствующий приказ, десять линейных кораблей стали выстраиваться в одну мощную боевую колону. Корпус резерва из шести фрегатов стал позади.

К этому времени турецкая флотилия также выстроилась в мощную боевую колону напротив своих оппонентов. Завязалась ожесточённая перестрелка между бортовыми батареями враждующих кораблей. На некоторое время казалось, что силы абсолютно равны и ни одна из сторон не сможет одержать решительной победы.

Тем временем полдень давно миновал и после двух часов дня наметилась некоторая перемена ветра.

Боясь потерять ветер, капудан-паша Хуссейн одал приказ повернуть свои корабли по ветру, чтобы окончательно не утратить инициативу. Ушакову же сия перемена позволила ещё ближе подойти к неприятелю и окончательно перетянуть инициативу на свою сторону. На своём флагмане «Рождество Христово» он решительно атаковал флагманский корабль капудан-паши. Во время манёвра враждующие флагманские корабли сблизились почти вплотную, подойдя друг к другу на расстояние картечного выстрела. Противостояние разгорелось с просто неистовым ожесточением. Зная главную слабость турок, заключающуюся в том, что они держатся лишь до тех пор, пока держится флагман капудан-паши, Ушаков приказал сосредоточить всю мощь атаки именно на нём.

В плотном ближнем бою уже не было места тяжёлым дальнобойным мортирам, и на помощь ни на секунду несмолкающим бортовым орудиям пришли лёгкие фальконеты, установленные у бортов. Именно их и заряжали картечью, наносящей урон живой силе противника. Иногда их заряжали книпелями, состоящими из сцепленных между собой маленьких ядер, применявшихся для стрельбы по вражескому такелажу. К одному из фальконетов и стал Алексей, наскоро перетянув левую руку жгутом из тряпки.

В этом ближнем бою противника было видно уже в лицо. С криком и бранью носились по палубам своих кораблей турецкие матросы, хватаясь за обрывки канатов и пытаясь хоть как то наладить расстроенный такелаж. Паля из ружей, с налитыми злостью глазами, стояли у бортов янычары, когда то вселявшие дикий ужас в сердца своих врагов, но ныне окончательно утратившие свою зловещую репутацию.

Каждый янычар был облачён в роскошный синий кафтан из синего фессалийского сукна, а на голове имел высокую шапку из белого войлока со спускающимся на затылок длинным загнутым лоскутом, который, будучи наполненным деревянными стружками, мог выдержать удар саблей. Согласно преданию этот лоскут был подражанием рукаву плаща, который дервиш, благословлявший войска, клал на голову ближайшего воина. Уже отличившиеся в боях имели на своих шапках огромные султаны из перьев или же одно большое и длинное перо. В качестве подкрепления янычарам помогали тюфекчи, набранные из бедных безземельных крестьян, вооружённые ружьями и облачённые полностью в одежды красных оттенков.

В ответ на их стрельбу с бортов своих кораблей ружейный огонь открыли русские морские пехотинцы.

Понимая, что начинает проигрывать, капудан-паша Хуссейн стал маневрировать, пытаясь отвлечь огонь русских от ранее повреждённых кораблей и восстановить боевой строй. Кое-как ему это удалось, и бой разгорелся с новой силой.

Но снова взять инициативу в свои руки турецкий командующий уже не смог.

В эти минуты противостоящие друг другу корабли сблизились настолько, что в любой момент мог завязаться абордажный бой. При стрельбе в упор, вылетающие из пушек, ядра стали пробивать корабельные борта в два фута толщиной, оставляя в корпусах кораблей зияющие пробоины. Один турецкий вспомогательный кирлангич был окончательно разбит и пущен ко дну. На русском флагмане «Рождество Христово» оказалась подбита грот-мачта, в любой момент угрожая свалиться как срубленное дерево. На турецком флагмане, после удачных попаданий русских зажигательных брандскугелей, два раза вспыхивал сильный пожар, угрожая спалить весь корабль. Наибольшее количество раненых и убитых, в русских экипажах, пришлось на эти ужасные минуты.

Всё происходящее напоминало некое безумие. Адскую агонию огня и крови.

И в этой отчаянной, неистовой борьбе инициатива окончательно перешла на сторону русского контр-адмирала. Умело маневрируя, Ушаков сумел вывести свою эскадру на тактически выгодное наветренное положение. Теперь уже капудан-паше приходилось выстраивать свою батальную линию под ветром.

Русский командующий понял, что настал момент для нанесения решительного и окончательного удара.

В этот момент и произошло событие ознаменовавшее собой полную победу русской флотилии.

Наблюдая со своего капитанского мостика за вражеским флагманом, капитан Поскочин заметил, как шальное ядро сбило адмиральский стяг с его кормы. Решив захватить этот символический трофей, он скомандовал спустить шлюпку. Оставив прочие дела, дюжина матросов бросилась к рострам и с помощью подъёмных крюков стала спускать шлюпку на воду. Восемь матросов взялись за вёсла, на корму уселся лейтенант Морозов, а на носу- его первый помощник Модест. Со всех сил налегая на вёсла, они поплыли к месту, где, вздымаясь на волнах, плавал сбитый турецкий флаг.

Вдруг, с правой стороны, показалась ещё одна шлюпка, спущенная с «Марии Магдалины». По всей видимости бригадир Голенкин также заметил упавший турецкий стяг и захотел забрать его в качестве трофея себе. Но Поскочин, убеждённый в том, что сбившее этот стяг ядро было выпущено со «Святого Георгия Победоносца», считал, что этот трофей по праву принадлежит ему. Завязалось настоящее соревнование между двумя экипажами. На минуту позабыв о сражении, матросы и солдаты двух кораблей стали отчаянно болеть за то, чья шлюпка первой возьмёт приз.

И всё же, первой, как и должно было быть, к месту добралась команда «Святого Георгия Победоносца». Вероятнее всего Голенкин, спуская свою шлюпку, просто не видел, что Поскочин сделал это уже до него.

Первым, словив рукой сломанное древко, трофейный стяг поднял Модест. Выпрямившись в полный рост, под ликующие крики своего экипажа, он несколько раз взмахнул призом, после чего передал его Морозову. Вслед уплывающей шлюпке раздались десятки ружейных залпов. Никто и не заметил, как юный гардемарин уселся на своё место, держась руками за грудь, из которой горячим потоком хлынула кровь.

Лишь когда экипаж шлюпки стал подниматься на борт, матросы обратили внимание на погибшего гардемарина. Вместо того, чтобы радоваться захваченному трофею, все сняли свои шапки и треуголки.

Тем временем минул пятый час беспрерывного боя. Капудан-паша Хуссейн, окончательно убедившись в том, что уже вряд ли сможет на что-то рассчитывать, решил выйти из схватки, пока это можно было сделать, обойдясь сравнительно небольшими потерями. Следуя за своим флагманом, из боя стали выходить и другие корабли турецкой флотилии. Поворачивая на обратный курс, они контр-галсами стали расходиться с русской боевой линией. При этом некоторые из них настолько с ней сблизились, что бьющие в упор русские пушки, казалось, вот-вот окончательно их разобьют и пустят ко дну. На одном турецком линкоре, как топором, была срублена бизань-мачта, на вице-флагмане сорвались сбитые фор-марсель и крюйсель. Изрядно побитая и едва окончательно не уничтоженная турецкая флотилия обратилась в полное бегство.

В неистовом пятичасовом сражении русские линейные корабли выпустили свыше двадцати тысяч снарядов- по семьдесят на каждую пушку одного борта.

Ушаков, в свою очередь, не собирался отпускать противника просто так.

Выйдя на ветер на своём флагманском корабле, он взял на правый галс и устремился за ним в погоню. При этом авангарду, понёсшему наибольшие потери, приказал повернуть оверштаг, а остальной флотилии велел вступить в кильватер своему флагману.

Разбитая турецкая флотилия, едва сохраняя строй, направилась к турецкому берегу. Ушаков на своём флагмане «Рождество Христово» последовал за ней, надеясь ещё подсыпать жару противнику. Но наступил вечер, стало темнеть. В сгущающихся сумерках удирающие турецкие корабли стали пропадать из виду. К десяти часам вечера, наступившая темнота позволила туркам окончательно скрыться.

Но Ушаков решил продолжить погоню и ночью. Приказав зажечь огни, он направился дальше, придерживаясь вероятного курса отступления противника. Русский контр-адмирал был уверен, что враг слишком легко отделался.

Тем не менее, наступившим утром, он так и не смог обнаружить бежавшего противника. Посланные по его вероятному следу крейсеры также вернулись ни с чем. Идти дальше и пытаться настичь турок у их берегов было слишком рисковано. Тем более, что и русским линкорам победа не досталась даром. На всех кораблях был до крайности повреждён рангоут и такелаж, в бортах зияли пробоины, паруса либо сгорели, либо превратились в дырявый утиль. На трёх линкорах были подбиты грот-мачты, грозя в любой момент рухнуть, на одном была снесена фок-мачта.

Поняв, что дальнейшее преследование не имеет смысла, контр-адмирал приказал поворачивать на Феодосию.

Победа в Керченском сражении стала решающей морской победой во всей русско-турецкой войне 1787–1791 годов. После поражения под Керчью турки уже не пытались высадить свой десант в Крыму, а вскоре и вовсе отказались от мысли вернуть себе крымский полуостров и северное причерноморье. Лишь недавно воцарившийся султан Селим III унаследовал уже проигранную войну и после морского поражения под Керчью начал думать о том, как бы её поскорее закончить.

В течение XVIII века Османская империя окончательно утратила былое могущество. Её армия и флот настолько ослабели, что были не в силах противостоять более организованным и технологически продвинутым европейским армиям. Агрессивная завоевательная политика, в былые века укрепившая и сказочно обогатившая могучую Порту, теперь приносила лишь убытки и разорение. Турецкие султаны продолжали править старыми методами, терроризируя подданных, увеличивая налоги и надеясь на добычу от военных походов. Восточный деспотизм, с единоличной неограниченной властью султана, постепенно себя исчерпывал. Упадок империи перерастал во всё более глубокий и всесторонний кризис всей её структуры.

Поняв, что так дальше продолжаться не может, султан Селим III решился на проведение ряда реформ. Он обнародовал указы, позволявшие отнимать земельные наделы у лиц уклоняющихся от военной службы; создал новый корпус регулярных войск по европейскому образцу; открыл военно-инженерное училище; провёл преобразования на флоте. Но реформы встретили сильное противодействие со стороны феодалов и духовенства, особенно со стороны янычар, не желавших терять своё элитное привилегированное положение. Но и эти реформы затронули лишь военную сферу, экономика империи и её административное управление остались в прежнем убыточном состоянии.

Но ничто уже не могло остановить или хотя бы замедлить прогрессирующий упадок.

К концу века Порта попадает под внешнеполитическое влияние, а со временем и полную зависимость от Великих держав, таких как Англия, Франция, Австро-Венгрия и Россия. В их кругу возникает, так называемый «Восточный вопрос», суть которого заключалась в определении дальнейшей судьбы слабеющей империи. В виду большого стратегического и политического значения её территорий, «Восточный вопрос» надолго стал одним из краеугольных камней европейской и мировой политики. Но у каждой из Великих держав было своё видение на будущее Блистательной Порты. Англия и Франция проводили политику «искусственного сохранения» распадающейся империи. Они поддерживали реформы, проводимые турецким правительством, вкладывали деньги в турецкие предприятия, помогали подавлять национально-освободительные движения на Балканах. Австро-Венгрия была кровно заинтересована в присоединении к себе новых, отторгнутых от Турции территорий в Восточной Европе и на тех же Балканах. Россия же настаивала на полном и окончательном крахе ослабшей империи, уничтожении её как государства, с последующим разделом всех её территорий, как ещё недавно это было произведено с Польшей.

К началу XIX столетия Турция оказалась ослабленным, политически и экономически зависимым государством.

Императорская Россия, в это же время, напротив, только начинала входить в зенит своего могущества. Успешная завоевательная политика, начатая Петром Великим, с ещё большим успехом была продолжена Екатериной Великой. Её сын Павел, в 1796 году, унаследовал самое большое по территории государство на земном шаре. В последние годы своего правления императрица Екатерина была сильно обеспокоена революционными событиями во Франции. Она разорвала дипломатические отношения с революционным французским правительством, призывала к его политической изоляции и принимала при своём дворе французскую аристократическую иммиграцию. Император Павел продолжил эту анти-французскую политику своей матери.

Получив рапорт Ушакова о новой морской победе, генерал-фельдмаршал Потёмкин восхищённо докладывал императрице: «Бой был жесток и для нас славен тем паче, что и жарко, и порядочно контр-адмирал Ушаков атаковал неприятеля вдвое себя сильнее… Разбил сильно и гнал до самой ночи; три корабля у турок столь повреждены, что в нынешнюю компанию, не думаем быть им в море, а паче всех адмиральский, которого и флаг шлюпкою с корабля „Георгия“ взят.

Контр-адмирал и кавалер Ушаков отличных достоинств… Я уверен, что из него выйдет великий морской предводитель. Не оставьте, матушка, его.»

В самом же рапорте флотоводца говорилось: «все командующие судов и разные чины флота Черноморского…. с крайним рвением и отличной храбростью выполнили свой долг…»

Уже пятого августа Екатерина написала ответное письмо: «Победу Черноморского флота над турецким мы праздновали вчера молебствием в городе у казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчинённым.»

За Керченскую победу контр-адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков был удостоен ордена Святого Владимира второй степени.

Глава 7

Едва выйдя из боя, экипажи всех кораблей Севастопольской флотилии первым делом занялись подсчетом потерь. Общее число убитых во время боя составило двадцать девять человек, среди которых был один мичман и один лейтенант-артиллерист. Куда большим было число раненых, достигшее шестидесяти восьми человек, среди которых было и четверо офицеров. Многие ранения были тяжёлыми, грозя выжившим в битве долгой и мучительной смертью от ран. Но и среди тех, кто, казалось бы, остался здоровым и невредимым, не было почти никого, кто бы не ощущал последствий контузий и колосального перенапряжения сил. Почти все ощущали головную боль, тошноту, жаловались на временную потерю слуха, затруднение дыхания и режущую боль в глазах.

Наибольшие потери в личном составе, как убитыми так и ранеными, понёс, конечно же, «Святой Георгий Победоносец», первым принявший на себя вражеский натиск. Вечером восьмого июля, сразу после окончания боя, погибших вынесли на верхнюю палубу и, уложив в один ряд, накрыли андреевскими знамёнами. Корабельный иеромонах стал служить панихиду. Остальные, молча или со слезами, стояли вокруг. Многие помогали раненным, иные начали восстанавливать такелаж и ставить новые паруса.

Одолеваемый скорбными чувствами, Алексей стоял над телом Модеста. Едва закончилась панихида, он присел на корточки и откинул край знамени с его лица. Ему было жаль, что всё закончилось именно так.

Они никогда не дружили. Учась в одной роте Морского кадетского корпуса, считали друг друга соперниками и даже врагами. Постоянно подначивали один одного и плели мелкие интриги друг против друга. Особенно их неприязнь усилилась после того, как между ними прошла Лиза фон Кведен, в итоге покинувшая их обоих. Даже служба на одном корабле и жизнь в одной каюте не смогла их примирить.

Но сейчас Алексей скорбел так, как скорбят о самом лучшем и единственном друге. В эти минуты к нему пришло понимание того, насколько малы и ничтожны всяческие обиды, ссоры и разногласия, заполняющие нашу земную жизнь, и так важно вовремя простить друг друга и успеть примириться друг с другом, ведь неизвестно, как и когда мы уйдём из этого мира. Он укорял себя за то, что так и не успел простить ему все обиды, кои понёс от него, и попросить извинения за обиды, кои сам нанёс ему. Впрочем, сейчас это не имело уже никакого значения.

Простившись с Модестом, он направился к телу матроса-здоровяка, по сути спасшего ему жизнь, приняв на себя всю мощь взрыва вражеской бомбы. Простившись и с ним, стал помогать матросам ставить новые паруса.

Став на рейд в Феодосии, экипажи стали спускать с кораблей шлюпки, в которых перевозили тех раненых, кому требовалась срочная медицинская помощь. Недалеко от пристани, рядом с мечетью Муфти-Джами, развернули полевой госпиталь, в который, кроме корабельных фельдшеров, собрали всех докторов, каких удалось отыскать в городе.

Сев в одну шлюпку с ранеными, Алексей переправился на берег и, взяв носилки, помог донести до госпиталя тяжело раненного матроса, который чудом ещё оставался жив.

Из самого госпиталя исходил какой-то жуткий тлетворный запах, от одного которого уже можно было умереть. Но ещё страшнее были леденящие душу крики десятков тяжело раненных, особенно тех, кому в качестве лечения прописывали ампутации рук и ног. Кое-как привязав раненого к столу, эскулапы вооружались пилой и, словно доску, перепиливали ампутируемую конечность. Лучше всего было, если раненый просто терял сознание во время такой операции.

Внимание Алексея привлёк один канонир, сидевший у входа в госпитальную палатку. Разговаривая сам с собой, он то и дело хлопал себя по ушам, пытаясь понять слышит ли он собственный голос.

Когда лекарь осматривал его руку, Алексею вспомнился рассказ отца о том, как он, получив в руку прусскую пулю, заявил эскулапу, собравшемуся делать ему ампутацию, что лучше умрёт от гангрены, нежели позволит отнять у себя какую-либо конечность. Ровно таким же образом был настроен и его сын. Осколок прошёл навылет, и с виду рана казалась ужасной, но кость осталась цела, поэтому и ограничились промыванием и наложением тугой повязки.

Жарким солнечным днём десятого июля, после тревожного и непродолжительного сна, во время которого ему снился погибший Модест, Алексей вышел на портовую набережную, недалеко от башни Константина. Сияющее летнее солнце, играющее бликами море и крики сотен кружащихся в небе чаек вселяли надежду на что-то лучшее. На ближайшей пристани разгружался огромный торговый галеон, рядом, у края булыжной мостовой, стояла печь и навес торговца чебуреками. А на просторе изогнутого излучиной залива стояла героическая Севастопольская флотилия.

Простояв на набережной около часа и съев пару купленных чебуреков, Алексей стал уже возвращаться в лагерь, устроенный подле госпиталя. Он и не заметил, как совсем рядом остановилась карета и его окликнул чей то голос.

— Месье гардемарин, — послышался красивый женский голос, говоривший по-французски.

Алексей сразу же обернулся, так как вокруг не было никого другого, к кому могло быть направлено сие обращение.

— Да, мадам, — обернувшись, ответил гардемарин.

Из остановившейся кареты вышла красивейшая девица в мужском аристократическом платье и, держа что-то в руке, направилась к нему.

— Месье гардемарин, — снова обратилась она.

— Да, мадам, — также ответил тот.

— Месье гардемарин, позвольте сделать небольшой благотворительный взнос для помощи раненым, — сказала прекрасная особа и протянула ему стопку из восьми банковских ассигнаций достоинством в пятьдесят рублей каждая. На плотной белой бумаге с водяными знаками стояла крохотная цифра «50» и под ней написано: «Объявителю сей государственной ассигнации платит Санкт-Петербургский банк пятьдесят рублей ходячею монетою. 1784 года. Санкт-Петербург.». Внизу стояли четыре подписи, сделанные от руки, и крупный овальный оттиск с державными орлами и надписью «Покоит и оберегает».

— За взнос спасибо. Но почему вы обратились ко мне? — смущённо спросил Алексей, правой рукой беря ассигнации.

— Не знаю, — с истинно девичьим легкомыслием ответила прекрасная незнакомка. — Вы первый, кого я увидела из ваших.

— Покорнейше благодарю, — учтиво поклонившись, сказал гардемарин.

— Будьте здоровы, — сказала благотворительница, и, напоследок красиво улыбнувшись, направилась к своей карете.

Растроганный и изумлённый гардемарин проводил её взглядом. Напоследок он заметил, как она, уже усевшись в карету, мило на него посмотрела.

Проводив взглядом карету прекрасной незнакомки, Алексей, находясь под впечатлением от их встречи, продолжил свой путь в лагерь. Если бы кто-нибудь спросил у него, что он чувствовал в этот момент, то он вряд ли бы нашёл, что ответить.

Вдруг, проходя мимо армянской церкви святого Саркиса, он остановился как вкопанный. Он понял, что раньше уже где-то её встречал. И даже вспомнил где. Это было год назад, летом, в порту, когда они с Павлом и Людвигом собирались в Париж. Она была в компании ужасного старика, похожего на пингвина. И вместе с ним села на галеон, идущий в Росток. Тогда, на петербургской пристани, он наблюдал за ней не больше пяти минут, но прекрасный образ надолго запал в сердце.

Он вспомнил об этом, но пока не решил, как с этим быть.

Зайдя в лагерь, он отыскал казначея «Святого Георгия Победоносца» и передал ему полученные ассигнации. Потом решил прогуляться к стоящим совсем рядом руинам средневековой Кафы.

Когда-то могущественная генуэзская Кафа всё ещё хранила на себе тень давнего былого величия. Будучи в былые века наиболее крупным и значимым центром всего крымского полуострова, она, как будто, всё ещё требовала к себе должного внимания и почтения. Являясь конечной точкой одной из веток Великого шелкового пути, она была важнейшим восточным владением Республики Святого Георгия и видела восход и зенит могущества Блистательной Порты, когда-то наводившей дикий панический ужас на державы и народы трёх континентов. Но когда-то значимая и богатая Республика Святого Георгия, после потери Корсики в 1768 году, скатилась до положения захолустного провинциального города на севере Италии, а катящаяся к окончательному упадку Блистательная Порта, ныне, представляла собой такую же тень былого величия, как полуразвалившиеся башни и стены Кафы. Но больше всего во внимание бросалось то будничное равнодушие, с каким местные жители относились к великим древним руинам. К остаткам оборонительных стен они пристраивали свои выбеленные известью и покрытые черепицей домики, через проломы в этих же стенах каждый день ходили по своим делам, в уцелевших остатках башен играли и резвились дети.

Солнце клонилось к закату. Поднявшись по пологой каменистой тропе к башне Криско, Алексей то, задрав голову, смотрел на сию могучую твердыню, у подножия которой стоял, то, немного спустившись по тропе вниз, глядел на играющее бликами море, где стояла его флотилия.

Овладевающие им мысли и чувства по своей значимости для него были большими, нежели значение кафских торговых факторий для генуэзского дожа. Ночью, за два часа до рассвета, флотилия снималась с рейда и отправлялась в Севастополь. Всем членам экипажей, оставшимся в строю, до полуночи велено было вернуться на корабли. В распоряжении Алексея был один вечер, во время которого он таки решился сделать шаг, способный изменить его жизнь.

Спустившись с Карантинного холма, на котором стояли останки кафской крепости, он отправился в город на поиски прекрасной незнакомки, хотя ещё не вполне представлял себе, зачем это делает.

Феодосия была крохотным портовым городком, местные жители которого, по большей части, знали друг друга, а богатых приезжих отдыхающих здесь видно было издалека. Алексей и не сомневался, что ему удастся её разыскать, но совершенно не представлял себе, что с этим потом делать.

Снова пройдя мимо церкви святого Саркиса и башни Константина, недалеко от которой и состоялась их судьбоносная встреча, он направился к набережной, где по вечерам непременно собирались все отдыхающие.

Солнце коснулось моря, заполняя всё вокруг длинными густеющими тенями и переливающимися сиреневыми красками. Тёплый и душный воздух немного освежал дующий с моря бриз. В гуще высоченных кипарисов и диких олив метались стаи стрекоз, а выше, над их верхушками, кружились чайки. У деревянных пристаней, рядом с лодками и небольшими судами, качались на волнах лебеди, а скачущие по берегу дети бросали им куски хлеба.

Феодосийская набережная была уже наполнена знатными отдыхающими в дорогих фраках, напудренных париках и кружевных платьях. Алексей и не ожидал того, насколько быстро ему удастся обнаружить предмет своего поиска. Сию удачу можно было трактовать только как благоволение самой судьбы.

Прекрасная незнакомка была почти одна, в компании старой горничной и десятилетнего посыльного мальчика. Строгий мужской костюм она сменила на просторное прогулочное платье, полностью обнажавшее шею и плечи и лишь немного наброшенное на руки лёгкими кружевными рукавами. Её и без того светлые волосы, с помощью талька набелённые до цвета мела, были взбиты высоким тупеем и на затылке связаны в шиньон с завитыми по его бокам круглыми валиками.

В момент, когда Алексей заметил её, ей досаждал какой-то слащавый франт, которому было явно жарко в его парике и душно в высоком, туго затянутом жабо. Но не прошло и минуты, как он оставил её в покое.

Начать разговор Алексей решил с благодарности за сделанное пожертвование. Немного удивлённая его появлению, красавица выслушала слова признательности, после чего сказала, что помогать другим людям является для неё обычным делом. Несмотря на овладевшее ею удивление, Алексей смог понять, что его общество и беседа с ним ей всё же приятнее, нежели общество слащавого франта, покинувшего её незадолго до этого.

Из недолгого, но весьма занимательного разговора, продлившегося около часа, Алексей узнал, что зовут её Ольгой, происходит она из новгородских посадских бояр Хотовых, но после замужества приняла немецкую фамилию мужа фон Кронберг. Её отец, наделав гигантских долгов после целой серии неудавшихся коммерческих предприятий, выдал её замуж за очень богатого и знатного престарелого немца, который, в обмен на свою женитьбу на юной русской красавице, погасил долги её отца и спас его от окончательного разорения. Супруг её оказался настолько же стар и болен, насколько был богат и знатен. Сильнейший радикулит и чудовищная подагра отравляли всю его жизнь. С полгода проведя в Баден-Бадене и немного подлечившись на тамошних озёрах, он решил испробовать знаменитую лечебную крымскую грязь, ради которой и приехал на полуостров. Вместе с ним приехала и его замечательная супруга. Алексей, в свою очередь, рассказал немного и о себе, что родом из графской семьи, что с детства мечтал о море, закончил Морской кадетский корпус и теперь служит в Севастополе. Неожиданно для Алексея Ольга поинтересовалась ходом войны и, в частности, минувшего Керченского сражения, при этом узнав, что, если бы не доблестные русские моряки, янычары были бы уже где нибудь в окрестностях Феодосии или Судака.

Прощаясь, Алексей спросил разрешения написать ей письмо, чтобы рассказать о судьбе раненых, для которых она сделала своё пожертвование, и о дальнейшем ходе войны с турками, если таковая её интересует. На что прекрасная собеседница ответила, что ей будет весьма интересно обо всё этом узнать, и назвала адрес дома в Феодосии, куда он может прислать своё письмо.

Так завязалось это прекрасное и романтическое знакомство, хотя в тот вечер оно и не сулило чего-либо более серьёзного.

Первое письмо в Феодосию Алексей написал уже через две недели, в коротком перерыве между ремонтными работами на корабле, второе, в августе, перед боевым походом к острову Тендра, третье, и самое длинное, уже в сентябре, по возвращении, где во всех деталях и красках описал минувший победный бой. И на все три письма получил милый и любезный ответ.

Поздней осенью, когда флот стал на зимовку и члены экипажей получили больше свободы, он отправился в Феодосию, где состоялась их новая встреча. Прохладным пасмурным днём они гуляли по пустой набережной, ступая по золотому ковру из опавших листьев и слушая ненастные раскаты штормящего моря. В тот день, после прекрасной двухчасовой прогулки, Ольга сказала, что скоро вместе с мужем возвращается в Пруссию, но назвала два адреса, в Берлине и Санкт-Петербурге, по которым он может продолжать писать.

Покидая в тот день Феодосию, Алексей думал, что больше они уже не увидятся, отчего преисполнился безмерной тоской.

Прошёл год, за это время он написал восемь писем, четыре в одну столицу и четыре в другую, каждый раз разрываясь между влюблённостью и рассудком, неустанно твердившем, что из этих романтических отношений, так ничего и не выйдет. Правоту рассудка подтверждало то, что за весь год на его письма не пришло ни одного ответа.

Тем временем в Яссах был заключён мир, и длившаяся больше четырёх лет война подошла к концу. Большинству служащих героической Севастопольской флотилии был дан заслуженный полугодовой отпуск. Произведённый в звание мичмана, с наградным офицерским крестом на груди, Алексей поехал домой.

Через два месяца пути он прибыл в Санкт-Петербург, с три дня пробыл в родительском доме, после чего, всё ещё не утратив надежду на продолжение их романтических отношений, отправился на поиски дому, по адресу которого писал письма. В тот день судьба снова благоволила ему, ведь именно там он и встретил свою возлюбленную.

И в тот же вечер они гуляли уже по набережной Невы. Ольга сказала, что получила все его письма и извинялась за то, что не отвечала на них, так как совершенно не знала о чём написать. И сообщила самое главное, заключающееся в том, что её ужасный немецкий супруг почил ещё осенью и уже с полгода, как она стала вдовой.

А спустя два месяца они поженились и в Севастополь вернулись вместе, где и поселились в прекрасном доме на берегу Балаклавской бухты. Своего первенца, родившегося на следующий год, Алексей назвал Модестом.

Что же до месье Мариса?

Бежав от гнева майора де Бюи, он укрылся в одной тёмной и пустой подворотне на улице Сен-Мартин, где, забившись в угол, просидел остаток дня и всю ночь, пока Париж был охвачен уличными боями. А утром, убедившись, что восставший народ победил, отправился вместе с ним брать Бастилию, где собственными руками выпустил из тюрьмы знаменитого маркиза де Сада, ещё большего негодяя и проходимца, нежели он сам.

Напялив на голову революционный фригийский колпак, он стал участвовать в политических диспутах и всевозможных предприятиях, пытаясь занять какое-нибудь важное место среди санкюлотов. Но, несмотря на всю его беспринципность, полившаяся бурлящими потоками кровь очень быстро ему опротивела. Вдоволь насмотревшись на всякого рода кровавые зрелища и от души нагулявшись по брошенным и разорённым дворцам, месье Марис покинул ряды пламенных революционеров и обратился к своему старому проверенному ремеслу, не раз выручавшему его в трудных жизненных ситуациях.

Вооружившись новенькой колодой карт, в которой валетов заменили «равенствами», дам- «свободами», королей- «гениями», а тузов- «законами», он с лёгкостью обыгрывал пьяных вдрызг санкюлотов и скучающих национальных гвардейцев, отчего однажды чуть было не отправился на тот свет.

Когда на площади Революции, не зная пощады и устали, заработала «мадам Гильотина», он ни разу не ходил любоваться на казни, нарушив это своё правило лишь однажды- в день казни короля.

Но природное чувство предосторожности однажды всё таки ему изменило, когда он дал себя втянуть в подпольную торговлю поддельными ассигнациями, приносившую в голодающем Париже отличный доход. Вскоре он был схвачен, преданный одним из своих компаньонов, оказавшимся ещё большим подлецом нежели он сам, и брошен в казематы Консьержери, где просидел три месяца, ожидая казни, назначенной на середину месяца термидора.

Но девятого числа этого прекрасного летнего месяца, когда через неделю месье Мариса ожидал бы печальный конец, этот самый конец постиг революционное правительство якобинцев. В тот же день новые власти открыли ворота Консьержери, почти поголовно отпуская на волю «жертв якобинского произвола». И одной из таких «спасённых жертв» оказался известный во всех парижских притонах карточный шулер.

Для непревзойдённого игрока, всю жизнь бросавшего вызов судьбе, смерти, Богу, дьяволу и всему чему только можно бросить вызов, настал звёздный час.

На следующий день после освобождения он выступил с речью в Конвенте, когда в него внесли насаженную на кол отрубленную и изувеченную голову якобинского диктатора Робеспьера. Конвент рукоплескал им обоим. А после его пригласили в ряды депутатов, на одно из свободных мест, оставшихся от отправленных на эшафот якобинцев.

Прекрасно умея хвататься за полученный шанс, месье Марис завёл знакомства с самими Фуше и Баррасом и, сидя в лучших парижских салона, уже обыгрывал в вист и пикет «жирных котов» Директории.

Он обзавёлся прекрасным особняком недалеко от Сен-Клу с фонтаном и парком и, подумывая о том, чтобы, наконец таки, остепениться, женился на прекрасной юной особе, бывшей вчетверо моложе его.

Одеваясь в самые лучшие и дорогие костюмы и постоянно куря длинную и тонкую сигарету, вставленную в ещё более длинный и тонкий мундштук, он со знанием дела коллекционировал самые лучшие и дорогие вина, разливая их по хрустальным фужерам от фабрики «Баккара», и время от времени, когда выпадала их встреча, помогал дельными советами одному очень молодому и очень перспективному корсиканскому генералу, решительными действиями спасшему от краха режим Директории и вскоре после этого ставшему командующим французской армией в Италии.

И всякий раз, куда бы он не направлялся, на обычную прогулку или на пышный светский приём, его неотступно сопровождал чёрный доберман по кличке Вильгельм.

Content

Григорий Максимов
Когти чёрных орлов

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7