Вадим Дмитриев

Загнанный

«К счастью или к несчастью,

в нашей жизни не бывает ничего,

что не кончалось бы рано или поздно»

Антон Павлович Чехов

«О любви»

I

Впервые он подумал об этом два месяца назад. И вот опять. Именно сегодня, в понедельник.

Как всегда по понедельникам, он сидит на еженедельном совещании в директорском кабинете, уткнувшись в чистый блокнотный лист. Он закрывает глаза и представляет, как входит в этот кабинет со старым охотничьим ружьем в руках. Маргарита в недоумении. Затем в замешательстве. И уж потом к ней приходит понимание происходящего, медленно перерастающее в животный страх. Он поднимает ружье и нежно гладит пальцем спусковой крючок. Она оседает в свое дорогое кожаное кресло, не сводя глаз с черного отверстия ствола, и поднимает руки, пытаясь защититься. В это мгновение друг за другом, почти без паузы, сливаясь в один смертельный рокот, раздаются четыре выстрела. Когда клубы порохового дыма рассеиваются, он видит ее неестественно и безобразно сползающую с забрызганного кровью директорского кресла. Она сжимает дрожащими руками кровоточащий живот, из-за множества дробовых ран ставший рваным мокрым пятном, и пытается что-то прошептать. Но слышен лишь ее надрывный хрип. Он опускается на колено и наклоняется так низко, что ухом касается ее пухлых измазанных алой пеной губ. Сквозь хрипоту и шипение он различает два слова:

— За что?

— За все, — отвечает он шепотом, и добавляет, — Аминь.

Ее хрип превращается в раскатистый нервный крик. Крик бьет по барабанным перепонкам.

— Услышьте меня! — кричит она звонким голосом. — Вы меня слышите, Алексей Иванович?! И как с вами работать?

Он, наконец, приходит в себя.

— Алексей Иванович, — она стоит прямо над ним с указкой наперевес и язвительно выговаривает, — вы еще с нами или уже мыслями на пенсии?

Он отрывает взгляд от блокнота и виновато смотрит на нее снизу вверх как побитый щенок. Присутствующие подхалимски хихикают.

— Да, Алексей Иванович, вижу, тема совещания вам не интересна. Ваше мнение о стратегии компании на ближайшие полгода? Вы слышали, о чем я говорила? Что вы можете предложить?

— Я? Э-э-э…. — он запнулся, помолчал и выдавил еле слышно, — я не слушал вас, Маргарита Николаевна, простите.

Перед этой энергичной властной тридцати двухлетней женщиной он, несмотря на свои сорок девять, чувствует себя нашкодившим школьником. И главное, рядом с ней он никак не может справиться с унизительным ощущением рабского бессилия.

Пятнадцать лет назад, когда он пришел простым коммивояжером, все было иначе. Тогда он знал, что нужен компании. Что он «в своей тарелке», на своем месте.

С тех пор все изменилось. Новый коллектив сплошь из недавно нанятых молодых приспособленцев, наглых друг с другом и раболепных перед начальством, отторгнул его. Вытолкнул из своих рядов. И даже те, кого он знал много лет, и те сторонились его как прокаженного. Как свора бесхозных, объединенных уличной жизнью дворняг с лаем бросается на чужака, так и спаянный страхом, ненавистью и презрением человеческий коллектив инстинктивно отыскивает в своем окружении лузера для жестокой и беспощадной травли. Стадная человеческая натура, дабы защитить свое место в стае, интуитивно выделяет тех, кому не стоит подавать руки. Обычный инстинкт самосохранения. Но бывает и так, что на лузера пальцем указывает сам вожак стаи. Так в коллективе появляется «мальчик для битья». И если этот «избранник» не сопротивляется, то сплоченный коллектив, нутром чуя брошенный «хозяином» призыв к травле, радостно и угодливо подхватывает инициативу, разрывая отщепенца на куски. Что тут скажешь, корпоративная этика.

В их коллективе «мальчиком для битья» Маргарита назначила его.

«В нашей команде не может быть лузеров! Все лузеры идут работать к конкурентам!» — этот незримый лозунг навечно повис над директорским креслом «крестной матери». Так за глаза называли подчиненные Маргариту. Он не был лузером, он просто устал. Почему загнанных лошадей пристреливают, а загнанных людей нет? Он с удовольствием принял бы пулю даже из ее рук. Это лучше, чем терпеть ее надменный, презрительный взгляд и циничные придирки. Она знала — он устал, выжат и бессилен. И еще она знала, что он никуда не денется в свои сорок девять. Для нее он был отличной мишенью. И этим она постоянно пользовалась. Поднимала свой авторитет мелочного держиморды в глазах всей своры. И свора, безошибочно чуя желания «крестной мамы», угодливо подхватывала брошенную команду: «Фас».

— Не слушали, значит. А о чем же вы, Алексей Иванович, мечтаете, пока я распинаюсь перед вами? О рыбалке, о даче? Или о своем диване перед телевизором?

Холуйское хихиканье вереницей прокатилось по кабинету. Маргарита впилась большими черными глазами в его переносицу. На миг ему показалось, что все присутствующие смотрят на него так же холодно и надменно. Не выдержав коллективного взгляда, он опустил голову.

— Что с твоим подчиненным, Петр Петрович? — бросила Маргарита высокому рыжеволосому мужчине у стены.

— Возраст, — пробурчал тот.

— С этим надо что-то делать, — задумчиво сказала Маргарита, подходя к креслу, — Алексей Иванович, всю неделю, каждый вечер мне на стол результаты ваших ежедневных продаж! Не сданный отчет — штраф! Петр, проконтролируешь. Компания все равно будет идти вперед, а с вами или без вас, Алексей Иванович, это уж решать вам. Никому не будет поблажки. Никакой зоны комфорта! Кто не будет бежать вместе со всеми в одной упряжке, тот сдохнет выброшенный на обочину! Всем понятно?!

Последние слова Маргарита произнесла жестко и громко. Не столько для него, сколько для остальных. И те, опустив глаза и одобрительно кивая, заелозили брендированными ручками в красных корпоративных блокнотах.

«Не зря говорят, женщины эмоционально сильнее, — подумал он, — мне бы сейчас ружье».

* * *

Он быстро шел к лифту по длинному коридору бизнес-центра «Космос». В ушах заезженной пластинкой монотонно крутилось гадкое хихиканье за спиной.

«Дай Маргарита команду „ату его“, с каким животным наслаждением они растерзали бы меня», — подумал он.

Перед лифтом его догнал тот самый рыжий Петр Петрович.

— Отгреб по полной, Иванович? — ехидно хлопнул по плечу, — теперь всю неделю на ковер к «крестной маме». Как ты ее выдерживаешь? Я на твоем месте давно бы уволился. Хотя… ну уволишься, и куда… кто тебя возьмет? Да, Иванович, не завидую я тебе.

Он громко и противно расхохотался.

— Ну, давай, до вечера, — и строго помахав пальцем, добавил, — и про отчеты не забудь!

Он ускорил шаг и через мгновение скрылся в плотно набитой людьми кабине лифта.

«Смейся, смейся, — проводил его взглядом Алексей Иванович. — И для тебя патрон найдется».

II

Холодный дождь шел весь день. И день незаметно перерос в невыносимо мрачный вечер. Ноябрь — месяц, когда его депрессия достигает своего годового максимума. А сегодня, как назло, она еще усилилась начавшимся с утра насморком и головной болью.

В блеклом свете луны песчаная тропинка блестела небольшими мелкими лужицами, разбросанными на черном мокром песке. Туфли совсем промокли. С трудом огибая лужи, он, наконец, добрался до калитки. Он остановился отдышаться. Затем открыл навесной замок и ступил на вымощенную галькой дорожку, ведущую к крыльцу небольшого загородного дома. Здесь он жил вот уже три года. Дом достался ему по наследству, да так и остался единственной его собственностью после кошмарного двадцатилетнего брака. С бывшей женой отношений он не поддерживал. А единственный взрослый сын уже много лет жил за границей и скорее всего, забыл о его существовании. Других близких родственников у него не было. Вот так, каждый вечер, он приезжал сюда после работы, готовил нехитрый ужин и забывался нервным беспокойным сном.

Он почти поднялся на крыльцо, как вдруг где-то совсем близко, в кустах малины услышал тихий собачий рык.

«Что за черт», — подумал он, всматриваясь в черноту зарослей.

Он нащупал выключатель, зажег над дверью уличный фонарь, привычно сунул руку за ключом в карман пальто и вдруг замер, почувствовав, как что-то неестественное и пугающее наполнило осенний воздух вокруг. Он понял, вернее, почуял каким-то неведомым чутьем, что это не ноябрьский мокрый ветер пронзил холодом его спину. Это был чей-то ледяной взгляд. Он спиной ощутил этот взгляд и почувствовал в груди выше солнечного сплетения притаившийся комок страха. Он прислушался и различил глухое рычание за спиной. Обернулся и застыл. Прямо перед ним, оскалив белые клыки, приготовилась к прыжку огромная черная псина. Дождь ручьями стекал с ее длинной слипшейся шерсти. Уши поджаты к голове. Сморщенный напряженными складками нос судорожно вдыхает сырой осенний воздух. Широко раскрытая черная пасть, обрамленная крепкими белоснежными клыками, блестящими в свете фонаря, с вязкими тонкими струйками стекающей слюны завораживала и леденила кровь. Он сразу понял — перед ним враг. Отступив на полшага в темноту дома, он левой рукой нащупал грабли, оставленные утром у дверного косяка. Крепко сжав древко, он медленно выставил их перед собой так, чтобы металлическая часть стала препятствием для прыжка рычащей твари. Собака поняла его намерение и на мгновение расслабила задние лапы, будто передумав нападать. Но тут же, сжалась в пружину и бросилась на выставленные грабли, вцепившись в них с остервенелым рыканием и лаем. От неожиданности он непроизвольно подался назад, не удержался и упал на спину. Он слишком поздно заметил, как еще одна пара глаз хищно блеснула в темноте кустов. И тут в его правую ногу острыми ножами вонзились крепкие собачьи клыки. Это большой рыжий кобель, выскочивший откуда-то сбоку, впился зубами так, что болевой шок пронзил виски мощной струей крови. Отовсюду послышался лай и, словно на запах человеческого страха, из тьмы на свет выскочила целая свора собак. Он начал неистово бить граблями рыжего по ощетинившейся спине так, что древко, не выдержало и от ударов переломилось пополам. Рыжий отпустил ногу и с визгом бросился обратно в темноту. Окровавленная нога горела болью. Лежа на боку, он приподнялся на одном локте. Размахивая обрубком древка перед собой, он свободной рукой судорожно нащупывал в кармане пальто ключ. В это время собаки, диким лаем подзадоривая друг друга, окружили его со всех сторон. Наконец ему удалось достать из кармана ключ. Отчаянным усилием, приподнявшись всем телом, он попытался вставить его в замочную скважину. В это время одна из дворняг вцепилась в носок туфли и потянула так, что оттащила его от двери почти на метр. Тут же черная сука, по всему вожак стаи, впилась ему в руку. От боли он выронил ключ и тот со звоном упал под крыльцо. Какое-то животное отчаяние охватило его. Он неистово заорал так, что вцепившаяся в туфлю псина внезапно ослабила хватку. Свободной ногой он ударил ее под дых и та, взвизгнув, отлетела к калитке. Пересиливая боль он поднялся на колени и вцепился в слюнявую морду висящей на его руке черной суки. Он с силой потянул вверх, пытаясь высвободить локоть из ее пасти. Разорванный рукав пальто липкий от крови мешал ему добраться свободной рукой до вонзившихся в плоть острых клыков. Он с силой потянул руку к себе, и на мгновение их глаза встретились. Глаза черной суки были совсем рядом. Он видел в них дьявольскую смесь звериной злости и беспредельного превосходства над ним. Собака не собиралась сдаваться. Она жаждала победы.

— Нет! Я тебя убью! — бешено заорал он.

Не чувствуя боль, он поднялся на ноги, изловчился и ударил псину коленом в брюхо. И собака отпустила руку. Рука недвижимой плетью повисла вдоль тела. Разъяренно крича, он рванулся к двери и вышиб ее плечом раненой руки. Боль усилилась многократно. Он бросился к подвальной лестнице. Споткнулся, пролетел кубарем весь лестничный пролет, быстро поднялся и, из последних сил в два прыжка оказался возле оружейного сейфа. Сверху слышался разноголосый собачий гам. Он понял, свора уже в доме. Только с третьего раза ему удалось не сбиться и онемевшими пальцами правильно набрать код сейфа. Он открыл его и достал отцовский охотничий дробовик Benelli M1. Затем взял светло-серую заводскую патронную коробку, положил ружье на колени и дрожащей левой рабочей рукой зарядил его четырьмя большими патронами «Магнум» калибра 12/76. С ружьем он сразу почувствовал себя увереннее.

— Сейчас-сейчас, подожди, — зло прошипел он, поднялся и направился к лестнице.

Собаки были на кухне. Та, которая схватила его за туфлю, рылась в мусорном ведре, остальные, истерично лая и рыча, носились из стороны в сторону. Лишь черная сука неподвижно стояла в темноте коридора. Она ждала его.

Вот он подходит к ней и поворачивается вполоборота. Ружье прочно лежит на локте изуродованной правой руки. Указательный палец левой на спусковом крючке. Ствол направлен точно между черных глаз суки. Но в ее ледяных глазах нет страха. Есть недоумение. Непонимание того, почему человек не боится ее. Почему стоит перед ней так уверенно и нагло. Она тихо протяжно рычит и оскаливает сильные клыки, белые и блестящие как клавиши рояля. Она уже попробовала вкус его крови. Она уже не отступит.

Но не отступит и он.

И собака видит это в его прищуренных холодных глазах. И понимает — человек уже сильнее ее. Она перестает скалиться. Замирает. Неуверенно облизывает алым языком его кровь, запекшуюся на морде. И в этот миг в ее глазах остервенение сменяется страхом.

— Аминь, — говорит он и спускает курок.

III

Алексей Иванович проснулся в холодном поту.

«Собачья свора снится к несчастью, — подумал он, вытирая ладонью взмокший бритый затылок. — Да уж, к большому несчастью».

Затянутое густыми тучами пасмурное осеннее небо предвещало дождь и тоску. Ежегодная ноябрьская простуда каждое утро донимала его сухим надрывным кашлем. Он тяжело поднялся и неспешно побрел в ванную. Впереди очередной долгий вязкий безрадостный день.

Каждый рабочий понедельник начинался с директорского совещания. Сегодня как раз такой понедельник. Он вышел из лифта и направился в приемную. В приемной помятые после выходных коллеги, демонстрируя бодрый вид, дабы выглядеть готовыми к великим свершениям, выстроились в очередь к кофе-машине. Заметив его, они тихо зашептались, отводя глаза. Он прошел мимо. Что-то нехорошее екнуло внутри.

К девяти все расселись за овальным столом и Маргарита Николаевна, опершись о стол, произнесла дежурную фразу:

— С новой рабочей неделей вас, господа.

Совещание началось.

Сегодня Маргарита была не в духе. Она не зло, но долго и нервно изрекала дурным голосом дежурные фразы, стуча маленьким кулачком по столу.

— Меня инвесторы каждый месяц ставят на четыре кости за показатели! Где показатели, я вас спрашиваю? Вы решили сорвать план? Я всех вас поставлю так же, и по очереди отымею за каждую цифру ниже плановой!

Она стала поднимать присутствующих одного за другим и грубо отчитывать их.

— Мне плевать на ваше настроение, на ваши желания, больны вы или здоровы. Вы работаете, я плачу. Все! Мы живем с продаж. Вы обязаны выгрызать зубами месячный план. А у кого зубы слабые, старые или стерлись — на выход!

И она указала на дверь.

— Кто главный лох прошлой недели? У кого самые плохие результаты?

Маргарита носилась по кабинету как ураган, все больше распаляя и накручивая себя. Вдруг она остановилась прямиком перед ним.

— Не вы, ли, уважаемый Алексей Иванович, этот самый лох и есть? — ядовито процедила она, — где ваш вчерашний отчет!

Он замялся.

— Вчера не успел, много работы вечером навалилось.

— Много работы? — она удивленного округлила глаза так, что они стали похожи на большие пуговицы пальто. Повернулась к остальным и издевательски передразнила его, коверкая каждое слово, — у него много работы вечером навалилось.

Она подошла вплотную и застыла, грозно уперев руки в крутые бока. Ему показалось, будто она стала такой необъятной, что заполнила собой весь кабинет.

— У вас много работы, Алексей Иванович. Ничего, скоро узнаете, что такое, когда работы нет совсем. Мне намного легче найти вам замену, найти человека, который за ту же зарплату будет успевать выполнять все мои требования. Который не будет прятаться за фразой «много работы». Который наоборот, будет просить еще работы. Еще работы, еще, еще…

Говоря это, она маятником на натянутых как струна ногах нервно качалась взад-вперед, то к нему, то от него. Казалось, она вот-вот бросится на него и вопьется зубами в горло. Ее покрасневшие, налитые кровью глаза гневно сверкали. Покрытые ярким румянцем щеки лихорадочно подрагивали. Остальные присутствующие превратились в безмолвные тени. Они поняли, Маргарита нашла на сегодня жертву и если уж она такой мертвой хваткой вцепилась в Алексея Ивановича, то сейчас, как всегда, на нем отыграется сполна, выдохнется, спустит пар и расслабится. И тогда они спокойно разойдутся по своим кабинетам отдыхать после бурных выходных.

— Сегодня занесу, — тихо пробормотал он.

— Поздно! — она все же услышала его бормотание. — Незаменимых людей нет, а в вашем случае тем более. Так, Алексей Иванович, это последнее китайское предупреждение. Последнее! Мы, все здесь присутствующие, одна упряжка, которая должна тянуть изо всех сил. Тянуть! А кто не в упряжке, тот на обочине. Я вам даю удочку, а вы обязаны ловить рыбу. И не для меня, а для себя, и для компании. А получается, что вы растеряли все свои профессиональные навыки и уже не хотите, или не можете нормально работать, тянуть как все и давать нужный результат. А мне нужен результат! И я одна за всех вас работать не буду!

В воздухе, в ожидании извержения, повисает тягостное молчание. И тут Маргарита, раскрасневшаяся, натянутая как тетива лука перед выстрелом, срывается на высокий звонкий фальцет и кричит прямо ему в лицо, закатив глубоко под веки, сузившиеся до ширины игольчатого ушка зрачки.

— Нет, не будет больше никаких предупреждений! Все! Не хотите или не можете, мне все равно! Я никому здесь не нянька! Мне надоело толкать вас в зад, надоело тянуть за собой. Надоело!!!

«Надоело», — то ли вслух, то ли про себя повторяет он за «крестной мамой».

Та поднимает голову вверх и яростно стонет.

И вдруг все стихает. Воздух вокруг разряжается, становится невесомым и по кабинету прокатывается выдох облегчения.

— Все свободны, — устало говорит Маргарита, обессилено падает в кресло и вынимает из пачки сигарету.

* * *

Давно он не испытывал такого. Ощущение легкости и невесомости решительно нравилось ему. Будто тяжкий груз свалился с плеч. Будто это и не он в его собственном теле. Нет, это он, но моложе, решительней, смелее. Адреналин зашкаливает. Сейчас он чувствует себя как во сне. Все видится словно в тумане. И охрана у входа, и кабина лифта и этот длинный светлый коридор.

В офисе его обыскались. Час назад, после совещания, он сел в машину и уехал домой. Вот так, посреди рабочего дня, никого не предупредив, не поставив в известность. Это было вопиющее нарушение дисциплины. Но через час он вернулся.

И сейчас, как ни в чем не бывало, он быстро идет по коридору, игнорируя шепот коллег, и улыбается так, как не улыбался уже очень-очень давно. Он спешит.

«Только бы не проснуться, — думает он, широко шагая и уверенно сжимая правым предплечьем подмышкой что-то длинное и грузное, наскоро обернутое в старый шерстяной плед. — Только бы не проснуться раньше времени».

Он идет и улыбается все шире. Тяжелый сверток приятно оттягивает руку. Твердым шагом, не обращая внимания на истерично машущую свежим маникюром секретаршу, он входит в кабинет Маргариты Николаевны и плотно прикрывает за собой дверь…

ЭПИЛОГ

Полицейские не сразу заметили его. Когда они вошли, он тихо сидел на своем обычном месте, медленно вырывал листы из блокнота, и делал из них маленькие бумажные кораблики. Двенадцать корабликов ровной шеренгой выстроились на полированной столешнице овального совещательного стола. Рядом с этой белоснежной шеренгой в неестественном натюрморте мирно покоится вороненый охотничий дробовик. Дым давно рассеялся, но кисловатый запах пороха, похожий на запах горящих хвойных опилок вперемешку с запахом свежей теплой крови еще долго будет висеть в воздухе директорского кабинета.

Он отрывается от своего занятия и смотрит на Маргариту. Та лежит на спине рядом с кожаным креслом в большой черной луже остывшей крови. Не мигая, она смотрит в потолок огромными пластмассовыми глазами, будто забытая на полу кукла. Он вглядывается в ее посиневшие немые губы. Сейчас они кажутся тоже пластмассовыми, но менее получаса назад, после выстрелов они еще были живыми. Сразу после последнего выстрела он видел, как они, совсем еще живые, искажаясь в предсмертной гримасе, медленно затягиваются пенистой кровью, выталкиваемой разорванными картечью легкими. Тогда он еще слышал ее натужное, стремящееся ухватить как можно больше воздуха прерывистое дыхание. Да, тогда, после выстрелов, она еще дышала. Когда медленно сползала со своего кресла, она еще дышала. И когда удивленно смотрела на него широко раскрытыми слезящимися глазами, она еще дышала. И когда он отвернулся от нее и положил ружье на стол, она еще дышала. Он спиной чувствовал это надсадное, свистящее, прорывающееся сквозь пенный кровоточащий рот угасающее дыхание. Он смотрел в окно, а ее дыхание становилось все тише, тише, тише…

Сейчас он смотрит на эти пластмассовые губы и знает точно — уже никогда они не произнесут ни единого слова.

— Аминь, — тихо говорит он, не обращая внимания на заполняющих кабинет полицейских, и безмятежно отворачивается к своим бумажным корабликам.

Content

Вадим Дмитриев
Загнанный

I

II

III

ЭПИЛОГ